На четвертый день неспешной езды, ведя за собой в поводу двух нагруженных вьюками лошадей и белого жеребца, добытого у саксов, к самому полудню Даго наконец-то добрался до берега большой реки, которая на одной из трех серебряных табличек, принадлежавших когда-то могущественному императору Каряц, носила имя Свебской или же Вядуи. Только обыкновенно называли ее Рекой Забытья, поскольку живущие над нею народы, до сих пор еще не вошли в историю. А если кого история не отметит, тот живет как бы в сумерках событий, в забытье, Ибо не существует что-либо, если нет у него названия. Имеющее же имя, может быть близким и даже дружелюбным, быть приручено, захвачено или же взято в собственность. До сих пор почему-то никто не знал названий земель, лежащих к востоку от Вядуи, не ведал, сколько живет там народов, какие у них там обычаи, в каких там верят богов, имеются ли там повелители или же существует там каждый по своему. Даже купцы, в основном из стран Абассидов, что ездили через эти земли за глесумом, называемым еще и гинтарасом (впрочем, весьма редко и неохотно), выбирая чаще всего морской путь через океан, когда-то называвшийся Восточным или Сарматским и только сейчас Свебским (пока не распугали их пираты — аскоманы) — пробирались украдкою сквозь громадные леса по краю огромнейших болот, избегая встреч с людьми, не зная ни языка их, ни обычаев, и потому, как правило, известия привозили запутанные. Даго уже рассказывали, что император Карл частенько и беспокойствием великим размышлял об этих забытых народах, опасаясь, что когда-нибудь вырастут они из числа своего, могучими станут и будут угрожать государству франков. Потому-то и запретил он продавать на Восток любое оружие: будь-то железные шлемы, кольчуги, но прежде всего — знаменитые франкские мечи, изготовляемые в среднем течении Рейна. И еще посылал он сюда шпионов. Только они либо никогда не возвращались, либо приносили противоречивые сведения.

Ученый из Ахена, Алкуин, выкопал в старинных книгах известия, будто за Вядуей живут невры, люд могучий и волчий, поскольку раз в году каждый из невров превращаться в волка должен был, и лишь после того вновь принимать человечий облик. Рядом с неврами, якобы, имелась страна Квен или же Страна Женщин; далее проживали андрофаги, поедающие человеческое мясо; маленхлайны, всегда одевающиеся в черное; лысоголовые агрипаи и живущие в дальних горах иссидоны — козлоногие и одноглазые племена, что вместе с грифами золото стерегут. Но уже более поздние записи говорили, что невров можно назвать еще и склавинами, и что разделяются они на множество могучих народов. Когда-то Карл, уже подчинив себе саксов, баваров и разгромив лангобардов, сражаясь безрезультатно с Омайядами, предпринял поход против аваров и уничтожив их крепкую державу — встретил наконец племена склавинов, которые совместно с королем встали на бой с аварами. Племен этих насчитывалось целых пятнадцать: лючане, лемузы, лютомирцы, лечане, пшованы, хорваты, зличане, дудлебы, нетолицы, седличане и другие, а среди этих других самые сильные — богемы и моравы. От них взял император Карл дань и создал на бывших аварских землях свою Восточную Марку, что племенам этим не было по нраву. Они взбунтовались против франков, так что императору пришлось два похода предпринять, дабы успокоить их; правда, не очень-то это и удалось. Хроникеры-подхалимы внесли в жизнеописанме Карла, будто дань платили и главенство франков признали еще три народа, живущих к востоку от реки, называемой когда-то Альбис, что казалось совсем уже ложью, поскольку народы эти объединены были в три могучих племенных союза: сорбов, одобритов и лютичей, называемых еще велетами и волками; и вправду, границы франкского государства заканчивались на реке Альбис. Так что о сорбах, одобритах и лютичах кое-что уже было ведомо, особенно же во времена Людовика Набожного, когда те прибыли на съезд во Франкфурт, чтобы формально признать над собою власть франков. Только вот земли этих племен лежали меж реками Альбис и Вядуей. Что находилось далее, никто до сих пор понятия не имел. А после смерти Людовика Набожного, у которого и так было достаточно забот с Омайядами и аскоманами, кончилась всяческая зависимость от франков и для лютичей, ободритов и сорбов. В Моравии стал править князь Моймир, повелитель независимый. Вядуя же так и оставалась Рекой Забытья, за ней пряталась тайна, всегда пробуждающая беспокойство и даже страх.

Наконец-то Даго увидал Вядую и, стоя на высокой стене обрыва, мог глянуть на лежащую у его ног громадную древнюю долину, за сотни лет углубившуюся в землю и теперь ставшую бесконечным длинным разломом. Весенние воды давно уже спали, стрежень голубел где-то далеко-далеко, заслоненный зарослями вербника и ольшаника. Но между обрывом и рекой оставались огромные разливы и небольшие глазки воды, совершенно закрытые ряской, и зеленое, как ковер, пушистое пространство, поросшее камышом и травой. Казалось — легко спуститься по склону и помчать через эту зелень до самого берега, чтобы там напоить лошадей, дать им попастись среди деревьев. Но Даго был из страны спалов, что веками жили среди болот и трясин, ставя дома на сваях и плавая по разливам в легких лодках из шкур зубров. Так что знал он — манящая зеленью долина скрывает под собою бездны; хватило бы остановиться в любом месте, чтобы и конь, и всадник открыли под собою навсегда затягивающую, предательскую глубину болотной жижи. Только лишь хорошо знающий округу человек, как знал он сам когда-то землю спалов, мог безопасно провести лошадей незаметными тропами через трясины к самому берегу реки, к вербам и ольхам, а уже там искать мелкий брод. Но если подобный брод где-нибудь рядом и существовал, то наверняка его стерегло укрепленное городище лютичей. Встреча же с лютичами требовала осторожности, проявления мирных намерений и договора, касающегося оплаты прохода через перекат. Сам же Даго был с двумя лошадьми, наполненными всяческим богатством вьюками и белым жеребцом. Как бы не пришло им в голову, что вместо того, чтобы брать проездное, взять да и коварно убить его, чтобы забрать все.

Только Даго мог и не спешить, поэтому хорошенько осмотрелся по сторонам. Страна спалов лежала на другом берегу реки кто знает как далеко; может в нескольких, а то и в десятках дней конской езды. Даго не был даже уверен, сможет ли он вообще добраться туда, поскольку пять лет назад уезжал совершенно иным путем. Никто его не ждал, ничьи глаза не блеснули бы радостью, увидав его. Во время коварного нападения эстов пали все его ближайшие родичи, уцелел только он, поскольку уже тогда обладал мечом, называемым Тирфингом. Но никогда не сомневался он в том, что желает вернуться в родные края, пускай даже и с новой силой отзывалась в нем одна ужасная болезнь, называемая Жаждой Подвигов; заболевали ею те, в чьих жилах текла кровь великанов. Но раз уже пять лет не было его в тех сторонах, раз не суждено ему было встретить кого-то из близких, что значил день, неделя или даже месяц отсрочки, если только-только сошли весенние воды и пришло время сбора куколок червя, которыми окрашивают ткани.

Он не ожидал погони из-за белого своего жеребца. Сбежавшему саксу, что спасал свою жизнь, не так уж легко будет встретить людей, способных организовать преследование. За четыре дня Даго пересек множество ручьев и каждый раз долго ехал вдоль русла, чтобы вода смыла следы копыт его лошадей. Если чего он и опасался, то лишь выпущенной из пущи стрелы или брошенного крепкой рукой копья, так как лютичи, подобно всем склавинам, никогда не вступали в открытый бой, но нападали из укрытия. Белый жеребец выделялся в зелени кустов и деревьев, а одинокий воин мог показаться легкой добычей. Вот потому-то и старался он огибать лесную глушь и одинокие поселения, а так же городища и укрепленные поселки, отыскивая дорогу через луга и поляны, через клочки степи, где лишь изредка росли могучие буки или дубы. Но третьего дня ему все-таки пришлось углубиться в пущу, которая, несмотря на множество таящихся в ней опасностей, именно ему могла дать сейчас защиту. Он вырос на болотах, в дремучем лесу, и как мало кто иной знал их тайны. Окружавшие его люди, как правило, боялись того, что называли «лесными шорохами», то есть странных, иногда заставляющих застыть кровь в жилах отзвуков, приходящих из чащобы; мало находилось храбрецов, чтобы в одиночку пройти через лес, не говоря уже о том, чтобы переночевать в самой его гуще. В лесу жили духи мертвых, злые тролли, страшные вальдлёйтен или же Лесные Люди, а еще дикие звери, прежде всего же — кровожадные и не знающие страха волки. Разве не случалось такого, о чем потом говорилось повсюду, что как-то зимой голодный волк забрался даже в церковь города Сенонес и набросился на молящихся? Но сам Даго, когда был совсем еще малым ребенком, провел суровую зиму в лесной берлоге совсем один — при виде его, поскольку он был сыном Бозы, убежала страшная волчица. На самом пороге юности убил он и Лесного Человека. Так что пуща не пугала его так, как иных, «лесные шорохи» были для него так же понятны, как и людской язык.

Через лес вело несколько дорог, пробитых колесами купеческих караванов, время от времени тянущихся с Запада на Восток, чаще всего в край эстов. Даго выбрал самую неприметную, то есть редко используемую, поскольку, скорее всего, она не вела в какое-нибудь большое городище или селение. Людей следовало опасаться сильнее, чем волков, в чем Даго вскорости и убедился. Через несколько часов путешествия, перед каким-то поворотом белый жеребец вдруг остерегающе фыркнул, и Даго понял, что тот почуял либо хищного зверя, либо человека. Он незамедлительно спрыгнул с коня, позволяя лошадям идти дальше самим, сам же, вооружившись лишь круглым щитом и коротким мечом, отскочил в сторону, в заросли лещины. После этого он бесшумно и осторожно зашел сзади за тот самый поворот, как раз в тот момент, когда двое одетых в волчьи шкуры воина хватали его лошадей за узды, с беспокойством высматривая всадника. Даго ударил на них без всякого предупреждения. Два раза только взмахнул он своим Тирфингом, снося им головы. Вновь исполнилось заклятие Одина — на тропе остались два дергающихся в конвульсиях тела. Даго забрал одну волчью шкуру, вскочил в седло и повел трех лошадей дальше, через самое сердце пущи, сквозь самую чащобу, хотя из-за этого двигался очень медленно, и целый день атаковали его громадные слепни. «Винд, Виндос», — ласково шептал он тогда белому жеребцу, что на языке кельтов означало «белый», ведь, раз жеребец был куплен у кельтов, как уверяли саксы, кельтский язык коню был ближе всего.

Но белый жеребец продолжал проявлять к нему враждебность. Когда Даго подходил к нему, он прямо трясся от гнева, скалил зубы и пробовал укусить, будто волк, или же подымался на задние ноги, чтобы передними раздавить человека. Он кусал и двух других лошадей и, сопротивляясь, шел последним, привязанный длинным поводом к вьючной лошади. От великанши Зелы Даго научился языку тела, что был древнейшим из языков; с помощью его люди, якобы, общались не только друг с другом, но и с животными. И тогда Даго заговаривал с жеребцом мягкими движениями ладоней, легкими наклонами и колебаниями туловища, применяя игру взглядов и улыбок — только это помогало мало. Гордыню белого жеребца пытался он сломать, моря его голодом; но на каждом постое сам кормил его с рук горстями овса, что был у него в одном из кожаных мешков. Иногда Даго вспыхивал гневом, и тогда долго осыпал Виндоса проклятиями на языке франков, ромеев, склавинов и аскоманов, грозил, что перережет коню горло, переломает ноги, а в грудь вонзит ужасный свой Тирфинг. Размякло ли от этого хоть на миг сердце белого жеребца, затлела ли в сердце его искра любви? Этого Даго не знал, а проверить боялся, поскольку это могло означать сражение не на жизнь, а на смерть. Он полюбил Виндоса с первого же взгляда и желал его как самую прекрасную женщину, когда же белый жеребец предупредил его об опасности, любовь лишь усилилась. А всё, может, потому, что и его самого в течение многих лет за светлые волосы и белую кожу когда-то называли Белым. Лишь потом из-за желания властвовать, он дал себя окрестить и принял имя Дагоберт. Но, поскольку не верил он Богу, позволившему замучить себя на кресте, то просил называть себя Даго, что и принялось. У ромееев, да и у франков, много было таких, что подобно ему вроде и осеняли себя знаком святого креста, но в глубине души верили в своих домашних богов.

Даго привязал Виндоса к толстому буку, растущему на краю поляны и дающему хорошую тень. Затем снял вьюки, расседлал лошадей и провел их по склону вниз, к большой ямине с чистой водой — наверное, там бил родник. Лошади пили жадно, так как день был жарким, а они устали в дороге, Виндос тоже, конечно же, хотел пить, но Даго не собирался добавлять ему сил перед ожидавшим их сражением. Если ему не удастся укротить Виндоса, придется его убить. И так уже слишком долго подвергался он опасности, водя за собою белого жеребца, который каждому встречному должен был казаться священным.

Даго спутал ноги напоенным лошадям и пустил их на траву среди молоденьких березок. Затем он еще раз спустился вниз и зачерпнул воды в жестяную кружку. Он вынул из вьюка кусок ячменной лепешки, засохшей будто кора на дереве, размочил его в воде и съел, не забыв о том, чтобы разбросать вокруг себя немного крошек и стряхнуть несколько капель воды. Эта поляна на пожоге, этот обрыв, вздымающийся над древней долиной реки, наверняка имели какого-то своего духа или божка, и Даго не хотелось иметь в нем врага.

Утолив голод, он сбросил с себя кожаный кафтан, отложил короткий меч и, голый до пояса, как бы без всяческого интереса, приблизился к Виндосу, который буквально затрясся от ненависти, а может и тревоги. Сначала он завязал ему петлю на передних, затем на задних ногах, потом забросил на спину седло, хотя конь и рвался на привязывающей его к буку веревке и пытался затоптать человека копытами, только Виндос ничего не мог сделать в связывающих его путах.

Теперь Даго схватился за короткие поводья и отвязал веревку от дерева. Одним броском тела, не прикасаясь к стременам, он очутился в седле. Снова затрясся, затрепетал белый жеребец, а затем, выгнув спину дугой, начал скакать на месте, чтобы сбросить с себя всадника. Бежать он не мог, так как ноги были спутаны, вот и приходилось ему скакать вверх, все сильнее чувствуя зажим удил. В иной ситуации Даго разрезал бы веревку на ногах коня и позволил бы ему удариться в безумную скачку. Но поляна была слишком мала, а в лесу, среди деревьев его могло сбить какой-нибудь низкорастущей веткой. Впрочем, кто знает, куда бы понес его обезумевший от ярости жеребец, ведь они находились не в дружественной стране, а среди врагов. Так что Даго лишь подскакивал на выгнутом лошадином хребте и болезненно ощущал все свои внутренности. Ему казалось, что еще мгновение, и он извергнет из себя всю только что проглоченную еду.

Был жаркий полдень, пот покрыл золотистую от загара спину Даго, белая шерсть жеребца тоже покрылась пеной. Не напоенный, он чувствовал жажду и начинал слабеть, но густая его белая грива все еще развевалась при резких скачках, как развевались и светлые, длинные волосы всадника. Но прыжки становились все ниже и все реже. Но только минула, казалось, целая вечность, прежде чем белый жеребец наконец застыл, порывисто вздымая свою грудную клетку.

— Винд, Виндос, — успокаивал его Даго и гладил по вспотевшей шее, потом тихо заговорил на языке спалов: — Я люблю тебя как женщину. Люблю как самого себя. У тебя будут бронзовые нагрудники, чтобы не пронзило тебя копье. На спину я тебе накину кожаный чепрак, чтобы не достал тебя наконечник стрелы. Винд, Виндос…

Даго верил, что белый жеребец понимает его слова и обещания. Ему не хотелось ломать до конца гордости коня, желая только послушания и того прекрасного, мужественного чувства, что меж твоими бедрами находится такое великолепное и красивое животное.

— Винд, Виндос, милый, — не переставал повторять он, будто заклинание.

Наконец недвижный жеребец низко опустил голову. Побежден он или только коварно притворяется спокойным? Даго спрыгнул с седла и осторожно коснулся розовых ноздрей, а затем попробовал заглянуть в голубые глаза. Как же редко попадаются жеребец-альбинос! Ради обладания им Даго убил уже двоих людей. Скольких убьет еще? А может этот жеребец знал, что мог гулять на свободе в каком-нибудь из святилищ, и только изредка запрягали бы его в священную повозку, чтобы по движениям ног, тела, по фырканию ворожеи могли бы предсказывать людскую судьбу? Может и вправду не хотел он соединять свою судьбу с переполненной опасностями и сражениями жизнью Даго?

Теперь жеребец дышал громко и хрипло. Даго оттер его покрывшиеся пеной бока своей льняной рубахой. И только через долгое время, все еще спутанного, свел он его вниз, к воде, где позволил напиться. Когда они возвращались вверх по склону, жеребец мог укусить Даго в руку, но не сделал этого. Даго ответил ему улыбкой и погладил по шее. На поляне он вынул изо рта Виндоса удила и подал с руки последний кусок ячменной лепешки, сам оставаясь без ужина. Затем он отпустил Виндоса, чтобы конь мог щипать траву меж березками, Жеребец оставался спутанным и далеко зайти не мог. Впрочем, в любой момент Даго мог сделать аркан и поймать его, поскольку и это умение не было ему чуждым.

Он уселся на поляне в тени толстого бука и приглядывался к спокойно пасущимся лошадям. При этом он внимательно прислушивался к лесным звукам — такому как он опасность грозила всегда и везде. Эта старая гарь говорила, что когда-то здесь жили люди, а когда земля перестала родить, они перебрались подальше, но может и не слишком. Речные берега всегда привлекали человека, а здесь была страна враждующих с франками воинов.

Это из-за них, только перейдя брод на реке Альбис, он сразу же снял с головы шлем, на языке спалов называвшийся «шелом», украшенный четырьмя золотыми пластинками и охваченный понизу обручем с отверстиями для кольчужной сетки, защищавшей шею. Шлем он спрятал во вьюк, сделав то же самое и с позолоченным ромейским панцирем, одев вместо него простой кожаный кафтан. Во вьюках спрятал он и чепрак и конский нагрудник. Только не мог он спрятать позолоченных шпор и длинный франконский меч с рукоятью, инкрустированной серебром, медью и золотом; с ножнами — вообще-то деревянными, зато с бронзовой, мастерски изукрашенной пяткой. Этот длинный меч, отличный для верховых сражений, не очень-то спрячешь среди вьюков, к тому же — как сам он считал — с первого взгляда никто его за франка и не примет, самое большее, за состоятельного волка, тем более, что он оставил себе лишь коротенький Тирфинг в ножнах из простых, покрытых кожей липовых дощечек и округлый щит, который назывался так по-склавински, поскольку имел бронзовое острие в виде клюва. Щит выглядел скромненько, но под деревом было три слоя тонких металлических пластин, скрепленных бронзовыми гвоздями. Лишь взявший этот щит в руку по тяжести смог бы подозревать, что не существует ни копья, ни меча, способные пробить его или разрубить.

Подобно всем племенам, живущим к востоку от реки Альбис, волки ненавидели франков и их могущество. Даго франком не был и ненависти местных не искал. Вот почему, продвигаясь на восток, все время ехал он осторожно, избегая встреч с людьми. Внезапно он заметил на дороге следы всадников — трое ехало на лошадях, а один конь бежал в запасе, его след был не таким глубоким. Они были где-то в половине дня дороги впереди Даго, и ему не хотелось их догонять. Только совершенно неожиданно он наткнулся на их вечерний постой на поляне под старым дубом. Трое вооруженных мужчин сидело у костра, рядом паслись три лошади и спутанный белый жеребец, при виде которого у Даго похолодело в груди. Великолепный альбинос с чудесной белой гривой, широкой грудью, длинными стройными ногами, созданными для быстрого бега, и огромной силой, которую можно было ожидать по сильно развитым мышцам под белой шерстью.

Трое сорвались со своих мест и схватились за мечи, но Даго снял с правой руки кожаную рукавицу и поднял ладонь в знак того, что желает мира. Все уселись возле костра. Даго тоже уселся, но с другой стороны.

— Куда направляешься, господин? — вежливо спросил его воин в железном шеломе и с длинной рыжей бородой. Он говорил на языке склавинов, как волк, но акцент у него был твердый, тевтонский.

Даго сразу же узнал его, хотя в Регенсбурге видел его совершенно мельком, из окна замковой комнаты. Это был тевтонский шпион. Возможно, что король Людовик Тевтонский готовит в тайне новый военный поход, на сей раз против волков? Двое других молчали, но Даго подозревал, что это тоже саксы, хотя они носили всего лишь кожаные кафтаны, а на головах у них были коровьи черепа с рогами.

— Еду прямо на восток, — коротко ответил он.

— Это нам не по пути, — сообщил рыжебородый, — Мы купцы и идем к руянам, на север. Хотим продать им белого кельтского жеребца в священный храм.

Они врали. У них были щиты и мечи, так что это были такие же как и Даго воины. Возможно, они и вправду хотели продать коня в святилище руянов, но прежде всего им было приказано оглядеться в стране лютичей, называемых волками, и принести сообщения об укрепленных городах и боевых дружинах, о бродах через реки и путях через чащобы и болота.

— Я свободный человек и ищу службы, — заявил им Даго.

Поверили ли они ему? Если их выслали шпионить, то они должны были хорошенечко все наматывать на ус. Они сразу же приметили бедный кожаный кафтан Даго и даже то, что у него и шлема не было — непокрытая голова с длинными волосами. Щит у него выглядел бедненько, равно как и короткий меч, который по аскоманскому обычаю висел на свисающем с плеча ремне, а не на поясе. Только вот среди вьюков они сразу же заметили длинный франконский меч. И тотчас же рыжебородый указал на него пальцем.

— Продай его. Сразу видно, что это работа Ульфберта со среднего течения Рейна. Хороший франкский меч. Ты добыл его в бою?

— Да, — кивнул Даго. — Я могу отдать его вам за этого белого жеребца.

— Он не продается.

— Но вы же говорили, будто ведете его к руянам, на продажу.

— Это так. Только в храме нам дадут за него больше, чем стоит франкский меч.

— Это кельтский жеребец? — спросил Даго.

— Да. Его купили у кельтов, и по-кельтски он зовется Виндос. Он уже объезжен, только всадника носит с неохотой — сбрасывает и кусает.

Даго почувствовал, что желает этого жеребца всем своим телом и душой, и что он должен его иметь, даже если ради этого пришлось бы потерять все, что у него есть.

Он встал от костра, подошел к своей лошади и из седельной сумки вынул золотую цепь с крестом, которую вместе с титулом графа подарил ему король Людовик Тевтонский, когда Даго победил непокорного королевского вассала из рода Нибелунгов. Он бросил цепь к костру, под ноги рыжебородому.

— Столько за жеребца? — вырвалось у одного из молчавших до сих пор воинов. Выговор у него был тоже твердый, тевтонский.

Рыжебородый послал ему выговаривающий взгляд, а потом сказал:

— Ты богат, господин. Это золото?

— Да.

— Рукоять меча тоже украшена золотом. В твоих вьюках может быть большое богатство. Ты что, ограбил какого-то богатого франка? Или ты и сам, может, какой повелитель?

— Может, — кивнул Даго. — Я родом из края спалов.

— Я много путешествовал, но о крае спалов не слыхал.

— Это далеко отсюда.

— В какую сторону?

— К восходу отсюда.

— Там края вендов и эстов. Об эстах я слыхал, потому что они торгуют янтарем и рабами. Про вендов же знаю, что они не ведают железного оружия. А может, господин, ты из какого склавинского племени, что имя свое от названия «слёва», болото означающее, взяли? Но более всего ты на аскомана походишь, они большие любители грабить.

И после того он заговорил на языке тевтонов, языке старых саксов, но Даго притворился, будто его не понимает, хотя научился тевтонскому языку хорошо. Зато он внимал языку тела рыжебородого и взглядам, которые тот бросал двум своим товарищам. Ему стало ясно, что они и не думают продавать ему белого жеребца, что их охватила жажда наживы. Троим оружным он показался легкой добычей. Откуда им было знать, что край спалов когда-то принадлежал великанам, которых старый Глодр называл Гигантами, а это значило, что в Даго текла их кровь. Это великанша Зелы научила его сражаться на длинных и коротких мечах, использовать всякое оружие. Затем были у него и другие учителя в граде Бизиса и при дворе короля Людовика. Потому-то он не испугался, лишь, сидя с другой стороны костра, незначительно придвинул круглый свой щит и положил руку на рукоять Тирфинга. Он слушал, как рыжебородый распаляет себя для драки, обзывая Даго по-саксонски самыми оскорбительными прозвищами, и даже не дрогнул, когда тот внезапно сорвался со своего места и, вытащив свой меч из ножен, сделал к нему шаг. Рыжебородый замахнулся, и вот тогда снизу, сидя на месте, Даго ударил его своим Тирфингом прямо в брюхо, закрываясь одновременно щитом. Рыжебородый свалился на землю у костра, и вот тогда Даго вскочил на ноги и бросился на двух воинов, которые только-только поднимались с земли, так как не считали, будто их участие в бою будет необходимым. Он взмахнул Тирфингом и отрубил от туловища голову, на которой был надет коровий череп. Кровь хлестанула прямо в костер. Третий стал отступать на четвереньках, затем поднялся и понесся в глубину леса. Даго не гнался за ним. Рыжебородый все еще был жив; он лежал скорчившись, схватившись руками за живот. Ему показалось, будто Даго желает его добить, и что-то пробормотал по-саксонски, но тот лишь вытер свой окровавленный меч о его кафтан, затем подошел к сложенным под дубом мешкам и рассек их несколькими ударами.

В них не было какого-то особого добра кроме овса для лошадей и еды. Белый жеребец был их единственным богатством. Даго забрал для себя немного еды, потом перерезал трем спутанным лошадям веревки на ногах, чтобы те могли разбежаться по лесу, и схватил белого жеребца под уздцы. Виндос воспринял его враждебно, пытаясь вздыбиться на задних ногах и раздавить чужака передними. Но Даго научился от ромеев правильно обходиться с лошадями — вцепился в удила и успел накинуть на Виндоса уздечку. Затем он привязал его к веревке, второй конец которой закрепил на своей вьючной лошади. С поля битвы он забрал еще два франконских меча, принадлежавших рыжебородому и его спутнику с отрубленной головой.

Когда Даго подходил к тевтонцу, чтобы забрать его меч, рыжий попросил:

— Добей меня, господин.

Даго отрицательно покачал головой.

— Я не добиваю раненых. Мой меч уже получил одну свою жертву. А вдруг ты и выживешь? Если так случится, передай маркграфу Радбору, графу Теодориху и постельничему Мегинфриду, но прежде всего — Людовику Тевтонскому, что это я убил графа Фредегара, и то потому, что граф приказал отравить меня из-за моей дружбы с Карломаном. Я, граф Даго, гонимый Жаждой Подвигов, иду в мир, чтобы стать повелителем народов, которые скрываются во мраке истории.

Закончив говорить, он увидал, что тевтонец умер. И тогда стало ему стыдно за свое бахвальство. Он вскочил на своего коня, схватил поводья запасной лошади и, ведя за нею белого жеребца, снова углубился в лес…

Теперь же, спустя четыре дня после тех событий, он сидел в тени старого бука и, отдыхая после поединка с Виндосом, глядел на другой берег Реки Забытья, где проживали многочисленные народы, погруженные во мраке исторических событий. Может и права была Зелы, говоря, что в каждом человеке, в котором течет кровь спалов, вечно торчит заноза стремлений к великим свершениям. Он не желал смерти этих людей, белого жеребца ему хотелось только купить. Их погубила лишь жадность и стремление к убийству. Ведь сколько воинов, остающихся на службе у крупных господ и непрестанно с кем-нибудь воюющих, просыпались однажды с такой вот жаждой убийства? Уже несколько лет дорога, по которой шел Даго, была покрыта телами убитых им противников. Он убивал, поскольку это надо было делать. Убивал, ибо в противном случае сам потерял бы жизнь. И всегда он прислушивался к себе, не пробуждается ли в нем то страшнейшее чувство удовольствия от самого убийства, из-за чего частенько дарил своим соперникам жизнь. Даго был охвачен чем-то гораздо более сильным странным, сладостным чувством, вызывающим впечатление вечной ненасытности — желанием властвовать, жаждой власти. Оно было сильнее даже кровной связи или родительской любви, самых крепких клятв или чувства благодарности. Ведь разве под Фонтенуа-эн-Пульс не столкнулись с собою три родных брата: Людовик, Лотар и Карл лишь затем, что каждый возжелал иметь императорский венец? Жажда власти заставляла безжалостно сражаться и убивать даже жену, мать, отца или сына, но она же учила так же прятать меч в ножны и проявлять милосердие. Первым жестом повелителя должна быть миролюбиво поднятая рука, в то время как вторая должна хватать нож. Так делал император Карл. Но потом внуки разодрали его громадные владения на части, поскольку каждый был отравлен желанием властвовать. Он, Даго, тоже возжелал овладеть белым жеребцом, после чего бросил золотую цепь. И только после этого — убил. Потому-то и не беспокоила его смерть этих саксов. Человек, желающий стать повелителем, должен научиться забывать о трупах на своем пути. Правитель должен иметь сотни глаз и сотни ушей; даже каменные стены могут рассказать о чьем-нибудь предательстве либо о чьей-то дружбе.

Кто-то донес Людовику Тевтонскому о том, что Даго полюбил сварливого его сына Карломана и тайно побратался с ним. Тогда они сказали друг другу, что если Карломан станет императором, он, Даго, подчинит себе народы за рекой Альбис и станет их королем. Но чей-то язык доложил об этом Людовику. Вот потому-то граф Фредегар и приказал подать яд Даго посредством красивой монашки Рыхильды. Как жаль, что этот сакс издох с распоротым брюхом. Он отнес бы Людовику и Карломану известие, что Даго, живой и здоровый, в одиночку направился на восход солнца, чтобы пробудить спящие народы и стать их повелителем, подобно тому, как много лет назад сделал это Моймир. Разве не для этого готовил его Главный Конюший, Василий? Чем живущие за рекой Вядуей народы были хуже тех, что жили дальше к югу и позволили объединить себя в Великую Мораву? За Вядуей, до самой реки Висулы дремлет множество великанов. Кто же иной может пробудить их к жизни и ввести в историю, если не он, Даго, сын великана Бозы из рода спалов?

Долго не имел он какого-нибудь имени, пока, наконец, бабка не сказала, что ему исполнилось семь лет — настала пора вступать в мир мужчин и получить имя. Быть может, даже такое, какое носил Дед, хозяин всего рода Землинов. Ему очень хотелось, чтобы ему подстригли его почти белые волосы, такие же длинные как у девушек. Ведь он умел уже так много: ловил рыбу на костяной крючок, метко стрелял из маленького лука и упражнялся попадать в цель камнем из пращи. Бабка начала готовиться к постриженному пиру, сытила мед, пекла ржаные лепешки и откармливала каплунов.

И как раз именно тогда случилось нечто, совершенно изменившее его жизнь. Перед их домом, покрытым камышовой стрехой, на ограниченном палисадом дворе, где копались в навозе куры и каплуны, на глазах у множества мужчин его рода — сын брата его отца, старше его на пять лет, захотел отобрать у него костяной крючок для ловли рыбы. Семилетний ребенок схватил старшего на пять лет парнишку, поднял его и бросил на землю, как будто это была деревянная колода. Никто из видевших это не издал радостного или там удивленного крика, лица мужчин и женщин нахмурились, и в глазах собственного отца увидал он ненависть. Бабка же сказала, что пострижин не будет.

В тот же вечер услыхал он, как отец его ссорится с дедом. Отец хотел убить сына, но все решала воля хозяина. «Зимой мы продадим его купцам за железное орало, — решил Дед. — Теперь же пускай пасет коров на лугу между Черным Бором и болотом, в котором утонул Боза.» И мальчишка буквально затрясся от ужаса, потому что — хоть трава в том месте была самая буйная — никто там не выпасал скотину, потому что в Черном Бору завела себе логово волчица. Кроме того, и сам Черный Бор был страшным местом. Говорили, что уже много веков никто просто так не осмеливается войти в его чащобу. Там лежали поваленные огромные деревья, те же, что еще росли, сплелись ветвями и стволами будто в страшной муке. А в самой средине Черного Бора росло, якобы, дерево, согнутое книзу будто натянутый лук, и толстенный дуб, у самой земли расщепленный молнией. Если кто из рода Землинов заболевал, один только Дед мог провести такого в Черный Бор чтобы трижды обвести под ветвями этого дерева и пропихивал сквозь разорванный молнией ствол могучего дуба.

На утро от большого коровьего стада были отделены три самые худющие нетели, и мальчишке было приказано погнать их на луг меж Черным Бором и болотом. «До первых заморозков они должны стать жирными, иначе я тебя прибью, — заявил отец. — Дома тебе появляться нельзя. О пропитании будешь заботиться сам, равно как и о чем-нибудь теплом на ночь. Посему даю тебе нож, кресало и трут.»

Мальчик не спрашивал, за что ему такая суровая кара. Ребенок не имел права говорить, если его не спрашивали. Ребенок был вроде вещи, вроде глиняного горшка, который можно разбить одним пинком. Впрочем, даже глиняный горшок в семействе Землинов был чем-то более ценным. Вот почему мальчишка без слова взял свой лук и несколько стрел с костяными наконечниками, отравленными чемеричным ядом. Как был, как спал и ходил — в коротковатой льняной рубашке, перепоясанной лыковой веревкой — погнал он коров далеко от дома, так как никакого другого выхода у него и не было. Если бы не Дед, отец убил бы его, так что нужно было скрыться с глаз.

Прекрасен был дальний луг в это время года, хотя и страшновато на нем тоже было. Трава росла тут до пояса, полно было желтого лугового горошка и лиловой вики, что вьется по стеблям. На холмах сразу же бросались в глаза синие корзинки васильков и желтые — рeрawy, а так же белые балдахины кашки. Коровы напихивались травой, но в полдень, когда уж очень докучали им слепни, сбегали в тень Черного Бора, а туда обычный человек заходить права не имел. Мальчонка звал их оттуда слабым, тоненьким голоском, умоляя вернуться, поскольку в путанице деревьев жила волчица, что могла сожрать какую-нибудь из телок. Животные возвращались на луг только под вечер, гонимые жаждой. Тогда нужно было следить, чтобы они не утонули на болоте, что тянулось до лениво несшей свои воды реки. К воде имелся только один сухой спуск, там росли лозы, именно там мальчишка ловил рыбу. Из нарезанной лозы же он сложил себе шалаш, в котором ёжился в прохладные ночи. Еще он сделал несколько дротиков по своей мерке, с настолько заостренными концами, что те могли бы пробить даже волчью шкуру. В у себя шалаше, в ямке, облепленной засохшим илом, держал он огонь, а точнее, покрытые золой угли. На опушке Черного Бора мальчишка собирал хворост и с его помощью разжигал по вечерам небольшой костерок, пёк на нем рыбу и съедал ее полусырой. Однажды ему удалось подстрелить из лука зайчонка, но почти половину мяса он отнес на край Черного Бора, чтобы задобрить богов и обеспечить себе их благоволие. С той поры он почувствовал себя уверенней и пару раз даже осмелился углубиться за своими коровами в чащу. Населявшим речку богинькам он платил каждый день, выпуская первую выловленную рыбу. В течение всех тех дней, что провел он на лугу, мальчишка ни разу не задумывался ни о себе, ни о постигшем его наказании. Он думал лишь о том, как уберечь трех отцовских коров. Но когда его не мучил страх за себя или животных, он ложился в траву, следил за кружащими по небу ястребами-мышеловами и слушал, как кричат речные чайки. Еще он научился делать из лыка веревки и теперь на ночь запутывал коровам ноги, держа их рядом с шалашом. Ему было спокойнее, когда он слышал коровье дыхание, ночь уже не казалась такой страшной, хотя в Черном Бору и орали козлы, и в голосе их, казалось, было некое предостережение или предупреждение. Ночью и река шумела сильнее — в ней все время что-то плескалось, наверняка это купались речные владычицы. Тогда он и не высовывал носа из своего шалаша, не желая увидать богиньку голой, ведь за это та могла его и заколдовать.

Однажды на луг пришла Милка, рожденная сестрой его отца, и принесла с собой в корзинке большой кусок ржаной лепешки — подарок от жалостливой бабки. Милка была всего лишь на три года старше мальчика, но под такой же как и у него рубашонкой вырисовывались выпуклые грудки, а когда она сидела, расставив ноги, ему было видно, что ее щелочка поросла светлыми волосами. Может потому-то она и считала себя уже взрослой и гораздо умнее, чем такой как он мальчишка.

— Что со мною будет? — спросил он.

— Ты доказал, что родился от спалов, — заявила девчонка. — Твоя мать умерла из-за тебя, и с тех пор женщина твоего отца хозяйничает в вашем доме. Впрочем, твой отец — тоже не твой. Твоим отцом был Боза.

— Откуда ты знаешь об этом?

— Ты родился настолько большим, что у твоей матери лопнула поясница, и она от этого умерла. Но теперь уже все вспоминают, что задолго до твоего рождения она вернулась с поля вся поцарапанная. Всем говорила, что спряталась в колючках от зубра. Но на самом деле, это Боза поимел ее и наполнил своим семенем.

— Под Бозой сломался лед, и он утонул.

— Это случилось уже позже. Ты показал свою силу, а это означает, что в тебе течет кровь спалов. Таких как ты или убивают еще в младенчестве, так как из-за их силы позднее одни неприятности, либо продают купцам. За такого, как ты, можно получить много ценных вещей. Зимой тебя продадут.

Да кто же из них с самого раннего детства не слыхал страшных историй про спалов. Это были великаны, населявшие большой остров в развилке болотистой реки. Они постепенно вымирали — остался лишь Боза и его сестра Зелы. У Бозы не было великанши, чтобы совокупиться с нею, вот и шатался он по лесам и болотам, нападая на женщин обыкновенных людей, а те потом рожали огромных младенцев и в родах умирали. Рожденные от спалов люди великанами не становились, но наследовали от отцов громадную силу. Боза зимой утонул на болотах, когда под ним сломался тонкий лед, так что осталась одна лишь Зелы, которая тоже не могла найти себе мужа. Люди радовались, что спалы в конце концов вымрут, ведь сами они заселяли страну великанов все многочисленней.

— По крови ты спал, — уверенно сказала Милка. — Ведь разве может семилетний мальчишка поднять двенадцатилетнего парня и грохнуть того оземь будто деревянную колоду? И вообще — посмотри на себя.

Она задрала у него сорочку и с интересом разглядывала его мужское отличие.

— Он у тебя больше, чем даже у старших парней. Хочешь тронуть меня там, где обычно трогают девчонок?

Ему не хотелось. Бабка остерегала его перед молодыми девицами, в которых пробуждается женственность. Они постоянно врали, вечно что-то выдумывали и, якобы, могли даже сглазить, именно потому, если в некоторых родах люди голодали, то в первую очередь убивали девочек.

— Если тебя не продадут, или же когда-нибудь я еще повстречаю тебя, — сказала она, — у меня будет ребенок от тебя. Большой и сильный, хотя и не настолько крупный, чтобы я, рожая его, умерла. Мне хочется, чтобы в нем была кровь великанов. Ты согласен?

— Да.

— Тогда поклянись.

— Я не знаю, как это делается.

— Поклянись тем, кто мечет громы.

Мальчик боялся гроз, пугался грома и пересекающих небо молний. Когда-то он увидал, как молния расщепила громадное дерево в лесу, как загорелся стог сена на лугу. Жившие поблизости роды, а вместе с ними и Землины, верили, будто самый могущественный бог — это Сварог, Повелитель огня. Дед молился еще и Сварогову сыну, называемому Даджьбогом — Повелителю Солнца. Когда Сварог гневался, то есть «сварился», небо покрывалось черными тучами, и били молнии. В дни торжеств, и когда кто-то болел, Дед вынимал из тайного места продолговатый гладкий камень, окаменевшую молнию, которую называли Свароговым хером. У него была способность лечить головную боль и другие болезни. Сварогов хер клали еще и во влагалища бесплодным женщинам, чтобы те не пережигали понапрасну мужское семя и могли зачать ребенка.

— А может тебе уже сейчас хочется попробовать? — тихо спросила Милка, когда он поклялся Тем, кто мечет громы, и снова подняла ему рубашку, осторожно щупая его член. — Дед научил меня приятной забаве. Он уже давно приглашает меня к себе в постель.

При мысли о старике мальчик почувствовал отвращение. Тот его тоже зазывал к себе в постель и щупал его ягодицы, сопя и пуская слюни. В такие моменты мальчишке блевать хотелось. Но вот Милка, по-видимому, охотно лазила в постель старого Деда. Впрочем, у Землинов было принято, что отцы забавлялись с собственными дочерьми, братья с сестрами, вот потому-то, как громко нарекала бабка, иногда у них рождались дети хлипкие, слепые, скрюченные. Может именно потому их и перепугала его сила и текущая в нем кровь спалов. Если бы ему позволили подрасти, то он мог бы править всем родом не по возрасту и старшинству, но по праву силы.

— Помни, ты поклялся, — уходя сказала Милка, потому что ему не захотелось играться с нею.

С той поры он знал о себе уже всё, и тут же начал испробывать дремлющую в нем силу. Сначала он без всяческого труда поломал будто тонкие палочки сделанные им самим же дротики. Пришлось изготовить копье-сулицу из толстого и твердого дерева, будто для взрослого мужчины, потом он убедился, что даже крупный камень может бросить на очень большое расстояние. А позднее с ним случилось уже совсем удивительное: из Черного Бора выскочил молоденький козленок, а за ним — волчица. Она столкнулась с парнишкой, который как раз тогда был без своей сулицы и даже без ножа. Мальчишка не испугался и заорал на нее:

— Я сын Бозы! Во мне кровь спалов! А от спалов все волки завсегда удирали!

Он схватил камень и запустил им в волчицу. Та оскалилась и нехотя отступила в гущу деревьев. Мальчик понял, что он и вправду из рода спалов, и с той поры уже никогда не был голодным. Ведь если он был из рода спалов, значит ему не надо было опасаться богов Черного Бора, и он начал там охотиться. Спалам — по рассказам других людей — было плевать на лесных богов. Они уважали лишь богов, спрятанных в громадных камнях. Камень или валун, которого не могли они стронуть с места, рождал у них почтение, и тогда они признавали в нем существование бога.

Хотя мальчишка и чувствовал себя спалом, для него огромным переживанием был самый первый поход в Черный Бор, а затем и то, что обычным людям было строго-настрого запрещено там — охота. Бор был мрачным, и уже через несколько шагов появлялось чувство, будто отовсюду человека ожидает неизвестная и непонятная опасность. Пугали даже сами дубы, грабы, сосны и ели, скрюченные и сплетшиеся друг с другом. На каждом шагу попадались гнилые поваленные стволы — достаточно было наступить на них, и те сразу же рассыпались, так что мальчишка по пояс, а то и по шею погружался в труху. То тут, то там дорогу заграждало сплетение орешины или рябины; то тут, то там открывались прогретые солнцем поляны, заросшие высоченными папоротниками, на которых жили клещи-кровососы. Мальчик увидал священный дуб, расщепленный ударом молнии, увидал и дерево с обнаженными корнями, что лежало на земле будто громадный паук. Странно выглядели и грабы со сплетенными будто пальцы на человечьих ладонях ветвями. В Черном Бору, случалось, звенели сотни птичьих голосов, но бывало и так, что на него наваливалась давящая, массивная тишина. Дикие звери — серны, олени, даже лисы — не убегали, увидав человека, так как тот столетиями не заходил в Черный Бор. Заметив мальчишку, они с интересом глядели на него и неспешно удалялись в чащу. Иногда со страшным топотом сквозь Черный Бор пробиралось стадо зубров, а однажды мальчишка услыхал рев, заставляющий кровь стынуть в жилах — наверное, это был зов тура. В глубоких ямах, оставшихся от вырванных бурей деревьев, гнездились сотни кроликов, вот на них мальчишка и начал, в основном, охотиться и питаться ими; он стал сильнее, так как уже никогда больше не страдал от голода. Черный Бор дарил ему всякие богатства: кроличье мясо, чернику, малину, а потом и орехи. Боги Черного Бора признали в нем спала и были к нему милостивы. Но и он, впрочем, делился с ними всем, что доставалось ему, любой едой. И Черный Бор позволил ему прожить здесь до самых заморозков.

Милка больше не приходила к нему на луг или в шалаш. Осенью, пригнав домой раздобревших коров, узнал он, что ее отдали в дар воину повелителя лендицов, что правил за рекой и болотами. Этот воин — как ему рассказали — прибыл от владыки Голубя Пепельноволосого и потребовал от Землинов, чтобы их род отдался под владыкино правление. Но это означало посылку через какое-то время трех молодых мужчин в воинскую дружину князя или же на работы по постройке для него городища. Дед никак не желал соглашаться на это, заявив, что родился свободным, и потому никакого другого хозяина кроме себя самого никогда не признает. Тогда воин предложил ему выкуп: молодую женщину теперь, а по осени пять мешков овса и столько шкур от скотины, сколько понесет лошадь. Он забрал с собой Милку, а зимой, по замерзшему болоту приехало целых пять воев с тремя сменными лошадьми. Землины лошадей никогда не разводили, лишь коров и волов, необходимых им для пахоты. С удивлением и боязнью присматривался Белый — потому что так его теперь называли — к этим людям. Они были выше и сильнее Землинов. На головах они носили железные шлемы, у пояса мечи и щиты — Землины же пользовались одними только топорами. На сменных своих лошадей вои нагрузили мешки с овсом и столько шкур, сколько мог поднять один конь. О Милке не рассказали ничего, впрочем, это дело никого и не интересовало. Дед был доволен, так как весь его род и сам он остались свободными. Но парень посчитал, что тот поступил глупо, так как слыхал уже, что дважды зимой с севера на них нападали вооруженные копьями эсты. Роду Землинов приходилось самому обороняться перед ними своими топорами — потому-то многие и погибли. У эстов были только луки да копья — повелитель Голубь Пепельноволосый мог дать Землинам железные мечи и эти полдесятка воинов для защиты от эстов. Или, опять-таки, вместе с Землинами предпринять поход на север, на эстов, чтобы отомстить за их предательские нападения и угнать их скот. Да разве свобода, о которой постоянно талдычил Дед, стоила вечного страха перед эстами?

Этой зимой купцы не приехали, так что мальчишку не продали. Он научился держаться осторожно, избегал встреч с отцом, ни перед кем не показывал своей силы; обманывая всех, он делал вид, что даже ведро с водой ему не по силам. Он надеялся, что, может, весной ему сделают пострижины, перестанут верить в текущую в его жилах кровь спалов. К сожалению, никто не обманулся, и зимой ему, вместо дома, было приказано спать в хлеву с коровами. Да и нельзя было укрыть, что он выше иных его однолеток, что у него самые белые волосы. Спалы, как правило, были очень светловолосыми.

Громадные сугробы окружили палисад и замкнули в своих пределах три жилых дома и два длинных скотских сарая. Реки и болота замерзли. Зима была долгая и тяжкая. В одной льняной сорочке зиму еще можно было пережить в мрачном доме, где окна законопачены шкурами, а на огражденном камнями возвышении день и ночь пылал огонь. Дым, не торопясь, стелился по всему объему, разыскивая дыру в крыше. На высоте головы взрослого мужчины дым становился настолько густым, что щипал глаза и выжимал слезы. Но ближе к самому огню и дышать было полегче, да и теплее было. Но еще теплее было на деревянных нарах, под овечьими шкурами. Женщины пряли лен или овечью шерсть, освещенный лучиной, закрепленной в специальном ухвате, подальше от деревянной стенки, стучал ткацкий станок. На очаге целый день стояли глиняные горшки, в них готовили еду — чаще всего просяную кашу, в которую добавляли куски копченой или сушеной свинины. Раз в неделю пекли лепешки из размолотой на ручных жерновах ржи. Вот только в этом доме не было места для чужака, спала. Так распорядился хозяин рода, Дед, который едва ходил, но до недавнего времени каким-то образом, по-своему, еще забавлялся с десятилетней Милкой.

Мальчишка закапывался в громадную копну сена, собранного прямо над коровами на деревянных жердях. Ему не было холодно, зато он постоянно ощущал голод, ведь бывали такие дни, когда о нем забывали и совсем не приносили поесть. А только лишь в рубахе и босиком он не мог даже наловить рыбы в проруби, так как снег совершенно закрыл землю, а мороз уже через несколько мгновений делал ноги будто деревянными. Вот и приходилось ему днями и ночами слушать, как коровы пережевывают сено, как шлепают об пол коровьи лепешки. Тепло от тел животных и навоза подымалось кверху, так что, скорчившись в сене, еще можно было выдержать. Когда было голодно, он прислушивался к каждому звуку, то от дома — не несут ли еду, то от речки — не едут ли купцы. Он даже желал уже, чтобы те приехали и забрали его с собой. А вдруг они дадут ему еду и теплую одежду? А то еще и лыковые лапти или сплетенные из кожи! Он знал, что без всякого сожаления оставит эту деревушку, спрятавшуюся в болотах, потому что чувствовал себя здесь совсем чужим. Дед не был его дедом, отец — отцом, не было у него здесь настоящих сестер и братьев.

Как-то начал он плести из ржаной соломы длинную косу. Сначала обвязал ею стопы и ноги. Ему стало теплее. Потом он сплел еще одну косу, обмотал ею спину и грудь, и ему сделалось еще теплее. Только вот неустанного голода это не успокоило.

На глаза он не показывался, вот люди из рода Землинов как-то и позабыли о его существовании. Чуть ли не ежедневно какая-нибудь парочка забиралась в сено, чтобы спариваться друг с другом. Их сопения, причмокивания, стоны и производимые ими необычные движения не пробуждали в мальчишке ни интереса, ни отвращения. С малых лет видел он, как бык покрывает нетель, а кабан свинью; точно так же и мужчина должен был наполнять своим семенем женщину, чтобы рождались дети. Все живые существа должны были спариваться для размножения, то есть, дело это было очевидным и совершенно естественным. Не один раз он в доме, слабо освещенном блеском луны, проникавшим через рыбьи пузыри в окнах, видел он, как его отец всовывает свой набрякший член в оттопыренный голый зад мачехи. Мальчишка не задумывался, доставляет ли это дело им удовольствие, или же они занимаются этим из необходимости обзавестись потомством. Только здесь, в сене над хлевом, в эту суровую зиму, когда его изгнали из дома, впервые показалось ему, что эта, до сих пор, вроде бы, естественная потребность, скрывает в себе какую-то тайну. Залезающие на сено мужчины и женщины делали все это в тайне; женские лица распалялись, несмотря на мороз на улице и холод в сарае, мужчины же буквально тряслись и скрежетали зубами от переполнявшего их странного чувства. Некоторые вообще походили на безумцев, пьяных или надышавшихся чадом. Руки мужчин скользили под женские платья, задирали их наверх, а женщины от подобных прикосновений буквально постанывали, разводя в наслаждении бедра и медленно вращая ягодицами. У некоторых женщин меж ногами текла слизь, и тогда вместо запаха сена мальчик чувствовал неприятную, резкую, доводящую до рвоты вонь. Парочка устраивалась на сене, мужики вытаскивали из штанов твердый кол с красной головкой, валились на баб и совали свой член им в низ живота, покрытый курчавым волосом. Бабы стонали от наслаждения, мужики все быстрее совали и пихали в них свои члены, сопение пары становилось все громче, пока, наконец, чуть ли не со всхлипом не падали мужчины на голые женские телеса и на какое-то время застывали на них. А потом мальчик своими ноздрями чувствовал запах их семени, похожий на аромат свежесорванного молоденького камыша.

Однажды, когда мальчик не ел целых два дня, на сено прокралась его мачеха со своим родным братом. Посмеиваясь, забралась она повыше, задрала юбку и, продолжая хихикать, развела свои белые ноги. Ее брат тут же покрыл ее, и его голый зад довольно долго ритмично дергался. Потом он спустился вниз, на ходу подтягивая порты, а она, несмотря на холод, заснула на сене с широко раскинутыми ногами. За измену женщин у Землинов карали смертью, за спаривание с собственным братом — тем более. Только где землинские женщины могли испробовать чужого мужчину, если от других селений отделяли их леса да болота? Разве не рассказывала Милка, что даже старый Дед с собственной внучкой забавлялся? Бабка же говорила, будто от подобных связей рождаются слабые карлики. Значит, могло быть и так, что это не он был таким уж большим и сильным — а это они слабые и гнилые?

Мальчик взял в руку нож и уселся меж разбросанных ног жены своего отца. Его тянуло на рвоту от запаха ее влагалища, но он терпеливо ждал, когда женщина проснется. Когда же та открыла глаза и глянула на него, то сразу поняла, что этот мальчишка с его необычайной силой готов ее убить за чужеложство.

— Я отдам тебе свой шерстяной платок, — испуганно шепнула она.

С другим мальчишкой его возраста она справилась бы, даже не обращая внимание на нож. Но о нечеловеческой силе этого паренька она была наслышана все лето и осень.

— Ты отдашь мне платок и принесешь горячей еды, — потребовал он.

— А ты ничего не расскажешь своему отцу? — спросила она.

— Моим отцом был великан Боза, — гордо ответил мальчишка.

Теперь он забился в свою нору на сеновале, закутав ноги и голову теплым платком. На следующее утро мачеха принесла в сарай глиняную миску с вареным просом, над которым поднимался пар, без слова поставила ее в ясли и тут же убежала. Мальчик начал было сползать вниз, но прежде, чем ему это удалось, рыжий бык грубым своим языком уже вылизал всю принесенную кашу. Мальчишка снова вскарабкался наверх и там зарыдал от голода и жалости к самому себе, от чувства одиночества и несправедливости судьбы. Плакал он долго, так как от слез легче не становилось. Плакать он перестал потому, что его внимание привлекли стоны быка. Животное издавало звуки будто умирающий человек, затем пало на колени и к вечеру издохло. Каша была отравлена ядом. И в этот вечер маленький сын великана Бозы понял, что женщины носят в своем сердце измену, что от них нельзя принимать подарков, даже воды, прежде чем они не испробуют ее сами. Через множество лет это знание спасло ему жизнь. После того он убил графа Фредегара и ушел на восток.

Наступила морозная ночь. Мальчик знал, что никто не поверит его словам, будто бы жена отца отравила их быка. Дед прикажет убить мальчишку ради того, чтобы умолить богов, заботящихся о стаде. Потому-то он и достал из норы в сене все свои сокровища — железное кресало, кремень, лук со стрелами, тяжелую, как будто для взрослого сделанную сулицу; обмотал голову и руки шерстяным мачехиным платком и в своих лаптях из соломенных косиц вышел из сарая на мороз.

Никто не сторожил ворот в ограждавшем деревушку частоколе. Мальчик открыл их и по скрипящему под ногами снегу направился к Черному Бору. Он брел и брел, гонимый страхом перед Землинами. Он решил про себя, что если переживет зиму в Черном Бору, то весной разыщет дворище спалов и скажет великанше Зелы: «Я сын Бозы». Про великаншу Зелы рассказывали, будто та похищала по деревням мальчишек и пожирала их живыми, сначала откусывая у них маленькие их члены.

Снег был глубокий. Над головой мальчишки было звездное небо, немного отличающееся от того, что видел он до сих пор. Этой ночью удивительно ярко сверкала звезда, которую называли Звериной, поскольку она ночами светила лесным зверям. «Это ради меня заблестела она так ярко, чтобы я не заблудился по дороге в Черный Бор», — подумал он, и с той поры полюбил он эту звезду, считая своей собственной, и всегда отыскивал ее на ночном небе.

С огромным трудом добрался он наконец до опушки леса и зашел в чащу, направляясь к громадному деревищу, что гигантским пауком толстенными корнями поддерживало свой ствол над землею. Под корнями в глубокой яме летом жила волчица с волчатами. Жила она там до сих пор, раз уже вырастила свое потомство? Зимой волки собирались в стаи и гоняли по лесам и полям; волчица наверняка присоединилась к ним.

Нора была засыпана снегом, но нигде не было видно следов волчьих лап или останков их пиршеств. Мальчик расчистил логово от снега, залез вовнутрь и почувствовал себя в безопасности.

На рассвете он услыхал воронье карканье. Тогда мальчик натянул тетиву своего лука и первой же стрелой сбил черную птицу. Он попытался развести огонь, но искра от кремня никак не могла зажечь пересохшего гриб-трутовик. Тогда он немного распутал косу, которой защищал грудь, растер солому в руках, и только лишь около полудня ему удалось развести пламя. После этого он набрал сухих веточек и развел под толстенными корнями костер. Мальчишка буквально сожрал полуобуглившуюся ворону, хотя мясо ее было отвратительным — сухим и горьким. Почувствовав сытость и сонливость, он не поддался слабости. Поначалу он наломал веток для костра, затем колючего терновника. Им он заложил ход в волчье логово и то дремал, то бодрствовал сидя, поддерживая огонь.

В тот день и последующие, когда ему удалось даже подстрелить серну, и уже никогда по-настоящему не чувствовал он голода, мальчик понял, что огонь священен, что он дает тепло и пищу, а тем самым — жизнь. Каждое утро, раздувая скрытый в золе жар, он кланялся первому огоньку пламени, который начинал уже пожирать сухой лист. Он любил своего защитника и кормильца — Сварога. А когда однажды к его дереву подобралась волчья стая, и он услыхал их ворчание и вой, мальчик схватил в руку горящую ветку и вылез с нею на снег. Он замахнулся головней, и волки удрали, а мальчишка хохотал, вновь почувствовав себя спалом, которого защищает бог Сварог.

Через несколько дней снег начал таять, солнце показывалось все чаще и все сильнее пригревало. Мальчик заметил, что от постоянной сытости руки и ноги у него стали толще. Ему докучали лишь вши да блохи, оставшиеся в логове от волчицы, а может они жили в шерстяном платке мачехи. Мальчишка постоянно расчесывался до крови, раны начинали гноиться. Поэтому в один из более-менее теплых дней он разделся донага и всю свою одежду отнес к реке и там, бросив в оду, прижал ко дну камнем, чтобы утопить паразитов. К себе в нору он вернулся бегом, потому что, хоть и наступила весна, но по ночам было еще морозно. Он распалил большой костер и грелся возле него голяком, осчастливленный уже тем, что его ничего не кусает. В солнечный полдень голяком же выскочил он за хворостом, принес несколько веток, поломал их и, грея спину на солнце, подбрасывал куски дерева в горящий у лаза в логово костер.

И вот тогда будто огромная туча заслонила солнце. Мальчишка оглянулся, считая, будто идет первая весенняя гроза. Но вместо тучи он увидал огромнейшую женщину в короткой юбке и с голыми длинными ногами, обутыми в сандалии. Женщина была настолько велика, что ее светловолосая голова, казалось, достигает крон лесных деревьев. И еще, она была настолько красива, что у мальчишки перехватило горло от доселе неизвестного ему чувства, он почувствовал в себе чудесное тепло, которое потом научился называть любовью.

— Я — Зелы, — сказала женщина, и голос ее прозвучал так мощно, что с ближайших деревьев, переполошившись, сорвались птицы.

— А у меня нет имени. Я сын Бозы, — смело отвечал мальчик, не опасаясь огромной женщины.

Глядя с интересом, она наклонилась к нему, затем неожиданно схватила его своими могучими ручищами, но так осторожно, как берут раненую птицу. Она подняла его высоко, до уровня своих глаз, присмотрелась к его длинным волосам, к чертам лица. Затем она подняла еще выше и осмотрела его мужское отличие, прильнув потом к нему своими губами. От испуга ему хотелось крикнуть, ведь знал он все рассказы о великанше Зелы, будто та питается маленькими мальчиками. Но великанша только поцеловала его маленький член и поставила на землю.

— Это правда, что ты сын моего брата Бозы, — подтвердила она. — У тебя очень светлые волосы, у тебя его глаза и его черты лица. И то, что внизу, у тебя больше, чем у других мальчишек твоего роста. Но почему ты такой поцарапанный и голый? Что ты делаешь в Черном Бору?

Даже когда она уселась с ним рядом на землю, лицо ее чрезвычайно высилось над мальчишкой. Только сейчас заметил он, что у нее была дубина раза в три больше его самого. В дерево дубины были вбиты кремни и острые железки. Оружие это, по-видимому, делали очень долго — сначала выбрали молодой бук, в него набили острые кремни и куски железа, а потом лет, самое малое, десять ожидали, пока плоть дерева не обрастет чужеродные тела, потом же дерево спилили и обработали так, чтобы удобно держалось в руке. По сравнению с дубиной Зелы дубинки Землинов были просто крохотными.

— Сколько тебе лет? — спросила женщина.

— Сейчас уже минула моя восьмая зима.

— Почему же у тебя нет имени?

Он рассказал ей, что с ним случилось, когда проявил он свою силу. А еще о том, что ему не разрешили жить в доме со всеми остальными, и как жил он в сене. И о том, как мачеха хотела его отравить, а он удрал в зиму, поскольку боялся, что его убьют из-за быка.

— Боза погиб шесть лет назад, а тебе восемь. Много обычных женщин оплодотворил мой брат в этой округе, и довольно-таки часто забираю я его детей к себе на дворище. Тебя я тоже заберу к себе, когда же ты подрастешь, то отправишься по свету, чтобы поискать для меня какого-нибудь великана в мужья. Хотя и знаю, что не найдешь, — вздохнула она, обдавая его лицо горячим дыханием, пахнущим сытным медом. — Сейчас по свету с великанами туго. Рождаются одни карлики.

— Откуда ты узнала, что я здесь? — отважился спросить мальчик.

— Спалы — это охотники и рыбаки. Зимой самое хорошее время для охоты, потому что из мехов не выпадает волос, Зимой и ранней весной я обязательно прохожу этими местами, и вот заметила, что над Черным Бором поднимается столб дыма. Это удивило меня. Никто, кроме спалов, не отваживается заходить сюда из боязни перед лесными богами.

— Это хорошо, что ты пришла. Хорошо, что заберешь меня к себе, — прошептал мальчик и, непонятно почему, вдруг крепко-крепко прижался к великанше.

На ней был кафтан из лосиной кожи. Зелы расстегнула его, под ним была льняная рубаха, и она расстегнула и ее, обнажив очень белое тело и громадные, будто караваи ржаного хлеба, груди. Мальчику показалось, будто от них пышет жаром, его окатило запахом ее кожи, как показалось ему, пропитанной запахами диких зверей. Он втиснулся меж этими огромными грудями и чуть не заплакал от счастья, потому что давно уже ни к кому не прижимался, никто не согревал его своим теплом.

— Ну, тихонько, тихонько, — шептала Зелы. — Не плачь, сын Бозы. Чувствую, что ты жаждешь любви.

Она сняла с себя коротенькую накидку, сшитую из множества лисьих шкурок, закутала в нее голого мальчишку, посадила его себе на левое плечо, правой рукой схватила дубину и направилась к селению Землинов.

— Я не могу забрать тебя без согласия твоего рода, сын Бозы, — объясняла она. — Может случиться, что ты еще встретишься с Землинами. Им нельзя будет поступить с тобой, будто со своею собственностью, пытаться тебя убить или продать. Они должны знать, что ты стал спалом.

Страшась Деда мальчишка выбрался чуть ли не на шею Зелы и спрятался под копной ее развевающихся на ветру волос. Ему казалось, будто он прячется в камышах, поскольку волосы пахли именно так.

Одним пинком сорвала она ворота палисада, окружавшего деревушку, и очутилась посреди дворища. Весь род попрятался по домам и сараям. Один лишь старый Дед осмелился выйти к дверям. Зелы знала его, да и он сам, видно, не раз уже сталкивался с великаншей.

Та сняла мальчика с плеча и развернула накидку.

— Это ли сын Бозы, от которого отрекся твой род? — спросила она.

— Его мать умерла, потому что крестец у нее лопнул. Перед пострижинами он и сам доказал свою необычную силу. У него и кожа и волосы светлее, чем у людей моего рода.

— Почему же ты не привел его ко мне, как гласит закон? — сурово спросила его Зелы. — Ты даже хотел его продать.

— Ты никогда не платишь за приведенное к тебе дитя, — буркнул Дед. — А я ведь потратился из-за смерти его матери.

— Ты занял земельный клин, принадлежавший когда-то спалам, и ничего плохого с тобой не случилось, — ответила Зелы. — Мы не топчем своими огромными ногами ваши поля, уважаем ваши Священные Рощи.

— Ты последняя из рода Спалов. Когда умрешь, край этот будет весь принадлежать Землинам, — гордо заявил великанше Дед.

— Как же, Землинам! — засмеялась та. — Ваши женщины рожают карликов, и я сама могу прогнать вас из края спалов. Не будет нас — не будет и Землинов. Это только наша кровь еще оживляет хилую вашу породу. Откуда знать, а вдруг вернутся другие спалы, что ушли к Великим Стенам, чтобы воевать и брать добычу у ромеев?

— Тебе уже тридцать пять, и ты до сих пор еще не нашла для себя мужа. Один только Боза вернулся от Великих Стен, но и он погиб.

— Ты хочешь со мною войны или мира? — бросила вызов Зелы.

— Забирай мальчишку и уходи с миром, — сказал Дед, и какое-то злое предчувствие подсказало ему следующие слова: — А когда пацан подрастет, пусть придет к нам и оплодотворит одну из наших женщин. Ибо ты права — мы становимся родом карликов. Много лет назад род наш оживило семя ваших байстрюков, только потом мы испугались их силы. Короче, забирай его и уходи с миром.

Говоря это, Дед низко поклонился Зелы, которая снова посадила мальчика себе на плечо.

Таким вот образом очутился он на дворище спалов, где великанша была повелительницей. Она сразу же показала ему на округлый камень, лежащий посреди двора.

— Он большой и тяжелый. Я без труда подымаю его. Ты же каждый день будешь пробовать перекатить его сначала к воротам, а потом к моему дому. Когда сможешь это сделать — получишь от меня меч и щит. Тогда ты станешь воином.

Зелы выкупала мальчика в огромной деревянной кадке с теплой водой, куда насыпала много пахучего зелья. После купания она занесла его к себе в дом и положила на громадной кровати, покрытой медвежьими и овечьими шкурами. Этой же ночью узнал он, почему говорили, будто она поедает маленьких мальчиков, и лакомейшим кусочком для нее является мальчишеский отросточек. Раздевшись донага, она призналась ему:

— Я занимаюсь любовью только лишь с маленькими мальчиками. Ведь нет для меня великана. Обычный мужчина не может дать мне удовольствия. Впрочем нет, был такой, что пробовал дать мне наслаждение. Но когда он сделал это, я так забылась, что в любовном объятии раздавила ему грудь, и он умер на моем лоне, выхаркивая кровь из уст. Знаю, что могла бы полюбить его, но сама же убила его своей любовью. И потому с тех пор лишь маленькие мальчики доставляют мне удовольствие.

Она положила сына Бозы рядом со своим лицом и долго сосала мужское его отличие. Губы у Зелы были влажные и теплые, их действие довольно-таки понравилось сыну Бозы. Вот почему заснул он глубоким и счастливым сном, с чувством безопасности и огромной любви к этой громадной женщине. И хотя потом было у него множество женщин, но лишь одну только Зелы любил он по-настоящему и всю свою жизнь вспоминал о ней с большой нежностью.

На закате Даго услыхал доносящиеся по воде с юга людские голоса и лай собак, ему даже показалось, будто у самого берега по головному течению реки он замечает отблески огня. Так что, как он и ожидал, поблизости должна была находиться переправа через Вядую, а рядом с нею какое-то городище или селение. Он спутал троих своих лошадей покрепче, спрятал вьюки возле поляны и направился пешком, чтобы оглядеться по округе. Долго идти не пришлось, когда в свете луны увидал он невысокий защитный вал и несколько прижавшихся к кремлю домишек. Вершина вала была размыта дождями, а это говорило о том, что здешние обитатели давно уже ни с кем не воевали. Жили они, скорее всего, с проездного, которое собирали, переправляя купцов и путников на другую сторону реки, о чем свидетельствовали вытянутые на берег большие лодки-долбленки и привязанные к вербам над рекой плоты из бревен. Если бы здешние жители были воинственными, купцы стали бы искать других путей, и местные потеряли бы свои доходы. Даго подумал, что безопаснее всего подойти к селению завтра и предложить, чтобы его переправили на другой берег. Граф Даго хорошо знал обычаи народов, проживающих на берегах реки Альбис не только потому, что и сам был родом с востока, из заречья Вядуи, но и много читал о них, и с многими посланными в эти края шпионами при дворе Людовика Тевтонского беседовал. Могущественным был еще тогда король Людовик, хотя после неудачного похода на запад, против Карла Лысого, уважение к нему со стороны воинов несколько пошатнулось. Но он все-таки восстановил свою власть над Восточной Маркой и всеми землями до самой реки Инны, которые обманом отобрал у него восставший против собственного отца первородный сын, маркграф Шарлемань, вступивший в союз с князем Великой Моравы, Ростиславом. Как в тюрьме посадил король Шарлеманя в замке города Регенсбурга. Другом и поверенным Шарлеманя оставался один только молодой граф Даго, что прибыл к франкам в посольской свите от Цесаря ромеев. Одному лишь Даго в тайне признался бунтарь о пылающем в груди желании отомстить отцу, чтобы захватить власть, даже о том, чтобы забрать у отца корону сначала королевскую, а потом и императорскую. Даго шепнул об этом ромейскому послу Мелейносу, а тот направо и налево рассыпал золотые солиды тевтонским графам и баронам, чтобы добыть сторонников Шарлеманю и сделать возможным новый мятеж. Но случилось так, что Людовик Тевтонский оказался более искусным в интригах; он заключил союз с болгарами и вместе с ними ударил на Великую Мораву, победил и покорил Ростислава, захватив его владения под свою руку. Так что неоткуда было Шарлеманю ожидать поддержки для своего бунта, но огонь в его груди продолжал тлеть, да и Мелейнос золотом его подкармливал, поскольку не без причины ромеи посылали своих монахов на Великую Мораву, дабы ослабить влияние Ромы и сдержать нашествие франков на восток. Для величайших дел, казалось, создан был Главный Конюший императора ромеев, Василий из Македонии. Он поверил, что к востоку от Вядуи Даго создаст обещанное, разбудит спящего великана, объединит различные народы, создаст собственное королевство, а уж потом, возможно, станет даже угрозой для фпанков. Только вот меж землями, где хотел править Даго, то есть между реками Альбис и Вядуей — проживало множество склавинских народов, за которыми внимательно следили и франки. Настоятель монастыря в Фульде, Рабан Маурус, прочел для Даго о множестве событий, описанных в Фульдских Хрониках. Из них следовало, что за рекой Альбис проживали: вонгры, хижане, линяне, чрезпеняне, рароги, спревяне, бытники, украиняне, дошане, речане, березане, стодоры, называемые еще и гоболанами, доленжане, редары, моречане и раны, которых называли еще и руянами. Но самыми могучими среди них были все же живущие на севере, у Свебского моря, ободриты; чуть пониже них, к югу, жили лютичи, прозываемые еще велетами или волками, а уж совсем на юге — сорбы. Из всех этих народов раньше всего свой племенной союз создали ободриты, избрав среди сильных своих главного вождя, как бы великого князя. Их племенная держава носила военный характер, так как народ этот жил в основном войною, военной добычей богатели их главенствующие, неустанно подстрекаемые к грабительским войнам соседствующими с ними ютами.

Как можно было прочесть в Annales regni frankorum (Анналах франкских королей), когда мажордом при меровингском дворе, Пипин, по прозвищу Короткий, лишил власти последнего Меровинга, Хильдерика III и папа Стефан II — а точнее, Стефан III, поскольку настоящий Стефан II восседал на своем престоле всего лишь четыре дня, пока его не отравили — дал ему и членам его семьи королевское помазание, франки установили дружеские отношения с ободритами, которые помогли Пипину в войне с кровожадными саксами. Подобное произошло и во времена могущественного Карла, сына Пипина. Объединяя франкскую державу, он разбил западных саксов, называемых еще и вестфалами, хотя и не изничтожил до остатка их сил. Поднявших против него мятеж король смог разгромить лишь с помощью предателя Видукинда и ободритов, он же кроваво подавил восстание саксов и переселил их на левый берег Рейна, на правом поселяя франков. Во времена Карлового сына, Людовика Набожного, ободриты отказали франкам в помощи и по науськиванию Генриха, короля ютов, стали вместе с аскоманами нападать на франконские земли, чтобы добывать для себя добычу. Военные походы Людовика Набожного против своенравных ободритов не принесли ему решающей победы. Раз за разом, как сообщали «Фульдские Хроники», ободриты с аскоманами нападали на приморские владения франков.

Подобно ободритам свой племенной союз, нечто вроде племенной державы, создали позднее и лютичи, называемые велетами или волками, а так же сорбы, хотя и ненадолго. Хроники упоминали князя сорбов, некоего Мильдуха, а также князя гломачей по имени Семиль, которому пришлось покориться перед франками и отдать им в залог двух своих сыновей. В летописях вспоминалось и про князя коледиченов — он был разгромлен и убит саксами. Один лишь Моймир смог создать собственную державу, состоявшую из склавинских народов, проживающих у истоков рек Альбис и Истр, но и он тоже пребывал в зависимости от франков. Подобно франкам ободриты попытались завести себе одного бога с четырьмя ипостасями, объединявшего в себе богов четырех самых могущественных племен. Только это не сильно им помогло, поскольку культ четырехликого бога принялся не везде. Более того, они сами выбирали для себя предводителя, ограничивая его власть общевойсковым вечем. Если повелитель им не нравился или же правил не по их мысли, они призывали к императорам франков, чтобы те разрешали споры меж воинами, можными и правителем. Франки охотно соглашались на это, поскольку таким образом влияли на дела склавинов и каким-то образом управляли их поступками. Так что, по сути своей, не было еще у ободритов, а так же лютичей, которых называли велетами, волками, а еще хавелянами, сознания новой эпохи. Потому-то и не воспользовались они замешательством, что воцарилось в восточной франкской державе при Людовике Набожном, и не создали своего, совершенно независимого государства. Они довольствовались временной независимостью — не заглядывая в будущее — и, по сути, если бы не соседствующие с ними аскоманы, вечно подстрекавшие их к войне, сами бы никогда не предприняли наступательных действий.

Про народы, что жили еще дальше к востоку, за рекой Вядуей, в Фульде знали совсем мало. Даго был родом как раз из этих мест, но знаний своих франкам выдавать не собирался. Да и, впрочем, мог ли человек, какое-то время пребывавший в городе Бизиса, садившийся за стол с конюшим цесаря ромеев, обучавшийся крупным политическим играм, не чувствовать в глубине души легкого превосходства над франками, которые за большую часть богатств своих должны были благодарить аваров и понятия не имели, что такое изысканность и наивысшее наслаждение? Даже их Рома и папа на золоченом троне слишком уж были не такими величественными по сравнению с дворцами и цесарским троном ромеев.

Воистину правда, что каждая великая власть может заставить сообщить о предательстве даже каменные стены замков и монастырей. Именно потому, вроде бы по случаю, погиб от отравленной стрелы Мелайнос, приглашенный на охоту маркграфом Радбором, графом Теодорихом и постельничим Мегинфридом, поскольку покупал он сторонников для Шарлеманя. По приказу графа Фредегара красивая монашка пыталась отравить и Даго, но тот убил графа и сбежал, даже не попрощавшись с Шарлеманем. Теперь же ему предстояло переправиться через реку Вядую и вступить в страну, где находился Спальский Остров, а рядом проживали Землины. Там же было и княжество Пепельноволосого, Гедана II. В большом городе Каррадонон проживали висуляне, вокруг было еще много народов, которые еще не появились в истории. Даго верил, что где-то в этих краях дремлют великаны-спалы и ждут своего пробуждения. Он надеялся, что с ними свершит великие дела!

Даго достал из вьюков вышитую серебром черную накидку и набросил ее на Виндоса. Еще он надел на него бронзовые нагрудники и украсил зелеными ветвями; сам же, с отвращением, ибо в ней кишели насекомые, натянул на себя волчью шкуру — трофей, захваченный у воина-лютича. Даго хотелось, чтобы его принимали за велета-волка, Короткий его меч Тирфинг не бросался в глаза, равно как и круглый щит, Одевшись таким образом, он направился с лошадьми в сторону приречного селения и к утру добрался туда.

Худые собаки, увидав его, залаяли, женщины и дети попрятались по домам, Навстречу вышло несколько мужчин, вооруженных копьями и деревянными щитами. У каждого было по нескольку дротиков, чтобы метать на расстояние; наконечники были железные, с задирами, в форме листьев. Как и Даго они носили волчьи шкуры. Из группы вышел огромный бородач с бельмом на правом глазу.

Даго заговорил на языке тела, подняв в знак мира руку и дружелюбно улыбнувшись. Он указал на реку и плоты, потом показал на себя и своих лошадей и вынул из висящего у седла кошеля один денар. Его поняли сразу же, но на предложение не ответили, Все их внимание было сосредоточено на Виндосе, громадном белом жеребце в черной накидке и бронзовом нагруднике.

— Я здесь жупан, а это моя жупа, — мужчина с бельмом на глазу заговорил по-склавински, показывая на осыпающиеся валы городища, дома, лодки и плоты.

— Священного коня, названного Виндосом, веду я к ворожеям в святой город Арваба, — сказал Даго нараспев. Это дар ворожеев из края ранов. Он станет предсказывать людские судьбы, А если кто коснется его, тот будет поражен тяжкой хворью.

Как бы подтверждая эти слова, Виндос поднял свою огромную голову, потряс белой гривой и громко заржал. Видно, до него донеслась отвратительная вонь, исходящая от этих людей.

Те перепугались и немного отступили.

— А еще я голоден, — заявил Даго.

Он коснулся живота и оскалил свои белые зубы. Впрочем, он и вправду хотел есть. Со вчерашнего полудня у него, кроме воды, ничего во рту и не было.

Жупан замигал своим белесым глазом.

— Три лошади, в том числе один священный конь. И ты, господин. Большой плот будет нужен и много людей на шесты. Опять же, ты хочешь есть, а мы и сами бываем голодны. Дашь два денара.

— Нет, — потряс Даго своими белыми волосами. — Это священный конь. Ты навлекаешь проклятие на себя и свою жупу. Я же могу поискать через реку и другую дорогу.

Жупан дал знак рукой, и все его люди, вместе с ним, спрятались в одном из домов, чтобы посоветоваться. Из домов стали выглядывать грязные женщины и любопытная ребятня. Даго повел лошадей к берегу реки, чтобы конца совещания ожидать там. И как раз тогда, рядом с валами городища, он увидал клетку из крепких ивовых прутьев, В ней сидел человек в лохмотьях, с заросшим лицом, ужасно грязный и худой. Сквозь дыры его одежды на его теле были видны царапины и шрамы. Одни лишь глаза глядели на Даго со странной, обезоруживающей силой.

— О, пресветлый господин, — плачущим голосом заныл человек в клетке, — Выкупи меня из варварской неволи.

Он говорил по-сорбски, поэтому до Даго доходили только отдельные слова, а про смысл других ему приходилось лишь догадываться.

— Я монах из Фульды. Меня держат здесь в плену и морят голодом уже полгода. Держат меня на продажу, только ни один купец не захотел меня забрать с собой. Ребятня тычет в меня палками, будто я бешеный пес. Есть-пить не дают. А я знаю латынь, умею читать и писать.

Даго отбросил волосы со лба, чтобы получше приглядеться к человеку в клетке. Рядом никого не было, так что они могли разговаривать свободно.

— Раз ты знаешь латынь, значит — почитаешь крест. На что мне такой как ты? Я веду священного коня в храм Аврабы. А там почитателей креста ненавидят.

И тут до него донесся шепот уже на тевтонском языке:

— Господин, я видел тебя в Фульде. Как тебя зовут, мне не ведомо. Но ты тоже носил на груди золотую цепь с крестом. Выкупи меня, пресветлый господин, и я буду тебе верно служить. Выкупи меня, ради Христовых ран. Я умею молиться по-латыни, умею исцелять людей.

— Молчи, — прошипел Даго.

С безразличным видом он прошел мимо клетки и уселся на речном берегу. Долго ждать не пришлось. Из дома вышел десяток воев во главе с жупаном, и все направились к нему. Даго положил руку на рукоять Тирфинга, но жупан сделал рукой миролюбивый жест. Сразу же за ним шли две женщины в грязных льняных сорочках и несли вяленую рыбу. За теми же бежали худые собаки.

— Давай два денара, господин, и сразу же переплывешь на другой берег, — заговорил жупан. — Ты ведешь священного коня. Мы не хотим проклятия на свои головы, потому ты дашь два денара.

— А что это за зверя вы держите в той клетке? — указал Даго на узилище из ивовых прутьев.

— Это не зверь, а человек, — объяснил жупан. — Но ты прав, он очень походит на зверя. Мы его даже научили выть. Купи его у нас, господин. Он сам говорит, будто умеет читать и писать. Нам такой не нужен, но купцу, быть может, и пригодится.

— Я не купец, — с презрением отрезал Даго. — Откуда он у вас?

— Он жил в ватаге разбойников. Грабежом занимался. Женщин насиловал. Тевтоны изгнали его из своей страны за его неправедные дела. А может он родом из сорбов, удрал в те стороны, да и пристал к разбойникам. Мы их много перебили, а этот поддался и пообещал, что купцы за него много заплатят. Только с тех пор здесь не было ни одного купца.

— И не будет купцов, потому что слишком высокое проездное берете. Опять же, говорят, что путь у вас опасный.

Воины беспокойно переглянулись. Даго изучил от Зелы язык тела, язык взглядов и уст. Этим людям нельзя было доверять, слова его прикоснулись к какой-то из их тайн.

— Я дам вам два денара. За перевоз, еду и этого вот зверя из клетки, — заявил Даго. — Мы прикажем ему написать королю франков, что ожидаем его за Вядуей с оружием в руках и плюем на его крест.

— Три денара, — бросил жупан.

— Один. И не надо мне вашей еды и зверя.

— Два, господин. И человека из клетки получишь, — согласился жупан.

— Привяжите его к вьючной лошади, — скомандовал Даго.

А потом, совершенно безразлично, не обращая на жупана и его воинов никакого внимания, он взял из грязных рук женщин вонючую рыбу и начал жадно есть, делая вид, будто смотрит лишь на приготовления к переправе. Только он заметил и то, что далеко на реке появились три лодки с людьми, плывущими на другой берег реки. Он догадался, что там, в каком-нибудь овраге или на лесной дороге, на него готовят засаду. Только он не боялся этого, поскольку всю жизнь кто-нибудь пытался его убить.

Воины быстро и умело завели лошадей на плот и привязали их к деревянным столбикам. Сюда же притащили и человека из клетки, связав ему руки. Тот был настолько слаб, что все время падал, так что двоим людям все время приходилось его поддерживать. Даго дал ему вяленую рыбину, выбрав самую вонючую. Впрочем, и сам этот человек ужасно вонял. Сколько могло быть ему лет? На вид — пятьдесят, а то и больше. Только кто мог знать, сколько ему на самом деле?

Даго ударил его кулаком по шее.

— Завой, — приказал он.

И человек из клетки завыл будто волк, а потом как собака. Жупан расхохотался.

— Ты должен чего-нибудь добавить за него, господин, — сказал он. — Красиво он воет.

Даго достал из кармана бронзовую серьгу.

— Возьми это для своей женщины, — бросил он украшение жупану.

Прежде чем отплыть от берега, жупан и его люди поклонились реке. Даго сделал то же самое, хотя и перехватил презрительный взгляд монаха. Только христианство лежало на Даго будто тесная одежка. Жалким казался ему бог, которого люди смогли замучить, а потом еще и распять на кресте, А разве может кто-нибудь распять реку? Существует ли кто-то такой, что смог бы сдержать ее течение, особенно по весне или осенью, когда воды вздымаются и несут поваленные деревья, людские дома и утонувших животных. Даго поклонился бы существу, способному остановить бег реки, заморозить молнии или громы. У этой реки был могучий бог, или же сама она была богом. Христиане верили в рай и ад, вечно опасались греха и постоянно испытывали чувство вины. Для Даго же не существовало ни греха, ни рая, ни ада. После смерти человек переходил в иной мир, но жил в нем точно так же. Если умирал повелителем — им и оставался, если умирал рабом — то и в новом мире рабствовал.

Случались боги сильные и слабые. У этой реки было могучее божество. Малые речки, возле которых родился он сам, люди покоряли, выстраивая язы, и с их помощью ловили рыбу. Просто там были слабые боги. Но даже и тех, слабых, не следовало презирать. Даже маленькая речушка по весне могла стать сильной.

Наконец они отбились от берега. Люди жупана искусно пользовались жердями, плот не кружил на речном стрежне. Воины стояли по двум краям плота и, чтобы ровно отталкиваться от дна, подхватили за своим жупаном песню: «Ой лелум, полелум». Когда пели «лелум» — одновременно погружали свои шесты в речное дно, а когда отталкивались — мычали «полелум». Песня была монотонной, но путешествие не затянулось. Впрочем, все это время Даго был занят тем, что успокаивал Виндоса. Он крепко держал его под уздцы, непрерывно поглаживая коня по шее, и старался прикрывать ему то один, то другой глаз, чтобы жеребец не понял, что с ним происходит.

Монах из клетки тоже молчал. Он жевал вонючую рыбу и казался Даго все отвратительней. На песчаный берег они сошли среди трухлявых верб. Даго отдал жупану два денара, привязал купленного чужака к вьючной лошади, а уже к человеку — Виндоса. Потом поднял руку на прощание, удивляясь, что ни жупан, ни его люди не готовятся в обратный путь.

— Надо перевести дух, господин, — объяснил жупан. — Тяжко было. — И вдруг, ни с того, ни с сего, показал свою жадность, глядя на сидящего в седле Даго. — Красивые у тебя шпоры, господин. Они покрыты бронзой или золотом?

— Золотом, — коротко ответил тот и медленно тронулся меж вербами, направляясь к недалеким холмам, образующим край долины на этой стороне реки.

Купленный человек внезапно заговорил, на сей раз на языке склавинов:

— Будь осторожен, светлейший господин. Там, на тех холмах, на тебя нападут. Они выслали вперед три лодки с воинами, чтобы те приготовили засаду. Эти же, плотовики, пойдут сзади и ударят с тылу. Много раз я видал, как переправляли они купцов, а потом возвращались с богатой добычей.

— Я знаю об этом, монах из Фульды, — усмехнулся Даго.

Он вытащил нож и перерезал веревки на руках купленного, Виндоса же привязал к вьючной лошади.

— Я сорб. Когда я был еще ребенком, меня пленили франки, окрестили и дали имя Герман, так как раньше у меня было имя Херим.

— Франконским мечом владеть умеешь?

— Очень плохо, светлейший господин. В аббатстве Фульды, где я тебя видел, из меня сделали монаха. У меня недостаточно сил, чтобы сражаться тяжелым мечом.

— Но ведь ты же был в разбойничьей шайке, убивал, насиловал женщин…

— Это правда, светлейший господин. Только сам я не убивал и не дрался. Я замаливал их вину, каялся в их прегрешениях, ибо сказано в Священном Писании, что «один за другого бремя носить обязан». Они не были христианами, но принимали меня за чародея и чувствовали себя со мною безопасней.

— Если меня убьют, ты вернешься в свою клетку, — сказал Даго.

— Я предпочту смерть, господин. Так что дай мне меч, если он есть у тебя.

Даго остановил лошадей. Наконец-то он может сбросить с себя кишащую всякой пакостью волчью шкуру. Он бросил ее Хериму, чтобы тот покрыл ею свои лохмотья. Потом вынул из вьюков железную кольчугу и достал свой длинный франкский меч. Хериму же он дал меч, добытый у тевтона, который вел Виндоса. Только Херим и в самом деле был настолько слаб, что не смог удержать оружия в руке.

— Ладно, тогда тебе будет только одно задание — следи за белым жеребцом и не позволяй, чтобы он куда-то убежал в сумятице. Остальное я беру на себя.

— Господин, ты не сможешь один справиться с воинами из засады. Они метко бросают копья. Их много, а ты…

— А мы не полезем в засаду, не пойдем по дороге от переправы. Я поведу лошадей через заросли лозы, так что на холмы мы подымемся далеко от того места.

— Но мы же оставили следы копыт. Жупан пойдет за нами.

— А мы обождем его в лозах. Когда я справлюсь с этими, другие про это знать еще не будут. После того, они до смерти перепугаются того, что увидят.

Херим покачал головой, не слишком-то доверяя силе Даго.

— Прежде, чем нам погибнуть, светлейший господин, скажи мне хотя бы свое имя.

— Меня зовут Даго — князь, — услыхал он ответ воина, который, говоря это, выпрямился в седле, а голос его окрасился властным тоном. — Если мы победим, то я заберу тебя в свое княжество.

Лозы и высокий камыш, заполнявшие почти всю пойму долины, становились все выше по мере удаления от реки. В какой-то миг Даго приказал Хериму остановиться с Виндосом и вьючной лошадью на небольшой полянке, со всех сторон закрытой стенкой молодого ольшаника и лоз. Сам же он на своем коне исчез в кустах, чтобы застать идущих сзади воинов врасплох.

Ждать пришлось недолго. Очень скоро послышался шорох шагов и сопение людей. Над верхушками камыша были видны наконечники копий. Воины шли гуськом по тропе, вытоптанной лошадями Даго. Тот терпеливо обождал, пока все не пройдут мимо него, а затем, ударив коня шпорами, напал на них сзади. Прежде, чем те успели сориентироваться, на них посыпались удары длинного франконского меча. У воинов жупана не было щитов, и они не успели направить в него своих копий. Даго нагонял их, поочередно разрубывая головы или же нанося удары по шеям. Умирая, они ужасно кричали. Один лишь жупан и пара его людей пытались удрать их камышовых зарослей, но Даго догнал предводителя, принял на щит удар его копья, а затем снес ему голову.

Запыхавшись, вернулся он на поляну, где оставил Херима с лошадьми.

— Я заметил у них мешки. Посмотри, нет ли там какой-нибудь еды, — приказал он монаху. — Нас ждет долгая дорога, так что не знаю, удастся ли нам поохотиться.

Херим пошел по следам и возвратился с набитой хлебом и рыбой сумкой.

— Некоторые из них еще живы, — сообщил он перепуганно.

— Ты мог их добить, — ответил Даго. — А, впрочем, пускай скажут своим людям из засады, что за нами не следует идти.

Он тронул коня шпорами и, таща за собой вьючную лошадь и Виндоса, поскакал через тростники в сторону обрывистого края долины. Хериму пришлось бежать, чтобы не оставаться одному.

В конце концов, они вскарабкались по склону и скрылись в чаще.

— Погоди, князь, — хрипел Херим.

Он был очень слаб, силы совершенно оставили его.

Полдень уже минул, но жара стояла невыносимая. В лесу Даго поехал помедленнее, потому что в полутьме и сплетении ветвей можно было и не заметить врага. Потом, когда их глазам открылось небольшое лесное озерцо, Даго спрыгнул с седла. Сначала он напоил лошадей, искоса глядя на то, что Херим набросился на хлеб с рыбой.

— У меня большая охота отрубить тебе башку, поскольку смрадом своим ты напоминаешь мне дикого зверя, — сплюнув, сказал он.

— А что я мог поделать, князь? Меня несколько месяцев держали в клетке. Неужели ты считаешь, что я и сам чувствую себя человеком?

Даго обошел озерцо по берегу, затем снял вьюки с лошади, спутал животным ноги и дал овса. После этого он вынул из вьюка большой шар мыла и подал Хериму.

— Помойся. Свои старые тряпки выкинь и оденься в чистое. Еще тебе надо подстричь волосы и побриться. Здесь бородатых не любят.

Он и сам вымылся в озере, намылил подбородок и побрился острым ножом, не оставляя даже усов. В его вьюках были чистые льняные порты и рубахи без рукавов. Он переоделся и только потом, не без отвращения, взялся за вонючую рыбу.

— Хорошее у тебя мыло, князь, — сказал Херим, выходя голым из воды.

— А разве не учили тебя в Фульде, из чего делается хорошее мыло? — спросил с иронией Даго. — У меня в королевстве его делают из жира, золы и мыльного корня.

— Но ведь ты, господин, говорил про княжество и наказывал князем себя величать. Или мне следует называть тебя королем?

— А какая тебе разница, если жизнь твоя зависит от мановения моей руки и меча? — с той же издевкой спросил у него Даго.

Он забрал у Херима мыло и тщательно спрятал его среди своих вещей. Потом он обождал, пока Херим не острижет свои длинные, сбитые колтуном волосы, и подал тому чистое исподнее. Теперь он с удовольствием видел, что подстриженный и помытый Херим имеет вид тридцатилетнего.

Тем временем наступил вечер, и все указывало, что Даго в дальнейший путь не собирается. Только вот костер он разжечь не позволил. Он знал — в отличие от Людовика Тевтонского и монахов из Фульды — что за Вядуей край не пустынный, что здесь проживает множество народов и племен, что в каждом есть свой правитель, и что они не любят чужаков.

Затем он надел на себя свой кожаный кафтан и лег прямо на земле. Херим же закутался в покрывало, что было на Виндосе. Ночь была темная, над ними свирепствовали комары, но хоть не было слепней. Луна еще не взошла, мрак был настолько плотным, что они даже не видели лиц друг друга.

— Так на что же я тебе, господин? — начал было Херим на языке тевтонов, но Даго приказал ему говорить по-склавински. Не все слова языка сорбов, на котором говорил Херим, были понятны Даго полностью, но они звучали так похоже на его любимый язык спалов. — Ты говорил, что возьмешь меня в свое то ли княжество, то ли королевство. Где оно находится? В Фульде многое знают, но я никогда не слыхал про державу, которой правил бы король Даго.

Он долго ждал ответа. И ответ этот не был для Херима приятен.

— Дважды я бывал в Фульде, и ты должен был видеть меня в первое мое посещение. Во второй раз аббат Рабан Маурус рассказывал мне про монаха-скрибу, который, изнасиловав женщину и опасаясь наказания, удрал из монастыря. Потом он, якобы, получил письмо от самого Христа и с тех пор начал продавать людям свои ногти в качестве священных реликвий. Его предали анафеме и изгнали за Альбис. Возможно, что там он присоединился к разбойникам, насиловал женщин и каялся за других. В конце концов он очутился в клетке и из него получился человек, воющий будто волк.

— Это правда, о князь или король. От тебя ничего не укроется. Я видел убитых тобою людей. У тебя есть не только сила с хитростью, но и мудрость. Многое ты знаешь о мире и разных людях. Скажи же мне, господин, где находится твое королевство, и я пойду за тобою, поскольку ты вновь сделал меня человеком.

— Ты считаешь себя умным, скриба. Тогда скажи, что на свете самое сладкое?

— Мед, — не раздумывая, ответил Херим.

— Глупец. Слаще всего на свете — власть над другими людьми. Имеющий власть может есть столько меда, сколько захочет, и столько раз, сколько, опять же, захочет.

— Ты прав, господин.

— А скажи мне, Херим, что на свете милее всего?

— Женщина, господин.

— Дурак ты, Херим. Милее всего на свете — власть. Благодаря ей, можно иметь любую женщину. И столько, сколько захочешь.

— И опять ты прав, господин. Я не подумал об этом.

— А вот скажи мне, Херим, что на свете могущественней всего?

— Бог, мой господин. А может богатство? Впрочем, знание — тоже сила.

— Туп ты, Херим. Ведь ясно же, что самое могущественное в мире — это власть. Император Карл назначал пап, то есть, правил христианским богом. Трижды он разводился, хотя это и запрещено, и получал на это согласие, а может и вообще, ничьего согласия и не спрашивал. Не было у него особых знаний, читать и писать не умел, но ведь управлял могущественной державой, и мудрые люди слушали его. Богатство, говоришь? Если у кого есть власть, тот и добывает богатство. Такой попросту забирает его у других.

— И опять твоя правота, светлейший господин. Я слушаю тебя внимательно, но вот, честное слово, все смешалось у меня в голове, и я даже не ведаю, что же такое та власть, о которой ты говоришь с таким воодушевлением?

И ответил ему Даго:

— В «Книге Громов и Молний», в главе «Об искусстве правления людьми» записано: «Нет человека, дела, явления и даже какой-либо вещи до тех пор, пока не будут они надлежащим образом названы. Так что власть — это возможность своеобразного нарекания людей, дел, явлений и вещей так, чтобы определения эти принялись повсюду. Власть нарекает, что хорошо, а что плохо; что белое, а что черное; что красиво, а что нет, что есть героизм, а что — измена; что служит народу и державе, а что этот народ и державу разрушает; что есть по левой стороне, а что по правой, что спереди, а что сзади. Власть даже определяет, который бог сильный, а который — слабый; что следует возвеличивать, а что — принижать.»

— Трудно это понять, господин…

— Жаль мне тебя, темный монах. Разве не находился ты под властью людей в селении над Вядуей? Разве силою власти своей не закрыли они тебя в клетку и называли не человеком, но псом? И ты выл будто пес. И купил я тебя у них не как человека, а как собаку, поскольку называли тебя собакой.

— Да, все так и было, господин.

— Король Людовик Тевтонский дал мне золотую цепь, титул графа и назвал своим другом. «Вот идет друг короля», — орали про меня его воины. Только теперь он именовал меня по-другому: изменником. И тысячи его воинов называют меня изменником, поскольку для них я изменник. Но когда я начну править, силой своей могущественной власти я, быть может, назову Людовика Тевтонского червем. И для тех, кто будет моей власти подчиняться, будет он червем, гнилью, падалью, всем, чем только захочу я его назвать, ибо считается лишь наименование.

— Но откуда ты возьмешь власть? Где твоя держава?

И снова долгое молчание.

— Я уже доказал, Херим, что ты глупец. Как же могу я говорить с глупцом о том, что видал на свете, что пережил? Как могу откровенничать о своих мечтаниях и стремлениях? Ты перестал верить в Бога и продавал людям свои ногти в качестве священных реликвий. Могу ли я быть уверенным, что ты поверишь моим словам? Что поймешь ты из того, что во мне течет кровь великанов, и меня терзает болезнь, называемая Жаждой Деяний? Далеко на востоке есть Страна Спалов, где я родился, и язык которой мне милее всего. Что скажешь ты, если признаюсь, что именно там мечтаю я построить свою державу и ввести ее в историю. Король Людовик Тевтонский дал мне титул графа и золотую цепь. Плевать я хотел на его титул, цепь же эту собирался я отдать за белого жеребца. Потому-то и не имеет значения, как ты станешь меня называть: графом, князем или королем, поскольку для меня будет достаточно — Даго Господин. Когда же я создам свою державу, то подумаю и про титулы. Может и для тебя подберу подходящий.

На этот раз долго молчал уже Херим. Он совершенно не мог ничего понять.

— Ты, господин, хочешь создать собственную державу? Сам, один? Но может где-то там ожидает тебя войско, дружина, твои придворные?

— Никто меня не ожидает. Я даже не знаю, попаду ли в страну спалов. Но я обязательно введу в историю неведомые свету народы. Ведь видел я, как один, два, три человека создавали и рушили целые государства. Мир кажется мне похожим на мокрую глину, из которой можно вылепить все, если есть в тебе кровь властителей.

— Я видел, господин, как ты сражаешься мечом. Но, чтобы создать державу, этого мало.

— Потому что державы строятся не только мечом, Херим. Для этого нужны еще яд, преступление, обман и нарушение собственных обещаний. А еще — сильная воля. Я хочу, чтобы ты поверил мне и пошел за мной.

— Но для чего же тебе, господин, сможет пригодиться скриба, монах, которого выгнали из монастыря и предали анафеме? Зачем тебе монах, усомнившийся в Боге?

— Ты рассказывал мне, что банда разбойников творила множество зла, грабила, насиловала женщин, а ты нес за них покаяние, ибо сказано в Священном писании: «Один должен нести бремя другого.» Сколько людей, Херим, падет от моей руки? Сколько преступлений совершу я, прежде чем сотворю собственную державу? Я хочу, чтобы именно ты носил мое зло, ибо «один должен нести бремя другого».

— А если я этого не сделаю, господин? — тихо спросил Херим.

Даго уже засыпал, во всяком случае, так Хериму казалось.

— Ты слаб и не можешь держать меча. Вокруг леса и болота, а еще люди, готовые такого как ты запереть в клетке и сделать животным. Буду ли я милосердным, если отрублю тебе голову, поскольку из-за слабости своей ты задерживаешь мой путь в Страну Спалов?

И еще одно осмелился спросить Херим у Даго:

— А что ты, господин, понимаешь под словами «один должен нести бремя другого»? Как должен я выполнять это задание?

— Ты будешь записывать все мои деяния и оправдывать любое мое преступление и каждый мой проступок таким образом, чтобы на них лежал драгоценный отблеск. Даже когда мы будем по шею торчать в грязи и дерьме, ты напишешь, будто переходили мы ручей с хрустально чистой водой.

— Так значит, тебе необходимо будет мое умение в чтении и письме! — обрадовался Херим.

— Оно пригодится, когда пожелаю я выслать известие Карломану или Людовику Тевтонскому. Но ты ошибаешься, считая, будто великан, которого стану я пробуждать, нем и глух. Я научу тебя древнему, магическому искусству склавинов запечатлевать мысли и слова, ты познаешь наши руны. С завтрашнего же дня начнешь ты изучать науку знания и пользования ими. Ведь меня учили, что истинное государство — это налоги и подати для правителя. Нужно будет, чтобы многие люди обладали искусством начертания рун, записывая, кто и сколько отдал для государя, кто сделал это наполовину, а кто и вовсе не сделал. Ибо не может существовать власть без свойственного ей порядка дел и вещей, и важно лишь то, что названо и закреплено в письме. Волшебством наших рун запишешь и мою историю, ибо не существует того, кто в историю не вошел.

— И что же я обязан, господин, записать под датой нынешнего дня? — спросил Херим.

— Напиши так:

Дворище Зелы было на Спальском Острове, в развилке разлива небольшой реки, текущей к Нотеци. Остров окружали торфяники и болота, замерзающие лишь в самые суровые зимы. Весной и осенью поднятые воды речки, в это время сильной, с буйным течением и широко разливающейся, покрывали остров. Поэтому дома здесь были построены на колодах-подпорах, а сами сделаны были из толстых бревен; все широкое подворье было вымощено неошкуреными досками. Боковые стены и крыши домов, крытые камышом и поросшие толстым слоем мха, соединялись друг с другом и образовывали круг с единственными воротами, ведущими на полуостров, куда приставали лодки-долбленки и легкие лодочки из зубровых шкур. Задние стены соединялись как бы в палисад или защитное укрепление; в них не было окон, а брошенные врагами факелы не смогли бы поджечь крыши из-за вечно сырого мха. Окна со стороны дворища были затянуты тонко выделанными кожами или же рыбьим пузырем, так что в домах было светло. Изнутри и снаружи стены домов раз в год белились известью, покупаемой у купцов с юга. В избах имелись печи, и дым никому не ел глаз; там хорошо спалось на огромных кроватях, покрытых шкурами животных. Спалы, в основном, занимались рыбной ловлей и охотой, земледельцев презирали, за меха покупая рожь, просо и ячмень. Потому так много помещений предназначалось для выделки и сушки шкур. День и ночь дымили коптильни для дичи и рыбы. За дворищем, на полуострове сушились сети, вентеря и жаки.

Зелы была здесь единственной великаншей с тех пор, как ее брат Боза утонул, доверившись зимой хрупкой скорлупе льда на болотах. Во всем дворище мальчик заметил всего лишь три десятка очень молодых мужчин и множество женщин, с бородами и безбородых. Он не обнаружил ни одного ровесника, все юноши были старше его, то же самое — и девушки. С тех пор, как утонул Боза — так объяснила ему Зелы — уже никто не оплодотворял обычных женщин, и никто новый, кроме него самого, не прибывал за последнее время на дворище спалов.

Про бородатых женщин Зелы не захотела говорить много. Точно так же и о других вещах.

— Я все объясню тебе, когда ты станешь взрослым и перекатишь лежащий во дворе камень. Сейчас же знай лишь то, что на спалах лежит проклятие. Великанши стали бесплодными, равно как и девушки, рожденные от великанов и обыкновенных женщин. Из своих военных походов спалы привезли с собой две ужасные болезни: скифскую, которая после восемнадцатого года жизни заставляет мужчину жить и вести себя будто женщина, и удивительную хворь, называемую Жаждой Деяний. Когда тебе исполнится восемнадцать, и ты тоже, ибо в тебе есть кровь спалов, заболеешь либо скифской болезнью, либо же той, второй. Тебя охватит тоска по великим подвигам и деяниям, и ты отправишься в большой мир, чтобы сражаться и править.

— Я никогда не брошу тебя, — пообещал мальчик.

В ответ Зелы лишь печально усмехнулась.

— Ты не ведаешь, что это такое — скифская хворь. Но не знаешь, что такое Желание Деяний. Если в ком течет кровь великанов, тот уже не может усидеть дома, занимаясь только лишь охотой да рыбалкой. Он должен уходить в мир, чтобы воевать.

После того жизнь мальчика на дворище Зелы пошла так же чудесно и быстро, как убегает лето. Все, окружавшие его, понимали, что он последний из обреченного на исчезновение народа спалов и, возможно, соединяли с ним свои надежды на возрождение и новую жизнь. Обабившиеся бородатые мужики сшили для него суконные штаны и мягкую высокую обувку из оленьей кожи; они и так любили ткать на станках, прясть купленную у других племен шерсть и делать из нее одежду. На лето он получил от них плетенную из камыша шляпу, на осень — шапку из валяной заячьей шерсти, а на зиму — остроконечную шапку из мягкой оленьей шкуры. Они же научили его ловить рыбу, так как на спальском дворище рыболовством занимались только обабившиеся. Подрастающим парням была доверена охота и защита дворища Зелы, хотя наилучшей защитой была она сама. Зелы внимательно следила за тем, как относятся к мальчишке превратившиеся в женщин мужчины, не позволяла брать им его на колени и целовать — поскольку, как догадался он попозже — подозревала она, что те живут друг с другом. У немногочисленных женщин и девушек он интереса не пробуждал, так как был еще ребенком. Среди девиц и женщин царили вольные нравы, любой подрастающий парень мог иметь любую — в таких делах права на собственность не существовало из-за того, что женщины, в которых текла кровь спалов, были бесплодными, парни же после восемнадцати лет или бабились, или уходили в мир, гонимые жаждой великих подвигов.

Для мальчика сделали лодочку, обтянутую шкурой зубра. В первый же год он научился строить на реках язы, то есть запруды с небольшим проходом, куда для ловли рыбы ставили плетеную из лозы корзину. Потом он уже ставил камышовые вентеря и жаки, ловил рыбу сетями, сплетенные из льна и конопли, ставил неводы с двумя крыльями и мешком, а еще тригубицы — где была сетка трех видов, с различной величиной глазков. Теперь уже мальчик никогда не голодал — на дворище Зелы всегда хватало рыбы; даже зимою невод можно было тянуть подо льдом, чтобы иметь свежий улов.

Через год Зелы отдала его под опеку подрастающим парням, их на дворище было шестеро, все разного возраста, но не старше восемнадцати лет. Как и все, в которых была кровь спалов, они отличались огромною силой и были превосходными охотниками. Сначала мальчик получил лук и стрелы с отравленными наконечниками. Он научился бесшумно бегать по лесу, подкрадываться к добыче, чтобы та не чуяла человеческого запаха, и метко попадать в нее. Вместе с другими он копал ловчие ямы на волков и медведей, ставил самоловы на протоптанных диким зверем тропах, изготовлял силки и липучки на птицу. Через два года он уже умел делать слопы, то есть самобои — громадные колоды, устанавливаемые так, что при легчайшем касании к ним дикого зверя, те падали и прибивали его.

Много недель занимался он метанием копий и дротиков, потом и получил свое копье с двумя задирами и, в конце концов, топор, которым пришлось научиться метко бросать в цель. Еще же он умел с большой силой метать дубинки. На тринадцатом году жизни железным топором убил он медведя, что упал в ловчую яму с острыми кольями на дне. На четырнадцатом году жизни он отправился вместе со всеми, чтобы охотиться на зубра, и чуть не погиб тогда, так как копье сломалось в боку гигантского животного. Раненного зубра добила Зелы, срубив огромную голову топором. Никого не было сильнее ее, никого не было, кто лучшее ее охотился бы или сражался. Именно от нее научился мальчик сражаться на специально сделанных для него деревянных мечах, на палках, на кольях и топорах. От нее же научился он умению чар. Зелы умела срастить сломанную руку, она показала ему, какие травы снимают горячку, какие останавливают текущую из раны кровь, какие дурманят, какие добавляют сил, а какие ядовиты. Она учила, как и из чего делать амулеты и талисманы. Дом ее всегда был заполнен сушащимися травами, и запах их сопровождал его, когда он засыпал рядом с великаншей на огромном ее ложе. Зелы научила мальчика рисовать магические круги, бросать белые и черные палочки и по их раскладу предсказывать будущее. По каждой ворожбе выходило, что сын Бозы когда-то станет могущественным властелином. Но пока еще оставался он маленьким мальчиком, у которого не доставало сил перекатить по двору большой камень.

Про Землинов он почти что и забыл. Впрочем, он никогда их больше и не встречал. В его памяти остались разве что воины на лошадях, проибывшие в деревушку Землинов, чтобы забрать дань для князя Голуба Пепельноволосого. Про воинов на лошадях он иногда рассказывал Зелы. Та князя лендицов не боялась. Тот же про существование великанов тоже знал, но предпочитал обходить их стороной. К тому же, его самого тоже не очень интересовали охотники, только землепашцы, поскольку от них гораздо легче было брать дань, рабов и лошадей. Зелы лошадей не любила, хотя меж разливами реки было множество лугов с сочными травами, где можно было их пасти; лошадей у спалов не было, и они ими не пользовались. «Надеяться надо лишь на свои ноги и мышцы», — объясняла великанша мальчику. Вот почему юноши из рода спалов были, прежде всего, великолепными бегунами. Иногда, охотясь на дичь, целыми днями, трусцой, почти без шума, могли они мчаться по лесам и лугам. Сын Бозы тоже научился бежать целый день, не теряя сил и не запыхиваясь.

Спалы почитали огонь, как стал почитать его и сын Бозы, когда стал жить в Черном Бору. Каждый вечер Зелы сгребала жар в очаге и нежно накрывала его золой, утром же кланялась огню, когда тот восстанавливал свою мощь после того, как женщина подбрасывала на угли несколько сухих веточек. Горя в течение целого года, огонь становился грязным. Раз в год, весной, грязный огонь гасили, а вечером зажигали новый — уже чистый. При этом спалы пили пиво и мед, танцевали и пели.

Зелы рассказывала парнишке и про то, откуда может грозить им опасность. Землины не были страшны, поскольку мельчали и вырождались, а кроме того, как и все землепашцы, не отличались воинственностью. Точно так же было и с князем лендицов, Голубом Пепельноволосым, который — как рассказывали торговцы солью — из за доброты своей и мягкости хлопот набрался, и у него отобрали соляные жупы, тогда как соль была золотом этих земель. Опасность могла прийти только из-за реки Висулы, от эстов. Они были воинственны и сильны, но никогда не признавали какого-либо порядка и никогда не избирали себе правителей, самое большее — вождей на время военных походов. Весьма часто, из-за царящего среди них хаоса, им угрожал голод, и тогда, чтобы было поменьше ртов, которых надо было кормить, они убивали девочек. Когда же решали плодиться — воровали женщин или покупали их за бобровые шкурки, меха куниц и выдр. Если случалась засуха, эсты резали груди кормящим матерям, чтобы их молоком орошать вянущие стебли проса. В давние времена бывало — хотя могло повторяться и теперь — в суровые зимы они переходили Висулу ради грабежа и поимки рабов; по замерзшим болотам подкрадывались они даже под дворище спалов. Вот кого следовало опасаться из-за их воинственности и жестокости, равно как и Лесных Людей. Вот эти уже были самыми дикими из диких, наиотважнейшими из отважных. Неизвестно, откуда они брались, неизвестно и то, каким образом вообще появлялись они на свет. Лесные Люди были одиночками. Быть может, в силу умственных недостатков, еще в детские годы изгоняли их от себя роды и племена, чтобы те погибали в лесу. Но если кто подобный выживал, то становился сильным и совсем диким. Кто знает, может и сын Бозы, если бы не встретила его Зелы, тоже вырос бы в Дикого Человека, жил бы одиночкой и ненавидел остальных людей.

От Зелы же научился мальчик и языку тела, самому древнему и понемногу забываемому человеческому языку. Науку свою сын Бозы начал с изучения своего и чужого тела, начав с тела женщины. «Я великанша, так что ты хорошенько узнаешь каждый мой закоулочек», — говорила Зелы, лежа, обнаженной, на постели. Тогда карабкался он на холмы огромных ее грудей, покусывал вертикально торчащие соски, соскальзывал на живот, а уже оттуда съезжал меж расставленных ее ног. Иногда садился он верхом на могучие ее бедра, а она, довольная и счастливая, посмеивалась, показывая те места на женском теле, прикосновение к которым доставляет наслаждение. Ему кружил голову запах ее тела, ниже живота, он любил поглаживать густые и чуточку грубоватые волосы ее лона, заглядывать в розовую раковину меж бедрами, Когда Зелы ложилась на живот, он, будто на конской спине, гарцевал на ее ягодицах, упругих и обширных, гладил шею. Осторожненько всовывал язык в ее ушную раковину, так как это доставляло ей удовольствие, Ей нравилось, когда мальчик игрался ее волосами и расчесывал их, как расчесывают конскую гриву. Она позволяла гладить свой живот и заглядывать к себе в пупок, куда прятался его палец, даже не доставая до дна. Холмы и долины тела великанши стали для мальчика необычайно интересным миром, наполненным удовольствием, которого женщина могла достичь различными путями, если только мужчина мог заговорить с нею языком тела.

Обучение этому языку Зелы продолжила, когда сыну Бозы исполнилось тринадцать лет, с тех пор она часто купалась в деревянной кади с теплой водой, куда сыпала сушеные и мелко растертые зелья: ромашку, цветки ландыша и шиповника, плоды крушины и куриного зелья, а еще — пахнущие малиной палочки можжевельника. После купания она тщательно натирала волосы подмышками, лоно и весь крестец маслом из молодых побегов сосны, вымытая таким образом и пахучая, она, обнаженная, садилась на ложе, а мальчик, тоже нагой, расчесывал ее длинные и густые волосы, время от времени лаская открытую шею. И вот тогда, к своему изумлению, убеждался он, что любое прикосновение к коже на ее шее возбуждает в великанше дрожь наслаждения. Зелы говорила, что когда он касается ее ушей — то пальцами, то снова языком, вскальзывая в ушную раковину, ее охватывает чувство удивительного, сладостного тепла. С тихим вздохом ложилась она тогда на постель, а он проводил, сначала пальцами и губами, по ее замкнутым векам, хватая зубами ресницы. Затем его пальцы и губы спускались к шее Зелы, на округлые ее плечи. Пальцы мальчика все сильнее и сильнее начинали сжимать высокие и тугие груди, а зубы его легонько покусывали ее соски. Тогда дыхание Зелы ускорялось, ноги же потихоньку начинали расходиться. Чем ниже спускались его руки и губы по твердому, выпуклому животу, а язык проникал в пупок, тем более раздвигались бедра Зелы. Она даже вскрикнула от наслаждения, когда внезапно — согласно ее наукам — он покинул ее лоно и поцеловал большой палец на ее правой ноге. И, в конце концов, делая вид, что устал и засыпает, он ложил голову на внутреннюю часть ее бедра. Он чувствовал, как быстро дышит великанша, как под кожей внизу живота движутся скрытые в его глубине мышцы. Потом же он притворялся, что проснулся, и погружал лицо в благоухающую сосновым запахом гущу волос на лоне, нажимая на холмик лона пальцами руки, поначалу еле-еле, а затем все сильнее; в самом же конце, видя, как длинная розовая щелка меж ее ног заполняется слизью, запах которой, смешавшись с запахом соснового масла был настолько одуряющим, что вызывал у мальчишки головокружение, замечал он высовывающийся из щелки маленький темно-красный язычок, о котором Зелы рассказывала, что это самое чувствительное место женского тела, отличающее ее от звериных самок. Его не было ни у коров, ни у кобыл, и вот потому-то, хоть и походило на спаривание крупных животных то, что делали люди друг с другом, но все же отличалось во многом. «Мужчина, который не играется женским этим язычком, не посасывает его, не гладит, — объясняла Зелы, — ничем не отличается от покрывающего кобылу жеребца. Тогда он животное, а не человек.» Вот почему мальчишка хватал этот язычок губами, сосал его до тех пор, пока запахи ее влагалища не доводили его до обморочного состояния, а сама Зелы не начинала хрипло сопеть и все громче и громче стонать. Чувствуя, что и она уже теряет сознание, великанша хватала его голову и подносила к своему лицу, чтобы уста их встретились. Сын Бозы пальцами отгибал ее нижнюю губу и целовал внутреннюю ее поверхность, осторожно хватал зубами, всовывал ей в рот язык и водил им по шершавому небу, впитывая в себя дыхание Зелы, сладко пахнущее сытным медом. Иногда языки их встречались и будто две змеи пытались сплестись, соединиться, слипнуться вместе. В это же время рука Зелы спускалась к бедрам и все быстрее и быстрее потирала выглянувший язычок, и в самом конце слыхал он нарастающий в ее горле крик, глазные яблоки у нее выворачивались, и мальчик отрывал свои уста от ее, пугаясь, что задохнется она от этого крика и невозможности дышать. А уже через миг Зелы лежала совершенно недвижная, тихая и неспособная издать какой-либо звук, лишь время от времени по телу ее пробегала дрожь.

Но долго она не отдыхала, потому что сразу же переходила к уроку по знакомству с мужским телом, указывая на ту большую важность, которую, на этом языке, будут иметь хорошо развитые мышцы живота, бедер и рук, чтобы иметь возможность обнимать женщину. Кончиками пальцев касалась она к внутренней поверхности его ладоней, и тогда, подобно как и она сама, когда мальчик касался ее, у него возникала дрожь наслаждения. Так доказывала она ему, что даже вроде бы бесчувственная мужская ладонь, сотворенная, якобы, лишь затем, чтобы хватать древко копья, натягивать тетиву лука, бить противника и носить тяжести — тоже может быть инструментом наслаждения и сама может дарить наслаждение. Липкими губами блуждала она по его лицу, векам, шее, соскам и животу. Но Зелы избегала медленно набухающего и твердеющего члена, утверждая, что тот пока еще молодой и незрелый. Пальцами и языком поглаживала она мешочек с яичками, соединения в бедрах и даже коленках, и каждое такое прикосновение будило в теле мальчика приятный зуд. При этих ласках лицо Зелы вновь алело от возбуждения, и, продолжая потирать свой высовывающийся из щелки язычок, она приказывала ему касаться дырочки меж ее ягодиц. А потом, измученная любовью, позволяла ему засыпать с кистью руки, сунутой в ее горячее, липкое влагалище, что, как объясняла она, должно было стать для него и для нее знаком полнейшего соединения.

«Это был любовный язык тела, — говорила потом она, — только тело разговаривает и в момент страха, лжи и любого чувства, в том числе и скрываемой враждебности.» По ее науке выходило, что любое движение руки, ноги, наклон туловища, поворот головы, взгляд — тот или иной из под прищуренных век, прямой или искоса, означали каждый раз разное. «Люди позабыли язык тела, только тело не забыло своего языка, — объясняла Зелы. — Они не ведают, что тело выдает их самые сокровенные мысли. Уста их могут говорить совершенно иное, но язык тела выдаст тебе всю правду. Доверяй языку тела, а не тому, что говорят уста.»

Вот рот и губы. Зелы уверяла, что если человек, хотя бы и тысячами клятв обещающий любовь, дружбу и доверие, крепко сжимает губы — на самом деле скрывает в себе глубоко затаенную злость, ненависть или враждебность. Женщина может говорить «ненавижу», но если губы ее расходятся, слегка открывая зубы — на самом деле она чувствует нечто иное, она желает и жаждет. И у мужчины слегка приоткрытые губы могут свидетельствовать о любовном желании, но и о жадности, скупости, стремлении к обладанию. Даже если стократно уста будут говорить о счастье и радости, смеяться — спадающие книзу уголки рта выдадут печаль, отчаяние, горе.

Ладони и руки. Они всегда бессознательно говорят правду, которую отрицают уста. Пальцы рук лежат спокойно на коленях или же сплетаются будто в муке. Иногда, когда ладони сходятся и расходятся, разводя пальцы, это говорит о чувстве неуверенности, нерешительности. Люди потирают руки, скрывая в этом жесте свою радость, как правило, от предательской какой-то хитрости. «Доверяй движениям рук, — предупреждала Зелы. — Если кто уверяет тебя в своей доброжелательности, но кисти его рук сжимаются в кулаки, будь уверен, что через миг он вытащит меч. Это еще ничего не значит, если кто широко раскрывает руки в радостном приветствии — обращай внимание, что с этими руками происходит потом. Следи за обеими руками вместе и за каждой по отдельности, поскольку человек может быть и правшой и левшой, а такой может ударить ножом с любой стороны. Пусть беспокоят тебя пальцы на руках, если они сжимаются и расправляются, ибо это признак того, что человек такой размышляет, схватиться ему или нет за рукоять меча. Имеет значение и то, каким образом подают тебе руку, сила рукопожатия — долго или коротко жмут твою руку, резко или медля, натянуто или с откровенностью. Равно как и приветствие важно и прощальное рукопажатие. Оно подскажет тебе, нашел ты друга или врага.»

Нос. Расширенные ноздри свидетельствуют о жадности, но еще и о желании убить. Потому следует быть осторожным, когда ноздри другого человека сильно раздуты, когда их крылья даже дрожат. Нос может двигаться влево или вправо, даже сокращаться или удлиняться, он может морщиться, что выражает задумчивость или недовольство, а также скрываемое презрение. Если кто не глядит на нос собеседника, не видит направления движения его носа — тот обязательно вскорости погибнет.

Ноги и ступни. Если движения ног медленны и неуверенны, если ступни плохо прилегают к полу, следует знать, что такой человек слаб, или же его мучает какая-то хворь, пусть он даже заверяет всех в своей силе или здоровье. «Силен тот, — утверждала Зелы, — кто шагает крепко. Не верь тому, кто становится перед тобою, слегка расставляя ноги, ибо это знак готовности к бою. Приказывай людям разговаривать с тобой, сжимая ноги вместе. Из такого положения никто не нападает.»

Глаза. Следует обращать внимание не только на сами глаза, но и на брови. Их стягивание, смарщивание означает скрытое недовольство или гнев. Очень важно трепетание век, подвижность глазного яблока или же странная неподвижность, поскольку каждое из этих проявлений говорит о различных чувствах. В разговоре с другим человеком глаза редко остаются неподвижными, чаще всего устремляясь на говорящего, наверх, вниз в стороны — каждое такое движение и его направление говорят о разных чувствах. «Следи за взглядами скрытными, заговорщическими, — учила Зелы. — Следи за прищуром глаз, опаданием век, увиливанием перед твоими взглядами. Узнавай и запоминай выговор взглядов, ты найдешь в них притворный страх, скрытую ненависть, данный кем-то другим приказ, затаенное желание твоей смерти, лживую лесть, фальшивую радость или обманное восхищение, если глаза внезапно широко раскрываются. Зрачки глаз расширяются и сужаются не только под воздействием света, но и человеческих чувств, и никто не может управлять языком зрачков. Если ты замечаешь, что зрачки твоего собеседника хоть чуточку, но сужаются, сразу же выхватывай свой меч.»

Еще Зелы обучала мальчика выговору человеческого туловища, значению его наклонов, движений, поворотов и качаний. Ведь даже закрытое одеждой тело может говорить. Если кто-то неумело и небрежно носит свою одежду — тот не настолько опасен, как тип в одежде, превосходно прилаженной к формам его тела, в особенности же, если та не стесняет его движений.

«Следи, какие движения тела использовал человек, подходя к тебе, — заставляла Зелы понять ее. И следи, с какими движениями корпуса он от тебя уходит. Возможно, ты удостоверишься, что он прибыл к тебе в страхе и раболепии, а уходит переполненный радостью, что достиг своей цели и обманул тебя. Радуйся, если движения тела уходящего неуверенны и неточны, поскольку цели он своей не достиг.»

Голова. В особенности важно каждое движение человеческой головы, когда тот приветствует тебя, ее наклон, глубина поклона и его быстрота. Медленное движение означает скрываемое презрение, равно как и тогда, когда он, приветствовав тебя, отбрасывает голову назад. «Помни, — остерегала Зелы, — что люди дерутся друг с другом, слегка склонив голову. Остерегайся, увидав такой наклон головы у неизвестного тебе человека, и не путай этот наклон с униженностью, иначе незнание этого может стоить тебе жизни.»

Сложной и обширной была наука о языке человеческого тела, но сын Бозы познал ее, ведь ум его был понятливым, а глаза все замечали.

А еще Зелы чудесно могла петь, в каждой ее песне была история спалов и их сражений. Более всего мальчик любил песнь про Тирфинг и про то, как спалы отправились в поход к Великим Стенам. Много раз мальчик просил, чтобы великанша повторила их, особенно зимой, когда на замерзшей речке буйствовала метель, а в их доме было тепло от нагретой печи. В такие дни в бане раскаляли камни и, обливая их водой, баню заполняли паром. Купались все вместе, раздевшись донага, и Зелы хлестала их тела березовыми ветками. Ежеминутно кто-нибудь выбегал на снег, чтобы охладиться, а потом возвращался в клубы пара и банный жар. Затем, переодевшись в чистое, все вместе ужинали: солонина, свежая рыба, печеный из пшеницы хлеб. За едой выпивалось много пива, сваренного из проросших зёрен ячменя, тщательно перетертых с шишками хмеля. Иногда же пили мед, в который перед тем лили воду, варили, а затем на какое-то время отставляли, чтобы тот заквасился и набрал силы смешивать мысли и путать язык. Как раз после подобного ужина, снежной ночью, когда Зелы выпивала громадные количества пива или меда, она садила себе на колени довольно-таки большого уже мальчишку и пела:

Херим проснулся на рассвете и с удивлением убедился, что Даго давно уже не спит. Несмотря на утреннюю прохладу, он плавал по озеру и, по-видимому, уже довольно давно. Херим видал многих купающихся мужчин — обычно при этом они громко плескались, радостно и призывно кричали. Этот же человек плыл в воде так тихо, как плавает речная выдра или бобер; лишь тонкая полоска воды, похожая на стрелу, отходила от его едва выглядывающей над поверхностью головы.

Потом Даго нагишом вышел на берег и стал обтираться льняным полотенцем. Лишь теперь увидал Херим, как широки плечи у этого человека, насколько выпукла его грудная клетка, как дрожат под золотистой кожей бугры его мышц. И почувствовал Херим зависть, что сам он такой худой, слабый и хилый, поскольку всю свою жизнь потратил он на чтение и переписывание ученых книг. Он мечтал стать аббатом или даже епископом, только сгубила его страсть к женщинам. И как все люди, физически слабые, но обладающие знаниями, подумал он, что если Бог создал настолько сильного, как Даго, мужчину, то, наверняка, не отпустил ему ума, и что он, Херим, вчера вечером просто сошел с ума, поддавшись влиянию этого мужлана, вбившего себе в башку, будто способен он построить свою державу.

После еды Херим с легкой ехидцей обратился к Даго:

— Как долго будем мы путешествовать, прежде чем попадем в то место, где пожелается тебе создать свою державу? Будет это день, неделя или же годы?

— Не знаю, Херим. Это зависит от тебя и меня. А так же от тех, кто пожелает жить под моею властью. Возможно, что для этого понадобится мгновенье, но может — и целые годы.

— Да разве есть люди, господин, что добровольно захотят отдаться под твою власть? Люди рождаются свободными, а повелитель делает их рабами. Неоднократно слыхал я, что на востоке живут свободные народы. Они не выбирают себе правителей и не знают, что такое подати.

— Свободным не рождается никто. С самого начала каждый — раб своих родителей, своего рода, своего языка, своей веры, а так же, своего пола, разума и силы, данных ему при рождении. Я не знаю, что означает, быть свободным человеком, равно как не знаю, что есть свобода. Если бы ты жил на свете один, то, возможно, и мог бы думать о себе, что свободен. Но если ты повстречаешь другого человека, то либо сам подчинишь его своей власти, либо он подчинит тебя себе.

— Странным учился ты наукам, господин. Никогда я не слыхал о подобных.

— Это плохо, Херим. Потому, ответь мне на такой вопрос: Что объединяет людей, что сближает их друг с другом?

— Люди объединяются для того, чтобы вместе совершить то, чего один человек, самостоятельно, совершить не может. К тому же люди объединяются, чтобы вместе молиться.

— Нет, Херим. Людей объединяет страх или ненависть. Они сближаются, когда им угрожает опасность, либо когда они сами хотят на кого-нибудь напасть, ограбить, убить. Поначалу имеется род, выбирающий для себя старосту или жупана, чтобы тот каждого члена рода защищал от других, придерживался родовых законов, чтобы стерег он возделанные поля и скотину. Так что род объединен страхом того, чтобы другой род не отобрал их жизни или имения.

— Так, господин.

— Если несколько родов объединены одним говором или языком, мы говорим, что существует племя. Племя объединяется, когда ему угрожает опасность, или же когда оно само намеревается напасть на другое племя, тогда главы родов выбирают племенного вождя — правителя, и так образуется держава.

— И ты, господин, желаешь создать подобную?

— Нет, Херим. В мире я видал и не такие. Ведь что объединяет государство ромеев? Неужели воля народа, родовых вождей или предводителей племен? Истинная держава может быть объединена лишь волею ее государя.

— Ничего не понимаю, господин. У меня в голове все перемешалось, — простонал бывший монах.

Улыбнулся Даго и сказал:

— Это хорошо, Херим. Правитель должен окружать себя людьми умными. Только запомни, никто не должен быть умнее правителя. Если бы ты понимал мои мысли полностью, мне следовало бы отрубить тебе голову, в противном случае это ты, а не я, мог стать государем. — А потом такое сказал Даго: — Херим, ты говорил мне, что умеешь молиться по-латыни и владеешь искусством исцелять людей. Твои молитвы мне не нужны. Но скажи, каким образом следует лечить людей?

— Similia similibus curantur. Подобное подобным излечивается, — отвечал тот.

Даго согласно кивнул. Тому же самому учила его и Зелы. Желтуху учила она лечить морковью или какими-нибудь другими травами с желтыми цветками, рожу — красными ягодами земляники или цветущим алыми цветками колючего тысячелистника. Головную боль следовало лечить листьями водяной лилии, ибо у той были круглые, похожие на человеческую голову, плоды.

— А как ты станешь изгонять проникшего в человека зверя: ящерку, змею или рака?

— Изгнать его сможет что-нибудь остро-колючее и неприятное: крапива, настой из чертополоха или горькая полынь. Можно еще окуривать больного неприятными запахами и пугать болезнь именами дьяволов.

— Ты не обманывал меня, — подтвердил Даго. — Но вспомни, что и прикосновение к одеждам повелителя тоже имеет оздоровляющую силу. Ибо повелитель — это все, Херим.

Наконец-то Даго удалось укротить Виндоса. Видимо, белый жеребец понял, что не станет он предметом восхищения в священном храме ранов, но будет носить на себе человека. Он уступил силе Даго, позволил надеть на себя узду, натягивать поводья и вскакивать в седло. Но только одному человеку, поскольку Даго не сломил гордости белого жеребца, а лишь доказал свою власть. Если Херим подходил к Виндосу достаточно близко, тот немедленно дыбился на задних ногах, пытаясь ударить передними. И как часто бывает с гордыми животными или людьми, конь сразу же полюбил существо, оказавшееся сильнее его самого. С тех пор, даже спокойно пасясь, все время высматривал он Даго, а увидев, тихонько ржал. Когда же Даго ласкал его, жеребец застывал на месте или легонько подрагивал от наслаждения.

Херим сел на коня, на котором Даго ехал раньше, и оба, уже в седлах, с одной лишь вьючной запасной, направились прямо на восток. Они до сих пор продирались сквозь густой лес, и в этот день им не случалось повстречать человека. Но на следующий день лес уступил место полям. Издали увидали они городище и построенные вокруг него деревянные дома. Даго и Херим ехали по лугам, где люди с полукосами в руках заготавливали сено на зиму. Так вступили они в край земледельческий, полный малых речек и ручьев, небольших лесков и полей, с клиньями, засеянными озимой рожью и просом. Повсюду земля была хорошо возделана, скорее всего, с помощью железных орал. На сенокосе работали свободные люди — этих сразу же можно было узнать по длинным волосам, и коротко остриженные рабы. Увидав двух всадников и вьючную лошадь, они не бросались бежать. Вольные брали в руки копья или мечи и глядели на чужаков. Когда же те скрывались с глаз, они спокойно возвращались к прерванной работе, и это говорило о том, что край этот давно уже не знал войны. Впрочем, Даго весьма осторожно избирал направление их похода. Иногда приходилось им делать большой крюк, когда, увидав перед собою группу деревьев или даже рощу, обещавшую прохладу в летний зной, Даго внезапно заворачивал Виндоса, чтобы объехать такое место. «Это священные рощи, — объяснял он Хериму. — Если мы хотим выжить, следует уважать обычаи. Никто чужой не имеет права вступать туда. Пырысяне многочисленны и сильны, так что будем поосторожней. Впрочем, когда-нибудь они могут стать и моим народом.»

Он говорил об этом с такой уверенностью в голосе, что Херим ему верил, хотя ничего — кроме самих этих слов — не давало подтверждения, будто все так и случится. Но разве строится держава в один день? У Даго имелась какая-то цель, куда-то он стремился. Херим не спрашивал, в особенности же с того момента, когда увидал он, как покорился хозяину белый жеребец. Впрочем, он до сих пор чувствовал себя слабым и, никогда не умея владеть мечом, неосторожным вопросом боялся вызвать гнев Даго. И если даже раз, а то и два мелькала у него мыслишка сбежать ночью с места постоя, то потом до него дошло, что без Даго он снова станет кем-то вроде животного и закончит свою жизнь в новой клетке из прутьев. Слабый и болезненный, он бессознательно стремился под опеку чужой силы и могущества. Восприняв знания и развив свой разум, он до сих пор во всем сомневался, даже в Боге. Простые и ясные ответы этого человека восхищали его потому, ибо те уничтожали в нем муки сомнений, вот почему так много слабых людей стремится к сильному повелителю, и многие мудрецы отдают свой разум для его потребностей.

Тем временем они ехали все дальше и дальше. Случалось им видеть и спешащие куда-то группки оружных всадников. Херим, все еще чувствуя себя слабым, боялся встреч с ними и радовался, когда Даго в подобных случаях и сам скрывался с лошадями в зарослях деревьев или за каким-нибудь холмом.

— Боюсь я пырысян, господин, — признался Херим в конце концов. — Когда же, наконец, попадем мы на земли Свободных Людей, где ты желаешь основать державу?

Даго пожал плечами.

— Ты сам узнаешь землю Свободных, или же любоман, когда увидишь разрушенные поселки, плохо возделанные поля и прячущихся от нас людей. Вот это и будет тот край. Там никто не чувствует себя в безопасности.

Очень скоро эти слова исполнились. В тот день они Даго с Херимом обогнули с юга сильно укрепленный городок пырысян и к вечеру очутились на берегу какой-то речки. У брода, по одной и другой стороне, на двух холмах со специально выкопанными рвами и деревянными палисадами стояли две крепостцы с прижавшимися к ним домами. У Даго как раз закончилась еда, и следовало пополнить запасы, так что нужно было встречаться с местными и покупать у них нужные продукты. А на то, чтобы сделать это именно здесь, Даго подвиг вид заброшенных полей и разрушенных защитных валов. Оба проживавших здесь рода не могли быть многочисленными и сильными, так что встреча столкновением не грозила.

Они переночевали на берегу реки и только лишь утром приблизились к первому из городков. Как и всегда в подобных случаях, вид вооруженных всадников вызвал панику и бегство из домов за убогие валы, в границах которых находился деревянный сарай, где, по-видимому, жил глава рода или староста; здешним жителям казалось что старость связана со знаниями и мудростью.

В крепостцу Даго с Херимом не въезжали, а только лишь остановились перед илистым рвом, ожидая, когда кто-нибудь приблизится и начнет разговор с ними. Через некоторое время в сопровождении двух мужчин, вооруженных железными мечами и прямыми деревянными щитами, появился седой старик.

— Я Даго, Господин. Со своим слугой, Херимом, еду я в край спалов, — заявил юноша на языке склавинов. — Мы хотим купить у вас хлеба и поесть мяса. У нас нет враждебных намерений.

— Меня зовут Хоривой, — по-склавински же ответил старец. — Я владычествую над родом Лисиц. Хлеба у нас мало, и еда плохая. Но голодными никого не оставим.

— А в том городке? — Даго показал на другой берег реки.

— А там, господин, проживает род Нелисиц, с которыми мы в ссоре.

Хорива указал им на полуразрушенную хибару, чтобы им было где отдохнуть, но Даго терпеть не мог населявших подобные места насекомых. Он решил, что они станут лагерем близко к городку, так как лошадям следовало хорошенько попастись. Он показал денар и попросил принести хлеб и мясо.

— Хорошо, — согласился Хорива.

Коровы — всего лишь несколько штук — и стадо овец и коз паслись на лесной опушке. Зарезали козленка и разожгли огонь, на котором стали его жарить. Жизнь в городке шла своим чередом, Склавины были людьми ненавязчивыми, они делали вид, будто чужих не замечают, и старались к ним не приставать. Разве что движение по домам стало живее. До путешественников донесся стук маслобойки; задымили хлебные печи, из кислого молока для приезжих делали творог.

Из городка на другой стороне реки приплелся очень древний старик, одетый в белые порты и длинную рубаху. Он долго глядел на чужих.

— Жаль, что вы не купцы. У меня есть много воску на продажу, только давно уже не приходили к нам покупатели воска.

Вечером разожгли костер, у которого сели Даго, Херим и два старца из родов Лисиц и Нелисиц. Остальные люди, как приказывал обычай, спрятались за кругом света от огня и прислушивались к разговору с чужими.

Через несколько лет Херим записал в своей хронике:

Случилось это в самой середине суровой зимы. Парню исполнилось тогда шестнадцать лет и, согласно приказу Зелы, учился он искусству выдержки и стойкости: целыми днями бегал в полном вооружении по лесам и замерзшим болотам в шлеме, кольчуге, со щитом, подвешенным на шее ножом и Тирфингом за поясом, с топором, копьем и луком за спиной. В меховых сапогах, в которые заправлены были меховые же штаны, пересекал он громадные пространства, пробираясь через сугробы, учась умению распознавания следов, оставленных разными животными и людьми. Иногда он охотился, чаще всего на белок, совершенствуя свое умение стрелять отравленными стрелами из лука. Поверх кольчуги парень носил накидку из беличьих шкурок — такую считали весьма ценной, поскольку была она легкой и теплой.

Как-то пополудни он увидал облако дыма с той стороны, где была деревушка Землинов. Дым был сначала черным, потом седым и рыжеватым; дымовое облако увеличивалось и выглядело грозно на фоне голубого зимнего неба. Поначалу парню показалось, что Землины выжигают лес, чтобы расширить свои поля, но потом вспомнил, что делалось это, в основном, ранней весной или поздней осенью, во всяком случае, не в разгаре зимы. Он несколько обеспокоился этим и остановился, наблюдая за дымом на горизонте. У него появилось чувство, будто бы кто-то зовет его на помощь, будто откуда-то близится опасность. Только он не придал значения этим чувствам, поскольку его охватила злость — парень увидал белку на буковой ветке, выстрелил и промахнулся, стрела же вонзилась высоко в ствол дерева, стрелу с железным наконечником он потерял — у дерева не было низкорастущих ветвей, так что за стрелой влезть было невозможно.

И вот тогда увидал он второе облако черного дыма. На сей раз — ближе к западу, где было дворище спалов. Тогда он, не раздумывая, побежал в ту сторону, ритмично перенося тяжесть тела с ноги на ногу и стараясь дышать ровно. От дворища спалов его отделяло много полетов стрелы, черный дым успел стать рыжим, серым и опять черным. Дымовое облако заслонило полнеба и закрыло даже заходящее зимнее солнце. Но юноша не ускорил шаг, понимая, что произошло наихудшее, и ко дворищу надо прибыть со всеми возможными силами, чтобы сразиться с врагом.

Потом, когда он был уже недалеко от цели, дым начал редеть, темно-вишневое солнце уже пробивалось сквозь него. Затем он уже не видел неба, так как вбежал в густой лес, за которым была замерзшая река и остров с дворищем спалов. Лес принес отраженные чащобой дикие крики, стоны и плач, наполовину человеческий — наполовину животный визг. Парень выбрался на опушку и тут же увидал громадную толпу, пересекающую замерзшую реку. Около сорока воинов, вооруженных копьями, щитами, мечами и топорами, вели связанных веревками молодых женщин и мужчин. Юноше казалось, будто он узнает женщин рода Землинов и спальских бородатых мужиков, которые на дворище Зелы занимались женской работой. Много раз слыхал он, что на далеком севере, в краю эстов, у самой большой воды есть город, где самый дорогой товар — это рабы. Племена эстов, случалось, переходили реку Висулу и нападали на племена склавинов, чтобы добывать рабов. И надо же такому случиться, что нынешнее их нападение случилось, когда он, как и каждый день, оставил дворище спалов. Рукавицей он стер пену, выступившую на его губах от ярости. Но он не бросился на уходящих с добычей врагов — слишком много их было, слишком хорошо были они вооружены. Парень верил в силу своего Тирфинга, верил и в нечеловеческую свою силу, которую давала ему кровь спалов. Но Зелы была сильнее его… Что с ней случилось? Как позволила она, чтобы эсты, взяв пленников, уходили по замерзшей реке? Впрочем, та же Зелы учила его, что даже его отец, великан Боза, который сворачивал головы зубрам, прятался на дерево перед взбешенным туром. Чтобы победить тура, следовало выкопать предательскую яму и загнать туда зверя хитростью, притворившись, будто боишься его, а только потом уже — плененного — атаковать и убить. «Никто не обладает бесконечной силой, — предупреждала Зелы. — Даже боги рек слабы в лесу, а лесные боги бывают слабыми возле рек.»

Вот почему он скрылся в лесу, а затем, продираясь сквозь чащу, осторожно пробрался к спальскому дворищу. И там услыхал он запах паленого. В наступающей темноте юноша увидал развалины дворища, отделенные от него лишь полотнищем замерзшей речки. Снег возле частокола был затоптан, ворота были широко распахнуты; то тут, то там валялись трупы эстов, а так же спальских юношей и женщин. Отовсюду уже слетались стаи воронов.

Эсты, по-видимому, напали поутру, с северной стороны. Они застали спалов врасплох и прошли через открытые ворота. И хотя наверняка спальские юноши быстро схватились за оружие, внезапность нападения и громадное число врагов подавили их. Тех, кто заперся в укрепленных домах, эсты выкурили, поджигая камышовые крыши. Пожар буйствовал в кругу частокола, сам же двор стал полем битвы. Сын Бозы видел все это в своем воображении, будто окутанное черной мглою, вызывающей желание драться и мстить. С этой мглою в глазах юноша переступал через трупы знакомых ему людей и врагов — он искал одну только Зелы. Ползущий по гари дым давил горло, вызывая кашель. Но ниоткуда не слышал сын Бозы человеческого голоса — лишь треск горящих бревен да воронье каркание. Везде снег был помечен каплями человеческой крови, да высились холмы людских тел.

Зелы лежала навзничь. Она была в одной лишь рубахе, в левую грудь глубоко вонзился выпущенный с близкого расстояния наконечник стрелы. Рядом валялись тела воинов-эстов с разбитыми головами. Лицо Зелы показалось сыну Бозы от смерти пожелтевшим и сразу же постаревшим, и потому некрасивым. Красивыми оставались лишь ее длинные, светлые волосы, разбросанные вокруг головы и затоптанные сейчас в снег. Всего раз глянул сын Бозы в ее недвижные, открытые глаза. Потом же, до самого рассвета стаскивал он во двор догорающие бревна и, устроив из них костер, положил на него тело великанши. Он не чувствовал ни голода, ни жажды до тех пор, пока тело Зелы не превратилось в пепел. Утром в мерзлой земле выкопал он яму и высыпал туда останки сожженного тела вместе с угольями погребального костра. Лишь после того обыскал он сгоревшее подворье и в одном из домов, в глубоком подвале нашел копченое мясо и рыбу. Парень поел досыта, а затем сложил немного мяса в рваную юбку, и привязал узелок к спине. Ему хотелось сразу же выступить по следу эстов, но внезапно он почувствовал усталость и до наступления темноты проспал в углу сгоревшего дома великанши. Особенно спешить ему и не надо было, отягощенные рабами эсты быстро передвигаться не могли. Их ждал долгий путь в город, где торговали невольниками. Может потому и не остались они подольше в сожженном дворище, не обыскали его тщательно, а сразу же двинулись в обратный путь. Так далеко проникали они очень редко: всего лишь дважды — кеак рассказывала когда-то Зелы — делали они подобные попытки. Кто знает, не потому ли застали они ворота открытыми? Ведь и вправду, сыну Бозы никогда бы и в голову не пришло, что кто-то мог бы напасть на спалов, поскольку ими правила великанша. Убедился таким вот образом сын Бозы в том, что права была Зелы, предостерегая, что имеются границы у всякой силы и мощи. Победить можно всех и каждого.

Парень жаждал мести, но помнил уроки Зелы, что ненависть ослепляет человека. Он сам насчитал около сорока эстов, но их могло быть и больше. Ведь и сам же он видел дымы с двух сторон горизонта. Была уничтожена деревушка Землинов, дворище спалов, может и какие другие селения. Да и слишком мало знал он про эстов, живущих на северо-востоке, за рекой Висулой — лишь то, что не было у них никаких правителей, и что говорили они на языке, немного походившем на язык спалов. Когда-то — так рассказывала Зелы — это был один общий язык.

Проведенная в развалинах сожженного дворища ночь привела к тому, что сын Бозы почувствовал себя изменившимся. Да, он жаждал мести, но чувство это уже не распаляло его как вчера. Он понял, что ему уже не воскресить Зелы из пепла, который сам же высыпал в глубокую могилу. Он понял, что если даже и одолеет эстов и освободит пленников, никогда уже не вернуться ему в разрушенный двор, ибо ночью пришла к нему болезнь, называемая Жаждой Деяний.

А началась она с того, что у него появилось гнетущее чувство одиночества и страха перед будущим. Сын Бозы понимал, что нужно свершить что-то, но не знал, что следует делать. Ему вспомнились его детские года у Землинов, и внезапно ушла уверенность в том, что отцом его был великан Боза. На самом деле был он из рода карликов, только дал себя уговорить, что в нем течет кровь великанов. В это поверили Землины, в это поверила Зелы, вот только был ли сам он уверен до конца, что зачал его все-таки великан Боза, а не карлик? Как удостовериться в истине, если не великими деяниями по великанской мерке?

Напавшие эсты, пленники, месть — все это перестало вдруг иметь какое-либо значение. Ему хотелось борьбы, хотелось совершать сверхчеловеческие подвиги. Вот теперь он уже явственно чувствовал, как близится и пожирает его эта хворь. Ночью охватил его жар, все тело сотрясалось в судорогах, зубы стучали друг о друга, а слюна во рту приобрела вкус крови. Пальцы перестали слушаться его, царапая землю; член напух и напрягся до страшной боли, пока не выпрыснул семя; волосы его как бы вздыбились над головой; мышцы рук поначалу окаменели, а потом как бы налились новой силой. Юноша схватил дротик и переломал будто тонкую ветку, взял топор и, хрипя от усилий, обливаясь потом, согнул его лезвие. В конце концов, он стал кричать, все громче и пронзительней, до потери дыхания… До того мгновения, пока он будто мертвец не упал в снег лицом и не заснул.

Утром он еще раз обыскал руины дворища и набрал три колчана стрел для своего лука, нашел два копья и еду. Оружие было тяжелым, узел из юбки с едой мешал двигаться, но сын Бозы чуть ли не бегом двинулся по четко отпечатавшемуся в снегу следу большой группы людей. Широкий след вел сначала по замерзшей реке, затем сворачивал в лесную чащу и направлялся к покрытым льдом болотам. В полдень он увидал раздетый донага мужской труп, В нем сын Бозы узнал человека, которого когда-то считал своим отцом. Эстам он показался слишком старым, а кроме того, он, по-видимому, был ранен в бою и не мог идти быстро. Кто-то ударил его копьем в спину, поскольку он замедлял марш. Ему оставили лишь маленький шерстяной мешочек на груди, опасаясь, видно, что чужие амулеты смогут навлечь на них несчастья. Юноша разорвал мешочек, который не раз уже видал на груди человека, считавшегося его отцом, и нашел там лишь комочек мха, бобровый клык, кусочек янтаря, называвшегося здесь еще и бурштыном, и немного шерстяных нитей. С презрением сын Бозы выбросил мешочек в снег, так как, познав уроки Зелы в искусстве чар и изготовлении амулетов, эти посчитал лишенными всяческой силы. У него самого, как пристало человеку, знающему чары, таких амулетов не было.

Через час он обнаружил след первого постоя врагов. Затоптанный снег, следы пяти костров и еще один полураздетый труп — на сей раз беременной женщины, которой, скорее всего, немоглось.

Сын Бозы удостоверился в том, что трупов он не боится. У мертвой женщины были открыты глаза, а зубы оскалены точно так же, как и у Зелы. Но могла ли заставить бояться себя чужая женщина, скорее всего, из рода Землинов, лишь потому, что на шее у нее висел бобровый клык? Юноша уселся рядом с женским трупом и спокойно поел, уменьшив свои запасы, а потом сразу же двинулся дальше, идя все время быстрым, ровным шагом, что было легко, так как впереди идущие хорошо утоптали дорогу в снегу.

Остановился он только ночью — темнота не позволяла видеть дорогу. Сын Бозы обнаружил в лесу яму в корнях вывороченного дерева, собрал сухих веток и разжег костер. Он поел и заснул, кутаясь в свою меховую накидку. Еще до рассвета его разбудил холод, нагнанный пронзительным северным ветром. Этот ветер мог засыпать следы, потому, не тратя времени на завтрак, при свете позднего рассвета юноша побежал по теряющемуся чуть ли не на глазах следу. Бег разогрел его, а следы на снегу, пусть и засыпал их северный ветер, были до сих пор четкими. Это значило, что он, скорее всего, эстов догнал. Через час он обнаружил еще теплый труп одного из спалов, страдавших скифской хворью. Эсты не знали, что эти, вроде бы, здоровенные мужики из-за болезни своей были нежны будто женщины. Как обычно, его убили ударом копья в спину. На его груди остался висеть продырявленный медвежий клык — амулет рода спалов.

Дальше след раздваивался. Пять человек отошли в сторону. Сын Бозы понял, что они решили добыть какого-нибудь зверя, чтобы прокормить такую большую группу воинов и пленных. Он пошел за тем, кто оставлял самый малый и неглубокий след, то есть, мог быть юношей.

Эсты были хорошими охотниками. Они окружили густую рощу, и один из них, этот самый юноша, выгнал оттуда стадо серн. Одну из них подстрелили, а поскольку близилась темнота, решили больше не охотиться и направились в ту сторону, где наверняка стояли лагерем все остальные. Сбившись в кучку — самый высокий и сильный нес на спине серну — они прошли мимо сына Бозы, затаившегося в корнях упавшего дерева. Только на двоих из них были надеты мохнатые шкуры, которые наконечник стрелы пробивал с трудом. Когда они немного отошли, сын Бозы захрюкал будто свинья. Эсты остановились и стали совещаться. Победило желание отведать свиного мяса. Двое пошли дальше, неся с собой серну, а трое вернулись и вновь разделились, медленно подкрадываясь к тому месту, откуда услыхали хрюканье. Становилось все темнее, и все время дул северный ветер, грозно шумя в кронах могучих сосен.

Человек с натянутым луком осторожно обходил упавшее дерево. Именно тогда-то сын Бозы и ударил его копьем в спину. Тот громко вскрикнул и упал, а потом со стонами пополз по снегу. Сын Бозы выскочил из своего укрытия и снес ему голову Тирфингом, а потом вернулся в засаду.

Через некоторое время прибежали двое оставшихся, в том числе и юноша в суконной накидке и меховой шапке. Их перепугал вид отрубленной головы и мертвого тела. Этого мгновения изумления и испуга было достаточно, чтобы в грудь юноши ударила стрела. Третий бросился бежать, но его догнала мрачная тень. Эст упал с отрубленной правой рукой, а потом на снег покатилась и его голова.

Наступила ночь. Сын Бозы собрал три копья убитых им эстов, схватил их головы за длинные волосы и пошел в ту сторону, куда ушли два воина с серной. Пошел снег, а поскольку дул северный ветер, вместе с ним началась и поземка. Юноша знал, что потерявшихся воинов до утра никто разыскивать не станет. Ночью же их тела, а также следы борьбы занесет снегом.

Меж деревьями он увидал свет нескольких костров и услыхал людские голоса. Эсты стали лагерем на берегу скованной льдом речки. Возможно, они хотели идти по ее течению, а может решили реку перейти. Он сам обошел лагерь и, невидимый в снежной дымке, вышел на покрытый снегом лед. Огонь костров был виден издалека, и три копья с отрубленными головами сын Бозы вонзил в лед прямо напротив стоянки. На дворище спалов, когда хотели отпугнуть ворон от маленьких цыплят, убитую ворону вешали на длинной палке. Отрубленные же человеческие головы должны напугать людей. Страх — учила Зелы — может стать союзником воина, он обезоруживает врага и позволяет нанести неожиданный удар.

Сын Бозы устроился на другом берегу за стволом граба, видя сквозь снежную поземку блеск эстских костров. Потом место пришлось сменить, так как северный ветер сменился южным. Теперь он нес с собой тепло и влагу. «Скольких же должен я убить за Зелы?» — задумался юноша. Но тут же посчитал, что подобные размышления не имеют смысла, потому что ничто не сможет загладить утраты. «Стану убивать, пока это доставляет мне удовольствие», — решил он.

Утром эсты убили пленника — бородача из рода спалов — и голым положили рядом с тремя головами на копьях. Видимо, им и в голову не приходило, что их преследует кто-то настолько сильный, что одним ударом может сносить головы с туловищ. Они посчитали, что своим походом нарушили покой какого-то божества и теперь принесли ему жертву. Опасаясь, что бог снова станет мстить им, эсты перешли реку и вновь углубились в лес.

С тех пор сын Бозы убивал редко — лишь тогда, когда ему грозила опасность, или же когда был он голоден и желал отобрать еду у какого-то эста. Впрочем, они уже вошли в страну эстов; время от времени им встречались укрепленные деревни. Если деревушка была небольшой, разбойники нападали на нее и забирали еду и пленников, в основном, молодых женщин. Их присоединяли к тем, которых вели ранее. Деревень не жгли, чтобы дым не предупредил других обитателей здешних мест. Если же селение было укреплено хорошо, грабители посылали послов и еду покупали, отдавая взамен своих пленных, чаще всего — бородатых спалов, сориентировавшись за время пути, что те окончательно обабились и не годятся ни для дальней дороги, ни для тяжелой работы. Впрочем, не было такого дня, чтобы кто-то из пленных не падал замертво от истощения. Впрочем, никого не беспокоило и то, если погибал убитый сыном Бозы воин. Разбойники не были чем-то вроде военной дружины, подчиненной суровой дисциплине командиров. Это была ватага, сборище, объединенное только одной целью — довести до места как можно больше пленников. И для них не было важно, то ли это будут спалы, то ли свои же эсты, захваченные по дороге.

Как-то сын Бозы раздел донага убитого им эста ради одежды, маскирующей его перед ними. На груди убитого он обнаружил подвешенную на ремешке деревянную фигурку кабана. Эти люди верили, что нося изображение зверя, одновременно они получают и его силу и дикость. Сын Бозы таких чар не признавал — Зелы учила его, что силу и мужество человек добывает, лишь упражняя ежедневно тело свое и мысли. Затем, переодевшись в шубу убитого воина, он подкрадывался по ночам к самому лагерю эстов, иногда даже ходил между гаснущими кострами и воровал для себя пищу. Он никого не убивал, желая, чтобы его довели до места, где торгуют рабами. Ему хотелось увидеть город. От Зелы он уже слыхал о городах, переполненных людьми и богатствами, и мечтал увидеть их собственными глазами, так гнала его вперед Жажда Деяний.

От нечего делать наблюдал он за обычаями эстов, за поведением пленных, слушал дикие песни, что орались возле костров. Для него было открытием, что женщины переносили неволю лучше мужчин. Некоторые из них, возможно, потеряли детей, которых убили эсты, но как будто позабыли об этом. С радостью отдавались они насильникам и даже дрались между собой за то, с кем из них эст посильнее будет спать, согревая своим телом. Всей ватагой эстов командовал громадный мужик с густой черной бородой. Звали его Гурдой. Это он знал дорогу до места, где торговали рабами, это он расставлял стражей возле лагеря, это он выбирал себе на ночь самую красивую женщину, и он же карал эстов, причем, признавая один только вид наказания — копьем в спину. Это он ел больше всех и самые отборные куски. Его власть над другими бралась от того, что был он самым сильным и знал дорогу через леса и болота. И тогда подумал сын Бозы, что источником власти является сила и обладание какою-нибудь тайной. Сама же власть не может проявляться иначе чем через жестокость. Никто ведь не протестовал, если Гурда убивал воина, плохо выполнившего приказ. Но власть, все-таки, следовало проявлять не только путем одной жестокости, но фактом обладания самыми красивыми женщинами, поедания самой вкусной пищи. И тогда сын Бозы пришел к выводу, что власть следует проявлять и демонстрировать различными путями, а путей таких, скорее всего — бесчисленное множество.

Тем временем, сделалось теплее. Болота и топи вскрыли свои предательские глубины. В полдень на реках и озерах трескался лед, и ватаге разбойников приходилось делать крюки, занимавшие по несколько часов, чтобы обойти болото или озеро. Заметил тогда сын Бозы, что Гурда все чаще начинает убивать эстских воинов, в основном тех, что шли последними, с трудом вытаскивая ноги из талого снега. В то же время, он избегал убивать пленников. Понял тогда сын Бозы, что до города должно дойти наибольшее число пленников и наименьшее число их ведущих. Под самый конец осталось двадцать пять пленных женщин, пять мужчин и пятнадцать охранников. Гурда начал теперь заботиться о пленных, на своих же воинов махнул рукой совершенно и когда замечал, что на следующем привале не хватает одного-двух, беспокойства не проявлял, даже, казалось, был этим доволен. Понял тогда сын Бозы, что всю прибыль от продажи пленных Гурда желает заполучить для одного себя. И все сильнее начал ненавидеть он Гурду, так как Зелы учила его поступать совершенно по-иному. За равный труд должна была следовать и равная награда. Но разве так поступали правители? Знакомясь впоследствии с «Книгой Громов и Молний», понял он, что для человека, желающего владеть и править иными, важны лишь собственные цели и личное обогащение.

Как-то днем ватага разбойников обогнула топкие берега крупного озера и наткнулась на разбитый тележными колесами тракт. По нему медленно тащились запряженные волами громадные повозки с деревянными, пронзительно скрипящими осями. Эти повозки — чаще всего их было несколько, грузы были накрыты льняными полотнищами — сопровождали вооруженные всадники. Случалось, что за возами шагали коротко обстриженные, одетые в рванье рабы. Время от времени воины в звериных шкурах, с коровьими черепами на головах вели группки худых и оборванных людей — мужчин и женщин, взятых в плен далеко от этих мест. Группа, которую вел Гурда, ничем не отличалась от них; никто из воинов или всадников, проезжавших по тракту, не обращал на них внимания. Но никого не интересовал и сын Бозы, идущий в одиночестве в некотором отдалении от банды Гурды. Город — как легко можно было догадаться — жил торговлей рабами, кожами и воском, а также добычи от грабежей. Туда тянулись не только разбойники и поставщики рабов, но и различного пошиба бродяги, готовые наняться для охраны купеческих караванов. Уже позднее узнал сын Бозы, что в городе находится порт и десятки судов. Каждой весной люди, называемые ярлами, владеющие боевыми кораблями, объявляли набор добровольцев в свои дружины. Каждый свободнорожденный, имеющий меч со щитом, мог, присягнув ярлу, отправиться за приключениями и добычей. И не важно было, что выглядел такой искатель оборванцем — с рваной шубой, дырявыми сапогами и настолько драными штанами, что из прорех светило голое тело. Главное — чтобы был он оружным и умел драться. Город жил не только торговлей, но и добычей, которую привозили на своих кораблях эти голодранцы и продавали за серебряные гривны или куфические монеты Аббасидов, а потом пьянствовали до потери сознания в специально для такой цели построенных хибарах и шалашах, да забавлялись с продажными женщинами. Город был непохож на иной мир, руководствуясь своими собственными законами, имея собственного выборного правителя и собственные воинские дружины для своей защиты.

Когда же сын Бозы наконец-то увидал Город, он страшно разочаровался. Зелы повторяла то, о чем спалы рассказывали после своих походов на юг. Они видели громадные стены из камня, прохаживавшихся по этим стенам воинов в блестящих панцирях. В Город вели ворота с высокими арками. За воротами тянулись мощеные камнем улицы, и один рядом с другим высились каменные дома, покрытые деревянными дощечками или же пластинами из обожженной глины. На улицах клубились толпы людей, одетых в одежды из золота, пахло благовониями и хорошей едой. В хоромах, настолько огромных, что в них могли поместиться тысячи человек, с каждой стены на людей глядела краса — так называли это спалы. И потому, даже возвращаясь домой с добычей, тосковали по походам и вновь отправлялись к Большим Стенам.

В этом же городе никаких стен не было. На берегу реки, вытекающей из поросшего тростником озера, на размякшей от весенней грязи земле располагались сотни шалашей из камыша или жердей, покрытые соломой. Между шалашами то здесь, то там виднелись длинные сараи, выстроенные из ивовой плетенки, скрепленной глиной — видимо, склады для товаров, так как рядом с ними были обширные площадки, где под голым небом велась торговля. Из шалашей курился дым, и если заглянуть в какой-то из них, можно было увидать людей, тачающих сапоги, работающих у ткацких станков, или же оттуда доносился стук кузнечных молотов; меж шалашами шатались ватаги самым различным образом одетых людей, говорящих на различных языках и наречиях. Воздух был пропитан запахами дыма, вонью гниющего мяса, смрадом людских и животных испражнений; то тут, то там в загонах из жердей ждали забоя волы, бараны, телята и свиньи. Везде можно было завязнуть в грязи или промочить ноги в стекающих прямо в реку помоях. Лишь где-то вдалеке, за крышами сотен шалашей и сараев, можно было увидать земляной вал и несколько сложенных из бревен ворот. Из-за валов торчали остроконечные крыши домов, похожих на те, что были на дворище спалов. Дома были разной величины и высоты, но чаще всего к улице стояли фасадом. Дома, стоящие поближе к реке — точно так же, как и на спальском дворище — высились на бревнах-подпорках; те, что подальше от реки — имели малюсенькие садики с оградой их плетеных прутьев. Улицы были узкими, на них с трудом могли разминуться две повозки. И таких домов, сбитых в некий, определяемый улицами порядок, были сотни.

На правом берегу реки располагался порт, сейчас закованный льдом — деревянные помосты заходили в реку, а возле них можно было видеть вытянутые на берег суда, формой своей напоминающие большие лодки. Некоторые из них были узкие и очень длинные, другие покороче, но и шире. На каждом корабле была высокая мачта, поэтому издалека порт напоминал лес оголенных от веток деревьев.

Реку перегораживал деревянный палисад с большими воротами посредине. Благодаря палисаду, когда река была свободна ото льда, и вход в порт был открыт, никто не мог заплыть или выплыть из него без разрешения воинов, державших стражу на двух башнях, стоящих по обе стороны от портовых ворот. Впрочем, тут же неподалеку высилась насыпь с палисадом из наклоненных наружу и заостренных на концах бревен, высоко вверх поднимались четыре деревянные башни, откуда был прекрасный вид на реку и всю округу. Именно здесь жил правивший городом князь, именно здесь могли спрятаться на случай неожиданного нападения самые значительные горожане. Позднее, когда сыну Бозы довелось жить тут, он открыл для себя порядок города, а в воинах, маршировавших по его улицам или проезжавших верхом, научился отличать тех, кто следили за порядком и за некоторые провинности свободного человека могли сделать рабом. Узнал он кварталы, где проживали купцы: евреи и хазарины, юты, норманны, франки и аскоманы, аббасиды и омайяды, эсты и десятки иных различных племен и народов. Узнал он и закоулки, где ожидали развратников продажные женщины; места, где пились вино, сытный мед и пиво, где продавались жареные бараньи седла, каплуны, пахучие коренья и плоды удивительного вкуса. А еще были улицы, где можно было купить оружие, настолько красивое и легкое, как будто сделано оно было не из железа, но хорошо высушенного дерева, позолоченные кольчуги и шлемы, украшения для поясов великолепной чеканки, чудеснейшие броши и диадемы, рулоны сукна, настолько тонкого да нежного, будто соткали его не человечьи руки на ткацких станках, но сделал это за них огромный паук…

Одно сразу же бросилось в глаза сыну Бозы и научило его внимательности: если кто ходил без оружия, того сопровождали один-два оружных; даже женщины носили ножи у пояса. Парень не понимал слов, которые говорили обитатели города, так как разговаривали они на разных языках, зато язык тел выдавал их чувства: каждый думал только лишь о богатстве, каждого переполняла жадность.

Гурда город знал и уверенно вел свое сборище воинов и пленных среди шалашей. Сыну Бозы пришлось чуть ли не приклеиться к ним. Ни Гурда, ни кто-либо из рабов не смог бы в этом оборванце узнать человека, идущего за ними от самого края спалов, воровавшего у них пищу, подглядывавшего за ними по ночам, а иногда и убивавшего. Язык тела Гурды говорил сыну Бозы, что его хозяин измучен зимним походом и желает как можно быстрее сплавить добычу, чтобы обрести богатство.

Они остановились возле длинного сарая, сразу же возле первого земляного вала. С севера дул холодный ветер, неся с собою неизвестный доселе для парня соленый запах. Из сарая вышел мужчина с широкой черной бородой и в белой, до самой земли, одежде. На его голове была надета странная белая шапка с поблескивающим над самым лбом самоцветом. Его сопровождали двое, в блестящих панцирях и закутанные в плащи, сотканные из небольших оческов шерсти. Сопровождающие носили высокие сапоги из мягкой кожи и шерстяные обтягивающие штаны. На их поясах висели длинные мечи в разукрашенных ножнах.

Гурда что-то говорил этим воинам на языке эстов, а те переводили его слова человеку в белом. Тот неспешно кивал головой, а затем, видимо, позволил Гурде занести в сарай много дров и развести костер. Ему не хотелось, чтобы рабы от холодного ветра простудились и заболели. Потом из сарая вышли какие-то женщины, по-видимому тоже невольницы, и стали раздавать среди рабов Гурды еду. Сын Бозы не ел со вчерашнего дня, так что голод мучил его будто проглоченная колючка. Но он спрятался за угол сарая и начал следить за тем, как происходит продажа невольников.

На какое-то время один из воинов исчез и вернулся в сопровождении женщины в пушистом темно-зеленом плаще с капюшоном. Под плащом у нее было длинное платье, перетянутое в талии узорчатым поясом с ножнами, из которых торчал нож. На ее платье можно было видеть целых три большие броши, по одной на каждой груди, а третья — посредине, хотя и несколько ниже. Поза этой женщины, ее походка и одежда создавали впечатление, что это непростая особа.

Видимо, она знала много языков. Человек в белом заговорил с нею на каком-то неведомом сыну Бозы наречии, вручив кусок металла в качестве платы, а потом она подходила поочередно к каждому из приведенных Гурдой рабов и, если это был эст, расспрашивала его на языке эстов, а если склавин — то по-склавински. Сколько лет? Знает ли какое-нибудь ремесло? Если это была женщина — познала ли та уже мужчину и рожала ли детей? Сколько раз рожала?

Когда женщина закончила расспросы, она поклонилась человеку в белом и пошла в сторону города. Тогда сын Бозы направился за ней и, ускорив шаг, нагнал у большого дома на высоком речном берегу.

— Остановись, госпожа, — с мольбою в голосе произнес он на языке спалов. — Я здесь чужой, а ты, как я сам слышал, владеешь языком склавинов.

Женщина положила руку на рукоять ножа, но, поглядев на его юношеское лицо и развевающиеся по ветру чуть ли не белые волосы, ответила:

— Чего ты хочешь, парень?

— Я прибыл из края спалов, ибо гонит меня Жажда Деяний. Скажи мне, где я оказался? Что это за город?

Она рассмеялась:

— Ты даже не знаешь, куда пришел? Этот город зовется Друзо.

Сын Бозы заметил, что ее лицо как будто присыпано пеплом, из-за чего женщина выглядела пожилой. Только глаза ее не могли его обмануть — она была молода.

— Посоветуй мне, госпожа, что должен я делать здесь, раз даже не знаю иного, кроме спальского, языка?

— Через неделю — две, когда сойдет лед, ярлы объявят набор на свои корабли. Они будут искать дренгов, у которых имеется оружие и которые умеют драться. На кораблях ярлов всегда есть место тем, кто гоним жаждой подвигов. Да и купцам нужны воины, чтобы защищали они товары от морских разбойников. Не знаю, правда, согласятся ли они взять тебя, ведь им нужны опытные воины, а ты более похож на мальчишку.

— Благодарю тебя, госпожа, за совет. Но где мне жить, и кто даст мне еду на время клича ярлов или купцов?

Та пожала плечами.

— Здесь нужно иметь деньги, парень. Разве тебе не говорили об этом, прежде чем ты отправился в Друзо? Здесь даже свободный человек, если у него нет денег, отдается в неволю к другому.

Она повнимательней присмотрелась к своему собеседнику. У того был паршивенький щит и меч в ножнах из липовых дощечек. Единственной замеченной ею ценной вещью была мастерски сделанная кольчуга. В меховой накидке было множество дыр. Такими же дырявыми были сапоги и штаны. На лицо парень был красив. Но она не хотела заниматься любовью.

— Продай свою кольчугу и меч, — посоветовала она. — Только вот никакой ярл не возьмет тебя в дружину, никакой купец не наймет.

— А тебе, госпожа, воин не нужен?

— Нет. Я бедна почти так же, как и ты. Еще перед осенью было у меня четыре раба, три рабыни и муж, занимавшийся торговлей шкурками куниц и выдр. Ты не слыхал, как осенью на город напали аскоманские разбойники? Вот тогда-то мой муж и погиб, и я стала вдовой. Рабов пришлось продать. У меня остался только дом. Зарабатываю я тем, что знаю языки склавинов и эстов, могу излечивать раны, а еще я занимаюсь сейдром, то есть — искусством чар.

— Я тоже владею искусством чар, — похвастался сын Бозы.

— Так может твои чары смогут достать из воздуха мешок куфических монет Аббасидов, — пожала она плечами. — Если ты сможешь сделать такое, приходи в мой дом и постучи в дверь три раза. Меня зовут Астрид. А тебя?

— У меня нет имени, — серьезно отвечал сын Бозы.

— В таком случае, я ошиблась, приняв тебя за мальчишку. Ты вообще еще дитя. Уходи из Друзо еще сегодня же, потому что завтра, может случиться, я встречу тебя в сарае, где держат рабов.

Сказав это, она ушла. Сын Бозы увидал, как она открыла дверь ключом и исчезла в темноте сеней. Тогда он чуть ли не бегом направился в сторону сарая на площади, в котором Гурда продавал рабов. Сын Бозы сожалел, что так много времени потратил на разговоры с чужой женщиной. Разве не учила его Зелы, как вести себя в городе, какие правят в нем законы, какие ловушки расставляются здесь на прибывающих из далеких лесов людей? Опять спрятался он за углом сарая, довольный тем, что торг меж Гурдой и человеком в белом до сих пор не закончился. Пара воинов, сопровождающих купца, до сих пор еще осматривали отдельных невольников, выясняли силу мужчин, заглядывали им в рот и пробовали пальцами зубы. У женщин обнажали грудь и живот, чтобы проверить, рожали ли те уже, всовывали пальцы меж ног, чтобы удостовериться, был ли у них мужчина. Сын Бозы не понимал языка, которым пользовался купец в разговоре с Гурдой, но язык тела покупающего был для него понятен полностью. Гурда поступил глупо, пригнав рабов, худых и уставших от тяжкой дороги. Он сам и его люди забавлялись с невольницами, забывая о том, что за девственниц дают самую высокую цену, а они не оставили чести ни у одной хотя бы девицы. Ведь разве многого стоит поношенная куртка или выщербленный меч? Человек в белом потрясал маленьким мешочком и показывал Гурде на его рабов с презрением. Всего лишь маленький кошелек должен был получить Гурда за недели трудов, за множество опасностей и десятки погибших. В один миг понял сын Бозы самую суть торговли: вначале Гурда должен был рабов выкупать, подкормить и только после этого вести переговоры с купцами. Разве в этом большом городе существовал только один человек в белом? Только Гурде было спешно по каким-то своим делам. Спешка же в торговле приносила только вред. Если сын Бозы захочет разбогатеть, охотясь за рабами и торгуя ими, он будет делать это не так как Гурда.

В конце концов, когда стало уже почти темно, человек в белом вытащил из кармана, скрытого в складках одежды, второй кошелек. После этого Гурда приказал своим людям сложить свое оружие в углу. Откуда ни возьмись появились вооруженные воины в блестящих панцирях и стали вязать людей Гурды. Сын Бозы внезапно понял, что Гурда продал в рабство и собственных людей, тех, с кем он совершил разбойничий налет. Вот как, значит, выглядит предательство. Теперь стали ясны ему и предупреждения Астрид о том, что здесь любой легко может превратиться в раба. Границы между свободным и несвободным человеком не определялись никакими законами, ими не были даже короткие или длинные волосы, лишь только оружие в руках да полный кошель.

Уже на закате рабов загнали в сарай, а Гурда с двумя кошельками у пояса пошел меж шалашами. Над городом вздымался дым от печей, разожженных во многих домах, от горящих между палатками и шалашами костров. Гурда шел меж хижинами, откуда долетал запах жареного мяса, откуда выглядывали обнаженные до пояса женщины и зазывали разбойника к себе. В шалашах и палатках торговали пивом, едой, а также собственным телом ради чьего-то удовольствия. «Город — это такое место, в котором все можно купить и все можно продать», — так говорила Зелы, хотя никогда в городах и не была, а только слыхала о них от других спалов.

Вид полуобнаженных, с распущенными волосами женщин, что манили не только Гурду, но и сына Бозы — будил в последнем телесное желание. Никогда у него не было иной, кроме Зелы, женщины, так как та не позволяла ему сблизиться ни с кем из женщин на дворище спалов. Эти же тут — даже в свете костров — казались красавицами, а выпуклости их грудей и круглые плечи вызывали в парне странную боль. Но он был ужасно голодным, оборванным и грязным, от запаха еды он был чуть ли не в обморочном состоянии. Но гораздо сильнее боли вожделения и голодных мук был страх перед тем, что увидал он на невольничьем рынке. Если он до сих пор оставался свободным человеком, то лишь потому, что никто не знал о его существовании. Никто и не предполагал, что где-то среди шалашей и хижин бродит оборванный, не знающий городских обычаев, без кошеля у пояса, только лишь с мечом и щитом человек.

Гурда остановился у какой-то палатки и дал блестящую монету мужчине, подкладывающему дрова в костер. Через некоторое время ему вынесли жбан пива, и Гурда долго и жадно пил. Затем он пошел прямо, наверное, к какому-то известному лишь ему сараю, где он бывал уже много раз, и сын Бозы подумал тогда, что если он позволит разбойнику дойти туда, то потеряет его. Поэтому, когда Гурда на короткое время зашел в такое место, куда не проникал свет от какого-либо костра, он догнал его бесшумно, вынул Тирфинг и одним ударом снес голову эсту; потом склонился над дергающимся в агонии телом и срезал оба кошеля с пояса.

Никто и не заметил случившегося, хотя буквально в нескольких шагах пылал костер, вокруг которого сидели несколько оружных эстов и пели какую-то песню. Сын Бозы отвернул от костра и направился к дому Астрид, обходя все костры, шалаши и сараи. Он перелез через защитный вал, который совершенно не охранялся. Воины сторожили лишь ворота крепости, где жил городской правитель.

Как и сказала ему женщина, он трижды громко ударил кулаком в двери. Та сразу же открыла, и сын Бозы заметил в ее глазах изумление. Еще он увидал большую, мрачную комнату, слабо освещенную огнем горящего камина и каменной, наполненной маслом лампы, стоящей на деревянном столе.

Астрид была в длинной до щиколоток льняной рубахе, волосы у нее были распущены, отмытое от золы лицо — молодое и приятное на вид.

— Чего ты хочешь? — спросила она на языке склавинов.

— Я наколдовал эти монеты своими чарами, — ответил сын Бозы. — За них я хочу здесь жить, научиться языку здешних народов и городским обычаям. А еще я голоден.

Женщина молча подошла к камину и сняла подвешенный над огнем небольшой котелок, наполненный кашей с жиром. После этого она наложила каши в каменную миску и подала деревянную ложку.

Сын Бозы осмотрел комнату. Ничто не говорило о том, чтобы здесь жил какой-то мужчина. Но из комнаты наверх вела лестница. Может быть кто-нибудь спрятался там? Он не верил, чтобы Астрид жила сама. Город не казался ему подходящим для одиноких женщин.

— Где твой мужчина? — спросил он.

— Я живу сама. Я же говорила тебе, что я вдова. Вот я специально и пачкаю себе лицо, чтобы считали, будто я уже старая и гадкая.

— В этом и заключаются твои чары, — поддел ее сын Бозы.

Он заглянул в миску, набрал ложку с верхом и подал ее Астрид.

— Съешь ты, пока я не начал. Я никогда не беру никакой еды из женских рук, прежде чем хозяйка не попробует.

— Я не голодна.

— Делай, что я сказал. Я из рода спалов, и у нас такой обычай.

— Не хочу.

— Ешь, иначе я ударю тебя. — Сын Бозы был голоден, и в нем нарастала злость.

Женщина пожала плечами и съела ложку каши.

— Никогда не слыхала про спалов, — сообщила она. — Ты похож на ребенка и, будто ребенок, не имеешь имени. И в то же время, ты осторожен и недоверчив, будто бы тебе уже сто лет.

Астрид молча глядела, как ест ее гость. Она не присела на лавку рядом, но продолжала недвижно стоять у пылающего огня и о чем-то сосредоточенно думала.

— Возьми, — сын Бозы отодвинул пустую миску и ложкой указал ей на кучку куфических монет. — Это тебе.

Женщина собрала монеты и положила их в два кошелька.

— Один из них мне известен, — сказала она. — Он был у купца, который покупал рабов у Гурды. Ты убил Гурду.

— Да, — кивнул он. — Это мое колдовство.

— Если я сообщу об этом стражникам князя Акума, ты тоже потеряешь жизнь.

— Ну а эти куфические монеты? — спросил сын Бозы. — Ведь я же не требую от тебя многого. Предоставь мне жилье, научи языку и обычаям. Ты рассказывала мне, что после смерти мужа живешь в бедности, что тебе пришлось продать рабов и уволить служанок. Теперь ты станешь богатой.

Женщина коснулась рукой груди, рисующейся под льняной рубахой.

— Чего ты еще потребуешь?

Он отрицательно качнул головой.

— В этом городе много женщин. Я видел их обнаженными до пояса. Они заманивали меня своим телом. Если мне захочется женщину, за одну из этих монет приведешь мне одну из них.

— И ты больше ничего не хочешь, кроме еды, жилья, обучения языку и обычаям?

— Ничего. И если правда то, что ты живешь без мужчины, мой меч даст тебе защиту. Я убиваю быстро и бесшумно. Только это я и умею.

— Ладно, — кивнула она.

Тогда сын Бозы попросил, чтобы она села на лавке по другую сторону стола, подсунул лампу под самое ее лицо и потребовал, чтобы она поглядела ему прямо в глаза.

— Ты приказываешь мне, будто я ребенок, — оскорбилась Астрид. — А ведь я могла бы быть твоей матерью. Зачем ты хочешь смотреть мне в глаза?

— Тебе мало лет, чтобы быть моей матерью. У тебя красивые зеленые глаза, а кожа на щеках нежна будто лепестки у цветов.

— Не говори со мной так красиво, а не то я подумаю, будто ты меня хочешь.

Еда наполнила сына Бозы сытостью. Но, вместе с тем, он почувствовал и страшную усталость.

— Разве ты не видишь, как я оборвался? — спросил он. — Я хочу отдохнуть. Дай мне чистую рубаху и укажи место, где бы я мог заснуть.

— Это дом аскомана, — ответила женщина. — Аскоманы спят голыми. Ложись на лавке возле камина. Там есть баранья шкура, под ней тебе будет тепло. А завтра я устрою для тебя баню и дам одежду, оставшуюся от мужа. Ты долго шел сюда?

— Я не считал дней и ночей, но их было много.

Астрид подкинула дров в огонь и неспешно поднялась по лестнице. Может она спала там, или же ей хотелось там спать сегодня. Сын Бозы чуть ли не на ощупь нашел лавку и разложенные на ней шкуры. С огромным облегченьем сбросил он с себя вонючие лохмотья — ведь он не мылся и не снимал одежду уже много дней и ночей. Кожа на его теле буквально лущилась от грязи.

Свою кольчугу и щит он уложил на утоптанном глиняном полу, лохмотья положил на лавке. Голый, держа в руках лишь Тирфинг и нож и набросив на себя баранью шкуру, сын Бозы укрылся в самом темном углу комнаты. Он сел там и прикрыл веки. Рукоять ножа он опер на колени, направив лезвие вверх. Если бы он заснул, и голова упала, кончик ножа обязательно уколол бы его подбородок. Парень боялся заснуть, так как показалось ему, что в глазах у Астрид увидал он фальшь. Он сознавал, что обладает нечеловеческой силой, так как в нем течет кровь великанов. Но, как предостерегала его Зелы, и как учил собственный опыт, Лесной Человек был сильнее, и жизнь ему спас лишь Тирфинг. Но даже и меч оказывался бессильным, если держащий его поддавался человеческой слабости — потребности во сне. Ибо ведь у спящего победителя украл Одоакр чудесный меч Тирфинг — этому учила песнь Зелы.

А ведь он был всего лишь юношей, измученным долгой дорогой и бессонницей; тепло очага и спокойствие темного дома отбирали остатки сил и отдавали тело на милость сну. И все же, что заставляло его быть чутким и защищало перед слабостью. Какая-то странная горячка, начавшая травить его во время погони за воинами Гурды — Жажда Деяний, ничем не успокоенное желание действовать. Юноша чувствовал в себе эту горячку, и это она время от времени будто судорогой сотрясала все его тело, отгоняя сон и слабость.

Трижды кончик ножа больно кололо его в подбородок. В третий раз он поднял отяжелевшие веки и увидал спускающуюся по лестнице Астрид. Она была совершенно голая, с распущенными волосами; в руке она держала длинный нож. Отблески огня в очаге и масляная лампа слабо освещали комнату, но белизна женского тела резко выделялась в темноте, а по лезвию ножа несколько раз алой искрой пробегало отражение каминного жара. Сын Бозы глядел, как она бесшумно приближается к тому месту, где должен был он спать. Так же бесшумно поднялся сын Бозы из своего угла и встал за спиной Астрид.

— Почему ты хочешь меня убить? — спросил он. — Ведь я же не сделал тебе ничего плохого?

Она вздрогнула, перепуганная его голосом, и повернулась, а он, без всяческих усилий, вынул из ее руки нож с длинным лезвием.

Женщина не сказала ни слова, в темноте ему не было видно выражения ее глаз. Они стояли, друг против друга, совершенно обнаженные — она, белокожая, с маленькими девичьими грудями, со стройными ногами и округлыми плечами, по которым разметались волосы. Стиснутые губы говорили о ненависти и страхе. Лишь на короткое мгновение захотелось ему ее убить, снести голову женщины Тирфингом. Ее лицо показалось ему слишком красивым, чтобы его исказила гримаса смерти. Никогда еще по-настоящему не обладал он женщиной, а ведь на стольких насмотрелся сегодня. Страх Астрид усилил его желание. Сын Бозы заметил, что женщина направила свой взгляд меж его ног. Он посмотрел туда же и обнаружил, что его член начинает подыматься и твердеть будто рукоять ножа. Тогда медленным движением Астрид повернулась к юноше спиной, нагнула спину, схватилась руками за лавку и оттопырила свой круглый зад. Сын Бозы отбросил свой меч и нож и вошел в нее так глубоко, что женщина даже вскрикнула от боли. Желудь на конце его длинного члена был велик, и он погрузился в Астрид глубже, чем когда-либо доставал ее муж, Отар. Но сразуже после мгновения боли у нее появилось чувство совершеннейшего переполнения, доставившее доселе неиспытанное ею наслаждение, потому она еще сильнее согнулась, чтобы член юноши входил в нее глубже и глубже. Ее изогнутой книзу шеи коснулись кончики его пальцев, затем губы, из-за чего наслаждение усилилось. Сын Бозы нежно покусывал Астрид за шею, его пальцы схватили ее свисающие книзу груди и сжали так сильно, что у нее даже перехватило дыхание. Но это только лишь увеличило наслаждение, равно как и страх, что, удовлетворив свое желание, юноша отрубит ей голову за то, что она хотела его зарезать. Потому с крайней тревогой воспринимала женщина каждое прикосновение и неспешные движения его мужского естества в своих укромнейших уголках тела, совершенно непохожие на те, что делал ее Отар — он брал ее грубо и резко, спешно утоляя свое желание, точно так же, как быстро утолял он голод, разрывая пальцами ячменные лепешки и куски мяса. Только страх перед смертью как-то не убивал наслаждения, наоборот — только увеличивал его, как будто последние мгновения жизни женщина хотела пережить вдвойне, втройне, параллельно… Она понятия не имела, что после подобного удара, который выдержало ее влагалище, чувство раскошного блаженства будет еще усиливаться и усиливаться, пока в какой-то миг не потеряла ощущение действительности, очутилась на краю какой-то пропасти, а затем упала в нее, погружаясь вниз, в теплую бездну… Астрид громко вскрикнула от ужаса и блаженства, а потом вскрикнула еще раз, почуяв в себе извержение его семени. Беспомощно упала она на колени и спрятала лицо в овечьих шкурах, лежавших на лавке.

А он, успокоенный, впервые овладев женщиной, презрительно глядел на свой все еще торчащий, блестящий от выделений член. Удовлетворение вожделения смирило его, но все равно, к этой женщине он чувствовал отвращение. Ее влагалище издавало противный рыбный запах, в то время, как у Зелы всегда пахло хвоей. Ее кожа имела неприятный соленый привкус, кожа Зелы же вкусом напоминала иголочки можжевельника и ромашку. Получается, что не все женщины были такими как Зелы?

Трясясь всем телом, Астрид заползла на лавку и легла будто мертвая, недвижными глазами глядя в темноту под потолком. Сын Бозы лег рядом и обхватил ее рукой, чтобы — если уснет сам — она не смогла уйти и вновь вернуться с ножом. Но та, видать, даже и не помышляла об этом.

— Семь лет жила я со своим мужем, — шептала она, — но никогда не познала наслаждения. Это страх смерти и ненависть к тебе принесли мне его.

Юноша не мог объяснить ей случившегося. Он лишь подумал, что не все женщины напоминают Зелы, наверняка среди них существуют разные, как различными бывают цветы на лугу. Но, по-видимому, все они знают лишь один способ, как вести себя с мужчиной — когда любят, и когда ненавидят, когда ощущают благодарность, и когда ужасно боятся. В любой трудной ситуации они выпячивают перед мужчиной свой голый зад.

Зелы как-то говорила ему, что женщина может отдаться мужчине, не испытывая никакого желания. Иногда ненависть, которую носила она по отношению к мужчине, могла усилить ее наслаждение. И все это говорило о том, что женщине нельзя верить — ни тогда, когда отдается она без всякого наслаждения, ни тогда, когда, отдаваясь — это наслаждение испытывает.

В течение двух дней Даго и Херим медленно и осторожно продвигались по огромному пространству трясин и болот, сотворенному рекою, которую местные жители называли Нотецью. Сама река была небольшой, но иногда разветвлялась на десятки малых речушек и ручьев; весной и осенью она заливала обширные пространства, которые даже в жаркие месяцы оставались подмокшими. Могло показаться, что вся эта местность творит одну громадную ловушку на человека — необозримые луга, поросшие высокой, по пояс человеку травой, поддавались копытам лошадей, и снизу раздавалось зловещее бульканье черной жижи. Кусты лоз вырастали на тонюсеньком слое земли, скрывающем бездны смрадного ила. То тут, то там, затянутые камышовой шубой, недвижно глядели в небо окна гигантских разливов вонючей воды с роящимися над ними тучами комаров. По ночам на болотах светились огоньки, манящие к себе смельчаков, но пугающие тех, у кого на совести лежало какое-нибудь преступление. Херим раз за разом осенял себя крестным знамением, утверждая, что это людские души горят в огне преисподней, но Даго, будучи родом из края спалов, в котором полно было трясин и болот, только иронично усмехался и спокойнехонько засыпал. Если бы не Даго, не его знание подобных этой местности земель, никогда бы они не перешли Нотець, сотню раз поглотила бы их черная пропасть, скрытая под зеленью трав и кустарника. Но Даго безошибочно направлял своего Виндоса, обходя предательские места. Какой-то чудесный инстинкт — так называл это Херим — заставлял его вести коня по твердой почве, пускай даже и похожей на болото. Ему всегда удавалось обходить разливы смердящей воды, находить сухие возвышенности и кочки, пусть даже и приходилось при этом добавлять пути, прежде чем хоть немного продвинуться вперед.

— Теперь-то мне ясно, почему Пепельноволосые и их держава так никогда и не вошли в историю, — сказал Даго. — Этот край от беспокойных и подвижных северных народов защищен болотами, Здесь живется безопасней, чем за Великими Стенами, Но все же, Херим, реки должны людей не разделять, но объединять. По этой реке когда-нибудь поплывем мы, чтобы взять в свое владение Свободных Людей и пырысян, а еще народы севера. Ведь чего стоит страна без того безбрежия вод, что зовется океаном? Она будет словно человек, что ходит на одной только ноге.

— Я никогда не видал океана, — честно признался Херим. — Но меня учили, что с океана приходит всяческое зло: норманны, юты, англы, аскоманы

— Но ведь океан дает и богатство! И силу! Потому-то все обитающие возле океана народы и сильны.

— Рома лежит близко от моря, но не на самом берегу. А есть ли держава могущественней Ромы?

— Но разве не ведаешь ты о Новой Роме за Великими Стенами? Тот, кто видел град Бизиса, уже никогда не станет восхищаться городами франков. Очень много слыхал я и об удивительнейшей красоте городов Омайядов и Аббасидов, народов, которые сами себя называют «поддаными». Так что самое время разбудить спящего великана, и он сотворит удивительнейшие вещи. — А потом Даго прибавил следующее: — А знаешь ли ты, что я на самом деле думаю про Старую Рому, про папу и ее народе? В этом городе лежал я больным, но встречался со многими проживающими там людьми. И никогда не приходилось мне встречать людей столь самоуверенных и переполненных гордыней, думающих только лишь о себе самих, считающих, будто они и есть наследники великого прошлого — древние ромеи. На самом же деле — это выродки вандалов и лангобардов, гуннов и готов. Они говорят на своем ужасном языке, называемом латынью, понятия не имея о чудном и звучном языке греков. Величие кроется только лишь в Новой Роме. Но таким же великим и чудесным сделаем мы спящего великана.

Херим не отвечал. Где были все эти спящие великаны, если они с Даго тащились уже два дня по этой практически безлюдной стране болот и трясин? Они пересекли уже бесчисленное множество речушек и ручьев, а может и саму Нотець, но все равно новые и новые реки и болотистые разливы становились преградой на их пути. Да и вправду ли где-то далеко отсюда существовала страна лендицов и король Пепельноволосый, равно как и край спалов, куда так упрямо стремился Даго? А вдруг Даго ошибся? Ведь учили же Херима, что на Восходе проживают пожирающие человеческую плоть андрофаги, лысоголовые агрипаи и одетые только в черное меленхлайны — все это народы дикие и варварские, не избирающие себе правителей и не создавшие никаких, даже для самих себя, законов. Старые книги ничего не говорили о лендицах и королях Пепельноволосых или каких-то там спалах. Ведь что случится, если встретится им спящий великан, они разбудят его, а тот схватит их своими пальцами и раздавит будто мошек? Может история и правильно поступала, заставляя восточных великанов находиться во сне. Кто знает, не приведут ли эти болота, по которым бредут они сейчас, к упомянутому в истории громадному озеру, откуда вытекает одна река, называемая Гипанисом, а вокруг озера скачут дикие белые кони подобные Виндосу? В книгах говорилось, что как раз это озеро отделяет мир от края скифов и невров — людей, что раз в году превращаются в волков.

И неожиданно Херим придержал коня.

— Давай повернем назад, господин, — умоляюще попросил он. — Давай вернемся в край Свободных Людей, где дали тебе титул Пестователя. Я боюсь великанов, о которых ты говоришь, что они спят за болотами.

Даго сжал пальцы на рукояти меча. Губы его были сжаты, и до Херима дошло, что через мгновение его голова упадет в то болото, которое уже давно месили копыта их лошадей.

— Я знал, что путь в край спалов преградят мне пущи и реки, и что буду я слышать мольбы о том, что лучше бы повернуть назад. Только я считал, что это будут сладкие голоски обнаженных женщин, но не твой, скриба несчастный.

Хериму казалось, что в последний раз глядит он на заходящее солнце, он даже перестал чувствовать зуд от укусов комаров, облепивших все его лицо и проникших в лошадиную шерсть.

— Прости меня, господин! — испуганно взмолился он.

И может быть — Херим так до конца и не был уверен — был бы он убит, если бы не чей-то отчаянный голос, отвлекший внимание Даго. Из недалеких ивовых зарослей на краю заросшего камышами болота кто-то звал на помощь. Это был зов на языке спалов, и он пронзил сердце Даго болью и радостью одновременно. Сын Бозы ударил коня шпорами, но уже через мгновение сдержал его, так как здесь каждый неосторожный шаг грозил смертью в болотной бездне.

Тогда он спрыгнул с седла и, ведя Виндоса под уздцы, со всей осторожностью направился к ивовым зарослям, потом остановился, так как земля под ногами, как показалось, начала дрожать и проваливаться. В пяти шагах от себя Даго увидал воина с конем, засосанным трясиной по самый живот. Конь ужасно храпел, каждое движение погружало его в болото все глубже. На воине же был панцирь, за спиной висел щит, стеснявшие движения. По-видимому он опасался того, что если сойдет с коня, то и сам завязнет в предательской трясине.

— О господин, спаси меня, — попросил он высоким, молодым голосом.

Его лицо опухло от комариных укусов, панцирь из серебряных чешуй кроваво поблескивал в свете заходящего солнца. Багрово отсвечивал и округлый, покрытый серебром шлем, закрывающий нос молодого воина.

— Подожди немного, говорящий на языке спалов! — крикнул ему Даго.

Боевым топором, что был привязан к седлу Виндоса, нарубил он ивовых ветвей и набросал их перед собою на болотистую почву, затем вытащил из вьюков веревку и по настилу из веток приблизился к плененному в болоте коню.

— Брось мне поводья, — приказал он.

Привязав поводья к веревке, Даго вернулся к Виндосу, вскочил на него и пустил того шагом, вытаскивая одновременно и лошадь с всадником. Попавший в болото конь храпел все громче, но постепенно передние его копыта выбирались на более твердый грунт. Трясина как бы с неохотой отдавала свою добычу, шипя засосанным ранее воздухом воздухом. Еще одно усилие коня, еще один всхрап, и плененный конь вырвался. Весь облепленный черной, густой грязью, на подламывающихся ногах встал он на земле.

— Благодарю тебя, господин, — сказал юноша, соскочив с седла. — Ты спас мне жизнь.

Тут подъехал Херим, удивленно разглядывая спасенного, его одежду и вооружение.

Юноша носил высокие сапоги из тонкой кожи, из такой же кожи были сшиты штаны, поверх кожаной же куртки был надет панцирь из серебряной чешуи, на голове — посеребренный шлем, а на спине — продолговатый щит, тоже покрытый серебряными пластинами. На поясе у него висел меч с длинным и тонким клинком, на плече же был лук с блестящими оковками. Позади инкрустированного серебром седла видна была привязанная накидка из бобровых шкурок, которой всадник, видимо, укрывался по ночам. Воин, судя по голосу, был очень молод, но опухлости от укусов и грязь на лице не позволяли определить его возраст точно. Был он высок и худощав. Его конь, с черной шерстью и длинными ногами, показался Даго красавцем.

— Кто ты, человек, говорящий на языке спалов? — спросил Даго.

Воин указал рукой на уста, давая понять, что не хватает ему воздуха, и ему надо передохнуть. Тяжело дыша, он уселся на траву.

— Господин, я знаю, кто он такой, — вмешался Херим. — В книгах читал я, что за рекой Висулой проживают аргараспиды, носящие серебряные щиты. И погляди, господин, у него как раз серебряный щит. Это именно они когда-то прогнали знаменитого Александра Македонского, так что пришлось александритам отступить к югу и искать добычи в иных краях.

— Помолчи, — поморщился Даго. — Я хочу услыхать от него. Спутай наших лошадей и приготовь хворост для костра. Ночевать будем здесь.

Что-то в молодом воине заставляло Даго задуматься. Он чувствовал на себе его быстрые взгляды, но шлем чужака прикрывал его глаза. Он вроде бы отдыхал, но все его тело выдавало крайнюю подозрительность. Может хотел он удостовериться, что имеет дело не с врагами? Ведь не случайно же он очутился один среди болот. Кто-то или что-то загнало его в этот дикий край.

Херим расседлал лошадей, в том числе и черного коня спасенного воина. Он спутал им ноги, пустил пастись, затем насобирал хвороста и разжег костер. Сделалось темно, но молодой воин все еще не двигался с места, только и того, что снял с плеча свой лук и едва заметным движением вынул из колчана стрелу. Язык тела этого человека, казалось, говорил, что он боится спасших ему жизнь, и что в любой момент готов он сразиться.

Даго опустился на колени и поцеловал болотистую землю, на которой предстояло им спать.

— Что ты делаешь, господин? — изумился Херим.

— Я целую мать, что родила меня и вскормила. Земля может дать или же отобрать у человека силу. Кто проявляет к ней уважение и любовь, тот имеет право считать, что ночь проведет спокойно.

— Но ведь это чары, мой господин.

— Мне ведомо искусство чар, Херим, и, вполне возможно, когда-нибудь я научу тебя ему.

Стало уже совсем темно, и Херим вежливым жестом указал воину место у костра. Он подал ему ломоть ржаного хлеба и разделил на три части остатки имевшейся у них еды — кусок вяленой свинины.

— Ты, господин, спас мне жизнь, — наконец заговорил воин. — Так что тебе должен я первые свои слова. Да, это правда, что родом я из племени аргараспидов, что проживает за рекой Висулой. Меня выслали в посольство к королю Голубу Пепельноволосому, ибо на нас нападают марды, и нам требуется помощь. Но в стране Голуба не признают никаких законов, всех моих людей перебили, меня же загнали на эти болота. Говорят, будто сам Голуб Пепельноволосый заключен в башню, правит же его сын Аслак и воины из Юмно. Когда-то мы оказали помощь отцу Голуба, теперь сами нуждаемся в ней. К сожалению, на наше посольство напали лестки, и значит это, что в стране лендицов нет уже порядка, и никто не почитает закон. Меня же, господин, зовут Зификом.

— Ты говоришь на языке спалов, — отозвался Даго.

Воин пожал плечами.

— Видно, ты издалека, раз вспомнил о спалах. Они живут только в старинных песнях. Языком же, который ты называешь языком спалов, владеют здесь все племена и народы: лендицы, гопеляне, мазовяне, лендзяне и мы, аргараспиды, а на юге — висуляне. На этом же языке разговаривают у князя Гедании и на всем севере, хотя более гортанно и твердо.

И сказал тогда Даго:

— Я сын великана Бозы, рожденный от обыкновенной женщины. Пять лет тому назад погибла воспитавшая меня великанша Зелы. Тогда же заболел я хворью, называемой Жаждой Деяний, и ушел в широкий свет. Та же самая болезнь заставила меня вернуться сюда, чтобы свершить великие подвиги, а ты говоришь, будто страна спалов сохранилась лишь в старинных песнях? Меня зовут Даго, но называют меня и Пестователем. Того же человека, что пришел со мною, зовут Херимом, и он разговаривает на языке склавинов, только в наречии сорбов.

— Если все земли, где разговаривают на твоем языке, господин, ты называешь краем спалов, то ты ныне в своей стране, хотя сами спалы обитают лишь в старых песнях, — ответил воин. — Болота скоро закончатся, и ты войдешь в край лендицов. По левую руку у тебя будет край гопелян, а за Висулой — аргараспидов и мазовян. Нигде не встретишь ты великанов, скоре, людей малых. Но во многих людях, подобно тебе, течет кровь спалов.

— Ты хочешь, Зифик, сказать, будто я человек без отчизны? — гневно воскликнул Даго.

— А что такое отчизна? — спросил его Зифик. — Если и правда, что ты сын великана Бозы, что воспитала тебя великанша Зелы, тогда — весь этот край твоя отчизна. Только вначале ты должен стать ее хозяином. Даже у Голуба отобрали владения его отца, и теперь там правит его последняя жена по имени Хельгунда, дочь Хока, хотя на словах правит сын его, Аслак. Только ведь Аслак еще дитя, господин.

— Носит ли Голуб Пепельноволосый на своей голове зачарованную повязку, называемую Андалой? — спросил Даго.

— Носит. Потому-то и не был он убит, а только заключен в башню. Андалу невозможно забрать силой или через кровопролитие.

— Тогда, согласно воле богов, он до сих пор все еще остается правителем, — заявил Даго.

— Говорят, будто камень Андалы помутнел. Голуб утратил разум свой и власть.

— Носящий Андалу всегда остается повелителем, — акцентируя каждое слово, сказал Даго.

— В таком случае, господин, не знаю я, каким образом хочешь ты вернуть свою родину. Что касается меня, господин, то позволь мне возвратиться в страну аргараспидов, ибо лук мой и стрелы могут пригодиться в войне против мардов. Согласишься ли ты на то, что какое-то время я стану сопровождать тебя? Втроем легче избегать опасностей.

— Ты говорил, будто вам необходима помощь против мардов. Почему ты не обратился за нею к Хельгунде?

— Да как же это сделать, если священная Андала все еще на голове Голуба? Аргараспиды не признают власти Хельгунды.

— Тогда поступай по собственной воле, — сказал Даго.

Он поднялся от костра и ушел в темноту, павшую на болота.

— Кто ты для него? — спросил Зифик у Херима. — Слуга или друг?

— Не знаю, — ответил тот честно. — Он спас мне жизнь, равно как и тебе. Я сопровождаю его, как и ты хочешь сопровождать его. Он говорит, будто родился властелином.

Ни о чем больше не спрашивал Зифик, накрылся своей бобровой накидкой и сразу же заснул, ибо спасший его жизнь Даго немедленно пробудил в нем удивительное чувство спокойствия.

Даго же тем временем стоял в темноте, на самом краю трясины, в шаге от наполненной болотной жижей бездны. Он видел на болотах перемещавшиеся будто живые существа голубоватые огоньки, слышал подобную рокоту утихшего моря музыку мириадов комаров. Из за низко висящих туч он не мог увидать звезд, по которым издавна человек привык выискивать предсказания своей судьбы — и хотелось ему выплеснуться в крике жалости, огромного разочарования, охватившего его. То, что в течение множества лет он всего лишь предчувствовал, о чем только догадывался — теперь, похоже, стало действительностью. Спалы жили только лишь в старинных песнях. Возможно, понял он, как очутившийся в стране своего детства человек, что все, бывшее ранее громадным, высоким и далеким, стало теперь малым и близким. Так и семилетнему ребенку женщина по имени Зелы казалась великаншей, теперь же — самой обычной. Он рос с уверенностью, что живет вместе с великаншей, обладая нечеловеческой силой, а по сути своей был лишь немногим сильнее других, ростом равняясь чуть более высоким мужчинам. Спалы жили только лишь в старинных песнях — а может и не существовало никогда никакого края спалов; дорога Даго к власти и на свою родину оказалась никому не нужной. Не было в нем крови великанов, не родился он повелителем. Единственной реальностью оставалась в нем лишь хворь, называемая Жаждой или же Горячкой Деяний, желание пробудить спящего на востоке великана. И не было у него никаких прав на правление этим кусочком земли, поскольку была это земля гопелянов, лендицов и других племен. Того же, кто имел право на владение, Голуба Пепельноволосого, пытались его лишить какие-то чужаки. Но один только Голуб мог передать ему свою силу, свое право на власть, в противном же случае — а более всего, в собственном мнении — он сам будет всего лишь захватчиком чужого имения и чужой отчизны. Но почему же слушался Даго ужасный Тирфинг, срубая головы с плеч его врагов? Да и чем по сути своей была эта сила власти? Разве не научился он у ромеев и франков, что руку за властью протянуть мог всякий, имеющий силу, ловкость, богатство и успевающий крикнуть «Я властелин!», различными путями навязывая свою волю другим — страхом, жестокостью, преступлением, нарушенной присягой? Почему не должен верить он Василию, Великому Конюшему ромеев, который с первой же встречи распознал в нем повелителя всех народов к востоку от Вядуи? Да и разве вся жизнь Василия не была подтверждением того, что следует верить не святыням, но собственной силе и разуму? «Андала? — смеялся Василий, пируя один на один с Даго, ибо полюбил он юношу, видя в нем отражение самого себя, ту же силу, что сравнима с Жаждой Деяний. — Одни лишь глупцы верят, что власть можно добыть, не пролив крови. Ибо, что есть Андала? Самое главное — венец! Когда вернешься в страну спалов, вонзи кинжал в сердце Голуба и одень на голову себе золотой венец, корону. И ты сам убедишься, Даго, что никакой Сварог не ударит тебя громом, народ тебя полюбит, а ты, с помощью Ростислава, выступишь против франков.»

Только ничто не могло стереть из памяти Даго предостережений и уроков Зелы: «Тирфинг и Андала станут твоей силой, только Андалу ты должен получить, не проливая крови.»

«Спалы живут лишь в старинных песнях», — сказал Зифик. Значило ли это, будто он, Даго, обязательно родился в малом роду Землинов, что не зачал его никакой великан, ибо великанов на земле уже не стало?

— Нет! Нет! — крикнул он в темноту ночи и продолжил размышлять дальше. — «Я сын великана, так как совершил уже деяния, за которые другие опасались браться. Я стану повелителем огромной державы, ибо лишь это может стать доказательством того, что во мне течет кровь великанов. Временами во мне говорит кровь карликов, и тогда, как и теперь, меня одолевают сомнения, и я чувствую страх и неуверенность. Но чего во мне больше? Крови карликов или великанов? Но даже если спалы живут только лишь в старинных песнях, я воскрешу их своими деяниями. И тогда народ сам признает меня великаном.»

Даго вернулся к догасающему костру и, укрывшись накидкой, лег рядом с Херимом и Зификом. Когда же он проснулся рано утром, Зифик уже возвращался от болота, где, видимо, нашел какую-то лужу. Его кожаные штаны и сапоги были старательно очищены от грязи, он умылся, а чтобы снять опухоль от комариных укусов, натерся листьями мяты. Даго увидал нежное, совершенно еще без следов растительности смуглое лицо шестнадцатилетки и с волнением подумал, что как раз в таком возрасте и он сам заболел Жаждой Деяний и попал в Друзо. Зифик был без шлема. Легкий ветерок, разгоняя утренний туман над болотами, поднял с плеч его длинные черные волосы.

Юноша внимательно пригляделся к Даго, который не успел побриться и потому казался на пару лет старше своего возраста.

— Вчера я видел тебя другим, господин, — приветствовал Даго Зифик. — Тогда твое лицо было спокойным, сегодня же тебя будто гложет какая-то боль.

Зифик отметил и необыкновенные, густые, длинные и удивительно светлые волосы у Даго. Он подумал, что вот Даго белый, а сам он, Зифик — черный; у Даго конь белый, а у него, у Зифика — черный. Добрым или злым было такое совпадение?

— Сядь, — приказал юноше Даго, — и дай сюда свою руку.

Зифик недоверчиво остался стоять. Только показать свое замешательство ему не хотелось, тогда он присел возле Даго на корточки и, глядя ему в глаза, подал в его широкие, сильные руки свои маленькие, юношеские.

Даго молча, с огромным вниманием глядел в темные глаза юноши, пока тот не спрятал их за веками и не вырвал своих рук из ладоней спасителя.

— Не люблю я колдовства, господин…

Не промолвив ни слова, Даго поднялся и пошел в том же направлении, откуда пришел молодой человек. Там он обнаружил лужу с относительно чистой водой, умылся, смочил щетину на лице и сбрил ее своим острым ножом. Когда он вернулся, Херим все еще спал, Зифик же сидел рядом с ним, внимательно следя за каждым движением Даго. Сейчас рядом с ним лежали серебряный щит, меч, лук и стрелы.

— Сегодня ты не такой как вчера, господин. Почему? — опять спросил Зифик.

— Не задавай мне никаких вопросов, парень, пока я сам того не разрешу, — презрительно ответил Даго. — Ведь если их начну задавать я, у тебя не будет времени на то, чтобы успевать придумывать всякие враки.

Зифик вскочил с земли. Очень быстрым движением, практически незаметно для глаза, он положил стрелу на тетиву лука.

— Ты хочешь сказать, господин, будто я лгу, — возмутился он. — Но ведь я же сказал правду, что ехал с посольством от аргараспидов, но на нас напали и перебили всех моих людей. Еще я сказал правду о том, что Голуб пленен, власть у его сына Аслака, и от его имени правит жена Голуба — женщина из Юмно со своими воинами. А еще я сказал правду про то, что спалы живут лишь в старинных песнях.

Даго успокаивающим жестом поднял правую руку.

— Отложи-ка лук, парень, ибо ты имеешь дело с мужчиной, меч которого не оставлял живых врагов. Вчера я поверил тебе, равно как верю и сейчас. Только помимо языка слов ведомы мне и языки тела и глаз. Поэтому, без моего на то разрешения, не задавай мне никаких вопросов, чтобы мне не пришлось задавать их тебе.

— Не называй меня парнем, — с тем же запалом заявил Зифик.

Даго пожал плечами.

— Пока ты не начал бриться как взрослый мужчина, для меня ты останешься мальчишкой, в лучшем случае — парнем. Отложи лук, я не привык драться с сосунками.

Возбужденные голоса разбудили Херима. Позевывая, он сказал:

— И вправду, отложи лук, Зифик. Я видел, как Даго убил Змея по имени Щек. Меч Даго всегда отрубает головы его врагам.

— Так ведь я же не враг ему! — воскликнул Зифик.

Херим, все еще зевая, разминал кости.

— Ясное дело, Зифик, что ты не враг ему. В противном случае, ты бы давно уже не жил. — А потом, чтобы перебить возникший меж этими двоими настрой враждебности, он заявил: — А знаете ли вы, что у нас уже нечего есть? Я же голоден. Еще мне хочется пить, но болотную воду пить нельзя. И что хуже всего — ночью мне снилась прекрасная, пахнущая благовониями женщина…

— Я могу в любой момент подстрелить утку, — предложил Зифик. — Только вот кто полезет за нею в болото?

— В путь, — решил Даго и направился к Виндосу.

Они собрали свои пожитки, оседлали лошадей и двинулись по естественной дамбе между двумя заболоченными впадинами. Ночной туман уже разошелся, солнце поднялось довольно высоко, и вдали стала видна темная полоска леса — а значит, там была и твердая, сухая земля. Только им еще предстояло переправиться через илистую мелкую речку и обширное заболоченное пространство, поросшее молоденьким ивняком. Даго ехал первым, осторожно направляя Виндоса, и знания о болотах, полученные в детстве от Зелы, позволяли ему избегать ловушек, приготовленных толстым покрывалом ряски, пучками камышей и едва укоренившимися в трясине кустами. Херим с Зификом ехали стремя в стремя, сразу же за Даго.

— Сегодня, Зифик, мне снилась женщина, — рассказывал Херим. — Мой Господин и Пестователь Даго говорил мне, будто слаще всего — это власть. Только для меня нет ничего слаще молоденькой девахи. Имел ли ты когда-нибудь женщину, Зифик?

— Ясное дело, ведь мне уже шестнадцать, — похвастался тот.

— И снилось мне, Зифик, сто у меня была красавица — нагая, полненькая, пахнущая благовониями. Только кто-то все время мешал ее поиметь и насытить свое желание. Потому желудок мой болит от голода, но еще большую боль испытываю я от неуспокоенного влечения. О господин мой, Даго Пестователь! Ведь сколько дней едем мы вместе, но ни разу, ни ты, ни я, не имели мы женщин. В стране Свободных Людей, где ты убил Змея, было много красивых женщин. А как соблазнительно глядели они на нас… Ну почему мы не задержались там, господин, чтобы поиметь какую-нибудь? Неужели ты сделан из железа и никогда не испытываешь желания?

Он не услыхал ответа от Даго и вновь обратился к Зифику:

— Расскажи, какая у тебя была женщина, и что ты с нею делал.

— Мне стыдно, господин, — отвечал на это тот. — И вообще я не люблю говорить о подобных вещах. Неужели, Херим, ты так страдаешь от телесного вожделения?

— Так сильно, что когда мы садились на лошадей, и я прикоснулся к твоим ягодицам, Зифик, упругим и небольшим будто у девушки, то подумал, что ведь и мужчины могут наслаждаться друг с другом. Так часто поступали в монастыре в Фульде, где я был монахом. Что ты думаешь об этом, Даго господин? Или ты видишь в этом нечто непристойное?

— Заткнись, — не поворачивая головы, отвечал на это тот. — От подобных вещей меня тянет на рвоту.

При этом Зифик несколько делано рассмеялся.

— Ты говоришь по-сорбски, Херим, так что не каждое слово было мне понятно. Но если бы я все понял, то воткнул бы тебе в спину нож.

Херим не обиделся, лишь тяжко вздохнул, Он молчал какое-то время, но телесные страдания не давали ему покоя.

— Когда доберемся до леса, может там подстрелим какую-нибудь птицу или зверя. После этого я наполню желудок едой и напьюсь воды из источника. Только вот где и когда успокою я другое свое желание, раз не беспокоит оно моего господина Даго? Он размышляет лишь о власти. Она для него и наслаждение, и любовница.

— Херим, давай-ка я расскажу тебе кое-что, — весело рассмеялся Зифик. — Говорят, будто на востоке имеется Страна Квен. Это страна женщин. Подумай только, Херим — десятки, сотни женщин! Отправляйся туда, и можешь наслаждаться с ними, сколько душе угодно.

— И я читал об этом в ученых книгах, — кивнул Херим. — Только ведь это не настоящие женщины, а воины. Они великолепно скачут на лошадях и метко стреляют из луков. Еще знамениты они своей жестокостью. Испытав наслаждение с мужчиной, они его убивают. Дважды в год женщины этой страны устраивают на мужчин охоты, отлавливают их, наслаждаются и убивают. Им не ведомо, что такое любовь, Своих детей женщины Квен отдают на воспитание евнухам — только мальчиков убивают, а из девочек делают воинов. Так что не хотелось бы мне попасться к ним в руки и заниматься любовью. А ты, Даго, Господин мой и Пестователь, как ты думаешь об этих женщинах?

— Отвратительно, — бросил тот через плечо.

— Похоже, ты вообще ненавидишь женщин, — заметил Зифик.

Даго остановил Виндоса и сказал, не повернув головы:

— Когда я был мальчишкой, та женщина, которой я доверился, подала мне яд. От него издох огромный рыжий бык. С того времени я поклялся не брать из женских рук даже воды, если перед тем она сама ее не попробует. Месяц назад подобная предосторожность спасла мне жизнь. Точно с такой же осторожностью я беру от женщины и наслаждение.

Тогда Зифик спросил у него:

— А от меня, как ты называешь, парня, примешь ли, господин, немного воды с мятой? Она очень хорошо утоляет жажду.

Говоря это, Зифик вынул из седельной сумки тыквенную баклажку и подал ее Даго. Тот же взял ее и стал жадно пить.

— Спасибо тебе, Зифик, так как отгадал ты мое желание попить, а болотную воду употреблять нельзя. Я принял от тебя воду, поскольку ты всего лишь застенчивый юноша, а не женщина.

Херим допил баклажку.

— Вода с мятой — штука хорошая, — объявил он. — Теперь я понимаю, Зифик, почему ты так приятно пахнешь мятой. Еще вчера почувствовал я от тебя этот запах, может потому мне и снилась пахнущая благовониями женщина.

Зифик же обратился к Даго:

— Господин, ты принял от меня воду с мятой, и это значит, что ты на меня уже не сердишься. Можно ли мне кое о чем тебя спросить?

— Спрашивай.

— Ты говорил, будто не веришь ни единой женщине. Женщины страны Квен, вроде бы, тоже не верят в любовь.

— Я любил воспитавшую меня Зелы. Вот ей я верил безгранично. Это от нее узнал я, что такое власть, и понял, что в ней нет места для истинной любви.

— Почему же?

— Если кто отдается во власть любви — тот не настоящий правитель. Если ты любишь какую-нибудь женщину, значит становишься ее подданным. Но нельзя быть одновременно и властелином, и чьим-то подданным.

— Господин, ты говоришь то же, что и женщины из страны Квен. Они не отдаются мужчинам, а захватывают их, пользуются ими, а затем выбрасывают в грязь. Они правят сами собой.

На это Даго презрительно ответил:

— У них только тела женские, но души мужские. Такие же как я берут не только тело, но и душу женщины. Если бы мне пришлось испытывать наслаждение с какой-нибудь женщиной из страны Квен, то мне казалось бы, что я занимаюсь этим с мужчиной, но подобное мне глубоко противно. Теперь тебе известен мой ответ, что думаю я про женщин страны Квен. Они мне противны.

И Даго двинулся дальше, а за ним Зифик с Херимом, которого подобные разговоры совершенно не трогали. Он чувствовал в себе вожделение и думал лишь про обнаженные женские телеса. Причем, это могла быть даже и не женщина из его сна, она могла даже и не пахнуть благовониями — лишь бы у нее было женское естество. Ибо ведь не с душой облегчаешь вожделение, но с телом…

До самого полудня они двигались зигзагами меж болотами и мокрыми распадками, прежде чем достигли луга, за которым уже начинался подмокший лес. Зифик не раз удалялся от товарищей, вспугивал в зарослях диких уток и с необыкновенной меткостью поражал их стрелами из своего лука. Вспугнутые утки чаще всего улетали в сторону болот, но две упали на луговую траву, и Зифик приторочил их к своему седлу. Стрелы он старательно извлек и спрятал к себе в колчан.

— Да, юноша, стреляешь ты очень метко, — с уважением заметил Херим. — Впрочем, и лук у тебя превосходный — с бронзовыми оковками. Никогда я такого не видал.

— Сам лук новый, но оковки на нем старинные, — гордо сообщил Зифик. — Только ты, господин, не отличаешь золота от бронзы. Оковки эти из золота. Это золотой лук князя аланов, давным-давно исчезнувшего племени, с которым мой народ победно воевал.

— Я слыхал про аланов, будто бы они подчинялись ужасным гуннам, — сказал Херим.

— Об этом мне неизвестно, только были они храбрецами доезжали конными своими ордами до самой Мазовии. Там-то они и понесли поражение от моих предков. Старинные песни рассказывают, что плечом к плечу с моими предками на бой вышли и спалы.

Даго лишь пожал плечами и горько заметил:

— Чего стоят старинные песни, говорящие лишь о вымерших народах и племенах, о давным-давно отгремевших битвах. Я знаю много песен о спалах. Это они стеною своих тел заградили дорогу скифам, а потом и сарматам. Это благодаря им край гопелян, лендицов и мазовян никогда не познал рабства. Ты считаешь, что старинные песни говорят правду? А если и так, то имею ли я право, раз уж течет во мне кровь спалов, создать здесь собственную державу, которое когда-нибудь станет угрозой для вероломных тевтонов?

— Ты, господин, желаешь создать здесь собственную державу? — удивился Зифик. — Кто ты, князь или изгнанный откуда-то король?

— Великий Цесарь ромеев дал мне власть над всеми народами к востоку от Вядуи. Король Людовик Тевтонский предложил мне титул графа и кубок с ядом. Потому я презрел то, что не добыл сам. Я убил Змея по имени Щек, и меня назвали Пестователем. Вот это для меня ценно, ибо этот титул я получил от Свободных Людей. Меня назвали Пестователем, и это означает, что я беру кого-нибудь под свою защиту, подобно тому, как отец защищает и опекает собственное дитя. И решил я многие народы взять в свое пестование. Ты поймешь это, Зифик, поскольку и сам ты родом из правителей.

Зифик обеспокоился:

— С чего это пришло тебе в голову, господин, будто я родом из правителей?

— Поскольку у тебя имеется золотой лук аланов, равно как у меня есть меч, прозванный Тирфингом. На этом мече заклятие северного бога Одина, и заключается оно в том, что если вынуть его из ножен для сражения, обязательно кто-то должен пасть мертвым. Только, если в ком нет крови правителей, гибнет он, а не его противник. Точно так же, как мне кажется, обстоит дело и с золотым луком аланов. Лишь в твоих руках, Зифик, стреляет он так метко. Лишь бы кого с посольством не высылают. Все твои товарищи погибли, а ты спасся, хотя тебе всего лишь шестнадцать лет, и большим боевым опытом ты еще не обладаешь. И, как я понимаю, спутники защищали тебя в бою и погибли, лишь бы ты смог уйти. Но ты будешь и дальше в безопасности, если отдашься в мое пестование.

— Слишком уж ты проницателен, господин! — крикнул Зифик и ударил своего коня шпорами.

Он ускакал галопом и через мгновение уже скрылся в подмокшем лесу.

— Кажется, открыл ты правду, господин, — объявил Херим. — Этот Зифик с первого же взгляда произвел на меня странное впечатление. Может, следовало бы взять его в плен, чтобы потом получить за него выкуп? Жаль, что ты не сделал так, господин, но сообщил все, что о нем догадываешься. К тому же, он забрал с собой двух уток. Придется искать, чего бы поесть.

В лесу росли, в основном, березы и ольхи, лишь на сухих пригорках еще встречались дубы и сосны. Ничего не говорило о том, чтобы где-то поблизости было какое-нибудь селение или град, где можно было бы поесть. Слишком уж мокрым был этот лес, чтобы здесь селились люди. Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, им встретилось озеро, узкой, извилистой лентой вонзавшееся в пущу. Даго с Херимом напоили лошадей, потом и сами утолили жажду. Даго с беспокойством поглядел на конские животы — те вздулись от плохой травы, которую лошадям приходилось есть на болотах. Нужно было дать им какое-то время на поправку. Даго приказал Хериму разводить костер, а сам с луком отправился вдоль зарослей тростника по берегу озера. Как и Зифик он собирался подстрелить утку. Он поднял на крыло нескольких, но ни одной не удалось сбить. Стрельбой из лука Даго занимался еще на подворье у Зелы, но потом как-то забросил это занятие, упражняясь только лишь во владении мечом. Рассердившись на самого себя, он возвратился к Хериму и увидал поджаривающихся на жару, уже ощипанных птиц. Рядом с их с Херимом лошадьми пасся черный жеребец, а у костра сидел Зифик.

— Нет, господин, не отдамся я в твое пестование, — сказал юноша. — У меня другой план. Как ты и угадал, я из рода повелителей. Я самый младший сын королевы Айтвар. Не я унаследую власть и королевство, но если доведешь меня до матери живым и здоровым, ты, господин, получишь много золота, а Херим поимеет столько женщин, сколько ему только захочется. Ты согласен?

И ответил ему Даго:

— Я Пестователь, а не наемный воин. Я провожу тебя в край аргараспидов только лишь, если ты отдашься мне в пестование и поклянешься в этом.

Зифик не дал ответа, лишь сказал злорадно:

— Я видел, господин, как ты пытался попасть из лука в утку. Что-то тебе не удалось это.

— Ты, Зифик, уток стреляешь прекрасно, — без тени улыбки отвечал Даго. — Но я привык убивать не уток, но людей.

Тогда спросил его Херим:

— А почему сегодня ты не поцеловал землю, на которой мы решили остановиться на ночлег? Или ты, господин, уже не веришь в свои чары?

— Поначалу я должен убедиться, эта ли земля мать моя и отец. Вот тогда я и проявлю к ней свое сыновнее почтение и любовь.

До самого вечера Даго не отозвался ни словом. Прежде, чем утки были готовы, он сбросил с себя кольчугу, разделся донага и, намылив свое тело, выкупался в озере.

— А ты, Зифик, не любишь чистоты, как мой господин? — спросил у юноши Херим.

— Я помылся, перед тем как вернуться к вам. Я тоже люблю быть чистым. Но вот ты, Херим, воды как будто боишься.

— Да, это так, не люблю я воды. Но мой господин, Даго, терпеть не может вонючек. Только ведь кто-то должен сторожить вещи на берегу, так как мы находимся в чужой земле.

— А разве меня недостаточно?

— Ты всего лишь метко стреляющий из лука юнец, — ответил на это Херим и стал поворачивать уток, насаженных на вертелах из веток.

Херим уловил стыдливый, но полный восхищения и интереса взгляд Зифика, направленный им на Даго, когда тот, обнаженный, выходил из озера. Второй раз увидал Херим тело Даго и понял, что в первый раз ошибался: Даго не был атлетом. У него были узкие бедра и не слишком-то широкие плечи, какие обычно бывают у силачей. Но под кожей трепетали канаты мышц, и это как раз они говорили о силе. Это тело было гибким и ловким, мышцы на правой и на левой руках казались развитыми одинаково, что должно быть весьма полезным в бою, так как давало способность перебросить меч из одной руки в другую.

Все сели кушать. Даго принес вынутый из вьюков маленький мешочек с солью и отсыпал каждому по щепотке.

— Из-за этого серого праха и гибнут здесь люди, — сказал Зифик. — Соляными залежами владеют гопеляне, потому-то Пепельноволосые и подчинили их, а затем выстроили свое Гнездо, чтобы стеречь соль и держать ее на своих складах. Если кто им неприятель, тот соли не получит и должен везти ее из самого Города, что на Берегу Моря. Множество лендицов обогатилось на торговле солью. Именно они-то и проявили Голубу свою покорность. Моей стране тоже нужна соль, потому мы всегда жили с Пепельноволосыми в мире. Не знаю, откуда теперь возьмем мы соль. Но когда-нибудь между аргараспидами и Хельгундой, что правит теперь от имени Аслака, сына Пепельноволосого, случится война.

— А Хельгунда сильна? — спросил Даго.

— У нее есть сотня воинов из Юмно, полученных ею в приданое. Но ее ненавидят могущественные роды гопелян и лендицов — Повалы, Лебеди, Землины и Дунины.

— Моя мать была из Землинов. Это род малых людей, — презрительно заявил Даго. — У нее лопнул крестец, когда она рожала меня. Только ведь ты сам, Зифик, видишь, что я ек великан.

— Ты ведь сам говорил, что в тебе течет кровь великанов, — перебил его Херим.

— Спалы живут только лишь в песнях, — с печалью закончил Даго. — Я не знаю, как выглядел мой отец, Боза. Уверен я лишь в том, что воспитывающая меня, когда я подростал, казалась мне великаншей.

Херим один слопал одну из уток. Даго удовлетворился половинкой второй. Зифик же мяса едва коснулся. Он часто ходил на озеро и пил воду. Губы у него были спекшимися и потрескались. Даго задумчиво посматривал на него, а когда стало совсем темно, сказал ему:

— Если ты не доверишься мне, Зифик, тебе никогда не видать страны своей матери.

Пришла ночь, они сняли панцири и кольчуги и легли спать у догорающего костра. Налопавшийся Херим заснул первым, и вскоре послышался громкий храп. Даго стоял на страже и глядел в звездное небо, чтобы отыскать там свою, Звериную Звезду. Через какое-то время он почувствовал на своем плече осторожное прикосновение.

— О Даго, Господин и Пестователь, — овеяло его горячее дыхание Зифика. — Догадываюсь, что ты уже знаешь, кто я на самом деле. Когда я отъезжал от вас, низкая ветка в лесу сбросила меня с коня, и на спине открылась недавняя рана от стрелы. Я истекаю кровью, господин, и не могу перевязать ее. Тебе ведомы чары, так что останови кровь.

— Иди к озеру, — приказал Даго шепотом.

В своих запасах он отыскал мешочек с купленным когда-то в Регенсбурге чудесным порошком из тертого камня, который назывался алуном, и закрытую в деревянной коробочке мазь для ран, сделанную из целебных листьев чистотела и подорожника. Еще он порвал льняную нижнюю рубаху на длинные полосы и направился к озеру.

Рана на спине у Зифика и вправду кровоточила. Она была под правой лопаткой, и кровь из нее вдоль позвоночника стекала до самых ягодиц. Даго смочил льняной лоскут в озере и вытер спину Зифика, затем приказал ему приспустить штаны и стер запекшуюся кровь меж тугими, девичьими ягодицами.

У нее были торчащие вверх остроконечные маленькие грудки, а кожа на спине гладкая-гладкая, каким и бывает сладкое тело у молодой и красивой женщины.

На шее у Зифики Даго увидал ремешок, на котором меж грудями висела деревянная фигурка.

— Не помог тебе твой амулет, — заметил Даго.

— Потому что защищает он не от ран, а от власти мужчин.

Даго взял деревянную фигурку и был изумлен, увидав, что это резной мужской член.

— В Стране Квен, когда девочке исполняется семь лет, для нее вырезают такой вот член и ним лишают ее девственности, а после этого она носит его на своей груди. Наши законы говорят, что никакой мужчина не имеет права причинить боль женщине, оплодотворяя ее, не может он и хвастать, что вошел в нее первым.

Ничего не сказал на это Даго, так как научился уважать чужие законы и обычаи.

Он присыпал рану порошком, смазал мазью и полосой из льняной ткани обвязал грудную клетку, сделав узел под самой грудью.

— У тебя вытекло много крови, но уже послезавтра можно будет тронуться в путь, — сказал он, принеся из своих вьюков чистую рубаху.

Зифика набросила ее на свое девичье тело и спросила:

— Как мне высказать свою благодарность, господин? Примешь ли ты от меня золотой солид?

— Нет. Ведь это я делал не ради денег. Тебе всего лишь шестнадцать лет, и родом ты из Страны Квен, потому ты не настоящая женщина. Ибо женщина лишь единственным способом может проявить свою благодарность мужчине.

Ее гордость была уязвлена настолько, как будто Даго вложил ей палец в рану под лопаткой.

— А тебе ведомо, господин, что говорят наши законы? Если кто видел обнаженное тело женщины из Страны Квен, тот должен быть убит. Так что опасайся за свою жизнь.

Даго тихо рассмеялся.

— Да не видал я никакой обнаженной женщины, лишь парнишку по имени Зифик из края аргараспидов. Так было, и так будет.

— Хорошо, — кивнула она. — Пускай так и остается.

Они легли спать. Только Даго не мог сомкнуть глаз, поскольку, закрывая их, он снова видел крепкие груди девушки, чувствовал под пальцами ее гладкую кожу; вновь и вновь оживала в нем память о ее круглых и упругих ягодицах, в ноздри врывались запахи ее молодого тела. А когда он заснул, к нему пришел такой же, как вчера у Херима, сон — понапрасну желал он испытать наслаждение с пахнущей благовониями женщиной. И тогда он буквально застонал от вожделения. Зифика слышала этот стон, но считала, будто Даго плачет во сне, тоскуя по стране великанов. В его же сонном видении на лицо Зифики наложилось воспоминание о лице гордой княжны Пайоты, потом — множества других женщин, которых он желал, которых имел, но так мало от них получил. И когда, время от времени, пробуждался он от подобных воспоминаний, Даго видел великаншу Зелы, и все в нем бунтовало против мысли, что спалы живут лишь в старинных песнях. Ведь разве он, Даго, не нес в себе крови спалов? Неужто всего лишь иллюзией были его воспоминания о счастье, которое познал он на дворище Зелы? А может, и вправду со смертью Зелы кончились великаны-спалы… Но ведь остался он, Даго, видимо, затем, чтобы исполнить какое-то предназначение. Мощью своих великих деяний и силой будущей своей власти введет он в историю неведомые до сих пор народы.

Астрид нагрела много воды, вкатила в комнату деревянную бочку, и парень, наконец-то, смог избавиться от грязи. В настое пахучих трав она отмыла его длинные волосы, и те стали еще светлее. Затем она подстригла их ровно, чтобы доходили до плечей, как у свободного человека, побрила юношу и подала обильный завтрак.

…В ту ночь, когда она пришла его убить, а потом, повернувшись спиной, лежала рядом с юношей на лавке у очага, он раза три просыпался и каждый раз, чувствуя на своем животе теплые женские ягодицы, проявлял желание, брал Астрид и наполнял ее семенем, она же наслаждалась. Она не лгала, что за семь лет совместной жизни с мужем, Оттаром, ни разу не испытала Астрид удовольствия, но думала, что так оно и должно быть. Этот шестнадцатилетний парень без имени открыл в ней что-то новое, и ее напугала сама мысль, что, если бы она убила его, то до конца жизни, возможно, так бы и не узнала об истинном женском наслаждении. Астрид убедилась, что даже обычное прикосновение доставляет ее пальцам удовольствие — и потому мыла парня так долго, ласково касаясь его рук, живота, ног. Хоть таким образом хотела проявить она благодарность за испытанное с ним. А еще Астрид принесла самую красивую одежду. Впрочем, женщина и сама удивлялась: отчего это ей хочется, чтобы этот приблуда, вошедший в ее жизнь грязным и ободранным, выглядел красиво — как ее покойный муж.

И вот получил он от нее белые льняные подштанники и сорочку, ярко-красные шерстяные штаны-чулки, настолько обтягивающие, что выпирало все его мужское естество. На сорочку он одел блузу, тоже красную. Астрид подарила ему высокие сапоги из мягкой оленьей кожи, украшенный серебряными оковками пояс, а для его меча — ремешок через плечо, украшенный серебром. Еще она дала парню шляпу с мягкими полями, снова ярко-красную, и похожий на шубу плащ, называемый роггр, изготовленный из коротких полосок шерсти. Вот теперь, в костюме богатого аскомана, выглядел он по-настоящему красавцем, и Астрид хотелось, чтобы таким он остался навсегда.

— Может тебе дать еще и меч моего мужа? Он более длинный и красивый, — спросила она. — Он зовется Кусателем Кольчуг, так как прорубает даже кольчуги.

— Спасибо тебе, Астрид. Мой меч зовется Тирфингом, и он заколдован, — ответил юноша. — Если я выну его ради сражения, кто-то должен будет умереть, потому-то я и ношу его в таких неприметных ножнах. Он не должен привлекать чьего-либо внимания.

— Это ты зачаровал его? Ведь сам говорил, будто понимаешь в искусстве колдовства.

— Нет, это бог Один наложил на него заклятие и приказал ему убивать. Но правда и то, что мне ведомо искусство чар, так как воспитала меня великанша Зелы. А родился я от обычной женщины и великана Бозы. Родом я из края спалов, то есть — из страны великанов.

Астрид подумала, что все это лишь юношеская похвальба, но потом вспомнила набухший член, который четырежды заполнил ее за одну всего ночь и подарил наслаждение. У ее Оттара, пусть даже сильного и воинственного мужчины, член был меньше.

— Мое же умение чар невелико, — призналась она. — Я могу отыскивать травы, что призывают или же отталкивают любовь. Я умею складывать поломанные кости, лечить раны, останавливать текущую кровь и принимать ребенка у рожающей женщины.

— Мне это искусство тоже ведомо, — сказал юноша. — И, хоть новорожденного принимать не умею, знаю, что к роженице следует идти в мужском одеянии, чтобы обмануть злые силы.

— Правда, — изумленно воскликнула Астрид. — Ты действительно знаешь искусство чар.

— Еще я понимаю язык человеческого тела. Поэтому я знал, что ты придешь, чтобы меня убить. Об этом мне рассказали твои глаза.

— А что они рассказывают теперь? — с улыбкой спросила женщина.

Этот разговор они вели за завтраком, сидя за столом друг напротив друга. Он, в своих ярко-красных одеждах и белыми, спадающими до плеч волосами, и она, тоже одетая красиво — так как Астрид хотелось понравиться юноше — в длинном зеленоватом шерстяном платье, с серебряными брошами и фестонами бус на груди. Волосы — как пристало вдове — были связаны в толстый узел и прикрыты остроконечным чепцом.

Юноша с удовольствием провел пальцами по украшенным кружевами манжетам своей новой сорочки, потом поглядел на Астрид и сказал:

— Твои глаза беспокойны. Взгляд твой все время направлен к лестнице. И потому мне известно, что там, наверху, есть мужчина.

— Ты убьешь его? — Астрид попыталась скрыть свой испуг.

— Не знаю.

— Он ранен. У него сломаны обе ноги. Долго защищаться он не сможет, — сказала она, с напряжением ожидая ответа.

— Кто он тебе?

— Это брат моего мужа. Его зовут Хлодром.

— Почему же он лежит наверху, а не здесь?

— Я прячу его от правителя города, Акума. Вступив в заговор с моим мужем Оттаром, этой осенью Хлодр напал на город с ватагой аскоманов. Их всех перебили. Хлодра я нашла с перебитыми ногами и приволокла сюда. Мой муж тоже погиб. Но никто не знает, что Оттар был в сговоре с пиратами, потому меня оставили в покое. Правда, с того времени я живу в нужде. Мне пришлось продать рабов и много ценных вещей.

— А почему твой муж связался с пиратами?

— Он был аскоманом, — пожала она плечами, как будто это могло все объяснить.

— Я все время слышу про аскоманов. Кто они такие?

— Это люди с Севера. Иногда они бывают купцами, иногда разбойниками и даже пиратами. Мой муж скупал меха, но когда эту торговлю перехватил Акум, наши дела пошли неважно. Тогда Оттар вспомнил про своего брата Хлодра и о тех, с кем его объединяло «ваарар», то есть братание. Вместе они задумали и спланировали нападение на город. Ты убьешь Хлодра?

— Нет, — ответил ей сын Бозы. — Я стану опекать его, если он научит меня обычаям аскоманов. Ведь я хочу познать умения и науки, ибо наворожили мне, что буду великим правителем. Я не хочу убивать человека, способного меня чему-нибудь научить. Является ли Хлодр кем-то значительным?

— В городе Бирка у него есть свой дом. Много раз переплывал он моря, сражался с бритами, англами, нападал на франков и привозил огромную добычу. Он даже бывал на море, которое называют Понт. Когда сойдет лед, он будет каждый день выходить на пристань и высматривать корабль с головой дракона, в пасти которого раздвоенный язык. На этом корабле Хлодр втайне возвратится домой, забирая с собой и меня.

— Спроси его, согласится ли он стать моим учителем, — предложил сын Бозы, у которого при мысли о дальних походах начиналась дрожь, вызванная болезнью, именуемой Жаждой Деяний и Подвигов.

Астрид ушла и долго не возвращалась. Затем она появилась на верхней площадке лестницы и махнула юноше рукой, чтобы тот поднимался. И вот тогда, в чердачной комнатенке, на громадном ложе, покрытом овчиной, сын Бозы увидал лежащим громадного мужчину с большой ярко-рыжей бородой и длинными рыжими волосами. Обе его ноги были в лубках. Мужчина находился в самом расцвете сил. Глаза его смеялись.

— Чему же ты хочешь научиться от меня, молодой человек без имени? — низким голосом спросил Хлодр на языке, которого сын Бозы не понял, но Астрид тут же перевела ему.

Тот ответил, не раздумывая:

— Твоему языку, господин, и твоим обычаям. А если ты любишь битвы, то и твоему умению сражаться.

— Не знаю, стоит ли тебя учить, безымянный юноша, — загудел Хлодр, а женщина тут же переводила его слова. — Может не стоит тратить и времени? Астрид говорила, будто ты хвалился, что сам из племени великанов, называемых спалами. Я пересек на ладьях наверное с полмира, но о спалах ничего не слыхал. Вот если бы ноги мои не были сломаны, мы могли бы попробовать биться на мечах. Я слыхал, будто твой кличется Тирфингом. Мой же носит имя Кусатель Голеней.

— Мы не могли бы биться на мечах, господин, поскольку, после того, как я обнажил бы Тирфинг для битвы, обязан пасть мертвец. Мой меч заклят и ради забавы не годится.

Хлодр перестал усмехаться.

— Кто же его заклял?

— Один.

— Спалы поклоняются Одину?

— Нет. Наш бог — это Сварог. Но я желаю отдавать честь разным богам, так как мне хотелось бы иметь много сил.

— Даже и не знаю, каким образом проверить мне, годишься ли ты для науки, — размышлял вслух Хлодр.

Улыбнулся на это сын Бозы и сказал:

— У тебя, господин, в овчине возле руки спрятан нож. Когда я зашел сюда, то увидал в твоих глазах сомнение, не убить ли меня.

Как только Астрид перевела эти слова, тут же блеснул нож и пролетел над самой головой у сына Бозы. Если бы юноша не предусмотрел опасность и не уклонился, нож вонзился бы прямо ему в сердце.

— Ты можешь читать в мыслях?! — воскликнул Хлодр.

— Нет, господин, — спокойно отвечал юноша. — Я всего лишь знаю язык тел и глаз.

Говоря это, он вытащил вонзившийся в стропило нож и бросил его на пол.

— Я научу тебя языку аскоманов, то есть, донск тунга, а ты меня — языку тела и глаз, — предложил Хлодр.

— Это невозможно, господин. Лишь женщина, знающая искусство чар, может научить мужчину этому языку. Множество веков женщины ласкали мужчин, знакомясь с их глазами и телами, равно как и с собственным телом. Это они, а вернее, некоторое из них, сохранили крупицы памяти о древнем человечьем языке. Сам я познал его, но вот научить ему смог бы лишь женщину. Вместо этого я могу обещать тебе безопасность и деньги для богатой жизни.

— Это откуда же?

— По вечерам я стану одевать черный плащ и искать таких, что ходят с кошельком у пояса. А теперь, господин, скажи мне, пользуешься ли ты этой вот женщиной по имени Астрид?

— Что значит пользуешься? — рассердился Хлодр. — Ясное дело, иногда я заставляю различным образом удовлетворять мои телесные желания, но и все.

— В таком случае, мы будем делиться ею, — решил сын Бозы.

— А что ты скажешь на это, Астрид? — спросил Хлодр.

— Он прав, Хлодр. Я люблю тебя, но нужна и ему. Кроме того, специально для него чужую женщину в дом привести будет нельзя, ведь та, из ревности, сможет донести на нас людям Акума.

Так вот сын Бозы подружился с Хлодром, старым «тане», как приказывал он называть себя; слово это означало участника многих битв. Сам же он стал дренгом, то есть юношей и товарищем по оружию. Через месяц он уже неплохо говорил на языке аскоманов и узнал многое про таинственные обычаи и присяги, а также способах сражений аскоманов.

Это не был единый народ, хотя и пользовался одним языком. Немного отличались обычаи тех, кто был из края ютов, с острова Фюн, Зеландии, Борнсхольма, Скании и Бекинге. Чуть по-иному жили на озерах Венерн и Веттерн, в Вестманланде и Норрланде. И уж отличались от них те, кто был родом с Хорделанда, Вестфольда или Халлагланда, то есть Края Вечной Зари. Все аскоманы любили море и сражения, иногда бывали они разбойниками и пиратами, потом вновь становились купцами и вождями-ярлами, что вместе со своим хирдом, то есть оружной дружиной, захватывали какой-нибудь кусок земли. У аскоманов имелись короли, которые созывали народ на разбойные походы или на завоевания; тогда все давали ваарар, присягу, что «один будет за всех, а все за одного». Объединенных подобной присягой называли «килфингйяр». Нарушение присяги приводило к приговору норн, что означало одно — смерть.

Они верили в Одина и множество других богов и полубогов. Хлодр носил на груди амулет в виде молота, который носил Тор, сын Одина. У других аскоманов были амулеты с изображениями богини Фрейи, которая давала урожаи и богатства. Среди самых знаменитых городов-портов была Бирка, но аскоманов было много во всех портовых городах, например, в Хедеби, где они организовывались в дружины «ваэрингйяр», на местном языке такие дружины назывались варягами или варегами. Направлялись они на восток, огибая полуостров Домеснес, а потом шли через озера и реки, перетаскивая корабли по суше, чтобы попасть в большую реку Борисфен, по которой плыли аскоманы за богатствами великолепного Города на Понте. По дороге некоторые селились в различных градах или шли на службу к местным правителям для защиты и укрепления их силы — а иногда и сами давали начало новым династиям повелителей.

«Боэндр» — это были свободные люди, «тхралл» — племя рабов. Для правления имелись конунги, то есть короли, и вожди — ярлы. У аскоманов имелись и жены, и наложницы. Хлодр хвастал сыну Бозы, что оставил в Бирке четырех наложниц. Женщины аскоманов тоже были воинственными. Когда мужчины отсутствовали, они прекрасно справлялись с делами и ведением хозяйства.

Хлодр участвовал во многих захватнических походах и умел живописно о них рассказывать. Начинал он молодым дренгом вместе с отцом, во время похода варягов на восток и юг. Тогда они обогнули полуостров Домеснес и через реку, называемую Нева, попали в озеро под названием Ладога, а затем, по реке Волхов, прибыли в край, называемый Гардарика, что означало — Страна Городов. Там отец Хлодра полюбил молодую женщину из племени русинов и остался наемным воем у князя Хольмгарда. Хлодр же с остальными перетащили свои корабли до верховьев реки Борисфен, зовущейся по-иному Данапр, и по ней приплыли в страну ахаев, к теплому морю. Во время этого путешествия, продолжавшегося всего шесть недель, им пришлось преодолевать ужасные пороги, названные: Оульборси, Геландри, Альфор, Боруфорос, Леанти, Струкун. Много варягов погибло, множество ладей разбили каменные пороги, зато у вернувшихся было много товаров и добычи, и прежде всего — большое количество прекрасных золотых предметов.

Хлодру был известен еще один путь для варяжских ладей — по течению реки хазаров, до самого Хазарского моря и дальше, до державы муслиминов[2], называемых «подданными» и до города по имени Багдад. Туда вел путь нагруженных шелком караванов из страны серов, проживающих где-то на самом краю света. Варяги были выгодны для хазаров, которые, подобно иудеям и муслиминам, любили торговать. По Варяжскому пути, иногда даже вместе с ватагами аскоманов, шли хазары на север — до самого Друзо или даже к Бирке — по дороге закупая меха, которые называли пермскими. Это оттуда, с дальнего юга, привозили темнокожих рабынь, знающих искусство самой изысканной любви, и тончайший материал — шелк, который получался из нити, производимой белыми червячками, а еще — купленные по дороге великолепные меха белых медведей.

Отец Хлодра погиб в бою, сражаясь на стороне князя Хольмгарда, и был захоронен с соблюдением великолепного ритуала в большой лодье вместе со всеми своими богатствами и любимой женой, среди торчащих вокруг вырезанных из дерева мужских членов. «Вот так же и я мечтаю когда-нибудь быть похороненным», — признался Хлодр сыну Бозы.

Несмотря на уже добытые сокровища, Хлодра все время тянуло к новым походам, прежде всего тем, где можно чего нахапать, поразбойничать. Потому-то, когда по уговору Оттара в Бирке было запланировано нападение на Друзо, Хлодр вызвался в этот поход добровольцем. Но пограбить не удалось из-за осторожности Акума, только Хлодр не терял надежды на то, что ему еще удастся нажиться на Друзо. «А что ты сделаешь потом?» — спросил у него сын Бозы. На это у Хлодра уже имелся готовый ответ. Возле устья Рейна имелся город Дорсстадт, уже захваченный королем Рориком, так что теперь можно было нападать и грабить на все франкское побережье. «Вот в этот поход я и тебя возьму», — обещал Хлодр.

Минуло время сбора осколы, то есть березового сока, потом еще раз изменился месяц, и наконец пришел месяц травен, когда уже зеленеет трава, а люди выпускают скотину на свежую зелень. Хлодр уже не валялся в кровати, а начинал ходить, опираясь на сделанные им самим же костыли. Он делал несколько шагов по чердаку, чаще всего — от кровати до передней стенки дома Астрид. В одном из бревен выпал сучок, и через дыру можно было видеть реку, вытекающую из озера Друзо, и порт. Льды уже давно растаяли, плененные в их холодных объятиях корабли ушли в дальние края, а на их место все время прибывали новые и новые суда, чтобы через какое-то время тоже уйти из порта. Хлодр научил юношу различать виды суден. Так вот, в порт заходили громадные и широкие ферие с высокими бортами, предназначенные для купцов и их товаров; кнорры для дальних путешествий; скуты — с тремя десятками весел, отличные и для войны, и для торговли; карфи — помещающие от двенадцати до тридцати двух гребцов. У всех кораблей имелась мачта с парусом, места для гребцов, а также руль и киль, позволявшие плыть под углом к ветру. Величина кораблей определялась количеством гребцов и предназначенных для них скамей; делили же эти суда на предназначенные для купцов — канпсикипы, и очень длинные, с малой посадкой — лангскипы, годящиеся для военных походов. Военное судно снекка, как правило, имело двадцать скамей, оно могло взять сорок четыре человека и пару лошадей. Приплывали в порт и несколько меньшие по размеру скейды, очень быстрые; слово «скейд» уже означает «судно, которое быстро режет воду». Самые большие военные корабли назывались драккарами, то есть «драконами», поскольку у них были бронзовые носы с помещенными на них фигурами огнедышащих чудовищ. На носах у других кораблей можно было видеть человеческие фигуры, отлитые из бронзы или даже золота; быков с высоко поднятыми головами, дельфинов и людей с конскими туловищами. На вершинах мачт поворачивались птицы, выкованные из тонкого металла — они показывали направление ветра. У каждого большого корабля было свое имя. Хлодр ожидал прихода «Длинного Змея» — драккара, несущего на носу изображение дракона с раздвоенным языком. Но, хоть каждое утро, а то и весь день высматривал Хлодр через дыру в бревне, следя за рекою и портом — драккар все не появлялся.

Хлодр пока еще не мог обходиться без костылей, и эта беспомощность становилась причиной того, что временами впадал он в печаль, отказываясь от еды, не желая видеть юношу и даже Астрид. Но бывало и так, что он становился буйным и бил мечом в балки крыши. «Остерегайтесь, чтобы как-нибудь не впал я в берсеркер, то есть волчье бешенство, — предупреждал он тогда Астрид и сына Бозы. — Иногда такое случается с аскоманами во время битвы. Тогда они убивают без разбору, а если их ранят — не чувствуют боли. Такие в бою нужны, но их окружают всеобщим презрением, считая глупцами и безумцами. Но кто знает, не заболею ли я такой хворью от ничегонеделания, и тогда смогу убить тебя, безымянный, и Астрид.»

Иногда Хлодр начинал бахвалиться и вспоминать свою молодость. Он рассказывал, будто еще дренгом мог пробежать вдоль всего корабля по движущимся веслам. Совершить подобное мог человек лишь необыкновенно ловкий и отважный, редко кому удавалось такое, особенно на многовесельном судне.

Как и каждый аскоман Хлодр любил корабли, и, как каждый аскоман, желал, чтобы после смерти его сожгли вместе с его судном. Если же кто не был в состоянии купить себе корабль, друзья хоронили такого в каменной гробнице, сложенной в виде корабельного корпуса. «Это мы стали повелителями всех морей и океанов, — хвастался Хлодр сыну Бозы. — Наши корабли не плывут безвольно, подталкиваемые лишь ветром. У них малая посадка, и они могут заплывать даже на сушу. И тогда мы молниями нападаем на не осознающих опасности людей. Наши суда легки, мы можем перетаскивать их по суше или даже нести на плечах. И борта у них выше, чем у всех других кораблей, потому легко нам запрыгивать на вражеские суда с низкими бортами.»

Сын Бозы тоже мучался бездействием. Особенно сильно тогда, когда, как ему казалось, он уже неплохо познал аскоманский язык и обычаи. Он еще не мог упражняться с Хлодром на мечах, поскольку тот передвигался только на костылях, и его можно было легко победить. Надоела ему и любовь Астрид. Зелы научила юношу не только языку тела и глаз, но и пониманию тела мужчин и женщин. Благодаря этому, он мог довести Астрид до потери сознания, вызванной экстазом. Только вот она не могла сделать такого же с ним, ибо не знала тайн мужского тела. В ее объятиях сын Бозы тосковал по Зелы, и его телесное желание никогда не было исполнено до конца. «все наши женщины холодны, — сказал ему Хлодр, когда юноша пожаловался ему на отсутствие любовного искусства у Астрид. — Да, запомни и еще одно наше присловье: холоден совет нашей женщины. Поэтому будь осторожен и не слишком прислушивайся к ее советам.»

Астрид было двенадцать лет, когда ее похитили из какой-то склавинской деревушки и продали богачу Оттару в Друзо. Она выросла красивой девушкой, воспитанной аскоманскими женщинами, и Оттар взял ее себе в жены, перед тем торжественно отпустив на волю из рабства. От аскоманских женщин Астрид научилась быть сильной, выносливой, готовой сражаться рядом с мужчиной, но эта суровость воспитания лишила ее свойственной женщинам мягкости и подчиненности, куда-то забрала сладость и теплоту, которыми были знамениты женщины юга. Таких можно было встретить лишь в шалашах у городских валов и воспользоваться ими за деньги. Сына Бозы до сих пор мучила Горячка Деяний — бывало, что по ночам, лежа рядом с Астрид, он буквально скрежетал зубами, мучимый желанием свершения великих дел. Но, тем временем, приходилось оставаться в бездействии, так как ожидаемый драккар в порт так пока и не пришел. Потому все чаще сбрасывал он с себя ярко-красный костюм и, одетый лишь бы как, с кошелем, набитым деньгами, выбирался в шалаши к городским стенам. Его Жажда Деяний выливалась в посещение бесконечного числа продажных женщин. Он щедро платил тем, кто дарил ему самое изысканное наслаждение. Случалось, что он привлекал к любовным подвигам случайно встреченных аскоманов или эстов и, уже вместе с ними, заключая споры, сколько кто успеет посетить шалашей за одну ночь, совершал невообразимое: за одну ночь случалось ему поиметь восемь, девять, а то и все двенадцать женщин. Никому и никогда не выдал он того, где живёт и как его зовут, ибо, по сути своей, имени у него ещё и не было, потому и окружала его атмосфера тайны, так как сын Бозы исчезал так же таинственно, как и появлялся. Лишь к утру возвращался он в дом Астрид усталым и спал до полудня, не рассказывая, где был и что делал.

Однажды он увидал, как Астрид удовлетворяет телесное желание Хлодра. Аскоман, как обычно, лежал на своём ложе на чердаке и, почувствовав, что желает женщину, вытащил наружу свой поднявшийся член и позвал возившуюся на кухне Астрид. Та послушно поспешила наверх и, увидав торчащее естество, сразу же поняла, чего Хлодр от неё хочет. Она тут же залезла на Хлодра верхом и задрала юбку. Сын Бозы поднялся по лестнице и увидал, как Астрид впихивает в себя член аскомана, ритмично крутя своими ягодицами, пока не почувствовала извержение мужского семени. Тихо ойкнув, она слезла с Хлодра и, будто ничего особенного не произошло, спокойнёхонько вернулась на кухню и к сыну Бозы. А тот, даже неизвестно почему, вдруг почувствовал к ней отвращение и решил уже никогда не иметь с ней больше наслаждения. Любовь, учила его Зелы, была искусством, Астрид же пошла к Хлодру и отдалась ему так, будто тот попросил чашку воды или кусок мяса. Получалось, что ей было всё равно, что давать — себя или еду с питьём. Ничего не поняла она, живя с сыном Бозы; напрасно учил он её любовному искусству.

Он сказал ей об этом, а она, к изумлению сына Бозы, приняла его слова совершенно спокойно, они, возможно, даже принесли ей какое-то облегчение, что теперь они не станут спариваться. Ибо, хотя по сути своей, лишь с этим юношей Астрид испытывала наслаждение, только оно в то же время казалось ей чем-то необычным, а значит, и пугающим, поскольку, испытывая его, считала женщина, будто умирает. Астрид боялась, что когда-нибудь и вправду умрет от наслаждения. Так понял сын Бозы, что наслаждение, которым переполняет мужчина женщину, может крепко привязать её к нему, но — иногда — пугать и отпугивать друг от друга, в особенности же, если перед тем она привыкла переживать занятия любовью без всякого наслаждения.

Через некоторое время сын Бозы купил себе коня с седлом и стал держать его у одного кузнеца, жившего бобылём в доме на берегу озера Друзо, в нескольких стаях от городской черты. Кузнец этот, как и почти все кузнецы, считался колдуном. У него сын Бозы упражнялся в верховой езде в незаметном для посторонних глаз месте.

Его продолжали привлекать женщины из шалашей на окраине, которых привезли сюда с разных сторон света. Те, что с севера, были — как назвал это Хлодр — холодными. Своим поведением напоминали они коров с огромным выменем. За горстку монет без слова ложились они, расставляя ноги или выпячивая жирные белые зады. Те, что были с юга, по-видимому немного разбирались в искусстве любви, некоторые из них могли полуобнаженными танцевать под аккомпанемент свирели или удары барабана, прелестно выгибая бедра или бессовестно крутя задом. За проведение времени с такими женщинами надо было платить дороже, но приходящим сюда редко когда были нужны бесстыдные утехи; эсты и аскоманы заваливали сюда будто в корчму, только лишь бы утолить свой голод, они все делали очень спешно, лишь бы побыстрее почувствовать облегчение своего естества. Лишь путешественники из Края Подданных пользовались услугами танцовщиц, их смазанными благовониями телами с оливковой кожей.

Сын Бозы предпочитал тех, что с юга. Лёжа обнаженным на постели, сплетал он свои пальцы с их пальцами; опустив веки, с наслаждением он позволял их губам путешествовать по своему телу, так как это напоминало ему про Зелы. Их бархатистые языки проникали в каждую щелочку его тела, а горячие губы охватывали набухший желудь его члена, чего ни за какие деньги не желали делать женщины с севера, не понимая того, насколько различны пути к наслаждению. Те, что с юга, склонялись над мужчиной, чтобы тот мог прикоснуться губами к их щелке и высасывать сладковатую, пахнущую благовониями слизь, как мотылёк пьёт нектар из распустившегося цветка. А чуть позднее уже они пили мужское наслаждение, его белое семя, как делала это Зелы. После посещения подобных женщин сын Бозы находил на своём теле, на груди и внизу живота лёгкие царапины от их ногтей и следы укусов их зубов, так как они кусались и царапались, когда кончали, или же только делали вид, вместе с мужчиной. Осматривая на себе эти следы, юноша вспоминал пережитые мгновения, и снова его тянуло туда, в шалаши.

Ему тоже была ведома любовная игра тела. Случалось, что сын Бозы изумлял южанок своим умением и любую из них мог он привести в экстаз раньше того, чем приходил сам. Тогда они возвращали ему деньги, падали перед ним на колени и целовали ноги, умоляя, чтобы снова посетил он их. Они жаловались ему, что в большинстве своём мужчины — это козлы вонючие и ничего не умеют, как только совать свой дрын в их влагалища, чуждо им даже искусство поцелуев: и самых простеньких, и повёрнутых, и наклоненных, и с засосом; неведома им любовная борьба языков, о которой учат священные книги богини любви. Один лишь он знал, как следует сплетать своё тело с телом женщины, и хоть не знал названий каждой из поз, но мог исполнить «плющ», «подъём на дерево», «смешивание риса с сезамом» и даже «смешивание молока с водой», когда люди входят в экстаз и калечат собственное и чужое тело. Но сын Бозы оставался безразличным к их лести и никогда к ним не возвращался, ибо желал знакомиться со всё новыми и новыми женщинами, как бы разыскивая Зелы, только пахнущую не восточными благовониями, а сосной, иглами можжевельника и ромашкой…

Недостаток денег заставил сына Бозы действовать. Свою ярко-красную одежду он прятал у кузнеца, одевая её лишь по вечерам; набросив темный плащ, выезжал он верхом на тракт и там, на закате или ранним утром, нападал он на одиночек, едущих в город или из города. Всегда возвращался он с кошелем, наполненным деньгами или обрезками драгоценного металла. На тракте же оставались трупы с отрубленными головами. Воины Акума устраивали на него засады, но сыну Бозы удавалось либо удрать от них, либо он сам срубал им Тирфингом головы. Так среди горожан родилась ужасная легенда о Багровом Конунге, который стал ужасом для всего Друзо. Никто и не догадывался, что, сбросив багряную одежду и оставив коня у кузнеца, тот же человек, в одежде самой обычной или даже нищенской, возвращается пешком в город, чтобы множество следующих ночей провести в шалашах, в объятиях продажных женщин. Астрид и Хлодр догадывались, кем был пресловутый Багровый Конунг, но никогда на эту тему с сыном Бозы даже не заговаривали. Они брали деньги и молчали, ибо они боялись этого юноши. «Всё это из-за болезни, которую он сам называет Жаждой Деяний, — втолковывал Хлодр обеспокоенной Астрид. — Когда приплывёт наш драккар, парень займется настоящим военным делом и станет другим человеком. А пока пускай делает, что хочет. Меня тоже мучает безделье.»

Летом, в пору жатвы, в дом Астрид постучал какой-то чужак, одежда которого, но прежде всего меч, носимый на ремешке через плечо, выдавали аскомана. В порт как раз зашел двадцатискамьевой лангскип; и человек этот был похож на моряка, от него пахло солью и ветром. Шёпотом спросил он Хлодра, и Астрид повела его на чердак. Они разговаривали на языке донск тунга, но сын Бозы уже владел им хорошо и снизу слышал каждое слово. Из разговора узнал он, что река Ильфинг, вытекающая из озера Друзо, над которым стоял город и порт, впадает в Эстский залив, образованный устьем реки Висулы. У реки этой было несколько устьев, с множеством разливов, болот и островов; весь этот край называли Витляндией или же Краем Вит, принадлежал он эстам и отделял их от склавинских земель. Напротив устья реки Ильфинг в Эстском заливе был остров, но морские волны и течение реки Висулы наносили на него все время новый и новый песок, и в более сухие годы становилось всё труднее заходить в порт Друзо по узенькому проливу между сушей и островом. Если этот пролив станет еще мельче, тогда купеческим кораблям придется огибать насыпанный морем полуостров, то есть делать большой крюк. Тогда и порт, и город Друзо перестанут быть хорошим местом для моряков и купцов, так как слишком далеко от моря были они расположены. Об этом знал повелитель Витландии, князь Гедан, и потому собирался строить новый порт в своём городе, у левого устья Висулы. Об этих тайных задумках Гедана узнал Акум, повелитель Друзо, и, с мыслью о будущем, решил подчинить себе всю Витландию, отобрать власть у Гедана и на месте небольшого града Геданова, у левого устья реки Висулы построить свой собственный град и большой порт. Для этого выслал он тайных послов в Хедебу и даже Бирку, самое гнездо морских разбойников, чтобы вместе с ними напасть осенью на град Гедана. Самый могущественный из проживающих в Бирке ярлов, некий Свери, согласился с планами Акума, так что осенью во главе нескольких военных кораблей должен был он войти в порт Друзо, чтобы потом, совместно с кораблями и воинами Акума ударить на град Гедана и захватить всю Витландию. Только и Гедан не бездействовал. Он укрепил и вооружил свой град, позвав на помощь соседей склавинов. Но на самом деле ярл Свери и не собирался нападать на небогатый град Гедана. Морские разбойники издавна мечтали захапать сокровища Друзо. Они были готовы войти в порт этого города, только не для того, чтобы сдержать обещание, данное Акуму. Вместо того, они задумали по входу в порт напасть на воинов Акума и разграбить город. То, что минувшей осенью не удалось Оттару, Хлодру и другим, на сей раз могло осуществиться. И вот Хлодр, хотя он пока еще передвигался на костылях, получил от Свери задание организовать небольшую, но боевую группу людей, которые в нужный момент, когда корабли аскоманов войдут в порт, ударят на воинов, стерегущих ворота замка Акума и откроют тем самым доступ к княжеским богатствам.

Чужак вскоре ушел, его корабль уплыл. Хлодр посвятил сына Бозы в планы ярла Свери. «Если тебя и вправду травит Горячка Подвигов, ты сможешь успокоить её, — обещал он. — Я с Астрид найдём подходящих людей, а ты вплоть до осени будь осторожным, чтобы не схватили тебя воины Акума. Мы отомстим ему за смерть Оттара, за мои поломанные ноги, В Бирку мы вернёмся очень богатыми людьми. Там ты построишь себе дом и станешь богатым аскоманом.»

Поздним вечером, выглушив кувшин пива, Хлодр запел:

Рана на спине Зифики не закрывалась быстро, несмотря на мази и чары Даго, поэтому он решил, что они простоят лагерем у озера еще пару дней. Место, похоже, было безопасное, навряд ли кто заглядывал в места, граничащие с болотами. Ночи стояли тёплые, когда же Даго подстрелил серну, еды у них стало до отвала. Лошади, разболевшиеся от ядовитой болотной растительности, теперь выздоравливали, питаясь сочной травой, растущей по берегам озера.

Согласно обещанию, Даго ни разу не дал понять, что видит в ней женщину. Только теперь сама Зифика стала сильно ощущать свой пол. Быть может впервые в жизни довелось ей жить так близко возле мужчин. То при совместном разжигании огня, то при разделе пищи внимательно следила она, чтобы её руки случайно даже не встретились с руками Даго, её нога или колено — с его ногой или коленом. Когда же Даго иногда глядел на неё, она закрывала глаза ресницами, что самой ей не мешало бросать заинтересованные взгляды и восхищаться его телом, когда тот купался в озере голышом. Только женственность исходила от неё во все стороны, и даже Херим, не знающий тайны Зифики, в присутствии девушки становился возбуждённым, что проявлялось в неустанной болтовне про то, какое наслаждение испытывал он с различными женщинами. Пришлось Даго запретить ему подобные разговоры, так как это явно раздражало Зифику.

Приходило ли Даго в голову изменой, силой овладеть девушкой; думал ли он о нежном девичьем теле, о коже, одуряюще пахнущей женщиной? Только вот кто мог поручиться, что в будущем ему не понадобится помощь жестоких, но и храбрых женщин?

Наступила ночь — душная, жаркая, обещающая грозу. Путников окутали тучи комарья, так что Херим раз за разом подбрасывал в костёр зелёных веток, чтобы отогнать их дымам и жаром. Вскоре где-то вдалеке, со стороны болот, послышались пока еще тихие раскаты грома, и тут же забеспокоились лошади — они подошли к костру и стали фыркать. Люди тоже испытывали страх. Зифика опустилась на колени и коснулась земли лбом, моля Перуна, чтобы тот обминул их своими молниями; какие-то свои молитвы бормотал Херим; один лишь Даго сидел неподвижно и молча, жалея, что не ведом ему Бог, которому бы смог он поверить свой страх перед бурей. Слишком многих богов, которым люди приписывают власть над молниями, знал он: Перуна, Сварога, Триглава, уже позабытого древнего Зевса, богов кельтов, алеманов, саксов, ютов и англов. Существовал ещё и Бог христиан, повелевающий любой стихией, был еще Один — Бог народов Севера. Даго видал, как возносили мольбы об успокоении шторма на море, только ни одна из этих молитв так и не была выслушана. Вот почему, хоть сам он и боялся грозы, Даго не молился, поскольку не было в нём никакой веры. Мир для него был настолько переполнен страшными тайнами, что ни один человек, пусть даже придумавший для себя наисильнейшего и наимогущественнейшего Бога, не смог бы их разгадать. В представлении Даго боги, равно как и люди, оставались беспомощными по отношению к подобным тайнам. Мир, как рассказывал ему один сумасшедший монах, состоял из четырёх стихий и не знал ни добра, ни зла, что же хорошо, а что плохо — определяли сами люди. Был мир видимый и мир невидимый, заполненный душами умерших людей. Даго опасался этого невидимого мира и потому всегда совершал облату, для невидимых уст роняя на землю по нескольку капель воды, мёда или пива, хлебные крошки. И ещё он предпочитал объезжать рощи, где, могло случиться, невидимое скрывалось от видимого мира.

Внезапно он почувствовал на своём лице как бы прикосновение руки. Может это дух, о которых он только что размышлял? Нет, это было то, что Зелы называла человеческим взглядом. Она научила Даго чувствовать взгляды даже тогда, когда самого глядящего не было видно. Тогда он немного отсел от огня, чтобы отблески костра не мешали ему, и поглядел в лесной мрак. Людские глаза отсвечивали как и глаза животного. Спрятавшись в лесу, за ними следил какой-то человек. А поскольку друзей они не ожидали, значит это был враг.

— Ведите себя как обычно, — шёпотом приказал Даго Зифике и Хериму. — Из леса за нами кто-то наблюдает. Он подкрался к нашему лагерю очень близко. Я ненадолго отойду и поймаю его.

Над лесом снова прокатился раскат грома. Белый жеребец Виндос забил копытами, так что могло показаться вполне естественно, что Даго поднялся с земли и отошёл от костра, направляясь к коню. Он, успокаивая, похлопал его по шее, а потом пропал в темноте. С детства учили его, как ходить по болотам, чтобы не завязнуть, и как ходить по лесу, чтобы не хрустнула ни единая веточка. Поэтому без малейшего шума подкрался он к этому человеку и сзади нанёс могучий удар по голове. Будто тяжёлый мешок приволок он пленника к костру и положил на спину.

— В лесу осталось его оружие и, возможно, конь, — тоном приказа обратился Даго к Зифике, которая тут же взяла в руку горящую головню и направилась в лесную темень.

Когда Зифика вернулась, ведя за уздечку коня и неся удлинённый щит из досок, обшитых кожей, и громадный топор, пленник пришёл в себя.

Это был мужчина в возрасте Даго, но гораздо более рослый и плечистый, с резкими чертами лица и кривым, сломанным носом. У него были светлые волосы и длинные усы. Увидав неприятелей, он тут же прикрыл глаза, притворяясь, будто вновь потерял сознание. Но пальцы его сразу же стали шарить по земле, выискивая меч или топор. Даго ногой отшвырнул его оружие подальше от костра, и пленный тут же понял, что очутился в полной власти тех, кто его поймал. Но страха он не проявил, что Даго понял, наблюдая за его лицом.

— Вы не воины Аслака и Хельгунды, — заговорил он хриплым голосом на языке спалов. — Похоже, что вы чужие. Так зачем же вы поймали меня?

— Ты подкрался как враг, — заявил Даго.

В этот момент Зифика швырнула под ноги Даго принесенный ею щит.

— Убей его, господин! — воскликнула она. — Убей его не медля, будто бешенного пса. Погляди на его щит. Это же лестк!

На щите у пойманного был виден неуклюже нарисованный белый орёл с распростёртыми крыльями.

— Убей его, Даго! — настаивала Зифика. — Или ты не знаешь, кто такие лестки или лестковицы?

— Я никогда не слыхал о них.

— Теперь их полно здесь по весям и лесам. Они хотят вернуть давнюю волю, сражаться с властью князей и королей. Раньше они предательски нападали на людей князя Пепельноволосого, теперь воюют с Хельгундой и Аслаком. Они ненавидят всяческую власть. Днём работают и живут как остальные, притворяясь послушными воле правителей, а по ночам сбиваются в ватаги и нападают на грады. На их щитах знак орла, так как для них тот означает существо, что само управляет своим полётом и не признаёт над собою никакой власти. Когда я отправился с посольством к Пепельноволосому, мне было приказано остерегаться лестков и убивать их. Кто не признаёт никакой власти, тот не признаёт и посольства аргараспидов.

Через несколько лет Херим записал:

«И сказал тогда Даго Господин и Пестователь: и я тоже человек, что как орёл не признаёт над собою ничьей власти, не ищет ничьего совета и сам своим полётом правит. Надоели мне короли и князья, графы и бароны. От Свободных Людей получил я титул Пестователя, ибо прибыл в края эти, чтобы принять в своё отцовское пестование народ мой, насилуемый князьями и богатеями. Свобода моего народа — вот моя наивысшая цель.»

Так, а может как-то иначе сказал Даго Господин и Пестователь. Теперь уже точно никто установить не сможет. Но пойманный им лестк понял его и, несмотря на боль после удара в голову, уселся на земле и обратился к Даго:

— Как зовут тебя, господин, и кто ты такой? Видимо ты не убьёшь меня, раз сам любишь свободу и ненавидишь князей да богачей.

— Зовут меня Даго Господин и Пестователь. Родом я из племени великанов спалов, что остались в старинных песнях, но их кровь во мне, поэтому имеется у меня право считать землю эту своею наследственной. Много лет, гонимый Жаждой Деяний, провёл я в пути. Но таинственный голос приказал мне вернуться в земли свои, чтобы народ мой получил давнюю свободу. По пути взял я в пестование своё этого вот, в прошлом монаха, Херима, что был несчастен и томился в рабстве, а еще этого вот юношу, которому грозила смерть или неволя. Ты же — лестк, что на древнем языке спалов означает хитроумный или понятливый. Только слишком уж хитроумным ты себя не показал, раз очутился в моей неволе. Однако, если ты скажешь мне своё настоящее имя, я дам тебе свободу. Если же ты захочешь отдаться в моё пестование, я дам тебе свободу вдвойне.

— Что значит «вдвойне»? — спросил лестк.

— Я могу вернуть тебе меч, топор, щит и коня и позволить уйти. Это будет предоставление свободы в первый раз. Но если ты останешься у меня и будешь рядом со мною, свободу получит и здешний народ. Потому и говорю, что предлагаю свободу вдвойне.

— Меня зовут Палука, и я из рода Палуков, что никогда не признали власти Пепельноволосого. Род наш могучий, но княжеская власть порушила наши грады и многие наши веси. Сохранились мы только в глухих лесах. Все Палуки сделались лестками.

— А известны ли тебе еще какие-нибудь роды, принадлежащие к лесткам? — спросил Даго.

— Да. К югу есть несколько родов, что никогда не признали ни власти Пепельноволосого, ни его воинов из Юмно, ни власти его жены Хельгунды и сына Аслака. Сотни людей поддерживают нас, господин.

— Но если вас так много, почему же до сих пор правит Хельгунда с Аслаком? Почему власть у воинов из Юмно? — спросил Даго с издёвкой.

— Пепельноволосые выстроили три настолько крепких града, что никто и никогда их не захватит, разве что кто обладает силой великана. Самый крепкий из них — Гнездо. Мы, господин, умеем сражаться по лесам, но вот град добыть — это уже дело совершенно иное. К тому же нет у нас такого, кто бы собрал нас вместе.

— Выходит, ты понимаешь, что кто-то должен стать во главе и повести в бой?

— Да, господин. Это каждому ясно.

И сказал Даго:

— Если ты понимаешь столько, выходит, что понимаешь всё. Забирай тогда свой меч, щит, топор и коня. Ты свободен.

И как раз в этот миг ослепительный зигзаг молнии прорезал темноту неба над их головами, а через мгновение над лесом прокатился оглушительный гром. Палука поднялся, только ноги его подкосились, и он снова уселся к костру.

— Не позволишь ли мне, господин, остаться здесь до утра? Слишком уж сильно ты меня ударил.

Даго разрешающе кивнул, а потом приказал Хериму и Зифике, чтобы те прикрыли огонь на случай, если разыграется гроза, и польются потоки дождя, в костре осталась хотя бы одна тлеющая головешка. Затем концом ножен своего меча он очертил вокруг всех громадный круг, пробормотал несколько непонятных слов и, укрывшись плащом, сел, не двигаясь. Теперь он выглядел будто вырезанный из дерева или камня.

— Он что, еще и волшебник? — спросил Палука у Херима.

— Искусство чар ведомо ему. Но прежде всего, он — Пестователь, а это означает, что взял всех нас в свою опеку от грозы. Он предложил тебе свободу вдвойне, а ты взял только одну. Дурак ты, Палука.

— Вообще-то, тебе следовало бы отрубить голову, — добавила Зифика. — На двор короля аргараспидов, где я служу, давно уже доходили вести о лестках с белыми орлами на щитах. Вы — самое большое несчастье в краю Пепельноволосого. Вы хотите жить свободными, но меняете одно зло на другое. Вы сражались с Пепельноволосым, но победили не вы, а еще более худшая Хельгунда и её сын Аслак. Мы хотели получить помощь против мардов, но если нам удастся их разбить, мы придем за солью сюда, так как здесь скоро не станет никакой власти. Вместе с солью мы отнимем у вас и свободу.

— Он тоже любит свободу, — сказал Палука, указывая на неподвижно сидящего Даго.

— Это так, — согласился Херим. — В стране Свободных Людей он победил ужасного Змея, и за это ему была предложена власть. Но он не принял её и ушёл, потому что господин — человек вольный. Но скажу тебе, в краю Свободных людей я встретил лишь страх и бедность. Господин Даго сделал меня свободным, но я пристал к нему и слушаюсь его приказаний будто раб.

Буря разыгралась не на шутку. Сначала с ужасным шумом прилетел ветер. Своим воем он наполнил весь лес, согнул кроны вековых сосен и дубов, а после этого начал ломать ольшины. Раз за разом небо рвалось молниями, и делалось светло как днём, а затем с оглушительным раскатом грома наваливалась тьма. Вихрь ударил в угли костра. К счастью, мокрые ветви, которыми накрыл его Даго, не позволили пламени разнестись. Человеческие души переполнились ужасом: Палука бил лбом оземь, а закутавшаяся в плащ Зифика, равно как и Херим, тряслась от страха. В конце концов, она подбежала к Даго, встала перед ним на колени и прошептала:

— Спасай меня, господин, от гнева Перуна, повелителя молний. Спаси, господин!

— Властелин громов и молний — это Сварог, — отвечал ей Даго. — И раз ты веришь в Перуна, значит, в тебе течёт скифская кровь. Я начертил магический круг, его уважит и Сварог, и твой Перун.

Он положил руку на голову Зифики и прошептал несколько непонятных слов, и тогда почувствовала она, что от ладони этого мужчины переходит в неё какая-то неведомая сила, а страх куда-то уходит. Если бы не привитые ей принципы, приказующие ненавидеть и презирать мужчин, Зифика обняла бы его и прижалась бы к нему всем телом, так как бюуря была для неё чем-то гораздо более страшным, чем бой с врагом.

Внезапно буря утратила свою силу. Некоторое время глаза ещё поражал блеск молний, а уши наполнялись громовыми раскатами, только гроза уже удалялась. Ржали перепуганные лошади, и если бы им не спутали ноги, они в панике разбежались бы по лесу. Наконец полил дождь, а громы и молнии становились всё реже. Поток воды вмиг погасил костёр, сделав траву вокруг сидящих подобием мелкого озера. Дождь стекал по плащу, покрывавшему спину Даго, он же затекал за воротник кожаной куртки Зифики и, по-видимому, загасил в ней страх. Устыдилась тогда Зифика, что стоит на коленях у ног Даго, поднялась с земли и под дождевыми струями ушла под гущу листьев громадного дуба. После этого к Даго подошёл Херим в истекающем водою плаще и сказал:

— Мне кажется, господин, что я понимаю твои мысли.

— Это хорошо. Тогда ты хоть в чём-то сможешь мне помочь. Так о чём же я думаю, Херим?

— Ты размышляешь, господин, а не нарисовать ли и тебе на щите белого орла и сделаться лестком.

— Откуда тебе ведомо, что я так думаю?

— А потому, что ты сам сказал мне, что желаешь создать великую державу. Только каким образом победить тебе Хельгунду и Аслака, если не соединиться с лестками?

— Ты правильно говоришь, Херим. Но помни, что у каждого повелителя голова думает одно, уста говорят другое, а руки делают третье. Укройся под дерево. Я хочу побыть один.

Под утро дождь прекратился, но сделалось ужасно холодно. Херим нашёл в кострище тлеющий уголёк, раздул его и развёл огонь припасённым под попоной хворостом. Мужчины сразу же разделись донага и, грея тела у огня, сразу же сушили свою одежду. Одна лишь Зифика тряслась от холода в промокшей одежде.

— Почему ты не раздеваешься, Зифик? — спросил Херим. — Ты все время остаёшься в панцире, как будто опасаешься, что кто-то его украдёт.

Тогда Даго взял Зифику за руку, отвёл её за деревья и достал из своих вьюков сухую нарядную аскоманскую одежду, похожую на ту, которую получил в своё время от Астрид: ярко-красные штаны, чулки, белую сорочку с кружевами на рукавах, пурпурную блузу и белые порты. Но он не уходил, а ждал, чтобы Зифика переоделась при нём.

— Мне стыдно, господин мой, ты смущаешь меня, — едва выговорила, трясясь от холода, Зифика, с трудом стаскивая с себя вымокшую одежду.

— Я видел множество обнаженных женщин, Зифика, — усмехнулся Даго. — Я знаю, что тело у тебя красивое, но мне хочется увидеть тебя голой.

— Ты заплатишь за это смертью, — с ненавистью, стуча при этом зубами, выдавила та.

Но, тем не менее, разделась при мужчине донага, и Даго увидал её девичье тело, стройные ноги, плоский живот, треугольник тёмных волос внизу его и подумал, что Зифика красива. А она, раздеваясь, глядя ему прямо в глаза, заметила, что у Даго, когда он увидал её совершенно нагой, не дрогнула даже ресница.

— Почему же ты глядишь на меня, раз вид обнажённой женщины, как мне кажется, тебе безразличен? — спросила она.

Даго покачал головой.

— Ты ошибаешься, Зифика. Я желаю тебя, и мне хотелось увидать твоё тело. Но иногда мне хочется доставить себе страдание, чтобы проверить собственную силу и волю. Ибо плохо кончают повелители, не могущие сдержать желание к какой-нибудь женщине и не умеющие причинить себе боли воздержания. Власть — это то же самое воздержание.

— Ты хочешь стать властителем, но не убил проклятого лестка?

Тот пожал плечами.

— По-видимому, правду говорят некоторые, утверждающие, что у женщины разум прячется между ног. Никогда тебе не понять, куда летит орёл. И ещё, неужели ты и вправду собираешься убить меня из-за того, что я видел тебя голой?

Говоря это, он рассмеялся и ушёл, чтобы погреться у костра. А девушка пришла вскоре после него, одетая в багряную аскоманскую одежду. Под блузой панцирь скрывал девичьи торчащие груди. Всех поразила её необычная красота и гибкая фигура, которую яркая одежда лишь подчеркивала.

— Ты, Зифик, похож на красивую девицу, — похотливо облизал губы Херим.

Та презрительным взглядом окинула голое тело Херима и его мужское отличие, таким же взглядом отметила член Палуки, потом сплюнула на мокрую после дождя траву и сказала:

— Ты сам, Херим, похож на бабу, так как думаешь только об одном, что указывает на то, что ум твой скрывается не в голове, а между ногами.

Лицо Херима побагровело от злости, и он уже хотел было ляпнуть какую-нибудь грубость, но его, подняв руку, успокоил Даго, в знак того, что желает о чем-то спросить.

— Лестк, а ты знаешь, где сейчас находится князь Пепельноволосый?

— А зачем тебе он, господин? — удивился Палука.

— Я спросил, а ты не отвечаешь, — грозно прогремел голос Даго.

— Правду знают лишь воины из Юмно. Это они вывезли князя из Гнезда и где-то спрятали вместе с двумя его наложницами. Мне так кажется, что Хельгунда хотела его убить, но он носит Андалу, так что она предпочитает править от его имени.

У большого костра одежда быстро высохла, вскоре все оделись.

— Так ты уезжаешь? — спросил Херим у Палуки.

— Нет, — ответил тот и повернулся к Даго: — Хочу, господин, принять от тебя свободу вдвойне, как ты обещал. Я тебе не говорил, но перед тем, как стал я подкрадываться к тебе, за мною гнались воины из Юмно. С большим трудом ушёл я от них. Может они завернули в какое-нибудь селение, когда начиналась гроза, но, может, где-то и ожидают в лесу. Мне больше не хочется убегать от них будто собака и кусать их как пёс. Возьми меня в своё пестование.

— А что ты предложишь мне взамен?

— Я провожу тебя в свою весь, где ты повстречаешь множество лестков. Мы пойдём с тобою за свободой. А еще, никто в этих краях не сравнится со мною в метании топора.

— Покажи.

Тогда Палука взял в руку свой топор с широким, спущенным книзу остриём, с тремя усами у отверстия, чтобы топор хорошо держался топорища. Оружие, видимо, было хорошо уравновешено — какое-то время Палука раскачивал его в руке, а затем с размаху метнул. Топор сделал три оборота в воздухе и вонзился в тонкий ствол растущей неподалёку ольшины.

Бросок был хорош, но Даго не высказал никакой похвалы.

— Пошли, — коротко приказал он. — Ты, Палука, ведёшь.

Был полдень, когда они углубились в лес. Солнце пригревало довольно сильно, лесная подстилка парила, из-за чего ехали в легкой дымке, часто объезжая или перескакивая стволы упавших во время бури деревьев. Некоторые из них ветер вырвал с корнями, в основном ели. Но были и берёзы, и ольхи, переломанные посредине ствола. Вид этот вызывал страх перед богами, и он вновь закрался в сердца едущих.

— Чего такого натворили мы, господин, что пришла буря? — беспокойно спросил лестк. — Если бы не твой магический круг, то молния обязательно бы ударила в нас.

— Буря — это доброе предзнаменование, Палука, — объяснил Даго. — Эта буря должна была сдержать тех, кто гнался за тобою. Боги помогают тебе. Есть ли у тебя какой-нибудь амулет?

— Да, господин. Я получил его от отца, которого убили эти, из Юмно. Это три волчьих клыка.

— Разве ты не знаешь, что нельзя носить с собою вещей, подаренных покойными? Ведь когда-нибудь мёртвый захочет напомнить тебе о подарке. Выброси его. Я дам тебе другой талисман, но лишь тогда, когда буду убеждён в твоей верности.

— И что же это будет, господин?

— Кусочек золотистого камня, в котором заключено странное насекомое. Камень этот родился в море, куда стекали слёзы громадных сосен. Насекомое — это замкнутый в камне дух, который станет тебе помогать.

— А у тебя, господин, какой талисман?

— Мне служат мои заклинания.

— А у тебя, юноша? — обратился Палука к Зифике.

Девушка достала висящий на шее деревянный член. Херим увидал его и расхохотался. Палука же остался серьёзен.

— Так значит ты любишь девушек, парень. Этот деревянный хер должен добавлять тебе сил в любви, не так ли? Ты хотел, чтобы Даго Господин убил меня, но я не питаю к тебе вражды и обещаю, что когда мы доберёмся до моей веси, ты сможешь выбрать там любую женщину. Для своих гостей мы не жалеем своих жён, сестёр и дочерей.

— Ого, тогда поспешим, Палука, — разохотился Херим. — А тебе, Зифик, предлагаю поспорить, кто дольше и кто большее число раз поимеет женщину.

С гневом в глазах Зифика спрятала свой амулет на груди. Она уже жалела, что показала его. Слушая похвальбу Херима, она стиснула зубы и подумала, что возможно, когда подвернётся случай, она, Зифика, ещё покажет им, как по весне женщины в своей стране устраивают охоту на мужчин, как делают их после того рабами или убивают.

— Моя деревушка находится у малого озера в лесу. Из этого озера течёт ручей в большую реку, называемую Вартой. Ещё до вечера мы успеем добраться ко мне домой. Ведь это сегодня, господин, самый длинный день и большой праздник Очищения Огня?

— Да, сегодня пора летнего солнцестояния, — кивнул головой Даго. — Сегодня гасят грязный огонь.

Неожиданно перед ними открылась широкая поляна, поросшая низким березняком и высокой травой. Скорее всего, еще недавно здесь обрабатывали землю. С другой стороны поляны были видны остатки сожжённых домов.

— Это сделал Нелюб Пепельноволосый, — объяснил Палука. — Когда он строил своё Гнездо и насыпал громадные валы, каждый род и каждая весь получили приказ свозить землю и насыпать свой кусок вала. Те, что жили тут, взбунтовались и сбежали. Воины Нелюба погнались за ними и всех перебили. Даже стариков и малых детей. Поехали побыстрее, господин, а то здесь живёт очень много духов.

Они были уже на средине поляны, как увидали выехавшую из лесу напротив небольшую группу конных. Их было шестеро: двое одеты в панцири и шлемы, блестящие на солнце. У них были круглые деревянные щиты и мечи у пояса. У остальных были только щиты, копья и луки.

— Это те, что гнались за мною! — воскликнул лестк и хотел уж было разворотить коня, но Даго решительно приказал ему оставаться на месте. Он и сам остановился, сделав знак Хериму и Зифике сделать то же самое.

— Господин мой, их шестеро, — пробормотал Херим.

— Но у тебя же есть меч, — гневно отрезал Даго. — Неужели всю жизнь ты хочешь воевать только лишь своим хером?

Зифику же он попросил отъехать чуть подальше и приготовить свой лук.

— Когда я подниму левую руку, стреляй прямо в горло тем, что в панцирях, — приказал он. — А с остальными мы и сами справимся.

Шестеро всадников приближались медленно, настороженно, следя за Даго и остальными. Они знали, что перевес на их стороне — их было шестеро, а этих только четверо. Но один из них восседал на белом жеребце. В Юмно белых жеребцов считали священными.

Даго никогда не был в Юмно, равно как никогда ему не случалось посещать священный город на острове склавинских руанов. Но из того, о чём доносили соглядатаи, высланные Людовиком Тевтонским, выходило, что Юмно следовало причислить к самым крупным и шумным городам, что существовали над морем в той его части, что называлось Остзея. Правили в Юмно правители — склавины, много там жило греков, а еще купцов и путешественников из разных народов, даже саксов, а ещё — аскоманов. В Юмно продавали пищевые запасы бедным зерном народам севера, торговали небольшими, но ценными шкурками пушного зверя, покупали оружие и самые изящные украшения. Юмно располагалось на берегу Вядуи, а часть его — на острове. Так же как у руянов, посреди города стояло громадное строение, где в зале, задрапированной красной тканью стояла деревянная фигура бога с тремя лицами и огромным копьём в руке. У руянов же молились богу с четырьмя лицами и большим украшенным мечом. Ученые монахи из Ахена называли этого бога Световидом, поскольку, подобно старинному богу Ромы Янусу, глядел он на четыре стороны света, хотя это и не могло быть правдой. Взгляд глаз в этих четырех лицах направлен был в сторону, в себя, а не на четыре стороны света. Подобные же глупости рассказывали и про трехликого бога из Юмно, будто тот глядит на землю, на небо и в подземное царство, хотя склавины ни в какое подземное царство не верили. Для Даго, который по-настоящему христианином и не стал, было ясно, что склавинские племена, граничащие с державой Карла Великого, каким-то образом пытались объединиться, а для этого им нужна была, подобно франкам, вера в единого бога. Поскольку каждое племя имело собственное божество, объединяясь, творили они единого бога из нескольких племенных. Вот так и у руянов — в образе четырехликого бога заключили союз четыре племени, а в Юмно — три племени поставили бога трёхликого. И случалось у склавинов, как доносили о том шпионы, что были боги с пятью и даже семью ликами. Общей же для всех них была вера в ведовскую силу священных белых коней, которых содержали в специальных конюшнях на задах храмов. Если кто-нибудь готовился в дальнее морское путешествие или собирался в захватнический поход, такой приходил в храм с подарками для божества. Тогда жрецы выводили белого коня и заставляли его пройти меж разбросанных по земле копий. Если конь не касался копытом ни единого копья, это означало, что предприятие будет удачным, если же копья касался или наступал на него тогда от похода отказывались. Бывало, что для предсказаний использовались кони чёрные, будто вороны, но именно на таком как раз сидела Зифика. И потому-то люди из Юмно с беспокойством поглядывали то на Виндоса, то на вороного коня Зифики.

— Кто ты такой, господин? — первым спросил один из чужих воинов, видимо, наиболее важный из них, так как носил панцирь, да и оружие имел получше.

Говорил он на местном языке, но с трудом. Скорее всего, он был норманном, так как, подобно Даго, носил меч на перевязи, переброшенной через плечо. Если правду говорили о том, что Пепельноволосый взял себе в жены дочь правителя Юмно и получил с невестой сотню воинов, то были они, скорее всего, готовые служить каждому за деньги разбойники с севера.

— Я граф Даго и еду от Людовика Тевтонского к князю Голубу Пепельноволосому, — ответил тот на языке донск тунга.

— Голуб за своё неправое поведение был заключён в башню на озере, — отозвался воин, довольный тем, что услыхал свой родной язык. — Теперь от его имени правит Хельгунда, дочь правителя Юмно, и её малолетний сын Аслак. Если ты захочешь встретиться с нею, мы свободно пропустим тебя.

Вдруг один из воинов, одетый и вооруженный похуже и, по-видимому, подчиняющийся норманну, поднял своё копьё вверх и крикнул на местном языке:

— Это лестк, повелитель! С ними вождь лестков, которого мы ищем!

Наконечником копья он указывал на Палуку. Того выдал щит с белым орлом.

И снова заговорил норманн в блестящем панцире:

— Давай, граф, говорить на здешнем языке, чтобы нас все понимали. Меж твоих людей мы видим лестка, нашего врага. Он не может входить в посольство от Людовика Тевтонского. Ты должен выдать его нам.

Даго ответил ему:

— Я получил титул Пестователя, а это означает, что беру в своё пестование любого, кто поклянется мне в верности. Этот человек признал во мне Опекуна, поэтому я вам его не выдам.

— В таком случае будем драться! — гневно крикнул норманн и вытащил меч.

Даго поднял левую руку, и стрела Зифики пробила горло норманнского воина. Не успел тот упасть с коня, на Даго с обнаженным мечом бросился второй норманн, а четверо воинов из дружины Хельгунды атаковали копьями Херима, Зифику и лестка.

Даго сошелся с норманном и ударом Тирфинга раскроил у того щит на голове, после чего противник без памяти скатился на землю. Зифика второй стрелой пробила тонкую кольчугу нападавшего на неё воина и попала прямо в сердце. Палука отрубил одному из своих противников правую руку, а затем бросился на помощь Хериму, который неуклюже закрывался щитом от копья пятого всадника. Пронзительно крича, с поднятым мечом лестк близился к нему, и тот, перепуганный, видя еще, что Зифика целится в него из поблескивающего золотом лука, резко развернул коня и, уклонившись от летящей стрелы, стал удирать к лесу. Шестой атаковал Даго своим копьём, но тот успел прикрыться щитом, а потом одним взмахом Тирфинга отрубил ему голову. Воин с отрубленной рукой бросился было бежать, но на полпути к лесу, то ли от боли, то ли от потери крови, ослабел и упал с коня, который помчался дальше.

На земле остался лежать и норманн с разрубленным на голове шлемом. Даго спрыгнул с коня, подошел к противнику, снял помятый шлем и выяснил, что голова осталась целой. От удара норманн лишь потерял сознание, а теперь уже приходил в себя.

— Если ты скажешь, где находится Пепельноволосый, я сохраню тебе жизнь, — сказал Даго на языке донск тунга.

Тот не колебался. Он был на службе у чужаков, так что жизнь для него была дороже секретов Хельгунды.

— Есть такое озеро, что называется Лендица. Там имеются два острова. На одном стоит деревянная крепость с башней. Вот там и держат Пепельноволосого вместе с наложницами.

— Много ли людей сторожит Пепельноволосого?

— Этого я не знаю, господин. Только зачем его стеречь? У него нет друзей.

— Уж слишком ты болтлив для норманна. И труслив. Разве не говорили тебе, что перед лицом смерти следует смеяться? — спросил его Даго.

— Ты же обещал сохранить мне жизнь, — запинаясь, сказал норманн, у которого от страха на лбу выступили капли пота.

— А чего стоит обещание повелителя? — спросил Даго и одним ударом Тирфинга отрубил ему голову. Тело забилось в агонии, пальцы цепляли траву, губы на отрубленной голове беззвучно шевелились.

Ни лестк, ни Херим с Зификой не знали донск тунга, так что им не было известно, о чем Даго говорил с норманном. Один лишь Херим отважился спросить:

— О чем вы говорили, повелитель, и зачем ты отрубил ему голову?

Даго пожал плечами:

— Я сказал ему, что он, будучи норманном из Юмно, перед смертью обязан смеяться. А убить мне его пришлось, потому что на моем мече тяготеет заклятие Одина. Это не я убил его, но мой меч.

Тем временем Палука смог поймать коня одного из убитых воинов и начал затем стаскивать с трупов панцири и шлемы, собирать брошенные копья и всю добычу нагружать на добычного коня.

— Это может пригодиться для других лестков, — объяснил он.

— Ты не поблагодарил меня, — сурово сказал Даго. — Ведь если бы не ты, нас пропустили бы свободно. К тому же, Палука, ты не сказал мне, что являешься предводителем лестков. Разве так поступают с Пестователем?

— Я послал тебе благодарный взгляд, господин, — гордо ответствовал Палука. — Раз ты знаешь теперь, что я вождь у лестков, то не можешь теперь требовать от меня, чтобы я благодарил тебя как подчиненный.

— Я не заметил твоего взгляда. Может ты был излишне занят мародерством?

— Это оружие для других. И не пробуй, господин, ранить мою гордость, ибо я человек свободный. Ни перед кем не стану я опускаться на одно или оба колена, поскольку не признаю власти.

— Я и не приказываю тебе становиться на колени, так как князем не являюсь. Но ты должен поклониться мне, так как у меня имеется власть Пестователя. Или же ты предпочтёшь, чтобы я вытащил меч, заклятый Одином?

Палука заколебался. В нём жила гордость вольного человека, который много лет сражался с княжеской властью, чтобы ни перед кем не становиться на колени. И ведь по сути своей этот человек выбрал сражение, а не отдал его в руки Хельгунды. Унижал ли поклон гордость вольного человека, разве означал он подданство и рабство? Этот человек только что защищал его волю.

И тогда Палука низко поклонился Даго и вновь вернулся к своему занятию, то есть вьючению на лошадиную спину оружия, забранного у мертвецов. Закончив же работу, он весело сказал:

— Давайте поспешим. Моя весь уже недалёко отсюда. Скоро мы будем веселиться, пить мёд и пиво.

Они тронулись, ведя за собой коня с добытым оружием. Лестк вёл их по узкой тропке через чащу, Даго ехал в самом конце. В какой-то миг Херим поравнялся с ним и сказал вполголоса:

— Видно, нет разницы, как называется власть человека над человеком…

— Ты становишься всё умнее, — кивнул головой Даго. — Я верил, что ты станешь таким еще тогда, когда увидал тебя сидящим в клетке.

— Спасибо тебе, господин, — разулыбался Херим. — И потому отважусь спросить ещё раз: о чём ты вправду говорил с убитым тобою норманном?

— Он указал мне место, где находится Пепельноволосый. А убил я его затем, чтобы никому он не донёс, что мне необходимо встретиться с Голубом.

— Но зачем это тебе, господин?

— В своей жизни я видел многих властителей. В том числе и побеждённых. Но так всегда случалось после проигранной битвы. Теперь же мне хочется узнать повелителя, утратившего свою власть без сражения. Или ты считаешь, что можно стать великим, не зная тайн власти?

Через несколько лет, на содранной с берёзы коре Херим написал:

«А когда правый властелин земель этих, Пестователь, во главе немногочисленных войск своих прошёл болота и очутился в бескрайних лесах, путь ему преградило могучее войско княгини Хельгунды, вероломной жены Пепельноволосого. И тогда-то на огромной поляне Пестователь вступил в битву с превосходящим врагом и, вспомогаемый лестками и воинами страны Аргараспидов, одержал победу, тем открывая себе путь к наследственным землям. И случилось так потому, что был он не только мудр и имел друзей, но и отличался необыкновенной храбростью, ибо текла в нём кровь великанов.»

Деревушку, где проживал род Палуков, они нашли уже к вечеру. Дорога к ней вела через болота и подмокший лес, потому три десятка небогатых изб, стоявших на берегу небольшого озера, не защищались ни рвом с водой, ни каким-нибудь палисадом. Выстроенные из деревянных колод дома были низкими, утопленными в землю, крытые большими стрехами из соломы и камыша. В них не было окон, одни лишь двери; дым из обложенных камнем очагов уходил через дыру в крыше. Такие избы было легко спалить, но и легко отстроить.

В веси праздновали уже с самого утра. На выставленных у озера лавках лежали недоеденные огромные хлебы, недогрызенные бараньи кости, стояли глиняные корчаги с сытным мёдом и пивом. Почти все обитатели, не исключая старух и детей, были под хорошим хмельком. Даже здешний старик — ворожей в грязной рубахе и более длинными, чем у всех других волосами с трудом мог подняться с земли, когда приехал Палука с чужаками. Возвращение Палуки, который был тут кем-то и вправду важным, а также вид незнакомцев, вызвали новый взрыв радости. Их лошадей расседлали и пустили пастись на траву, а гостей пригласили к самой длинной лавке, куда тотчас же были принесены новые хлебы и корчаги с пивом. Из леса выбежали девушки в длинных льняных платьях и с венками на головах. Осмелев от пива, они вели себя весело, а затем, под нежные звуки гуслей начали подпрыгивать, переступать босыми ногами по траве, возбужденно покачивать грудями и бедрами. Пели они сначала печальную:

Князь Акум, властитель Друзо, как-то ранним вечером в средине месяца, называемого Паждзерж, устроил в своём замке большой пир в честь ярла Свери, который со своими двенадцатью кораблями вошёл сегодня в порт. На каждом корабле было, самое малое, по тридцать хорошо вооружённых аскоманских воинов из Бирки. Итак, ярл Свери привёл Акуму свой гирд — дружину из более чем трех сотен воинов для сражения с князем Геданом, повелителем края Вит. Помимо этого, князь Акум подготовил и пятнадцать своих кораблей и более четырёх сотен воинов, одних только эстов, так как аскоманам не доверял. С такой силой Акум ожидал захватить град Гедана без особых трудностей, так как тот был не слишком-то укреплен из-за того, что защищали его разливы Висулы. Как доносили соглядатаи — град Гедана защищался всего лишь полутора сотнями воинов, в основном, склавинами, ибо край Вит отделял земли эстов от земель, населенных склавинами. Вся Витландия — как говорилось об этом в песнях — принадлежала эстам, пока дед правившего нынче Гедана не укрепился в разливах реки и не построил небольшую крепостцу, что через несколько лет стала новым центром власти. После того склавины захватили левое устье Висулы, ибо, как утверждали они, вытекает та из склавинских земель, значит имеется у них право не на одну только змею реки, но и на голову, что пьёт морскую воду.

Висула благоприятствовала роду Геданов. Год за годом вход из моря в Эстский залив становился всё мельче, так что должен был наступить такой момент, когда река намоет песчаную дамбу и навсегда замкнёт весь залив. Тогда Друзо пришлось бы умереть, поэтому с мыслью об этом Гедан решил устроить у левого устья Висулы собственный город-порт и перехватить всю торговлю в этой части южного побережья Остзее, называемого когда-то Сарматским Морем. Только вот об этих планах узнал Акум и пожелал сам захватить град Гедана, становясь таким образом повелителем всей Витландии. Впрочем, планы его заходили даже еще дальше. Если всё сложится удачно, свою дочку Пайоту Акум выдаст за молодого повелителя Города На Берегу, где варили соль, а захватив в свои руки еще и торговлю солью, он тогда объявит себя королём Южного Берега Остзее.

Соль нужна каждому. Прежде всего, она нужна народам, проживавшим в глубине суши. Поэтому, придёт такое время, — рассуждал Акум, — когда склавинским племенам нужно будет выбирать между солью от Пепельноволосого и солью от Акума. А потом крепкой своей рукой захватит голову громадной реки и заставит Пепельноволосых, чтобы знаменитые своими урожаями, расположившиеся на юге Куявы, посылали по реке суда с зерном ему, а уже он — в обмен на всяческую воинскую добычу — накормит многочисленные, вечно голодные и склонные к грабежу народы неурожайного севера.

Акум не доверял аскоманам, ибо те не раз пробовали неожиданным наскоком добыть себе богатства Друзо. Но у него не было выбора, раз хотел он победить Гедана. Посему он разрешил, чтобы дюжина кораблей с тремя сотнями аскоманов вошли утром в порт Друзо, согласился на их однодневный передых здесь, но не разрешил, чтобы оружные сходили со своих судов, и окружил порт стражей из сотни эстов. К тому же пришлось ему устроить пир в честь Свери и его военачальников, поскольку аскоманы очень любили пировать. В свой замок он позволил запустить всего лишь полтора десятка аскоманов и посадил за пиршественный стол в зале, почерневшем от дыма лучин и каменных масляных плошек. Согласно договора, сразу же после пира, рано утром корабли аскоманов и эстов должны были совместно выйти в Эстский залив, а потом — в море. Затем, направляясь вдоль морского берега, при попутном ветре должны были они уже к вечеру добраться до града Гедана и неожиданно напасть на него.

На длинные деревянные, обставленные лавками столы принесли глиняные миски с разрубленными на четыре части жаренными баранами и ягнятами, а также каменные тарелки с каплунами. Каждый из пирующих вынимал из-за пояса короткий нож и отрезал себе кусок мяса, запивая его южным вином и пивом, которое варили в Друзо. Вино и пиво вносили в глиняных корчагах, а затем разливали в посеребренные кубки. Аскоманы ели спешно и жадно, бросая обглоданные кости на конец стола, где молчаливо и настороженно сидели эстские воины. Северяне подобным образом привыкли проявлять презрение или нарываться на драку, поскольку, помимо пиров, больше всего на свете они любили подраться. Пили они очень много, будто гася пожар в желудках. Некоторые даже хватали корчаги и, громко чмокая, отхлебывали из них, разливая половину на грудь и на стол. Они были ужасны в бою, но выглядели страшными и теперь, когда просто сидели и ели. На пир они явились в полном вооружении, никто даже на миг не снял перевязь с мечом, хотя князь Акум и просил их об этом. На уговоры ему объясняли, что сразу же после пира все пойдут на корабли, а потом и в битву. Лишь некоторые стянули с голов шлемы с коровьими рогами, и теперь рыжие волосы кроваво отблескивали в мерцании лучин. Свои ножи аскоманы за пояс не убирали, а вонзали перед собой в столешницу, чтобы в любой момент иметь возможность отрезать новый кусок мяса. Они громко разговаривали на своём гортанном донск тунга, и вообще, обычаи у них были весьма грубые. Раз за разом случалось, что кто-нибудь грубо бил другого в бок или вырывал из рук только что отрезанную баранью лопатку. Они походили на сброд, враждебный друг другу, и лишь хорошо знающий их понимал, что один за другого в любой миг отдал бы собственную жизнь. Аскоманов объединяли пожизненные узы дружбы, а случалось, и любви, которую они стыдились проявлять один перед другим. «Они похожи на стаю диких собак, которым бросили мясные обрезки», — подумал о них Акум, поскольку при его дворе — может под влиянием Пайоты и обычаев, привезенных в Друзо купцами из стран муслиминов и города Бизиса — уже научились пировать более культурно, особенно же, когда на пиру присутствовали женщины. Но на сегодняшнем пиру Акум женщинам появляться запретил, еду и питьё подавали эстские воины, тоже в полном вооружении, что, казалось, раздражало ярла Свери.

Это был мужчина огромного роста, с лицом, почти полностью покрытым рыжей щетиной, спадающей на кольчугу. Он тоже вел себя грубо. Если хотел привлечь к себе чье-то внимание, то бросал в этого человека недоглоданной костью, а затем что-то кричал с полным ртом, из-за чего речь его становилась совершенно непонятной. Ел и пил он много, но Акум заметил, что Свери больше разливал пиво и мёд, чем пил. Грозными выглядели его голубые глаза с кровавыми прожилками на белках, и Акум уже пожалел, что заключил союз с разбойниками для уничтожения князя Гедана. Разве эти люди из Бирки не прославились своим бесстрашием перед лицом смерти? И разве существовало для них что-либо святое и достойное уважения, кроме их собственных тайных клятв? Акуму рассказывали, что их законы суровы и ужасны. Если чей-нибудь раб воровал что-либо у аскомана, то отвечал хозяин раба, так как невольника за человека не признавали. Если какой-нибудь аскоман не мог обеспечить пропитания своим отцу и матери, он отдавался в рабство тому, кто мог дать родителям сносное существование. Так что на самом деле аскоманы не были стаей диких собак, хотя сейчас вели себя именно так. Кто знает — но об этом Акум уже не имел понятия — не у них ли следовало учиться настоящей и пожизненной дружбе? Разве не сидел рядом со Свери Хлодр, а рядом с тем — молодой Даго? Только вот откуда было знать Акуму, что эти двое уже много месяцев жили в Друзо, а как только корабли аскоманов вошли в порт, тут же появились на пристани? Ярл Свери взял их на свой дреккар, а потом повел на пир к Акуму вместе со своими командирами. Когда-то Хлодр, Свери и Оттар побратались, вот почему Хлодр имел право ожидать, что за ним придет корабль, а возможно, случится и оказия отомстить за смерть Оттара и поражение аскоманов во время нападения на Друзо.

— Почему это, князь, твои люди не едят и не пьют, а только пялятся на нас будто на диких зверей? — хриплым голосом спросил у Акума Свери на языке донск тунга. — Или в еде твоей слишком много перца, а питье отравлено?

Князь Акум снял с головы позолоченный остроконечный шлем. Ему не хотелось ссориться со Свери.

— Завтра нас ждет битва, ярл Свери, — ответил он. — Или ты желаешь, чтобы мои люди ослабели от обжорства и похмелья?

— А мы? — загремел гневно Свери. — Или же ты считаешь, что храбрость наша будет менее обыкновенной?

Акум протянул руку к эстам, что в полном вооружении стояли под почерневшей стенкой у дверей, ведущих во внутренние помещения замка. На указательном пальце Акума кроваво блеснул княжеский перстень с огромным рубином.

— Ешьте и пейте. Пусть не думают наши друзья, что в своих сердцах мы таим измену, — сказал он на языке эстов.

Те послушно начали есть и пить. Но лишь те, что сидели за столом. Остальные все так же торчали под стенами, пока разъярившийся Свери, смяв посеребренный кубок в руке, не бросил в одного из них.

— Бери этот кубок и пей! — заорал ярл.

Акум снова протянул руку, и после того прислуживающие воины начали раздавать кубки и наливать вино остальным эстам.

— Красивый у тебя перстень, князь, — вновь заговорил Свери.

— Это княжеский перстень, — ответил Акум.

— А разве ярл не равен князю?

— Ты равен мне, если у тебя есть замок.

— Мой замок — это мой корабль! — расхохотался Свери. — Отдай мне этот перстень в знак дружбы.

— Князь Гедан носит подобный перстень. Завтра заберешь его себе, а захочешь, то и с отрубленной кистью, — предложил Акум. — Дружба, ярл, рождается в бою, а не через подарки.

— Ты прав, — снова расхохотался Свери, а затем, положив руку на плечо Хлодра, продолжил: — Вот этот человек, господин, в прошлом году напал на твой город. Его зовут Хлодр. Ты победил его, князь, и он за это любит тебя.

Свери вновь расхохотался, ему вторили остальные аскоманы. Только лишь Хлодр с Даго даже не улыбнулись, равно как и князь Акум, который лишь сейчас заметил, что этот Хлодр почти ничего не ест и не пьёт, лишь внимательно глядит в затянутые рыбьим пузырем окна. Но на дворе уже была ночь, и через окна ничего нельзя было увидать. Чего же высматривал этот человек в темноте?

Еще Акум заметил, что почти все аскоманы были одеты в кожаные штаны и блузы, посеревшие от морской соли, так как явились на пир прямиком со своих кораблей после долгого морского перехода. Один лишь этот Хлодр, да еще сидящий рядом с ним молоденький аскоман выглядел так, будто волны и ветер с ним не встречались. Хлодр был в светлозелёных широких штанах с чулками до колен, а под его кольчугой была поддета ярко-зелёная блуза. Красивый алый кушак поддерживал его штаны. Молодой же аскоман носил на себе алые штаны-чулки, блуза тоже была красной. Из под рукавов блузы выглядывали безукоризненно белые кружева сорочки. На груди у него висело золотое ожерелье, а его длинные волосы были удивительно светлыми. Эти двое либо специально переоделись, идя к Акуму, либо же в морском походе и не были. Князя охватило предчувствие беды, но тут же и исчезло. Он подумал, что в его городе проживает много аскоманов, занимающихся торговлей. Только вот тех Акум знал лично, а этих двух в Друзо никогда не видал…

Хлодр наполнил себе серебряный кубок, осушил его одним глотком и, заглушая крики пирующих, обратился к Акуму:

— Я, старый тане, как уже говорил о том ярл Свери люблю победивших меня. Я люблю тебя, князь, хоть ты и переломал мне ноги. И такой же любовью этот вот дренг любит твою дочку Пайоту. Почему бы тебе, князь, не облегчить любовные страдания дренга и не показать свою прелестную дочь хоть на миг?

— Да, да, покажи нам свою дочку! — чуть ли не хором закричали пирующие.

Князь Акум наморщил брови. Не нравились ему аскоманские шутки. Эти пираты и наёмники слишком многое себе позволяют. Вот только догадываются ли они, что Акум приготовился к любым неожиданностям? Один лишь жест его левой руки — и копья пробьют грудь аскоманам.

— Моя дочь предназначена для глаз другого человека. Равного себе, — гордо заявил он.

Свери, тянувшийся к миске, чтобы взять себе грудку каплуна, вонзил нож в столешницу.

— А меня, князь, ты разве не считаешь равным себе?

Акум с трудом сдерживал гнев. Ему хотелось отрезать: Я здесь — повелитель, а ты, ярл — наймит. Но сказал он другое:

— Когда я увижу на твоей руке перстень Гедана, то буду приветствовать в твоём лице повелителя.

Свери поднялся с лавки, и все могли заметить, какой он рослый.

— А есть ли у Гедана что-нибудь больше, чем этот перстень? Ведь он не занимается как ты торговлей, князь. Что поделю я меж своими тремя сотнями воинов? Здесь, у тебя, склады забиты шкурками горностаев, выдр и пермскими мехами. Это в твоей казне лежат мешки с золотыми солидами ромеев, дирхемами муслиминов и денарами франков. Мы хотим возвратиться в Бирку с кораблями, груженными добром. А Гедан — бедняк, князь.

— Мы же договорились относительно оплаты, — Акум тоже встал из-за стола. — Красивы склавинские женщины и трудолюбивы склавинские мужчины. Случается, что рабы стоят столько же, сколько и горностаевые шкурки. Я сказал, что после победы вы заберете себе всех рабов.

— На наших кораблях нет для них места, — отрезал ярл Свери. — Его хватит лишь на меха, золотые солиды и серебряные дирхемы, Рабов заберешь себе, а нам заплатишь за будущее сражение уже теперь.

И в это же мгновение в окнах появился отблеск огня, заставший Акума врасплох. Откуда было знать ему, что жена убитого прошлой осенью Оттара в точно определенный срок подожгла собственный дом и побежала на пристань к аскоманам.

— Что это? Что там происходит? — протянул Акум руку, показывая своим воинам на багровый отблеск за окнами.

— Я заберу твой перстень! — крикнул Свери и своим мечом отрубил правую кисть князя. И в этот же миг Даго проклятым своим Тирфингом снес князю Акуму голову.

Кровь хлынула на стол и смешалась с разлитым вином. Только этого никто и не заметил. Эстские воины метнули свои копья в аскоманов, но, отвлекшись на отблеск в окнах, сделали это слишком поздно. Аскоманы действовали быстрее. Будто щиты подняли они лавки и заслонились ими, а потом учинили резню. Даго уже не видал этого, так как не принимал участия в ней. Он убил стражника у двери, открыл её и побежал вглубь замка, в княжеские покои. Ему не запомнилось, скольких воинов-эстов посвтречал он по пути. Ярл Свери, который вскоре побежал за ним, рассказывал потом, что на каждом шагу видел воинов с отрубленными головами.

Дом Астрид пылал со страшным грохотом. Этот пожар для аскоманов Свери на кораблях неожиданностью не был. Десятки горящих стрел полетели на корабли Акума, вызывая на них пожары. В бока этих кораблей таранами ударили окованные железом носы кораблей Свери. Хлодр и трое других аскоманов открыли ворота замка, но северян больше манил город и купеческие склады. Стало светло как днём, так как от дома Астрид занялись и другие деревянные постройки, и вскоре уже казалось, что пылает чуть ли не весь город. Грохот валящихся брёвен заглушал крики убиваемых людей и воинские кличи нападавших. Женщины, дети и купцы удирали со всех ног из города в направлении скопления шалашей с продажными женщинами. Некоторых аскоманов охватило волчье безумие. Они убивали всякое людское существо и с пеной у рта бегали меж горящих домов, совершенно не замечая, что на них уже начинает тлеть одежда. Боли они не чувствовали, когда же одежда на них загорелась, то сбросили её с себя и убивали нагими, забрызгивая себя кровью.

Наконец Даго добрался до комнаты, где на небольшом столике горели две стеатитовые лампы, а на деревянной кровати сидела в одной сорочке готовящаяся ко сну Пайота. Она видела огонь за окном, слыхала раздающиеся в замке крики и, предчувствуя опасность, схватила в руку нож. Она умела владеть различным оружием, но боялась покидать комнату. Но вдруг от сильного пинка запор на двери сломался, и в комнату ворвался юноша с развевающимися белыми волосами, в ярко-красной одежде и с мечом в руке.

— Пайота, — сказал он на ломаном эстском языке, с трудом хватая воздух ртом, так как пришлось не раз драться, чтобы попасть в эту комнату. — Пайота, я забираю тебя как свою добычу!

Девушка догадалась, что это один из аскоманов, с которыми её отец должен был выступить для захвата Витландии.

— Я не буду твоей рабыней, — поднялась она с ложа, стискивая пальцы на рукояти ножа.

Даго спрятал свой Тирфинг в ножны, потом оттер рукавом вспотевшее лицо, лишь сильнее размазав кровь. Весь его красный костюм был забрызган кровью. Он усмехнулся и сказал:

— Скинь сорочку. Я хочу видеть, стоишь ли ты того, чтобы стать моей добычей. Покажи мне свою наготу.

— Кто ты? — только и спросила девушка, трясясь от ужаса.

— Меня зовут Даго. Родом я из края спалов.

— Я предназначена для повелителя, — ответила Пайота презрительно, уже не боясь смерти.

— Я тоже стану повелителем, — сказал Даго.

— Пока же ты никто! — плюнула она ему в лицо и ударила себя острым и тонким ножом под левую грудь, целясь так, чтобы тот прошел между ребрами и попал в сердце.

Кровь хлынула ручьем, Пайота упала на пол. Даго стоял над нею, с изумлением и страхом наблюдая, как лицо девушки кривится от боли и застывает в отвратительной маске. Его будто громом ударило, и он стоял без единого движения. Если бы в этот миг в комнату вбежал какой-нибудь эстский воин, он смог без всякого труда убить бы парня мечом, копьем или даже ножом. Совершенное Пайотой превосходило всяческие представления Даго о женщинах. Неужели они не были всего лишь вещью? Разве не обязаны были они послушно отдаваться тому, кто купил их или добыл в бою? Что же такого разделяло их, что Пайота настолько презирала его? Неужели опять было это то самое величие власти, к которой предназначалась она с самого детства, ему же — еще предстояло добыть?

— Я — Даго, повелитель повелителей, король королей, цесарь цесарей, — забормотал он на языке спалов. — Ты же дура, что глядела сквозь меня будто сквозь рыбий пузырь…

Пайота в агонии перевернулась на спину. Ее белая сорочка на груди пропиталась кровью. Нож уже давно выпал из пальцев.

— Ты оскорбила меня! — вскрикнул Даго. — Это я решаю, кто должен умереть, а кто жить. Ты не имела права умирать по своей воле, потому что считается лишь моя воля. Чувствую я, что ты увидела во мне выродившегося карлика, и потому отвернулась от меня. Но я сын великана и совершу великие подвиги! Я ненавижу тебя за то, что ты подумала обо мне как о малом!

Он вновь вытащил меч из ножен и отрубил Пайоте голову, а затем вышел из комнаты и побрёл по замку, шатаясь будто пьяный, не обращая внимания на аскоманов, грабивших помещения и выносивших мешки с монетами и драгоценностями Акума.

Замок и сам уже начал гореть, как и весь город. На рассвете корабли аскоманов, груженные самой ценной добычей: золотом, серебром, мехами и мешками восточных пряностей, без которых невозможно было есть почти всегда провонявшееся мясо, выплыли из порта.

Жители Друзо сбежали из горящего города, и тот уже никогда не вернулся к прошлому своему величию. Когда через несколько десятков лет путешественник Вульфстан, высланный в эти края Альфредом Великим, посетил Трузо, как он назвал город, тот уже превратился в обычное поселение, поскольку Вульфстан ни разу не упомянул о торговле. Через годы Висула намыла-таки дамбу и замкнула Эстский залив с северо-запада, приведя Друзо к окончательному разорению.

В сражении за добычу погибло около сотни аскоманов, поскольку эсты дрались отчаянно. Один корабль из Бирки потонул, зато все эстские корабли были сожжены, чтобы никто не смог погнаться за пиратами на их обратном пути домой.

Хлодра, Астрид и Даго в Эстский залив уносил огромный дреккар с головой быка на носу. Это был корабль на два десятка скамей, но так как много аскоманов погибло, гребло всего лишь пятнадцать человек. Командование судном взял на себя Хлодр и сам сел на руль. Подняли парус, так как ветер дул в сторону залива.

— А ты набрал себе добычи? — поинтересовалась Астрид, глядя на огромные пятна засохшей крови, покрывавшие ярко-красную одежду Даго.

— Я хотел иметь Пайоту, но она предпочла заколоться ножом. Скажи мне, Астрид, где можно добыть, украсть или отобрать величие власти?

Та только пожала плечами, не понимая юношу. На корабль она принесла два больших меха серебряных гривен и куфических монет Аббасидов. Хлодр притащил две полных охапки горностаевых шкурок. Этого было достаточно, чтобы долго жить в Бирке в благополучии.

— Хлодр пообещал, что женится на мне, — похвасталась Астрид Даго. — У него будет много женщин, но я стану самой главной. Наверное, он позволит тебе пожить у нас, так как ты отомстил за смерть Оттара.

В Эстском заливе ветер сменил направление и подул в сторону суши. Они спустили парус и дальше пошли только на веслах. Даго тоже сел к веслу. Вскоре они проплыли мимо острова, намытого песком, что был нанесен одним из многочисленных ответвлений устья Висулы, и Даго впервые в жизни увидал море, которое раньше называлось Свебским, Сарматским Океаном и Кванзее, то есть Море Женщин, так как люди упорно верили в то, что на севере живут воинственные женщины-лучницы. Помимо этого море это называли еще Остзея или же Эстзея, по названию страны эстов, расположенной на его юго-восточном берегу. Но местные народы всегда называли это море Балтикой, что впоследствии принялось повсеместно. Аскоманы привыкли плавать вдоль берегов, но Бирка лежала на другой стороне Балтики. Нужно было пересечь море в самой широкой его части, останавливаясь на отдых на острове, называемом Готландия. Месяц Паждзерж не был подходящим для такого предприятия. Светило солнце, но подул сильный ветер и поднял высокие волны, способные разбить корабль. Ледяной ветер пронизывал до костей и сковывал холодом руки.

За свою короткую жизнь Даго видал громадные лесные пожары, и тогда огонь казался ему самым могущественным богом. Узнал он и весенние половодья, творившие из самых маленьких ручьев непокорные, могучие реки. Но бог моря, видать, был самым могучим. Перед глазами юноши раскрывалась то зеленоватая, то сразу же синяя, а то и черная кипель. Она была безграничной и доставала до самого неба. Могучие руки моря несли на волнах аскоманские корабли, а потом бросали их вниз, чтобы через мгновение поднять и снова бросить в зеленые бездны. На краях волн, как на губах Лесного Человека, появлялась белая пена бешенства, комки её подхватывал ветер и с размаху бросал в лица людей. Как же звали морского бога? Почему никто не сказал Даго об этом?

Аскоманы молились Одину, Даго молился Сварогу, а потом и Христу. Только волны с каждым мгновением становились все выше и все тяжелее. Чтобы удержаться на поверхности требовались страшные усилия гребцов и кормчего, направлявшего нос корабля прямо на набегающие водяные валы. Любой поворот бортом к волне угрожал тем, что судно перевернется — так уже случилось с двумя вышедшими из Друзо декарами. Тонущих никто не спасал, каждый сражался лишь за свою жизнь.

Но аскоманы знали свое море. На некоторых кораблях были подняты паруса и, несмотря на бьющий в лицо ветер, благодаря килю под дном, им удавалось плыть под ветер, то левым, то правым галсом. Флотилию Свери разметало в стороны, все дальше один корабль оказывался от другого. Все новые и новые суда переворачивались и тонули. Спастись и доплыть до Готландии могли лишь те, где были крепкие паруса и все гребцы на борту.

На дреккаре у Хлодра гребцов не хватало. Потому-то Хлодр и дал приказ поворачивать к берегу. Это был трудный манёвр, поскольку на какое-то время кораблю предстояло повернуться к волнам боком. Когда стали поворачивать, их сильно закачало, мачта треснула и полетела за левый борт, еще сильнее увеличив крен. Дреккар стал зачерпывать воду. Тогда кто-то из аскоманов перерубил канаты и освобожденная мачта отплыла в сторону, подгоняемая ветром и волнами, а люди, уповая лишь на весла, подбрасываемые с кормы гигантскими валами, мчались на своем судне к берегу. Наконец кто-то крикнул «земля!», и в сердцах их вспыхнула радость. Это ничего, что они вернулись на эстский берег и, может так случиться, их будет ждать битва, когда они высадятся на сушу. Всем хотелось чувствовать под ногами твердую землю.

Но до берега все еще было далеко. Волны с кормы не всегда поднимали корабль, иногда они переливались по всей его длине. Тогда несколько человек бросало весла и вместе с Астрид начинало вычерпывать воду деревянными ведрами со дна. Волны все еще пытались повернуть корабль боком, будто человек, пытающийся подставить противника под более сильный удар. Напор волн и человеческих мышц был настолько силен, что неожиданно в один миг раскололись лопасти четырех весел, и с этого момента кораблю с большим трудом удавалось держать нос к земле. Но все равно, песчаный мыс с высокими дюнами становился все ближе.

Внезапно со страшным треском переломалось рулевое весло, и дреккар развернуло боком. Пару ударов он еще выдержал, но потом неожиданно перевернулся вверх килем, накрывая корпусом весь экипаж. Даго охватила темень, во рту он почувствовал соленый вкус моря, но юноша родился и рос на речном берегу, и потому плавал как выдра. Он нырнул поглубже и выбрался из под останков судна. Он отдался во власть волн и хотя был в одежде, со щитом на спине и мечом на боку, все же плыл. Время от времени он набирал в легкие воздух, позволяя, чтобы мощная волна сваливалась ему на спину и на голову. Ненадолго исчезал он в водной ямине, чтобы вновь подняться наверх на следующей вспененной волне. Он не оглядывался, так как наверняка утонувшая добыча его не интересовала. По сторонам же он не видал никого, лишь белую пену и все новые и новые горы зеленоватой воды. Даго чувствовал, что костенеет от холода, руки и ноги хватала судорога, иногда от холода он даже терял сознание, и казалось ему, будто склоняется над ним лицо Зелы. Если бы не ледяная вода, он бы доплыл до берега без труда, ведь суша, казалось, была рядом, на расстоянии вытянутой руки. Только тело отказывалось слушаться и двигаться, на дно тянули щит и заклятый Одином Тирфинг. Но вот наконец волна больно ударила им о каменистое дно, вытащила на мелкий песок, а уже через мгновение попыталась вновь затащить в море. Онемевшими пальцами впился юноша в землю и полз по песку, чувствуя, что море уже начинает забывать про его тело. Затем он выбрался на сухое место и повалился на землю, подставляя себя под лучи осеннего солнца и пытаясь согреться.

Он не знал, как долго лежал, когда же поднял глаза на песчаную дюну, то увидал Астрид и Хлодра. Еще дальше, на самой границе сухого песка и заливаемого волнами, неподвижно лежали три аскомана. Чуть позже до него донесся ужасный треск. Это море выбросило на берег корпус дреккара, ударило им о сушу и разбило будто яичную скорлупку, чтобы через мгновение опять затянуть в воду и снова выбросить на берег.

На подгибающихся ногах, с трудом волоча их по песку, Даго приблизился к дюне, где лежали Хлодр и Астрид. Те выкопали в песке яму и, раздевшись донага, пытались укрыться в ней от северного ветра. У них было весло, именно оно и спасло этих двоих от гибели. Хлодр испытал уже много штормов на море и знал, что надо цепляться за что-нибудь деревянное, чтобы не пойти ко дну. Это он отыскал в воде весло, левой рукой подхватил тонущую Астрид, а правой судорожно схватился за рукоять. Потом Астрид пришла в себя и тоже ухватилась за весло.

— Хлодр подарил мне жизнь, — сообщила она Даго. — Если он умрет, тогда я тоже умру вместе с ним.

Хлодр был безоружен. Плывя в море, он сбросил с себя все, что тянуло его ко дну. Поэтому сейчас он не хотел углубляться в лес, росший за дюнами, а решил переждать в песчаной яме всю ночь до рассвета.

Даго сбросил свою красную одежду с пятнами засохшей крови на груди и штанах. Обнаженный, но с перевешенным через плечо мечом и щитом, он направился к лежащим на песке аскоманам. Первый из них, пусть и добравшийся до берега, был уже мёртв. Его убила холодная вода. Двое остальных уже пришли в себя, но у них не было сил. С помощью Даго они добрели до выкопанной Хлодром ямы и, стуча зубами от холода, тоже разделись донага, подставляя тела солнечным лучам. Сил говорить у них уже не было. Высовывая головы из ямы, они видели, как море играет дрекаром, выбрасывая его остатки на берег. Еще они видели какие-то мешки, но никто даже с места не сдвинулся, чтобы принести их. Те мешки, где были золотые солиды, серебряные гривны, меха и награбленное оружие — сразу же пошли на дно. В этих же могли быть какие-нибудь восточные пряности, вещь ценная, но не стоившая того, чтобы ради нее выставлять замерзшие тела под удары свирепого будто кнут северного ветра.

Они все время ожидали появления на берегу каких-нибудь людей. Невозможно было, чтобы никто не видал дреккар, в одиночку сражающийся с волнами. Живущим над морем эта ужасная стихия уже не раз приносила в подарок добычу с разбитых военных и купеческих кораблей. А может быть сейчас они внимательно следили из леса за заливаемым волнами песчаным берегом? Море разбило дреккар с бронзовой бычьей головой. Кто мог знать, сколько воинов смогло добраться до берега и теперь сушило одежду? Воинственность и дикость аскоманов были известны повсюду. Когда они наберутся сил, высушат свою одежду, почувствуют голод и двинутся вглубь суши — кто же устоит перед ними? Вполне возможно, что никто и не показывался именно потому, чтобы чужаки и не догадались, что рядом есть какая-нибудь веська.

Хлодр все время считал, будто они находятся в краю эстов. Ему не было известно, что шторм занес их далеко на запад и выбросил на землю там, где тремя своими руслами в море вливалась река Висула. Когда-то этот клочок называли Землей Индов, так как считалось, будто сюда, пригнанные морскими бурями, когда-то прибыли инды. Позднее его стали называть Коданским, а потом — Венедийским заливом. Сотни лет назад здесь, якобы, поселились гепиды с севера и дали устью Висулы название Гепидойос. Гепиды по-соседски жили с местными венидарями, но — как гласила легенда — позавидовав готам и их захваченной на берегах Понта добыче, они ушли, оставив весь этот край венидарям. Об этой земле еще говорили как о крае Вид или же Витландии. Она отделяла земли эстов от склавинских. Своим князем венидари выбрали Гедана, а уже тот силой своего разума и оружия покорил их и подчинил себе. Было это очень и очень давно, и теперь здесь правил дальний потомок того самого Гедана.

После полудня Даго надел высохшую свою одежду и пошел в лес, растущий за дюнами. Там ему не встретился никто, даже людского следа он не нашел. Он вырезал из лиственницы несколько удобных для драки дубин и принес их к яме. Именно тогда-то и увидали спасшиеся трех едущих вдоль берега воинов. Кони у тех были рослые, воины были вооружены мечами и круглыми щитами, на головах у них были шлемы с коровьими рогами, их длинные плащи из льна развевались по ветру. Когда воины приблизились, Даго увидал, что те брили бороды, но оставляли себе длинные усы. Неужели это были склавины?

Прятаться в яме уже не было смысла. Успевшая одеться Астрид и остальные аскоманы схватили свои дубинки и встали на вершине дюны вместе с Даго.

Воины не спеша подъехали и остановились в нескольких шагах.

— Кто вы такие? — спросил один из них. Он говорил на языке склавинов, но с гортанным акцентом. Пара слов была на языке донск тунга.

Его поняли только Астрид и Даго.

— Разве ты не видишь корабль, которым теперь играются волны? — вопросом на вопрос ответила Астрид.

Воины презрительно поглядели на женщину. По их представлениям женщина вообще не должна была разговаривать в присутствии мужчин. Даго заметил, что воины носили мечи по-аскомански, значит аскоманы должны быть им известны.

— Мы из флота ярла Свери, — вмешался Даго. — Волны на море разметали наши корабли. Нас же пригнало сюда.

— И что, спаслись только вы? — спросил тот же самый воин.

Даго не отвечал. Пусть думают, что за дюнами скрываются другие потерпевшие крушение.

Но воины ссоры не искали. Пока что.

— Вы были в Друзо? — прозвучал вопрос.

Даго стоял, широко расставив ноги. Левой рукой он покрепче ухватил щит, правую положил на рукоять Тирфинга.

— А кто ты такой, что спрашиваешь?

Юноша в дорогой багряной одежде с пятнами засохшей крови, рослый, атлетического сложения, пробудил уважение в воинах. Они видели порванные и грязные кружева, выглядывающие из рукавов его блузы, и посчитали, будто имеют дело с кем-то высокопоставленным.

— Вы находитесь в краю князя Гедана, — сказал воин, начавший разговор. — Мы проведем вас в его город. Если кто пребывает на земле Вит без согласия князя, тот становится его пленником. Бросьте дубины и отдайте нам все свое оружие.

На это Даго гордо заявил:

— Пускай один из вас мигом поспешит к князю Гедану и сообщит ему, что Друзо уже нет. Мы дрались, защищая князя Гедана. Я же тот, кто отрубил князю Акуму голову. Мое имя — Даго. Но мы пойдем как свободные люди, при этом один из вас возьмет женщину на коня.

— Ты сказал, что Друзо уже нет? — переспросил главный из воинов.

— Да, сказал. Мы его сожгли, а я отрубил князю Акуму голову.

— Если это правда, то вас наградят дарами. Если же это все ложь — мы вас повесим, — сказал главный и, разбрасывая песок копытами своего коня, помчал по берегу.

В ранних осенних сумерках они увидали перед собой деревянный град, выстроенный возле устья широко разлившейся здесь реки, возле самого моря. Восемь рядов вбитых в берег толстых бревен противостояло волнам и смягчало их удары. Со стороны реки город был защищен насыпью из плетенных из лозы фашин и покрытой дёрном. В небольшом заливчике, образованном поворотом реки, стояло несколько купеческих суден и два военных корабля. Сама же крепость была построена из наполненных землей деревянных ящиков. В град и на речной берег вели только одни ворота с помещением для караульных. Вокруг крепости было множество деревянных домов, облепленных илом и глиной, а посреди замка высился дом Гедана с деревянной башней, с которой можно было следить за морем как бы с высоты птичьего полета. Кроме княжеского дома за насыпью из дерева и земли находились конюшни, а неподалеку, в шалашах и палатках жили слуги и воины.

Аскоманов провели к Гедану, в свежепобеленный извёсткой дом. Им предоставили темную комнату и только лишь один светильник. Старуха принесла глиняный горшок с водой, а затем подала холодную печенную рыбу и ковригу пшенного хлеба. Когда они ели, в комнату неожиданно вошел Гедан. Аскоманы узнали его по прошитой золотыми нитями блузе и инкрустированному драгоценными камнями кинжалу, заткнутому за зеленоватый шарф, опоясывающий живот князя. На темно-русой голове тот носил остроконечный шлем с четырьмя блестящими камнями. Князю было не больше сорока лет, усы у него были длинные и свисали ниже подбородка. Голубые глаза глядели пристально, в них был виден ум.

Князя сопровождали два воина в кольчугах ромейской работы, с искусно переплетенными мелкими кольцами. У каждого в руке было длинное копьё, а на голове шлем франкской работы, закрывавший лоб и нос.

— Где ярл Свери? — привыкшим к приказам тоном спросил Гедан.

Даго встал из-за стола и, как когда-то учила его Зелы по отношению к повелителю, привстал на правое колено и на мгновение склонил голову. Хлодр и остальные аскоманы из-за стола даже не двинулись. Они были слишком горды, чтобы кланяться какому-то там князьку, которого даже и грабить не было смысла.

— Встань, — приказал Гедан на языке донск тунга, который выучил еще в детстве, когда наёмный аскоман учил его драться на мечах и молотах. Юноша ему понравился, так как ему были знакомы новые обычаи, укореняющиеся при дворах правителей.

— Прошлой ночью, князь, мы сожгли Друзо, а я отрубил голову князя Акума. После того, нагруженные добычей, мы отплыли морем к Бирке. Морская буря разметала наши корабли. Возможно, что ярл Свери добрался до острова Готландии.

— Мы должны были силой трех десятков кораблей и пяти сотен воинов напасть на твой град, — заговорил Хлодр. — Только Друзо манил нас сильнее, ибо ничто не могло сравниться с его богатствами. Ярл Свери сдержал свой тайный договор с тобою, Гедан, я же теперь требую корабль, который отвез бы нас в Бирку.

Князь сделал вид, что не услыхал слов Хлодра. Вместо этого он вежливо обратился к Даго:

— Ты говоришь, юноша, что отрубил Акуму голову. Есть ли у тебя какое-нибудь доказательство?

— Тебе должно хватить моего слова, ибо я, князь, не наёмный бандит. Родом я из края спалов, что соседствует с землёй Пепельноволосого. Родился я от обычной женщины, но отцом моим был великан Боза. Зовут меня Даго. Возможно, когда-нибудь ты услышишь обо мне, так как меня гонит Жажда Деяний.

— Если ты сказал правду, то я посажу вас на корабль, и вы поплывёте в Бирку. Завтра или послезавтра я получу известия из Друзо. За правду вознагражу, за кровь, которую ты, юноша, носишь на своей одежде, заплачу.

— Ты оскорбляешь меня, князь, — ответил на это Даго. — Я не сражаюсь ради вознаграждения, а лишь из желания сражаться.

Тогда Гедан очень серьезно заметил:

— Вы свободны и можете ходить по моему граду как вольные люди. Если мои посланники подтвердят ваше известие о разрушении Друзо, вы получите корабль до Бирки.

В комнату принесли дрова и в огромном камине разожгли огонь. Начиналась осень, и с морем временами дул северный холодный ветер. Ночью спали под овчинами, а на следующий день отправились в град.

Крепость Гедана расположилась на острове у слияния рек Метлавы и Висулы, но так близко к морю, что с защитных валов, насыпанных из земли и укрепленных палисадом из брёвен, можно было видеть золотой песок берега и до самого горизонта — вспененные волны, в которых еле виден был маленький островок Хеля, рождаемый и размываемый штормами. С западной стороны, у самой крепости, располагался порт, остров с сушей соединял мост. Около порта теснились дома-срубы и длинные склады для товаров. На узеньких, выложенных драницей улочках шла обычная городская жизнь, на рынках, как и в Друзо, процветала торговля, хотя и в гораздо меньшей мере, поскольку сам град Гедана тоже был намного меньше.

Здесь Гедан увидал, что такое большая река, и какая от неё может быть польза. Чуть ли не постоянно туда и обратно плыли по Висуле лодки-долблёнки, по течению к порту подходили широкие суда, наполненные товаром. Из края лендицов и гопеланов везли, прежде всего, просо и пшеницу, потому что там они росли в изобилии. Даго выяснил, что Гедан взял в свои руки торговлю зерном. Зимой он держал зерно в амбарах, где ласки уничтожали мышей, когда же подходил тяжелый канун нового урожая, и народы, населяющие каменистые и неурожайные земли на севере начинали испытывать голод, то за зерно Гедану отдавали добытые в разбойничьих походах монеты, оружие и всякое другое добро. Даго рассказывали, что ранней весной в порту буквально роились суда из Бирки, Хедебы, Хельго и Каупанга. Франконские купцы приплывали сюда за воском для выделки свечей, ибо бог франков требовал, чтобы те постоянно горели. Порт только-только начал развиваться, поскольку до сих пор почти всю торговлю на южном побережье Сарматского моря и Венедийского залива держали в своих руках купцы из Друзо. На западе же существовал могучий Юмно, город-государство, посему Гедан действовал очень осторожно, чтобы не подвергнуться нападению аскоманов и наёмников оттуда. Несколько лет назад он заключил союз с князем Голубом Пепельноволосым, держава которого находилась в среднем течении реки Висулы. Гедан получил от Пепельноволосого сотню воинов для охраны складов зерна из края лендицов и гопеланов. Взамен Гедан выслал Пепельноволосому франкское оружие, железные шлемы, кольчуги, ромейские панцири, а еще предметы роскоши, как, например, княжеские одежды из шитого золотом адемалика и позолоченный трон. Затем Пепельноволосый, для которого Гедан всё еще оставался малым князьком, решил заключить союз с могущественным повелителем Юмно, Хоком, и взял его дочку Хельгунду своей второй женой. Все это из-за того, что обогатившиеся на торговле зерном старосты из края лендицов и гопеланов все сильнее и сильнее ограничивали власть Голуба, становясь равными ему по богатству. Именно их-то и хотел прижать князь Голуб силами воинов из Юмно. Вот только — как выяснилось позднее — судьба не благоволила Голубу…

Многих людей расспрашивал Даго о течении реки Висулы, только никто не мог рассказать об этом подробно. Вытекала Висула, якобы, из под града Каррадонон, огибала края Крылатых и Длинноголовых людей и страну Квен, то есть страну женщин-воительниц. В нижнем же своём течении Висула разделяла земли эстов от склавинских земель.

К вечеру Даго отправился на морской берег, чтобы еще раз насытиться видом стихии, бегом гривастых волн, которые — как говорили ходившие по берегу люди, и в чем убедился сам — выбрасывали на песок знаменитый гинтарас — странные золотистые кусочки камня или же окаменевшего воска.

…Когда на закате он возвращался по берегу реки, из ворот замка выбежала десятилетняя девочка в белом льняном платье. Она гналась за прирученной домашней лаской, которая то скрывалась под перевёрнутыми вверх дном лодками, то среди развешенных для просушки сетей. В конце концов зверёк заскочил в привязанную на берегу лодку-долблёнку. Девочка решила войти на лодку, чтобы забрать свою любимицу, и вдруг свалилась в воду, прямо в течение, которое у берега было очень сильным. Белое платье и светловолосая головка ребенка тут же исчезли в мутной от ила реке.

Даго отбросил щит и Тирфинг и, как был, в своей ярко-красной одежде прыгнул в Висулу. Он увидал, как течение на миг вынесло тело девочки на поверхность, доплыл до него сильными гребками рук, схватил льняное платьице и, поднимая голову ребенка над водой, вытащил его на берег. Это видели чинившие сети рыбаки и тут же подняли крик:

— Гедания! Княжеская дочка! Гедания спасена!

Девочка была в сознании, хотя и сильно перепугалась. Она крепко ухватилась Даго за шею и не давала опустить себя на землю, пока из ворот не выбежала её мать и куча служанок. Даго отдал им девочку, поднял с земли щит и меч и побрёл в отведенную им комнату, чтобы высушить одежду.

Через час к ним пришёл Гедан, а за ним слуга, несущий на вытянутых руках посмеребрённую кольчугу, светло-зеленую блузу, кожаные штаны и накидку из бобрового меха.

— Юноша по имени Даго, — сказал Гедан. — У меня четверо сыновей, но дочка только одна. Ты спас её из реки. Прими от меня в дар эту втройне сплетённую кольчугу, чтобы никакая стрела не пробила её, а ещё бобровую накидку для холодных дней.

Даго поклонился в ответ и сказал:

— Подарков я не приму, ибо не ради них делаю я то, что делаю, это гонит меня Жажда Деяний. Но спасибо тебе, князь, за одежду. Моя промокла, вся в крови и порвана.

Гедан приказал положить одежду на лавку, забрал кольчугу и молча ушёл. Его ворожей Гвидо, что был на вершине башни и наблюдал за осенним затмением Луны, тоже был свидетелем спасения Гедании. Но его происшедшее обеспокоило.

— Князь, — сказал он Гедану впоследствии. — Бог ненадолго забрал луну с неба, и как раз тогда дочь твоя упала в воду. Спас её чужой человек, гонимый Жаждой Деяний. Это плохой знак для тебя и твоей дочери. Прикажи заколоть чужака ночью. Я не могу сказать, на счастье тебе или на несчастье выбросило его море.

— Твоё дело. Мне же следовало его поблагодарить и оставить дар. У тебя же есть собственные способы испытать силу этого человека.

Во время ужина слуга Гедана зашёл в комнату, где сидел Даго вместе с Хлодром, Астрид и двумя аскоманами и попросил юношу выйти на морской берег.

— Поосторожней, — предостерёг Хлодр парня. — Слыхал я, что сегодня луна на какое-то время исчезала с неба.

Даго, надев подаренную Геданом одежду, набросил на плечо перевязь с мечом, взял в руки щит, и набросил бобровую накидку. Ветер развевал его длинные волосы, когда направлялся он к морю на безлюдный в эту пору берег, о который с рычанием били волны. Вид безоружного человека, идущего с противоположной стороны и при свете луны казавшегося очень высоким, несколько успокоил его. Тот был в широком и длинном одеянии, прошитом серебряной нитью. У этого человека была седая борода, удивительно блестящие глаза и остроконечная шапка с вышитым серебряной же священным знаком огня.

Они уже были в шагах четырёх друг от друга. И вот тогда человек этот вынул из складок своего одеяния чёрную палку и на заливаемом морскими волнами песке нарисовал магический круг, а в нем тайный знак:

Три дня Даго прожил в вёске Палуков, ничего не делая, что даже начало беспокоить Зифику, желавшую возвратиться к королеве Айтвар. Херим тоже, хоть и находил охочих до любви девок, поостыл к ним и сказал Зифике: «Мне бы уже хотелось двинуться дальше, так как и я заразился от своего хозяина болезнью, которую называет он Жаждой Деяний или же Горячкой Подвигов». Только сам Даго в путь не спешил. Много времени просиживал он на берегу озера, бросая на отмытый водою песок покрытые корой и очищенные палочки, внимательно всматриваясь, как те ложатся, как громоздятся одна на другую. Среди лендицов и всех других склавинских народов было ведомо, что означают эти его действия — Даго держал совет с богами, выспрашивая, что ему делать.

Только на самом деле Даго ожидал не предсказания богов. Чащи и рощи имели языки и уши, потому-то и не удивился он, когда в деревушке внезапно зазвучали крики, а из леса послышался нарастающий конский топот. Палуки схватились за оружие, женщины попрятались по домам, перепуганный Херим припал к ногам Даго, а Зифика схватила в руку свой серебряный щит и вынула из колчана стрелу, натянув золотой лук аланов.

В деревню ворвалось более чем три десятка всадников на низеньких, но выносливых лошадях, вооруженные каждый по-своему. Их лица пылали дикостью, но на их щитах были нарисованы белые птицы, и это означало, что прискакали лестки, то есть Палукам с их стороны никакая опасность не грозит. Самый рослый из них, молодой, но уже бородатый всадник резко остановил коня за спиной у Даго, который снова уселся возле озера, как будто и не слыхал конского топота.

Прибывший узнал Даго по длинным светлым волосам и миролюбиво поднял правую руку в сторону Зифики, которая целилась в него из аланского лука.

— Так это ты, господин, тот самый Пест, о котором шумит пуща? — спросил он.

— Не называй меня Пестом, — ответил Даго, — потому что на древнем языке спалов это слово означает толкушку для дробления зёрен. Я же — Пестователь, Пестун.

— Из раздробленных зерен можно испечь лепёшку. Из толченых орехов делают сладкие лакомства. А меня, Пестун, зовут Куи.

— Куи… На нашем старом языке это означает «ветер». Так значит, будь здрав, Ветер, — ответил на это Даго, поднявшись с земли и показывая прибывшим своё лицо.

— Лес всё шумит о том, что прибыл человек на белом коне, желающий уничтожить власть князей и старост. Народ должен быть вольным!

— Так и будет, — сказал Даго.

— Мы, Пестун, люди вольные. У нас нет селений, жен и детей, так как княжьи старосты спалили наши селенья и увели наших жен и детей в неволю. Мы живем с награбленного на трактах при нападении на дружины старост. С каждым месяцем нас всё меньше, потому что мы гибнем в борьбе, которой, похоже, нет конца и края. Люди боятся нас больше, чем старостовой власти. Вместо воли мы несём им огонь и месть повелителей. Лес шумит о тебе, Пестун. Примешь ли ты верховенство от Куи, чтобы вести нас к воле?

— Нет, — отрезал Даго. — Тот, кто был вожаком, и должен оставаться им. Но я могу взять вас в своё пестование, чтобы после долгой войны дать вам деревни и жен, чтобы вы плодили детей и засеивали поля под сенью моих крыльев. Но запомните — Пестователь, это не от слова «пест», то есть толкушки, но от пестования власти. Хотите ли вы моей власти?

— Да! — закричал Куи, а по знаку его руки то же самое прокричали и его воины.

— Принеси мне мой щит, — приказал Даго Хериму.

Когда тот вернулся, Даго положил свой щит на землю и приказал всем новоприбывшим коснуться того пальцами и повторить за ним:

— Вот я, человек вольный, отдаюсь в пестование тому, кто даст мне опеку и волю. Присягаю Даго, Господину и Пестователю, что выполню любой его приказ, что буду послушен ему в любом деле, а если нарушу эту клятву, пускай повесят меня на дереве!

После чего Даго присягнул сам:

— Вот я, Даго, Господин и Пестователь, беру людей сих в пестование своё. Каждому из них в будущем дам я поле и сделаю каждого повелителем собственной воли, пока не призову его, чтобы помог он мне. Если кто почувствует себя обиженным иными в чем-то, тот имеет право прийти ко мне как к Пестователю и потребовать справедливости. Каждый же, кто свершит неправедное, будет мною осуждён и наказан по законам вольных людей.

Он закончил и приказал воинам Куи, чтобы те перебрались на другой берег озера и там пустили лошадей попастись. А еще вручил он Куи вынутый из вьюков мешок, называемый по-ромейски «фоллесом», наполненный новенькими, но малоценными ромейскими денариями.

— Это селение дружелюбно настроенных к нам Палуков. Заплатите им за еду этими вот денариями, и пусть никто не осмелится хватать их жен и детей, ибо за подобное, Куи, ты прикажешь виновного повесить.

Чуть попозже Даго осмотрел каждого коня лестков, каждый меч и каждое копьё, и увидал, что кольчуги их порваны, равно как и кожаные кафтаны. Зато у многих было великолепное оружие, награбленное у норманнов. Он рекомендовал Куи, чтобы тот поделил весь свой отряд на две группы по пятнадцать всадников и каждой дал командира. Потом на клочке белого полотна он жиром обозначил контуры белой птицы, а затем погрузил тряпицу в горшок с красной краской. Таким вот образом получился алый флажок с белым орлом, который командир с тех пор должен был носить на своём копье, прямо под наконечником.

— Ты, Куи, в бою будешь рядом со мной, держа в руках наш знак. Теперь же позволь своим людям отдохнуть, так как с завтрашнего дня их ожидает тяжёлая работа.

Даго вернулся в селение Палуков, где радовались серебряным денариям и с охотой несли за них еду людям Куи. Палука страшно сердился и долгое время прикидывал, как показать эту свою злость перед Даго. Наконец под самый вечер он пришёл туда, где Даго лежал на шкурах, а рядом отдыхали Херим и Зифика.

— Пестователь, — сказал он. — Разве не полюбил я тебя так сильно, что буду иметь от тебя сына? Или же ты хочешь еще раз поиметь мою женщину, если она так тебе понравилась? Почему же ты выделяешь Куи, а обо мне позабыл?

— У тебя всего лишь десять лошадей, а мне нужны наездники. Хорошего оружия у тебя много, но вот лошадей маловато, сможешь ли ты обеспечить мне пятнадцать наездников, чтобы я мог иметь третий отряд под твоим командованием?

— В половине дня дороги отсюда живут варцяне. Они разводят лошадей для князя Пепельноволосого. Ночью мы нападем на их конюхов.

— Ну да, а потом, когда вы все уедете со мной, они спалят вашу весь, уведут ваших женщин…

— Так что же мне делать, господин?

Даго покопался у себя во вьюках и достал второй мешок с денариями.

— За хорошего, объезженного коня в стране франков платят триста денариев. У тебя уже есть десять лошадей, так что поедешь к варцянам и купишь у них еще пять, по сотне денариев за каждую. Мешок пускай возьмёт Херим, он же пусть произведёт оплату, чтобы стало ведомо — эти лошади для Пестователя. Не будет грабежа — значит не будет ссор и мести. Придёт время, и варцяне станут отдавать лошадей задаром, поскольку обещаю тебе, если от моего семени у твоей женщины родится сын, вся земля отсюда и далеко к северу будет называться Землёй Палуков.

Палука опустился на колени и поцеловал щит Даго.

— О, Пестователь, — сказал он взволнованно. — Я не беден, так что не нужен мне твой мешок с денарами. У меня закопаны золотые солиды. За них я куплю самых лучших лошадей.

Ночью Даго проснулся от лёгкого прикосновения руки. У самого уха он услыхал шёпот Зифики:

— Ночь темна и тепла, господин. Я же хочу выкупаться. Пойдём со мной, чтобы никто не видел, что я женщина.

Даго пошёл с нею к озеру, где Зифика разделась перед ним без всяческого стыда. То же самое сделал и он сам.

— Разве не понимаешь ты, Зифика, что это как раз от меня грозит тебе то, что ты сама считаешь наихудшим? Гляди, как при взгляде на тебя поднимается мой член.

Девушка легонько коснулась вставшего члена пальцами, а потом язвительно ответила:

— На самом деле, ты жаждешь только власти. Известно ли тебе, сколько золота есть у королевы Айтвар в краю Квен? Подумай об этом золоте, и тогда член твой встанет еще сильнее. Когда я захочу тебя, тогда же и возьму, а потом убью.

Сказав это, Зифика застегнула пояс с ножом на своих бёдрах и без всплеска погрузилась в воду. Даго же долго стоял на берегу и думал о золоте королевы Айтвар, ибо ведомо было ему из «Книги Громов и Молний», что война — это самое дорогостоящее дело на всей земле.

Палука пригнал от варцян пять лошадей. Куи приделал мундштук к кривому воловьему рогу. На большом пастбище за озером Даго учил воинов. Если рог звучал низко, это означало, что воины двумя рядами должны ударить на врага. Если же рог звучал тонко и долго — они должны были наступать лавой, широко растянувшись. Три коротких, вроде бы отчаянных стона рога означали сигнал к повороту и отступлению. Если после того раздавался низкий зов рога, это говорило, что бегство обманное, следовало тут же возвращаться и вновь атаковать противника.

— Откуда тебе, господин, ведомо это чудесное искусство строить воинов к бою? — спросили однажды у Даго Куи и Палука.

— Я долго пребывал при дворе цесаря ромеев и приглядывался к воинским учениям. Еще я жил при дворе Людовика Тевтонского. Но из всех видов ведения войны более всего ценю я умение обманного боя.

— А оно очень трудное?

— Да. К тому же оно требует знания умения маскировки, искусства владения разумом, чтобы тот был холодным. Делайте как я, и я сделаю вас теми, кто поведут воинов в сражение, то есть — Воеводами.

Пуща продолжала шуметь о Пестователе. Каждый день в весь прибывали новые воины — по двое, по трое, а то и по пятеро. Пеших Даго отправлял по домам и приказывал добыть себе лошадей, конных же оставлял и формировал из них четвёртую дружину. А тем временем уже переставало хватать для всех еды, хотя за денарии Даго даже из дальних весек привозили в селение Палуки хлеб и кашу. Потому в окрестных лесах устраивались охоты. Даго не был доволен оружием некоторых воинов. Одежда, шлемы, мечи, а также наконечники копий и пик требовали починки.

— За день дороги отсюда по направлению к Гнезду живёт кузнец Авданец, — сообщил Палука. — У него своя весь. Помимо кузнечного дела он занимается еще и чарами. Он куёт хорошие наконечники и чинит кольчуги каждому, кто хорошенько заплатит.

В пятый день месяца Липень, когда у озера сладко пахло липовым цветом, сорок и пять всадников, разделённых на три отряда, вышли двумя рядами из веси, направляясь к кузнице Авданца. Вёл всех Палука, но впереди ехал Даго — в золотом панцире, в белом плаще и с открытой головой. Белый его конь по имени Виндос время от времени тихо ржал, как бы радуясь, что снова можно бежать тихой трусцой. Рядом с Даго на своём черном жеребце ехала Зифика со своим серебряным щитом, и Херим, который к этому времени уже немного научился владеть мечом. Херим стал любимцем всех воинов, так как нравилось им слушать о приключениях Даго, о его сражении со Змеем, о его происхождении от великанов, о его великом умении чаровать и о том, как от Свободных Людей их предводитель получил титул Пестователя. К тому же Херим пробуждал уважение и даже страх, когда стало известно, что он умеет лечить людей. При дворе ромеев часто говорили, будто склавины страдают от накожных болезней. И правда, у многих воинов были гнойные нарывы, называемые чирьями, которые Херим разрезал ножом, а затем тщательно выдавливал из них гной и стержень, называемый еще корнем. Мучили их еще и различного вида парши и лишаи. Другие жаловались, что внутри их поселились существа, называемые рупьями, черваками или глистьями.

Против бородавок и лишаёв Херим применял растение, что называлось бедренец, а от глистов — дикую рябину и пижму, к ранам прикладывал подорожник или же делал обвязки из мать-и-мачехи. При кашле он давал отвар из одуванчика. При недомоганиях, причину которых определить было ему трудно, Херим спрашивал совета у Пестователя, и тот поступал согласно советам Зелы. Так что поняли лестки, что Пестователь обладает ещё и тайной силой, а это гораздо сильнее укрепляло в них веру, что исполнится данное Даго обещание про вольную жизнь без князей и старост.

Вскоре оставили они леса и болота, въезжая в край, где леса уже давно были вырублены, и повсюду раскинулись поля, по-давнему называемые лендами. На полях зрело просо, пшеница, рожь и овёс, обещая богатый урожай. Земля лендицев не была такой плодородной как в краю гопеланов, но веськи, которые воины тщательно объезжали, и соседствующие с ними грады казались богатыми и многолюдными. Встречные люди кланялись, снимая шапки, так как принимали их за княжескую дружину. Только самые внимательные замечали неуклюжие изображения белой птицы на щитах, означавшие, что все они были лестками. И догадывались они, что птицы эти — орлы, что сами руководят своим полётом. А какой же человек не мечтает о воле, о жизни без приказов и запретов? Так что громко шумел лес, а потом и колосья в поле шептались о людях, несущих народу волю.

У поворота небольшой реки в половине пути от крепости Гнездо и в половине дня конного пути от крепости Познаня имел свою весь кузнец Авданец. О его могучей силе и умении чаровать рассказывали такие страшные истории, что они сами по себе защищали его от нежелательных гостей, так что не нужно было строить ему укрепления, дом его огораживала обычная земляная насыпь. За валом располагались жилые дома для прислуги и длинный сарай, из которого вечно подымались столбы дыма, сыпались искры, а громкие удары молотов о наковальню были слышны еще на другом берегу реки. Авданец делал наконечники для стрел и копий, пряжки на пояса и простые железные шлемы. Редко когда ковал он мечи; говорили, что они не так хороши как франкские. Еще он умел заговаривать болезни, мзлечивать лошадей от сапа и вырывать зубы. Голый до пояса, огромный и почти всегда черный от дыма — внушал он страх и уважение. У него были чёрные кудрявые, но свалявшиеся волосы. Два его сына походили на него — такие же рослые, с могучими шарами мышц. За то, что он работал на Пепельноволосого, Авданца освободили от всяческих податей в пользу повелителя края лендицев, поэтому, кроме собственных дел, его мало заботило, кто сидит на золотом троне в Гнезде, правит сам Пепельноволосый, или же от его имени отдаёт приказания Хельгунда.

Колдовскими своими чарами Авданец приручил чёрного ворона, который всё время летал по округе и потом возвращался в кузницу. Он садился на плечо кузнеца и что-то каркал тому на ухо, видимо, обо всём, что происходило вокруг. Лестки видали этого ворона, как он летает над ними. Зифика вынула-было стрелу и хотела сбить птицу, но Даго удержал девушку.

— Это священный ворон. Не будем делать того, о чем потом будем жалеть, — сказал он, потому что и сам уважал искусство чар.

Было понятно, что именно ворон принёс Авданцу весть о подъезжающих воинах. В веси кузнеца они увидали множество вооруженных копьями мужчин, и ни единой женщины или ребенка.

Авданец отложил свой молот и вышел к отряду со своими сыновьями. Но, увидав белых орлов на щитах, нахмурился, ибо не любил тех, кто не признавал никакой власти. Сам он, Авданец, в своей веси был повелителем, его обязаны были слушать сыновья, а также жены сыновей и вся челядь.

— Это ты Авданец, кузнец и чародей? — спросил нестарый мужчина с белыми волосами и в белом плаще, без шлема на голове, лишь в золотом панцире и с перевешенным через плечо коротким мечом. Он восседал на прекрасном белом жеребце.

— Я Авданец, — гордо подтвердил кузнец.

— Меня же зовут Даго, но еще именуют и Пестователем. Сам я из рода великанов.

— Сойди с коня, чужак, и померяйся со мной. Если ты сильнее, то, может статься, я и признаю в тебе великана. Только вот кажется мне, что рядом с тобою великаном буду я, — ответил на это Авданец и расхохотался.

Тут же расхохотались два его сына, вышедшие из дома женщины и служанки.

Человек на белом жеребце сказал:

— Меня родила обычная женщина, потому-то и не унаследовал я большого роста. От отца же имею я разум. Не тот истинный великан, кто вытянулся чрезмерно, а тот, кому дан великий ум.

— Тогда докажи силу своего ума, — бросил Авданец презрительно, и в этот же миг на плечо к нему уселся огромный ворон. — Только вот кажется мне, что не слишком-то пригодится ум, когда в дело пойдут чары. Ты не опасаешься, если я ненароком сглажу тебя?

И ответил на это Даго:

— Я не боюсь сглаза, так как пил разведенный вином змеиный яд и ел сырое змеиное мясо, а тело моё смазывали жабьей слизью. Это я убил Зигфрида из рода Нибелунгов, считавшего себя бессмертным, так как в роду его все купались в драконьей крови. Это я убил Змея по имени Щек. Я владею мечом, заклятым богом Одином, и если вытащу его из ножен, обязательно кто-то падёт мёртвым. Поэтому сейчас держу я этот меч в ножнах, поскольку ты мне нравишься, кузнец, и нуждаюсь я в твоей помощи и дружбе.

После того Даго взял у Куи пику и её острием нарисовал меж собою и кузнецом:

Извечно в обычаях повелителей было, ради обеспечения своей безопасности, из опасения перед заговорами родичей и богатых людей, окружать себя Личной Гвардией, составленной из чрезвычайно храбрых, но чужестранных воинов. Именно эти воины, иногда совершенно не знающие языка страны, в которой выпало им жить, отделенные от общества, но получающие огромную плату, чувствовали себя связанными не на жизнь, а на смерть с тем, кого должны были они охранять и защищать. Так, например, цесарь Калигула имел личную гвардию, состоящую исключительно из диких германцев, точно так же поступали и цесари ромеев, Когда-то их гвардию и личную императорскую армию пополняли готы, затем гепиды, со временем заменённые храбрецами согдами из Края Согдов. Цесарь Михаил III, по совету своего приятеля и Великого Конюшего, Василия, решил создать придворную гвардию из всем известных своей воинственностью аскоманов, которых на юге называли варягами или же варегами от наименования присяги «вариар», которую они давали друг другу. В дальнюю Хедебу на полуострове ютов послал цесарь Василия, чтобы тот доставил ко дворцу большую дружину. Долго плыл Василий до Хедебы, а когда завербовал там триста пятьдесят аскоманов, приняв от них присягу на верность, то целых семь дней плыл потом на тридцати пяти кораблях вдоль южного побережья Сарматского моря, называемого еще Остзеей или же Балтикой. Так очутился он возле устья Висулы и увидал крепость Гедана. У него Василий решил закупить провиант для своего войска, так как их ожидал еще длинный путь в обход полуострова Домеснесс, затем по рекам Нева и Волхов до самой реки Гипанис, называемой еще Донапром. Василий спешил, так как уже стояла осень, а зимы на востоке бывали необыкновенно суровыми.

Перепугался князь Гедан такого большого числа кораблей и воинов в границах собственного княжества, но позволил Василию, чтобы суда причалили к левому, нежилому берегу Висулы, приказал доставить туда съестные припасы. Но, конечно же, нельзя было не принять Великого Конюшего цесаря ромеев как гостя в собственном замке. Гедан выслал к Василию специальную лодку, и Великий Конюший вместе с тремя недавно завербованными варягами прибыл к князю на пир, где был принят с величайшим почетом.

Василий был рослым и очень сильным мужчиной с тёмной, коротко стриженой бородой и черными, горящими глазами. Он надел шитые золотом пурпурные одеяния, на нём был позолоченный панцирь, в инкрустированных драгоценными камнями ножнах он носил меч из дамасской стали. На голове у него был золотой шлем с павлиньими перьями. Он свободно разговаривал на языке склавинов, поскольку, как сам сообщил князю Гедану, родился в стране Македония, населенной склавинскими народами. Василий не скрывал, что родился в простой семье, и лишь милость цесаря вознесла его к должности Великого Конюшего. На пальце левой руки он постоянно крутил золотой перстень с рубином — знак уважения к нему дяди цесаря, великого военачальника Гардаса, которого, впрочем, через несколько лет Василий собственноручно заколол на глазах у цесаря, ибо Великий Конюший был не только сильным, но еще и коварным, и жестоким, он охотно брал в руки меч, но не брезговал и ядом или же кинжалом из дамасской стали.

Именно этого человека и вывел после пира у князя Гедана ворожей Гвидо на высокие валы замка и показал вначале зеленоватые морские волны, неустанно бьющие о берег и ведущие сражение с водами Висулы, а затем прохаживающегося в одиночестве по берегу юношу с удивительно белыми волосами.

— Мог ли бы ты, Великий Конюший цесаря ромеев, — начал Гвидо, — помочь в наших трудностях и приказать троим своим воинам убить этого вот юношу?

— В чем же его вина? — спросил Василий и повернул перстень на своем пальце.

— Он спас дочку князя Гедана, и ему следует благодарность от нас. Но звёзды говорят, что в будущем человек этот сможет повлиять на судьбу нашего княжества, поэтому он должен умереть.

— Кто он такой?

— Сам он говорит о себе, будто родился в краю спалов от великана и обычной женщины. Край спалов же, о Великий Конюший, находится где-то на юге, в среднем течение реки Висулы.

Василий любил смотреть на бои и даже на человекоубийства. На своём пути к власти многих убрал он своим мечом или же кинжалом. Ему были безразличны рассуждения Гвидо, говорящие лишь о неблагодарности князя Гедана. Да и что такое благодарность? Через несколько лет он собственными руками задушит цесаря Михаила III и сам станет императором, положив начало Македонской династии.

— Разве у князя Гедана недостаточно воинов, чтобы убить этого юношу? — спросил Василий, вновь крутя золотой перстень.

— Мы не хотим, чтобы кровь его пала на нас. У тебя же под командованием люди чужие, господин. Пускай он умрёт от их рук, и пускай на них падёт его кровь. Взамен же князь Гедан не возьмёт с тебя денег за припасы, поставленные на твои корабли.

— Хорошо, — согласился Василий, потом легонько дунул в висящую на груди пищалку, и тут же к нему подбежали три его варега.

— Убейте его, — указал Великий Конюший пальцем на юношу, гулявшего по морскому берегу.

Был полдень, и солнце ярко освещало золотой прибрежный песок. Василий остановился на высоком валу и подумал, что вид боя доставит ему большее удовольствие, чем пир у Гедана. Вдали от императорского дворца у него было немного развлечений, впереди ожидало далёкое и скучное путешествие. Так разве предстоящий бой не был для такого как он мужчины прекрасной возможностью развлечься?

— Ты будешь глядеть вместе со мной, — тоном приказа заявил он Гвидо, который собирался уйти, стыдясь того, что должно было произойти на берегу.

— Мне донесли, что юноша этот рассказывает о себе, будто сделается великим повелителем, — сказал Гвидо, как бы оправдываясь перед собственной совестью.

Василий погладил черную бороду и усмехнулся.

— Выходит, ты попросил, чтобы я убил будущего государя? А что случится, если он говорит правду?

— Мертвец не может сделаться повелителем, — ответил на это Гвидо.

— Это так, Но ведь он пока что не мёртв, — сказал Василий и уже пожалел, что выслал трёх варегов на убийство этого молодого человека. Его заинтересовали и сам юноша, и его слова. Слишком много знал Василий о франках и их силе, чтобы не подумать о том, что лишь великие правители края склавинов смогут сдержать их напор на земли ромеев.

Он смотрел на трех варегов, направлявшихся к идущему по берегу парню. Было мгновение, когда Василий хотел было дунуть в висящую на груди пищалку и вернуть их. Только Великий Конюший был слишком горд, чтобы отменять собственные приказы.

— Гляди! — приказал Василий ворожею.

Вареги были уже в трёх шагах от юноши с белыми волосами, казалось, не замечавшего их приближения. Неожиданно он привстал на колено и поднял с песка большую раковину, будучи все ещё повернутым спиной к подходящим. А те уже вытащили мечи, и один из них издал из груди громкий призыв к бою на языке донск тунга: «Кныйюм! Кныйюм!»

Вареги носили кольчуги и шлемы с бычьими рогами, одно плечо они прикрывали щитом. Поэтому юноша из полуприседа неожиданно вытащенным мечом ударил по голеням одного варега, затем отскочил назад и уже из глубокого приседа перерубил ноги двум остальным. После этого, когда нападавшие на него упали на песок, он поочередно отрубил всем им головы, и те в своих рогатых шлемах покатились по песку в сторону морских волн. Золотой песок покрылся кровавыми пятнами, туловища варегов бились будто вытащенные из воды рыбины.

Гвидо закрыл лицо руками, настолько поражен он был резней на берегу.

— Ты обманул меня, ворожей, — с презрением сказал Василий и, вытащив из-за пояса кинжал, вонзил его в живот Гвидо. После этого он сбежал с валов и, выйдя через открытые ворота, прошел по мосту и уселся в лодку, которая провезла его по реке до самого морского берега, где Даго всё еще стоял над телами убитых варегов. Приближаясь к юноше, Василий ни на миг не показал страха, наоборот, на лице его рисовался неподдельный интерес.

— Мир тебе, господин, — приветствовал Даго Великий Конюший, подняв правую руку в знак мира. — Я — Василий, прибывший сюда с варегами по пути к цесарю ромеев. Ты убил трех моих воинов. В Хедебах я дорого заплатил за них. Теперь тебе придется их мне заменить.

— Они напали на меня, великий господин, — ответил Даго, пряча свой меч Тирфинг в ножны.

— Ты говоришь правду. Я сам видел это. Но цесарю ромеев будет не хватать трех воинов.

Юноша гордо выпрямился и мотнул головой, так что светлые его волосы, растрепавшиеся во время стычки, упали на плечи.

— Я не наёмный воин, господин. Но вместе со мною морская буря пригнала сюда трёх аскоманов и женщину одного из них. Утром они говорили мне, что охотно пошли бы с тобой.

— А ты сам? — спросил Василий.

Вытянув руку, Даго указал на полуденную сторону неба.

— Моя земля там. Туда хочу я вернуться, чтобы стать повелителем.

Василий пожал плечами и сказал с презрением:

— При дворе цесаря ромеев мы знаем о каждом земном уголке. Там, куда ты показал, имеются лишь леса и болота, места безлюдные или же заселенные дикарями, не признающими никакой власти. Только лишь за горами Карпатос находится государство, называемое Великой Моравией.

— Ошибаешься, господин. Жаль, что не видал ты, как летом и ранней осенью плывут сюда по Висуле суда, груженные солью, воском и мёдом.

И, вспомнив слова Зелы, выпалил он на одном дыхании:

— Там, на юге, есть река Нотець, которая впадает в Варту, а та потом — в Вядую. Именно там находится среднее течение реки Висулы, что впадает в море здесь, у града Гедана. Таковы границы державы Пепельноволосых. Но и рядом с ними проживает множество народов, имеются там и племенные державы, говорящие на одном языке: зуиреане, бусане, ситтицы, себироццы, унлицы, нерюане, вилероццы, заброцы, знателицы, пырысяне, любошане, силезяне. К северу от гор Карпатос расположена держава висулян с большим градом, называемым Каррадононом. Мне было предсказано, что я все эти земли и народы объединю и сделаюсь их повелителем.

— Ты говоришь правду, — кивнул Василий согласно. — Имеются такие державы и народы, и нам ведомо о них, но не сказано ли в твоём предсказании, что имеется еще и империя ромеев, где тебя захотят научить искусству править людьми?

— А какая будет им польза с того, что меня обучат править?

Василий вновь пожал плечами:

— Ты убил троих людей из моей охраны. Сейчас я беззащитен, и каждый может меня убить. Возьми меня под свою опеку, юноша, и проведи на корабль, ибо мне грозит опасность, так как только что я заколол ворожея Гвидо, попросившего убить тебя.

— Это зачем же? — удивился Даго.

— Возможно, так приказали ему звёзды, — ответил Василий. — Но, может быть, звёздам захотелось, чтобы я встретился и познакомился с тобой. Может это я научу тебя искусству править людьми. Но, может, звёзды приказывают, чтобы ты создал великое государство к северу от гор Карпатос и в союзе с императором ромеев преградил путь франкам, как делает это с другой стороны гор Карпатос повелитель Великой Моравы.

Василий говорил мягким и певучим голосом, зачаровывающим Даго. От его рослой фигуры, богатой одежды и спокойного лица исходила огромная сила. Потому, когда Василий пошел вперёд, Даго следовал за ним, пока не очутились они в лодке, которая перевезла их на другой берег реки Висулы, где были привязаны корабли императора ромеев. На самом большом из них посредине был разбит шатер из искусно тканых занавесей, весь заполненный предметами роскоши.

— Здесь ты будешь жить со мною, чтобы охранять меня, — сказал Василий.

Потом он приказал послать лодку за Хлодром, Астрид и двумя спасшимися во время морской бури аскоманами. Больше всех Василию понравился Хлодр. Он сразу же увидал в нём закалённого во многих морских походах и битвах воина. Когда же узнал он, что Хлодр уже плавал по варежскому пути по рекам Нева, Волхов и Донапр или же Бористенес до самого Понтийского моря, то сразу же отдал в его командование один из кораблей, ибо не желал полагаться только лишь на греческих или русских проводников, которых дали ему при дворе цесаря ромеев.

Они выплыли на рассвете следующего же дня, даже не попрощавшись с князем Геданом, к которому Василий почувствовал отвращение. К тому же ему не хотелось объясняться по поводу заколотого ворожея. Хлодр предложил поспешить и выбрал дорогу вдоль берега, где можно было бы спрятаться во время частых в это время года штормов. Хлодр признался Василию, что уже бывал в знаменитом городе Хольмгардр, называемом еще и Немогардес, и предупредил, что если они не прибудут туда к началу месяца опадания листьев, то могут встретиться с таким страшным холодом, что слюна замерзает на лету. Стужа скуёт реки льдом, и они уже не доберутся до большого града князя Кия, откуда уже один только шаг до Понтийского моря и тёплых стан. Поэтому они плыли днём и ночью, на парусах и вёслах, подстёгиваемые ледяным ветром, прилетавшим с севера. Василий, привыкший к тёплому воздуху юга, почти не выходил из своего шатра, где, закутавшись в меха и полулёжа в постели, убивал время, разговаривая с Даго и напиваясь кипрским вином. Во время этого долгого пути Даго узнал от Василия историю державы ромеев, услыхал про границы их земель и влияний, а также о слабостях ромеев и про источники их силы.

Василий поведал ему, что когда-то величайшей державой на всём свете была Рома, расположенный в Италии и окружённый стенами город-государство, который сумел победить и подчинить себе Галлию, Испанию, половину Британии и часть Германии, Рецию, Паннонию, Далмацию, Мезию, Тракию, Македонию, Эпир, Ахайю, Азию, каппадокию, Сирию, Палестину, Египет, Ливию, Киренаику, Африку, Проконс, Нумидию и даже Мавританию. Только часть Германии, народы Скандии и склавины остались свободными от владычества Ромы. Но могущество её впоследствии начало клониться к упадку, так как повелителей или же цесарей стали выбирать солдаты, иногда всего лишь на несколько дней, настолько долго, насколько цесари служили солдатне. На Рому наваливались все более сильные волны нашествий жаждавших богатств диких германцев. Именно потому, видя, что упадок Ромы неизбежно случится, император Константин и построил новую столицу в месте, наиболее пригодном для этой цели — на полуострове, на самом краю суши, называемой Европой, у южного конца Босфора с естественным портом Золотой Рог, где когда-то располагался град Бизиса. С запада и севера Новую Рому должны были защищать толстые и высокие стены, возведённые Константином, а с других сторон у города имелись естественные границы — бухта Золотой Рог, Босфор и море, называемое морем Мармара. Впоследствии на Старую Рому напали дикие гунны и вновь германцы, пока, в конце концов, император Феодосий Великий не разделил державу Ромы на две части: Западную, со столицей в Старой Роме, и Восточную, со столицей в граде Бизиса на Босфоре, где он построил Великие Стены. Старая Рома потом стала добычей германцев, а предводитель герулов Одоакр, отослал знаки императорской власти в Новую Рому, которая с тех пор стала единственной истинной Ромой, наследницей той, древней.

Новая Рома под управлением великого цесаря Юстиниана отвоевала себе практически все территории, принадлежавшие в прошлом Старой Роме, но уже при его наследниках лонгобарды отобрали Италию, склавины проникли в Тракию, Македонию, Мезию и даже Ахайю. Муслимины же завоевали Палестину, Сирию и Египет. С востока пришли болгары и, укрепившись в древней Мезии и заключив союз со склавинами, стали угрожать граду Бизиса.

— Было время, когда цесари Новой Ромы, — признался Василий, — позабыли о том, что они наследники Ромы Древней, чуть ли не забыли о землях, называемых Европой. Неожиданно выросло мощью государство медов или же персов, а когда наконец удалось сломить его силу, родилась новая сила — муслимины, которых называли еще Подданными. Только были это люди, подданные лишь воле собственного бога, называемого Аллахом, и его пророка Магомета, жестокие и неуступчивые по отношению к неверным, как называют они христианские народы Новой Ромы. Почти двести лет цесарям Новой Ромы пришлось проливать кровь в войнах с медами, а потом и муслиминами, забывая о Старой Роме и принадлежавших оставшихся после неё имениях. Ты христианин, Даго?

— Да, господин. В Друзо меня окрестили, там же я получил имя Даго.

— Новая Рома — это христианская держава с самыми чудесными храмами и единственной Истинной Христовой религией. Ибо запомни для себя, что многочисленные народы, из которых каждый люд владеет отдельным языком и живёт по собственному обычаю, объединить возможно только лишь через религию. Хотя, на самом-то деле никогда единой истинной христианской религии и не существовало. Живущие в Старой Роме и их германские повелители начали признавать собственную её разновидность, а в Новой Роме даже дошло до гражданских войн меду теми, что рисовали на стенах храмов и на деревянных досках изображения Христа, Его Отца, Святого Духа и Христовой Матери, и теми, что противостояли этому. Одни считали эти картины остатками язычества, другие же видели в них проявление святости, веруя, будто пишущий Божий образ, сам вдохновен Богом. Но через пару десятков лет и у нас воцарился гражданский мир, поскольку победили сторонники священных изображений. И тогда вновь пришло время, когда мы обратили взор на Старую Рому. Тем временем, великий франкский вождь, которого звали Карлом, уже построил на останках Старой Ромы громаднейшую державу и пожелал создать из множества народов одно великое Царство Божие? Только кто же должен был править в этом Божием Царстве? Франконские императоры, папы или же ромейские цесари? Был такой момент, когда мы уже надумали объединиться с Карлом Великим и отдать ему в жены императрицу из Новой Ромы. Только осторожность нас не подвела. Империя франков просуществовала столько времени, насколько хватило самого Карла Великого. После его смерти сыновья Карла и внуки перессорились, ибо по обычаю франков державу следует делить меж всеми сыновьями. Так что же вышло из идеи о Царстве Божием? Каждые несколько месяцев в Старой Роме избирают нового папу, чтобы уже через какое-то время отравить его ядом или заколоть кинжалом. У нас главой державы и церкви является цесарь, и власть переходит от отца к сыну. Помимо того назначается патриарх, то есть наивысший церковный начальник. Сейчас им является Фокий. Папы Старой Ромы утверждают, что Дух Святой происходит от Отца и «от Сына». Наш патриарх Фокий учит, что Дух Святой происходит от Отца «через Сына». Вот это одно слово, которое на языке, называемом латынь звучит как «филокве», навсегда может разделить наши державы и церкви.

— Разве стоит ради единственного слова разделять державы и церкви? — спросил Даго.

— Если бы я был повелителем, и если бы мне это было выгодно, я бы отдал Фокия под суд. Потому что рассказ мой это всего лишь отражение сил существующих, но скрытых. И силы эти — торговля и произведенное людскими руками. Ибо изделия эти и торговля — являются сутью всех вещей. Для нас, ромеев, самое главное — это контроль над торговыми путями в державу, называемую Индией, потому что, благодаря им, у нас имеется шелк из державы серов, коренья и приправы, индиго и черное дерево, драгоценные камни и золото, мирра, ладан и слоновая кость. Легче всего подчиняются тебе силы, если в твоих руках имеется то, что этим силам необходимо: рубины из Бадахшана, гуннские ткани, сапоги из вавилонской кожи, месопотамские финики, но прежде всего — золото. Много золота, мой Даго. Запомни, что повелитель, имеющий много золота, получает возможность иметь много воинов и вести сражения, приносящие ему победы. Повелитель же, держащий в своих руках важнейшие торговые пути, обладает и всем миром. Ведомо ли тебе, за что на самом деле велась вековая война между нами, ромеями, и державами муслиминов? Так вот, дело в том, что омайядский калиф Абдаль-Малик сам начал чеканить золотые монеты, динары, желая тем самым вытеснить с рынка наш золотой солид. Это из-за золотого солида, из-за его позиции в мировой торговле гибли тысячи солдат и лишились трона ромейские цесари и калифы рода Омайядов! И по той же самой причине эта война продолжается и по сей день. Так что, Даго, если ты и вправду собираешься сделаться правителем, помни, что ты должен иметь много золота и контролировать собственные торговые пути, а еще — навязать разным народам религию, которая бы их объединяла. Остальную правду о власти ты впоследствии узнаешь из «Книги Громов и Молний». Пришло время правления склавинских повелителей. Во мне тоже течет склавинская кровь. Знаешь ли ты, что совсем недавно Фома Склавин чуть не сокрушил всю ромейскую мощь? Он погиб, только это не означает, что мы, склавины, не оставим своего знака в истории, как оставляют на пергаменте восковую печать. Запомни: пришло время положить конец могуществу франков. Нами пока презирают, хотя это не они, но мы являемся истинными наследниками Древней Ромы. Это не они, но мы — ромеи. Ведомо ли тебе, что их короли и вельможи разбогатели только тогда, когда им удалось разбить обоз и захватить сокровищницу аваров? Когда ты познаешь град Бизиса, его богатства и могущество нашего повелителя, тебе станет ясно, что франки — всего лишь варвары. Это мы на весь свет излучаем красоту и изысканные обычаи. Но говорю тебе и то, что во сто крат большую красоту, чем франки, способны сотворить муслимины, гораздо более изысканы их обычаи по сравнению с варварами. Нет ничего более великолепного во всём свете наших императорских дворцов и нашего храма, названного Священной Мудростью, равно как и мечетей, дворцов и садов Омайядов и Аббасидов. Но как же примитивно и бедно живут аскоманы, которых везу я в град Бизиса. Насколько мрачную жизнь ведут в своих каменных замках франки. Они не живут изысканно, не слушают музыку или поэзию, не созерцают божественные образы и картины, но охотятся на диких зверей. Это их любимое времяпровождение. Война у них — эта та же охота, только на человека. Их достаток берётся от войны и грабежа. Вот почему тебе следует охранять от них собственный народ, если он у тебя когда-то появится. Ибо мы, ромеи, свои богатства черпаем не из грабительских войн, но из торговли и творений людских рук.

Даго закрепил в памяти каждое слово Василия, пытаясь в собственном воображении создать карту мира с расположением держав и их правителей. Только вскоре им пришлось прервать эти беседы, так как Хлодр заставил каждого мужчину садиться на вёсла. На реке Волхов встретили их ночные заморозки, начал сечь их и дождь с первым снегом. Хлодр тоже не щадил собственных сил и потому как-то упал на палубу, не имея возможности даже ногами двинуть. У него открылись старые раны на голенях, все указывало на то, что поломанные кости начали гнить. Прежде чем добрались они до порта в городе Хольмгардр, Хлодр совершенно выбился из сил.

Хольмгардр был громадным городом-государством. Река Волхов делила город на две половины, которые соединялись деревянным мостом. На западном берегу имелся квартал, называемый софийским, на восточном же купцы вели свои торговые дела, имели лавки и склады с товаром. В западной части города, в крепости, называемой Детинец, окруженной рвом с водой и деревянным палисадом, жил повелитель Рюрик. Впрочем, весь город тоже был защищен рвом и палисадом. Основой богатства местных бояр и крупного купечества была торговля между югом и севером, между западом и востоком. Бояре владели громадными лесами и обширными земельными участками на севере, оттуда-то и привозили на торг воск и чудесные меха. Русские князья все время жадно поглядывали на этот город-державу, но он постоянно защищал собственную независимость, используя для этой цели даже наёмных варегов.

Хлодр умер сразу же по прибытию флотилии в Хольмгардр. Правитель Рюрик добром вспомнил его отца, который много лет верно служил ему. Даго помнил, что обещал он Хлодру, впрочем, об этом же напомнила ему и Астрид. Хлодр хотел, чтобы его захоронили как истинно великого варега. За несколько василиевых золотых солидов для Хлодра был устроен погребальный обряд по полному аскоманскому обычаю в месте, специально для того предназначенном — на берегу реки, где редким леском торчали вкопанные в землю толстенные брёвна, вырезанные в виде мужских членов.

С реки дул пронизывающий ветер, и Даго буквально трясся от холода, когда по аскоманскому обычаю копал яму, в которой должны были сложить останки Хлодра. Громадные деревянные херы с гигантскими желудями на концах, в которых вырезаны были человеческие лица, а толстенные жилы на набухшем члене долото изобразило в виде рук с растопыренными пальцами, означали мужскую силу и волю к жизни. Только Даго, копая яму, уверен был, что смерть сильнее жизни, и это переполняло его страхом. Еще больший же страх почувствовал он, когда к нему пришла Астрид и заявила, что желает умереть и сгореть вместе с останками Хлодра, поскольку дала покойному такую клятву. Она сказала, что любит Хлодра, ибо тот спас её из морской пучины, и потому желает теперь уйти с ним в Страну Мёртвых. И ни Даго, ни Василий не сумели отговорить её от этого намерения. Вновь увидел Даго, что желание умереть обладает иногда большей силой, чем желание жить, и эти деревянные члены, вкопанные на кладбище, противоречат истине, что жизнь всегда побеждает смерть.

Поздно вечером, когда Даго грелся у железной жаровни, наполненной раскалёнными углями, в его шатре появилась Астрид. На ней была бобровая шуба. Женщина резким движением сбросила её с себя и встала перед юношей совершенно нагая.

— Если ты любил Хлодра, — сказала она, — возьми меня и наполни жизнью, чтобы после смерти смогли мы вместе начать жить и в Стране Мёртвых.

Нагота Астрид не возбудила в Даго желания. Его парализовал страх перед неведомым, перед духом Хлодра, который, быть может, явился в его шатёр вместе с Астрид. Видимо, это он, Хлодр, устами Астрид и требовал от Даго последнюю услугу — силу и семя Даго, чтобы иметь возможность начать новую жизнь в неведомом и невидимом мире.

Астрид подала Даго большой кубок с вином, чтобы юноша пробудил в себе вожделение. Тот опорожнил кубок одним глотком, голова его закружилась, страх оставил его, а может именно он и дал дополнительное возбуждение. Даго подтолкнул Астрид к лежанке, покрытой шкурами, перевернул на живот и вошел в неё сзади, как и тогда, когда та пришла убивать его в собственном доме в Друзо. Опустошившись, он желал лечь с нею и так провести ночь, но Астрид вырвалась из его объятий и снова набросила шубу.

— Куда это ты идёшь? — спросил Даго.

— К Василию, потому что он тоже был приятелем Хлодра. И ко всем, кто его любил… — объяснила она.

Похороны Хлодра были впоследствии описаны путешественником из страны Подданных, неким Ибином Фадланом:

Лестки были воинственны и храбры, но только на известной себе земле. При мысли о том, чтобы выступить против мардов, несмотря на обещание богатой добычи, многие начинали высказывать опасения и оправдывались тем, что им следует возвращаться в свои спрятавшиеся в лесах веси, так как пришла пора уборки урожая. Для них ничего не значила Священная Андала на волосах Пестователя, поскольку трудно было им подчиняться какой-либо власти. Они еще не привыкли к мысли, что следует сражаться армией, под командованием поставленных свыше предводителей-командиров. Они же предпочитали затаиться втроём-вчетвером в пуще, ожидая небольшие отряды Хельгунды. Мечты о целом возе с золотом и богатой добыче, взятой у мардов, манили Авданца, Палуку и Куи, но многие предпочитали остаться в собственном краю, довольствуясь малым.

Даго понимал, что означает настоящая армия. У ромеев каждый богатый гражданин обязан был сдать солдата на имперскую службу, так же и каждый крупный землевладелец; бедняки же выбирали в солдаты одного из своего круга, обязуясь возделывать землю вместо него. Кроме того, цесарь ромеев имел в собственном распоряжении личную наемную армию, которую очень хорошо оплачивал, но взамен требовал послушания и отваги в битвах. Так же было и у франков. Их императоры и короли имели большие дружины профессиональных воинов, которых обязан был содержать весь народ. На случай крупной войны император или король имели право призывать в военный лагерь собственных вассалов вместе с их дружинами. Только сейчас понял Даго решение Голуба Пепельноволосого, не обладавшего достаточной казной, путем женитьбы на Хельгунде, дочери Хока, привести из Юмно целую армию наемников, и уже с ними отстаивать свои права на крепости Познании и Крушвицы. Вот только Голуб позабыл, что сердца наемников и их мечи готовы служить тому, кто обещает больше денег…

На совет, в котором участвовали Авданец, Палука и Куи, Даго принес мешки с франкскими денарами, полученными от купца-баварца, и мешок с золотыми солидами, что были им получены от Василия на дорогу.

— Война — это искусство, — сказал Даго. — Если кто желает пахать, сеять и убирать урожай, тот пускай возвращается домой. Если же кто любит воевать и любит связанное с войною богатство, на которое купит себе все, что захочет, пускай остается при моем обещании оплаты. Я — Даго Господин и Пестователь, должен иметь свою армию, послушную мне, способную к трудностям, хорошо вооруженную и способную в любой час сражаться. Пока за их службу я буду платить из собственного кармана, но когда весь край этот станет нашим, платить станут те, чьи веси и поля будет охранять наша армия.

Из шестидесяти лестков с Даго осталось лишь сорок. И вот из этих людей Даго выбрал посланников, которые тайком разнесли его призыв к войне по краю лендицов и гопеланов. Троих из них Даго выслал вместе с Зификой и Куи на реку Висулу, а затем по побережью, на саму Малую Мазовию, куда уже подтягивались конные отряды мардов. До самой поры листопада стоял Даго лагерем в лес над Нотецью, куда прибывали к нему все новые и новые воины, готовые всю жизнь сложить за оплату и долю в добыче. Были среди них лестки, но появились и другие, для которых было достаточно известия, что Пепельноволосого съели мыши, а Священную Андалу носит теперь на голове Пестователь Даго, из чего следовало, что Хельгунда правит незаконно. В конце концов под командованием Даго и его помощников: кузнеца Авданца и Палуки, названных воеводами, ибо им предстояло вести отряды в битву, собралось сто воинов и сотня лошадей. Меж этих людей Даго раздал серебряные денары, а за солиды у проезжих купцов прикупил оружия: хорошие мечи, шлемы, щиты и меха, так как после месяца опадания листьев наступала холодная пора.

Как-то, стуча копытами по мерзлой земле, из разведки возвратился Куи с двумя лестками. Они сообщили, что Зифика отправилась в Страну Квен.

— Понимаешь ли ты, господин, куда хочешь нас завести?! — вскипел гневом Куи на ночном совете, где присутствовали еще Палука, Авданец и Херим. — Ты послал людей за вестями про мардов и аргараспидов, поскольку те обещали нам целый воз золота. Только оказалось, что никто не слыхал ни о каких аргараспидах, носящих серебряные щиты. Только скажу тебе, что такие щиты носят женщины из Страны Квен, где проживают мазовы. Выходит, ты ведешь нас на помощь не аргараспидам, но к Диким Женщинам. По пути один из нас подсмотрел за купающимся Зификом, и тот оказался женщиной. Воин попытался овладеть ею, но сам погиб от кинжала. А тебе было ведомо, кто такой Зифик?

— Да, — холодно ответил Даго. — С самого начала знал я, что нет на свете никакого края аргараспидов, но что против мардов просит помощи королева Айтвар, обещая за это воз золота. Только вот не знал я, Куи, что подобные тебе мужчины боятся женщин.

— Ты не знаешь их, господин. Они дикие и жестокие. Два раза в год они устраивают охоты на мужчин и берут их так, как обычно мужчина берет женщину. Язык женщин часто бывает двойным, посему, даже если мы защитим их от мардов, они обманут нас и захватят в плен.

— Замолчи, трус, — Даго схватился за рукоять меча. — С сегодняшнего дня ты становишься обыкновенным воином. Ты говорил, будто желаешь свободы, только для тебя свобода — это разгул и дорожный грабеж. Неужели не слыхал ты от Херима, что я сражался со Змеем по имени Щек, победил его и освободил угнетенный народ? Ради воза золота мы пойдем даже против андрофагов, пожирающих человеческое мясо, ибо вместе с вами желаю я сотворить нечто, настолько огромное, что оно перейдет в историю и будет наречено. Ты не ведаешь, Куи, что такое история. Неизвестно тебе и то, что ненареченное — не существует. Так что, тебя нет, как нет еще никого из вас. Я же хочу призвать вас к существованию.

Они сидели на поляне в густом лесу, у костра, дававшего свет и тепло. Воины спали в землянках, лишь некоторые, сторожившие лошадей, тоже жгли костры. Лицо Даго, на котором появилось гневное выражение, оставалось в темноте, лишь солнечный камень на его лбу сиял золотой искрой.

— Я посылал тебя, Куи, — враждебно прозвучал голос Пестователя, — чтобы ты принес мне известия не о Стране Квен, но про мардов. Не стану я искать друзей в странах франков, в Юмно или у ромеев, ибо неверно делает ищущий вдалеке то, что может найти поблизости. Если мы сами не пересечем границ Страны Квен и ни в чем не нарушим ее законов, Дикие Женщины станут нам союзницами. Не только лишь ради воза с золотом и добычи обязаны мы предпринять этот поход. Услыхал я, что марды вступили в склавинские земли и уже покорили часть земель лендзян. Если они захватят и Мазовию, то потом двинутся на наши грады и веси, ибо они — народ кочевой, не признающий никаких границ и живущий там, где есть хорошая трава для их лошадей. Вы хотите стать рабами мардов? — Даго ненадолго умолк, а потом продолжил с еще большим гневом: — Мне уже давно ведомо про Страну Квен, ибо не раз приходили известия оттуда и к ромеям, и ко двору Людовика Тевтонского. Дикие Женщины проживают в развилке двух слившихся друг с дружкой могучих рек, на земле, где есть множество коварных песков и болот, В Город Женщин надо пробираться по запутанным плотинам, и чужаку никогда не удастся найти правильного пути. От Зифики стало мне известно, что королева Айтвар боится не того, что марды завоюют их Город, но того, что они захватят приречные пастбища и лошадей, на которых Дикие Женщины ездят. Так что рассказывай мне про мардов. Сколько их? Где они держат свой обоз? Когда они выступят против нас?

Куи свесил голову.

— Про мардов мне ничего не ведомо, Пестователь. Мы схватили одного, но, не зная языка, убили.

— Вот поэтому ты и перестаешь быть воеводой, Куи. Будешь обычным воином, пока не отличишься в бою.

Решение Даго подействовало на всех будто удар кнутом. Куи же почувствовал его как удар молотом. Так вот как выглядит благодарность Пестователя за то, что он привел к нему дружину лестков? Да разве не проявил он за всю свою жизнь достаточно отваги и хитрости, сражаясь против старост Хельгунды? И что с того, что не привез он сведений про мардов, а один из его людей захотел поиметь Зифику? Возможно, и следовало бы ему попенять за это, но ведь не наказывать и унижать! За кого же принимает себя Пестователь, если так помыкает своими командирами?

Куи хотел обратиться за защитой к Авданцу и Палуке, но увидал обращенные на него хмурые взгляды и понял, что если кто теряет уважение Пестователя, тот теряет и их уважение.

Даго же сурово спросил у Херима:

— А тебя, писака, чему учили про мардов в Фульдском монастыре? Что написано про них в ученых латинских книгах?

— Никогда в Фульде не слыхал я каких-либо известий о народе по имени марды, — честно признался Херим.

И вновь голос взял Даго.

— У ромеев учил я на память все сведения о народах этого мира, которые были и ушли в мрак истории или же только-только появились. Я знаю о древних египтянах, халдеях и мидянах. О народах кельтских и германских, от которых пошли франки. О гуннах, хазарах, булгарах, печингах и мардах. Этих последних называют еще мадьярок. Это родичи кантов и маузов. Они проживали меж реками Танаис и Бористенес в краю, называемом Лебедией. Их терзали печинги, и потому они укрылись меж реками Тирас и Даностер в стране Этелькёз. Там они образовали союз семи племён: Медьер, Ниск, Курдьярмат, Тарьян, Ено, Кёр и Коси. Чего они ищут у нас — не знаю. Но это не могут быть их главные силы, самое большее — какой-то крупный разведывательный отряд. Ибо марды — народ кочевой, передвигающийся на лошадях и телегах, живущий в шатрах и любящий лошадей как самих себя. Наверное, они встретили на своем пути болота и непроходимые леса, им же нужны поля и пастбища. Поэтому они застряли на месте. Но когда же они прорвутся сюда — в край полей и лугов, марды тут же двинутся дальше, все сжигая и грабя на своем пути.

Все заслушались словами его будто песней. И еще сильнее возросло удивление к знаниям Пестователя, который в воображении этих людей стал тем, кто умом своим объемлет весь свет.

— О Господин! — воскликнул Авданец. — Никогда не будем мы сражаться на молотах, ибо мог бы я, даже не желая того, слишком сильно ушибить тебе голову!

Даго не обратил внимания на эту лесть и добавил:

— Слишком мало мы знаем, чтобы вступать в сражение с мардами. Но знаем достаточно, чтобы против них выступить. Надеюсь, что много дополнительных сведений пришлет нам королева Айтвар. Но вы сами теперь убедились, насколько важно знание о людях. Посему, Херим, нарекаю тебя старостой моей канцелярии, где должны быть собраны все сведения и известия из мира, полученные от купцов и пленных. Записывай их рассказы на дощечках, покрытых воском. Пускай воевода Палука отберет из моей армии тех воинов, что пригодны для разведки и владеют языками иных народов — из них и будет создана канцелярия Херима. За каждое известие, Херим, плати серебром или золотом, ибо знания стоят того. Еще хочу я знать, что происходит при дворе Хельгунды, у Повалов и Лебедей, в краю вислян и в граде Каррадонон, у лендзян и других кровных нам народов. И пошли соглядатаев к князю Гедану.

— А скажи-ка, Пестователь, — спросил Авданец, — почему перед тем, как отправиться на мардов, мы вначале не расправимся с Хельгундой?

— Мы не сможем этого, ибо нет у нас золота, которое открыло бы нам ворота крепостей непреодолимой мощи: Гнезда, Познании и Крушвиц. Если мы победим мардов, при известии об этом армия наша увеличится, к нам присоединятся сотни лестков и правых людей. Вот тогда-то и откроются пред нами врата городов. Запомните: мы создадим державу вольных людей, а это означает, что на самом верху будут стоять повелитель с его воеводами. Ниже будут стоять воины со своими родами, а еще ниже — люди, работающие на повелителя, воевод и воинов.

Сжигающий Куи гнев заставил его сказать:

— Чем же, в таком случае, станем отличаться мы от Хельгунды и ее старост?

И вновь Даго сжал рукоять меча.

— Мы построим новый порядок. Пестователь, Куи, это тебе не князь. Нас вознесут наверх свободные люди. Это мы станем стражами свободы лестков. Но так же, как и в природе существует порядок, что после зимы приходит весна, а после нее — лето и осень, таким же должен быть порядок и в мире людей. Когда все говорят одновременно, никто ничего не слышит. Поэтому я, Пестователь Даго, буду говорить от имени всех.

Авданец поцеловал край белого плаща Даго.

— Истина, Пестователь, сказанное тобой о порядке. Истина и то, что если все говорят сразу, то никого не слышно.

Внезапно Палука представил себя, стоящего рядом с троном, на котором сидит Даго. Еще подумал он о своих сородичах, которым Даго подарил какую-то крупную крепость. Не хотелось ему быть хуже Авданца. Он тоже взял край белого плаща Даго и поцеловал его.

— Люблю тебя, Пестователь, ибо любишь ты волю народную. Воистину верны слова твои, что когда все хотят говорить, никого не слыхать. Говорить и приказывать может только один.

Куи же почувствовал себя одиноким и вроде бы побитым. Какая же сила таилась в Даго, что немилость его была настолько болезненной? Зачем столько говорить о любящем свободу народе, раз из отряда лестков, которых он лично привел в селение Палуки, уже семеро уехало, чтобы жнивовать? Они позабыли о защите собственной свободы. Ведь на самом деле защищал ее Даго и они, прибывшие с повелителем сюда… Он покорно склонился и тоже поцеловали край белого плаща. — Все сделаю, чтобы вновь милость твоя была на мне, — шепнул Куи.

Херим же обратился к Даго со словами жалобы:

— С самого начала ты, господин, знал, что Зифик — это женщина, но не выдал мне этого ни единым словом или жестом. С самого начала, господин, чувствовал я, как возникает во мне к Зифике какое-то большое вожделение, но из-за молчания твоего считал я, будто это всего лишь мерзкое влечение мужчины к мужчине. Я радуюсь, что Зифика убила воина Куи, и что, может быть, вновь увижу я это преудивительнейшее существо. Как и все остальные, опасаюсь я Диких Женщин, но если все они такие как Зифика, пойду я с тобою против мардов и уговорю сделать то же самое и лестков, как сделали это уже Авданец с Палукой.

Усмехнулся Даго и сказал:

— Высоко вознес тебя я, Херим, равно как и Палууку с Авданцем. Ибо не тот трус и слабый душой, кто боится и не может удержать в руке тяжелый меч, но тот, кто не может преодолеть собственной трусости. Только не считай, будто Зифика ответит взаимностью на чувства твои и желания. Ничто не может поменять натуры Дикой Женщины.

Почему же позабыл он впоследствии слова эти и столько несчастий навлек на край свой?

После коротких заморозков пришла пора тепла. Меж деревьями в пуще стелились туманы, солнце светило как бы сквозь паутину, высвечивая голые ветви. И лишь там, где росли сосны и лиственницы, все еще было зеленым, хотя и там толстым ковром серели иглы.

Против мардов выступили они осенним утром с сотней коней под воинами и двумя десятками лошадей, навьюченных провизией. Отряды шли к востоку по широкой просеке в пуще, и копыта их лошадей топтали как бы огромный, цветастый ковер, сотканный из коричневых, золотистых и алых листьев. Вскоре вышли они в поля, где связанные попарно волы перепахивали землю железными оралами. Крепость Гнездо они обошли с юга и вступили в богатый край гопеланов. По пути им не встретилось ни единого воина из Гнезда или крепости Крушвиц, лишь дважды наткнулись они на две спаленные крепостцы и окружавшие их дома. Увидали они стариков и женщин, плачущих по своим убитым родичам, потому что не отдали те половину своего урожая для крепости Крушвиц, и напали на них воины сидящего там Повалы. Среди этих несчастных Даго раздал несколько серебряных денаров, говоря, что наступают времена воли, и он, Пестователь, явился людям на белом коне, чтобы свергнуть господство богатеев. На волосах Даго видели люди Священную Андалу и сами понимали, что нет уже Пепельноволосого, а власть после него добровольно принял Даго, ибо, как гласило предсказание: золотой камень не сиял бы так ясно, если бы Пестователь пролил кровь.

Легко было идти маршем даже в сто двадцать лошадей, поскольку уже минула пора сбора урожая, амбары были заполнены зерном, а на полях стояли стога сена. За овес и сено для лошадей, за припасы для воинов Даго приказал своим воеводам платить людям деньгами, обещая, что так всегда и будет при его пестовании.

Воины обошли Крушвиц и озеро Гопло и потом, ускоряя марш, направлялись к Висуле, к граду, называемому Плоцк, где начиналась уже Мазовия, и где должны были они встретиться с посланцами королевы Айтвар. Именно такое сообщение передала Зифика с Куи, прежде чем, отнесшись к ней как к обычной женщине, хотел поиметь ее воин-лестк и был ею заколот. Но Даго не считал, будто событие повлияет на его отношения с королевой Айтвар, ведь она все так же нуждалась в его помощи против мардов. Но никто, ибо Даго не говорил об этом, даже перед ближайшими своими советниками — Авданцем, Палукой и Херимом, не знал истинных его планов. Раз за разом спрашивал Даго у Херима, поступают ли в его канцелярию известия из соседних держав. Что делают Крылатые, а что Круглоголовые? Как чувствуют себя в неволе мардов лендзяне, и что делает повелитель Каррадонона?

Сильно изменился Херим. Титул старосты канцелярии Даго, власть над кучкой разведователей и шпионов дали ем, наконец-то, чувство собственной значимости и ценности. На особой вьючной лошади возил он дощечки, покрытые воском, и хотя еще не сделал ни единой записи на них, важничал, постоянно направляя своих подчиненных в разные стороны.

Первыми сообщениями, записанными Херимом костяной палочкой, были сведения от схваченного воина из рода Повалов, что каждый из начальников самых значительных родов лендзян и гопеланов желает объявить себя удельным князем. Право на княжескую власть хотели иметь прежде всего те, что сидели в укреплениях, выстроенных еще Нелюбами Пепельноволосыми, то есть Повалы и Дунины. Херим записал, что в борьбе за княжеский титул столкнулись меж собою Лебеди, а также Повалы с Дунинами, но битвы так и не разрешились в чью-либо пользу. Повалы с Дунинами закрылись в своих крепостях, собираясь приступать к последующим действиям только весной. Еще Херим записал, что Хельгунда, якобы, выслала в Юмно небольшой отряд воинов с просьбой, чтобы ее отец, Хок, прислал ей княжескую корону и еще сотню наемников. Выходит, и она сама не собиралась отказываться от княжеской власти.

— Нелюбы Пепельноволосые создали державу, — объяснял Даго Хериму. — За сделанное народ и богатеи возненавидели их. Голуба же уничтожили за его доброту. Так каким же правителем следует быть, чтобы править этими карликами, похожими на кровожадных клещей, облепивших громадного лося.

— Таким как ты, повелитель, — льстиво отвечал Херим.

— Что значит: «таким как я»?

— Любящим свободу, — Херим сказал это с такой уверенностью, что Даго даже поверил ему.

Приближаясь к Висуле, увидали они дым в небе, а ночью — зарево пожара. Когда же подошли к берегу, то увидали, что это горел городок Плоцк и порт, откуда Пепельноволосые сплавляли зерно в Витляндию. Три сотни вооруженных луками Диких Женщин, восседавших на лошадях, ожидало воинов Даго на другом берегу. Это они сожгли городок и перебили его жителей. Увидав все это, сплюнул Даго в сторону и сказал Хериму:

— Ну почему они не сохраняют сил для войны с мардами, а вместо того убивают людей, которые вскоре станут моим народом? Зачем было им палить порт на реке? В Мазовии разговаривают на языке лендзян и гопеланов. Пепельноволосый отдал мне и эти земли.

В это время на лодке к ним приплыли Зифика и командовавшая женским войском её старшая сестра, княжна Люгия — женщина рослая и настолько атлетически сложенная, что в своей мужской одежде казалась сильнее Палуки или даже самого Даго. У неё, как и у Зифики, был покрытый серебром щит и великолепный лук с бронзовыми оковками. Презрительно поглядела она на сотню приведенных Пестователем воинов.

— И с этой вот горсткой ты собираешься ради воза золота победить мардов? — не скрывая издевки, спросила она.

Отвечал ей Даго:

— Мы не станем сражаться ни по-ромейски, ни по-тевтонски. Мы, склавины, сражаемся тайным образом. Скажи, что знаешь ты о мардах?

— Они крепились, окружив свой стан повозками, на огромных пастбищах в нижнем течении реки Буцк на левом её берегу. Много у них награблено зерна и сена. Там же поставили они свои шатры. То ли готовятся они зимовать, то ли, когда ударят сильные морозы, пойдут они на Край Квен, ибо известно им, что у нас есть много золота.

И тогда приказал Даго:

— Выступай, госпожа, со своими воинами и становись лагерем на правом берегу реки Буцк. Когда придут морозы, мой посланец даст вам знать, когда мы совместно ударим на мардов. Мы зайдем на них по левому берегу, где стоит их лагерь. Оставь лишь нам Зифику, в качестве проводника. И уходи со своими женщинами как можно быстрее, ибо они пробуждают нашу неприязнь. Поэтому сейчас нам не стоит объединять наши силы.

Лицо княжны Люгии было женственным и даже весьма красивым. Но лишь одно это могло нравиться в ней, ибо тело, движения и голос напоминали, скорее, мужчину-силача. Она была на несколько лет старше Зифики, которая еще сохранила девичий стан. «Через несколько лет Зифика будет такой же», — с сожалением подумал Даго, которого в последнее время часто посещали воспоминания о нежных и благоухающих телах женщин с юга и их искусстве любви. Женщины же из Края Квен не знали, что такое любовь. Будто животные один-два раза в год охотились они на самцов и вынуждали тех к совокуплению, чтобы оплодотвориться.

— Твоих воинов объял страх перед нами. Или теперь боязнь стали вы называть «неприязнью»? — с издевкой спросила Люгия. — Зифику оставить я могу. Только вот, не придется ли ей вновь пускать в ход кинжал?

— Она будет под моей опекой, — заявил Даго.

— А кто ты такой, носящий Андалу? Чего стоят твои обещания?

Даго пожал плечами. Эта Дикая Женщина искала ссоры, но для этого было самое неподходящее время.

— Не хотелось бы видеть, княжна, как марды тянут тебя на аркане. Слишком мало знаешь ты мужчин, поскольку, как я слыхал, в Городе Женщин проживают лишь рабы — слабые и трусливые.

— Равно как и среди вас, мужчин, живут слабые и пугливые женщины. Я бы с удовольствием подралась с тобою, — хохоча, толкнула она Даго в плечо.

Тот отодвинулся с выражением отвращения на лице.

— Ну, и что мне с того, если бы я победил тебя? — спросил он. — У тебя женское тело, но душа мужчины. Этого слишком мало, чтобы сделать человека счастливым.

Люгия поняла, что ссориться сейчас с Даго нет смысла. Презрительно смеясь, она спустилась в лодку и уплыла, оставляя Зифику.

— Не сердись на мою сестру, — сказала та. — Она никогда не встречала такого как ты мужчину.

— А чем же я отличаюсь от других мужчин? И что ты сама, Зифика, знаешь о мужчинах?

— В Городе Женщин живут сотни мужчин, слабых и трусливых. Случаются и такие как тот, кого мне пришлось убить. Как только он узнал, что я женщина, то сразу же захотел обладать мною. Ты же, господин, с самого начала догадывался, кто я такая, но с тобой мне безопасно, хоть и известно мне, каким жадным до женщин ты можешь быть.

— Повелитель отличается от подданных, — сказал Даго, с вниманием глядя на противоположный берег реки и в то же время на ряды своих воинов. Люгия не ошиблась. Три сотни сидящих на лошадях и вооруженных луками женщин будили в воинах Даго страх. Слишком уж много страшных слухов ходило о том, как обходятся они с мужчинами. По-видимому, каждого из них влекло желание обладать Дикой Женщиной, но страх преодолевал телесное вожделение. И, наверное, один только он, Даго, не испытывал ни страха, ни вожделения, поскольку эти всадницы не были для него женщинами, а только воительницами. Мужчинам, которыми довелось ему теперь командовать, не было дано, как ему, познать женщин, которые пальцами своими и губами, теплом и объятиями создавали несказанное наслаждение. Холодны были женщины аскоманов, пусть даже было дано им знать, как Астрид, что такое любовь. Склавинские женщины не знали любовного искусства, поскольку мужчины относились к ним как к вещам. А ведь любовь была таким же искусством, как и умение править людьми. История, которую изучал он у ромеев, упоминала о власти женщин, которые, благодаря своему любовном искусству, могли управлять начинаниями повелителей.

Лодка Люгии прибилась к другому берегу и, хоть приказов не было слышно, заметно стало, что Дикие Женщины готовятся к отъезду. Только еще один раз пересекла реку лодка с черным конем Зифики, и в скором времени противоположный берег сделался пустынным.

Тем временем Херим льстиво заговорил с Зификой, пытаясь завоевать ее расположение.

— Я всегда чувствовал рядом с тобой как-то не по себе, — признался он. — Ты и тогда благоухала и теперь от тебя приятно пахнет. Не мог я догадаться, кто ты такая, но каким-то таинственным образом воспринимал твою женственность.

Зифика показала ему на другой, теперь уже пустынный берег:

— Все они пахнут как я, Херим. И, заверяю тебя, они не мужчины. Ни одна из них не откажет тебе в своем теле, если попросишь об этом.

— А что будет потом?

— Если ты сможешь победить ее в поединке, то сделаешь из нее свою рабыню. В противном же случае она убьет тебя или сделает своим рабом.

Херим усмехнулся и отрицательно покачал головой:

— Ты прекрасно знаешь, Зифика, что я не человек лука и меча, а вместо того люблю держать в руках гусиное перо или стило. К тому же, любовь — это не поединки и сражения.

— Все потом, что тебе ничего о любви неизвестно, — вмешался Даго.

А потом он уже ничего не сказал, лишь вскочил на своего белого коня и в сопровождении Зифики направился по берегу вверх по течению реки, дав знак воинам, чтобы те следовали за ними. Он не собирался рисковать людьми, лошадьми или вьюками, переплывая Висулу, которая теперь несла в русле своем черную от ила, поднявшуюся от дождей воду. Впервые пригодились для Даго разведчики Херима. Они принесли известие, что в двух днях пути вверх по реке имеется брод, действующий, к сожалению, только лишь в пору низкой воды. Но рядом с бродом, на высоком обрыве берега был Высокий Град со старостой по имени Псарь. Как и все в Мазовии он платил дань Городу Женщин, взамен же те оставили его в покое, давая возможность подзарабатывать на переправах.

И вот уже четыре дня сотня воинов Даго шла по левому берегу Висулы к реке Буцк. Погода все еще была теплой, туманной, кони все еще могли щипать траву на лугах. Но потом зарядили дожди, а в пору зимнего солнцестояния грянули морозы и посыпал снег. Воинам Даго показали брод на реке Нарев, но перешли ее уже по льду. Теперь они очутились в краю, где находились марды, чей лагерь был в пяти днях пути от брода. Все городки были сожжены, а их обитатели ютились теперь по землянкам, вырытым в лесах. Сохранились только лишь укрытые в чащобе малые веськи.

Пришел месяц сечень, а с ним и сильные морозы. Выпал глубокий снег. В одной из уцелевших деревушек мазовян Даго решил остановить свое войско, хорошо оплачивая за укрытие и возможность жить по хатам, за еду для воинов и сено для лошадей. На глазах у всей деревушки приказал он повесить двух воинов за изнасилование женщины и отобранного у местного жителя барана. После этого многие скрывавшиеся в лесах от мардовлюди поверили, что теперь есть человек, и в правду взявший всех их в пестование свое и не позволяющий никого обижать. Это от них узнал Даго, где расположен лагерь мардов, как он построен и каким образом охраняется. На трех восковых табличках записал Херим рассказы про мардов, но Для Даго самым важным известием было такое: внутри самого лагеря марды держали всего лишь несколько лошадей — для своего предводителя и его родичей. Остальные шесть сотен лошадей (столько было их у мардов под седло и тягловых) содержались на громадной лесной поляне, огороженной жердями. Лошадей охраняли два десятка воинов, живущих в трех шатрах. Они же стерегли и стога с сеном, которое марды забрали, чтобы кормить им в зиму лошадей.

Даго, Херим, Зифика, Авданец и Палука, а также семья старосты жили в большом доме, где от печи несло теплом. Спали они на деревянных нарах, друг возле друга. Зифика всегда спала у стенки, отделенная от Херима и остальных телом Даго.

— Прошу тебя, господин, — обратилась она к Даго, — даже во сне не пытайся прикасаться ко мне, ибо я всегда сжимаю рукоять кинжала.

А тот ни в первую, ни во вторую ночь глаз не сомкнул, мучимый желанием, которое вызыывал в нем запах лежавшей рядом женщины. Поэтому днем он ходил невыспавшийся и раздраженный, именно тогда приказал повесить двух воинов за насилие над мазовянкой. Только разве было у них больше прав, если сам он обязан был сдерживать свое вожделение?

На третью ночь он забрал из дома бобровую накидку и пошел спать на верхушку огромного стога с сеном. Стоял мороз, но под меховой накидкой было тепло, и Даго чувствовал себя счастливым, видя над собою чистое ночное небо и свою Звериную Звезду, которая в это время восходила очень рано.

Утром, когда оголенный до пояса мылся он возле колодца с журавлем, к нему подошла Зифика — злая, с синяками под невыспавшимися глазами.

— Ты ушел, господин, и мне стало страшно, — призналась она. — Я не спала всю ночь, так как любое движение кого-нибудь в доме заставляло меня хвататься за кинжал. Где ты был этой ночью?

— Не твоя вина, Зифика, что ты пахнешь мехом как моя опекунша и первая любовь, великанша Зелы. Но рядом с тобой не могу я заснуть, так как накатывают на меня воспоминания о моих самых счастливых днях. Я же лежал на стоге сена, молясь Звериной Звезде, чтобы дала она мне победу над мардами.

— Я тоже буду спать на сене, ибо ты обещал обеспечить мою безопасность, — гордо заявила Зифика. — Лишь рядом с тобою чувствую я себя защищенной.

Только случилось все по-иному. Сразу же после завтрака Даго с Зификой решили отправиться в сторону лагеря становища мардов. Даго пришел к вывод, что чем более будут оставаться все они лишь в дне пути от вражеского лагеря, тем больше будет опасность, что марды знают об их укрытии и какой-нибудь ночью неожиданно атакуют. Тот же, кто бьет первым, всегда имеет больший шанс на победу.

К полудню небо затянуло тучами, и начал падать мелкий снежок, которому Даго с Зификой были даже рады, ведь тот засыпал их следы. Свой поход они спланировали на два дня. У них была еда, меха и попоны для лошадей, для них же овес в мешках. Так что они не опасались ночлега в лесу, даже на случай большого мороза.

Вскоре поднялся сильный ветер. Метель усилилась, и сделалось темно. Бор был в основном еловым, и деревья защищали наших путников от ветра. Перед самым закатом встретилась им стая волков, и Даго сказал Зифике, что они, по-видимому, находятся уже неподалеку от поляны, так как волки любят кружить возле подобных мест. Они, видно, не раз пытались проникнуть на поляну и похитить жеребенка. Следовало ожидать, что марды всегда настороже и тщательно охраняют лошадей не только из опасения налета чужаков, но и из-за шастающих поблизости хищников. Поэтому они свернули к югу, чтобы обойти поляну стороной, и приблизились к становищу мардов с востока.

Две лошади и два всадника для стаи, где было тридцать голов, казались легкой добычей. Было самое начало зимы, и звери еще не должны были испытывать сильного голода. Трижды накладывала Зифика стрелы на тетиву своего золотого аланского лука, и три волка пали мертвыми, становясь поживой для остальных. Только так смогли Даго с Зификой оторваться от хищников и затем спокойно ехать через бор, захлестываемый ветром и снегом.

Начало ночи они переждали, прячась под широкими лапами огромной ели. Позволили покормиться и отдохнуть лошадям, сами же пожевали вяленого мяса. Как Даго и ожидал, ночь утихомирила ветер, метель закончилась, снег перестал падать, и показались звезды, и среди них увидал он и свою — Звериную. Даго, молчавший всю дорогу, теперь вроде бы оживился и показал звезду Зифике:

— Вот она, моя любимая. Я показывал ее тебе летом, в селении Палуки. Теперь же ты можешь видеть ее зимой. Останься тут, Зифика, и ожидай меня. Назад я приеду по собственным следам. У меня белый плащ и белый конь, так что на снегу буду я невидимым. Известно мне, что табор мардов где-то рядом. Я хочу увидеть его собственными глазами, потому что глаза соглядатаев часто косят.

— Ладно, — согласилась Зифика. — Твой белый жеребец мчится быстрее ветра, и ты сумеешь оторваться от погони мардов. Мой лук тебе ни в чем не пригодится, ибо этой ночью не может погибнуть никто из них, чтобы не узнали они, будто кто-то чужой ходил возле их лагеря.

Похвалил Даго Зифику:

— Тебе ведомо искусство боя, потому скажу тебе, что я не желаю с мардами воевать. Я знаю, что тысячами живут они над Понтом, они храбры и воинственны. Если мы перебьем этих здесь, другие пожелают отомстить и пришлют сюда тысячи воинов, а тогда Край Квен точно погибнет. Я предпочел бы не сражение, но переговоры. Жаль, что не знаю я никого, кто владел бы странным языком мардов.

— Когда год назад появились они у границ Края Квен, то потребовали от нас сундук золота, а за это вернули похищенных с пастбищ наших лошадей. Жена их юного вождя, Арпада, женщина из русских склавинов, разговаривала с моею сестрой Люгией. Она сказала, что с нас будут требовать по сундуку золота каждый год, но теперь они хотят уже два сундука, иначе обещают снова напасть на наши пастбища и похитить наших лошадей.

Даго начал готовиться в путь.

— Поведай мне свои замыслы, господин, — попросила Зифика. — Доверься мне, и я, может, в чем-нибудь помогу тебе.

— Мне помогут мои глаза, уши и ловкость. Зачем же мне советы женщины, выдающей себя за мужчину?

И после таких презрительных слов, он исчез в темноте на своем белом жеребце. Уже на полпути увидал он десятки костров, пылавших между белыми шатрами, расставленных в центре громадного круга из соединенных повозок. Как и докладывали шпионы лишь несколько лошадей, привязанных к коновязи возле самого большого шатра, принадлежали вождю Арпаду. Даго втянул в ноздри запах дыма и почуял, что здесь жарят конину. Он напряг слух и услыхал тихий голос женщины и плач какого-то ребенка, и это означало, что марды прикочевали сюда со своими женщинами, как обычно степняки и поступали. Потом увидал он объезжающую становище стражу и догадался, что охранники прячутся в накрытых полотном повозках.

Даго галопом вернулся к Зифике, уже имея в голове план нападения на мардов. До самого рассвета не сомкнул Даго глаз, опасаясь того, что волки нападут на привязанных к дереву лошадей. Он лежал в снежной яме под огромной елью в своей бобровой накидке, а рядом с ним, завернувшись в такую же накидку, спала Зифика. Этой ночью Даго смог бы овладеть ею, ибо руки ее лежали под щекой, вдалеке от ножа. «Книга Громов и Молний» не говорила, что должен делать повелитель, когда пожелает лежащую рядом женщину, но Даго было необходимо золото Страны Квен. Когда у него будут эти сокровища, золотой камень Андалы вспыхнет еще ярче. И разве не обязана самой пылкой любовницей повелителя оставаться лишь власть?

Утром они натерли лица снегом и отправились в обратный путь.

— Не кажется ли тебе, господин, что мне следует отправиться на поиски становища своей сестры? — спросила у Даго Зифика. — Мне показалось, что ты собираешься ударить на мардов.

— Не пытайся отгадывать мои намерения, — довольно грубо отрезал тот. — Радуйся, что этой ночью ты не стала моею. Руки ты держала под щекой, а не на ноже. Впрочем, ты все равно не смогла бы дать отпор моей силе.

— Так почему же ты струсил? — спросила девушка с издевкой.

— Потому что гораздо более твоего тела жажду я повозки с золотом.

Зифика открыла зубы в кокетливой улыбке.

— Если ты одолеешь мардов, то получишь свой воз золота, Но я попрошу свою мать, чтобы она разрешила мне переспать с тобою. Сына убью, но вот дочка от тебя станет повелительницей Города Женщин, ибо я верю, что в жилах твоих течет кровь древних спалов.

— Нет, Зифика, не станет по-твоему. Лучше уж переспи с моим белым жеребцом, — захохотал Даго и пустил коня галопом, оставляя разгневанную девушку за спиной.

На следующий день Палука с тридцатью воинами направился на поиски поляны неподалеку от лагеря мардов. Он должен был оградить эту поляну жердями, чтобы оттуда не смогли сбежать лошади. Было решено, что в полночь Палука встретится с Авданцем и Даго возле того места, где марды держали своих коней.

— Лошади — это их жизнь. Марды любят их как себя самих, — объяснял Даго. — Лошадей стерегут всего лишь два десятка воинов. Мы ударим на них всей силой, одолеем, а затем ты, Палука, и тридцать твоих воинов погоните их лошадей на нашу поляну. Вот тогда, как мне кажется, вождь Арпад во главе сорока воинов, потому что ровно столько лошадей насчитал я в их лагере, пойдет по нашему следу. Остальные марды останутся в лагере, потому что там их женщины и дети. В пешем строю они навряд ли умеют сражаться. На Арпада мы устроим в лесу засаду. Старайтесь никого не убивать, хватайте арканами. Я хочу всех их иметь живыми. Если они не получат лошадей, им придется сдаваться без боя.

Так и случилось. Спрятавшись на заснеженном склоне оврага, невидимые среди сосен и елей, видели они, как Палука гнал по оврагу мардских лошадей в сторону огороженной поляны. Лошади оставили в снегу глубокий след. Через какое-то время увидали они сорок всадников, и Даго без труда догадался кто из них Арпад. У него был позолоченный шлем и под седлом великолепный буланый жеребец. Рядом с ним ехала женщина в большой меховой шапке на голове и с луком в руках. Скорее всего, это была его жена, женщина из рода русов.

Даго крикнул и, ударив Виндоса шпорами, одним скачком очутился на дне оврага, и белый жеребец так сильно ударил свой грудью в бок буланого жеребца, что тот даже осел на задние ноги. Тогда Даго ударил ножнами своего меча по золоченому шлему, и арпад без сознания грохнулся с седла. То же самое Авданец сделал с женой Арпада. С другими пошло чуть похуже, так что двое кочевников пало от копий воинов Даго, одного же из них смертельно ранила мардская стрела.

Сражение продолжалось недолго. Двенадцать мардов, связанных веревками, лежало на снегу, воины Даго вылавливали в лесу их лошадей.

— Кто ты такой, господин? — спросила женщина из края русов на своем певучем языке, понятном и для лендицов, поскольку оба языка были родом от древнего спальского.

— Я Даго, которого называют Пестователем. Весь народ за рекой Висулой взял я в свое пестование, — горделиво отвечал тот, держа белого жеребца под уздцы.

Женщина сказала Арпаду что-то непонятное, он тут же ответил ей, а та повторила:

— Мы не враги народа, живущего за рекой Висулой. Мы никогда туда не ходили.

Даго снял с головы Арпада позолоченный шлем и натер ему голову снегом, чтобы тот не испытывал боли после удара ножнами.

— Скажи ему, — обратился Даго к женщине, — что за помощью против вас обратились ко мне воинственные женщины из Страны Квен. Вы уже получили от них сундук золота, а теперь затребовали уже два сундука. Ваша жадность безгранична, и потому будете вы перебиты, а ваши лошади станут нашими. Ваши дети станут нашими невольниками, а ваши женщины — нашими служанками.

Когда женщина переводила эти слова Арпаду, Даго внимательно приглядывался к нему. Это был молодой человек его возраста, самое большее — двадцати двух лет, с раскосыми глазами, смуглым гладким лицом и длинными черными усами.

— Это Арпад II, сын великого вождя мардов, За его жизнь и свободу ты получишь множество табунов лошадей и все то золото, которое дали нам воительницы из Страны Квен.

Арпад что-то высокомерно добавил, и женщина перевела:

— Если же ты сохранишь жизнь и свободу и другим мардам, Арпад II готов возвратиться к своему отцу на Понт.

Даго поглядел на женщину из края русов, на ее длинные светлые волосы, белое лицо и прекрасные голубые глаза. Этот темнолицый вождь, по-видимому, сильно любил ее, ибо она так сильно отличалась от женщин племени мардов. Даго вынул из-за пояса нож и разрезал веревки на руках женщины и Арпада.

— Мне не нужно ваше золото. Коней я вам отдам, — заявил он. — Вы уедете отсюда ранней весной, как только начнут сходить снега. Эти земли не подходят для кочевий. Здесь мало пастбищ, а только леса и болота. Мне не хочется ни войны, ни мертвецов на своем пути. Хочу же я с мардами братства.

С этими словами он вынул из седельной сумки металлический кубок, надрезал ножом безымянный палец на своей левой руке и слил в кубок немного крови. После этого он подал нож Арпаду.

— Ты выпьешь мою кровь, а я выпью твою кровь, — радостно подхватил Арпад и надрезал и свой безымянный палец, глядя потом, как капли крови стекают в кубок.

Затем он отпил этой крови и подал кубок Даго. Тот осушил кубок до дна, а затем торжественно сказал:

— Ты возвратишься на Понт, но когда очутишься в нужде, мои воины придут к тебе с помощью. Если же я, Даго, повелитель народов за рекой Висулой, буду в нужде, твои воины подадут руку помощи мне. Пусть нашим свидетелем в этом станет ворон. Клянись же!

Авданец поднял руку, на которой сидел его ворон, и черная птица закружила над ними, а потом вновь вернулась на плечо хозяина.

— Клянусь! — произнес Арпад.

Даго, Господин и Пестователь, лично перерезал путы на руках каждого из схваченных мардов, затем приказал вернуть им лошадей и позволил забрать двоих, убитых в стычке.

— Завтра я отдам всех ваших остальных лошадей, — пообещал он. — Но остерегайтесь Диких Женщин, что воспылали к вам ненавистью и прячутся на правом берегу реки.

Марды отбыли в свой лагерь, а Даго усмехнулся Хериму и Авданцу:

— Их стан неприступен. В нем укрыты более четырех сотен воинов. Они очень храбры, и даже если бы мы одолели их, мало кто из нас возвратился бы за Висулу.

— Жалко мне этого сундука с золотом, — вздохнул Авданец.

— Но мы же получим целый воз золота, — Даго все еще был весел.

Тут вмешалась Зифика, заикаясь от распирающей ее грудь гнева:

— Ты проговорился, господин, что лагерь наших женщин находится на другом берегу замерзшей реки. Зачем?

— Потому что я не желаю продолжения этой войны. Пусть ранней весной марды уходят отсюда. Мне не хочется, чтобы они возвратились сюда с новыми силами. Ты немедленно переберешься на другой берег и передашь княжне Люгии, что марды мирно уйдут отсюда. Таким образом, я выполнил то, о чем просила меня королева Айтвар. Мардов я победил. Теперь же мне следует получить с вас воз золота, и я буду ждать его в Высоком Граде.

Зифика стиснула губы и, ударив коня шпорами, галопом умчалась в лес. После этого Даго отдал приказ оставить деревушку, где они до сих пор жили. Утром же, вместе с Палукой и его людьми он погнал лошадей со своей тайной поляны в лагерь мардов. Навстречу к ним выехпл вождь Арпад с женой. Марды забрали своих лошадей.

— Не желаешь ли ты, Даго, заехать в мой стан и выпить кумыса? — пригласил вождь.

Даго опасался измены. С ним был только Палука и его тридцать воинов, а в лагере находилось около четырехсот мардов.

— Благодарю тебя, вождь, — вежливо, но решительно сказал он. — Мое войско уже отправилось в обратную дорогу, ибо я поверил твоим клятвенным заверениям. Не мне тебе объяснять, насколько труден зимний марш для почти что тысячи воинов, — солгал он. — Мне следует поспешить за ними и проследить, чтобы не было какого насилия здешним людям, чтобы воины силой не отбирали себе и своим лошадям корма. Может статься, я и вернусь сюда весной, чтобы убедиться, ушел ли ты на родину.

После этого Даго соскочил с коня и, стоя на земле, широко открыл объятия. Арпад понял этот жест и тоже сошел на землю. Они обнялись, как пристало братьям, что прощаются, скорее всего, навсегда.

Через два дня, когда Даго с войсками шел по направлению к Высокому Граду, чтобы там дождаться конца зимы, до Херима дошло известие, что три сотни Диких Женщин ночью напали на лагерь мардов. Те, прячась за своими повозками, перебили из луков почти сотню женщин, а после того рискнули совершить конную вылазку и убили еще пару десятков напавших на них. Остальных Диких Женщин спасла темнота ночи и знание лесов на правом берегу реки Буцк. Поговаривали, будто княжна Люгия погибла, о судьбе же Зифики никто сказать ничего не мог.

После того Авданец вновь льстиво начал:

— Никогда, о Пестователь, не стану я сражаться с тобою на молотах, ибо ненароком мог бы повредить твою разумнейшую голову. Ты одолел мардов, что были в четыре раза сильнее нас, а погиб всего один наш воин.

Один лишь Херим все время опасался, что королева Айтвар может быть такой же жадной крови как ее дочка Люгия. И отдаст ли она обещанный ею воз золота только лишь за уход мардов?

Через неделю Даго с войском добрался под палисады Высокого Града.

— Открой нам свой град, староста по имени Псарь! — крикнул Даго мазовянам, спрятавшимся за палисадом. Если по доброй воле предоставишь ты мне теплое жилье и корм для лошадей, я возьму тебя в свое пестование. Если же ты не сделаешь этого, мы спалим твой город, а тебя самого повесим.

Через несколько лет Херим записал:

Империя ромеев вступала в период собственного расцвета. Из-за вмешательства императрицы Теодоры, оставшейся вдовою после смерти императора Теофила и правящей теперь от имени малолетнего сына Михаила, понесли окончательное поражение иконоборцы, для которых культ священных образов, в огромном количестве изготовляемых в империи, не был ничем иным, как проявлением язычества и отступничеством от христианской веры. Можно ли по сути своей признать изображения Господа и его святых слуг — апостолов предметом священным, способным творить добро во имя Божие? Следует ли поклоняться картинам, созданным человеческими руками, возносить к ним молитвы, рассчитывать на их поддержку? Но может — как утверждали сторонники икон — в момент творческого акта сам Господь направлял рукою художника, и потому в его творении осталась божественная частица, которой и следовало поклоняться и ждать милости?

Многолетняя борьба между иконоборцами и сторонниками икон истощила державу ромеев изнутри, а нашествия мидян и муслиминов ослабляли его внешнее могущество. К тому же цесари-иконоборцы, занятые внутренними проблемами, забросили проблему Старой Ромы и теряли земли в Старой Империи, тем самым укрепляя власть пап, позволяя франкам хозяйничать в старых пределах до такой степени, что теперь уже франкам приходилось строить Царство Божие, а их предводитель, Карл Великий, был коронован в качестве императора, равного цесарям с Босфора.

У Теодоры был мудрый советник, ее любовник Теоктистос, которого она сделала высшим государственным чиновником — логофетом дома. Она же отодвинула от кормила власти своего брата, прекрасного военачальника Бардаса, а на престоле патриарха держала сына одного из прошлых императоров, кастрата Игнатия. И она же внимательно следила за всеми самостоятельными начинаниями своего сына Михаила.

Только правдой останется то, что именно она покончила с религиозными спорами, потрясавшими страной, а ее любовник Теоктистос выступил походом против муслиминов и, пускай ненадолго, но отобрал у них остров Крит. После этого ромейский флот неожиданно появился у берегов Египта и разрушил принадлежащую муслиминам крепость Дамиетту, стоящую возле устья Нила. Муслимины оказались немощными, так как их ослабляла внутренняя борьба за власть. Могучий в прошлом багдадский халифат разделился на множество халифатов с различными владыками, у которых не было ни сил, ни власти как у самодержцев Багдада. Теоктистос же поддержал и развитие мысли в державе ромеев, что вызвало ее расцвет в области науки и культуры.

Тем временем малолетний Михаил вырос в мужчину, пожелавшего править империей. Его естественным союзником оказался его дядя, Бардас, оттесненный от власти любовником императрицы. Бардас был не только превосходным военачальником, но и одним из замечательнейших людей той эпохи. Способен он был и к интригам. Обманом приглашенный во дворец, Теоктистос был убит на глазах у Михаила, которого сенат тут же объявил самодержцем. Теодору отправили в монастырь, а брат ее, Бардас, принял титул цесаря, как главнокомандующий войсками и управляющий делами государства. Сразу же сделалось очевидным, что Бардас вместе с юным Михаилом III не потерпят на патриаршеском престоле Игнатия, так тесно связанного с императрицей Теодорой. Их выбор пал на Фокия, известнейшего ученого и профессора великолепнейшей академии, располагавшейся во дворце Магнура и основанной как раз Бардасом. Вот каким образом Фокий сделался патриархом империи ромеев, хотя множество религиозных фанатиков в стране, равно как и папа в Старой Роме, не согласились с этим выбором, и далее продолжая считать патриархом кастрата Игнатия. Это событие, а затем и проблемы теологического порядка вызвали окончательный раскол между Восточной Империей и Западной, с ее столицей в Старой Роме, где на папском троне восседал энергичный и несговорчивый Николай I, которого впоследствии назовут «новым Илией». Он считал себя единственным главой Христианской Церкви; патриарх Фокий же был для него самозванцем. И так с тех пор весь христианский мир имел два центра власти и двух церковных глав: один центр находился в Старой Роме, имея главою папу, второй — в Новой Роме, во главе с Фокием. Насколько велика была его власть и мудрость, а так же способность к убеждению, свидетельствует факт, что посланные на собор в град Бизиса папские легаты, которым было поручено огласить Фокия незаконным патриархом, под влиянием его аргументов признали его и отнеслись к нему со всем уважением.

Только спор между Фокием и папой продолжился значительно дальше и глубже. Обострился он по вопросу сути Святого Духа. Папа и церковь в Старой Роме утверждали, будто Дух Святой исходит от Отца и Сына, а Фокий и представители церкви в империи ромеев — что Святой Дух исходит от Отца через Сына. Медленно, но неумолимо происходило разделение христианского мира на две могущественные и равноправные церкви: восточную в Новой Роме и западную — в Роме Старой.

Как раз в это время и довелось пребывать Даго при дворе императора ромеев, пользоваться милостями Великого Конюшего, встречаться с патриархом Фокием и цесарем Бардасом, учиться искусству править и языку франков. Ибо для великих целей предназначал его не только Великий Конюший, но и патриарх Фокий. Для каких целей — понял он, когда ко двору императора ромеев прибыло посольство от правителя Великой Моравы, державы, расположенной к югу от гор Карпатос, от склавинского князя Ростислава. Государь этот вечно попадал в зависимость от восточных франков и их короля, Людовика Тевтонского, поскольку Великая Морава соседствовала с франкскою Восточной Маркой. Франкские миссионеры принесли Великой Мораве христианскую веру, но, как быстро выяснилось, это означало зависимость от франкского епископа в городе Пассау и постепенную утрату независимости. Потому Ростислав и попросил папу Николая I выделить для него самостоятельное епископство, которое могло бы помочь князю в поддерживании независимости. Но папа отказал просьбе склавинского князя, так как поддерживал тевтонских епископов, которые за счет склавинов и Великой Моравы желали расширить свои имения и свое владычество. И тогда Ростислав решился на отчаянный поступок: он изгнал из своей державы франкских и тевтонских миссионеров, и выслал посольство к императору ромеев, сообщая через него, что желает христианской веры от патриарха Фокия, а от ромеев — опеки и защиты не только от франков, но и от болгар, живущих на другой границе его владений.

Фокий быстро понял, что пробил час, когда восточная церковь сможет подчинить себе соседствующие с франками склавинские народы, и тем самым, преградить западным путь на восток. И еще, посчитал он, что таким путем уменьшит престиж папы и западной церкви.

Даго стал свидетелем, с какой необыкновенной пышностью были приняты послы Великой Моравы. Уже на границе империи посольский поезд встречали государственные чиновники, одаряя посла множеством драгоценных предметов и приняв скромные подарки для своего императора. В каждом городе, через который проезжало посольство, ему устраивали торжественный прием и снова вручали дары. В столице посла Великой Моравы поместили в великолепнейшем дворце, и первым посетил его самый главный чиновник, логофет дома. Затем одетый в золотые панцири и белоснежные плащи особый отряд гвардейцев императора провел посла во дворец Магнура, где находился зал приемов. Для проезда через город посол Великой Моравы получил великолепного, осыпанного драгоценностями коня. А в тот момент, когда входил он в зал приемов, в глубине раскрылись занавеси, открывая специальное возвышение, где стоял золотой императорский трон, на котором восседал сам повелитель. Все присутствующие, увидав его, пали на колени, и только посол направился к трону, остановившись на плите из красного порфира, вделанной в пол. Только здесь опустился он на колени и, согласно церемониала, трижды поклонился императору Михаилу III. Посол передал императору поздравления от своего повелителя, Ростислава, а потом вручил письмо с просьбой прислать монахов для распространения христианства.

Император Михаил выглядел восхитительно. Не только для посла, прибывшего из такой далекой как Великая Морава страны, но и для всех очевидным было, что он воплощает собою Бога-Солнце, и то, что власть свою получил он от самого Христа. Впрочем, иногда и сам он короновал изображенную на иконе голову Иисуса, давая тем понять, что и сам является как бы Богом.

Трон сверкал от золота. Император был одет в хламиду, на которую был накинут плащ древнеримских царей. На его ногах были пурпурные сапоги главнокомандующего армией, а на голове — тяжелая золотая корона, состоящая из множества щитков, соединенных петлями. В руке он держал пергаментный свиток — как символ правоверности, и кошелек с прахом — как символ преходящего. Никто не имел права касаться руки императора, такой поступок оценивался как святотатство.

Тихим голосом император спросил посла из Великой Моравы о здоровье «своего сына», поскольку именно так назывались здесь повелители меньших стран, а словом «брат» — повелители держав могучих. Посол ответил, и церемония была признана законченной, так как вторая аудиенция, предназначенная для переговоров по делам, ради которых посол и прибыл, должна была состояться лишь на следующий день.

Навсегда в памяти Даго остался вид императора Михаила III, сидящего на троне в своей огромном и тяжелом венце, вид императорских чиновников и вельмож, разодетых в пурпур, павлиньи перья и перламутр. А еще — стоящий на коленях посол Великой Моравы, просящий прислать монахов для распространения христианства и защиту от франков и болгар. Мог ли предположить он тогда, что когда-то встанет на смертный бой с Великой Моравой за будущее страны, которую впоследствии назовут Польшей.

Даго присутствовал и на пиру, устроенном императором Михаилом в честь посла из Великой Моравы. Повелитель восседал за золотым столом, а за его спиной толпились шамбелены, держащие в руках символы своей должности — палки. Рядом с императором сидела императрица, за ее спиной стояли придворные дамы с палочками в руках. Послов садили в зависимости от значения их держав; этого вот, из Великой Моравы, в связи с важностью расширения ромейского влияния на страны, граничащие с восточными франками, о чем так много размышляли Михаил III, Бардас и Фокий, посадили во главе стола, рядом с императором. При том к некоторым странам можно было проявить и презрение. В древних документах сохранилась жалоба тевтонского посла, епископа Лютпранда из Кремоны, которому указали место на самом конце стола, в то время как посол булгар сидел рядом с цесарем, ибо это было то время, когда Болгария должна была принять христианство, опять же, из рук ромеев.

Во время пира играли оркестры, состоящие из органа, цимбал и множества смычковых инструментов, выступали хоры и сольные певцы, а потом были танцовщицы и актеры, демонстрирующие искусство пантомимы. Понял тогда Даго, что повелитель должен окружать себя красотой, поскольку красота возвеличивает его в глазах подданных.

И случилось так, что император Михаил III милостиво отнесся к посольству князя Ростислава. Патриарх Фокий назначил для миссии распространения христианства к югу от гор Карпатос своего любимейшего ученика, Константина, в монашестве принявшего имя Кирилл, и его брата Мефодия. Оба они знали язык склавинов, так как были детьми офицера из Салоник, где проживало много склавинов. Константин, профессор собора святых Апостолов, разработал специальное письмо для склавинов, соответствующее звукам их языка, потом на склавинский язык были переведены литургические книги и разработано проведение богослужений по-склавински. Так подготовленные миссионеры, Кирилл и Мефодий, отправились при многочисленном посольстве в Великую Мораву, чтобы через ромейское христианство расширить и укрепить влияние империи.

Впоследствии Василий спросил у живущего в его дворце Даго:

— А ты, Даго, пришлешь ли к нам послов, когда станешь повелителем народов к северу от гор Карпатос? Пожелаешь ли ты, чтобы ученики Константина и Мефодия распространяли христианство и в твоей державе?

Ответил ему Даго:

— Сначала я должен иметь эту державу, господин. Учитель, которого ты дал мне, чтобы освоил я искусство править, сказал, что сложенную из различных народов империю объединяет только религия. То же самое и у франков. Так что христианство, господин, это клей для разных народов, Но вместе с тем, господин, сказал он мне, что дело не в том, во что какой народ будет верить, в Христа или Сварога, но от кого примет эту веру, и как раз здесь уже то, что называется у вас «политикой».

— Политика? Очень странное слово, — рассмеялся Василий.

— Да, господин. Когда булгары решили принять христианство от папы из Старой Ромы, полководец Бардас выслал целый флот к побережьям Булгарии, давая им понять, что из-за этого может вспыхнуть война.

— И заверяю тебя, Даго, что война с Борисом Булгарским будет, — согласился Василий. — И когда-нибудь мы заставим русинов принять от нас веру, ибо лишь это сможет обеспечить безопасность наших границ.

Тем временем с запада к ромеям приходили все более радостные вести. Идея Царства Божия, отождествляемая с единством Франкской Державы, с каждым годом расшатывалась все сильнее. Сын Карла Великого, Людовик Набожный, уже не мог удерживать этого единства. Женившись на красавице Юдифи, начал он, в ущерб сыновьям от первого брака, поощрять притязания своего с Юдифью сына, Карла. Несколько раз подымали против него бунт сыновья, он даже лишался трона, и ему трижды приходилось короноваться императором. С каждым поражением его угасали мечты о Царстве Божием. Потом сторонники единства империи связали свои надежды с самым сильным сыном Людовика Набожного, Лотарем, которого и короновали императором франков. К сожалению, Лотарь оказался плохим вождем и политиком — в знаменитой битве при Фонтенуа эн Пуассе, неподалеку от Оксерр, он столкнулся в битве со своими братьями, Людовиком, которого потом назовут Тевтонским, и Карлом, впоследствии названном Лысым. И потерпел он поражение.

Даже до ромеев дошла песнь об этой знаменитой битве, в которой полегло множество франков:

Хельгунда, дочь Хока, любовно касалась княжеской короны, которую за восемь десятков невольников прислал ей отец из Юмно. К короне, по ее просьбе, он прибавил еще пять десятков оружных наемников, кучу вышитых чепцов, кафтанов из шелка, различной расцветки платьев, пестрых лент, поясов с золотыми бляшками, золотых же шпилек, были там же серебряные ожерелья с гинтарасом, несколько пар золотых сережек, большие и малые броши с драгоценными каменьями, четыре золотых перстня и несколько коробочек с благовониями.

Корона представляла собой широкий золотой обруч с инкрустированными в него изумрудами. Она прекрасно смотрелась на буйных каштановых волосах Хельгунды, когда же надела она еще кафтан да пурпурное платье, пурпурный же плащ, прошитый золотыми нитями, тем сильнее выделился необычно светлый оттенок кожи на лице и шее женщины. У Хельгунды были огромные зеленые глаза и темные брови, уста небольшие, полные; ладони маленькие — и, видимо, не было, как она часто себе представляла, во всем мире женщины, красивей ее. Она родила ребенка, но тут же отдала его мамке-кормилице, потому-то груди у нее стали еще большими, ядреными и круглыми… Нагая, она казалась себе даже красивей, чем одетая в самые изысканные наряды, и жалела, что один только Гизур, командир ее наемников, насыщает свой взор этой наготой. Как же часто ненавидела она его за то, что тот ревновал ее; редко случалось, чтобы она давала пиры в парадном зале княжеского двора, где, сидя рядом с Гизуром, ловила полные желания взгляды богачей и воинов, ибо ничто не доставляло ей большего наслаждения, чем мужское возбуждение. Если бы не Гизур, каждую ночь принимала бы она в ложе иного мужчину, не отдаваясь бы ему сразу, но наготой своей пробуждая вначале безумное желание и все большую дерзость до потери разума, до того момента, когда разъяренный неуемной похотью, он насильно брал бы ее. Но имел ее лишь Гизур, и случалось, что Хельгунда размышляла над тем, как убрать его из своей жизни: пронзить стилетом или же отравить. Вот только, кто бы тогда проявил достаточно мужества, чтобы защищать Гнездо, удерживать в башне Пепельноволосого и совместному их ребенку, ее и Гизура, дать в будущем княжескую корону? Кто победил бы взбунтованных богачей, Повал из Крушвиц и Дунинов из Познании, которые — как сама то слыхала — тоже заказали для себя княжеские короны? Когда Гизур окоротит Повал с Дунинами, тогда — предварительно приказав ему убить Пепельноволосого — она подаст любовнику ядовитый отвар из сромотника-веселки. Тогда руки ее станут просить могучие князья, подарки ей слать, завоевывать новые страны, она же каждому оставит надежду и подарит одну ночь, после которой станут они по ней тосковать и драться ради нее. И поступая так, останется она свободной, еженощно имея нового любовника, а княжество ее станет королевством.

Хельгунда тосковала по родному Юмно, которое называли городом «великолепнейшим», ибо, как говорили о том некоторые путешественники, был он наиболее многолюдным в этой части света. Населяли город склавины, они же правили здесь: отец Хельгунды, Хок, тоже был склавином. Но наряду с ними полно здесь было греков, ищущих приключений аскоманов, богатых купцов из страны муслиминов и даже саксов, что дали себя окрестить; правда, в новой вере открыто в городе признаваться они не могли, даже показываться с крестом на груди, ибо люди в Юмно ненавидели умершего на кресте человека. Разные люди по-разному город тот называли: Юмно, Йомсборг, Волин, Юлин, кто как. В городе имелся маяк, который по ночам огнем, называемым греческим, показывал путь мореплавателям. Более всего почитали здесь Триглава, бога с тремя лицами, находившегося в главной контине-святилище, выстроенной умением необычным, изнутри и снаружи украшенной резными статуями, представлявшими образы людей, птиц, диких зверей, изготовленных и раскрашенных так, что все эти людские и звериные существа, казалось, жили как настоящие. У стоп Триглава лежало огромное копье. Говорили, что оставил его здесь Юлий Цезарь, прадавний повелитель Ромы, что город этот основал, и потому-то некоторые называли его Юлином по его имени. Под статую Триглава перед всяким военным или же торговым походом либо же после такого похода приносили богатые дары, золотые или серебряные жбаны, десятую долю каждой добычи. Жрецов просили поворожить, и советы их потом тщательно соблюдали. Ворожил же жирный черный конь, которого никто и никогда не объездил. Именно его проводили жрецы меж разбросанных по земле копий, и если ни одного конь копытом не цеплял, тогда с верой приступали к исполнению собственных планов.

Красивым был город Юмно и веселым; возвращавшиеся с добычей пираты всю ее тут же продавали, а затем день и ночь гуляли по многочисленным корчмам да веселым домам, потому-то отовсюду доносились звуки музыки и веселое пение. Ах, сколько же раз, тихонько выбравшись из отцовского дома, гуляла она с пиратами, плясала, пищал от утехи…

А тут, в Гнезде, жила она как в тюрьме, обреченная лишь на Гизура и его наемников, на склавинских воев, мелких купцов и ремесленников. Здесь она не могла себе даже любовника позволить, поскольку тут же узнал бы об этом Гизур, узнал бы о нем Гизур — любовнику бы голову отрубил, ее же саму приказав батогами избить, хотя она была княгиней, он же сам лишь командиром наемников.

Уже в тринадцать лет она привлекала внимание своей красотой всего Юмно. На пирах, которые устраивал ее отец, вроде бы как для собственной, детской забавы, любила она садиться на колени гостей отца, в основном — богатых купцов и знаменитых пиратов, и ей доставляло удовольствие, когда сквозь тоненькое платьице, под своей девичьей попкой чувствовала она, как напрягается мужской член. Когда же тот вставал колом, хихикая, спрыгивала она с этих колен и перебиралась к другому мужчине. Точно так же поступала она и с собственными старшими братьями, пока один из них, когда отца не было дома, не заволок к себе и, обезумев от животного желания, не изнасиловал ее. Тогда познала Хельгунда наслаждение, и с тех пор лишь насилие доставляло ей истинное удовольствие. Поняла она и еще одно. Насилие дарило удовольствие не только ей, но сопротивление женщины лишь усиливало возбуждение мужчины. Окружавшие ее люди чаще всего редко спрашивали женщину о том, желает ли она их, брали, совершенно не интересуясь ее переживаниями, потому-то, в основном, и имели женщин недвижными и стылыми, словно колоды или трупы. Она же сама сражалась до тех пор, пока не чувствовала в себе мужской член. И вот тут она изумляла мужчину переменой в себе. Хельгунда начинала выказывать резкое желание и наслаждение, всем телом сопровождая мужчину на пути к любовному счастью. Мужчинам тогда казалось, что это именно они какие-то чудесные дарители наслаждения, а ничто столь не привязывает мужчину к женщине, как осознание того, что именно ты разбудил ее желание. И вот это переживание удовлетворения девица научилась проявлять самыми различными способами, то громко крича, то двигая мышцами влагалища, обильно выделяя любовную слизь, выворачивая глаза, выгибая тело дугой или заставляя трястись его в спазмах. И если вначале она притворялась, со временем и вправду начала познавать упоение и проявлять его во всей силе. Еще она поняла, что мужчина приходит к наслаждению быстрее, чем женщина, поэтому начала следить за лицами пыхтящих на ней мужчин. Сжимая мышцами собственного нутра их член, она чувствовала, как близятся те к свершению, и постепенно освоила искусство доведения самой себя к тому же одновременному с мужчиной свершению, поскольку и это тоже возбуждало ее. И с тех пор обрела она всяческую власть над теми, кто рядом с нею чувствовал себя истинными и великолепными любовниками. И даже будучи с другими женщинами, всегда тосковали по ней.

Ей было пятнадцать лет, когда до ушей Хока дошли вести, будто дочь его приманивает к себе в комнату все новых и новых мужчин или же шатается ночами по улицам и публичным домам, предлагая грязным бродягам насиловать себя. Хок вспыхнул гневом, жестоко избил Хельгунду и закрыл ее в доме. Он не знал, что с нею делать, как вдруг получил от князя Голуба Пепельноволосого сто невольников в подарок и предложение отдать дочь в жены и сотню воинов, поскольку против Голуба взбунтовались два могущественных рода, Повал и Дунинов. Наемные воины из Юмно должны были помочь Пепельноволосому в подавлении бунта, потому что сам он располагал весьма слабыми и ненадежными силами.

Посланников Голуба Хок принимал по-королевски. Он снабдил Хельгунду богатым приданым, нанял сотню норманннов и поставил командовать ими самого храбрейшего — Гизура с острова Фони. Весь этот кортеж направился к стране лендицов, где Хельгунда должна была сделаться княгиней и женой Пепельноволосого. Но уже во время ночлега над озерами Медве, Хельгунда призывала Гизура изнасиловать ее, а потом вместе с ним запланировала, что она с Гизуром овладеют княжеством Голуба. Потому-то никогда Пепельноволосый не принял Хельгунду в своем ложе. Лишь только прибыли они в Гнездо, Гизур перебил верных Голубу воинов, самого же князя закрыл под замок и держал так долго, пока Хельгунда не родила их ребенка, Аслака. В течение этого времени Гизур дважды пытался победить то Повал, то Дунинов, но всякий раз его разбивали. В конце концов, он заключил с ними перемирие — вроде бы, от имени Пепельноволосого, что каждый останется при своем: Повалы в Крушвицах, Дунины — в Познании, Пепельноволосый же — в Гнезде. Договор с самого начала был обманным, ведь каждая из сторон собирала силы, чтобы победить другую. Так прошло три года, в конце концов, Пепельноволосого посадили в башню на озере лендицов, а от имени малолетнего Аслака, вроде бы сына Голуба, править начала княгиня Хельгунда. Тем временем, из сотни наемников из Юмно в живых осталась всего половина, поскольку в боях армия Гизура становилась все меньше. Чтобы нанять новых воинов, Гизуру приходилось грабить свою землю, брать людей в плен и отсылать их в Юмно или же к князю Гедану. За полученные деньги он нанимал новых норманннов, так что теперь в Гнезде их было уже полторы сотни. Купцы обходили потрясаемую внутренними войнами землю, где никто не мог обеспечить им безопасный проезд, стороной. Солевые жупы захватили Повалы из Крушвиц. Гнездо беднело, а вместе с ним уходило богатство и из всей страны лендицов. В такой ситуации Гизур все больше местных брал в неволю и продавал их на сторону, устраивал он походы в земли гопелянов и Крылатых людей, снова захватывая невольников, а деньгами за их продажу наполнял казну Хельгунды. В опасении перед неволей люди из земель лендицов скрывались по лесам и так породили лестков, людей, настроенных против княжеской власти и неустанно нападавших на воинов Гизура. Случалось такое, что лишь могучие валы Гнезда защищали Хельгунду от нападений этих лестков. Росло также и могущество Повал и Дунинов, хотя и их самих начали дергать лестки. Хельгунду спасал и тот факт, что точно так же, как и ее, они ненавидели друг друга, и когда Хельгунда приказала ювелиру изготовить для себя княжескую корону, тут же подобно поступил и Дунин, а потом и Повала. Вот только для нее корону изготовили в Юмно и прислали вместе с множеством подарков и пятью десятками наемников. «Теперь-то уж я сильнее Повал и Дунинов», — посчитала Хельгунда и целыми днями ласкала свою золотую княжескую корону, не допуская к себе в ложе Гизура, поскольку тот все еще был не способен выступить против Повал и Дунинов, не мог он перебить и лестков. Тогда Гизур брал княгиню силой, только это уже не доставляло ей того удовольствия, как бывало раньше.

И так случилось, что как-то летом дошла до ушей Хельгунды и Гизура весть, будто Пепельноволосый исчез из башни на острове озера лендицов. Гизур тут выслал туда крупный отряд воинов, которые застали и башню, и остров совершенно заброшенными. Только и того удалось им узнать, что Пепельноволосого, якобы, съели мыши. Неужто они же съели еще и стражников-норманннов и невольников-слуг?

Вскоре уже по всей стране пошли разговоры, что перед тем, как Пепельноволосого с его наложницей сгрызли мыши, появился у него человек по имени Даго Господин и Пестователь, которому старый князь добровольно отдал кожаную ленту на волосы с золотистым камнем, признак власти княжеской. К этой повязке ни Хельгунда, ни Гизур никогда не относились серьезно, поскольку теперь в качестве признака княжеской власти надлежало носить корону.

Гизур разослал по городам и весям множество шпионов, и те приносили все более странные вести. Так вот, Пестователь этот стал во главе сотен лестков, и когда в Гнезде Гизур начал готовиться к обороне города, оказалось, что тот направился в Страну Квен, чтобы помочь королеве Айтвар в войне с мардами.

— Погибнет. Если не убьют его марды, то уж наверняка женщины из Страны Квен, ведь он мужчина, — заявил Гизур Хельгунде.

Зима была беспокойная. Гизур готовил войско к окончательной расправе с Повалами. В Гнезде уже начало не хватать соли, потому-то вопрос победы над Повалами казался самым важным. Только Крушвиц, точно так же, как и Гнездо, был обнесен крепкими валами Нелюбами Пепельноволосыми. Проводить осаду Крушвиц не имело смысла, одно лишь столкновение в открытом поле могло дать победу. Всякую ночь в своем ложе Хельгунда с Гизуром размышляли над тем, каким образом выманить войска Повал из града в поле, только никакая разумная идея в головы им не приходила.

И вот как-то раз в комнату, где Хельгунда белыми пальцами ласкала свою корону, неожиданно вбежал Гизур и пал пред нею на колени. Не как любовник, ни как вождь, но как перепуганный воин перед собственной владычицей.

— Пришло сообщение, будто тысячи мардов встали лагерем на левом берегу реки Бук, — перепугано бормотал он. — Пользуясь морозами, собираются они преодолеть болота и реки, чтобы потом напасть на наши земли. Нам остается лишь одно — бежать в Юмно.

— Зачем? Разве марды способны захватить Гнездо?

— Их тысячи. Это же дикие люди. Они обрезают женщинам груди. Они окружат Гнездо и возьмут нас голодом. У нас нет соли, запасы зерна кончаются, вяленого мяса тоже нет. Никто не ожидал осады.

— Ладно, дадим им выкуп.

— Они его возьмут, только слова не сдержат. Это же кочевники, Хельгунда. Они потянут тебя на аркане за своими лошадями. Мы здесь все подохнем. Какое тебе дело до Гнезда? Ты сама из Юмно, я с Фони. Убегая, мы спасем себе жизнь.

Хельгунда начала паковать свои вещи в путевые сундуки, кузнецам было приказано подковать лошадей и отремонтировать десятки саней. При мысли о мардах неустрашимый Гизур, мужчина громадного роста и страшной силы, даже трясся от страха, и страх его передавался Хельгунде.

— А что Повалы? — спросила она любовника.

— Тоже готовятся бежать. Одни только Дунины считают, будто марды до них не доберутся.

Из-за громадных валов города, расположившегося на высокой горе, окруженной тремя озерами так, что лишь с восточной стороны узкая полоска суши позволяла добраться до главных ворот, известия о панике, что воцарилась при дворе Хельгунды, будто капли воды из дырявой бочки постепенно проникали и на два подградья, усиливая страх перед мардами. Купцы, торгующие воском и мехами, горячечно строили сани. Золотых дел мастера закапывали свои сокровища в земле. Цена саней и коня возросла четырехкратно. Кто обладал каким имением и ценил свою жизнь, желал присоединиться к эскорту Хельгунды, который по дороге должны были охранять две сотни оружных. Гизур решил, что в Гнезде останется только небольшой гарнизон из самих лендицов; их он предназначил на заклание. Люди победнее, у которых не было лошадей и саней, намеревались бежать в леса и поселиться там в землянках, только суровая зима и глубокие снега удержали их на месте.

Восемнадцать сундуков с богатствами Хельгунды были уложены в сани перед княжеским двором. Ржали и топали кони двух сотен норманннов. Вот только ночью пошел снег, он падал весь день и еще одну ночь, на дорогах навалило такие громадные сугробы, что про отправление в Юмно не могло быть и речи. Сундуки остались в санях, лошадей же выпрягли и закрыли в теплых конюшнях. Хельгунда часами кружила по комнатам, оголенным от ковров, мехов и более-менее ценной мебели. Она прекрасно понимала, что в Юмно ее не ждет ничего доброго. Не обрадуется Хок ее возвращению, и наверняка как можно скорее он выдаст ее за какого-нибудь грубияна-ярла или за кого-нибудь из родичей побогаче. Гизуру же попросту отрубит голову, что не сумел защитить княжество Хельгунды.

И вот когда она металась так по комнатам, где раздавался плач болезненного Аслака, опека над которым была доверена Милке из выродившегося рода Землинов, вдруг услышала на дворе громкие возгласы. Хельгунда выбежала на снег и мороз с непокрытой головой, в простом платье, даже без мехового плаща. Там она увидала пыхающего паром от езды коня и Ящолта, одного из тех, что были родом из лендицов и верно служили княгине.

— Княгиня, — поклонился ей Ящолт. — Некий Пестователь во главе сотни лестков победил мардов и заставил их вернуться в Паннонию. Сообщение верное. Столь же верным является известие, что дикие женщины из Страны Квен разгромили Плоцк на Висуле и сожгли порт, откуда мы до сих пор сплавляли зерно Гедану.

Хельгунда стиснула губы и спросила про Гизура. Ей сообщили, что тот рано утром отправился по деревням, чтобы забрать лошадей. Тогда она приказала слугам и воинам занести ее сундуки в дом и вызвала к себе Ящолта и норманнна по имени Годон.

Те застали княгиню в ободранной от драпировок спальной комнате. На волосах у нее была княжеская корона, плечи были прикрыты княжеским, пурпурным, вышитым золотыми нитями плащом. Перед тем, как прибыли воины, она вынула из коробочки два золотых перстня и теперь держала их на своей маленькой ладони.

Оба мужчины были рослыми, светловолосыми, одетыми в кольчуги и железные наголенники. В знак уважения они сняли шлемы с коровьими рогами. После Гизура они занимали наивысшее положение среди воинов Гнезда.

— Гизур оказался трусом, — объявила Хельгунда. — И я решила, что уже никогда не впущу его к себе в ложе. Вы двое с этих пор будете стоять на страже у дверей моей комнаты. А в качестве знака, что я даю вам такую власть, примите от меня эти два перстня.

— Что мы должны будем сделать, когда Гизур вернется? — спросил Ящолт, обладатель столь молодого и красивого лица, что Хельгунда уже знала, что его первого вскоре впустит в свое ложе.

— Вы приведете его пред мое лицо, только не отступайте от него ни на шаг. Он был отважен, когда нужно было расправиться с Пепельноволосым, беспомощным старцем. Это он вынудил, чтобы я закрыла собственного мужа в башне. Отважным был он и тогда, когда хватал невольников из моего собственного народа и продавал их в Юмно или же Гедану. Зато он испугался мардов, которых победил какой-то Пестователь, имея всего сотню людей.

Еще до того, как Гизур вернулся, ведя с собой награбленный по деревням десяток лошадей, комнаты княжеского двора выглядели как ранее. Хельгунда приняла бывшего любовника в большом зале, в котором стены были завешаны шкурами кабанов. Она сидела на троне в своей княжеской короне и в самых красивых одеждах. Впервые в жизни она почувствовала себя истинной владычицей, и при мысли о Гизуре ее небольшие губы бледнели от злости.

Гизура привели Ящолт и Годон и приказали ему опуститься на одно колено. Одновременно они позволили, чтобы свидетелями унижения командира стали три десятка норманннов, которые заполнили почти весь зал.

— Что ты знаешь о мардах? — спросила его Хельгунда.

— Их победили, — ответил тот, чувствуя, что ему грозит смерть.

— Ты это свершил?

— Некий Пестователь.

— Мне говорили, что у него была всего сотня воинов, в то время, как у тебя имелось целых двести храбрых рыцарей. Ты трус и больше не можешь командовать мужчинами. Сядешь в зале с женщинами и будешь прясть кудель.

Более трех десятков мужских глоток взорвалось столь громким, что он оглушил всех, смехом. Но Хельгунда дала знак рукой, чтобы все успокоились

— Где мой муж, Голуб Пепельноволосый, истинный повелитель этой земли? — спросила она у Гизура.

— Не знаю. А находился в башне на озере лендицов. Исчез…

— Мыши его съели?

И снова оглушительный гогот.

Хельгунда указала на пустое место рядом со своим троном. Когда-то там стоял золотой трон Пепельноволосого. Этой ночью своим женским умом поняла она, что плохо сделала, закрывая супруга в башне. Одинокая и красивая владычица всегда будет зависеть от милостей любовника, такого как Гизур или другого, вроде Ящолта или Годона. Совсем по-другому может быть, когда на троне воссядет муж, и лучше всего, если будет он старым и неспособным к любви. Это на него можно свалить любой грех, зато себе приписывать любую заслугу, приказывать убрать невыгодного любовника, а другого одарить склонностью. Еще хорошо, когда на троне восседает повелитель из древнего рода и здешнего люда, а не чужак, какой-нибудь норманнн, ведь чужого легче всего ненавидеть.

— Еще сегодня должен здесь встать второй трон для повелителя всей этой страны, — медленно и торжественно возвестила Хельгунда. — У тебя, Гизур, были тайные замыслы, самому сделаться здесь князем. Это ты пленил князя Голуба в башне, меня же сделав безвольной. Но я нашла защиту в воинах, верных моему отцу, князю Хоку. За то, что вы встали на моей стороне, — обратилась она к норманннам, — я удваиваю вам жалование.

На сей раз радостный рык потряс всем залом, после чего раздались шумные удары мечами в щиты, знак уважения и верности. Гизур понял, что уже ничто не спасет ему жизнь, разве лишь то, что он был отцом Аслака.

— По причине этого самозванца, Гизура, — продолжила Хельгунда, — этот край распался, укрепились силой роды Повал и Дунинов, а вместе с ними и других. Трусостью своей Гизур желал заставить нас покинуть Гнездо, тем самым — собственную страну.

Хельгунда знала, что ее слова придутся воинам по душе. Практически все норманнны уже сумели понемногу выучить здешний язык, они поженились на склавинских девицах, выстроили себе дома, устроили жизнь, у многих были маленькие дети. Так что мысль о возвращении в Юмно их совсем не радовала. Этот край они уже считали своим собственным.

— Даю тебе последний шанс, Гизур, — заявила княгиня. — Ты отправишься на поиски Пепельноволосого и привезешь его, живого или мертвого. Если обнаружишь мертвым, объявишь, что его убил Пестователь со своими лестками. Кто-то должен сесть на троне рядом со мной, чтобы край этот имел законных правителей. Если не вернешься в течение семи дней, на троне сядет Аслак, а Ящолт с Годоном наденут ему на голову княжескую корону. Я же стану править только лишь от его имени, поскольку сейчас он дитя. Но это сын Голуба Пепельноволосого, истинный правитель этой страны.

Гизур хотел крикнуть: «Неправда, ты никогда не была в ложе Голуба! Это мой сын!» Но он смолчал, зная, что после таких слов шея его почувствует удар меча Ящолта или Годона.

— Выбросьте его на двор! — приказала Хельгунда.

Ящолт с Годоном схватили Гизура за плечи и выволокли его из помещения. На дворе ему подали коня и открыли ворота.

Через семь дней резчики покрыли золотом второй трон, который установили в зале приемов. На этом троне уселся трехлетний Аслак, в специально пошитом небольшом пурпурном плаще. Хельгунда отдала свою корону золотых дел мастерам, которые уменьшили ее до размеров детской головы. Именно эту корону, предварительно пригласив купцов и богатых людей из подградья и более-менее знаменитых воинов, Ящолт с Годоном торжественно возложили на черные волосы мальчишки. Рядом с Аслаком на втором троне восседала Хельгунда с золотой повязкой на каштановых волосах. Все прекрасно понимали, что это она правит от имени сына, а от ее имени властью распоряжаются Ящолт с Годоном. Ибо поняла княгиня женским своим умом, что когда имеешь двоих конкурентов для собственного благоволения, править намного легче, когда любовник всего один.

Об этом же странном Пестователе вестей не было никаких, потому с концом зимы Хельгунда, Ящолт и Годон вновь начали проводить советы, каким бы образом выманить в поле на бой Ольта Повалу Старшего и захватить Крушвиц, равно как наложить руки на соляные жупы гопелянов. Хельгунда попеременно высылала за пределы Гнезда то Годона, то, опять же, Ящолта, и в это же время то одного, то другого впускала в свою комнату, приманивая собственными прелестями до тех пор, пока те, забывая про ее высокий род, не насиловали ее, теряя ум от желания. Хельгунда надеялась, что когда-нибудь они убьют один другого в приступе ревности, и тогда она сама станет во главе войска. Она даже начала привыкать к этой мысли, надевая мужское одеяние воина, позолоченную кольчугу, позолоченный шлем, легкий меч и небольшой щит, садясь на боевого коня и ежедневно, во главе малого отряда объезжая Гнездо и округу.

По растаявшему снегу прибыло посольство от Карака из Каррадонона, князя висулян, могучей державы на юге. Князь Карак замыслил напасть на защищенный и самоуправляемый город Калисия, через который вел старинный люгийский янтарный тракт, и десятки купцов имели там свои склады. Он уже попытался сделать это в прошлом году, но городу удалось устоять, сам же Карак понес значительные потери. И тогда запланировал он ударить совместно с Хельгундой, с двух сторон. А после захвата Калисии добычей они поделятся. Для этого он выслал в Гнездо посольство со своим старшим сыном, Караком Вторым.

Сын князя был юношей настолько красивым, что, принимая его в большом зале вместе с малышом Аслаком, Хельгунда чувствовала, как от желания у нее буквально горит в низу живота. Только она не проявила этого, пообещала сыну князя обдумать предложение Карака, а ответ дать через несколько дней. Но уже на следующий день она отослала двух своих командиров на охоту, а юношу впустила к себе в спальню и так долго манила собственными прелестями, пока тот, совершенно позабыв о своей роли посла, не набросился на женщину и не поимел, разрывая на ней драгоценный кафтан. То, что переживал с княгиней молодой Карак, казалось ему чудесным сном. Набрасываясь на нее и переламывая ее сопротивление силой, он считал, что назавтра его встретить страшная и суровая кара. Но потом, когда задрал он ей юбку и обнажил розовые ляжки, черное от волос лоно и твердый купол живота, а затем впихнул ей в промежность свой член, тело Хельгунды неожиданно размякло, сопротивление закончилось, крепко обняли юношу ее руки, в своих же устах почувствовал он ее влажный и горячий язык, кончик которого перемещался по его небу. Туловище Хельгунды начало двигаться в соответствии с движениями его тела, и хотя до сих пор он имел множество простых девок и дворянок своего отца, никогда-никогда не испытывал он столь роскошного и любовного зажима члена в женском лоне, ни у какой-либо женщины не встречал такого трепета желания, ни от одной не слышал он столь пронзительного крика исполнения. Никто из известных ему до сих пор женщин не пахла так красиво мускусом и какими-то маслами, которые в соединении с запахом ее возбужденной промежности, пробуждали в нем все новые и новые телесные желания. Как правило, за ночь у него бывало два или три сближения с женщиной; теперь же он ломал сопротивление Хельгунды — ведь всякий раз она опиралась его желанию — целых шесть раз. А потом хотя был он уставшим, и член его опух и болел, не остались насытившимися наготы Хельгунды остались его глаза, ноздри его все так же жаждали его запаха, уши — воплей ее исполнения.

Той ночью юный Карак влюбился в Хельгунду настолько сильно, что дал ей присягу: он убьет своего отца Карака, станет князем висулян, свяжется с Хельгундой узами брака и соединит вместе две страны. Хельгунда присягу приняла, поскольку женским своим умом поняла, что когда создаст с Караком Вторым одно государство, оно станет необычайно могущественным. Вместе они отберут от Повал Крушвиц и солевые жупы, победят Дунинов, а потом разграбят Калисию.

И хотя было в обычае послов, что хотя бы несколько дней, а то и недель гостили они при дворе повелителя, молодой Карак уже на следующий день покинул Гнездо и направился в обратный путь в страну висулян, чтобы убить своего отца и захватить власть, так мучило его желание тела Хкльгунды. Впрочем, он сам тоже осознавал, сколь могущественное государство они создадут. И если подобное уже существовало к югу от гор Карпатос и называлось Великой Моравией, представляя собой постоянную угрозу для висулян, то после свадьбы с Хельгундой, к северу от гор Карпатос родится другое могущественное государство, и Великая Моравия никогда уже не рискнет пересечь эти горы. Желание к женщине соединилось с желанием власти, а нет большей силы, чем две эти страсти.

Через несколько дней пришла в Гнездо странная весть будто бы Край Мазовян охватил Мор, ужасно проредив весь народ. Вдоль границ государства лендицов Хельгунда расставила стражей, приказав убивать или поворачивать назад любого, кто прибудет из той стороны, чтобы не принесли они Мор в Гнездо. Впоследствии стало известно, что Мор истребил Край Квен, не оставив живым ни единого живого существа. Еще потом прибыло посольство от Ольта Повалы Старшего, и в большом помещении для приемов самые лучшие рыцари Поавлы, при толпе свидетелей, опустились на одно колено перед Аслаком, предавая себя под его власть. С собой они привезли четыре телеги соли в знак соединения. Ибо оказалось, что Ольт Повала Младший сбежал из Крушвиц к Пестователю, который остановился в Высоком Граде над рекой Висулой. Рассказывали, что от Диких Женщин, в качестве выражения благодарности за победу над мардами, получил он телегу, полную золота. Благодаря этому золоту, сотни кузнецов куют для него оружие, сотни людей приходят к нему, чтобы стать оружными всадниками или же щитниками, дабы помогать ему в бою со всяческой властью, ибо Пестователь милостив к лесткам. Пестователь принял под свою опеку Ольта Повалу Младшего и пообещал ему Крушвиц, который отберет у его отца, Повалы Старшего. Опасаясь того, что с приходом лета войско Пестователя окружит Крушвиц, Повала Старший прислал знаки подчинения Аслаку, умоляя Хельгунду, чтобы, в случае осады города, она сама вместе с войском поспешили ему на помощь.

И ответила ему Хельгунда от имени своего сына Аслака:

— Отлт Повала Старший подчинился мне и признал в сыне моем, Аслаке, князя лендицов и гопелянов. Поэтому, как только станет грозить ему опасность, мы прибудем с помощью и совместно победим врага.

Послы Ольта Повалы Старшего уехали, оставив жителям Гнезда четыре воза, полных соли. Тем же вечером в своем дворе Хельгунда устроила пир для Ящолта, Годона и наиболее значительных воинов, посвящая их в свои планы.

— Не верю я в подчинение Повалы. Пускай же ударит на него этот странный Пестователь, раз у него достаточно войска, чтобы добыть Крушвиц. Даже если он победит Повалу, все равно истечет кровью и потеряет множество сил, и тогда мы ударим на него, одним махом уничтожая и Пестователя и Повал.

— Королевский разум в тебе, госпожа, — льстиво заявил Годон.

— Мне об этом известно, — ответила ему Хкльгунда. — Меня беспокоит лишь то, что Аслак все время кашляет и уже начинает харкать кровью. Боюсь, что очень скоро он умрет. Поиски Пепельноволосого закончились ничем. Что с княжеством станет?

— Ты, госпожа, станешь владычицей, — сказал Ящолт.

Присутствующие на пиру воины ударили мечами о свои щиты в знак согласия. Потому уже на следующий день вызвала к себе Хельгунда самого искусного ювелира из посада и приказала ему изготовить новую, княжескую корону. Для этой цели она дала ему на переплавку несколько диадем и приказала украсить корону рубинами, кроме того, у нее должны быть острые концы, поскольку именно такова сейчас мода у повелителей на Западе.

Тем временем, новые вести о странном Пестователе стали беспокоить Хельгунду. Она понимала, что все это истории неясные, что рождались они в умах простых людей из маленьких весок, зато все они питали воображение. Разве могло быть такое, что Пестователь был чародеем, способным превращать железо в золото? Правда ли, что, идя против мардов, шел он через страну лендицов, где горстями разбрасывал серебряные денары? Правда ли, что он способствовал лесткам, и потому те, чувствуя безнаказанность, образовывали все большие банды, устраивая засады на всех дорогах, ведущих в Гнездо? Могло ли быть так, что у него белые волосы, на которых носил он Священную Андалу, которую ему добровольно отдал Голуб Пепельноволосый? А правда ли, что ездит он на священном белом коне, носит позолоченный панцирь, красные сапоги, и укрывается, словно короли, белым плащом? Действительно ли, что был он из рода великанов? Могло ли быть такое, что особый воин держит рядом с ним флажок с белой птицей, изображающей орла, который руководит своей судьбой, то есть, является знаком свободы? Правда ли, что каждому человеку обещает он свободу, раз ведомо, что нельзя править и владеть без людей рабского и полурабского звания и положения, ибо войско требует еды, а лошади овса. Почему зовется он Пестователем, и что это слово обозначает? Чего он желает, к чему стремится?

Как-то ночью кто-то нарисовал известью на воротах двора белую птицу с распростертыми крыльями. И поняла тогда Хельгунда, что все эти неясные новости должны были слышать сотни людей, а ведь каждому мила мысль о свободе, о жизни без князей с королями. Сколько невольников проживало в ее маленьком княжестве? Сколько было их в посаде, не говоря уже о самом дворище? Что случится, если поверят они, что могут быть свободными, и поднимут руку на своих господ?

Годон с Ящолтом возвращались из поездок с пустыми телегами. Люди в вёсках объяснялись тем, что, урожай еще не собран, и что они сами голодают, впрочем, осенью проходил через эти земли Пестователь со своим войском и платил наличными за еду для своих людей и лошадей. Кмети отвечали непокорно, и никто не желал добровольно отдавать в пользу Гнезда ни вола, ни козы или барана, потому Годону пришлось нескольких, ради примера, повесить. Все равно, не удалось накопить в Гнезде запасов, и если бы подошел этот Пестователь под валы города, мог бы завоевать его исключительно голодом. Утешалась Хельгунда мыслью, что поначалу захочется ему завоевать Крушвиц, а потом придет жатва, и склады в Гнезде заполнятся зерном и мясом. Не успеет Пестователь захватить Гнездо, тем более, что князь Карак наверняка поспешит ей с помощью.

Ночью снился Хельгунде ее любовник, Гизур. Был он весь в крови и пытался ее изнасиловать, хватая кровоточащими руками. Каждое его прикосновение оставляло на белом теле Хельгунды багровое пятно…

«А может Годон с Ящолтом меня обманывают», — подумалось ей на следующий день. — «Быть может, все эти странные рассказы про Пестователя, это только ложь, игрушка людского воображения. А правду наверняка ведают лишь ворожеи в Гнезде».

Много раз слышала Хельгунда, что с прадавних кельтских времен все ворожеи были объединены связями совместных тайн, непонятным и невидимым образом обменивались они мыслями про людей и события, чтобы иметь возможность предсказывать. Потому-то решила она довериться ворожеям.

В полдень вызвала к себе Хельгунда карлицу Милку, приказала ей приготовить большой жбан с сытным медом, достала из сундука золотой перстень, который решила отдать в дар ворожеям в контине. Милке она доверяла, ведь та занималась Аслаком и знала множество тайн своей госпожи. Милка не была обычной карлицей, с горбом на спине или на груди. Просто, была она родом карликового рода землинов, и хотя уже исполнилось ей больше двадцати лет, ростом она так и не достигла десятилетней девчонки. Зато лицо у нее было красивое, со светлыми густыми волосами, с ядреной и крупной грудью, с гибкой фигурой. Будто наперекор своему росту, желала она мужчин лишь очень крупными членами; но на самом деле, любой был для нее слишком малым, потому держала она в специальной загородке черного козла, с которым тайком наслаждалась. Если бы кто узнал про это, покарали бы за это Милку смертью, ибо творила она вещи отвратительные и позорные. Хельгунда знала ее тайну и хранила про себя, так что Милка обязана была ей послушание, она готова была выполнить любой приказ госпожи. Именно по этой же причине взяла Хельгунда Милку в контину, размещавшуюся в одном из посадов Гнезда.

Контина эта не была не такая уж красивая и не такая уж большая, как в Юмно, и бог в ней был не с тремя лицами, а только с одни. Но и само Гнездо — пускай и могучее — не могло равняться с Юмно. Хельгунда так до конца и не поняла, почему именно Гнездо выбрали Пепельноволосые столицей своей страны. Значительно лучше, с большей способностью к обороне располагались Познания или же Крушвиц. Но, якобы, когда к Нелюбу Пепельноволосому обратились лендицы, страдающие от нападений гопелянов, тот, после победы над гопелянами, сделал свое родовое имение, Гнездо, столицей. Благодаря победе, взял он тысячи невольников, отдались ему под власть сотни небольших градов и вёсок. По приказу Нелюба, тысячи человек, подгоняемых бичами, должны были свозить деревья с отростками, делать из них громадные ящики-сундуки, которые ставили один на другой. В ящики укладывали землю и глину, пока на горе, окруженной тремя озерами и лишь с востока имеющей сухопутный доступ, возвели высокие деревянно-земляные валы, укрепленные тремя рядами заостренных дубовых кольев. Князь Хок рассказывал Хельгунде, когда та отправлялась в Гнездо, что каменные твердыни франков можно было завоевать, подвинув к ним осадные машины, а также метая камни из катапульт. А вот крепость Пепельноволосого никакая сила завоевать не могла, разбить эти валы, поскольку глина в ящиках задубела в камень, а сами ящики, покрытые землей и поросшие травой, никто не мог поджечь. Один только голод мог победить воинов в Гнезде.

Укрепленный град располагался на самой вершине необыкновенно крутого холмя, в средине высился удобный и обширный двор, дома для воинов, конюшни для лошадей, амбары и склады для пищи. С двух сторон крепости нашли себе место и два посада, окруженные валами, хотя и не такими уже высокими. Люди чувствовали себя тут в безопасности, потому в град пришло множество купцов и ремесленников: сапожников, портных, меховщиков, ювелиров, кузнецов и множество других. Очень скоро оба посада сделались тесными, и дома начали строить рядом, так что появился еще и третий посад. Князь Нелюб намеревался и его окружить высоким валом, правда, успел возвести только палисад и выкопать глубокий ров с водой. Умер он в бесславии, проклинаемый тысячами людей, вольных и невольных, которые отдали жизнь, чтобы выстроить эту крепость; мало того, таким же образом они же укрепили грады в Познании и Крушвице. И все же, когда на страну Пепельноволосых напали вступившие в союз Крылатые Люди и Длинноголовые, Гнездо и два остальных града смогли выдержать осаду, длящуюся чуть ли не полгода, потом же Нелюб Второй нанес врагам решающий удар и привел их к поражению. Но люди не желали помнить, что это Нелюбов должны они благодарить за свою свободу, но проклинали их и бунтовали по причине налагаемого на них бремени, даней и отработок. Так пришел к власти Голуб Пепельноволосый, который, по причине жалости к своим людям, отменил почти что все дани и налоги, казна его была пустой, и не было у него чем оплатить войска. Потому-то вскоре богатые роды Повал, Дунинов и Лебедей подняли головы и сделались ему равными богатством и властью. Держава, созданная ненавистными Нелюбами, распалась на три части по причине доброты Голуба. Но именно ему, Голубу, должно было благодарить Гнездо за возведение в одном из посадов небольшой контины, куда ворожеи и жерцы привезли с Озера Лендицов священную фигуру Сварога, сделанную из черного дуба, который множество веков пролежал в воде. Дуб этот был настолько твердым, что тупилось на нем любое железное острие, и потому верили, что изображение вырезали невидимые руки духов.

Контина стояла посреди небольшой площади; выкрашенная красной краской крыша опиралась на четырех громадных столбах, стены из толстенных бревен замыкали святилище с трех сторон. С четвертой стороны висела лишь пурпурная занавеска, такими же пурпурными занавесками выложены были деревянные стены контины изнутри. Святое место окружала ограда, сплетенная их ивовых прутьев, и никто без согласия ворожеев и жерцов не имел права в святилище войти. Для ворожеев и жерцов уже за оградой выстроили отдельный дом; там они жили в достатке, поскольку много людей желало узнать свою судьбу, и они приносили богатые дары, чтобы для них погадали.

Хельгунда надела черную епанчу с капюшоном, такую же предложила надеть и Милке, и вместе с наполненным медом жбаном, никем не замеченные, спустились они вниз, в посад. Возле контины охватил их страх; на каждом шагу встречался им вбитый в землю толстый столб с вырезанной головой и человеческим лицом — некоторые лица были ярко раскрашены, с смеющимися, а другие, с печальными выражениями, другие же скалили зубы столь явно, будто через мгновение собирались пожрать человека живьем. Эти деревянные столбы называли сохами или болванами. Дорога между ними обозначала жизнь человеческую, которая представляла радость, печали, испуг, а то и смерть. Сделалось обычаем, что идущие за ворожбой привязывали к этим столбам цветную ленточку или же клочок своей одежды, и эти тряпицы неустанно развевались на ветру, вызывая впечатление, будто деревянные фигуры на столбах живут и даже движутся. На Милку особое впечатление оказывали вкопанные тут и там вырезанные из древесных стволов громадные мужские члены с человеческими лицами. Их залупы выкрашены были алой краской, сами же столбы были желтыми; на них висело множество венков из полевых цветов и цветастых лент; ближе к земле можно было видеть почерневшие полосы и отпечатки женских ладоней, измазанных испорченной месячной кровью. Милка, подобно многим другим женщинам из Гнезда, бесплодным или жаждавших любви, приходила к этим сохам, привязывала к ним ленточки, отмечала их собственной испорченной кровью, чтобы те подарили дитя или же угасили ненасытное желание. Задумывала Милка еще выбраться как-нибудь на Воронью Гору, где, как рассказывали, находилось изображение богини Макоши, называемой Весной, и несколько раз в год, по ночам, при свете костров и факелов женщины совершали здесь таинственные обряды, посвященные любви. Она не знала, как эти обряды выглядят, что делают женщины и девушки на Вороньей Горе, поскольку в самом начале те пили дурманящий напиток. Но точным было то, что задолго перед этими ночами стягивались на Воронью Гору самые разные ворожеи и жерцы, появлялись там и самые удивительные звери, а может и люди переодетые в звериные шкуры, так что можно было там оплодотвориться волком, медведем или быком, из-за чего зачатые там дети обладали силой этих животных. К Макоши ходили и мужчины, возлагая пожертвования жерцам и отдавая богине немного своего семени, чтобы потом их поля и стада, а также жены с наложницами были урожайными и плодовитыми. Только боялась Милка одна идти на Воронью Гору, Хельгунда же, хотя и жадно выслушивала, что там могло ее встретить, поскольку таким же ненасытным было ее лоно, никогда не решилась совершить подобный поход, опасаясь, что там ее узнают и убьют, ибо знала, что для народа она ненавистная княгиня.

…На большом камне у ворот святыни сидел ворожей в белой хламиде, с седой бородой и длинными седыми волосами, на которых была кожаная повязка с кусочком янтаря, подарком от Голуба. Было это нечто вроде Священной Андалы, которую сам князь носил в качестве знака власти.

— Чего вы хотите? — тихо спросил их ворожей.

— Правды, — отвечала Хельгунда, поскольку Милка научила отвечать ей именно так. Хельгунда еще никогда не была в контине, а Милка захаживала туда неоднократно.

Хельгунда подала ворожею жбан с медом, тот поднялся с камня и провел женщин в святыню, где посредине мерцал обложенный камнями очаг. В него не подкладывали дрова, а только древесный уголь, чтобы не было дыма. Зато на жар сыпали сушеные травы, из-за чего святыня изнутри была заполнена ошеломляющим запахом, вызывающим головокружение, а то и потерю памяти.

— На землю, — приказал ворожей.

Когда женщины подчинились, он отодвинул багровую занавеску и показал им стоящую в углу черную деревянную статую со слепыми глазами и глубокими глазницами. Черты лица были едва различимы, поскольку бог был очень старым, истертым дождями и снегами. Тем не менее, Хельгунда почувствовала, что от этой темной фигуры исходит какая-то огромная сила.

— Гляди, — шепнул ворожей Хельгунде.

В огромный серебряный рог, подвешенный на шее фигуры, он влил из жбана принесенный нею сытный мед. Содержимое целого жбана исчезло в этом роге, и на землю не пролилось ни капельки. Неустанно кланяясь богу, ворожей заглянул в рог, затем повернулся к Хельгунде и сказал:

— Все намного хуже, чем ты думала, княгиня…

Он узнал ее, хотя она здесь не была ни разу, хотя пришла сюда переодевшись.

Тогда она спешно вручила ворожею золотой перстень. Тот кивнул, в знак того, что согласен начать ворожбу, затем жестом руки приказал Милке покинуть святилище.

— Сядь, — услыхала Хельгунда шепот ворожея. — Сядь у огня и гляди в него.

Княгиня присела на корточках с другой стороны очага, а хозяин бросил на жар горсть сушеных трав; у Хельгунды даже голова кругом пошла, ей сделалось душно.

— Спрашивай, — услыхала она шепот.

Хельгунда облизала ставшие сухими губы.

— Что случилось с Пепельноволосым?

Жар между камнями неожиданно пригас. Ворожей опять бросил что-то на тлеющие угольки, и огонь снова обрел силу.

— Пестователь дал ему жизнь и свободу…

— Где он? — резко спросила княгиня. — Он обязан вернуться и занять трон.

Жар разгорелся язычками пламени, но потом снова сделался меньше.

— Голуб Пепельноволосый, последний из рода, сделал очень много доброго для ворожеев. Они взяли его под свою опеку, дали еду, одежду.

— Он обязан возвратиться на трон.

— Голуб отдал Пестователю Святую Андалу…

— Сейчас уже Андалу не носят, носят корону. Разве ты не слышал об этом? Власть у того, кто носит корону.

Ворожей молчал. Хельгунда уже не испытывала головокружение от запаха горящих зелий, наоборот, в ней вскипал гнев. Еще сегодня она прикажет Годону или Ящолту перебить ворожеев, а контину сжечь. Триглав — самый могущественный бог. Триглаву она построит здесь священный храм. Три лица и три пары глаз видят дальше и глубже, чем этот слепой бог здесь, в Гнезде.

— Зачем ты пришла? — спросил ворожей.

— За правдой, — высокомерно ответила та.

— Ты услыхала правду, можешь идти.

— Нет. Ведь это не вся правда. Кто такой Пестователь, чего он требует?

— Гляди в огонь, — приказал хозяин.

Он снова бросил горсть трав на раскаленные угли, и вновь Хельгунда испытала чувство духоты. Она напрягла взгляд, что в глазах даже начало двоиться от слез, вызванных дымом. Ей показалось, что ее схватила чья-то ладонь, мягко подняла в воздух и начала постепенно раскачивать. Княгиня чувствовала, как охватывает ее теплое облако, словно сквозь туман видела она чью-то голову, молодую, красивую, с белыми волосами. А потом она неожиданно свалилась в черную пропасть.

— …Приехал на белом коне, в золотом панцире и в белом плаще… — урчал ворожей. — У коня его четыре серебряные подковы, и где ступит он, там останется кусок золота и серебра…

— Что это еще за имя: Пестователь? — выдавила из себя Хельгунда, приходя в сознание, кашляя от запаха зелий.

— Его называют Пестователем, ибо берет он людей в свое пестование, словно мать собственное дитя. Кто спрячется под полой его белого плаща, пускай тысячи злых сил за ним гонятся, все равно в безопасности будет…

Кашляя и плача от дыма, Хельгунда выбежала из контины, и какое-то время была она словно слепая, пока Милка не схватила ее за руку и не повела наверх, в сторону града.

А вечером она вызвала к себе Ящолта с Годоном и отдала им приказ:

— Отправляйтесь в край и забирайте у людей каждую горсть зерна, каждую корову, овцу или козу. Кто будет сопротивляться — вешайте, а вёски палите. Я должна иметь запасы еды здесь, в Гнезде.

После этого княгиня закрылась в своей комнате и, раздевшись донага, улеглась на ложе под огромным одеялом, сшитым из шкурок ягнят, которые не родились, но были вынуты из утроб своих матерей. Маленькими ладонями гладила она груди, живот, бедра, радуясь, что те такие гладкие. Пестователя она не боялась. Где-то в глубине души она даже жаждала, чтобы тот как можно скорее появился под валами города, и вот тогда она выйдет ему навстречу, он же склонит голову перед ее красотой.

Но вот могла ли она быть столь уверена в прелестях своего тела, в запахе собственной кожи, в искусстве любви, благодаря которому соблазнила она стольких мужчин? А вдруг этот странный человек не такой же, как все? Может он и вправду из рода великанов, и тогда наденет ее на свой член, словно на заостренный кол и разорвет ей лоно. Опять же, как и все лестки он поклялся принести смерть повелителям и князьям. Разве не ее первую прикажет он убить и четвертовать, дабы исполнилась народная мечта?

Нет, не откроет она перед ним ворот своего Гнезда, не откроет ему и собственной комнаты, не откроет саму себя. Защищаться она будет долго, ведь Гнездо неприступно, а потом прибудет молодой красавчик Карак и поможет ей победить этого странного человека.

Целый месяц кружил Гизур по краю лендицов, напрасно разыскивая Голуба Пепельноволосого. Ему приходилось избегать градов и вёсок, ибо повсюду знали его и ненавидели как такого, кто по приказу Хельгунды забирал пропитание и забирал люд в неволю, чтобы потом продать в дальних городах. Но в то же время, только обитатели этих градов и вёсок могли сказать ему, где находится князь Пепельноволосый. И с погодой ему тоже не везло: предвесенье, с его холодными ночами, с дождями, а то и снегом. С трудом добывал он корм для коня и еду для самого себя. Чаще всего, притаивался он рядом с какой-нибудь вёской или же каким-нибудь градом, нападал на одинок идущих или едущих людей, отнимал у них еду и, прежде чем убить, выпытывал про Пепельноволосого. Исхудавший, грязный, с разлохмаченной бородой и в рваном плаще он казался чудовищным призраком какого-то убитого воина, который не успокоился после смерти и превратился оборотня. Среди местного люда много преданий и легенд ходило про таковых.

Неоднократно и сам попадал он в засады, которые устраивали на норманннов лестки, но всегда удавалось ему уйти из них с победой. На его кольчуге ломались стрелы; его шлем с бычьими рогами выдерживал удары дубин, продолговатый щит защищал от копья, а длинный франконский меч пробивал кожаные кафтаны нападавших и отрубал им руки вместе с плечами.

Настал месяц травень, зазеленели деревья в пуще, луга покрылись молоденькой травкой. Конь Гизура выглядел теперь намного лучше хозяина, поскольку он находил корм, а Гизуру приходилось нападать, чтобы обеспечить себе пропитание. Будто злобный дух — мара кружил он по лесам и трактам, и даже сам уже не помнил, скольких людей загубил, но никаких известий про Голуба Пепельноволосого так и не добыл. И так продолжалось до тех пор, пока не решил он начать поиски заново, с того самого места, где князь будто дух развеялся в воздухе. Гизур отправился на Лендицкий Остров.

Гизур никогда не был трусом. Он не опасался сражения и даже собственной смерти в бою с мардами. Если бы не его столько раз проверенная отвага, разве сделал бы его князь Хок предводителем отряда норманннов, который должен был отвезти Хельгунду к Голубу Пепельноволосому? Но еще в детстве на острове Фони многократно слыхал он песни про страшных гуннов и про сражение, которое его предки должны были провести с ними на реке Висуле. В песнях этих гунны растекались по земле, будто громадная река, тысячами они пересекали степи и поля на своих маленьких лошадках, один конский живот возле другого, одна конская голова рядом с другой. И точно так же, как нелегко поставить дамбу на вздутой половодьем реке, так же нелегко победить многочисленные кочевые народы, дикие и пугающие своим числом. А разве не называли мардов новыми гуннами, и разве, подобно тем, не были эти кочевниками?

Не за себя опасался Гизур, но за Хельгунду и их ребенка, малыша Аслака, и потому решил он, что они сбежать от мардов из Гнезда. Точно так же думали и другие норманнны, но потом, когда пришла весть о победе Пестователя — отказались они от собственных опасений, и всю вину свалили на него, Гизура. А ведь он любил Хельгунду и желал ей лишь добра. Тем временем, она выбросила его, словно ненужную тряпку. И еще, она соврала, будто Аслак — это сын Голуба, а затем приказала Гизуру самостоятельно разыскать Пепельноволосого, живого или мертвого. И все это лишь затем, чтобы допустить в свое ложе новых мужчин, Годона и Ящолта.

Только Гизур не испытывал тревоги: да найдет он Голуба, живого или мертвого, привезет его в Гнездо и вновь очутится рядом с Хельгундой. И даже если не одарит она его своими милостями, как раньше, то все равно, на княжеском троне сядет его сын, Аслак, который даст начало норманннской династии. Придет время, и он узнает о своем настоящем отце и вернет ему надлежащее место в Гнезде.

Нет, Гизур не знал страха. Через поля и пущи, покрывающиеся весенней зеленью, в одиночку добрался он до моста на Озере Лендицов и увидел, что над островом кружат десятки каркающих галок и ворон. Ранней весной заселили они каждое дерево на острове, даже на деревянной башне построили гнезда — а это означало, что здесь нет ни одного человека.

С обнаженным мечом в руке вступил Гизур по деревянным ступеням на самую вершину башни, обыскал каждый уголок в комнате, каждое жилое помещение у подножия башни. Единственное, что обнаружил — это конский скелет да вонючую солому в хижинах невольников. А ведь он сам, лично, привез сюда Голуба Пепельноволосого вместе с двумя наложницами, оставил на страже храбрых и воинственных норманннов, да еще с десяток слуг-рабов.

Не верил он, будто Пепельноволосого съели мыши. Не нашел он этих животных на острове, в башне, в жилищах норманннов или слуг. В исчезновении Голуба было нечто таинственное, только он, Гизур, эту тайну выявит. Не мог Пепельноволосый раствориться в воздухе, даже если помогли ему в этом ворожеи и жерцы. Навряд ли, чтобы забрал он с собой норманннов и невольников. Каждого из этих рабов Гизур выбирал тщательно и запомнил их внешне. Он прекрасно понимал, что если Голубу и удалось сбежать, благодаря чарам, то невольники прячутся в ближайшем лесу.

Потому он стащил остатки соломы из их хижин под деревянную стену башни, выкресал огня, а когда пламя начало лизать бревна, вскочил на коня, перебрался по мосту и спрятался в зарослях ольхи над озером. Дым с огнем должны были стянуть сюда людей даже из дальней округи.

Башня пылала словно факел, дым поднялся под самые облака, а треск бревен и балок слышался на целую стаю. И правда, прибежало много — Гизур следил за ними из своего укрытия, но ни единого знакомого лица не заметил. Люди боялись перейти по мосту в сторону огня; они лишь стояли на берегу озера и молча глядели, как гибнет давняя тюрьма Пепельноволосого. Они побаивались подойти ближе, поскольку наверняка судили, что как само исчезновение Голуба вызвано было чарами, так и этот огонь призвал некто невидимой силой, раз башня загорелась сам собой — ведь на острове не видели они ни единого человека.

Только на следующий день, когда пожарище едва тлело, по мосту перешел какой-то мужик в лохмотьях, а потом начал копаться палкой в смрадных останках хижин, наверняка разыскивая нечто, что там оставил. Это как раз и был один из тех невольников, которых Гизур назначил прислуживать норманннам и Пепельноволосому.

Невольник обнаружил то, ради чего пришел сюда: железную секиру с обгоревшим топорищем. Железо было для него очень ценным: убегая, он оставил свое орудие в тайнике на острове. Когда же он возвращался на большую землю по деревянному мосту, Гизур забросил ему на шею петлю из толстой веревки, а потом поволок за собою в лес, разжег костер и начал выпытывать.

— Где Голуб?

— Мыши его съели…

Гизур вложил в огонь найденную мужиком секиру, раскалил ее докрасна, а потом, пользуясь двумя палками как щипцами, приложил алое от жара железо к пяткам невольника.

Только после этого услыхал он правду:

— Был на острове Пестователь и получил Святую Андалу. Стражников убил, а невольников закрыл в их хижинах. Но люди знали, что он дал Голубу лодку, на которой тот и уплыл со своими наложницами.

— Куда?

— Вот этого никто уже не знает…

Второй раз, пользуясь двумя палками как щипцами, приложил к ногам раба раскаленную секиру и услышал правду:

— В дне пути отсюда, если ехать верхом, на горе, называемой Воронья, имеется контина, и вот там видели Голуба вместе с другими ворожеями и жерцами. А теперь, оставишь мне жизнь?

— Уходи, — приказал Гизур и начал затаптывать кострище.

Ковыляя от нанесенных ран, невольник медленно исчезал между деревьями. Гизур вынул стрелу из колчана, натянул тетиву лука и послал тому стрелу прямо между лопаток. Ибо не желал он, чтобы хоть кто-то узнал, что был он тут и узнал место пребывания Голуба.

К Вороньей Горе он добрался к вечеру следующего дня, обходя грады и вёски. Однажды лишь встретил он какого-то кметя и от него узнал, что за полдня пути, сразу за Вороньей Горой встал лагерем Пестователь со своим войском. Похоже, что Крушвиц собирается осаждать.

На Вороньей Горе лежал громадный камень, которому поклонялись еще стародавние кельты. Говаривали, что жертвами им служили молоденькие невольницы, именно их кровью поливали святой камень. Сейчас же там приносили жертвы из ягнят, кур да петухов, самое большее — ежели кто богатый желал, чтобы ему поворожили — тогда приносили в жертву молодого бычка. Так что неплохо можно было поесть на Вороньей Горе, особенно во время весеннего уравнивания дня и ночи, когда не только приход весны приветствовали, но и праздник мертвых отмечали. Достойный прием весны, доброе угощение для Сварога и Макоши, могли принести обильный урожай на полях и хороший приплод в хлеву и конюшне. Ведомо было, что в Нави, то есть Стране Умерших, души людские живут без солнца, в холоде и сырости, голодные и грязные. И в день прихода весны следовало их обогреть — для того палили хворост на перекрестьях дорог, а также на Вороньей Горе; закапывали в землю глиняные яйца с разрисованной поливой, выставляли для умерших еду и питье. А потом было уже летнее солнцестояние, и снова горели огни на Вороньей Горе, пели там и танцевали, пили мед да пиво, предавались любовным утехам. А потом приходило время окончания жатвы и осеннего уравнивания дня с ночью. Тогда благодарили за обилие зерна в амбарах и стогах, за новорожденных телят и поросят. Но даже по заметенным снегом дорогам тянулись на Воронью Гору толпы людей и праздновали там зимнее солнцестояние, конец долгих ночей и начало все более длинного дня. Хватало здесь людей и летом, в основном, бесплодных женщин в периоды новой или полной Луны, которая, сияя холодным блеском, самые странные чувства пробуждала в людях; не без причины называли ее и «месяцем» и «ксенжицем»[3], то есть «княжичем-господином», ибо, казалось всем, обладала она тайной властью над душами человеческими. Когда месяц прибывал — мог и человеку прибыток принести, если он только принес он подходящую жертву.

Людскими дарами питались духи и жерцы, то есть такие, что умели «жрець», то есть, вызывать духов и разговаривать с богами. Они же умели проводить обряды и, переодевшись в вывернутые шкуры волков и медведей, лапали бесплодных женщин, после чего многие из них рожали сильного, словно медведь, мальчишку или красивую девочку. У жерцов было несколько хат в овраге у подножия Вороньей Горы, и туда шли за ними, если желали принести жертву на самой горе, на камне кельтов или же перед деревом Макоши, напившись до одури медом, танцуя с волками и медведями. На вершине горы стояла только одна хата, в которой жили старые, бородатые ворожеи; это они по огню, по золе, по обожженным и белым палочкам, по внутренностям курицы или ягненка открывали самые тайные дела человеку, и среди них, самое главное — этого человека будущность. Жерцов любили за их веселье и склонность к игрищам; ворожеев боялись. Никто сам по себе, без жерца, не пошел бы на Воронью Гору даже днем, даже с самой большой жертвой не приблизился бы к почерневшему от крови камню или к дереву Макоши, называемой еще и Весной. Опять же, только жерцы и ворожеи знали, каким языком следовало к богам обращаться, какие при этом выполнять движения, как кланяться и как пританцовывать.

Макоша пугала даже больше, чем почерневший кельтский камень. Лет, где-то, за сотню до нынешних дней молния расщепила ствол вяза, и когда тот вырос в могучее дерево, внизу у него была крупная щель, напоминавшая женский срам. Кто-то обтесал две верхние ветви так, что останки их напоминали обвисшие груди. Верхушка вяза обломилась, а потом дерево засохло и теперь стояло множество лет, похожее на громадную женщину с огромными грудями и еще большей срамной щелью.

Костры пылали чаще всего у дерева Макоши. Поющие жерцы, переодетые в звериные шкуры, подводили к дереву богини мужчину, который нес в ладони капли собственного семени и вливал их в щель Макоши, чтобы обеспечить себе урожай на полях. Именно тут, под деревом, во время летнего солнцестояния, пьяные голые женщины забавлялись с волками и медведями. Хорошо было и тогда, когда новая семейная пара появлялась вместе с жерцами у священного дерева, и облизывала обмакиваемый в чесночный отвар вырезанный из дерева член, чтобы обеспечить себе множество детей и долгую жизнь. А кто же не желал иметь большую семью и жить долго и счастливо?

Воронья Гора заросла густым лесом, который тоже считался святым. К вершине проводила узкая и крутая, каменистая тропка. Рядом с нею лежало множество высохших звериных костей, людские черепа, а то и целые скелеты, пробуждая в идущих тревожное чувство. Страшной была не одна только тропа, но и сам густой, мрачный лес, населенный самыми разнообразными духами: кровососами-вомпежами и стригами, мамунами и убожатами, а также вечно замерзшими и голодными мертвецами, которые прибывали сюда из Нави.

Гизур был иной веры, чем местные. Его, как воина, который, если только не запятнает себя трусостью, погибнет в бою, ждала счастливая Валгалла, где он будет все время охотиться и вести великолепные бои. Только он уже слишком долго пребывал в этой стране, чтобы в его душу не проникло нечто из веры здешних людей. Богов, впрочем, могло быть много, но еще больше — самых разных злых духов. Один был владыкой на севере; а здесь могли править Макоша или Сварог. Потому пробормотал Гизур молитву Одину, несколько слов молитвы Сварогу и Макоши, объехал овраг, в котором стояли хаты жерцов, и направился к тропе на гору, которую теперь, в вечернюю пору, окружали туманы, а вершина тонула во тьме.

Туманы свивались в какие-то странные фигуры — белые и гибкие; лес по обеим сторонам тропы был совершенно непроходимым. Жалуясь будто мучимые души, звали один другого два филина. Гизур испытывал страх, тем не менее, въехал на крутой подъем. Днем он этого никогда не сделал — здесь бывало множество людей, и никто из норманннов живым отсюда не вернулся бы. Но теперь он понемногу поднимался, но каждое мгновение прищуривал глаза из опасения, как бы не увидать перед собой какой-нибудь чудовищной фигуры. Дважды споткнулся его конь, что норманнн посчитал плохим знаком. Тем не менее, он поднимался все выше, ибо, намного больше собственной жизни ценил он исполнение приказа Хельгунды и желание доказать ей, что он никогда не был трусом.

Наконец увидал Гизур святой камень, весь черный от застывшей на нам крови. Рядом с валуном увидал длинный шалаш, из которого вздымалась струйка дыма. Воин соскочил с коня, левой рукой нащупал на груди амулет, купленный в Юмно у священников Триглава, а правой стиснул обнаженный меч. Так вошел он в шалаш, где увидал дымящий костер и подвешенный над ним котел, и сидящих рядом с огнем длинноволосых старцев. Могло показаться, что кроме них в шалаше никого нет, только Гизур догадался, что Голуб Пепельноволосый со своими наложницами находятся в углу, за висевшим ковром. Поначалу норманнн пронзил мечом двух старцев, потом сорвал занавеску, узнал Пепельноволосого и пронзил его грудь. Испуг подавил вопль в груди обеих женщин, потому они умерли молча от ударов того же меча. Теперь никого из свидетелей страшного убийства на Вороньей Горе у Гизура уже не было. Он выволок тело князя из шалаша и перебросил его через луку седла. Сам же вскочил на коня и словно сумасшедший, галопом отправился в обратный путь. Ведь Хельгунда приказала: «привезти живым или мертвым». Гизур предпочитал князя мертвым.

Ночь содействовала ему, была ясной и звездной. Руководствуясь звездами, он неспешно ехал через леса и поля, прямо к Гнезду. Коня не подгонял — тот и так преодолел дальний путь, теперь же приходилось везти всадника и труп.

На рассвете норманнн очутился в небольшом лесочке, пораставшем неглубокий овраг, по дну которого тек ручей. Именно здесь со склонившихся над тропой деревьев упала на Гизура громадная рыбацкая сетка, а за нею спрыгнуло четверо. Воина спутали, отобрали меч, щит, содрали кольчугу, сняли шлем и обыскали седельные мешки. Нападавшие были вооружены дротиками, копьями и щитами, на которых были нарисованы белые птицы. Из этого факта Гизур сделал вывод, что это группа лестков, занимающаяся разбоем по лесам. Встреча лестков с норманнном могла закончиться только смертью, потому Гизур обратился к ним на языке лендицов, которому научился за четыре года в качестве соправителя Гнезда:

— Я Гизур, ранее в Гнезде управлял. Только покинул я Хельгунду и ее сына Аслака, чтобы отдать свою руку и меч Пестователю и его лесткам. А в знак своих честных намерений убил я князя Пепельноволосого. Именно его труп лежит здесь перед вами. Проведите меня к Пестователю, он же даст вам за это много золота.

Со страхом поглядели лесные разбойники на останки, которые вез Гизур. Они заглянули в лицо покойнику, обыскали белую хламиду ворожея, только ничего не нашли. Никогда не видели они князя Голуба Пепельноволосого, но у трупа были пепельно-седые волосы, так что этот воин, по-видимому, правду говорил.

Они спутали Гизура веревкой и отошли в сторону, где долго советовались. Им было известно, что лагерь Пестователя находится где-то близко. Слышали они, что у Пестователя много золота. Но они боялись везти с собой покойника, тем более, что был это князь Голуб, и после смерти мог он превратиться в страшнейшее существо, поскольку, как и всякий князь, страшнейшим был и при жизни. Что станется, если душа умершего вонзит в них зубы, медленно и незаметно начнет пить из них кровь, чтобы питаться ею после смерти своей?

Тогда они выкопали в земле яму. В грудную клетку трупа вбили они осиновый кол, отрезали у него прядь волос и засыпали тело песком. После того повели Гизура к лагерю Пестователя. А поскольку конь был только один, да и тот от усталости шатался, все отправились пешком.

В полдень стражники, охраняющие лагерь войск Пестователя, завели пойманного Гизура и четверых, что схватили норманнна, в шатер Палуки, который, в отсутствие Пестователя, исполнял роль командующего. Сам же Пестователь, вместе с Зификой, Авданцем и Херимом отправились разведать броды по дороге на Крушвиц. Даго не доверял сообщениям разведчиков, и сам любил проверить, не готовит ли неприятель засады.

— Гизура и этих четверых держать под стражей возле моего шатра, — приказал Палука. — Когда Пестователь приедет, сам поведет суд. А там — или вознаградит, или накажет.

Только весть про убийство Пепельноволосого очень быстро разошлась по лагерю, и прибежали десятки воинов, чтобы поглядеть на страшного Гизура. Ведь это именно он спалил множество вёсок, множество людей перебил и обрек на смерть, забирая у них зерно и животину. Очень многих забрал он в неволю и увел на продажу в Юмно. И вот теперь сидел он возле шатра Палуки — безоружный, исхудавший и оборванный, связанный веревкой, и каждый мог плюнуть ему в лицо. Но считалось и то, что он сам ушел от Хельгунды, да еще и Пепельноволосого убил. Что же должно было встретить его тут: кара или награда? И уже начались споры по этому вопросу, началась колотня в лагере, которую Палука должен был несколько раз успокаивать вместе с послушными ему пятнадцатью лестками из его родной деревни. К этому времени у Пестователя было более двух сотен конных и триста щитников, не все были хорошо вооружены, но обоз у него был крупный, большую поляну в лесу занимал — десятки шатров полотняных и десятки шалашей из веток, только-только покрывшихся молодыми листками.

И, как оно часто в таких случаях бывает, когда в войске начинаются споры и сварки, появился некто, кто умел вопить громче всех: рыцарь[4] громаднейшего роста, хорошо вооруженный, по имени Мсцивой. Называли его так потому, что в течение всей предыдущей жизни ни одного оскорбления и злого поступка против себя не забывал, но мстил за них собственным мечом. Долгое время известен он был возле града Крушвиц как отменный разбойник, пока неделю назад, во главе двадцати грабителей, которые сами себя лестками звали, не прибыл он к Даго и не отдался в его пестование. Он потребовал, чтобы Пестователь назначил его воеводой над людьми, которых привел, только Даго сказал, что вначале должен он показать себя в бою.

Голос у Мсцивоя был звучный и громкий. Обратился он к воинам:

— Есть давний обычай, что народ имеет право созывать собрание или же вече, а на другом языке, «тинг», совершить суд, и тем самым либо человека осудить, либо же освободить его и вознаградить. Осудим его сами, раз уж нет Пестователя.

Вышел из своего шатра Палука и предупредил их:

— Подождите Пестователя, ибо он есть Дающий Свободу. Без него такой суд состояться не может.

Мсцивой несдержанный был, никогда не выносил он, чтобы ему перечили.

— Сказал нам Пестователь, что принес волю и власть для всего люда. Так что пускай люд судит Гизура.

Силой, с помощью двух десятков своих человек, схватил он Гизура и четверых, которые его привели, провел между палаток и шалашей, где посалили их посредине, а кругом уселись воины Пестователя. Никому не показалось это необычным или чрезвычайным, ибо обычай племенного и родового суда был когда-то обычным как у лендицов, так и у гопелянов, пока не нарушили его Нелюбы Пепельноволосые, которые сами решали споры между родами и племенами. То, что сейчас вернулись к давней традиции, людям казалось совершенно правильным, и не думали они, чтобы дело это не понравилось Пестователю, раз был он Дающим Волю для народа.

Тем временем, в лагерь вернулся Пестователь с Зификой, Авданцем и Херимом. Слыша вопли ссорящихся на вече, он обошел круг собравшихся воинов и направился прямо к себе в шатер. Тут же прибежал к нему какой-то воин и попросил, чтобы прибыл он на вече и суд.

Увидел он Даго, стоящего у входа в шатер и опирающегося на меч. Лицо вождя было хмурым.

— Не я созывал этот суд. Так что не я буду и судить, — ответил он воину, который с этими словами и вернулся к собравшимся.

После этого приказал Пестователь Палуке и Авданцу, чтобы они своих людей, насколько это возможно, отозвали с веча и окружили его шатер, держали стражу и никого не пропускали. Приказал Пестователь подать себе жбан пива, присел на пеньке и долго молчал. Прервал он свое молчание лишь затем, чтобы обратиться к Хериму:

— Запомни этот момент и опиши его в своих хрониках. Ибо решаются сейчас судьбы этой державы. Если Гизур будет осужден за убийство Пепельноволосого, тогда как смогу я завтра отдать приказ, чтобы убили Хельгунду? Если же я вознагражу Гизура и дам ему горсть золота, то завтра, уже за две горсти золота, он и на меня руку поднимет…

— Плохой люд ты выбрал себе для правления, — заявил Херим. — Предупреждал тебя Голуб, что это народ карликов и великанов, и никогда не ведомо, какая в нем натура отзовется. Странно, что желаешь ты владеть там, где ненавидят любую власть.

И возражал ему на это Даго:

— Плох тот повелитель, кто на свой люд жалуется. Задача повелителя состоит в том, чтобы сделать народ себе послушным и трудолюбивым, захватить его железной рукой и научить уважению к власти.

— Что сделаешь, господин, если Гизура освободят?

— То же самое, что сделал бы, если бы осудили его на смерть. Ибо не существует нечто такое, как суд народа, но только суд от имени народа. Запомни: люд не знает, что для него хорошо или плохо, это знает лишь повелитель, который от имени народа правит. Ежели же ты скажешь, что я слишком самоуверен и слишком высокого о себе мнения, отвечу: то, что у обычного человека недостаток, у повелителя становится добродетелью, если поступками своими, действиями спасает тем свое государство.

Теперь к Пестователю прислали целых трех воинов, чтобы тот со своими воеводами присутствовал на народном суде. Только отогнали их стражники Палуки и Авданца.

— Гневается Пестователь, — сказали они.

Теперь уже то один, то другой начал покидать собрание; другие же, испытывая беспокойство, что созвали суд без согласия Пестователя, с нетерпением ожидали приговора, лишь бы суд закончился поскорее, чтобы можно было разойтись. Они даже ссориться между собой перестали. И тогда Мсцивой, у которого был самый громкий голос, объявил приговор:

— Тех, что поймали Гизура, пускай Пестователь щедро вознаградит. Так же, пускай он наградит и Гизура, поскольку, хотя и принес он нам столько зла, покинул он Хельгунду и к нам пристал, убив ненавистного князя. Разве и мы сами не желали сделать того же? Разве не пойдем мы походом, чтобы убить Хельгунду и сына ее, Аслака?

Раздался стук щитов в знак того, что приговор нравится. Освободил Мсцивой Гизура из пут и во главе всего войска отправился с ним к шатру Пестователя. Поскольку же Пестователь не желал, чтобы началась драка между его стражниками и всеми воинами, он сам вышел перед шатер.

— Господин наш и Пестователь, — поклонился рыцарь Мсцивой. — Вознагради щедро тех, кто поймал Гизура. И награди Гизура, поскольку он убил князя. Такова воля народа.

И спросил его Даго с издевкой:

— Так это тебя, человече, «народом» величают?

Рассмеялись стражники, охраняющие шатер Даго. Засмеялся кое-кто и среди тех, кто пришел с приговором веча.

— Я Мсцивой, лестк, — гневно возразил рыцарь. — Тебе же, Пестователь, я лишь передал волю народа.

Долго молчал Даго, потом спросил громким и звучным голосом:

— Кто ты такой, Мсцивой? Как давно прибыл ты ко мне, чтобы я взял тебя в свое пестование?

— Неделю назад, господин.

— А перед тем, что делал?

— Воевал на дорогах против власти из Крушвиц.

Пожал Даго плечами.

— Мало чего получили мы от твоей войны, поскольку власть так в Крушвице и сидит. Может ты со своей женщиной спал, когда я во главе сотни воинов с сотней лошадей, в лютую зиму, отправился, чтобы сражаться с четырежды более сильными мардами. Мои воины проявили мужество и заставили мардов отступить. — Тут Даго показал рукой направо и налево. — Пускай на правую сторону перейдут те, сто выступили со мной против мардов и проявили свое мужество. И пускай на левую сторону перейдут те, которым только придется свое мужество доказать.

Воины начали выстраиваться: одни с левой, другие с правой стороны, а Даго крикнул Мсцивою:

— Что, человек, места своего не знаешь? Вон там, с левой стороны, где должны стоять те, которые еще поглядим, кто есть: трусы или вояки.

Когда же воины наконец расставились: одни с правой стороны, другие — с левой, Даго приказал привести своего белого жеребца и подать ему большую охапку копий. Вскочил он на коня, взял копья и, делая громадный круг, начал втыкать эти копья в землю. Сделав это, он остановился и заявил:

— Сотворил я магический круг для народного обсуждения. По народному обычаю лишь старейшины и очень заслуженные воины имеют право принимать участие в суде и вече. Потому магический круг могут пересечь только воеводы и те из вас, кто воевал со мной против мардов. Все остальные останутся за кругом из копий, и если кто незваный пересечет его, того я убью своим мечом. Мсцивой нарушил извечный обычай здешнего народа, ибо еще не сделал он, чтобы дать ему волю, но уже желал отобрать ее, навязывая люду волю собственную. Мне вы отдавались в пестование, я забочусь о вашей жизни, о вашем имении, о вашей оплате. Так что и отец я вам, и мать. И буду я тем, кого франки называют «рахимбургом», то есть ведущим собрания.

Сказав это, соскочил Пестователь с коня, растолкал толпу воинов, пересек магический круг, обозначенный копьями, и уселся, поджав под себя ноги. Мсцивой чего-то кричал, но его быстро успокоили, ведь те, кто воевал с мардами, почувствовали себя возвышенными и признали, что у них больше прав, чем у тех, которые только-только присоединились к Пестователю. Ибо знал Даго, что наивысшим принципом искусства правления является неустанное разделение людей: возвышение одних и унижение других; одних нужно осыпать милостями, а других — карами, чтобы все время одни были против других. Ибо на самом же деле, никто не желает быть равным другому, поскольку всегда считает себя лучшим.

Многие воины, воеводы и Пестователь уселись, потому, в кругу, обозначенном торчащими копьями, остальные же остались сзади и, стоя, глядели над головами сидящих. И тогда приказал Даго Палуке, чтобы четыре копья вонзили в самый центр свободного в этом круге места, но вонзили так, чтобы те образовали квадрат. В этот квадрат приказал он провести и посадить в нем Гизура и тех, что его поймали. И сохранялось удивительное молчание среди воинов: тех, что находились в круге, и тех, что стояли за ним, ибо уже само вонзание копий в землю и творение магического круга показалось всем чрезвычайно удивительным. Поняли они, что Даго постиг искусство проведения веча и проведения судов, равно как и искусство чар, необходимых для того, чтобы была выявлена правда, и чтобы был вынесен справедливый приговор. Поняли они и то, что Пестователь чтит давние обычаи.

— Поднимись, Гизур, и ответь мне на мои вопросы, — в конце концов приказал Даго.

Гизур поднялся с земли и, выпрямившись, встал на месте.

Спросил его Пестователь:

— Ты ли тот самый Гизур, правитель Гнезда, кто палил вёски и, собирая дань для княгини, обрекал на голодную смерть людей; кто отбирал свободу у них и, как невольников, продавал в Юмно?

— Это я, — гордо отвечал Гизур, поскольку и ранее у него спрашивали это, тем не менее, его самого не убили, поскольку убил он князя.

— Правда ли, что убил ты князя Пепельноволосого?

— Это правда.

— Где ты его встретил, и где совершил убийство?

— Невольник с острова на Озере Лендицов выдал мне, что Пепельноволосый сбежал к ворожеям на Воронью Гору. Я отправился туда, убил его, бросил его тело на коня и направил шаги свои в твой лагерь, ибо уже раньше дошло до меня, что это народ править должен.

— Итак, ты убил Голуба на Вороньей Горе, у ворожеев?

— Так, господин.

— Это преступление. Если кто прячется у ворожеев, тот становится неприкасаемым, даже если бы самое страшное дело совершил. Разве не так говорят наши права?

— Так, так! Таковы наши права! — закричали воины в круге.

— Поэтому откиньте одно копье в левую, плохую сторону.

И кто-то бросил слева от Гизура копье с железным наконечником.

Сказал Даго:

— Сам я отправился в башню, где держали Пепельноволосого в узилище. Но там я его уже не застал. В пустой комнате нашел я на столе Святую Андалу и надел ее на свои волосы. Таким образом, я овладел ею без кровопролития. Спрашивал я про Пепельноволосого: мне сказали, будто его съели мыши. И вправду, на острове ими прямо кишело.

— Голуб скрывался у ворожеев на Вороньей Горе! — крикнул Гизур.

— Откуда ты знал, что это Голуб?

— Но ведь я же знал его. Это я сам привез его в башню и оставил там. Потому я сразу же узнал его ворожеев, убил, а тело перекинул через седло, чтобы привезти его тебе, господин.

— А кто-нибудь может подтвердить, что ты и вправду убил не ворожея, но Пепельноволосого? — спросил Даго.

— Вот прядь волос, которую я отрезал у убитого, — Гизур поднял вверх правую руку, в которой держал прядку волос.

К нему подошел Авданец, взял из руки волосы и принес Даго. Тот осмотрел их и подал воину справа от себя, приказав, чтобы их передавали дальше, чтобы все могли узнать, как те выглядят. Продолжалось это долго, но, чем дольше, тем большая серьезность начала рисоваться на лицах собравшихся. До них начало доходить, что не малую вину они здесь судят.

— Это прядка седых волос. У всех ворожеев длинные и седые волосы. Если захотеть, можно заметить даже пепельный оттенок. Только по правде, это обычная прядка седых волос. Разве не так, мой народ?

Несколько воинов тут же закричало:

— Да, господин! Это седые волосы! Почти и не пепельные.

Тогда Даго обратился к тем, кто поймал Гизура:

— Это вы похоронили Пепельноволосого. Это был он или же кто-то другой?

Те, перебивая друг друга, начали рассказывать, что никогда живого Пепельноволосого не видали, потому не могут ни отрицать, ни подтвердить то, что убитым человеком был ни какой-то ворожей с Вороньей Горы, но именно князь Голуб.

После того приказал Даго бросить в левую сторону от норманнна еще одно копье!

— Нет у тебя, Гизур, доказательства правды, — заявил он. — Одно лишь точно, что на Вороньей Горе ты убил какого-то старика.

Даго поднялся со своего места и так обратился к собранным в круге:

— Наши права сурово карают человека, который убивает другого не ради собственной обороны, но из жажды наживы или же ради собственного удовольствия в убийстве. Наши права разрешают убийство того, относительно которого будет вынесен приговор рода или племени. Имел ли ты, Гизур, приговор народа, позволявший тебе убить человека, даже если тебе он показался князем Пепельноволосым?

— Я сделал это ради добра народа.

— Но ведь никакое народное собрание пока что не вынесло смертного приговора князю Голубу. Тебе можно было лишь поймать его и привести сюда, чтобы народ его судил. Ты этого не сделал. Почему? Или ты опасался, что этот пойманный вовсе не Пепельноволосый, и ты не получишь награды? Я повел люд га борьбу за свободу, мы собирались осаждать Гнездо, а тех, кто в нем прячутся, осудить по древнему обычаю. И вот ты лишил нас того, если сам по себе, только ради награды убил Голуба. Или же, сам по себе, ради собственного удовольствия убил невинного старика, в котором усмотрел Пепельноволосого. Правителя нельзя убивать ни ради собственного удовольствия, ни ради награды, но только лишь по воле и по приговору народа. Бросьте же в левую сторону и третье копье, ибо плохо Гизур сделал, если убил князя Голуба. И столь же плохо поступил, если убил кого-то другого. И эти три копья с левой от тебя, Гизур, стороны означают, что народ приговорил тебя к смерти.

Тот начал было что-то кричать, но толпа в круге и за его пределами похвально начала бить в щиты и радостно вопить, ибо ничто так не возбуждает и не радует людей, как надежда увидеть чью-то смерть во имя права. Тут же несколько воинов подбежали к Гизуру, связали и сунули в рот тряпку, чтобы не вымаливал тот себе милости.

Теперь Даго обратился к тем четверым, которые поймали Гизура:

— Как я узнал, вы обычные разбойники, что таятся по дорогам. Вы бесправно носите белых птиц на щитах, ибо те, кто любят волю, не грабят по дорогам, но находятся со мной. Вы поймали Гизура и привели его ко мне, ожидая награды. Так ли это?

— Так, господин, — ответил старший из четверых.

Тогда обратился Даго к собравшимся в круге:

— Должен ли я быть щедрым или же скупым?

— Щедрым! — закричали в ответ.

И ответил на это Даго:

— Нет у меня собственных денег или собственного золота, а все, что у меня имеется, принадлежит народу. Посему, дам я награду не от своего, но из вашего богатства. Если буду я щедрым, тогда не получите оплату в течение месяца. Если же буду я скупым, тогда не получите только недельной оплаты. Скажите же мне еще раз: должен ли я быть щедрым или же скупым?

— Скупым, господин! — заорали все.

Кивнул Даго в знак согласия и призвал к себе этих четверых.

Когда же те подошли к Пестователю совсем близко, и когда их глаза встретили его холодный взгляд, когда увидали они сверкающую у него на челе святую Андалу, когда отблеск его панциря на мгновение замерцал в их глазах, испытали они страх и то, что называют величие, которые и заставили их опуститься на одно колено.

— Есть два вида высочайшей награды, — обратился к ним Пестователь, беря мешок, что был подвешен к его белому поясу. — Можно получить кусок золотого украшения. Но можно и получить наивысшую награду, которым является право покарать осужденного убийцу.

Сказав это, бросил Даго под ноги этим четверым четыре куска золота. Трое жадно схватили их, а вот четвертый поднялся с колен, схватил точащее из земли копье и вонзил его в грудь Гизуру.

Вскрикнули собравшиеся, но тут же умолкли, поскольку норманнн умирал в страшных мучениях и ужасно стонал. Им не хотелось хоть капельку потерять из его мук, ибо вспомнились им сожженные Гизуром вёски и плач женщин, которых отправляли на продажу в Юмно.

Когда же тот умер в полной тишине, Даго вынул свой меч и отрубил норманнну голову. Затем он повернулся лицом к собравшимся и начал кого-то разыскивать взглядом.

— А где этот Мсцивой, который желал зваться «людом»? — спросил он наконец.

— Тут я! — закричал Мсцивой и подошел к Даго.

Тот же слегка усмехнулся и, указывая на голову Гизура, сказал:

— У нас не было возможности испробовать твое мужество. Теперь же я даю тебе оказию. Возьмешь тряпку, замотаешь в нее голову Гизура и отвезешь в Гнездо. Там бросишь ее под ноги Хельгунде со словами: «Это тебе подарок от народа».

Мсцивой побледнел от страха.

— Она прикажет меня убить.

Пестователь презрительно сплюнул.

— Мог же ты созывать суд, другим приказывать, хотя и не показал еще перед другими, что достоин этого. Потому сделаешь так, как я приказал. В противном случае народ будет судить тебя.

Раздались громкие удары мечей о щиты. Воинам просто чудесным показалось зрелище, которое устроил для них Пестователь. И даже то, что именно крикливому и вздорному Мсцивою приказал он отвезти голову норманнна в Гнездо.

Вечером в шатер Даго, согнувшись в покорном поклоне, вошел молодой воин и подал вождю кусочек золота.

— Я, господин, взял другую награду. Я убил Гизура. Поэтому золото отдаю.

Даго взял золотой кусочек и старательно спрятал в свой мешок.

— Сколько тебе лет, сын мой? Как тебя зовут?

— Мне восемнадцать лет, а зовут меня Влоцлав.

Желаешь ли ты вступить под мой плащ и отдаться мне в пестование?

— Да, — юноша обнял ноги Даго и спрятал голову под его белым плащом.

И сказал тогда Даго Авданцу и Палуке, которые находились с ним тогда в шатре:

— Дайте этому юноше хороший меч, кольчугу, щит и шлем, а еще теплый плащ. И пускай с нынешнего дня спит теперь возле моего шатра, чтобы я всегда мог его вызвать.

После того вызвал Даго Херима на доверенную беседу и спросил его:

— Я уже дал тебе титул воеводы, а теперь же даю титул канцлера, то есть человека, который управляет моей канцелярией. Сколько людей ты уже себе подобрал?

— Пока что всего десяток, ведь это не могут быть обычные воины, но такие, что отличаются не одной только отвагой, но и хитростью, умом, которые знают разные языки и наречия. Я выслал их ко двору Хельгунды, в Каррадонон, к Гедану и в Восточную Марку, к маркграфу Карломану. Еще один пребывает в Крушвице, у Олта Повалы Старшего.

— Ты правильно сделал, Херим. Помни еще, служить тебе должны не только воины, но и ворожеи, а еще и женщины. Особенно хорошо вознаграждай ворожеев, чтобы сообщали они тебе самые тайные слова, которые говорит им народ во время молитв.

— Буквально только что получил я известие, что Гизур на Вороньей Горе убил не только Голуба, но и двух ворожеев.

— Кто тебе сообщил про это?

— Жерца, господин. Он пришел к нам, чтобы отомстить Гизуру, но месть уже совершилась.

— Скажешь этому человеку, что теперь он должен стать ворожеем на Вороньей Горе. По милости бога и по милости Пестователя. И пускай служит нам своими советами и вестями. Дашь ему горсть золота.

— Хорошо, господин.

— И еще, Херим, подбери себе нескольких людишек совсем никчемных или же таких, кому что-то угрожает. Пускай же ради спасения собственной шкуры кусают по твоему приказу.

— Один такой мне уже служит. Зовется Зидалом. В Гнезде ради грабежа убил одного купца, так еще и жену его изнасиловал. За это Хельгунда приговорила, чтобы ему отрубили руки, голову, а потом и четвертовали. Но ему удалось сбежать и пристать к лесткам. Теперь он защитник народных прав…

— Если Хельгунда не убьет Мсцивоя, прикажешь это сделать Зидалу. Но так, чтобы я об этом не узнал, ибо тогда приговорю его за скрытоубийство. Ведь какие чувства должен пробуждать повелитель?

— Любовь, господин мой?

— Дурак ты, Херим. Повелитель должен пробуждать страх. Пред каждым высказанным против повелителя словом, не говоря уже про поступок. Страх народный — это еще один вид его, народа, любви. Повелитель обязан иметь право пробуждать страх в народе, но он же обязан избегать ненависти народа. Ты, Херим, должен теперь обладать именем не только «Канцлер», но и «Страх». Ты понял меня?

— Даже слишком, господин.

— Нет, Херим. Ты должен пробуждать страх, но если вызовешь ненависть, народ тебя осудит, точно так же, как Гизура. Так что действуй, Херим, разумно, чтобы башка твоя не торчала на шее столь же неуверенно, как у Мсцивоя. Разве и сам ты когда-то не пристал к бандитам, поскольку, как сам говорил: «один обязан нести бремя другого»? Потому накладываю на тебя бремя страха предо мной. И хотя не тебя буду постоянно возвышать и осыпать милостями, именно ты все время будешь стоять за моим троном. И хотя других людей буду спрашивать совета, только твой совет будет для меня считаться.

Сказав это, Даго отворил сундук с золотом и вручил Хериму два тяжелых мешочка.

До Высокого Града над Висулой доходили из Мазовии пугающие вести. Рассказывали, что ранней весной от чудовищной заразы, называемой Мором, погибло все население Города Женщин. Некому было сжечь людских тел, и над перерезанной каналами и дамбами Страной Квен вздымались тысячи ворон и галок, что прилетали сюда из самых дальних мест, чтобы обжираться падалью. Именно тучи никем не пуганных птиц и обратили внимание обитателей окрестных вёсок и градов; тут же нашлось несколько смельчаков, которые, подгоняемые любопытством, выбрались осторожно в Город Женщин. Застали они его без единого живого человека: повсюду валялись расклеванные птицами тела. Трупы лежали кучами в деревянных домах, а по пустынным улицам шастали стада одичавших котов и собак, тоже питающихся людскими останками.

Рассказывали, будто зараза подействовала смертельно лишь на женщин. Мужчинам — невольникам, рожденным от савроматских женщин, удалось сбежать из Города Женщин, и теперь они шатались по Мазовии, разнося Мор. Но сами они не умирали, даже наоборот, проявляли такую силу и дикость, что очень скоро им уже принадлежала большая часть вёсок и небольших городков. Проявляли они необыкновенное искусство в стрельбе из луков, не боялись ни сражений, ни мук. Если же что болело у них — вместо того, чтобы выть от боли, они пели. Такую вот силу давала им кровь савроматских женщин.

Многие слышали про громаднейшие сокровища Города Женщин. Начали тогда обыскивать опустевшие дома и дворище царицы Айтвар. Но Дикие Женщины, видимо, хорошенько укрыли свои драгоценности, поскольку никто не вернулся богатым, самое большее, приносил сорванное с трупов оружие, панцири и луки. Удалось схватить большое число одичавших лошадей. Только недолго радовались добром этим их новые хозяева, поскольку лошади тоже принесли заразу и тоже начали погибать будто мухи, что обсели мухомор в лесу. Зараза начала править в деревушках и городках Мазовии, пока, по приказу ворожеев, не развели огонь в Городе Женщин и не спалили все дома, пока не перебили собак и котов, пока не сожгли мосты на каналах, а все место это не признали проклятым. Огромное наводнение на следующий год залило Страну Квен; реки Нарев и Бук нанесли туда ила, так что уже через небольшое время никто уже не мог показать места, где проживали савроматские женщины. Зато многие, особенно же те, что побогаче, мазовяне, гордились и возвышались над другими тем, что родом они от савроматских женщин, так что и сами они, как говорили, савроматами были. А в качестве доказательства собственного происхождения показывали они богатства, украденные в пустом Городе Женщин: серебряные щиты, луки с золотыми оковками, широкие пояса, которыми обматывали они свои бедра.

Зифику Даго держал под замком в одной из комнат Высокого Града и лишь передавал ей известия про заразу в Стране Квен. Но она ему не верила, и при первой же оказии, украв коня, сбежала и направилась к Городу Женщин. Но когда в первой же встреченной вёске на Мазовии увидала не захороненные трупы, спешно вернулась она назад, поняв, что, похищая ее, Даго спас ей жизнь. Испугался Пестователь, не принесла ли Зифика смертельную болезнь с собой. Он приказал разыскивать змеиные гнезда и какое-то время кормил Зифику их сырым мясом. То же самое приказал он делать и собственным воинам. А потом, все еще опасаясь заразы, приказал он армии покинуть Высокий Град и перебрался за реку Висулу на громадную лесную поляну. Градодержцу[5] по имени Псарь, которому оставил он Высокий Град, приказал Даго любого, кто пожелает перебраться через Висулу, убивать, а труп немедленно сжигать. Таким вот образом уберег Даго земли лендицов и гопелянов от Мора. А уже потом дожди и вешние воды перетопили бродячих крыс, и по этой причине перестал Мор безумствовать на Мазовии.

Еще пребывая в Высоком Граде, желал Даго выполнить обещание, данное Зифике, что возьмет ее в жены, только та, все еще чувствуя оскорбленной за собственное похищение, угрожала, что либо покончит с собой, либо же пронзит его стилетом, как только Пестователь посмеет ее возжелать. Испугался этих слов Даго, помня, каким образом погибла княжна Пайота, и отступил от собственного намерения.

— Оставляю тебе вольную волю, — заявил он Зифике. — Как только буду видеть тебя в мужском костюме савроматских женщин, останешься для меня воином и можешь принимать участие в моих походах и сражениях. Когда же придешь ко мне в женской одежде, пойму я, что ты желаешь стать моей женой и родить наше потомство. Но я вынужден признаться, что уже имею сына, в котором течет моя кровь. Я дал ему имя Вшехслав, ибо сделаю все возможное, чтобы слава его имени разошлась во все стороны света.

Дело в том, что совсем недавно примчался гонец из деревушки Палуков и сообщил воеводе Палуке, что жена его родила первородного сына. Обрадовался воевода и тут же с этой вестью прибыл к Пестователю.

— Дай ему имя, господин, ибо наверняка, как и ты сам, станет он великаном, — сообщил Палука, опускаясь на одно колено перед Даго и целуя край его белого плаща. — А жена моя во время родов умерла: промежность у нее лопнула.

И заявил Даго торжественно:

— Даю ему имя Вшехслав, ибо слава его разойдется по всем сторонам. Верю, что теперь род Палуков станет родом великанов и большого почета достигнет. Это ты отец его, но позволь, чтобы из любви к тебе, относился я к нему словно к собственному сыну и заботился о нем, словно о собственном сыне. Покажешь мне его, когда исполнится ему семь лет. Тогда я дам ему достойный титул, как человеку высокого рода. И покажешь мне его потом, когда ему исполнится шестнадцать. Тогда я отдам ему во владение множество градов и много земли, чтобы управлял он ими ради моей славы.

Обрадовалось сердце Палуки, который поклялся про себя, что никогда не отступит от Пестователя, в беде и в удаче, ибо от судьбы Пестователя будет зависеть судьба Палуков и возвышение их над другими родами. Потому с того дня любое «да» Пестователя и каждое «нет» Пестователя звучало для него словно приказ и окончательный приговор.

Прежде чем покинуть Высокий Град, провел Пестователь совет: что сделать с четырьмя сундуками золота, которые привез он из Города Женщин. Савроматские женщины отдали Даго громадные богатства: разломанные на небольшие кусочки золотые диадемы, цепи и другие украшения, которые теперь нельзя было носить, зато ими можно было платить словно золотыми солидами.

Авданец советовал, чтобы послать к князю Гедану за аскоманскими воинами, которых, как доносили шпионы Херима, множество прибывало в тамошний порт. Правда, под своим командованием Даго имел уже много всадников и пеших, которые пришли к нему как лестки, но они были плохо вооружены и обучены.

— С таким войском не завоюем мы ни Крушвица, ни Гнезда, — утверждал Авданец.

Херим же советовал, чтобы за мешок золота на время сражений за твердыню Крушвиц попросить военной помощи у князей из страны пырысян либо же у повелителей Крылатых или Длинноголовых Людей. Палука с какими-либо советами не спешил, ожидая «да» или «нет» Пестователя.

И сказал им Даго:

— Плохо поступает повелитель, что желает собственные силы опереть на наемном войске, ибо, как говорит само название, они верно служат лишь тому, кто им платит. А кто сражается ради платы — тот сражается плохо, нося измену в сердце своем, и делает он не то, что заставляет ему делать присяга, но собственная корысть. Доверился Голуб Пепельноволосый наемникам из Юмно и очутился в башне на Острове Лендицов. Плохо поступает и повелитель, что просит вспомогательное войско у других владык, ибо, если понесет оно поражение, он и сам понесет поражение. Если же оно победит, тогда он тут же сделается его невольником. Раз помогут мне в победе пырысяне, Длинноголовые или же Крылатые Люди, страна эта сделается не моей, но их страной, поскольку не будет у меня сил, чтобы изгнать их оттуда. Учит Книга Громов и Молний в главе об искусстве правления, что нет меньшей силы, чем та, которая на чужом могуществе основана. Да, это правда, что не все из нас еще опытны в боях, а многие плохо вооружены. Нет у нас сейчас сил, чтобы завоевать Крушвиц или Гнездо, но даже если придется целый год ждать, не выйду я на битву, пока не смогу провести ее сам. Потому приказываю: один мешок золота получит воевода Авданец, чтобы купит побольше руды у гопелянов, и чтобы столько кузниц изготовляло щиты и копья, сколько это возможно. Второй мешок возьмет Палука и купит много лошадей, чтобы, помимо пеших щитников, имелись у меня и всадники. Палука же заплатит золотом за оружие купцам, что проходят по этой земле, поскольку мне нужно хорошее оружие. Третий мешок возьмет Херим, чтобы оплачивать тех, кто станут ходить по Крушвицу и Гнезду и распространять вести, будто я вот-вот подойду с ужасными силами. И что каждый воин Хельгунды или Повал, норманнн или гопелян, что перейдет на мою сторону, сохранит не только собственную жизнь, но еще получит золото и ту должность, которую до сих пор исполнял. И пускай люди Херима ходят по градам и весям, сообщая, что я — Дающий Волю. Кто встанет рядом со мной, пускай даже рабского состояния, свободным сделается, бедный — богатым, а богатый — бедным. Тот сражается храбрее всего, кто бьется за собственную свободу. Запомните: повелитель обязан оставаться с одним и тем же народом, зато он может одних богачей поменять на других. По этой причине сундуки с золотом я закрываю. Мы не станем сражаться за золото и ради золота; нет — мы объявляем войну богачам с князьями, а такая война золотой приманки не требует.

Вскоре после того войско Пестователя покинуло Высокий Град, а на огромной лесной поляне было разбито множество шатров и шалашей. Именно там, в месяце травне состоялся суд над Гизуром. Для войска Пестователя разожжен был огонь во многих кузницах, даже из града Киев, даже из Калисии спешили купцы, узнав, что за хорошее оружие платит Даго чистым золотом.

Ежедневно в шатер к Пестователю приходил Ольт Повала Младший и умолял еще перед жатвой ударить на Крушвиц, а после завоевания града — вернуть его законное наследство.

Был Олт Повала Младший тридцатилетним мужчиной низкого роста, зато с очень широкими плечами, свидетельствующими про громадную силу. Лицо его было испятнано коростой, которой страдал он в молодости; глаза у него бегали, как будто вечно травило его какое-то беспокойство. Язык глаз этого человека не нравился Даго, но он прекрасно понимал, что крепость Крушвиц пока что захватить невозможно, разве что он не просто пойдет ее завоевывать, но отвоевывать законное наследие Ольта Повалы Младшего. Херим сообщил уже Даго, что род Повал очень древний, что имеются сотни родичей и кровных, и что все сбегутся, чтобы помочь оборонять Крушвиц от наезда чужака. Зато все пойдет по другому, если дело станет касаться вопроса, кто из Повал должен править в Крушвице: Старший или Младший.

— Десятки моих родичей, а также воинов отца на моей стороне и втайне мне способствуют, — твердил Ольт Повала Младший. — Не нравится многим, что отец мой на старость взял себе в жены молодуху, которая крутит им, как только хочет. Разве может людей в Крушвице тешить, что собственный его сын вынужден был бежать из града, опасаясь за свою собственную жизнь? Достаточно будет, господин, если ты только подступишь к городу, а я обращусь к людям в граде, пообещаю каждому жизнь и его давние привилегии, и они сами откроют мне ворота.

Внимательно слушал Даго слова Ольта Повалы Младшего, верил ему, но как-то странно оттягивал поход против Крушвица, как будто чего-то ожидая.

— Нет в Крушвице никаких запасов продовольствия, а ведь урожай еще не собирали, — каждый день говорил Ольт Повала Младший Пестователю. — После жатвы соберут они запас, и мой отец почувствует себя сильнее. Если не атакуешь сейчас, вскоре будет поздно.

Только Даго все тянул время. А однажды спросил он у Ольта Повалы Младшего:

— И что с того, если все случится так, как ты и предвидишь. Откроются ворота града, твой отец отдаст тебе власть над городом. Когда я уйду, чтобы начать осаду Гнезда, твой отец или же кто-то из двух твоих младших братьев снова захватит власть. Неужто ты думаешь, что бунт твоего отца поможет мне в захвате Гнезда? Ты сам говорил, и мне самому очевидно, что многие способствуют как тебе, так и ему. Впрочем, для осады Гнезда мне будет нужно все войско Повал, которым ты станешь командовать. Ты будешь со мной, и тут твой отец снова захватит свой град. Тогда тебе захочется покинуть меня вместе со своими воинами, чтобы защищать собственные владения. А я буду слаб…

Ольт Повала Младший искривил слегка уста и прищурил глаза, ибо все говорили, будто Пестователю ведом язык глаз.

— Когда мы станем осаждать Крушвиц, я дам присягу, что если град поддастся, то я всем дарю жизнь и волю. Только я нарушу присягу и убью отца с братьями. Ты, господин, учился искусству правления на чужих дворах. Может, тебе и нужно было так поступать, поскольку, как слыхал я, из простого ты рода. Но мы, Повалы, рождаемся, уже умея править. И не все присяги следует выполнять…

Говоря это, переполненный гордыней Ольт Повала Младший на мгновение поднял веки и глянул на Даго. А тот, столь много и такую правду понял из глаз этих, что слегка усмехнулся и ответил:

— Завтра выступаем на Крушвиц, Ольт Повала Младший.

И вот так случилось, что с началом месяца сбора червя[6] вся армия Пестователя, состоявшая тогда из двухсот конных и трехсот щитников, вышла на Крушвиц, на град, расположенный на полуострове, врезавшемся в озеро Гопло. Град этот не был так сильно укреплен, как Гнездо, в его посаде валов вообще не было. Тем не менее, место могло долго сопротивляться, поскольку с трех сторон его окружали воды озера, а с четвертой полуостров так сильно сужался, что доступ к посаду и самому граду можно было защищать с помощью глубокого рва с водой, вбитых в землю кольев и тернистых засек. Разрушив мост на рву, Повалы могли чувствовать себя в Крушвице в безопасности и выдержать даже длительную осаду. Защищавший град гарнизон по численности был не меньше, чем силы Пестователя, а как известно, спрятавшимся за палисадом и засеками гораздо легче воевать, чем атакующим.

Ольт Повала Старший знал, что в граде нет достаточного количества запасов, как для войска с лошадями, так и для людей из посада, но в самом сложном моменте можно было бы воспользоваться вытянутыми на берег лодками и на них производить вылазки на сушу и даже атаковать тылы армии Пестователя. Опять же, Ольт Повала Старший рассчитывал на помощь княгини Хельгунды, пока не донесли ему шпионы, что Хельгунда до жатвы и не собирается покидать Гнезда, поскольку сама боится осады. Но дажи и после такой вести Ольт Повала Старший чувствовал себя в безопасности, поскольку в прошлые годы неоднократно уже войска Крылатых и Длинноголовых Людей нападали на Крушвиц, чтобы захватить власть над солевыми жупами гопелянов. Чаще всего, после краткосрочной осады, они отступали после того, как обе стороны договаривались, то есть, получив от Повалы достаточное количество соли и других подарков. Ведь многим предстояло пасть, чтобы прорваться сквозь защитные линии Повалы, и еще большему числу — захватывая сам град. Потому Повала Старший находился в нормальном настроении, даже хотя Хельгунда и не сдержала обещания. Он сам решил нанести поражение Пестователю, в какую-нибудь темную ночь переправляя войска лодками на берег и атакуя армию чужака с тылов. Но кое что Ольт Повала Старший позабыл. На сей раз на град нападали не чужаки; в армии Пестователя было много гопелянов, которые пришли туда вместе с Ольтом Повалой Младшим. Во главе войск Пестователя выступал его собственный первородный сын со своим отрядом. Именно ради него, а не для себя лично, выступил Пестователь против Крушвицы. То есть, можно было сказать и так, что законный наследник града выступил за собственные владения, пользуясь помощью армии Пестователя. Когда же дошло это до Ольта Повалы Старшего — было уже поздно.

Отряд гопелянов с Повалой Младшим во главе подошел к глубокому рву, к палисаду с засеками, а с другой стороны в них ни единый лучник не выстрелил. С обеих сторон раздавались окрики, звучали чьи-то имена, по обеим сторонам рва стояли родные братья или родичи. И не собирались гопеляны стрелять в Повалу Младшего и убивать гопелянов Повалы Старшего, точно так же, как другие и не мыслили стрелять в своих родичей и братьев.

Подъехал к засекам Пестователь на своем белом жеребце и сообщил своему войску и войску Повалы Старшего, что в этой войне обойдется без кровопролития, убийства, без сжигания домов и грабежа, ибо это дело, которое разрешить между собой обязаны лишь отец с сыном. Сам он, Пестователь, вмешался в этот семейный спор лишь потому, что к нему обратился Повала Младший и отдался в пестование, прося помощи, поскольку в родном доме мачеха собиралась его отравить, у отца ум уже возрастом подточен, к тому же находится он под злыми чарами молоденькой жены.

— Я прибыл сюда не за добычей, не ради чьей-то крови, но ради справедливости, ибо я еще и Дающий Справедливость, — заявил в конце Даго, после чего отступил к опушке ближайшего леса, где для него разбили большой шатер.

Рядом встали шатры его воинов, сделанные на быструю руку шалаши; тут же сбили загородки для лошадей. Таким образом, полуостров был отрезан от основной суши; войско осаждало Крушвиц, но не атаковало град. И хотя в армии Пестователя было множество лендицов-лестков, которые буквально рвались в бой, поскольку род Повал, как род богачей, был ими ненавидим. Даго смог их боевое рвение несколько усмирить, обещая, что очень скоро станут они осадой возле Гнезда, а вот там их будет ждать по-настоящему кровавая битва.

И так вот, в спокойствии, прошло двенадцать дней. Каждый день в шатер, где Пестователь пировал с Херимом или с кем-нибудь из воевод, Авданцем или Палукой, приходил Ольт Повала Младший и кланялся:

— Так как, начинаем, господин, битву. Отец не отдаст власти добровольно. Молчит он. Послов ко мне не шлет, а это означает, что договариваться не желает. Неужто тебе чуждо искусство войны?

Отвечал ему Даго:

— Искусство войны — это искусство терпения. Ты получишь то, что заслужил. Почему ты не веришь, что я являюсь Дающим Справедливость?

Дело в том, что не знал Повала Младший, ибо не учили его искусству правления людьми, что каждую ночь Пестователь с Херимом выходили на берег озера, и каждую ночь появлялся у ног Пестователя какой-нибудь знаменитый и богатый воин из стана Повалы Старшего, вступал под плащ Пестователя и возвращался в Крушвиц, одаренный кусочком золота и обещанием свободы, ибо Даго был еще и Дающим Свободу. Так что знал Пестователь, что происходит при дворе в Крушвице, а как учит искусство правления — знание необходимо истинному правителю. А без него, возможно, он вообще не существует или же существует очень и очень недолго.

Тем временем, у Ольта Повалы Старшего, у которого гнев на первородного сына чуть не отобрал ясность ума, постепенно начал приходить к голосу разум и хитрость, а также — с каждым уходящим днем — в душе его начал гостить страх. Самым богатым и урожайным краем была земля гопелянов, три сотни градов стерегли его богатства. По зову Ольта Повалы Старшего почти из всех градов, и малых, и крупных, прибыли вооруженные градодержцы, некоторые с несколькими, а то и парой десятков воинов. В основном, были это кровные родственники Повал, то есть люди, на которых Повала мог рассчитывать в момент угрожающей ему опасности. Посему, в громадных, переполненных богатствами залах двора в Крушвице пировали беспрерывно; царил среди пирующих Повала Старший, царила и шестнадцатилетняя красавица Стронка, дочка племенника Повалы, что управлял соляными жупами. Достойно выступал перед гостями Повала Старший, а Стронка едва могла носить тяжелое платье, вытканное золотыми и серебряными нитями, золотое ожерелье на груди и множество других золотых висюлек. Пахло от нее благовониями — хватало у нее различных духов, а раз была она молодой и не совсем умной, как могла еще показывать она свою власть над Повалой Старшим, как не через неустанные капризы и обиды? Но Повала Старший слушал ее во всем, ибо оценил он ее молодые прелести и, в конце концов, делал всегда то, даже вопреки рассудку, что приказывала ему молодка. Ибо, хоть уже трех жен имел Повала Старший и множество наложниц, пятнадцать сыновей и дочек где-то восемь или девять, тут и посчитать было невозможно, только лишь когда познал Стронку и переспал с нею, появилось у него чувство, что наконец-то пришло к нему счастье, и почувствовал он себя снова молодым. Правду ведь говорят те, что твердят, будто иной вкус молодой женщины для молодого мужчины, но совсем иной для старшего.

Многие сыновья Повалы Старшего умерли или погибли в различных сражениях и стычках. Дочерей он выдал замуж за своих градодержцев, привязывая их к себе и собственному роду. И осталось только три Ольта: Повала Младший, Повала Помоложе и Повала Наименьший, которому недавно только тринадцать лет исполнилось. Стронка обещала Повале Старшему родить сына и вырвала обещание, что именно он получит Крушвиц. Мешала ей нелюбовь, которой дарили ее сыновья мужа, особенно же — Повала Младший, которому было уже тридцать лет, а выходило на то, что он так и постареет, не попробовав вкуса власти над Крушвицем и краем гопелянов. Так что ни для кого при дворе не было тайной, что Стронка приказала соперника отравить, когда же это не удалось, сбежал он к Пестователю в Высокий Град.

Поначалу никто не мог понять, почему не сбежал он к Хельгунде или же к Дунинам, чтобы просить у них помощи против отца и мачехи. И только потом стало всем ясно: Хельгунда была княгиней, и если бы она завоевала Крушвиц для Повалы Младшему, власть ему уже никогда бы не отдала. Точно так же и Дунины из Познании или Лебеди из Лонда. Один только Пестователь заявлял, что он никакой не князь и вообще повелителем быть не желает; он только берет людей в свое пестование, то есть, в опеку, каждого оставляя при своем. Самые быстрые уже слыхали от купцов, что именно такой распространился сейчас обычай по свету: ежели кто чувствовал себя обиженным или слабым и нуждался в защите, то отдавался во власть более сильному, давая ему присягу верности и благодарности. В разных языках обычай этот назывался по-разному, но в здешнем наиболее подходящим было слово «пестование». В дальних странах — как слышал от людей знающих — тот, кто отдавался в опеку более сильному, клал свои ладони в ладони повелителя. Здесь же родился новый обычай: покрывать свою голову полой плаща более сильного. Ведь каждый мудрый народ творит свои обычаи, а не только подражает чужим. Так что разумным показалось людям, когда Ольт Повала Младший, которому в собственном доме грозила смерть, сбежал не куда-либо, но к Пестователю, чтобы тот пустил его под свой плащ и справедливо распорядился его судьбой. Так что не Пестователь шел теперь под Крушвиц, ибо, какое дело Пестователю до этого града, но Ольт Повала Младший пожелал отобрать свое законное наследие.

Пировали во дворе в Крушвице, хотя запасов еды и мало было. А в ходе пиров этих, то тому, то другому переставало нравиться, что каждый обязан прислуживать Стронке, искать ее милости, улыбаться ей, льстить, ибо может она наморщить свой носик, искривить губки, а тогда Ольт Повала Старший лишит неудачника власти над градом. Были и такие, опасавшиеся, что немилость Стронки закончится тем, что подадут им яд в еде или питье. Наиболее храбрые потихоньку выбирались по ночам на встречу со странным Пестователем, и он восхищал их свом величием. Когда же получали они мешок золота, пускай и самый маленький, с радостью слушали, что Пестователь не желает княжеской короны, а единственное, чего он желает — то взять их всех под собственный плащ, под свою опеку, в свое пестование. Самым же существенным было то, что, по сути дела, вопрос и вправду стоял между отцом и сыном, а не между враждующими народами, племенами или родами. Если же Пестователь будет долго осаждать Крушвиц, что случится со сбором зерна, а ведь близилась пора жатвы. Ну что с того, что Повала Старший и Повала Младший как-то да договорятся, если урожай пропадет, и всем будет угрожать голод? По причине ссоры между отцом и сыном не поплывут ведь по Висуле корабли с зерном к князю Гедану.

На тринадцатый день осады, во время вечернего пира при дворе в Крушвице, когда обильно потек мед из жбанов, неожиданно встал из-за стола градодержец Кендзержа, град которого был убогий, а доходы совсем никакими, и сказал:

— Обращаюсь к тебе, Ольт Повала Старший! Это война не между нами и Пестователем, но между тобой и твоим сыном. Нам же пора за жатву приниматься. Сейчас самое время сенокоса, а кто может быть уверен, справится ли челядь хорошо, раз все мы здесь? Нам что, замучить скотину голодом, когда придет зима? Твой сын, Ольт Повала Младший, отдался Пестователю в его пестование. Сделай то же самое, и Пестователь вас рассудит, ведь, насколько мы слышим он ведь — Дающий Справедливость. А мы с его судом согласимся. Если отдаст он Крушвиц твоему сыну — пускай так и будет. Если прикажет он тебе и Стронке покинуть Крушвиц и поселиться в каком-нибудь граде поменьше — пускай так и будет. Мы же слышим обещания Пестователя, что не прольется ни единой капли крови, что каждый останется при своих владениях и при собственной жизни.

Ольт Повала Старший схватился за меч и бросился на Кендзержу, но тот закрылся щитом. Изумился Повала Старший тому, что был единственным, кто напал на градодержца. Все остальные градодержцы неподвижно сидели за столами, что означало: они согласны с таким решением дела. Даже два сына Повалы Старшего не поднялись с места, чтобы помочь отцу. Ведь они понимали, если Стронка родит сына, судьба их будет столь же неопределенной, какой была судьба их старшего брата.

На следующий день Ольт Повала Старший закрылся в своей комнате и сходил с ума от бешенства, разбивая мечом стол и лавк, сбрасывая со стен богатые гуннские ковры, щиты, копья и мечи. Никого не хотелось ему видеть, ничего он не брал в рот, поскольку боялся, что если не согласится с предложением Кендзержы, то его отравят.

Тем же днем положили толстые балки над рвом с водой, что преграждал дорогу к укрепленному граду Крушвицу. Все понимали, что это означает: Ольт Повала Старший отдастся в пестование Даго и согласится с его судом.

Раздвинули засеки, широко распахнули ворота в палисаде. На пятнадцатый день осады Крушвица, по возведенному надо рвом мосту, через распахнутые ворота вышел к Пестователю Ольт Повала Старший, два его сына и все градодержцы. Шли они в своих самых лучших одеждах и в полном вооружении, но пешком — именно так, как посоветовал им Херим. Пестователь же сидел на своем белом жеребце, в белом плаще и золоченном панцире, в белых рукавицах и со Священной Аналой на своих белых волосах. Рядом с ним стояли его воины, а так же Ольт Повала Младший. За их же спинами размещалось все войско Пестователя.

По совету Херима, Ольт Повала Старший опустился на одно колено, а за ним — все его сыновья и градодержцы. Было прекрасное солнечное утро семнадцатого дня месяца Червень, пора сбора сена с лугов и пастбищ. По небу медленно плыли громадные белые облака и ненадолго отбрасывали тени на оба войска.

Не спеша подъехал Пестователь к Ольту Повале Старшему, к его сыновьям и градодержцам. Поближе подошли его воеводы, а также Ольт Повала Младший. И пускай стояла полнейшая тишина, ибо Пестователь должен был провозгласить свой приговор, никто не услышал. Как Даго сказал Ольту Повале Младшему:

— Выполняй, что решил.

Быстрым движением Ольт Повала Младший выхватил меч из ножен и рубанул острием в склоненную шею отца, Ольта Повалы Старшего, потом по шее своего брата, Ольта Повалы По младше. Оба пали мертвыми у ног Пестователя. В людских устах застыл крик испуга и гнева, ибо на глазах у всех свершилось клятвопреступление. Решил Ольт Повала Младший на мгновение передохнуть после этих чудовищных ударов, и тут Херим подскочил к тринадцатилетнему мальчишке, Ольту Повале Наименьшему, схватил его за руку и поволок к Виндосу, пряча мальчика под белым плащом Пестователя. Желал Ольт Повала Младший убить и самого меньшего из братьев, ибо решил так заранее, вот только сделать этого уже не мог, ибо дрожавший от страха мальчонка уже скрылся под белым плащом.

Уже раздались было крики, и оба войска двинулись было друг на друга, как закричал Пестователь:

— Что же утворил ты, Ольт Повала Младший? Убил отца своего и брата своего? Отцеубийство и братоубийство совершил?

А потом обратился он к градодержцам и войску Ольта Повалы Старшего:

— Желаете ли вы видеть повелителем своим отцеубийцу и братоубийцу?

Ответа он не ждал. Выхватил из ножен свой меч Тирфинг и одним ударом снес с туловища голову Ольта Повалы Младшего.

После этого поднял он свой плащ, вытащил на свет тринадцатилетнего мальчишку, схватил его за плечи, поднял наверх и посадил перед собой на своем белом жеребце:

— Вот перед вами Ольт Повала Наименьший. Я покарал Ольта Повалу Младшего, ибо убил он отца и брата, которые желали отдаться в мое пестование. Последний из братьев, этот вот мальчонка, успел скрыться под моим плащом. С этих пор он будет повелителем гопелянов и Крушвица. Таков мой приговор, ибо я — Дающий Справедливость.

Тринадцатилетний мальчишка дрожал от страха в объятиях Пестователя, и слезы катились у него по лицу. Но он и все остальные знали, что с этого мгновения жизни его не грозит никакая опасность.

Отступили градодержцы к своим отрядам и вытащили мечи. Склонили свои копья щитники Даго. Но кто должен был начинать атаку? На кого нужно было нападать? На Ольта Повалу Наименьшего, что сидел на коне Пестователя?

Три трупа лежали на земле между Пестователем и гопелянами. Но ведь это не Пестователь убил Ольта Повалу Старшего и Ольта Повалу Помоложе, но только клятвопреступник, Ольт Повала Младший. И разве не покатилась голова Ольта Повалы Младшего в сторону гопелянов? Разве не исполнил собственноручно Пестователь приговор на отцеубийце и братоубийце?

Быстрее всех в деле разобрался градодержец Кендзержа. Он вложил меч в ножны, смело приблизился к Пестователю и поцеловал край его белого плаща.

— О, Господин наш и Пестователь! Я, градодержец Кендзержа, отдаюсь в твое пестование и буду послушен повелителю Крушвица, Ольту Повале Наименьшему.

А поскольку никто не желал сражаться, не желал кровопролития и неустойчивой судьбы, ибо напротив друг друга стояли равные силой войска, все старосты поступили по примеру Кендзержи. И так вот разрешился спор между Повалами. Сын убил отца, а сына отцеубийцу, согласно обычаю, убил Пестователь, который оказался Дающим Справедливость. Ни у кого больше не будет отобрана жизнь, никто не потеряет своего добра — Пестователь признал власть над Крушвицем не для себя, но Повалам, в лице Ольта Повалы Наименьшего.

Еще в тот же самый день войска Пестователя вступили в град Крушвиц. Смешались друг с другом воины, распивая мед и пиво, которые приказал им выдать из подвалов Ольт Повала Наименьший. В большом зале двора Крушвица на месте Ольта Повалы Старшего сел Наименьший из его сыновей. Пировали совместно воеводы Пестователя и градодержцы гопелянов, и все эти люди издавна владели одним языком, да и обычаи у них были одинаковыми. И пускай отличались они названиями — об одних говорили «гопеляны», про других «лендицы» — но ведь был это один народ.

Пестователь уселся на лавке рядом с тринадцатилетним повелителем Крушвица, которого слуги нарядили в красивые одежды. Мальчик поглядывал на Пестователя, о чем-то спрашивал его шепотом, а потом уже громко говорил, что подсказывал ему Даго. Ибо теперь Пестователь был для него и отцом, и матерью, точно так же, как стал тем же самым для всех гопелянов и лендицов, хотя не знали еще об этом ни при дворе Хельгунды, ни крепости Познани, у Дунинов.

Той же ночью приказал Даго, чтобы привели к нему в спальню молодую Стронку, жену Ольта Повалы Старшего. Та прибыла послушно, честно говоря, даже радостно прибежала, поскольку Пестователь показался ей очень даже красивым мужчиной. Ни у кого не видала она таких светлых волос, никто так не пронзал людей своими взглядами. Повала Старший был и вправду старым и лишь распалял в ней желание, но успокоить его не мог. Этот же мог это сделать, причем, много раз, рассказывали про него, что было ему всего двадцать два года, но были у него сильные руки и бедра.

Потому то, лишь только вошла она в освещенную светильником комнату, тут же, без слова начала стаскивать с себя одежду, чтобы как можно скорее показать богатырю богатства своего молодого тела, ибо желала она поработить его волю, точно так же, как было это с Ольтом Повалой Старшим. Много раз говорил ей старый муж, что нет на свете более прекрасных и округлых ручек, чем у нее, более твердых и торчащих грудей, стройных ног и выпуклых и твердых ягодиц. Поверила она в это, поскольку женщина легко верит таким словам. В глубине души носила она уверенность, что и то, что таится между ногами, тоже намного лучше, чем у других женщин, более розовое и дающее мужчине больше сладости.

Даго сидел на лавке без панциря и плаща, в одной сорочке с кружевами и длинных льняных кальсонах. Голова у него была опущена, как будто глубоко он о чем-то задумался, когда же Стронка начала оголяться, поднялся он и сказал сурово:

— Что творишь ты, глупая баба? Останки твоего мужа еще не сожжены, а ты уже бежишь к другому с голым задом? Разве не знаешь ты, что жена должна умереть вместе с мужем своим?

Еще поспешнее начала она сбрасывать с себя одежду, пока не встала перед Пестователем совершенно нагая, поглаживая себя ладонями по своим крупным и торчащим грудям шестнадцатилетки.

— Посмотри на меня, Пестователь. Ты и вправду желал бы, чтобы мое тело обуглилось словно щепка? Поговаривают, что только княгиня Хельгунда может равняться со мною наготой. Много ли ты видел более ладных, чем я? А вот это, это вот — тут она чуточку присела и раздвинула ляжки — тоже тебе не нравится?

— Там, в Нави, темно и холодно. Кто обогреет тело твоего мужа?

— Мне шестнадцать лет, а ему было шестьдесят. Было у него много жен, наложниц и невольниц. Нужно убить какую-то из рабынь, пускай она его и согревает. Я же могу согревать тебя. Разве не для того ты меня позвал?

— Мне хотелось узнать, все ли сокровища и добро Повал я нашел. Может что-то спрятано или закопано? Ты обязана об этом знать.

Подошла Стронка к Пестователю, сплела пальцы на его шее, втиснула его лицо между своими грудями, так что почувствовал тот запах ее кожи. После того, схватила она его левую ладонь и сунула себе между ног, сжимая его руку своими бедрами, чтобы дошло до него, как сильно она его желает. Даго же, поскольку давно не было у него женщины, а эта была такой красивой и молодой, столь переполненной желанием, взял ее на уки и бросил на кровать. Поимел он ее тут же, без каких-либо забав и любовных игр, поскольку велик был его голод по женщине. Затем он поимел ее второй раз, точно так же резко, поскольку же она не была привыкшей к такому, ведь Повала входил в нее робко и деликатно, то стонала под ним от тяжести мужского тела и от роскошной боли распихивающего ее изнутри члена. А затем, в средине ночи, размозжил он ее пухлые губки своим ртом и покусал зубами, вновь резко бил ее в лоно своим покрытым волосами животом и жестким низом живота, пока не почувствовала она, как охватывает ее всю приятная боль. Она очень желала навсегда уже принадлежать этому мужчине, считая, будто тот желает того же.

И пошевелила она своими разбухшими губами:

— Ворожеи предсказывали, что я буду плодовитой, словно кошка. Я подарю тебе множество сыновей, а ты для меня завоюешь Гнездо и убьешь Хельгунду, ведь не может жить на свете кто-то, столь же красивая как я.

И думалось ей, что будет все, как с Повалой Старшим. Успокоенный, тот лежал, будто бы безжизненный, лишь урчал довольно, соглашаясь на все ее желания. Этот же вел себя совершенно иначе. Сорвался с ложа, и не видно было по нему никакой любовной усталости. Схватил светильник и приблизился к Стронке, приглядываясь к ее наготе.

— Все еще не насытился мною, — хихикнула она. — Осмотри меня всю. Все, все, все…

Совершенно бесстыдно раскрыла она бедра, только Даго глядел не туда, куда хотела она, он лишь погладил ее живот — немного выпуклый и очень твердый.

— В тебе находится дитя Повалы. Я почувствовал… — тихо сообщил Пестователь.

— Ну, и что с того? Я рожу сначала его ребенка, потом твоего.

Даго отставил светильник, встал с ложа и приказал ей сделать то же самое.

— Одевайся и возвращайся в женские комнаты. Когда будешь мне нужна, я тебя позову.

Когда же та не хотела одеваться и начала плакать, ударил ее по лицу. Стронка обиделась на него и про себя пообещала, что он еще пожалеет о своем поведении, ибо мужчина довольно быстро начинает испытывать голод любви.

После ее ухода Даго вызвал к себе Херима и спросил:

— Человек по имени Зидал здесь?

— Да, господин.

— Говорят, будто он убил в Гнезде купца и изнасиловал женщину, за что и осудили его на смерть. Если найдешь его, необходимо привести в силу приговор, ибо таковы наши обычаи.

— И что он должен сделать, чтобы его не нашли? — спросил Херим.

— Пускай немедленно убьет Стронку в каком-нибудь темном углу. Но пускай он это сделает так, чтобы все выглядело так, будто это она сама покончила с собой из любви к мужу.

— Но ведь она красивая женщина, мой господин, — облизал губы Херим, поскольку, увидав Стронку, почувствовал к ней похоть.

— В Нави холодно и темно. Пускай согревает Повалу Старшего. А кроме того, она носит в себе его ребенка. В Нави легче жить семьей. Я же видел любовь женщины, которую сожгли вместе с мужем. Ее звали Астрид, а его — Хлор. Вот то, Херим, была настоящая любовь. А фальшивая любовь ничего не стоит.

— Жалко ее молодого тела… — вздохнул Херим.

И сказал тогда Даго Господин и Пестователь.

— Народ любит истинную любовь, и, увидав такую, он плачет от жалости. Так что, пускай плачут, вместо того, чтобы говорить, будто я завоевал Крушвиц лишь затем, чтобы поиметь чужую жену. Да и для чего мне еще один Ольт Повала, раз один, тринадцатилетний, уже имеется… Я дам ему много, Херим, очень много. Но вот Крушвиц он никогда не получит. Уж слишком это могучий град. Кто им владеет, тот может не опасаться даже владетеля всей страны, потому он всегда будет градом повелителя, равно как Гнездо и Познания. Не строят державу на песке и грязи, но лишь на могучих и крепких градах. Я щедро одарю тех, кто мне служит и будут служить, но себя я должен одарить щедрее всего.

На следующее утро, в углу возле хлевов нашли Стронку, которая сама себя пронзила ножом, ибо — как говорили — любила она того, кого забрала смерть. Три костра запылали на жальнике неподалеку от града; на костре Повалы Старшего сгорели и останки Стронки. Громко плакали женщины, а воины били мечами в щиты, поскольку каждый мужчина желает, чтобы то, что сам он любил и чем владел, ушло вместе с ним в Навь.

Потому-то Даго Повелитель, прежде чем поджечь своим факелом погребальный костер Повалы Старшего и Стронки, убил там же его коня, согнул его меч, поломал его копье и разбил его щит. А потом обратился к народу:

— Пускай же, если только это возможно, за кем-нибудь великим и богатым идет в Навь его любимая жена, его любимый конь, его меч, щит и копье, а также и сыновья — если умерли.

И спросил после того Херим у людей, собравшихся у костров:

— Разве не является Пестователь Стражем Обычаев?

— Правильно! — закричали люди. — Воистину он Страж Обычаев и Нравов!

Поздно вечером, шатающаяся по двору Зифика встретила Херима, который, в темном углу сеней, лапал какую-то дворовую девку под юбкой. Увидав Зифику, он, как будто бы, несколько устыдился, оттолкнул девку и, чуть пошатываясь, наверняка по причине большого количества пива, подошел к ней.

— Дважды, Зифика, просил тебя Пестователь стать его женой и одеть женские одежды. А ты все еще носишь одежду воина. А ну как Пестователь не попросит тебя в третий раз?

Зифика молчала. Херим же вдруг совершенно протрезвел, хотя, если бы не выпитое им пиво, никогда бы не отважился он сказать того, что только что она от него услышала.

— Любил я тебя, Зифика, когда принимал за юношу, и люблю сейчас, когда ты стала савроматской девушкой. Если бы меня воспитали воином, я бы сказал тебе: бежим отсюда. Мне известно, что делают такие, как ты, женщины со своими мужчинами: их либо убивают, либо превращают в невольников. Я мог бы стать твоим невольником, Зифика.

— Ты чего-то боишься, раз желаешь убежать? — спросила та.

— Да, будущего. Ибо, когда в первый раз сказал мне Даго, что познал в мире искусство правления людьми, я ему не верил. Но теперь верю и знаю, что для него мы словно черные и белые палочки, которые бросают на землю и по которым предсказывают себе будущее. Он и вправду создаст великую державу, вознесет меня с собой очень высоко, вот только я — я боюсь, что не вынесу этого возвышения. Поверь, мне было легче, когда ходил я с разбойниками, которые грабили и насиловали, а я носил бремя их вины. Ведь сейчас мы тоже убиваем и насилуем, вот только бремя вины для меня слишком тяжкое. Знаешь, ведь я плакал, когда горело тело Стронки, а он, видя мои слезы, приказал объявить себя Стражем Обычаев?

Зифика протянула руку и погладила его черные, растрепанные волосы на голове.

— Ты говоришь как слуга, Херим, поскольку родился лишь слугой. Он же родился великаном и повелителем. Сама я дочь царицы Айтвар, и потому понимаю каждый его поступок. Царица учила меня, что если кто желает носить на голове королевскую диадему и богатые королевские одежды, обязан носить в правой руке кинжал, а в левой — мешочек с ядовитым порошком. Не знаю, сделаюсь ли я его женой и дам ему королевское потомство, но, что бы ни случилось в будущем, Херим, я всегда буду помнить, что это ты, а не он, сказал мне слово «люблю», которого до сих пор я не знала, и что именно ты желал стать моим невольником.

Сказав это, она ушла, а у него появилось предчувствие, что в жизни его ожидает еще множество прекрасных и ужасных, низменных и возвышенных мгновений. И, хочешь того или не хочешь, ему не удастся от них убежать.

На следующий день Даго собрал старост и градодержцев гопелянов, и так вот обратился к ним:

— Весьма воз любил я Ольта Повалу Наименьшего. Ему только тринадцать лет, и кто-то обязан учить его искусству правления. Поэтому возьму я его с собой и стану держать при себе при всякой потребности.

Таким вот образом сделался Даго, Господин и Пестователь, господином в Крушвице, а тем самым — всех гопелянов и части края лендицов. Крушвиц был самым богатым градом в давней державе Пепельноволосого, в этой же части державы находилась самая урожайная земля и солеварни. На своей самостоятельности Пльт Повала Старший накопил жирку. В сокровищнице его нашел Даго огромное количество золотых солидов, серебряных гривен, дирхемов из Страны Подданых, серебряных франкских денаров и множество ценных украшений, богатых одежд, а прежде всего — много оружия. Хорошо вооруженным и многочисленным оказалось и войско Повалы Старшего, которым теперь распоряжался Ольт Повала Наименьший, и — следовательно — Пестователь. От имени Ольта разрешил Херим, в качестве канцлера Пестователя и в то же самое время выразителя мыслей молодого Ольта, некоторым старостам и градодержцам на время жатвы вернуться в свои грады, но при условии, что свои дружины оставят здесь, а для их командования пришлют своих первородных сыновей. Буквально за несколько дней двор в Крушвице превратился в двор повелителя, где была канцелярия, и канцлер Херим записывал на восковых табличках известия, получаемые от многочисленных гонцов, высылаемых Пестователем в различные стороны державы и даже света.

Вскоре Пестователь вызвал к себе Влоцлава, который убил Гизура.

— Ты убил Гизура, но отдал мне подаренное золото, — сказал Даго. — Если кто-то не желает принять золото, это означает, что он желает чего-то большего.

— Я ничего не желаю, как только служить тебе, господин…

— Кем ты был до того, как начал грабить по лесам с лестками?

— Плотником. Вся наша семья зарабатывала себе на хлеб плотничанием в деревне неподалеку от Гнезда. Но так случилось, что по приказу Гизура нас сделали невольниками и загнали в Плоцк, чтобы строить порт на Висле. Там я работал три года, но когда за промедление надзиратель бичом рас полосовал мне шкуру на спине, я сбежал и стал лестком.

— Ты знаешь, как строить порты? — заинтересовался Даго.

— Знаю, как строить порты и грады. Знаю и других, кто могут то же самое.

Даго вызвал к себе Херима и приказал ему записать на восковой табличке, что отдает под команду Влоцлава сотню воинов и дает ему звание градодержца. Влоцлав обязан найти место над рекой Вислой и после жатвы, когда народ будет сытым и соберет запасы, должен будет Влоцлав загнать людей на строительство порта и града рядом с портом. Через этот порт будут сплавлять зерно князю Гедану.

— Знаешь, как заставлять людей работать? — Спросил Даго у Влоцлава.

— Знаю, ведь и меня самого принуждали.

— Уже осенью мне нужно иметь хоть часть порта, — приказал Пестователь. — Потому отдаю под твою команду сотню воинов, а Херим вручит тебе мешок с золотом, чтобы у тебя было много рабочих рук и надзирателей. Если же до будущего лета не будет ни порта, ни града, сам станешь невольником.

И так вот появился порт и замок во Влоцлавке, который и до нынешних времен располагается над рекой Вислой.

После того вызвал Пестователь к себе Кендзержу.

— И кто же такой ты, что отважился сказать правду Ольту Повале Старшему и что первый из гопелянов отдался в мое пестование?

— У меня маленький град и несколько вёсок. Я всего лишь бедный градодержец…

И сказал Даго Господин и Пестователь в присутствии Херима, который записал его слова на восковой табличке:

— Моим градом не будет Крушвиц — таким градом должно стать Гнездо, поскольку от Пепельноволосого получил я Святую Андалу. Ольту Повале Наименьшему всего лишь тринадцать лет, и я обязан обучить его искусству правления. Когда я уйду отсюда, чтобы и дальше освобождать народ, кто будет править в Крушвице? Кому могу я довериться в том, что мне станут поставлять новых воинов, зерно, корм и золото из тех имений, которыми обладали Повалы?

Кендзержа опустился на колено и сказал:

— Я, господин. Я сделаю все, чего ты желаешь.

— Тогда я назначаю тебя градодержцем Крушвица.

По двору крутились беспокоящиеся за судьбу свою коморники, которых Ольт Повала Старший имел для сбора дани с народа. Их также допустил Даго пред лицо свое и приказал, чтобы с этого времени, уже после жатвы, собирали они дань, вдвое большую, чем при Ольте Повале Старшем, и чтобы во всем слушали они Кендзержу и Влоцлава, ибо Крушвиц должен стать еще более укрепленным, а расходы по строительству порта и града над Висулой будут большими.

— Если же какой-нибудь кметь дань не заплатит, то ли в зерне, то ли в скотине, то ли деньгами, не сжигайте дома его, не убивайте жены его и детей, но делайте его невольником и посылайте на строительство порта на Висуле. Ибо неволя — это тоже путь к свободе. Не моя вина, что Дикие Женщины сожгли Плоцк, куда сплавляли хлеб. Теперь мне нужна новая дорога для зерна, для соли, для торговли, чтобы сделать народ богатым и по-настоящему вольным.

На девятый день своего правления в Крушвице, созвал Даго, согласно стародавнему обычаю, вече всех воинов, коморников, градодержцев, воевод и первородных сыновей градодержцев этих, которых называл он «дворовой челядью».

И так обратился Даго к собравшимся на вече в Крушвице:

— Не будет в крае этом князей, что народ утесняют и неволят. Я, Пестователь, Дающий Справедливость, Дающий Волю, Страж Обычаев и Нравов, объявляю всем и везде, что все люди в крае этом свободны. С этих пор лиш народ и его вече станет править здесь, как было это в давние времена. Я, Пестователь, стану лишь выразителем желаний людских на время между одним и другим вечем. И повторяю: все люди свободны…

Какое-то время прямо оглохнуть можно было от ударов мечами по щитам, ибо всех охватила радость, что закончилась неволя княжеская, и настало вольное время.

Сказал еще Даго:

— Нашим общим знаком станет белая птица, называемая орлом, поскольку он сам управляет своим полетом, и означает это — что он свободен и никому не подчиняется. Видел я серебряных и золотых орлов у франков, которые подражают древним ромеям. Но у их орлов по две головы, чего на самом деле у живых птиц не случается. Темный это народ, хотя оружный и боевой. Подобно тому, как и в двухголовых птиц, верят они, что Бога можно повесить на колу и ободрать с него шкуру, как с кролика. Знак истинного орла, не серебряного или золотого, но белого, что летает над лесами нашими, возлюбили лестки, что были со мной в самые трудные минуты. Посему делаю я лестков стражниками вольности нашей, и желаю иметь из них армию свою, давая им право носить багряную блузу, а кроме меча и щита — еще и копья с знаком нашим. Им же дарю я право носить белый плащ, как у воевод и меня самого, как у владык, которых сделаю сотниками новой армии; как у градодержцев и старост, чтобы знали все, что ни я, ни воевода, ни владыки не возвышаются над обычными лестками, поскольку и сами лестками являются. И даю им право, чтобы обращались к ним «господин», ибо слово это означает достоинство защитника свободы. Лестками я стану командовать лично. — И сказал еще Даго: — Понравится ли князьям и богачам свобода, которую я дал этому народу? Они станут желать вернуть давний порядок и свое угнетение народа. Ведомо мне, что Дунины из Познании и Лебеди из Лонда стакнулись с княгиней Хельгундой, чтобы ударить на нас после жатвы и забрать у людей свободу. Так что с каждой стороны угрожает воле народа зло. А еще воле народа грозит опасность со стороны тех, что втихую способствуют князьям и богачам, поскольку в их времена они богатели за счет народа. Потому, чтобы защитить свободу народную, обязан я со всем войском, еще до жатвы, отправиться на Гнездо, добыть его и обеспечить волю еще и тамошним лендицам. А если кто-то из вас, гопелянов, думает, что зазря желаю я дать волю лендицам или же иным народам, что владеют нашим языком, то извещаю, я, Даго Господин и Пестователь: что поскольку все люди свободны, то нет теперь раздела на лендицев и гопелянов. Нет у нас гор, а только равнины и поля. В связи с этим, чтобы как-то отличить от того, что было при князьях и богачах, объявляю вас полянами. Теперь вы являетесь единым народом полян, от слова «поле» название взяли. И с этих пор, кто скажет о себе, что он лендиц или гопелян, и потому-то пожелает другого гнобить или как-то над ним возвышаться, будет покаран он смертью через повешение. Кто же скажет о себе, что он полянин и к народу полян себя засчитывает, тот свободен и равен другому, который себя засчитывает в поляне. — И продолжил далее говорить Даго Господин и Пестователь: — Все вы отдались в мое пестование добровольно, без принуждения, по собственному желанию охраны и опеки. Потому я, Даго Господин и Пестователь, обязан защищать вашу свободу, которой угрожает княгиня Хельгунда, богачи Дунины и Лебеди, а еще много других князей из чужих краев. Для защиты вашей воли нужно мне будет многочисленное войско, живность и мясо, денежные средства, серебро и золото. Потому, чтобы защищать вашу волю, уже после жатвы приставы-исполнители наложат на каждый град и на каждого кметя соответствующую дань. Ибо только таким способом могу я защищать ваши свободы. А кто будет не в состоянии расплатиться с данями, пускай на какое-то время отдастся в неволю и выполняет обязанности по строительству градов и портов. Никто ведь не может чувствовать себя по-настоящему свободным, если воле его угрожает опасность. Даже невольник свободен, когда неволя его служит свободе. Объявляю вам, что через неделю выступаем мы против Гнезда и княгини Хельгунды. Потому, если кто в этот миг воспротивится распоряжению моему или тех, кто от моего имени управляет, если кто приказа не исполнит или выполнит медлительно, тот встанет перед народным судом, и как враг народа повешен будет. Но, чтобы каждый все так же вольным себя чувствовал, призываю к существованию суды народа. Любой со своей жалобой сможет в такой суд обратиться и обрести справедливость. А еще обращайте внимание на тех, кто исподтишка способствует князьям и богачам, их тоже указывайте народным судам, дабы не угрожали они воле нашей. Теперь же я ухожу, чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, будто бы правлю я вами как князь. Оставляю я вас, дабы вы избрали из себя два народных суда, каждый состоящий из девяти человек. О том, кто будет избран, кто станет руководить судом, уведомьте Херима, что начальствует в моей канцелярии.

Объявляю так же, что суды народа ничьей воли не должны слушать, но действовать только по своей совести. Лишь в исключительных обстоятельствах суд может обратиться ко мне, чтобы я дело решил, ибо вы сами назвали меня Дающим Справедливость.

Целый день и всю ночь продолжалось вече, на которое прибыли воины Пестователя и те, что были от Ольта Повалы. А поскольку в вече имел право принимать участие всякий вольный человек, собрались тут, в конце концов, больше двух тысяч человек. Раз за разом вспыхивали склоки и споры, и даже бои на мечах и ножах, поскольку, когда одни соглашались с кем-то в качестве судьи для народа, другие, пугаясь возвышения его лично и рода его, выражали свой протест. До утра пришли к согласию только в отношении шести судей, а выбрать следовало восемнадцать. А люди были уже измучены, голодны, к тому же их ожидали и другие дела. Потому утром эти шесть избранных отправились в комнату Пестователя, опустились они на одно колено и попросили, что бы он, как Дающий Справедливость, сам определил оставшихся народных судей. Пестователь призвал к себе Херима, а тот сказал, кто, по его мнению должен стать судьей народа, а кто нет и почему. Так Пестователь назначил два народных суда, каждый по девять человек, чтобы приговор никогда не мог быть разделен половина на половину. Судьям народа позволил Пестователь, в знак уважения к ним, носить на поясе белый шарф. А так случилось, что большинство из назначенных Пестователем давно уже имело дело с Херимом и его золотом. Так показал всем Даго, что знакомо ему искусство правления людьми. А было ему тогда двадцать два года.

А через несколько лет позднее написал Херим:

«После завоевания града Крушвиц, по воле народа и воле Пестователя родилось Государство полян. А было оно малюсеньким и очень слабым. Ему угрожала могучая армия княгини Хельгунды и армии могущественных Дунинов и Лебедей, а еще Держава висулян, где отца убил молодой князь Карак и захватил власть. Кроме того, о слабости государства этого знали повелители Народа Длинноголовых и Крылатых Людей, и многие считали, будто проглотят его одним махом. Даже князь Гедан, сидящий возле устья Висулы, согласился принять суда с зерном и воском, но и не думал заплатить за товар, ибо казалось ему глупым платить кому-то, кто вскоре вообще существовать перестанет».

А в это время дочь кузнеца Авданца родила сына, настолько громадного, что умерла родами. По совету Пестователя ему дали имя Дабуг, ведь раз девушка не имела мужа, ребенка подарил ей бог Сваруг. А еще одарил Пестователь младенца титулом Владыки и послал маленький белый плащ, которым ребенка должны были покрывать в торжественные для рода Авданцев мгновения. Так что имя мальчишки этого звучало как Дабуг Авданец, и очевидным было, что когда-нибудь поднимется он в должностях очень высоко, поскольку в нем текла кровь великанов. Кузнец Авданец понимал, что с этого момента род его связан кровью с родом Пестователя, и что теперь он, подобно роду Палуки, принадлежит к самым важным в стране. Обычный кузнец, к которому презрительно относились богатые воины из Гнезда, даже в снах своих не мечтал о подобном величии. Еще он понимал, что теперь судьба его навечно зависит от судьбы Пестователя, что его «да» сделалось «да» Авданца, а «нет» Пестователя становилось и «нет» для Авданца. В качестве личного подарка для Пестователя сыновья кузнеца прислали четыре воза только что выкованных пик и полтора десятка железных шлемов, по современной моде защищавших нос.

Зифику обеспокоило известие, что у Даго есть уже два сына. При дворе королевы Айвар часто рассказывали, что у франков бастарды повелителями иногда были более любимы и предпочитались, чем их законные сыновья. Карл, названный Великим, всем своим внебрачным детям обеспечил наивысшие почести, а когда один из них, Пепин Горбатый, проявил непослушание, переживал так, словно бы у него кто-то умер. В окружении Даго вспоминали, что маркграф Карломан более всех возлюбил своего бастарда Арнульфа, и на случай собственной смерти именно его назначил королем тевтонов. А ведь это ей, Зифике, обещал Даго супружество и потомство повелителей, только до сих пор не желала она пасть пред ним на колени, как пристало женщине.

В последнее время жизнь Зифики сделалась очень трудной. Во время похода и осады Крушвица она постоянно находилась рядом с Даго, и это обеспечивало ей безопасность и уважение. А вот в Крушвице все изменилось. Ей не выделили отдельной комнаты, так как все были розданы воеводам, канцлеру, градодержцам. Она не исполняла никакой должности, не было у нее никакой власти. Ей осталась на выбор либо спальня для воинов-мужчин или же делить с дворовыми женщинами, а она ведь женщин презирала. Ходила она в подаренном ей Даго багряном аскоманском одеянии, плотно облегающем и выдающем женские округлости. Потому-то все более наглыми в отношении к ней становились мужчины, и несколько раз пришлось ей воспользоваться своим ножом, чтобы защититься перед насилием. Попасть к Даго ей было трудно, впрочем, в ответ на ее жалобу, что к ней приставал один из воинов, он приказал принести ей кудель и услал с глаз.

В женском помещении узнала она, что Даго ведет по ночам бурную жизнь, в соответствии с обычаями и ожиданиями двора. Еженощно какую-нибудь из наиболее красивых дворовых женщин проводили к нему в спальню, а потом та хвалилась, какая пахучая кожа у Даго, сколько раз он ее имел, как глубоко в нее входил, какой красивый дал ей подарок.

За три дня перед походом под Гнездо, когда в большом помещении собрались устроить пир с музыкой и плясками, Зифика отправилась к Хериму и попросила, чтобы ей открыли комнату с одеждами Стронки. Там она нашла шелковый кафтан с широкими рукавами, на которых была представлена корова с быком и теленком. Еще она выбрала зеленоватый плащ из бархата, тяжелый пояс, усаженный золотыми пуговицами и ленту на волосы, позолоченную, с драгоценными камнями. В сундуке нашла она пахучие масла и натерла ними свое тело, а еще окропила свои черные волосы. На пальцы надела она золотые перстни, и так вот одетая показалась Зифика поначалу Хериму, который заявил, что она будет красивейшей женщиной на пиру, после чего отправилась среди пирующих, которые уже начали есть, пить и слушать музыку. Целых пять гусляров тянули по своим гуслям смычками, писклявым тоном отзывались изготовленные из животной кости особенные дудочки, гудели дуды[7]. Был слышен голос маленьких рожков и ритмичные удары по бубнам. Некоторые из воинов, принимающих участие на пиру, заводили собственные песни:

— Да спасет тебя бог, что судьбы раздает, Лелум! Ладо!

Между расставленных столов молодые дворовые женщины скакали в ритм бубна, хлопая в ладоши и притоптывая, изгибая страстно бедра. Многие из пирующих готовилось пройти через танец, называемый мечным, только начать его должен был Пестователь, который пока что ел и пил, сидя на почетном сидении с самой высокой спинкой.

Впоследствии рассказывали, что, увидав Зифику, входящую в зал для пиров, Даго настолько был восхищен ее красотой, что из пальцев у него выпала из пальцев баранья нога, ударилась в кубок с медом, что разлился по столу. И действительно, Зифика была красива. Выше на голову других женщин, в талии сжатая широким поясом, который выделял ее бедра, в не запахнутом плаще, показывающем очертания грудей под шелковым кафтаном, с длинной шеей и гладким лицом со слегка выдающимися скулами, с черными бровями и черными глазами, с черными волосами, прижатыми золотой лентой — она казалась кем-то необыкновенным, каким-то необычным явлением. К Даго шла она неспешно, величественно — словно владычица, что поднимается на трон, а взгляд ее черных глаз, казалось, не замечал ничего вокруг, ни пирующих мужчин, ни пляшущих девушек. Даго встречал подобные, не видящие никого или пронзающие насквозь все и вся. Резко и даже грубо, локтем согнал Даго Авданца с лавки рядом с собой и, льстиво склонив голову, этим жестом приветствовал Зифику, а затем указал ей свободное, оставшееся после Авданца место рядом с собой. Когда же та уселась, он подал ей нож, на который был воткнут кусок баранины, сам налил ей в кубок сытного меда. Тут же охватил его головокружительный запах ее волос и тела: то был запах женщин с востока. Вспомнились ему всяческие познанные тогда наслаждения, и охватило его огромное телесное желание.

— Желаешь ли ты еще сегодня стать моей женой? — спросил он у Зифики.

— Да, — ответила та. — Нет у меня ножа за поясом, и на мне женская одежда.

Даго поднялся и поднял обе руки вверх, чтобы замолкла музыка, чтобы прекратились пляски, песни и всяческие разговоры.

— Этим самым я, Даго Господин и Пестователь, Дающий Волю и Справедливость, Страж Обычаев и Нравов, беру себе в жены эту вот женщину, Зифику, дочь королевы Айтвар савроматской крови, — известил он всем.

Затем снял он ненадолго золотую ленту и возложил на голову Зифики Святую Андалу, дабы все видели, что та стала совладычицей.

— Кто обидит ее, тот меня обидит, — сообщил Даго. — Кто ее приказа не выполнит, это мой приказ не выполнит.

После того вновь наложил он на свои белые волосы Святую Андалу, схватил свой щит и перескочил заставленный посудой стол, становясь на пустом пространстве, окруженном столами. Все тут же поняли, что начнется сейчас разрешенный только лишь для воинов священный танец с мечом. Даго вытащил из ножен Тирфинг, который заблестел в свете масляных ламп и факелов. Тут же вступили пищалки и раздались удары бубнов. Поначалу мелкими шажками Даго обозначил большой круг, как будто бы разыскивая противника для боя, когда же показалось ему, что нашел, начал он ему, в ритм ударов, наносить удары мечом. Каждый его шаг, то ли вперед, то ли назад, то ли в одну, то ли в иную сторону соответствовал ударам бубнов. Меч поднимался и опадал, тело выгибалось, когда уходил он от ударов противника. Барабанный бой делался все скорее. Даго наносил удары, то вверх, то вниз, то очерчивая вокруг себя светящиеся круги мечом. Иногда бил он рукоятью меча по щиту, приседал на согнутых в коленях ногах и вскакивал наверх, нанося удар снизу. И было во всем этом нечто настолько замечательное, притягательное, что не усидели на месте Палука и Куи. Перескочили они через столы и встали рядом с Даго. Теперь уже три воина участвовали в танце с мечом. Слышно было, как со скрежетом скрещиваются в воздухе их мечи, как клинок бьется о клинок, как щит бьет в щит. Даго попеременно сражался то с Палукой, то с Куи, их щиты бились один о другой в соответствии с ударами бубна. Ноги дробили шажки, а потом одновременно совершали высокие прыжки, а потом сверху встречались только концы их мечей. В грохоте сталкивающихся щитов и скрежете клинков было что-то от настоящего сражения, нечто дикое и вместе с тем настолько возбуждающее, что все больше и больше воинов перескакивало через столы, включаясь в священный танец с мечами. Бой щитов начал заглушать удары бубна, отблески мечей, казалось, рассыпали вокруг искры. Пронзительный голос пищалок был едва слышен. Наконец танцующие образовали круг и, перемещаясь мелкими шажками, перебрасывая тяжесть тела с ноги на ногу, выставили мечи вверх, так что концы их встретились там. И тогда умолкла музыка, а танцоры застыли с поднятыми вверх мечами. Танец с мечами закончился.

Зифика до дна опорожнила кубок с сытным медом, глядя из-под прищуренных век на Даго в багряном кафтане, с белым поясом и со Священной Андалой на голове. Ей хотелось, чтобы пир уже закончился, а Даго очутился с нею один на один в спальном помещении, в его ложе. Ей хотелось прикасаться губами к его белым волосам, похотливо думала она о том, как он станет прикасаться пальцами к ее нагому телу, так же, как делал он это над озером, когда лечил ей рану на спине. Забыла Зифика, что в женских одеяниях ни на миг не перестала она быть Дикой Женщиной, а только утаила в себе свою истинную натуру. Мужчина должен был стать ее рабом, либо его ожидал ее стилет. Догадывался ли Даго об этом, когда привел ее в свою комнату? Вот только он не знал никакой иной, которая могла бы быть его женой и дать ему королевское потомство, и не только делить с ним власть, но и умножать ее.

Потому и не заметил Даго, что хотя Зифика и легла на его ложе с истекающей от желания промежностью, то когда возлег он на нее и вложил в нее свой член, неожиданно она под ним застыла, и ушло из нее всяческое вожделение. Ибо чем-то позорящим стало для нее осознание, что вот лежит она под мужчиной, словно схваченная в рабство женщина. Она стиснула зубы и принимала Даго в себе, скованная и немая, а чем дольше и чаще он в ней пребывал, тем большее отвращение к нему стала она испытывать. Что самое худшее, даже красота его, мужественность и любовь показались ей ненавистными, ведь это же она должна была его поиметь, а не он ее иметь в качестве предмета своей похоти. Зудела в ней еще и гордость, что вот она, Зифика, из королевского рода, словно наложница лежит под простым человеком, который добрался до власти благодаря тайному искусству правления. И сделалось отвратительным ей всякое его прикосновение, каждая ласка, которых еще недавно она так по-настоящему жаждала. Ох, вот если бы это она, догоняя его верхом в лесу, словила своим арканом, повалила и связала, обнажила, а затем, лаская и целуя, подняла его мужское достоинство, села на нем верхом и вонзила бы в себя его член… Так нет, это он схватил ее невидимым арканом, заставил надеть женский наряд и словно невольницу притащил в свое ложе.

Утром сказал ей Даго:

— Не могу я быть там и, одновременно, тут. Не могу я быть одновременно здесь, и не могу быть одновременно там. Через три дня я выступлю, чтобы завоевать Гнездо. Ты останешься в Крушвице и будешь владеть как я, Пестователь. Наденешь мои одежды, белый плащ и позолоченный панцирь. Херим будет спать у дверей твоей комнаты, он же будет служить тебе советом. Приглядишься, как справляется градодержец Кендзержа. Еще проследишь за тем, чтобы Влоцлав начал строить порт еще перед завершением жатвы. Потом прибудешь в Гнездо и сядешь на троне Хельгунды.

Зифика молчала. А Даго сказал:

— Еще две ночи стану я наполнять тебя своим семенем. Если проклюнется, наденешь женскую одежду и станешь ее носить до самого рождения моей дочки или моего сына.

— Будет так, как ты пожелаешь, — сказала Зифика в конце, с трудом подавляя в себе громадную радость от того, что вскоре их будет ждать долгая разлука.

А за день до того, как покинуть Крушвиц, приказал Даго Пестователь, чтобы всякий народ собрался на опушке леса, в том самом месте, где перед тем, по его приказанию, рассыпали немного песка из озера. Затем Даго Пестователь ножнами своего меча начертил несколько знаков на песке.

И обратился к собравшимся:

— Пускай каждый приблизится ко мне и скажет, что я сделал.

Многие подходили и глядели на знаки, только никто не смог их прочитать. Только лишь, когда притащились к этому месту седые старцы, они сказали:

— Волшебным искусством делания рун увековечил ты, господин, слова и мысли. На песке ты написал: «Пестователь Победитель».

Обрадовался Даго и так обратился к народу:

— Если должно существовать наше государство, а с ним и ваша свобода, в течение трех полных лун все судебные исполнители, градодержцы, старосты, владыки и воеводы, а еще те, кто мечтает ними стать, обязаны от старцев выучиться волшебному искусству вычерчивания рун. Поскольку стану я к ним обращаться с помощью свитков из березовой коры или же табличек, покрытых воском, с начерченными на нем знаками. А как же, впрочем, собирать подати, запоминать: кто и сколько заплатил, кто и сколько дней работал над укреплением града или укрепления, раз память бывает обманчивой, а то, что было волшебным образом увековечено, является доказательством правды и оспоренным быть не может. Имеют свои руны франки и ромеи, своими рунами владеют аскоманы и всякие норманнские народы, а еще и народ сарацинский. Тайны наших, склавинских рун знал мой прадед Само, а так же мой отец, великан Боза, а еще весь народ спалов, но умение делания наших рун было забыто во времена Голуба Пепельноволосого. Так оно обычно и происходит, что когда государство распадается в результате внутренних распрей, сходит на нет и всяческая магия, а ведь это сила, дающая мудрость и знания. Потому-то те, кто желает власти, пускай освоят это искусство.

Так сказал Даго Пестователь, и за это назван он был Отцом Мудрости. Ибо с того дня повсюду там, куда достигала власть Пестователя, люди свободного состояния, а прежде всего: те среди лестков, кто мечтали о староствах, градах и крепостях, и даже воеводы, такие как Авданец или Палука, первородные сыновья различных родов, возили с собой на телегах седых старцев и учились от них волшебному умению вычерчивания рун. С тех пор обычаем было, что когда Пестователь должен был именовать старостой или градодержцем пускай маленького городка, сначала спрашивал его: «Знаешь ли ты искусство рун?», и только потом одаривал властью. Потому-то вскоре волшебное умение творения рун было уже распространенным, а кто этому не верит, пускай не верит, чтобы каким-то иным образом могло родиться Государство полян. Искусство записи слов и мыслей старо как человечество, так что, если кто отрицает существование склавинских рун, презирает народы склавинские, или же считает, будто бы склавины вообще людьми не были.

Когда же Даго Господин и Пестователь должен был покинуть Крушвиц, чтобы отправиться под Гнездо, собрал он на огромной лесной поляне весь народ, населявший ту округу, своих лестков, войска Повалы, а так же всех градодержцев и людей богатых, не исключая своей жены, Зифики. И вот тогда-то сотворил он дело столь необычное, что прямо пугающее: он приказал всем дать присягу на солнце, самую страшную клятву, которую тогда знали. Немногие ее помнили, ведь при Пепельноволосых гибли в памяти людской древнейшие обычаи, но он на дворе спалов познал эту присягу и осознал ее волшебную силу.

Дождался Даго мгновения, когда в самый полдень открыли тучи солнце, и его палящее сияние залило землю и людей. Тогда всем он приказал поднять ладони и направить пальцы к солнцу и повторять за собой слова присяги:

— «Пускай солнце выжжет мне глаза, если словом, мыслью или поступком предам я Пестователя… Пускай солнце уничтожит мне урожай, если словом, мыслью или поступком изменю я Пестователю… Пускай для меня навечно покроют солнце тучи, и настанет вечный мрак и дождь, если словом, мыслью или поступком предам я Пестователя…».

И так вот опять вошло в обычай у полян, что каждый, кто должен был стать лестком или градодержцем, или слугой Даго, давал перед ним присягу Солнцем, поскольку оно было богом, точно так же, как и огонь. Не всегда во время присяги направляли ладони и пальцы к солнцу, достаточно было, если присягающий клал пальцы на предмете из золота, блестящем словно солнце. А если кто нарушал эту страшную присягу, должен был испытывать страх, ибо солнце дарило жизнь, но могло ее и отобрать.

Могущественной была держава висулян. Западная ее граница проходила по вершинам Сарматских Гор, называемых еще Судетами, с юга ее защищали недоступные цепи гор Карпатос, где проживали дикие и никому не подчиняющиеся племена. Восточная граница шла по рекам Стыр и Бук до самого града Брест, с северо-запада касалась реки Пилицы. С севера висуляне соседствовали с Краем Крылатых Людей, который отделял их от государства Пепельноволосых.

Ет угрожать им с севера, страхом же переполняли их Моравские Врата, низменное пространство между цепями гор Карпатос. Ведь на юге набирала сил держава, называемая Великой Моравой, которым правил князь Ростислав, принявший крещение от монахов императора ромеев, который вырубывал священные рощи, валил на землю деревянные изображения старых богов, а на их месте приказывал ставить христианские храмы, чтобы весь народ на юге был объединен единой верой. Раз за разом через эти Моравские Врата проникали в державу висулян вооруженные отряды Великой Моравы и производили страшное опустошение. Потому-то князь Карак — чтобы покончить с подобными нападениями — собрал возле града, званого Висулицей, все свои военные силы, а во главе их поставил своего сына, Карака II. Из-под Висулицы должен был молодой Карак отправиться с войском через Моравские Врата и изгнать из них воинов Великой Моравы. И как раз же здесь, в граде Висулице, молодой князь Карак IIпронзил мечом своего отца, князя Карака, объявляя себя единственным повелителем висулян.

Не все признали нового господина. Собранное под Висулицей войско рассыпалось, часть его осталась при новом повелителе, а часть, которой командовали богачи, ушла в град Каррадонон, заклеймив юного князя отцеубийцей. Ибо богачам мечталось о такой же воле и самостоятельности, что имели Повалы, Дунины и Лебеди в державе Пепельноволосых. Град Каррадонон объявил себя независимым и не подчиняющимся Караку II.

Так что напрасно княжна Хельгунда раз за разом посылала гонцов к молодому князю, прося у него помощи, поскольку знала она, что после добычи Крушвиц очень скоро Гнездо окружат войска Пестователя. Только Карак II не мог исполнить данного им обещания, так самым важным для него делом было удержать единство собственной державы и победить богачей в Каррадононе. Он собрал войско, поклявшееся ему в верности, и, вместо того, чтобы выступить против Великой Моравы или же на помощь Хельгунде, отправился он осаждать Каррадонон. Объятия женщины, конечно же, милы, но гораздо милее власть над всей державой. Помня о судьбе Пепельноволосого, молодой князь понимал, что означает дать самостоятельность богачам, да еще позволить им возрасти в силе.

Тем временем Пестователь покинул Крушвиц в сопровождении челяди, сложенной из первородных сыновей градодержцев гопелянов. Теперь вел он почти пять сотен панцирных всадников, в том числе — сто пятьдесят лестков, и более семи сотен пеших щитников, а говорили, что еще сто панцирных всадников и почти три сотни щитников он оставил своей супруге, Зифике, которая сама была воином столь же хорошим, как мужчина. Этими силами Зифика должна была защищать Крушвиц в случае чьего-нибудь бунта или вражеского нападения, ведь ходили слухи о военных вече эстов, которые считали, будто бы держава Пепельноволосых распалась, так что теперь край можно грабить безнаказанно.

Пестователь пошел на Гнездо во время жатвы, с самым началом месяца, прозванного Серпень. За конными и пешими воинами ехало множество телег с оброком для лошадей, с шатрами и другими нужными в дороге вещами; гнали стада скота и овец для еды войску. Ибо Пестователь собрал все возможное из Крушвиц и округи. Тех же, кто жаловался, будто бы Пестователь ограбил гопелянов от всего этого добра, приговаривали Народные Суды. Таких тут же вешали на деревьях.

Конными командовал Палука, щитникамии — Авданец. А поскольку каждую из этих армий поделили на меньшие отряды, пришлось Даго назначить несколько новых командиров, которых назвали сотниками или владыками. А вот тринадцатилетний Ольт Повала Наименьший получил титул воеводы, таким способом была оказана честь его роду и воинам из Крушвиц, хотя сам он ничем и никем не командовал.

Могучую армию Пестователя опережали конные всадники, которые занятым жатвой говорили, что им не следует прерывать своей работы и бежать в леса, ибо от прибывающего войска ничто им не грозит. Наоборот: если кому удастся добраться до Пестователя и край его одежды поцеловать, получит он дар и волю, ибо Пестователь является Дающим Волю. Так что никто не убегал в леса, как это бывало ранее, когда шло войско Нелюбов или Хельгунды, теперь же простые кмети приближались к войску и выглядывали Пестователя на белом коне, в золоченном панцире, в белом плаще и со Священной Андалой на белых волосах. Кто приближался к нему, несмотря на окружающую его стражу из лестков, падал ниц и касался края его плаща, случалось такому получить кусочек золота или серебряный динар. Произошел даже такой случай, что человек, неизвестно почему много лет хромавший на одну ногу, после касания края плаща Пестователя вновь обрел власть в хромой ногое. По дороге было несколько случаев грабежа и даже насилия со стороны войска, но Народные Суды действовали эффективно, повешенных отдавали на милость воронов. И говорили люди: Воистину Пестователь является Дающим Справедливость.

Еще приказал Пестователь, чтобы всегда соблюдались древнейшие обычаи обходить священные рощи и отдавать честь ворожеям. Учитывал он и честь родов и разрешил, чтобы роды нашли свое место в отдельных отрядах, а не были распылены. Пояснял Пестователь воеводам, что люди, один с другим кровью связанные, гораздо лучше совместно сражаются, что даже готовы они умирать один за другого. А начальников самых крупных родов сделал он владыками.

На Вороньей Горе Пестователь возложил жертву богам и собственноручно отрубил голову быку, кровью его поливая священный камень. Затем очень долго, один на один, разговаривал с новым ворожеем. От него Даго узнал, что Хельгунда понапрасну ожидает помощи от Карака II, что нет у нее запасов на время осады града. Попросил он поворожить себе на золе, на жаре огня, на внутренностях убитого быка, и все предсказания выпали для него удачно. Потому щедро одарил Даго ворожея и пошел дальше на Гнездо, хотя было для него очевидным — вот только никому он сам об этом не говорил — что даже если бы армия его была в пять раз сильнее — не захватит он Гнездо, ведь было оно неописуемой крепости. Один только голод мог что-то сделать, но это было связано с долгосрочной осадой и опасностью, а за это самое время Карак II способен подавить бунт богачей и прибыть Гнезду с помощью. Потому-то Пестователь и вез два сундука золота, ибо, как уже говорил ему Пепельноволосый, золото открывает любые ворота и выбивает оружие из рук врага.

Вскоре стало ведомо Даго, что княжна Хельгунда совершила страшную ошибку, отравив Ящолта и Ходона, а прежде всего — бросая их тела в озеро ради унижения и презрения. У Ящолта имелся младший брат, тоже Ящолт, служившего в Гнезде, а Ходон имел брата Ходона. В тайне ото всех выловили они ночью тела отравленных из воды, сожгли, а затем сбежали, ища возможности отомстить Хельгунде. А поскольку такая месть могла прийти только лишь со стороны Пестователя, именно к нему они прибыли и были милостиво приняты в его шатре.

Узнал от них Пестователь, что гарнизон Гнезда насчитывает сто пятьдесят норманнов из Юмно и столько же воинов, что были повязаны с родом Пепельноволосых и присягнули Аслаку. В граде имелись запасы еды на полгода осады. Помощь Хельгунде обещали Дунины из Познании и Лебеди из Лонда, ибо для них Пестователь был величайшим лестком из всех лестков, губитель князей и богачей. Но вот сдержат ли они обещание и придут ли Хельгунде с помощью, этого предвидеть было нельзя.

Пестователь приказал призвать к себе в шатер Ольта Повалу Наименьшего, разодетого в великолепную кольчугу, позолоченный шлем и белый плащ воеводы.

— Поглядите, как уважаю я старые роды, — сказал Даго Годону и Ящолту. — Если Дунины с Лебедями предадутся в мое пестование, они тоже получат белые плащи и титулы воевод, а так же останутся господами своих градов. Ты, Ящолт, отвезешь эту весть в Познанию и Лонд. А тебе, Годон, я предлагаю стать командиром норманнов, которые предадутся в мое пестование. Я сделаю их частью собственной армии и поведу к победам.

И вспомнил тут Годон, что во время летней засухи через одно из озер, окружающих Гнездо, может пройти мужчина, погрузившись в воду всего лишь по пояс. В крепости Гнездо имеется тайный выход к воде и ладьям. Он, Годон, возвратится в Гнездо, свяжется с другими норманнами и устроит заговор: он откроет тайный ход, чтобы отряд Пестователя мог неслышно войти в крепость и коварно захватить ее.

И тогда Пестователь дал клятву на своем мече, прозванном Тирфингом:

— Я, Даго Господин и Пестователь торжественно извещаю, что, будучи Дающим Волю, сделаю свободным свой народ, угнетаемый в Гнезде, а будучи Дающим Справедливость — накажу только тех, кто будут мне сопротивляться.

Таким образом, еще перед тем, как Пестователь окружил своим войском крепость Гнездо и посады ее, Ящолт уже успел прибыть в Познанию и остановил поход Дунинов на помощь Хельгунде. Точно так же, прибыли в Гнездо купцы и бродячие ремесленники, рассказывающие про волю, которую познает народ от Пестователя. Говорили они, что хотя и захватил Пестователь Крушвиц, но не спалил там ни единого дома, а Ольт Повала Наименьший находится рядом с Пестователем и вместе с ним желает завоевать Гнездо. Появился в Гнезде и Годон, утверждая, что попал в плен к Пестователю и какое-то время находился у него, но хитростью своей сумел освободиться из уз, и вот сейчас вернулся, чтобы защищать Хельгунду. Выпытывали его норманны, как ему было у Пестователя, каковы у него силы, и кто он вообще такой. И по-разному разным людям рассказывал молодой Годон. Десять норманнов удалось привлечь ему к заговору. А среди них — и командира, Нора. Имел претензию Нор к Хельгунде, что дала ему власть над воинами, но вот тела своего поскупилась, что воспринял он как знак ее презрения к себе. И все же, настолько был он недоверчивым, что ночью, тайным ходом выбрался он из крепости и лично встретился с Даго.

— Нельзя наемникам нарушать присягу верности, потому что в другой раз никто им не поверит, — объяснял командир норманнов Пестователю. — Мы позволим тебе войти в крепость и не достанем мечей. Но присяга верности должна быть соблюдена! Ты оставишь в живых княжну Хельгунду и ее сына Аслака, после чего отошлешь их свободными в Юмно.

— Так и случится. Клянусь, — торжественно заявил Даго.

И когда говорил это, Даго был уверен, что присягу сдержит. Ибо, согласно искусству правления людьми, повелитель может нарушить присягу, данную одному человеку, но не следует поступать так в отношении чуть ли не двух сотен норманнов, которые способны сражаться лучше, чем многие из воинов Пестователя. Этих людей Даго желал иметь на своей стороне.

Вечером, предшествующим ночи, которую Нор определил для захвата Гнезда, Даго отобрал тридцать лестков, о которых мог сказать, что это отважные и умелые воины, которые не отступят в момент опасности. На чины он не обращал внимания, так как сам решил командовать группой. Потому рядом с ним был воевода Авданец, а воевода Палука по данному ему знаку факелом с ваалов крепости должен был занять укрепленную позицию у врат посада.

Поход трех десятков оружных, которые должны были пройти ночью по отмелям озера и попасть в крепость через тайный проход, был предприятием опасным. Ведь кто мог поручиться перед Даго, что Нор не готовит измены? Откуда можно было быть уверенным, что когда они перейдут озеро и встанут у стен крепости, не упадут на нипх бревна и камни, а из секретного прохода не выскочат норманны и не уничтожат прибывших до последнего? Только Даго упирался на необходимости проведения этого опасного похода, так как только он один знал, что добыть Гнездо можно лишь изменой или какой-то хитростью.

Когда Даго отправлялся на восток, ему казалось, что он будет будить спящего великана. Теперь, под стенами Гнезда, до него дошло, что великан давно уже проснулся и построил крепость неописуемой мощи. Нелюбы должны были быть великанами, и только их внук, Голуб, оказался карликом. Видел Даго крепости Акума и Гедана, Великие Стены и дворцы императора ромеев, видел Аахен, замки франков, но то, что увидел здесь, превзошло всяческое воображение, так как понял он, что людской гений различные лица может иметь. Народы и их повелители строили свои защищенные месторасположения из того, что имелось у них под рукой. Так что из камня возводили Великие Стены и дворцы ромеев, из камня возводились замки франков; этим же здесь далеко нужно было искать камень, потому свою мощь творили из того, что было ближе всего — из древесины и грязи. Дубовые колоды с ответвлениями соединяли в большие ящики, сцепленные один с другим так, что никакая сила не была способна их разорвать. Грязь и глина застыввали в этих ящиках, превращаясь в камень, после чего люди ставили ящик на ящик, все выше и выше, пока не окружили свои селения могучим и высоким валом из ящиков, покрытых глиной и землей, ощетинившихся рядами острых кольев. Кто был в состоянии вскарабкаться на крутые склоны этих валов? Можно ли было разбить или раскрошить эти деревянно-глиняные укрепления? Гнездо лежало между тремя озерами. Как через воду попасть к наивысшим валам, защищающим основную крепость? Чтобы захватить ее, поначалу следовало пробиться через валы и частоколы двух посадов, а ведь каждый из них представлял собой отдельную твердыню. Добывать Гнездо — это означало то же самое, что и захватывать три крепости одновременно; уже при первом же приступе приходилось потерять множество воинов, ведь с валов можно было легко защищаться, стрелять из луков, метать копья, сбрасывать камни и бревна. Какие же это лестницы следовало бы изготовить, чтобы вскарабкаться хотя бы на первый вал посада? И кто бы позволил такую лестницу приставить к валам? Посады и головная твердыня соединялись с собой отдельными воротами с высокими башнями. Нет, нельзя было захватить Гнездо. Даже имея воинов в сто раз больше, чем было у Даго.

В крепостях, как в том же Крушвице, их повелители имели деревянные дворища. В замках франков, когда наступала зима, Даго трясся от холода. Холодом и сыростью несло от каменных стен, и даже разожженные деревянные колоды в каминах не были способны кого-либо согреть. В замках франков повсюду воняло людскими мочой и калом. В граде Гедана даго увидал отдельное место, где люди справляли свои потребности. В дворищах Нелюбов глиняные печи давали тепло, деревянные стены защищали от сырости, здесь жилось удобнее и богаче. И, похоже, безопаснее, раз сотни домов были защищены высокими и крутыми валами ящиков, заполненных глиной. В городе Бизиса раз за разом вспыхивали пожары, тамошние люди не умели обходиться с огнем. Эти же, здесь, знали, как спастись от пожара, весьма умело пользовались они факелами и лучинами, устраивая их подальше от деревянных стен.

Имело ли какое-то значение, сколько людских жизней поглотило строительство Гнезда, раз оно так хорошо защищало державу Нелюбов? Тысячи человек должны были возводить эти укрепления неописуемой мощи, тысячи дней продолжалось их возведение, потому-то Нелюбы и записались в людской памяти как возненавиденные, как угнетатели народные. Но правдой было и то, что не видел Даго иного способа добыть Гнезда, как только изменой, хитростью или подкупом. И важно ли то, что от франкских замков останутся развалины, раз распадутся их державы. Крепость Нелюбов дожди и время превратят в гниль, но ведь останется нечто большое — их держава, которую он, Даго, отстроит и расширит…

Потому Даго и пришлось довериться Годону и Нору, отправиться через мель до самого тайного прохода, чтобы захватить Гнездо коварством и изменой. А его «да» сделалось «да» для Авданца и Палуки.

Наступила ночь, темная и душная, вещающая грозу, только громов ниоткуда не слышалось. Хельгунда, которая поздно вечером ненадолго вышла на защитный вал, поначалу видела лишь охваченное мраком озеро, а дальше, куда можно было достать взглядом, десятки костров осаждающих Гнездо войск Пестователя. Княжна не боялась их, так как подсчитала, что запасов хватит до того момента, как Карак справится с богатеями и придет с помощью. В любой день ожидала они а появления на тылах войск Пестователя обещанных ей отрядов от Дуниных и Лебедей. Вот только не могла она согласиться с мыслью, что Пестователь так легко победил Повалу Старшего и стал повелителем Крушвиц. Мало того, каким-то колдовским образом он сделал так, что все войска Повал выступили с Пестователем против Гнезда. Какой способ применил он, чтобы совершить то, о чем сама она с Гизуром совместно обдумывала в течение многих дней и ночей? И правда ли, как рассказывали, вышел он из рода великанов, тех самых вымерших спалов? Возможно лои такое, что искусству править учил его император ромеев, а потом король франков?

Беспокоила ее и позиция норманнов, прибывших в этом году из Юмно. Ей был знаком донск тунга, и обрывки их бесед она ухватывала. Говорили они, прежде всего, про золото, что имелось у Пестователя, и которым он щедро вознаградил воинов Повал. Да и Нор вел себя по отношению к ней без давней униженности. На неоднократно заданный ему вопрос, не позволят себя норманны перекупить, отвечал иначе, чем обычно: «Мы давали клятву, княжна, защищать тебя и твоего сына. Так и будет, поскольку присяг мы не нарушаем». Кроме того, Гнездо защищали еще две сотни лендицких воинов, что служили еще при Пепельноволосом. Когда-то она привлекла их на свою сторону подарками, и согласились они с тем, чтобы закрыть неспособного Голуба в укромном месте и отодвинуть от державных дел. Но Пестователь вел не только гопелянов и лестков, но и многих лендицов. Принято было, что род сражался с родом, племя с племенем. Но теперь же — и ей донесли об этом — у служивших ей людей имелись собратья по роду в войске Пестователя. К Пестователю сбежал и Ящолт. Наверняка у него были приятели и сторонники в ее лендицком гарнизоне. Не случится ли так, что в какой-то момент лендицы взбунтуются против норманнов и ударят на них, открывая врата град Пестователю? Да, плохо поступила она, сослав Голуба в башню. Если бы он тут был и сидел на троне, лендицы остались бы ему верны, а Пестователь был бы всего лишь узурпатором и мятежником. Почему только лишь сейчас дошло до нее, что здешний народ ненавидит чужих и никогда не согласится, чтобы ними правил кто-то чужой крови? Что станет, если не захотят они норманнскую династию, не так, как случилось у русинов, которые приняли в качестве правителя Хориха, которого впоследствии прозвали Рюриком. Что крылось за словами Пестователя, которые повторяли в посаде, что нет уже ни лендицов, ни гопелянов, а что есть только поляне. Имелся ли в этом некий скрытый смысл, или же было лишь формой чар, что вещь названная делается вещью подчиненной? У княжны имелись норманны, возможно, она могла рассчитывать на верных ей лендицов, но против нее — и она знала об этом — был весь посад. Ремесленники желали свои товары для купцов, а купцы желали собирать караваны телег, отправиться за солью и продавать продукты ремесленникам. Давно уже не могла она обеспечить купеческим караванам безопасный проезд через свои земли. Ремесленников и купцов не интересовало, как будет зваться повелитель в этой стране; им был нужен лишь покой и безопасность, то есть — сильная власть.

А тут еще эта карлица Милка, у которой были такие сильные приступы вожделения, что она просто сознание теряла. А вожделела кого? Пестователя, о котором слышала, будто бы тот сын великана. Она рассказывала княжне, что в детстве познала парня, рожденного от великана. Член у парня был больше, чем у других. И эта дура-карлица взбеленилась и кричала, что должна отдаться Пестователю. Безумие проходило, когда на карлицу выливали ведро холодной воды. А простая порка не помогала. Милка заявляла, что когда ее отхаживают розгами по ягодицам, она имеет наслаждение, словно от мужчины.

Так что Хельгунда всматривалась в мрак над озером, глядела на костры на берегу. Не видела она того, что в это время юный Ходон предстал перед Пестуном и был готов вести отряд через мели на озере.

Даго сбросил с себя одеяние Пестователя и переоделся в зеленоватые одежды аскомана, так как багряный оставил Зифике. На плечо повесил ремень с Тирфингом. Одевшись так, вошел он за молодым Годоном в озеро, а вместе с ними сделали то же самое Авданец и три десятка лестков, проверенных во время похода против мардов. Все испытывали страх перед невидимым. Ноги грязли в иле, твердый грунт попадался лишь изредка. За ноги их хватали водоросли, им же казалось, что скользят по их телам руки утоплениц, что были владычицами каждого озера. Шли они в темноте, видя перед собой факела на защитных валах Гнезда. Иногда, когда ноги кого-нибудь западали слишком глубоко или наступали на колоду-топляк, слышался сдавленный окрик страха. Неоднократно пришлось Даго успокаивать своих людей.

Через мель продвигались они очень медленно и долго. Как вдруг очутились под высоким защитным валом, ощетинившимся тремя рядами наклоненных в сторону озера заостренных кольев. «Любой замок франков можно добыть. Этого же не добудет никто», — подумал Пестователь и вновь испытал громадное уважение к Нелюбам Пепельноволосым, которые смогли таким вот образом защищать свои земли. И задал себе вопрос: почему этот край, столь сильно фортифицированный, никогда не был отмечен в Фульдских Хрониках, и только лишь слухи ходили об этих землях среди ученых мужей в Аахене? Или же Нелюбы Пепельноволосые сознательно распускали лживые вести, что за Висулой проживают толькео лишь дикие народы, не признающие никакой власти? Быть может, хотели они, чтобы их оставили в покое, позволили вырасти в силе, равной франкским маркграфам. И только Голуб по причине доброты своей растратил все их усилия понапрасну. Но не до конца. Он, Пестователь, если захватит Гнездо, создаст тут державу, более могучую, чем при Нелюбах, и тоже прикажет Хериму распускать сплетни, будто бы народ здесь дикий, никакими богатствами не владеющий, а сами люди раз в году превращаются в волков.

— Тайный проход закрыт, — голосом, в котором был слышен испуг, сообщил Годон.

Сейчас они находились на маленьком очке суши, прилегавшем к нашпигованным острыми кольями защитным валам, настолько крутым, что человек не смог бы по ним вскарабкаться. Зато сверху на них могли сбрасывать валуны и бревна, \лить кипяток.

— Это измена, давайте отступим! — воскликнул кто-то.

Но разъяренный Авданец, который все время тащил с собой самый тяжелый молот, сейчас размахнулся им и ударил в деревянные ворота. И сделал так раз, другой и третий, так что доска у засова треснула. Двери распахнулись настежь, и они увидели перед собой черный провал идущего поперек валов подземного коридора. Какие опасности таились в этом мраке? А вдруг там уже ожидали норманны с дротиками и обнаженными мечами?

Этот тайный проход был Годону известен. Он прошел в него и нащупал захват, в который был вставлен факел. После этого он долго высекал огонь, пока факел разгорелся и дал свет. Никакой ловушки в коридоре не было. Подсвечивая себе факелом, они медленно шли гуськом в узкой штольне, сложенной из толстых бревен. Пол штольни слегка поднимался вверх, а закрывали проход еще одни двери, плотно набитые гвоздями. Но эта дверь была оставлена приоткрытой…

Пестователь резко толкнул ее и внезапно очутился во дворище Гнезда. Рядом были конюшни, откуда слышалось ржание лошадей. Факел, который держал Годон, давал небольшой круг света, но прибывшие были уверены в том, что на дворище никакой стражи нет. В нескольких шагах лестница, ведущая к двору Пепельноволосых.

Внезапно они услышали человеческие голоса и увидели двух воинов с факелами. С ними было еще трое. Все они направлялись к ступеням, ведущим на защитные валы.

— Норманны закрылись в пиршественном зале, никто из них не держит стражи, — говорил один из идущих.

— Пьянствуют? — спросил другой голос.

— Пьянствуют, как всегда…

Выходит, норманны обещание сдержали. Эти, что шли сюда, в заговор посвящены не были.

— Ведущие к озеру двери я застал открытыми. Кто-то вышел из крепости ночью. Он или на лодке уплыл или ушел вплавь. Так я двери закрыл.

— Это плохо. Открой их и подожди. Может он и и вернется. Нужно его помать. Кто-то готовит измену…

Выходит, это не норманны закрыли двери тайного прохода. Большей опасностью оказались верные Хельгунде лендицы.

Пестователь показал Годону спрятаться с факелом в штольне подземного коридора. Затем вытащил Тирфинг, и когда проходящий был уже близко, сделал к нему несколько шагов, ударил клинком, и голова в шлеме отвалилась. Находящийся рядом Авданец ударами молота разбивал панцири и шлемы. Кто-то отчаянно завопил, кто-то захрипел, умирая, но не нужно было много времени, чтобы три десятка воинов порубили на кусочки тех пятерых, которые не принадлежали к заговору.

В свете факелов они ждали, не ответит ли кто на крики умирающих, но раздалось лишь громкое гоготание из ближайшего сарая. После того до их ушей дошел отзвук людских шагов из глубины темного прохода под валами. Через мгновение во дворе появилось еще два десятка лестков, которых вел Куи. Таким вот образом Пестователь, никого не посвящая в свои планы, привел за собой еще одну группу воинов.

— Ты не доверился мне, господин, — сказал Годон.

— Труднее всего предать в первый раз, — ответил на это Пестователь.

— Я предал Хельгунду, но не тебя…

— Теперь я об этом знаю, и ты будешь вознагражден.

Пестователь приказал Куи и его воинам занять валы крепости, Авданцу — разбить молотом ворота двора. Годон показал место, где лежали факелы. Их зажгли. И тогда Даго, в левой руке держа факел, а в правой — обнаженный Тирфинг, первым пошел через огромные сени здания.

— Ты с Авданцем, — сказал он Годону, — должны стоять на страже у двери пиршественного зала, в котором закрылись норманны. Годон, скажи им через двери, что договор я сдержу. Они будут свободны. Я осыплю их золотом. Возьму себе на службу. Жизнь Хельгунде и Аслаку сохраню.

Странная и в тоже время пугающая тишина царила во всем дворище. Приглушенные голоса доносились лишь с нижнего этажа, где в пиршественном зале закрылись норманны. В Сенях и коридорах горели каменные лампадки, но никакой стражи не было. Двор казался вымершим и опустевшим. Единственными звуками были шаги Даго и его воинов.

Даго знал от Годона, какую комнату занимает Хельгунда. На полу он увидел спящую на соломе карлицу. Одним пинком он отодвинул ее от двери, после чего открыл ее.

— Я пришел, госпожа, чтобы дать тебе волю и жизнь, — заявил он, и погасил факел в горшке с водой, поскольку в комнате княжны горело целых три светильника.

Хельгунда сидела на лавке только лишь в шелковой рубахе, а по причине вечерней прохлады она еще накрылась шубой из золотой парчи, подшитой бобрами. На ее маленьких ножках были туфельки, расшитые серебряной нитью. Когда она возвратилась с защитных валов, на которых всматривалась в костры лагеря Пестователя, Милка сообщила ей, что у Аслака случилось кровотечение, которое дитя и задушило. То есть, случилось то, чего и следовало ожидать, так как Аслак кашлял и плевал кровью чуть ли не с младенчества. Никогда она его по-настоящему, как мать, и не любила, поскольку дитя казалось ей неудачным, не способным жить. Но только лишь он, как названный сын Пепельноволосого, мог позволить ей удерживать власть в Гнезде. Потому она приказала Милке закрыть комнату с мертвым Аслаком, после чего направилась в собственную спальню. Только спать ей не хотелось, и она лишь сидела на лавке, охваченная ужасом.

Именно такой и увидел ее Даго. С распущенными каштановыми волосами, в шелковой рубахе, выделявшей ее большие груди, с лицом, облагороженным печалью, с глазами, в которых блестели слезы.

— Ты кто такой? — спросила женщина, срываясь с лавки столь резко, что бобровая шуба с нее свалилась.

Ибо, хотя по странным белым волосам пришельца она имела право судить, что перед тней Пестователь, но на нем был мокрый до пояса зеленоватый костюм аскомана. Но на лбу этого человека сиял золотом камень Андалы Пепельноволосых.

— Я — Даго, Господин и Пестователь, — ответил прибывший, пряча в ножны обнаженный меч. Меня называют Дающим Волю и Дающим Справедливость. Я овладел твоей крепостью. Тебе же и твоему ребенку даю жизнь и волю.

«А вдруг он воскресит Аслака» — мелькнула у Хельгунды мысль. Но тут же она вытянула руки в жесте обороны.

— Иди прочь! — закричала княжна.

Даго испытал странное чувство. На какое-то мгновение вид этой женщины его как бы парализовал. Он не чувствовал собственного тела, своих рук и ног. Во многих местах бывал он, но нигде не видел столь прекрасной женщины. Вот уже много дней не успокаивал он собственного желания, а этот ее жест защиты только лишь сильнее возбудил его. Шелковая сорочка практически облепила тело Хельгунды — все было настолько выразительным, выпуклым, тем более великолепным, что еще не было обнаженным и тем самым возбуждающим воображение.

Он сделал к ней шаг, и тут она отступила и выхватила нож из-под подушки на ложе.

За дверью Даго услышал какой-то шум и голоса. Повернулся, распахнул дверь и увидал, как в коридоре два его воина едва удерживают карлицу с очень красивым лицом.

— Она хочет тебя, господин, — сообщил один из воинов.

Кровь ударила в голову Даго и болезненно запульсировала в висках. Он, Даго, сын великана, должен был бы иметь карлицу и множить карликов? Не слишком ли много карликов в этом народе?

— Можете поиграть с нею, — сказал Даго. — И стойте тут на страже.

Он возвратился к Хельгунде, которая стояла у ложа с ножом в руке. Тут же ему вспомнилась Пайота. Но ему был ведом язык тела и глаз. Лицо этой женщины не выражало чувств Пайоты, губы тряслись от вожделения, глаза желали его. Даго сделал два шага к ней и небрежно вырвал у нее нож из руки.

— Нет, нет, нет! — начала кричать княжна.

Только он уже задрал ей сорочку до горла и увидал тело, такое белое, словно мрамор на ступенях дворца императора ромеев. Женщину он бросил на ложе, но та все еще защищалась, царапалась и кусалась, голая вилась на овечьей шкуре, сжимала бедра, напрягала все тело и с огромной силой отпихивала Даго от себя. Ему пришлось напрячь все силы, чтобы переломить ее сопротивление, зафиксировать ее руки и раздвигать коленями ее бедра, отводя лицо от ее укусов и ногтей. И когда он делал это, пробуждалась в нем воля сражения и желание победы, а вместе этими чувствами росло и вожделение. Это напрягающееся под ним и сопротивляющееся нагое тело, с ошеломляющим запахом восточных благовоний, пробуждало наслаждения порабощать и насиловать, а еще сладкую радость сражения.

Когда же, наконец, сильно раздвинул коленями ее бедра и вошел в нее резким толчком — случилось нечто странное. Даго получил победный дар, подчиненную ему во всем рабыню, что сплела ему ладони на шее и забирала его дыхание своими влажными губами, движениями зада сопровождала она его толчки, как будто желала иметь в себе все глубже и дольше, женщина удерживала мужчину в себе удивительным зажимом мышц собственного лона.

Все продолжалось слишком коротко, ибо уж слишком Даго ее желал. Хельгунда почувствовала внутри себя извержение его семени, и она затряслась всем тело, и словно из огромной благодарности начала обцеловывать его ладони, волосы, шею и щеки, а еще веки. Даго вышел из нее и отпрыгнул от ложа, изумленный такой резкой страстью, но тут и княжна сорвалась с ложа, сорочка ее опала и прикрыла женскую наготу. Хельгунда схватила нож и вновь заняла защитную позицию, вновь готовая сражаться и защищаться перед насилием. В ее глазах вместо любви, которую Даго видел мгновение назад, вновь можно было заметить ненависть и враждебность. И вновь почувствовал он, как охватывает его желание боя и телесное желание. «Ей знакомо искусство чар», — подумал он с оттенком страха и спешно покинул комнату. В сенях он сделал на груди магический знак, защищающий перед колдовством, ибо понял, что встретил женщину, сотворенную только лишь для повелителя и воина. С ней можно было пережить радость сражения, сладость порабощения, а потом получить в дар страстную любовницу, благодарную за одержанную над нею победу. Встречал ли он уже когда-нибудь подобную? Нет. Никогда. Женщины в ложе всегда были лишь невольницами, лучше или хуже знающими искусство любовных чар. Хельгунда же давала не только наслаждение, но и радость победы, столь необходимую людям, созданным для боя. «Проклятая, — подумал Даго. — Кто ее поимеет, тот получит чувство, будто бы завоевал весь мир».

Через мгновение он пришел в себя и увидел, как один из его воинов закончил насиловать голую карлицу на соломенной подстилке. Даго презрительно сплюнул и сказал приказным тоном:

— Охраняйте эту дверь. Вовнутрь никого не пускать.

Он пошел по коридору, затем спустился в нижние сени и призвал воинов к себе.

— Норманны упились так, что потеряли сознание, — сообщил ему Годон.

— Свяжите их, — принял решение Даго.

Он вышел во двор, где столкнулся с Авданцем, Куи и десятком полтора воинов.

— Идите за мной, — приказал он им.

Время шло быстро. Вот и небо уже слегка посерело, то один, то другой воин гасил свой факел. Все направились к воротам, ведущим в посад. Их открыли, и Даго, имея при себе Авданца, Куи и два десятка лестков с обнаженными мечами, не спеша пошел по главной улице до второго посада. Там он никого не встретил. Лишь из домов можно было слышать женские вопли и детский плач.

Каким-то чудом сюда уже проникла весть о том, что Пестователь захватил княжеский двор, что вот-вот сюда нагрянут войска Пестователя, после чего начнется грабеж, насилие и резня.

Открыли ворота в валах, окружавших и второй посад, снова шли они по безлюдной улице, снова слышали стоны, вопли и отчаянный женский плач. День вставал на удивление быстро. У ворот, которые выходили уже за пределы Гнезда — на узкий перешеек суши между озерами — они увидели десятка полтора щитников и лучников Хельгунды. Увидав Даго и его воинов, они сразу же бросили на землю копья, дротики, щиты и луки.

Парочка щитников княжны пожелали заслужить милость победителя и стали вытаскивать из ухватов тяжелую балку, запирающую полотна ворот. И в этот момент случилось нечто удивительное. Какой-то низкого роста воин с кривыми ногами, с левым плечом чуть пониже правого, похоже, с небольшим горбом на груди, поднял меч, который перед тем бросил на землю, и двумя выпадами пронзил тела тех, кто желал раскрыть ворота. Несколько воинов бросились, чтобы схватить его, но Даго поднял правую руку.

— Отпустите его! — приказал он.

И когда его послушались, Даго спросил у этого человека?

— Что это ты творишь? Разве не захватил я Гнездо?

Воин и не собирался бросать меч, которым он убил тех, кто собирался открыть ворота. Неспешно он вложил его в ножны.

— Просто я, господин, выполнил твой приказ, — хриплым голосом сказал он.

Лишь сейчас увидел Даго, сколь некрасиво лицо этого человека, какое деформированное оно шрамами от ударов ножом или мечом.

— Никто не слышал, чтобы я отдал подобный приказ, — сказал Даго.

— Я слышу еще не высказанные слова…

— Ты знаешь язык тела и язык глаз?

— Нет. Это умение мне чуждо. Но я слышу невысказанные слова.

— Как зовут тебя, человек?

— Спицимир, господин. Когда-то я был старостой града Спицимир, но Гизур победил меня. И меня заставили, чтобы я покорился и служил княжне Хельгунде своим умением слышать невысказанные слова.

— Выходит, ты слышал мой невысказанный приказ. Как же он звучал?

— Вскоре наступит день, и твои войска, господин, увидят на вершине валов крепости твой знак с белой птицей. Тогда они бросятся на Гнездо, и если ворота не будут закрытыми, они начнут грабить, убивать, жечь. Там, в посадах, находятся мастерские ремесленников, которые будут тебе нужны. Там же склады мехов, воска, драгоценностей. И все это сгорит, господин. Потому ты и не хотел, чтобы ворота открыли.

Задумался Даго, потом кивнул:

— По сути дела, именно так мой невысказанный приказ и звучал, и ты прекрасно его исполнил, Спицимир. Эти ворота должны оставаться закрытыми, а на валах посада расставь, Спицимир, лучников, а еще тех, что мечут дротики.

За спиной Даго заговорил один из лестков:

— Господин, ты же обещал воинам, что они смогут грабить и неволить женщин. Когда они увидят знаки орла на крепости, они бросятся на эти ворота.

Даго поглядел на Спицимира и спросил:

— Как звучит мой невысказанный приказ?

— Те, что бросятся на ворота Гнезда, это люди, которые не подчиняются командирам, но такие, что пошли за тобой, ибо желают лишь убивать и неволить женщин. Разве в этом краю мало женщин, которые способны удовлетворить мужей? Нужно ли это делать здесь, в Гнезде, где собрано столько богатств? Ты, господин, приказываешь стрелять из луков и поражать копьями тех, кто побежит к вратам Гнезда. Таких людей не жалко.

Кивнул Даго, соглашаясь с ним:

— Воистину, Спицимир, ты слышишь невысказанные слова. Я приказываю стрелять и поражать копьями тех, которые бросятся на Гнездо, не слушая приказов своих командиров. Ведь я же приказал воеводе Палуке, чтобы войско оставалось на местах, разделенное на отряды. — А потом он обратился к своим лесткам: — Забираю вас с собой в крепость, чтобы никому не пришла охота открыть ворота. Я наложу крупный выкуп на город, а добычу справедливо разделю среди воинов. Только добыча не должна сгореть. — После этого он сказал Спицимиру: — Поручаю тебе оборону посада. Прикажи воинам, которые до сих пор вели оборону, чтобы они вышли из укрытия м встали на валах. А когда Палука заведет порядок в моем войске, все люди: то ли ремесленники, то ли купцы, то ли воины — все они будут иметь право отдаться в мое пестование, я же дам им жизнь и волю.

И хотел уже идти Пестователь назад, в крепость, как ему забежал дорогу Спицимир и спросил:

— Я слышал, господин, твой не высказанный приказ. Действительно ли ты приказал мне, чтобы после того, как отразим мы непослушный воинов, выкатить из ворот сорок бочек пива и сытного меда, чтобы войско твое могло радоваться победе?

— Да, я сказал это без слов, — вновь кивнул Даго и вместе со своими лестками вернулся через вымершие улицы в крепость.

В сиянии солнечного утра с высоких валов Даго видел дисциплинированные ряды своих конных воинов и такие же ряды щитников. Еще он видел, как из отдельных рядов вырывается то один, то другой воин, он даже увидел пару владык, которые со своими людьми штурмовали посад. После того видел он резню многих своих воинов, ибо посад Гнезда вновь невозможно было захватить.

В полдень на перешейке и возле ворот валялись десятки трупов. А дальше, в мрачном молчании, стояли ряды тех, кто послушались приказа Палуки. Именно тогда открылись ворота посада, и по наклонной плоскости в направлении войск Пестователя, подскакивая на трупах убитых, покатились бочки с пивом и сытным медом. И было их целых сорок. И в этот миг из ворот вышел воевода Авданец. Напротив него выехал верхом Палука.

Авданец объявил Палуке и послушно стоящим воинам:

— Даго Господин и Пестователь, Дающий Волю и Справедливость, своей силой и чарами добыл крепость и весь град Гнездо. Но оказалось, что в результате осады и плохой воды, в граде царит Мор. Только лишь те лестки, что ходили с Пестователем против мардов, не опасаются заразы, так как питались сырым змеиным мясом. Так что Пестователь не разрешил открыть ворота, чтобы никто не погиб от Мора, как случилось то с Дикими Женщинами. Но многие не послушали приказа воеводы Палуки стоять на месте и ожидать указаний Пестователя. Мы не станем оплакивать их смерти, ибо не послушали они приказов Пестователя. Обещает вам Пестователь, что все ценности, имеющиеся в Гнезде, будут разделены между вами по справедливости. В град же войдет только тот, кто докажет, что ел сырое змеиное мясо. Войско же должно отступить от града на четыре выстрела из лука; воины же пускай займутся поиском и поеданием змей. И пускай заберут тела убитых и сожгут их. Пускай пьют пиво и вино, не отравленные Мором, ибо в бочки и то, и другое было налито еще перед Мором. Так что можно радоваться победе, но только лишь в четырех выстрелах из лука от Гнезда. Кто же приблизится к граду и не докажет, что не ел змеиного мяса, такой будет убит.

После того воевода Палука, который в Высоком Граде ел мясо змей, уселся на коня и взял с собой белого жеребца Пестователя и его одеяние и въехал в град Гнездо, а воевода Авданец остался, чтобы командовать всем войском и проследить за охотой на змей.

Тем временем были освобождены из пут норманны, правда, у них забрали оружие и посоветовали не показываться на валах крепости, так как войско Пестователя может потребовать их смерти. Так что пускай сидят по своим прилегающим к валам домам. Даго обещал им жизнь и свободу, он же свои обещания всегда исполняет.

Вызвал к себе Даго и того удивительного Спицимира и, сидя в зале приемов на троне Пепельноволосого, спросил, не слышит ли тот невысказанный приказ.

— Нет, — покачал головой тот. — Не всегда удается эта штука. Ибо зависит она от воли богов.

— Чем ты занимался у Хельгунды? — спросил его Пестователь.

— Был я, господин, ее ушами. Если слышал я какие-нибудь не высказанные кем-то слова, я повторял их ей. Но делал так только лишь по принуждению. О тебе, господин, тоже говорил ей странные и пугающие вещи. От твоего канцлера, Херим, за это я получал различные дары.

— Умеешь ли ты готовить отравы?

— Нет, господин. В подобных вещах я понимаю слабо. Но их умеет готовить карлица княжны Хельгунды.

— Прикажи ей приготовить кувшин отравляющего меда. Услыхал ли ты мой невысказанный приказ?

— О, теперь я уже слышу его, господин. Ночью пойду к твоим воинам, что заняты питьем пива и меда. Стану наливать из своего кувшина тем, кто, даже не произнеся каких-либо слов, носят в сердцах горечь, что не разрешил ты им разграбить Гнездо и убить Хельгунду.

— И много ли народу умрет этой ночью от заразы? — спросил Даго.

— Кувшин будет небольшим. Самое большее, десятка полтора, — ответил на это Спицимир.

— Ведомо ли тебе, что я о тебе думаю?

— Ведомо, господин. Ты испытываешь ко мне отвращение, — поклонился Спицимир и ушел, чтобы найти Милку.

После того принял Даго воеводу Палуку, который поначалу хмурился, ибо видел, как много людей погибло от стрел и копий защитников Гнезда. Тем временем Даго уже переоделся в одеяние Пестователя: позолоченный панцирь, белый пояс и белый плащ. Из мешка у седла белого жеребца извлек он свернутый в рулон кусок березовой коры, на которой Херим, на основании множества известий, вычертил план давней державы Пепельноволосого, обозначая грады и крепости. С этим рулоном в руке Даго приветствовал Палуку; а разговаривал он с воеводой, сидя на троне Пепельноволосых.

— Когда мы завоюем Познанию и Лонд, воевода Палука, край наш и войско наше поделю я на три части, — сообщил Пестователь, разворачивая перед Палукой березовый рулон с картой. — Я, как Пестователь, возьму под свою личную опеку Гнездо, Крушвиц и Познанию, а так же одну третью часть воинов, только лишь лестков. Тебе, Палука, отдам я в пестование всю северную часть нашего края, между реками Нотечь и Велна, ибо хочу чувствовать себя в безопасности от людей, называемых поморцами. Выстроишь град над Нотечью в Накле, для проживания выберешь себе Жнин, где расстроишь град. И все вокруг станет называться Землей Палук. Только отдам я ее не тебе, а твоему сыну, что зовется Вшехслав. Ты же эту землю должен лишь приручить и вооружить, непокорных градодержцев вырезать и на их место назначить своих родичей. Ибо не тебя самого собираюсь я возвысить, но твой род.

— А Авданец?

— От меня он получит иную часть края и крепость в Гече. Ему же станет подчиняться Калисия, если мы ее завоюем. Авданец станет защищать меня с юга, и на эту цель я отдам ему третью часть нашего войска. На складах в Гнезде имеется много сукна, точно так же, как много сукна имеется на складах в Крушвице и, наверняка, в Познании. Сошьешь для своего войска кафтаны из зеленого сукна, Авданец — из сукна коричневого, мое же войско начнет носить сукно красное и белые плащи, как должно лесткам.

Говоря это, Даго разорвал кусок березовой коры на три части.

— Вернись к войску, Палука, — сказал он, вручая воеводе кусок березовой коры. — И пришли ко мне Авданца получить свой кусок бересты вместе со своей землей. Какие дани станете вы мне выплачивать и когда, это мы оговорим, когда победим Дунинов и Лебедей.

Опустился Палука перед Пестователем на оба колена, поцеловал край его одеяния. Не знал он, что более тысячи лет просуществует Земля Палук со столицей в Жнине.

К вечеру вернулся в Гнездо Авданец. С собой он принес известие, что в войске царит возмущение по причине смерти стольких воинов, а пиво с сытным медом еще сильнее мутят у них в головах, ослабляя порядок и послушание.

— Они, Пестователь, желают народного веча и народного суда над Хельгундой и Аслаком, которых ты держишь в Гнезде.

Задумался ненадолго Даго, после чего коротко сказал:

— Завтра получат они Хельгунду с Аслаком, чтобы судить их. Сообщи народу, что я всегда был его верным слугой.

Он вручил Авданцу кусок бересты, что поначалу кузнеца насмешило:

— И это вся моя награда, господин?

Но когда до его простого ума дошло, что этот кусок коры означает громадные территории лесов и лугов вплоть до реки Обры, десятки вёсок и градов, а еще крепость в Гече, он упал на колени, подобно Палуке, и поцеловал край плаща Пестователя.

— Одного только не пойму, господин. Почему не Палуке, но сыну его ты отдал Землю Палук. Почему не мне, но внуку моему предложил ты укрепление в Гече и все подчиненные земли?

На это пожал плечами Даго:

— А кто ты, собственно, такой, Авданец? Разве не обычный кузнец, что умеет хорошо махать молотом? Как же обязан я возвысить тебя, а не твой род? В жилах Вшехслава Палуки течет кровь великанов. Твой внук, Дабуг, родился по воле богов, и в нем тоже кровь великанов. Именно для него тебе придется выбороть Геч и подчиненные земли, а может я даже подарю ему Лонд, поскольку полюбил я его, точно так же, как любил покойную его мать.

— А что сделаешь ты с норманнами, Пестователь? — рассуждал вслух Авданец. — Если пошлешь их со мной или с Палукой, драка случится, ведь наши войска их ненавидят. Но не оставляй их и при себе, ибо, как ты уже раз говорил, наймитам верить нельзя.

И ответил ему Даго Господин и Пестователь:

— Нир с какой березы еще не содрали бересты, на которой будут обозначены земли, на которых станет править воевода Годон. Я одарю его этим званием и белым плащом, щедро одарю и норманнов, так что даже на сорок телег не поместят они добра. Только придется им уйти отсюда, вместе с женами, детьми, всем своим добром и подарками. Обойдут они стороной Крушвиц, и в том месте, где Влоцлав строит град и порт, переберутся через Висулу. Получил я от Херима известия, что нападают на Влоцлава эсты, проживающие на другой стороне Висулы в глубине суши. Норманны завоюют те земли до самой реки Дрвенцы, и сделаются их повелителями, неволя тамошних женщин и мужчин. В подходящем месте Годон построит Годон над Дрвенцой оборонный град и назовет его Голубом в честь того, кто дал мне Священную Андалу. Таким образом Влоцлав будет защищен с северо-запада, тем самым более безопасным сделается и моя держава.

И прошли годы, и растворились в местном люде норманны княжны Хельгунды, а Земля Голубская осталась при Пястах. Ведал ли о том Даго Господин и Пестователь? Неужто так далеко глядел он в будущее?

Той ночью Даго стоял на вершине валов Гнезда и глядел на десятки костров в собственном лагере, где воины разбивали бочки с пивом и медом и пили на умор, вопили — так что вопли их достигали ушей Пестователя. Там же плясали и громко били в ладоши, вторя бубнам и гудкам. А Даго Господин думал про Спицимира, который с кувшином меда кружил меж праздновавших.

В полночь Пестователь отправился в комнату Хельгунды, которая, выкупанная Милкой в пахучих зельях и помазанная благовониями, ожидала его возле своего ложа с ножом в руке. В сенях забежала дорогу Даго красивая лицом карлица. Упала она на колени охватила ноги мужчины и просила:

— Погляди на меня, господин. Неужто ты не узнаешь меня?

Отпихнул ее Даго крепким пинком, так что та потеряла сознание, ударившись головой об пол. Ибо Даго ненавидел людей, в которых текла кровь карликов. В комнате Хельгунды горели три светильника. Сама же она стояла, нагая, с гневным выражением на лице и с ножом в руке. Долго насыщал свои глаза Даго ее красотой, так что от великого вожделения закрутилось у него в голове. После того без какого-либо труда забрал он нож у женщины и, борясь с нею, бросил на ложе, а она защищалась даже сильнее, чем прошлой ночью, чтобы познал он еще большее счастье и сладкий привкус насилия. А потом, неожиданно, сделалась она покорной рабыней, сильнее, чем прошлой ночью, охватила его руками, крепче, чем прошлой ночью, целовала в губы и сжимала мышцами собственного нутра, ибо желала она, дабы понял он, что никто на свете не дарил ей столько наслаждений, как он. И хотя поначалу лишь притворялась, но через мгновение всем своим телом поняла, что никогда до сих пор не имела в себе такого мужчины, ибо никто до сих пор не был в ней так долго и так глубоко. А когда, наконец, лег он рядом с нею и вдыхал запах ее пота и \восточных благовоний, видел холмы грудей ее и разбросанные по подушке волосы, рыжеватые, но сейчас подобные золоту, когда белело перед ним тело, похожее на мраморные статуи во дворце императора ромеев, почувствовал Даго, что вновь оказался он подчиненным любовным чарам. И хоть насытился он, но, все равно, вожделеет. И тогда стал он целовать ее округлые раскинутые бедра, слегка обозначенный живот и кожу, столь гладкую и приятную, словно сотканный бабочками шелк. Попробовал он языком ее кисло-сладкий пот, удивительно пахнущий и кружащий голову. В голову ему ударил сильный запах ее жаждающей промежности, неприятный у многих иных женщин и даже отвратительный — а у нее, словно не из женского лона происходящий, а из наполненного лавандой сосуда, и сделалось его вожделение еще более сильным. Даже захотелось поиметь ее во второй раз, но княжна уже не защищалась, но лежала безвольно, раскинув ноги, громко дыша, словно вытащенная из воды рыба. Возможно, потому и не поимел он Хельгунду второй раз, так как не защищалась она и не могла дать ему привкус победы. Понял он, что рядом с нею теряет он волю и разум, ибо она пользуется каким-то странным искусством любви, которое сам он до сих пор не познал.

Отодвинулся Даго от княжны и внимательно глядел на все более ровно вздымающиеся груди с крупными розовыми ореолами сосков, на влажные небольшие и пухлые губы, на белое лицо и закрытые глаза, время от времени трепещущие ресницами, словно крылышками неких удивительных насекомых. Женщина довольно быстро сориентировалась, что возбуждение покинуло Даго, что сейчас он просто лежит рядом и глядит на нее. В связи с этим, подавила она в себе последнюю дрожь наслаждения, подняла веки и внимательно поглядела на мужчину своими зелеными глазами.

— Обещала я князю висулян, что стану его женой. Но Карак — всего лишь юноша, ты же — муж. Ты уже завоевал Крушвиц и Гнездо. Я дам тебе себя и княжеский трон. Вместе мы победим Дунирнов, после чего завоюем целый свет.

— Мир велик, — с безразличием принял Даго ее слова, всю силу воли концентрируя на том, чтобы отогнать от себя чары, которыми, как он считал, Хельгунда все еще опутывала его.

— Мы завоюем Калисию и ее богатства, победим Длинногоголовых и Крылатых, нам поклонится Гедан. Ты возьмешь короны четырех княжеств. Чего тебе желать большего?

— Я обещал народу сражаться с князьями и богачами, я взял народ в свое пестование, стал Пестователем, понимаешь? Я обязан выдать тебя воинам. Тебя и Аслака. И вас порубят мечами.

Страх снес женщину с ложа. Хельгунда схватила запястье руки Даго, впилась в него ногтями.

— Аслак вчера умер. Выдай его им, а меня оставь. Тыв можешь стать князем, женясь на мне. Нет у тебя иного выбора, если не желаешь ты, чтобы тебя назвали самозванцем.

В ее зеленых глазах стояли слезы. Только ни страх ее, ни ее слезы не производили на нем какое-либо впечатление. Даго учили, что жалость — это враг повелителя. Ему было жалко только лишь ее прекрасного тела и ее удивительного искусства любви. Стоило ли такое добро, такое необычное сокровище, отдавать на расправу простолюдинам?

— Мне хватает и Священной Андалы, — не совсем уверенно произнес Даго. — Разве не чувствовала ты, как золотой камень касался твоего лба и твоих волос?

— Пепельноволосый обладал Священной Андалой, но когда я посадила его в башню, народ его не защищал.

— Я взял народ в свое пестование…

— Так это ты им, или они тебе, должны служить и подчиняться?

— Я — Пестователь.

— И что это означает?

— Еще не знаю.

— Если ты этого не знаешь, то завтра и ты сам очутишься в башне, как Пепельноволосый. Желаешь довериться народу? Они только и будут требовать и требовать все новых и новых удовольствий, а когда ты откажешь, они тут же позабудут о всем том хорошем, что ты для них сделал. Где же твоя собственная воля? Когда ты ее проявишь?

— Когда сделаюсь очень сильным.

— Никогда ты не будешь силен собственной силой, но силой твоих воинов. И беда тебе, когда они поймут это. Моя карлица, Милка, говорила мне, что узнала в тебе мальчишку, что родился от обычной женщины и великана. Она говорила мне, что ты родом из ставшего карликовым рода Землинов, но в тебе течет кровь великанов. Может она и спутала тебя с кем-то другим, если ты настолько боишься народа, что готов выдать меня под их мечи.

Даго ударил ее по лицу. Сорвался с ложа и начал поспешно натягивать на плечо пояс с ножнами и мечом.

— Я Пестователь, — уговаривал он себя вполголоса. — Я Пестователь, Дающий Волю и Справедливость, Страж Обычаев и Нравов…

— Да ты слуга слуг! — крикнула Хельгунда в его сторону. — И очутишься в башне, глупый ты самозванец…

Перед рассветом Даго вновь был на валах, он приказал послать за Спицимиром.

— Кто умер или же кто умрет? — спросил он.

— Прежде всего, те, кто носят белые шарфы, ведь это они громче всего требуют, чтобы над Хельгундой и Аслаком состоялся народный суд.

— Выходит, снова ты понял мой приказ, хотя тот и не был высказан, — кивнул головой Даго. — А ты умеешь, как я, рубить голову одним ударом меча?

— Да, господин.

— Завтра утром я обязан выдать моему войску Хельгунду и ее сына Аслака, чтобы те были осуждены. Найди рослую деваху с полными бедрами, большой грудью и с каштановыми волосами. Наряди ее в самые лучшие одежды Хельгунды, на волосы надень ее золотую ленту.

— Что потом, господин?

— Если ты уже не слышишь не высказанных словами приказов, мой меч отрубит тебе голову.

— Твой приказ, о господин, я услышал. Завтра утром на смертном ложе из Гнезда вынесут и отдадут твоим воинам тело Хлуьгунды и тело Аслака, который лежит, мертвый, в отдельной комнате.

— Знаешь ли ты, Спицимир, что я испытываю к тебе? — спросил с усмешкой Даго.

— Знаю, господин. Ты испытываешь ко мне отвращение, — поклонился Спицимир и на своих кривых ногах направился во мрак коридора, чтобы найти деваху с большой грудью и каштановыми волосами.

Поздним утром открылись ворота Гнезда, и Спицимир вывел из них восемь слуг, которые на двух смертных ложах несли тела Хельгунды и Аслака. Голова Хельгунды была отрублена таким замахом, словно бы это сделал Пестователь, лицо было залито кровью. Аслак, похоже, умер от заразы. Так что никакое вече, никакой народный суд не состоялись. Разъяренные воины порубили мечами тела Хельгундвы с Аслаком, после чего куски сбросили в озеро на поедание хищным рыбам с раками.

К полудню было замечено, что многие неподвижно лежащие воины не пьяны, но мертвы.

— Мор, Мор, — раздались вопли. — С телом Аслака принесли Мор.

И началось паническое бегство в леса и поля. Лишь на следующий день удалось Палуке и Авданцу собрать распыленное войско и завести порядок. Воины уже не желали никакой добычи из Гнезда, ведь все, что было оттуда, казалось им зараженным. Лишь немногим удалось выловить змею, чтобы съесть ее сырое мясо. В округе Гнезда змей водилось мало.

Вскоре Палука во главе третьей части войск отправился в сторону Познании, а Авданец, во главе своей части, пошел в сторону Лонда, родовых земель Лебедей.

В полдень, на августовском солнце уселся Даго на громадном троне Пепельноволосого, который вытащили для него во двор крепости. За спиной у него встало несколько владык, лестки же в белых плащах образовывали проход от врат крепости до самого трона. Так вот Даго принимал дары от богатых купцов и ремесленников Гнезда, когда принимал их в свое пестование. Открытые сундуки стояли рядом с ним так, чтобы каждый, взятый в пестование, мог положить в сундук свой подарок.

И приходили к Пестователю купцы всеми семьями, и у каждого главы семьи в руках был кошель с золотыми нумизматами или солидами, с серебряными динарами или монетами Покорных[8]. Приносили сюда золотые или серебряные гривни, целые и поломанные. Каждый клал голову под полу белого плаща Пестователя, а тот говорил:

— Беру тебя в свое пестование и делаю свободным человеком.

После чего тот, кого взяли в пестование, открывал кошель и содержимое его, на глазах у всех, высыпал в какой-то из сундуков. С полудня и до раннего вечера поток серебра, золота и драгоценных камней тек в сундуки Пестователя. Иногда говаривали, с беспамятных времен никто так еще не оголял народ от их богатств, как Пестователь, только чем были эти богатства по отношению свободы, которая людям предлагалась. Разве не удержал он свои войска от грабежа? Разве хоть один житель Гнезда пострадал здоровьем? Сгорела ли хоть какая крыша на доме?

И сказал им еще Пестователь, что дары в серебре и золоте — это еще не конец, ибо ради безопасности жителей посада приказал он возвести общими усилиями увеличенный на один деревянный ящик вал и огородить еще и третий посад. И разве не делал он всего этого ради добра народа? Разве для себя нужно было это золото и серебро, а не затем, чтобы снарядить и вооружить новое войско для обороны Державы Полян, как приказал называть свой народ и свои земли?

Потому и полюбил его народ из Гнезда, и воины, что еще недавно служили Хельгунде. А еще сильнее полюбили его, когда вывел он из града чужестранцев-норманнов, снарядил их щедро и послал за Вистулу, чтобы победили они эстов и защищали град и порт Влоцлав. А ведь это не было таким легким делом. Узнав о смерти Хельгунды и Аслака, о том, что тела их порубили на куски, норманны почувствовали себя обманутыми и взбунтовались, захватив часть Гнезда, после чего начали штурмовать град, где пребывал Пестователь. И с той и с другой стороны пало несколько норманнов и верных Пестователю лестков пока Спицимир по приказу Даго не послал за Милкой, которая не привела Нора в комнату княжны и показала ему ее, живую и здоровую. Понял Нор, что Пестователь сдержал свое обещание. Норманны обязались хранить тайну, связанную со смертью предполагаемой княжны, после чего, щедро одаренные, ушли, чтобы добывать земли эстов.

И таким вот образом Даго вновь оказался победителем, поскольку подчинил себе доблестных норманнов, сделав их орудием в собственных руках. Потому-то, когда уселся он на троне Пепельноволосых, в своем позолоченном панцире, со Священной Андалой на лбу, с белым поясом и в красных сапогах, среди сундуков, наполненных золотом и драгоценными камнями — казался он всем неким богом, переполненным величием великаном. И, похоже, тогда же родилась легенда о полянах, записанная впоследствии в хронике Галла Анонима, будто бы у полян золото так же распространено было во владении, как серебро, а серебро было таким дешевым — как солома.

Высоко еще стояло августовское солнце, когда Пестователю сообщили, что у врат града ожидают Ящолт и комес Дунин из Познании, а еще комес Близбор Лебедь, которые желают отдаться в пестование. Услышав об этом, сказал Даго:

— Разве не говорил я неоднократно, что не будет здесь никаких князей, комесов, графов и баронов, но это народ должен править, так как и сам я из простого народа.

Но он все же принял комеса Дунина и комеса Лебедя, которых Ящолт привел к его трону пешими. Им, опустившимся на одно колено, сказал Даго с высоты трона:

— Выслал я против вас воеводу Авданца и воеводу Палуку с войском, чтобы научить вас послушанию и повиновению, а так же верности Гнезду. Но, раз уж вы прибыли сюда, чтобы отдаться в мое пестование, я отзову свои приказы. Оставлю вас на ваших постах и при ваших титулах комесов, хотя ними и презираю. Но вы обязаны со всеми своими силами выступить уже через неделю и встретиться с моим войском над рекой Просной в том месте, которое я назначу. И говорю я вам, что оскорбил нас князь Гедан, ибо за присланные ему по реке Висуле товары не дает надлежащей оплаты, считая, будто бы мы слабы. От этого страдают ремесленники и купцы, моя казна, а так же казны всех богатых людей. Не думаю, чтобы нас ожидал захват града Гедана. Как только узнает он, что идем на него огромными силами: я и Зифика, Дунины и Лебеди, то есть войска всего народа полян, он заплатит нам выкуп и вернет все, что должен.

Обрадовались комесы, ибо Гедан платил им всего лишь половину цены за высылаемые товары, но почувствовали они себя и униженными тем, что этот странный Пестователь, что презрительно глядел на их титулы, приказал им поначалу на своих двоих идти к своему трону через оба посада Гнезда. Но не показали они по себе этого унижения, так как мысль о дани, которую заплатит им Гедан, была милее всего остального.

И сказал им Даго Господин и Пестователь:

— Не приму я вас богатым пиром, как делают это князья, ибо я не князь, но Пестователь. Еще сегодня же возвращайтесь в свои грады и готовьте воинский поход, поскольку и я сам вскоре поспешу к вам с войском. Помните еще и о том, что, по обычаю франков, стану я со своей челядью и дружиной посещать грады тех, которых взял я в пестование. У тебя, комес Дунин, я собираюсь зимовать. Так что приготовься к тому, чтобы принять меня достойно.

А после, вместо того, чтобы принять дары от комесов, которые те привезли с собою, приказал он Дунину и Лебедю снять шлемы и наполнил их золотом и серебром из сундуков. Богатство и щедрость Пестователя настолько поразили гостей, что с этими своими наполненными богатством шлемами пешком вышли они из врат града и сразу же уехали, чтобы готовить войска против Гедана. Даго же незамедлительно выслал гонцов к Авданцу и Палуке, приказывая им разить лагерь над рекой Просной, не слишком далеко от Калисии, но и не очень близко. И хотя странными кое-кому показались эти приказы, так как собирались выступать против Гедана, но все послушно исполнили.

И эту ночь провел Даго в объятиях Хельгунды, замкнутой в спальне, чтобы никто не мог видеть ее, кроме карлицы. Даго сопротивлялся, не хотел идти к княжне, но в конце концов сдался, ибо, как сам считал, запутали его в сеть ее любовных чар. Разным вещам учила парня Зелы, но не сказала, как спасаться перед страстью.

Хельгунда уже знала от Милки, что воины Даго порубили мечами тело «княжны» и Аслака.

— Если когда-нибудь вновь сяду я на троне в Гнезде, — сказала женщина, когда лежали они вместе, измученные любовным сражением, — я присвою тебе титул: Отец Лжи.

— Никогда ты не сядешь на троне в Гнезде, ибо княжну порубили воины, — сонным голосом возразил ей Даго. — А если попытаешься возвратить себе трон, тебя назовут лже-Хельгундой. Как ты не понимаешь, что тебя уже нет?

Та поласкала себя по голым бедрам, провела ладонями по животу, наконец положила на холмиках грудей.

— Не лги. Я есть. Я живу.

Даго рассмеялся тихонько, как бы сам себе, своим мыслям.

— Учили меня у ромеев, что все на свете существует лишь таким образом и в такой форме, под которым было оно названо. Если скажут о ком-то: человек, то будет он человеком. Если скажут: скотина, то и убьют его как скотину. Неволю достаточно назвать свободой, и та сделается свободой, несправедливость — справедливостью, зло — добром, а добро — злом. Нет ничего помимо названия. Ведь если завтра пожелаю я назваться князем — погибну. Но ведь достаточно назваться Пестователем, чтобы сидеть спокойно на княжеском троне…

Никогда Хельгунда не поняла этих слов. И не она одна. Ибо лишь немногие обладают сознанием, что искусство управления людьми, это еще и искусство назвать деяния и вещи.

На следующий день, в благодарность за то, что привел Дунинов, Лаго Господин дал Ящолту два сундука, наполненных различным добром, и белый плащ воеводы, а потом еще два сундука золота, чтобы в краткое время создал он новое войско, сложенное из пеших и конных воинов из градов и вёсок, подчиненных до этого Хельгунде. Ремесленникам же, кузнецам, сапожникам и оружейникам из Гнезда приказал снабдить их всяческим оружием, кольчугами и панцирями. Еще он выслал посланца к Зифике, чтобы та прислала ему двести конных воинов в крепких панцирях, так как собирается он добыть и ограбить Калисию, пользуясь тем, что князь Карак все еще ведет осаду в Каррадононе мятежных богачей. Еще приказал он прислать себе много красного сукна на пошив кафтанов для своего войска.

Вести пришли к нему замечательные. Урожай везде был отличный. Несмотря на войну, прокатившуюся по краю, ни единая вёска не была сожжена, не затоптан ни единый загон с хлебами. На полях стояли стога хлеба, сена была предостаточно, а в хлевах мычала дородная скотина. Много в этом году родилось и телят, свиноматки отлично поросились. «Вот истинный повелитель, которого любят боги», — говорили люди по всему краю полян, ибо только сейчас стали добираться до них сборщики и назначать постоянную дань, определять с них число воинов и тех, кто будет вести охрану.

Ночь в ночь ходил Даго к Хельгунде и сражался с нею, прежде чем поиметь. И так это ему пошло во вкус, что каждый день с нетерпением ждал он ночи, чтобы встретиться с княжной.

Из Крушвиц прибыл Херим с сундуком, наполненным рулонами бересты, на которых были записаны известия из широкого мира.

— Что ты делаешь, господин? — с упреком сказал Херим. — Твоя супруга и госпожа, владычица Зифика, знает о Хельгунде, что живет в твоем дворище. Лишь только вооружит она те две сотни панцирных, прибудет сюда даже без твоего разрешения. Ты не можешь ей этого запретить, ведь она не простая жена, но Дикая Женщина.

И ответил ему на это Даго:

— Повелитель обладает людской и животной натурой. И это отозвалась во мне животная.

— Укроти ее, господин.

— Не могу, — признался Даго.

Сказал тогда Херим:

— Остерегал тебя Пепельноволосый от текущей в этом народе кровью карлов и великанов. Гляди, чтобы мы сами не стали малыми.

Потянулся Даго за Тирфингом, но сдержался перед тем, чтобы извлечь его из ножен, ибо ничто ему не было столь отвратительным, как мысль о карликах. Но с тех пор он уже неохотно встречался с Херимом, единственным же, кого к себе допускал, был Спицимир, которому предложил белый плащ и позволил организовать пять десятков стражей Гнезда. Этих людей Спицимир одел в черные плащи, поясняя Даго, что работа их заключается в том, чтобы сторожить в темноте ночи, а по причине этих черных плащей делаются они невидимыми.

А еще отобрал Даго у Херима досмотр за собственными и тайными делами державы, поверяя их Спицимиру, которому доверял больше. Херим же с того времени должен был поставлять лишь известия о соседних краях.

Как-то раз Спицимир принес Даго странное известие. Так вот, Зифика выехала в Мазовию и там завербовала более трех сотен конных воинов, утверждавших, что в их жилах течет кровь савроматских женщин. Признали они в Зифике дочку королевы Айтвар и не говорили о ней иначе, чем «Королева Зифика». Именно с этим отрядом Зифика должна была прибыть вскоре в Гнездо, чтобы помочь супругу добыть Калисию.

Спросил Спицимир:

— Кажется мне, господин, что слышу я от тебя невысказанный приказ.

— Неь. Ничего ты не слышишь, — разгневался Даго и выгнал Спицимира из комнат.

Со страхом подумал он, что случится, если известие о живой Хельгунде дойдет до ушей народа в Гнезде, до воинов, которые почувствуют себя обманутыми. Тем не менее, и этой ночью направил он шаги в комнату Хельгунды.

У ее двери схватила его за ноги прекрасноликая карлица.

— Ты забыл меня, господин? Это я, Милка, что приносила тебе еду, когда ты пас коров возле Черного Бора. Тогда ты поклялся мне, что сделаешь меня беременной, и что я рожу великана.

— Вспоминаю, — остановился Даго ненадолго, с удовольствием глядя на ее красивое лицо, ненадолго вспоминая собственное детство. — Вот только как это? Разве может иметь карлица дитя с великаном?

Ответила ему Милка:

— А ты сам, господин? Разве не зачал ли тебя великан Боза, а мать твоя была женщиной из рода Землинов, такая же, как и я?

На мгновение потемнело в глазах у Даго. Он оттолкнул от себя Милку и пошел, но не к Хельгунде, а в свои комнаты. Уселся он, скорчившись, на лавке, словно разболелся у него живот. Он испытывал вожделение к Хельгунде, но вместе с тем поражал его страх, что это заговорила в нем кровь карликов. Поглядел он на себя в куске отполированного металла, и показалось ему, что золотой камень Священной Андалы уже не светит у него на лбу так ярко, как до сих пор. «А может это и неправда, что зачал меня великан Боза?» — спрашивал он сам себя. В болотах Нотечи жило множество ставших карликовыми родов, таких как Землины. У всего народа в жилах текла кровь карликов и великанов, может потому он до сих пор и не вошел в историю.

Взял он со стола кувшин с сытным медом, из которого перед тем должен был пить Спицимир. Глотнул раз, другой, потом и третий. В голове мутилось от различных мыслей, из стороны в стороны трепали его чувства страха и сомнения. Даго знал искусство чар и магии, только ведал он, что нет в нем лекарства от того, что испытывал. Единственным спасением оставалось забытье. Так что он пил и пил из кувшина, пока не опустошил его. А потом упал без чувств на пол, и мир перестал для него существовать…

Целую зиму провел Даго у Дунинов в их могучей твердыне, выстроенной на Тумском Острове, посредине главного речища реки Варты. Двор у Дунинов был с двумя крыльями, весь из древесины лиственницы. Дворищн окружали валы из ящиков, такие же высокие, как в Гнезде, но рядом с крепостью на острове мог поместиться лишь небольшой посад. Так что мост на Варте соединял главное дворище с подградьем, построенным на берегу реки. Именно это подградье-посад сейчас сильно укрепляли, и только лишь первые морозы прервали земляные работы.

В саму крепость Даго смог завести только два десятка лестков и три десятка спицимировых воинов в черных плащах. Дунины оправдывались теснотой, и действительно: по домам и сараям под валами в страшной тесноте гнездилось более трех сотен прекрасно вооруженных воинов в синих кафтанах. Для потребностей Пестователя было отдано одно крыло дворища: там располагался он сам, Херим и Спицимир, а так же лестки и люди Спицимира. Во втором крыле поместилась челядь Пестователя, то есть первородные сыновья из наилучших родов полян. Пятеро Дунинов с женами и кучей детей пришлось удовлетвориться главной частью дворища. Остальные лестки и воины в черных плащах были размещены в посаде за рекой.

Только лишь после прибытия в Познанию Даго понял, насколько могущественны были Дунины, которым подчинялось множество меньших городков и вёсок, вплоть до самого Края Вольных Людей. Уже сама крепость заставляла задуматься об их силе, и не без причин заставляли они себя называть комесами. Самых главных Дунинов было пятеро, а предводителем у них был самый старший возрастом — комес Дунин, которого называли Толстым, у него было целых семь жен и бесчисленное количество детей. Даго, который поначалу подсмеивался над комесом, во всем согласился с ним, чтобы показать свое дружеское отношение к хозяевам. «Комес Дунин», — только так обращался он к Дунину Толстому, а тот отвечал: «Пестователь Даго». Но причин для столкновений всегда было достаточно много, поскольку и в посаде, и в самой крепости раз за разом вспыхивали ссоры между воинами Пестователя и Дунинов; споры эти всегда примирялись кем-то из людей Спицимира в черных плащах или же кем-то из хозяев. Но если не считать этих ссор или даже небольших стычек между воинами, ни Даго, ни Херим, ни кто-либо из их ближайшего окружения не открыл, будто бы кто-то пытался посягнуть на их жизнь и волю: Дунин Толстый и не скрывал того, что раз сто мог бы отобрать жизнь у Пестователя, только не позволял ему так поступить древний обычай, заставляющий уважать гостя, делая того неприкасаемым.

Херим предостерег Даго, что, скорее всего, Дунины только лишь притаились и ожидают подходящего случая. Шпионы Херима, разосланные по краю, время от времени перехватывали посланцев, которых Дунин Толстый посылал в Край пырысян, и даже Волкам или к князю Караку, чтобы те предоставили комесу Дунину оружную помощь в случае мятежа против Пестователя. Сколько посланцев удалось перехватить Хериму, но сколько их добралось до цели? Фактом было то, что, к примеру, князь Гедан щедро заплатил Дунинам за высланное теми по Висуле зерно, воск и мед, зато медлил с оплатой для Палуки и Авданцу, а прежде всего — самому Пестователю. Похоже, не верил он в крепость и длительность его власти.

Дунины и двор Пестователя проводили зимние дни, охотясь в околицах Познании или устраивая длящиеся допоздна богатые пиры во дворище. Охоты как раз поставляли мясо для столь большого числа воинов.

На эти охоты, столь любимые воинами, ведь если ты не охотишься на людей, следует тренироваться, охотясь на диких зверей — отправлялись богато одетыми, прекрасно вооружившись, с громадной сворой собак. К сожалению, с добычей возвращались не всегда, так как Дунинов иногда сопровождало по два десятка воинов, а Даго — такое же число лестков. Никто из людей не желал удаляться от других ради погони за добычей, чтобы не позволить себя предательски убить, так что охотились в куче и осторожно, скорее поглядывая на себя, чем на зверье. А отсутствие добычи оправдывали лежащими в лесах большими снегами.

Кк-то раз выследили громадного кабана, который, фыркая во все стороны и ранив собак, чуть ли не столкнулся с жеребцом Даго и через глубокие снега сбежал на высокие холмы. Погнался за ним Даго, и на вершине, где было множество сломленных ветром деревьев, вонзил в лохматую спину целых два дротика, а потом спрыгнул с коня и добил раненого кабана ударом меча. Когда же стоял он так над истекавшим кровью диким зверем, догнал его Толстый Дунин, который вовсе и не был толстым, самое большее — полный, с широким, налитым салом лицом, с бровями, заслоняющими ему глаза.

Исходили паром лошади, наполняя резкий зимний воздух запахом своего пота и переваренного овса. Светило зимнее солнце, и вершины холма видели перед собой эти двое громадное пространство полей и лесов.

— Вот она лежит, господин, земля Дунинов. Веками сидим мы здесь, защищая народ перед врагами, — сделал широкий жест рукой Толстый Дунин, а потом закончил мысль.: — А ты прибыл сюда не столь и давно. Карлица Хельгунды рассказывала, что родом ты из простых людей. Нет в тебе благородной крови.

И ответил ему Даго:

— Твой дед был самым обычным воином, которому Нелюб Пепельноволосый отдал во временное распоряжение твердыню Познанию. Но когда пришел Голуб, объявили вы себя повелителями Познании, ты же сам приказал называть себя комесом. Зачем так?

— Не знаю, — ответил изумленный Дунин. А немного подумав, прибавил. — Быть может, следует так делать, чтобы вырасти, как растут деревья? Не все деревья в пуще одинаково высокие и толстые.

— А я тебе скажу, что наибольшее желание человека — это власть над другим человеком, затем над сотнями людей, а потом и над тысячами, а над всем народом. Учили меня у ромеев, что владение людбми бывает самым сладчайшим делом и вместе с тем самым горьким, это одновременно и самое опасное занятие, и вместе с тем — самое простое, поскольку все, что ты скажешь, всегда быдет наиболее точным, умным, и пускай был ты гадок лицом, сразу же становишься красавцем. Да, это правда, что родом я из простых людей. За то ты взялся из рода воров, укравших власть над Познанией.

— Хочешь и нами владеть?

— Не знаю. Но иногда чувствую, что владеть людьми так же скучно, как и охотиться на кабанов. Возьми его себе, комес, ибо не испытал я радости, когда его убивал.

— Кметь, Пестователь, видит лишь на величину стай собственной земли, взгляд его не достигает дальше, чем головы его коров. Это мы защищаем его от врага. Сам он не умеет защитить свою вёску. Неужто ты, господин, словно лестк, что ненавидит всяческую власть? Чего ты, собственно, желаешь?

— Я желаю любить тебя, комес Дунин, и ради того прибыл к тебе. Еще взял я тебя в свое пестование, поскольку, равно как и кметь, что не видит выше головы своей коровы, так и ты, комес Дунин, не видишь выше своего старинного рода. А ведь над тобой имеется держава.

— И что такое держава?

— Когда не стало хватать вам соли, когда беспокоили вас Длинноголовые и Крылатые люди, Нелюб Пепельноволосый победил гопелянов и обеспечил вам всяческое добро. Уберег он вас и от неволи чужаков, но приказал вам перестроить Познанию, Крушвиц и свое Гнездо. Так сложилась держава, сложенная из множества родов, но объединенная одной целью: совместной защитой перед врагом. А потом, когда сел на трон Голуб Пепельноволосый, вы полаялись между собой, словно стая псов за стянутую с кабана шкуру. Каждый из вас тянул в свою сторону, пока держава не распалась. Почему не сохранили вы верности Голубу?

— Голуб был слабым и ни к чему не способным. Вместо крови в его жилах текла вода. И решили мы, что с тех пор будут владеть Дунины. И зачем же ты, из простого народа, лезешь в эти дела и желаешь над нами возвышаться? Желаешь власти и богатства? Разве не понимаешь ты, что должен каждый следить своего умения? Один обладает умением делать колеса для возов, другой — умение обрабатывать землю и собирать зерно, а другой рождается, чтобы править.

И сказал Даго:

— А не подумал ли ты о том, что вспомнит о земле этой История? Вполне возможно, ты и не знаешь, что это такое. Так говорю я тебе, что грозные франки пробьют вал народов между Альбис и Вядуей, и в один прекрасный день появится у наших врат История. Если мы не будем к этому приготовлены, тогда прокатится Она по нам словно громадный кабан, и все мы сделаемся невольниками.

— Будто разбойники напали мы на Калисию и сравняли ее с землей…

— Потому что опасной была она для нашей державы. Теперь же купцы станут продавать свои товары не в Калисии, а у тебя, Дунин, или же в Гнезде. От своего отца получил я зачарованный меч и болезнь, называемую Жажда Деяний. Устами ворожеев сказали боги, что должен я пробудить спящие народы, дабы не сдались они Истории. Не желаю я ничего для себя. Вот скажи, присвоил ли я себе чужое имущество или чужую женщину? Разве нет рядом со мной Ольта Повалы, чтобы, когда подрастет он и обучится искусству воевать, не взял он в свое владение Крушвиц? Не желаю ли я отдать Голубу его Гнездо, если только он жив и объявится ко мне? Разве не отдал он мне добровольно Священную Андалу, дабы взял я все эти земли в свое пестование, будто отец и будто мать? Погляди на мой белый плащ, он весь потерт. Позолоченный панцирь я получил от цезаря ромеев; выбросил я павлиньи перья из своего шлема и насадил на него обычный конский хвост. Не желаю я ни княжеской короны, ни титула комеса или даже короля. Я желаю вас лишь защищать и пестовать, дабы росла ваша сила, дабы унизили вы врагов ваших.

— Ты часто повторяешь слово «История». Скажи: что это такое?

— Это знания и наука, которую познал я при дворе цезаря ромеев. Правление и самих правителей оценивает она лишь по тому, каких целей они достигли. Она делит их на слабых и неспособных, хотя, возможно, были они полны доброты и добродетелей. Выделяет же она могучих и сильных, называемых великими, хотя, быть может, величия своего достигли они путем измены, вероломства, бесчисленных преступлений и войн. Для Истории важна лишь великая цель. Сквозь пальцы глядит она на средства, благодаря которым эта цель достигнута. Она же возвышает победителей и презирает побежденных. Так что учи Историю, Дунин.

— Хорошо, господин. Только знай, что нет в моем сердце измены, — заявил Дунин, кладя ладонь на сердце.

Глянул в его глаза Даго и не обнаружил в них измены. Только искусство управления людьми научило его, что измена зреет постепенно, а потом неожиданно извергается, словно огонь, охвативший сухой хворост. И не было важным, что скрывает сердце Дунин, раз измена заполняла мысли и душу Даго. Имелось в нем осознание того, что столь большой — как Познания — твердыни не может он оставить в руках гордых комесов. Хорошими и верными были законы ромеев, плохими были права франков. Почему это повелитель должен быть зависимым от тех, которых он взял в свое пестование? Как смел Зигфрид Нибелунг не прибыть по призыву своего владыки? И не сделает ли того же самого завтра комес Дунин?

Подъехали воины Даго и Дунинов. Увидели они Даго и Толстого Дунина, дружелюбно стоязих возле туши громадного кабана. Издали они из грудей окрик радости и триумфа. Увидели они, как Даго ставит обутую в красную кожу ногу на косматой туше окровавленного зверя, давая им знак, что это он убил. Откуда было им знать, что в этот миг думал он, как бы поставить ногу на окровавленных телах Дунинов.

На следующий дент Толстый Дунин устроил большой пир в честь пестователя. Вино пили из позолоченных кубков, наливали его из посеребренных кувшинов, еду подавали на посеребрянных мисках. Богатство Дунинов буквально лезло в глаза, и было ясно, что в состоянии они перекупить повелителей соседствующих держав, чтобы выступили те против Пестователя.

— О, Господин мой и Пестователь! — воскликнул во время пира Толстый Дунин. — Каждый золотой кубок, из которого сегодня выпьешь ты мед или вино, станет твоим. Так что пей как можно больше!

Даго опорожнил золотой кубок, затем смял его в пальцах и бросил в угол.

— Не нужно мне твое имущество, комес Дунин, ни твои женщины, ни земли твои, ни титул.

С того вечера что-то странное случилось с Пестователем. Очень редко приходил он на пиры, зато, время от времени, приказывал он будить свою челядь, седлать лошадей и во главе лестков выезжал он в леса и поля, рассыпая искры десятков факелов. Не зная отдыха мчал он через громадные сугробы, иногда даже целых три дня не было его. Рассказывали в Познании, что охотится он за мучающими кметей разбойниками и развешивает их по деревьям, а еще раздает серебряные динары нищим обитателям окрестных вёсок. Когда же пробовали у того или иного лестка выпытать, что делает Даго во время таких вылазок, говорил он, словно бы его тому научили: «Наш Пестователь за своим счастьем гоняется». А поскольку все таинственное пробуждает воображение, стали в Познании складывать о Пестователе песни, в которых будто дух появлялся он по ночам в вёсках, дабы нести справедливость, карать бандитов и делать бедных богатыми. Возвращаясь же из этих походов — как правило, днем, в полдень — ехал он через посад по главной улице, чтобы могла его видеть толпа. И тогда казался он людям каким-то богом, возвращающимся с поля битвы, с развевающимися белыми волосами, с золотым камнем на лбу, поблескивающим, будто кусочек самого солнца.

На эти таинственные, странные и даже, как считали некоторые, безумные эскапады, Даго не забирал лишь Херима и Спицимира, а так же воинов в черных плащах последнего. Херим отговорился от ночных вылазок, утверждая, будто бы морозный ночной воздух вызывает у него длительный кашель. А Спицимиру сам Даго не позволял себя сопровождать, так как хотел, чтобы в его отсутствие кто-то присматривал за помещениями, в которых он проживал сам, и в которых гостили его люди. Еще выдал он Спицимиру, что опасается, чтобы в один прекрасный день не закрылись перед ними ворота Познании, чтобы не встретил он открытого бунта Дунинов. Так что кто-то должен был оставаться на месте, чтобы предупредить его перед подобным, а никого лучшего, чем Спицимир он не видел.

И на самом деле, похоже, лишь Спицимир догадывался о причинах, которые вызвали такие безумные ночные вылазки. Даго просто метался, будто огромная птица, которая сама зашла в клетку. Когда собственными глазами увидел он крепость Познанию и могущество Дунинов, еще сильнее возжелал он захватить ее, а могущество Дунинов раздавить. И вместе с тем понимал он, что пока что слишком слаб для этого, сотня его воинов не могла победить трех сотен Дунинов, причем, в их собственной крепости. Вот и безумствовал он от ярости, сотни предательских мыслей рождалось и умирало у него в голове, охватила его такая горячка, что только мороз и мчащийся ветер могли остудить ее. Иногда он размышлял над тем, а не вызвать ли Авданца с Палукой, выскочить потихоньку из крепости, а затем окружить ее своими войсками и осаждать град. Но и для этого был он слишком слабым, так как захватить град на острове было труднее, чем захватить Крушвиц или Гнездо. В конце концов, пришлось отступить от идеи осады и уйти отсюда униженным.

Так что снова и снова неожиданно будил он всех и отправлялся в заснеженные леса, переходя скованные льдом ручьи и озера, высиживал ночи в хижинах кметей и молчал, вызывая изумление и страх. Не знали Дунины, что об этом думать, был ли Даго более страшен, когда сидел в Познании, или же больше пробуждал страха, когда разыскивал разбойников и словно безумец мчался на своем белом Виндосе, пока весь жеребец не покрывался пеной. Говорил он, что тем самым закаляет свою приближенную челядь и свое войско. Только кто-то открыл людям, что в молодости заболел Даго болезнью, называемой Жажда Деяний, и теперь не может долгое время сидеть в бездеятельности. Пытались подсунуть ему какую-нибудь смазливую молодку купеческого звания или их придворных служанок, Пестователь же отталкивал такую от себя, ибо, как утверждал сам, боги заставляли его удерживаться от телесных желаний. Так что росло удивление к нему не только со стороны простого народа, но и в войсках Дунинов, так что обеспокоился этим Дунин Толстый.

От князя Карака получил он издевательскую весточку, что, раз не подал он руку помощи осажденной в Гнезде княжне Хельгунде, рз отдался в пестование Даго, пускай теперь еще сильнее сгибает выю. От пырысян пришло известие, что они перессорились между собою и теперь готовятся поравняться понесенными обидами. От Длинноголовых пришло сообщение, что их повелителя свалила болезнь, а от Крылатых людей — что воинов у них всего лишь столько, чтобы обеспечить безопасность собственных границ. Князь Гедан горделиво молчал, но знали все, что его воины никогда не покинут своей твердыни, так как опасаются нападения аскоманов, которых подстрекал против него повелитель Юмно, князь Хок.

По совету всего семейства Дунинов, выбрался Дунин Толстый на самую Воронью Гору, где сложил в жертву рослого телка, окропил его кровью священный камень, а мясо раздел жерцам и ворожеям, попросив их, чтобы пояснили они ему, почему травит его самого странное беспокойство.

Долго глядел в огонь Дунин Толстый, а длинноволосый ворожей бормотал непонятные слова. Время от времени он прерывал свои бормотания и спрашивал у Дунина:

— Что видишь ты в огне, комес?

— Ничего не вижу, — отвечал ему Толстый, поскольку именно так и было в действительности.

Когда же ворожей в третий раз спросил о том же самом и получил такой же ответ, заявил он:

— Раз ничего ты не увидел, это означает, что ничего и не можешь увидеть.

Рассердился комес Дунин и захотел убить ворожея, но вспомнил он, какая судьба встретила Гизура и удержался от преступления.

И тогда устроил Дунин Толстый громадный пир, так как более страшными казались ему вылазки Пестователя, чем его присутствие во дворище. Пестователь выпил много меда, перескочил через стол и под звуки музыки сам станцевал танец меча, пробуждая восхищение присутствующих женщин. Но прежде чем закончил он танцевать, перескочил через столы Дунин Бородатый и тоже начал исполнять танец мечей. Но сделал он это столь неудачно, что чуть не ударил клинком Пестователя. Жизнь Даго спас лишь позолоченный панцирь.

Пир тут же прервали. И сказал Пестователь Дунину Толстому:

— Ты должен осудить своего брата, ведь он чуть не лишил меня жизни.

И осудил Дунин Толстый своего брата, Дунина Бородатого, посадив его на неделю в комнату под замок.

На следующее утро объявил Даго, что травит его Жажда Деяний, и потому желает он драться на мечах. Кто получит его, получит от Херима сто золотых нумизматов.

Но тут же предупредил Даго, что меч его зачарован Одином, и если вытащит его ихножен ради битвы — должен будет пасть труп. Обрадовался Дунин такой возможности убить Пестователя, не прибегая к измене или же заговору, и нашел в своем войске человека по имени Богуш, который лучше всех владел мечом, и не было никого в Познании, кто бы лучше сражался.

Вышел Даго в своем белом плаще на двор крепости, без шлема, только лишь со Священной Андалой на белых волосах, в золотистом панцире, с круглым щитом. И встал против него Богуш, в красном кафтане, в толстой кольчуге, с удлиненным щитом. Меч Даго был короче меча Богуша, да и сам Богуш казался выше ростом, шире в плечах.

Разрешено было, чтобы на бой глядели женщины Дунинов, воины и чернь из посада. Было это как раз в полдень пятого дня месяца сбора осколы, когда на реке начал трескаться лед, а в воздухе чувствовался скорый приход ранней весны..

Опустил Богуш на лицо личину франкского шлема, и стал совсем пугающим, словно чудище какое. Прикрыл он левое плечо покрытым листовым металлом щитом, и с длинным мечом в правой руке начал наступать на Даго. Но тут словно молния блеснул меч Пестователя и страшно рубанул Богуша. Если бы тот не прикрылся щитом, плечо точно было бы отрублено… Затем сделал Богуш шаг вперед и трижды замахнулся мечом, и всякий раз его удары парировал щит Пестователя. Когда же готовился Богуш принять на правое плечо очередной удар Тирфинга, конец клинка Пестователя вдруг очертил вокруг него светящийся круг, затем, совершенно неожиданно, очутился в левой руке Пестователя и ударил Богуша в левый бок, пробив кольчугу и ломая ребра. Зашатался Богуш, и туд Даго рубанул его по шее и снес голову.

Следящие за боем женщины были ужасно возбуждены, ноздри у них дрожали, словно крылышки мотылька, когда же рванул поток крови из перерубленной шеи Богуша, некоторые из них вскрикнули, словно при наслаждении с мужчиной, одна же — самая младшая жена Дунина Толстого — бросилась Даго на шею и поцеловала его в губы.

Отодвинул ее от себя Пестователь, с жалостью глядя на труп, спрятал меч в ножны и сказал:

— Хороший был воин. Только мой меч проклят и обязан убивать. Пускай каждый это запомнит.

Седьмую жену Дунина Толстого звали Людкой, насчитывала она уже девятнадцать зим. Была она высокой и стройной, с красивым лицом, с черными бровями и румяными щеками. После боя, на пиру, кокетливо улыбалась она Пестователю, трижды посылала она к Даго свою служанку с известием, что готова она встретиться где-нибудь наедине с Даго, и что желает она от него ребенка. Только Пестователь опасался засады, хотя уже два месяца не было у него женщины, и мучился он неуспокоенным желанием. Таскали ему Херим, и его слуга, Зидал, различных девок из града, только опасался Даго, что все это ловушки Дунинов, которые тут же заявят, что насилует женщин в их доме. И предвидения его исполнились. Дело в том, что Херим в этом плане себе ни в чем не отказывал, раз за разом затаскивая к себе в ложе женщину их посада или даже служанку супруги кого-нибудь из Дунинов, и однажды разнеслась весть, будто бы похитил Даго Людку, спрятал ее где-то и насыщается ее прелестями. Дунин Толстый со своими братьями и несколькими воинами вошел в крыло дворища, занимаемое Пестователем, и выдвинул ему обвинение:

— Похитили у меня жену, Людку, — заявил он. — Имеются люди, которые видели, что сманил ее в угол крепости твой слуга Зидал, после чего она пропала. Говорят, будто бы понравилась она тебе, и это ради себя ты приказал ее похитить.

— Обследую я это дело и рассужу, — сурово заявил на это Даго, после чего кивнул охранникам, и те встали так, что пришлось Дунинам и их воинам отступить.

Воцарилась во дворище Дунинов взаимная вражда и подозрительность. И ясно было, что в крепости у Дунинов перевес над Даго, и если дело дойдет до открытого боя, Пестователь будет побежден.

Вызвал Пестователь к себе Спицимира и приказал тому найти Зидала и Людку. А еще вызвал Даго к себе Херима и открыто спросил у него:

— Так это ты, Херим, пожелал дать волю своей похоти?

Херим не ответил. Он лишь опустился на колени у ног Пестователя и свесил голову. Сказал тогда Даго:

— Тебя я наказывать не желаю. За тебя ответит Зидал. Ты же отдашь ему приговор.

Утром Спицимир в окружении своих воинов в черных плащах привез в Познанию Зидала и Людку. Нашел он их в какой-то хижине неподалеку от града, в которой они ожидали Херима.

Никого не допустил Даго к Зидалу и держал его под охраной Спицимира. На посаде крепости приказал о поставить позорный столб, созвал людей к полудню и вот там-то, на глазах сотен семей ремесленников и купцов, Херим прочитал приговор Зидалу:

— Нет большей никчемности, нежели та, если кто-то проявляет лакомое желание к женам чужим и к имуществу чужому. Мой слуга Зидал ради своей похоти украл жену комеса Дунина Толстого. Потому-то, прямо на глазах ваших, получит Зидал пятьдесят ударов батогом.

С изумлением глядел Зидал на Херима, которому столько раз поставлял женщин, ведь по его же приказу, а не ради собственного сладострастия, похитил он Людку. Так почему же не на спину Херима падут удары кнута, а на спину Зидала, послушно исполнявшего приказы? И кто выдержит пятьдесят ударов батогом? Видел Зидал смерть перед собой, и ясно увидал суть искусства правления.

И вот так, на глазах всего двора Дунинов, а еще челяди Даго и жителей посада, сорвали с Зидала верхнюю одежду и привязали к позорному столбу. А здоровяк с кнутом начал его бить, так что кожа лопалась от ремня, и капли крови стекали на снег.

Получив десять ударов, Зидал попросил, чтобы приблизился к нему Пестователь, поскольку желает он признаться во всех своих винах.

Стонущим, едва-едва слышимым голосом произнес Зидал:

— А правда такова, господин мой, что это Людка попросила Херима, чтобы ее похитил.

Правда и то, что канцлер Херим подстрекал против тебя твою жену, Зифику, рассказывая ей о твоих любовных похождениях с Хельгундой. Покарай его тоже, господин мой, если он не защищает меня, а только лишь приглядывается к мукам моим.

Хотя Зидал говорил тихо, услышали его слова Дунины, а так же Херим. Положили Дунины ладони на рукоятях мечей своих, готовился к смерти Херим. Только Даго воскликнул:

— Врешь, злодей!

Вытащил он свой Тирфинг и отрубил Зидалу голову. Только не по причине гнева, но затем, чтобы виновник перестал болтать языком, ибо обо всех этих вещах Даго знал от Спицимира.

И тогда-то дерзко сказал Дунин Толстый:

— Слыхал я, господин, будто бы имеются такие, что отдали тебе собственных жен и дочерей, чтобы породниться с тобою. Но вот с Дунинами у тебя такого не получится. Не смешивают вино с пивом. Не смешивают кровь благородную с кровью выродившихся карлов.

Побагровел Даго. Он понял, что Дунин ищет открытого с ним сражения, поскольку именно здесь, на крепостной площади, он сильнее.

— А знаешь ли, Дунин Толстый, что ты оскорбил величие? — промолвил Даго.

— Не знаю я, что такое величие, — ответил на это Дунин.

— Давай оставим здесь своих воинов, а сами пойдем в посад, среди народа, — предложил Пестователь. — Если увижу я твое величие, тогда я паду перед тобой на колени, а не ты передо мной.

Эти слова заинтересовали Дунина Толстого, а поскольку был он тщеславным и переполненным гордыней, он отправился с Пестователем к народу в посад, оставляя свои войска в крепости. Шли они рядом с друг другом между лавками купцов и толпами людей — Дунин Толстый в своем зеленом бархатном плаще, в позолоченной кольчуге и золотистом шлеме с павлиньими перьями, а рядом неспешно ступал Пестователь в посеревшем плаще, с обнаженной головой и белыми своими волосами. Впервые простые люди увидали этих великих мужей так близко, пешком, не верхом. Дунина Толстого знали по его тяжелой руке и по тому, что грабил он купцов и ремесленников, чтобы умножить свои богатства. Спицимир же уже несколько недель рассказывал, что Пестователь дает волю. На лбу Пестователя видели люди кожаную повязку с камнем, который, казалось, испускал золотые искры. Рассказывал Спицимир, что в Гнезде и в Крушвице, а так же по дорогам, по которым Даго ехал, достаточно было коснуться краешка его белого плаща, и слепой обретал зрение, хромой начинал превосходно ходить, все тайные болезни убегали из человека.

Так что увидел комес Дунин, как люди падали на колени перед Пестователем, а калеки, ползком, пытались коснуться краешка его белого плаща. Протягивали к этому плащу руки и женщины, которые не могли зачать дитя, а езе такие, что не могли избавиться от коросты и чирьев, и даже глядеть на таких было отвратительно.

— Давай возвращаться, господин. Знаю я уже, что такое величие, — сказал в конце Дунин Толстый. — Давай придем к согласию на глазах народа.

И обнял Пестователь Дунина Толстого рукой, а тот обнял Пестователя, и так вернулись они в крепость, сопровождаемые толпой народа, который настырно пытался прикоснуться к Даго. А ожидавшие их воины, и Дунинов, и Пестователя — вздохнули с облегчением, что еще не сегодня случится бой, а может его и вообще не будет.

С веселым лицом вошел Даго в свою комнату в крыле дворища Дунинов. Он приказал подать себе кувшин вина, из которого — как это вошло в обычай — поначалу должна была отпить служанка, или же чашник, который вино принес. Не желал он видеть ни Херима, ни Спицимира, ни кого-либо из Дунинов. Он пил из золотого кубка и прохаживался по толстому ковру. Тем временем, среди народа и воинов распускались слухи, что это Дунины сами похитили жену Дунина Толстого, чтобы возвести напраслину на Пестователя. Рассказывали, что во время одной из охот, устроенных под Познанией, на едущего в одиночестве Пестователя напал целый десяток людей, так он их всех победил своим заколдованным мечом. Вспоминали и о том, как во время танца с мечами Дунин Бородатый чуть не заколол Пестователя. И для многих сделалось ясно, что Дунины неблагодарностью платят за то, что взяли их в пестование, и что привезли богатую добычу из Калисии. Раздумывали о том, что же будет, если немилость Пестователя падет на Познанию. Кто-то даже клялся, что камень Священной Андалы на лбу Пестователя рассыпал снопы искр, что могло предвещать пожары.

А под вечер в посад, а потом и в крепость заехало пять десятков лестков из Гнезда. Прибыли они в полном вооружении, но десятка полтора из них радостно дули в рога, пищалки, стучали в бубны.

— Сын у Пестователя родился! Первородный сын! — орали всадники.

Херим приказал выкатить им несколько бочек пива; Дунины тоже, желая показать, что радуются вместе с Пестователем, выкатили бочки с пивом для своих воинов, а наиболее богатые купцы и ремесленники начали даром раздавать пиво простым людям. Вся Познания наполнилась песнями, звками пищалок и бубнов, ведь была причина для радости.

Дунины собрались в комнатах Дунина Толстого, они тоже не скрывали своего удовольствия. Повелители града были уверены, что обременительный гость покинет их крепость, чтобы поспешить в Гнездо и увидеть своего первородного сына. Дунин Толстый отправился в предоставленное Пестоователю крыло дворища и попросил, чтобы его допустили пред лицо Даго.

— Господин мой и Пестователь, — покорно молвил он, опустившись на колени. — Позабудем о междоусобицах, раз такое счастье тебя повстречало. Наверное, уже завтра пожелаешь ты поспешить в Гнездо, потому сегодня устрою я для тебя прощальный пир с музыкой и плясками.

— Хорошо, — улыбнулся ему Даго и поднял хозяина с коленей. Дунин Толстый вернулся к своим, разрешил пить до упаду и приказал готовить пир. Много золота должен был потратить Дунин, чтобы принимать у себя в гостях Пестователя, который вот-вот уедет, а они, Дунины, снова будут крепить свое могущество. Когда же подойдет подходящий момент и когда будет дан знак от пырисян и князя Карака, они поднимут открытый мятеж. Но сейчас они для этого еще слабы.

Сделалось темно, и в комнате Даго зажгли каменную лампу. Пестователь со Спицимирром стояли у окна и слушали, как весело празднуют воины во дворе крепости, освещенном десятками факелов. Звуки пищалок доносились даже из посада. Но в сенях перед самыми дверями Даго стояли два десятка его прибывших из Гнезда воинов, время от времени раздавался стук оружием.

Они ожидали, когда примет их Пестователь и выслушает известия о рождении сына.

— Как далеко еще до родов? — спросил Даго у Ящолта, который прибыл с этими людьми.

— Говорят, что уже вскоре… — ответил на это Ящолт.

Даго кивнул и вытащил Тирфинг из ножен. Спицимир и Ящолт покинули комнату и во главе тех двух десятков воинов направились через сени вглубь дворища Дунинов. Пестователь в своем позолоченном панцире, шлеме с конским хвостом и в белом плаще направился за ними.

— Дайте место Пестователю, направляющемуся на пир! — воскликнул Спицимир.

Пир не был еще готов, слуги только-только подавали мясо на столы в главном зале. В своих комнатах еще находились Дунины и их женщины, приукрашивающиеся к пиру. Никому не казалось странным, что со двора в здание входили пьяные воины Пестователя, чтобы припасть к его ногам и выразить свои пожелания. Таким вот образом Спицимир провел в дворище пять десятков своих воинов, сейчас носящих белые плащи. И таким вот образом началась резня в Познании. По три воина врывались в комнаты Дунинов и разило хозяев мечами. Убивали мужчин, женщин, даже детей. С посеревшим от ужаса лицом глядел Херим, как Даго собственноручно убил Дунина Толстого, его шесть жен, пощадив только Людку. Говорили, что кровь лилась даже по лестницам с верхнего этажа на нижний, в каждом углу слышны были бряцание оружия и стоны, только ведь тем, что были во дворе, все отзвуки казались связанными с начинающимся пиром. Белый плащ Пестователя был забрвзган кровью. Как будто бы этих жертв было мало, Даго приказал зверски убивать всех принадлежавших к роду Дунинов. От запаха крови у людей кружилась голова, только запах этот, казалось, пьянит словно вино и побуждает к новой резне.

В главной части дворища у Дунинов было где-то три десятка воинов, одетых в синие туники. Они отбросили мечи и позволили закрыть себя в зале для пиров. Никто не защищал комеса и его братьев, его дядьев и племянников. Рассказывали, что некий Кжесомысл убивал даже младенцев в колыбелях, если то был дуниновский помет, а потом пал к ногам Пестователя, целуя обрызганный кровью край его плаща, и воскликнул:

— Вот, господин наш, плата плата наша за седельщика и измену!

И сказал Даго:

— Встань. С завтрашнего дня станешь ты управлять Познанией.

Спрятал Пестователь в ножны свой окровавленный меч. С этого мгновения он лишь стоял в громадных сенях первого этажа и слушал стоны, видел потоки крови, стекающие по деревянным ступеням. Под полой его плаща спряталась Людка, а потом подбежал и Херим, перепуганный ненасытным желанием убивать, проявленным людьми Спицимира и лестками. Его, Херима, Спицимир тоже приказал убить. Потому припал он к ногам Даго и укрыл голову под длинной полой белого плаща.

— Господин мой, — молил он. — Зидал обманул тебя. Я ничего не говорил Зифике о твоей любви к Хельгунде..

— Прощаю тебе, поскольку ты мне нужен, — усталым от убийств голосом сказал Даго. — Поженю тебя с Людкой, поскольку под одним плащом укрылись. Ты похитил ее, чтобы ославить меня, теперь же станешь счастливым мужем жены Дунина Толстого.

А потом поднял он с пола Херима с Людкой и отправился с ними в то крыло дворища, где проживала его челядь. Перепуганные первородные сыновья многих родов притаились по углам, опасаясь мести Дунинов. Успокоил их всех Даго, заметив среди них музыкантов, которые здесь тоже попрятались, а среди них — раненного Дунина Бородатого, и приказал он:

— Играйте музыканты. А ты, Людка, станцуй, как только можешь, красиво. — После того он тяжело опустился на лавку, обнимая рукой молоденького Ольта Повалу. Когда же заметил, что юноша отодвигается, потому то плащ Даго был липким от крови, сказал: — Если не нравится тебе кровь на моем плаще, выходит, и повелитель тебе не люб, ибо невозможно властвовать, не проливая крови. Тебе всего лишь четырнадцать лет, но я сделал тебя воеводой и поставил во главе войск Повал. Отдай свою власть кому-нибудь иному, если не мила тебе кровь на белом плаще.

Раненный Дунин Бородатый, ползая по полу и оставляя на нем кровавый след, приблизился к ногам Пестователя, желая укрыть свою голову под плащ его, чтобы спасти свою жизнь. Сказал тогда Даго Ольту Повале:

— Отруби ему голову. У тебя в руке меч, и ты воевода.

Побледнел Ольт Повала, ибо было ему всего четырнадцать лет. Тем не менее, вынул он меч из ножен и на глазах у всех тремя ударами отрубил голову Дунину Бородатому. Тогда Даго Пестователь намочил свою рукавицу в крови Дунина Бородатого и пометил кровью лица Херима, Людки и всей своей челяди. А после того сказал:

— Теперь все мы помечены кровью Дунинов, и никто никому не станет здесь не люб. Играйте, — вновь приказал он музыкантам. Те заиграли, а Людка пошла по кругу, изгибая тело свое. Тем временем, убийственное сражение перенеслось из дворища на крепостную площадь, где разгорелось с удвоенной силой. Воины в синих туниках, которых нападение застало врасплох, побросали свои мечи на землю; некоторые из них пытались защищаться в конюшнях. Только ворота крепости закрыли наглухо, никто не мог сбежать, и если кто не бросил меча, падал мертвым.

Людка изгибалась в танце, дробила шажки в такт ударов в бубен, ее маленькие ножки в кожаных сандалиях размазывали кровавое пятно по полу. Даго набросил на нее тяжелый взгляд; Херим сладострастно облизывал губы языком. Оба представляли себе одно и то же: обнаженные стройные бедра, движущиеся под темно-зеленым платьем, вышитым серебряной нитью, девичьи маленькие грудки под белым шелковым кафтаном, на котором позванивали три золотые цепочки. Когда в танце ее руки вздымались вверх и двигались, будто два живых существа, тогда широкие рукава кафтана сдвигались вниз, и они могли видеть белые плечи женщины.

— Приведи ее в мою комнату, — сказал Даго Хериму.

Ведом ему был язык глаз, потому уставил он свой взор в глаза Херима. В них увидал он ненависть и страх. Только страха было гораздо больше, потому Даго и не вытащил свой Тирфинг из ножен.

Он направился через сени, освещенные пляшущим огнем факелов. Повсюду валялись людские останки, женщин и мужчин, из каждого угла доносился хрип умирающих. Ноги Даго скользили на лужах крови, сворачивающейся теперь на досках пола, он жадно втягивал в ноздри ее всепроникающий запах. И он уже не испытывал в себе радости убийства, охватившей его, когда отрубил он голову Дунину Толстому. Ведь, говоря по правде, никогда ему не нравились убийства и кровопролитие. Вот только был ли иной путь, чтобы добыть Познанию? Можно ли было иным способом построить государство, разбудить спящего великана и ввести его в историю? Добренький Голуб загубил свою державу, потому что разодрали ее богачи. Как объединить ее, как только не убийством и рубкой голов гордецов? Именно в этот момент он ни на миг бы не усомнился перед тем, чтобы отрубить голову и Хельгунде. Ну почему один-единственный миг слабости повелителя, щепотка проявленной к кому-то жалости тут же перерождалась в опасность не только для него самого, но и для всего государства? Ведь ясно же было, что когда-нибудь Карак пойдет на полян, чтобы потребовать наследие жены Голуба Пепельноволосого. По причине одного мгновения слабости всего лишь одного человека два войска встанут друг против друга и начнут кровавую битву. Погибнут сотни воинов, в то время, как могла бы погибнуть всего одна красивая женщина.

Даго прошел в свою комнату, которую постоянно охраняли два человека Спицимира. Там он бросил на пол окровавленный плащ, снял позолоченный панцирь и ремень, на котором висел меч. Расстегнул кафтан с кружевной отделкой на рукавах, так как показалось ему, что и на них видит он следы крови. Затем поглядел на свой обнаженный торс — тот был чистым и белым.

Открылась дверь, в комнату вошла Людка, затем дверь за ней закрылась. Казалось, щеки ее горят, губы были красными, словно женщина напилась крови, пролитой в сенях, через которую пришлось ей переходить. Ноздри у нее трепетали, в глазах Людки увидал Даго телесное желание.

Неспешными движениями сняла она с себя супружеский чепец, распустила свои темно-русые волосы, словно незамужняя девица. Вползла она меж колен Пестователя и начала гладить его беловолосую голову. Тогда он подтянул ей платье до самого пупка, и в прохладной комнате охватил его головокружительный и пробуждающий похоть теплый запах женщины. Потом повернул он ее и, наклонив ее спину книзу, вошел в женщину сзади, как жеребец входит в кобылу. Она первая познала наслаждение и выгнула спину дугой, дрожа всем телом. Он же еще долго входил и выходил из нее, поскольку давно уже не было у него женщины, и телесное желание оставалось в нем как бы приглушенным.

Перед рассветом по деревянному помосту прошел Даго прямиком со двора на защитные валы, где тут же начал его хлестать холодный и кусающий предвесенний ветер. На валах и ниже, на дворе, догорали факелы и масляные лампы, валялись ободранные от оружия и дорогой одежды трупы мужчин и женщин, некоторые совершенно нагие, другие же в одном нижнем белье. От ветра шевелились языки пламени факелов, и только лишь они казались живыми, поскольку вся крепость лежала в какой-то пугающей мертвенности и неподвижности. Раненные уже скончались, солдаты, измученные бесчисленными убийствами, спали; ниоткуда не доходило никакого звука шороха или стона. Шумела лишь за валами река, переполненная плывущим льдом. Громадные льдины бились о деревянные опоры моста, налезали друг на друга, накапливались и валились вниз, уплывая с течением. Даго показалось, что на реке тоже происходит какое-то страшное сражение, еще не завершенное чьей-то победой.

Спали и посады: тот, что под крепостными валами, и второй, который на берегу реки. С какой-то странной, извращенной радостью подумал Даго, что никто еще из горожан и купцов не знает, что Познания сменила повелителя, что нет уже Дунинов, а есть только он — Пестователь. Сражение завершилось внутри крепостных стен, за закрытыми на ночь воротами. Вопли, которые, возможно, и проникали за пределы валов, даже за реку, наверняка воспринимались как знаки празднования по причине рождения сына у Пестователя. «Народ любит смену повелителей», — подумал Даго в соответствии с науками об искусстве правления людьми, представляя, как еще сегодня будут все танцевать, пить и петь в посадах, приносить ему подарки и знаки почтения, восхвалять его мудрость, любовь свободы и справедливость.

Бесшумно появился рядом с ним Спицимир, а через мгновение — еще и Ящолт с Херимом. Спицимир был без шлема, темные его волосы местами склеились в стручки от засохшей людской крови. На плаще Ящолта тоже были многочисленные кровавые пятна. Только плащ Херима оставался безупречно белым, хотя и он сегодня ночью встречался со своей смертью. «Ничего, загрязнишься. Сильно еще загрязнишься», — подумал о нем Даго и с удовольствием поглядел на лицо Ящолта. У этого девятнадцатилетнего юноши была очень белая кожа и девичья красота; светлые волосы были лишь ненамного темнее волос Пестователя. Это он со Спицимиром придумали коварный план захвата Познании, ввели в крепость воинов Пестователя, чтобы радоваться его якобы только что родившимся сыном.

Полююил Даго Ящолта, и теперь чувствовал, что любит его словно брата, которого у него никогда не было. Вот только это ранее не известное ему чувство любви к кому-то пробуждало в нем недоверие. В соответствии с науками, которые получал он у ромеев, следовало постоянно проверять верность человека, которого ты полюбил.

Даго поднял руки и показал Ящолту пустые ладони.

— Вновь нет у меня для тебя ничего, Ящолт, хотя это именно ты помог мне взять власть над Познанией. Но я уже решил, что градом станет управлять Кжесомысл, поскольку он убивал моих врагов быстрее и более умело, чем другие.

Ящолт пожал плечами.

— Не желал я Познании. Я люблю драться, а не управлять хозяйством. Я скучал в Гнезде, и вот только лишь, когда нахожусь рядом с тобой, мой господин, чувствую, что живу по-настоящему.

— Всегда ты будешь при мне, — ответил на это Пестователь и правой рукой обнял Ящолта, крепко прижимая к себе.

Тут вмешался Спицимир:

— Что сделать с трупами, повелитель? Похоже, их следовало бы убрать. Или ты хочешь показать их народу, чтобы он испытывал страх перед тобой?

— Что посоветуешь, Херим? — с издевкой обратился Даго к своему канцлеру.

Вчера он приказал Спицимиру убить Херима за то, что тот был ближе к Зифике, чем он сам. И за то, что канцлер похитил Людку, не обращая внимание на то, что это может возбудить гнев Дунинов и подвергнуть Пестователя опасности. Но тот укрвл голову под его плащом, и Даго припомнились времена, когда они путешествовали через пущи по дороге к усыпленным великанам. Он, Херим, первым поверил в могущество Даго. Не так дегко расстаться с подобным человеком только лишь по причине его слабости к женщинам.

Херим испытывал страх. Он знал, что Даго приказал его убить, но потом отозвал свое указание. Еще знал он и то, что предал Даго по причине своей любви к Зифике.

— Так что сделать с трупами? — повторил свой вопрос Спицимир.

Это не было только лишь вопросом, но проверкой верности и чувства вины. Только лишь белый плащ Херима не был запятнан кровью. Не ожидали ли от него чего-нибудь такого, что поразит всех своей жестокостью?

— Трупы убитых следует бросить среди льдины в реке. Всех. Мужчин, женщин и детей. Пускай раздавят их ледовые завалы и понесут туда, куда еще не распространяется твоя власть, Пестователь. Правитель должен пробуждать страх.

Так сказал Херим, и Даго согласно кивнул.

— Ты прав. Разбуди воинов, сделайте все до рассвета. Потом вызовыи женщин из посадов, пускай вымоют полы и лестницы во дворище. Меня уже начинает мутить от запаха крови. А вечером, Херим, приготовь пир, поскольку возьмешь в жены Людку, которая ожидает тебя в моих комнатах. Ведь ты же похитил эту женщину, выходит, сильно ее желаешь.

Поклонился Херим и по деревянному помосту вернулся во дворище, чтобы разбудить воинов и побросать трупы в реку.

Не запомнил Даго, когда, где и от кого, в каких обстоятельствах узнал он, будто бы жрицы в Краю Крылатых Людей способны делать своих властителей долговечными, купая их в заколдованном котле. Но с тех пор, чтобы не делал он, то ли правил, то ли сражался, ели или пил, занимался любовью с женщиной или развлекался беседой с кем-нибудь мудрым, где-то в самой глубине души его, словно острая заноза, ныло желание жить долго. Ибо, зачем же было творить державу и расширять ее границы, укреплять могущество собственного трона, если нельзя было владеть долго, чуть ли не вечно, и ежедневно засыпать с чувством собственной власти, ну а каждое утро просыпаться для последующего властвования. Ведь учила же Книга Громов и Молний, что когда выучит человек науку владения людьми и достигнет власти, одновременно рождается в нем сильнейшая тоска по тому, чтобы править людьми уже вечно. Ибо наслаждение от того, что реализуешь ты власть, невозможно даже сравнить с каким-либо иным земным наслаждением, потому-то никто из земных повелителей не отдал трона добровольно, даже если старость сгорбила ему спину, затмила взор, помутила разум, а из слабой руки начал выпадать меч. И не отдавал он ее добровольно ни своим сыновьям, которых так любил в детстве, но потом пришлось их возненавидеть, а иногда и убить, ведь они желали власти как своего естественного наследия. Никогда и ни один из повелителей не насытился собственным правлением и величием до такой степени, чтобы вот так запросто в один прекрасный день сойти с трона, сказав: «хватит мне уже править», и отдать скипетр и державу в руки достойных людей, после чегно начать спокойную жизнь обыкновенного человека, играясь с внуками и радуясь красотой окружающего его мира. Не существует такой возможности — говорила Книга Громов и Молний — чтобы какой-либо повелитель признал, будто бы кто-либо, в равной степени что и он сам, быть достойным правления, пускай даже это был бы и сын его плоти и крови, ибо в самой сути власти кроется убеждение о собственной исключительности и необычности. Каждый властитель может сослаться на множество примеров, которые свидетельствуют, что тот, кто добрался до власти, не может иметь достойного наследника, сразу же с его уходом державе станет угрожать опасность, разложение и упадок. Разве не так случилось после смерти Карла Великого? Разве не так было после смерти великого Аттилы? Но в то же самое время, сколько же было примеров, что когда меч выпал из ладони старого повелителя или же кто-то силой или изменой вырвал его у него из рук — наследник делал державу обширнее и еще более могущественной. Только редкостью была добровольная передача знаков власти, был у нее некий странный привкус — то ли сладкий, то ли горький; была она словно сосуд, из которого каждый желал напиться, сколько влезет, или хотя бы один глоточек попробовать, пускай даже и ценой незамедлительной утраты жизни или свободы. Разве не делала власть любого человека сразу же умным, красивым, сильным? Не давала ли она возможности глядеть на людей, словно на колышущуюся по ветру хлебную ниву? Не позволяла она достигать дна души людской, чтобы увидеть в ней зло, мелочность, подлость, измену и жадность? И не было такого унижения или подлости, на которые не пошел бы человек, чтобы поить себя напитком под названием власть. Разве не унизили Людовика Набожного его сыновья? Лотар, Пепин и Людовик Тевтонский; разве не заставили его пойти на унизительное публичное покаяние, разве не сослали его потом в монастырь, не разделили его с любимой женщиной и любимым сыном Карлом, поскольку не позволяли им добраться до сосуда власти и дать попробовать хотя бы один глоток. И все же, пережил он все это, и вновь, благодаря измене и подкупу, использованию всего того, что в человеке самое гадкое — вернулся он на трон, расправился с сыновьями, именно их унизил, и, пускай и недолго, вновь пил из волшебного сосуда.

Власть каждого делала мудрым. Власть давала чудесную силу и могущество. Но одного дать не могла — вечного господства. И если и имеется нечто, что гнетет по ночам каждого властителя, что заставляет ему скрытно от других страдать — то это мысль, что господство имеет и свой конец. И это не простой человеческий страх перед смертью, но и страх перед тем, что заберут от губ сосуд власти, что станет из него пить кто-то другой, пускай даже любимый сын или дочь. Потому-то всякий повелитель склонен даже к детоубийству. А то, кто желает пить из сосуда власти, легче иных убивает брата, отца, мать или сестру. И даже Даго, который едва-едва склонился над этим сосудом, очень и очень малым, величиной с наперсток, уже мечтал по ночам о долговечности, и хотя никому не выдавал он своих мыслей, мечтал о завоевании Края Крылатых Людей и взятии от них всего одной дани: возможности выкупаться в отваре бессмертия. И дорога к этой цели была весьма далекой, ибо никто еще и никогда не сломил могущества Крылатых, а они, ко всему еще, были связаны с князем Караком, от него покупали они соль и другие ценности. Лишь иногда в шутку говорил Даго своим ближайшим соратникам, что понадобится много-много лет, чтобы сделать великой державу полян, и как раз этих лет должно было ему хватить.

Так что это по его приказу высылал Херим в Край Крылатых Людей шпионов, которые доносили ему о странных обычаях тамошнего народа, об ужасающих обрядах, проводимых в пещерах гор, называемых Белыми или Венедийскими, о таинственной жрице по имени Эпония. Они же пересчитывали тамошние грады и воинов, отмечали броды через реки. И хотя сердцем и мыслями Даго тянулся к югу, но даже властитель не всегда может делать того, чего желает, если не желает он утратить могущества власти своей. Потому-то, вместо того, чтобы к югу, устремил он свое лицо на север, где уходила в море река Висула, и куда плыли суда с зерном. Ибо учила Книга Громов и Молний, что повелитель поначалу должен протягивать руку к тому, что близко, а уже потом — за тем, что находится далеко; сделать поначалу то, что возможно, а лишь потом, что кажется невозможным сделать.

…Рассказывали тогда, что Гедаании, дочери князя Гедана, сидящего у устья реки Висулы, исполнилось шестнадцать лет — не было на всем южном побережье Сарматского моря девушки богаче ее. Кунинг Опир, повелитель острова Отландия, был первым, кто прислал сватов и богатейшие дары князю Гедану и попросил руки Гедании. И первым получил он отрицательный ответ и возврат богатых своих подарков. Затем желали ее иметь женой самые различные ярлы и даже младший сын князя Хока из Юмно — но всякий раз получали они ответ, что Гедания не дозрела еще до супружества, что не было правдой. Стали тогда размышлять, а может князь Гедан предназначил дочку для какого-то могущественного князя или даже для короля? С кем хотел он породниться через это супружество и еще сильнее укрепить собственную власть, которая и так была велика с тех пор, как был уничтожен город Друзо. Только тайны этой так никто никогда и не разрешил, поскольку тайны и не существовало — князь Гедан настолько сильно любил свою дочь, что не желал с ней расстаться, и размышлял он, скорее, о том, чтобы зятя к себе принять, чем отдать Геданию в дальние края и никогда уже ее не видеть. Но достойного зятя среди своих он не находил, ибо властители как на побережье, так и в глубине суши желали укреплять все у себя, а не умножать могущества Гедана.

Желанием отомстить за отказ в женитьбе горел кунинг Опир из Отландии, и клялся он, что нападет на Витландию и уничтожит ее, точно так же, как был уничтожен град Друзо. Угрожало местью и множество ярлов. Знал об этом Гедан и потому крепил валы своего града, умножал ряды воинов, выстроил специальные запоры у устья реки, чтобы пиратские суда не застали его врасплох, и всегда был он начеку, принимая у себя аскоманов. Впрочем, он мог позволить себе вести оборону, ибо, с тех пор как князь Карак поимел неприятности после убийства собственного отца, а державу Пепельноволосых разрывали внутренние распри и сражения, а некий самозванец, прозванный Пестователем пытался страну объединить, мог Гедан принимать суда-шкуты с зерном, воском, шкурами, с медом и пивом, но платил только лишь половину их стоимости, а иногда на долгие месяцы забывал про оплату, чувствуя себя безнаказанным. Вроде как бы неожиданно ослабела Держава Длинноголовых Людей, а Крылатые Люди жили в постоянном страхе перед нападениями полян. Так что и им Гедан выплачивал всего половину стоимости их товаров, перепродавая все это купцам с громадной выгодой для себя. Таким вот образом сделался он повелителем очень богатым, и все чаще стали просить у него руки его дочки, но все чаше встречаясь с отказом.

Не проявлял Гедан интереса и к многим другим делам, иной раз весьма выгодным. Так, например, обратились к нему купцы из Хебебы, предлагая, чтобы позволил князь их кораблям войти в реку Висулу, по этой реке доходить до реки Сан, затем в Вишню и в Тырас, называемый Днестром, откуда уже легко было спуститься в Понт и богатейший Византион. Ибо манила купцов Хедебы торговля с греками и с повелителями державы ромеев, и дорога по Висуле казалась им более короткой и легкой, чем по пути варягов через Неву, города Хольмгардр и Киев, где бы им пришлось платить высокие пошлины. Опять же, если плыть по Висуле, купцы пересекали древний купеческий тракт из Майнца на Киев, а в граде Сандомир можно было обменять товары. Только не согласился Гедан на это выгодное предложение купцов из Хедебы[11], так как опасался он того, что в устье Висулы могут зайти не только купеческие суда, но и пиратские, впрочем, аскоманские купцы иногда бывал и пиратами. Так что воспылали жаждой мести еще и купцы из Хедебы, вот только мысли и деяния купцов идут иными путями, чем у воинов. На своем тайном собрании решили они, что следует поменять в Витляндии князя на такого, который согласится с их предложениями и разрешит их судам войти в Висулу. Точно таким же образом поступили они и в Юмно, где князь Хок поначалу не соглашался с тем, чтобы корабли аскоманов заплывали в реку Вядую, называемую еще Оброй, по которой они плыли против течения вплоть до края богемов, торгуя не только с ними, но и с могучим князем Ростиславом, повелителем Великой Моравы. Щедро разбрасывая золото, вызвали купцы бунт в Юмно против власти Хока, которому пришлось пойти на условия бунтовщиков, если хотел он остаться правителе в Юмно. Так что с тех пор аскоманские суда могли плавать вверх по Вядуе. Так почему бы нечто похожее не могло случиться и в Гедании?

Поначалу десятью военными судами на Геданию напал кунинг Опир, только его не только отпихнули, но и полностью разгромили боевые суда Гедана. После того аскоманы напали на Город Около Берега[12] и сожгли дотла как град, так и порт. Но это лишь укрепило могущество Гедана, поскольку с тех пор он перехватил всю торговлю солью в этой части Сарматского моря, соль же, как это уже было сказано, он чуть ли не даром принимал от полян, которые были слишком слабы, чтобы заявить о честном урегулировании купеческих расчетов. С тех пор Гедан заделался гордым и начал думать о королевской короне, сам себя заставил называть королем Витляндии, принимая смиренных послов от эстов, которым соли не хватало, ведь ранее они покупали соль у поморских народов в Граде Около Берега. Раскидывали купцы из Хедебы свое золото среди воинов вождей Витляндии, организовывали всяческие заговоры против Гедана, только все эти заговоры выявлял и подавлял жестокий Гаут, норманн по происхождению, ставший командиром дворцовой стражи Гедана, он был хорошим воином и хитроумным человеком. Так случилось, что в бою с войсками Опира погибли три сына Гедана, и остался один лишь средний, слабый умом Йонкис. Так что все указывало на то, что в конце концов владычицей станет Гедания, возьмет она себе местного мужа — может быть, и того самого Гаута — и укрепит могущество Витляндии в качестве самостоятельной владычицы.

Гауту было уже сорок лет, имелось у него трое жен и куча детей. Только все это никак не мешало ему размышлять о том, что появится случай взять в жены Геданию и сделаться повелителем Витляндии. Догадывался ли об этих планах старый Гедан — сказать трудно. Точным здесь было лишь то, что знала о них сама Гедания, была она этим планам противна, и с тех пор исполнилось ей восемнадцать лет, и как погибли ее братья, постепенно брала в свои руки власть в Витляндии, пытаясь убрать Гаута то ядом, то рукой подкупленного человека, вооруженной стилетом. Гаунт избежал смерти, только сделался более осторожным, чем до того, более старался об охране здоровья и жизни Гедана, прекрасно понимая то, что как только его самого не станет, слуги Гедании его убьют. Ибо Гедания, как мало какая женщина, желала власти исключительно для себя, как и многие аскоманские женщины, которые покоренными норманнами землями управляли так же хорошо, как и мужчины. Слыхала Гедания саги, что пели об этих женщинах, более всего понравилась ей рассказ о «рыжей девушке», предводительнице одной из армий викингов. Потому-то тренировалась она в конной езде, метании копьем, владении ножом. Начто нужен был ей муж, раз она была уверена, что сама лучше всех сможет управлять Витляндией.

Тем временем, в далеком Византионе, в императорском дворце ромеев, бывший Великий Конюший Василий, которого Гедания узнала, будучи маленькой девочкой, заколол стилетом не только военачальника ромеев, Бардаса, но, хотя и роллучил должность соправителя, приказал убить и Михаила III, что случилось в собственной того спальне, где он спал, пьяный, после банкета. Еще раз подтвердились науки Книги Громов и Молний, что стилет и яд скорее всего открывают дорогу к трону.

Новый император ромеев, Василий I, тут же поменял отношение к Старой Роме и правящему в ней римскому папе. Мечтал он о громадном совместном походе против изводящих как ромеев, так и франков — сарацин. Потому-то начал он искать согласия с папой, убрал с трона патриарха Фотия, на созванном в Византионе соборе позволил он легатам папы Адриана II предать анафеме Фотия и его учение. Василий не понимал того, что таким вот образом, от его влияния выскользнуть как Болгария, так и Великая Морава, ибо, как оказалось, Константина беззаконно держали в плену в в Риме, где он вскоре и умер в одном из монастырей; Мефодия же немецкие епископы точно так же бесправно лишили церковных функций и закрыли в одном из монастырей Швабии. Василий и новый папа пытались все эти проблемы устроить полюбовно таким образом, что, в конце концов, Булгария имела патриарха из империи ромеев, а вот епископов — из Старой Ромы. Начали вестись какие-то действия по освобождению из монастыря Мефодия, что завершил только лишь папа Иоанн VIII. Тем не менее, отношения с франками значительно улучшились, между двумя империями оживилась торговля. А то, что Маре Интернум было чрезвычайно опасным по причине курсирующего в нем сарацинского флота, купцам из Хедебы показалось важным открыть новый путь между Византионом и франками. Так что дорога по Висуле вновь сделалась весьма важной, ведь повсюду рос спрос на восточные товары, на благовония, на пряные приправы, шелка, меха и золото. Только Гедан оставался таким же неуступчивым, отказывался он впустить чужих в реку Висулу, укреплял защитные валы, увеличивал число своих воинов. Его преследовали призрак предательски сожженного Друзо и мысль об отрубленной голове князя Акума.

Вот только купцы бывают более искусными и разумными, чем многие, занимающиеся искусством войны, ибо к разуму они обращаются с помощью звонкой монеты, а не меча. Да и договориться друг с другом они умеют гораздо легче, чем повелители различных стран. Рассказывают, что, обменявшись друг с другом письмами, как купцы из Византиона и греческих колоний на Понтийском море, так и купцы из Хедебы, Бирки и даже Готеборга, обратили свои взоры на нового повелителя полян, некоего удивительнейшего Пестователя, который не позволял называть себя князем, хотя в его руках уже была вся давняя держава Пепельноволосых. Когда сравнял он с землей Калисию, и там сгорело множество складов с товарами, несколько купцов понесло громадные потери. Тогда договорились они, что станут обходить Гнездо, и приходилось им делать серьезный крюк, ведя караваны возов к эстам, курам или вдоль побережья Сарматского моря, либо же идя через Страну Крылатых Людей. Их раздражало то, что Пестователь выделял баварских купцов, находящихся под властью Карломана; он же дал им привилегию не платить какие-либо пошлины в Гнезде, Познании и Крушвице. Но возможность открытия нового, более выгодного пути к Понту заставляла забыть о старых обидах. Весной в Гнездо прибыл огромный караван купеческих возов из Вроцлавии по дорогн за янтарем самбов. Купцы попросили Спицимира, как управляющего Гнездом, права на постройку нескольких складов в посаде, разложили они и свои товары с целью продажи и обмена. Обрадовало это Даго, который подумал, что закончился бойкот его державы после разрушения Калисии, и теперь его главный град возьмет на себя роль уничтоженного. Чтобы показать купцам, насколько он их уважает, Даго приказал Спицимиру пригласить купцов во дворище на аудиенцию. Так Пестователь познакомился с купцом Гудмундом, который был родом из Скани, но вот уже пару поколений свои крупнейшие склады с товарами семья его держала в Майнце и Хедебе, он свободно говорил по-сарацински и по-тевтонски и даже на языке иудеев. Но с Даго он разговаривал на донск тунга, как будто бы знал, что Пестователь какое-то время жил среди аскоманов.

Гудмунд носил черное бархатное одеяние, длинные, до самых колен, белые чулки из шерсти, на груди его висела золотая цепь, из рукавов блузы выглядывали драгоценные кружева. На нем был плащ, подбитый мехом выдры, громадная шапка из того же материала, перепоясан он был кожаным ремнем с золотыми бляшками; за пояс был заткнут стилет, рукоять которого играла драгоценными камнями. Будучи купцом — точно так же, как кмети и ремесленники — должен был он опуститься перед Пестователем на колени и низко опустить голову. Только он тут же поднял ее и гордо глянул в глаза Даго, и лицо его было светлым, окаймленным короткой, седеющей бородой, глаза у него были черными и проницательными.

— Я принял тебя с почестями, — Даго указал рукой на стоявших рядом с троном Херима и Спицимира, а так же воинов с факелами, — поскольку ты первый купец, который отважился прибыть ко мне с тех пор, как перестала существовать Калисия. А ведь я обещал безопасность купцом, ндущим через мой край.

— Все так, господин, — кивнул головой Гудмунд. — Вот только в Калисии были склады наших товаров, которые были сожжены или ограблены. Вольные купеческие города — это основа нашего бытия, ты же не уважил Калисию. Злятся на тебя за это крупные купцы, так что сделай для них что-нибудь хорошее, чтобы они могли тебе служить.

— Не будет Вольных Городов в моем краю. Впрочем, правитель Калисии, которого выбрали купцы, вместо того, чтобы заниматься только лишь торговлей и не вмешиваться в дела властителей и государств, дал убежище Лже-Хельгунде, в результате чего навлек на себя много беспокойств.

Язык глаз купца давал Даго понять, что тот желает поговорить с ним один на один. Так что подал Даго знак рукой, чтобы им подали мед и еду в соседнюю комнату, куда и пригласил Гудмунда, и там уже сел с ним за одним столом, что в те времена считалось большой честью.

— Рассказывают, господин, — начал купец, угостившись глотком сытного меда, — что это ты отрубил голову князю Акуну, когда разрушали великий пор Друзо.

— Ты много чего знаешь, — ответил на это Даго. — Только город разрушил ярл Свери из Бирки.

— Ты отрубил голову Акуму, чтобы могло вырасти могущество князя Гедана. А потом ты очутился на его дворе. Он щедро вознаградил тебя?

Перехватил Даго взгляд Гудмунда и понял: правду говорят о купцах, что гораздо больше знают они о делах мира, чем маги и ворожеи. Потому на этот вопрос он не ответил.

— Ты спас от смерти его единственную дочь, Геданию, — продолжил купец, — но он потом приказал тебя убить. Где же благодарность людская, мой господин?

— Не знаю, — пожал плечами Даго. — Но я понимаю, что не следует искать ее у повелителей.

— Затем ты поплыл к цезарю ромеев и долго учился там искусству правления людьми. Мы, купцы, знаем, что державой правит повелитель, и имеется у него вооруженная рука в виде воинов. Только вот основой жизни державы были и остаются торговля и ремесла. Без торговли и ремесел держава завянет, будто цветок, хотя благородные воины-рыцари и являются тем цветом державы.

— Известно мне об этом, — кивнул Даго. — Гнездо заменит вам Калисию.

— Но ведь ты, господин, не возвратишь нам убытки за сожженные в Друзо и Калисии товары. Плохо говорят о тебе ломбардские купцы, купцы из Гамбурга, из Хедебы, из Юмно и Бирки. Плохо говорят купцы иудейские, аскоманские, норманнские и франконские, за исключением баварцев.

— Иногда интересы купцов и интересы державы расходятся, словно две различные дороги, — пожал плечами Даго. — Если я захочу, то сотворю своих собственных купцов. Впрочем, а что могу я предложить, кроме соли, воска, зерна, меда и шкур?

— Мы проходим по разным землям, посещаем разные державы. Твоя, господин мой, мала, словно детский кулачок, по сравнению с державами франков, сарацин или ромеев, даже по сравнению с Великой Моравой. Ты, господин, опасаешься ударить на Крылатых, ибо те заключили перемирие с Караком, а сам князь висулян в мире с князем Ростиславом, поскольку тот ввязался в разборы с Людовиком Тевтонским. Не ударишь ты и на север, поскольку не знаешь сил поморских племен и князей из Страны пырысян. Ты сидишь, словно прекрасная птица в слишком маленькой клетке. Знает об этом князь Гедан, и потому-то платит ткбе всего половину стоимости твоих товаров, чем оскорбляет тебя и обнажает твою слабость. Так что стань более покорным, господин мой, поскольку, хотя, как говорят, вышел ты из рода великанов, сам живешь в карликовой державе без доступа к морю, а ведь известно тебе, что богатство дает океан.

Затуманились гневом глаза Даго, положил он ладонь на рукоять своего Тирфинга, но через мгновение взял в руку кубок с медом, ибо человек этот говорил правду.

— Имеется такой закон, который гласит, что если кто-то спасет жизнь другому человеку, то жизнь того человека с тех пор принадлежит тому, который ее спас. Ты, господин мой, спас дочку Гедана и имеешь право на ее жизнь. Ты выгнал от себя свою супругу Зифику, поскольку она родила тебе карла. Так возьми себе в жены Геданию, и она родит тебе великана. Тогда ты получишь надлежащую оплату за свои товары и доступ к морю.

— Ты прекрасно знаешь, купец, что это невозможно. Двор Гедана стоит в разливах Висулы, и, чтобы добыть его, нужно несколько лет. Пытались это сделать аскоманы и понесли поражение. Так на что ты меня уговариваешь? На безумный шаг? Скажи-ка мне лучше, что ты будешь иметь, если Гедания станет моей?

В первый раз усмехнулся Гудмунд и сказал:

— Золото открывает ворота даже самых непобедимых твердынь и замков. Ты плыл в Понт путем варягов, и знаешь, какой он длинный, сколько необходимо преодолеть на нем порогов. Зимы там настолько суровы, что птицы замерзают на лету. По Висуле и Тырасу к Понту ближе. Пообещай нам открыть путь по Висуле, и ты получишь Геданию.

— От чьего имени ты говоришь столь смело? — спросил Даго.

Тогда Гудмунд отвязал от пояса кошель и высыпал на стол горсть золотых монет, после чнго начал их перекладывать из одной руки в другую. При этом слышался нежный звон золота.

— Слышишь? — спросил Гудмунд.

— Слышу.

— Это и есть наш языку, господин мой. В каждом городе имеются купцы, и все они жаждут золота. Жаждут золота и повелители, господа и их слуги. Если пожелаешь взять в жены дочь Гедана, многие люди в Витляндии станут тебе способствовать, поскольку услышат звон золота. Все остальное совершишь сам. А если помимо Гедании ты захватишь еще и Витляндию, золота будет больше и для нас, и для тебя. После того уже ты станешь платить длинноголовым и крылатым за их товары, сплавляемые по Висуле.

Даго молчал. У ромеев его учили, что основой благосостояния является торговля. Война между сарацинами и ромеями шла как раз по вопросам торговли, а вовсе не из-за веры. На самом деле, как раз звон золота, а не боевые трубы военачальников приводили в движение громадные армии, разрушали и порождали новые державы. Ему тоже нужно было золото, чтобы сделать державу полян больше и сильнее.

— Об этом же просит тебя, господин мой, император Василий Македонский, — тихо произнес купец. Торговля ромеев все сильнее вытесняется из Маре Интернум. Более короткая дорога для ромейских товаров все это может изменить.

— А я? — спросил Даго. — Все, что добыл я в Крушвице, в Познании и Калисии, пошло на вооружение моей армии. Чтобы добыть руку Гедании, я должен построить много речных судов и поплыть на них вниз по течению Висулы. Видел ли ты, Гудмунд, мой белый плащ Пестователя? Он стар и протерт, ибо не могу я позволить себе купить новый.

Говоря это, Даго показал купцу свой старый плащ, ибо это у него вошло уже в привычку, когда желал он убедить кого-нибудь, насколько он сам беден, хотя сокровищница в Гнезде еще была полна золота, серебра и драгоценностями.

Вновь усмехнулся Гудмунд, поскольку слышал он, как любит Пестоватеь показывать перед народом собственную бедность.

— У меня пятьдесят возов, — сказал он. — Найдется там и новый плащ для Пестователя.

— Плащом Витляндию не накроешь, — пожал плечами Даго.

— Что ты предпочтешь, господин мой: пятьдесят возов, наполненных мечами, копьями, кольчугами, панцирями и наголенниками, или же четыре мешка золота?

— И то, и другое, — заявил Даго и встал из-за стола, давая купцу понять, что считает разговор законченным.

Пал на колени Гудмунд и поклонился до самой земли, после чего ушел в покорности. Но Даго знал, что это у того истинная власть, сам же он, подобно как и иные повелители, всего лишь орудия в руках подобных людей, их меч и их щит. Учили его, что имеются на свете таинственные места, где именно такие вот, покорно падающие к ногам повелителя люди собираются и советуются о судьбах держав и их коронованных правителей. И если где-то там, в секретном месте, было решено, что князь Гедан должен будет пасть жертвой Даго, поскольку поставил он запору для реки золота, то, раньше или позднее, так и случится.

После ухода Гудмунда, вызвал к себе Пестователь Спицимира, Ящолта и Херима. Только не посвятил он их в подробности беседы с купцом. При них он стучал по столу кулаком и кричал:

— Гедан унижает нас! Гедан платит нам половину цены за наши товары! Гедан желает замучить нас голодом и сделать нищими! Гедан приказал убить меня, хотя это я сделал его могущественным, отрубив голову Акуму! И это я спас из реки его дочь, Геданию, которая обязана стать моей женой и дать мне наследника!

А потом сказал он такое:

— Знаете ли вы, почему в нашей державе столько измельчавших людей? Только лишь морской, соленый воздух очищает легкие и дает силу великанам. Я тонул в Сарматском море, но полюбил его всей душой. Мы прорубим себе дорогу к морю, к устью Висулы и к величию.

Каким же было изумление Херима, когда на следующий день разгрузили пятьдесят купеческих возов, забирая с них вооружение для, самое малое, пяти сотен конных воинов. Четыре человека занесли в сокровищницу четыре мешка золота. Один из них тут же отослали во Влоцлав, чтобы до осени за эти деньги построить, как минимум, двадцать судов, способных перевозить людей и лошадей.

Рассказывали, что еще тем же летом к прогуливавшейся по берегу моря княжны Гедании подошел бродячий ворожей, собиравший морские раковины. Одет он был в лохмотья, в руках держал высокую, искривленную палку, называемую «криве». Голова его была покрыта шапкой седых, никогда не стриженых волос, неряшливой бородой сотрясали порывы ветра с моря.

— Княжна, — обратился он к девушке, — не желаешь ли ты, чтобы я тебе поворожил? Я сделаю это всего лишь за один серебряный денар. Даже за половину…

Гедания была была очень высокой и стройной молодой женщиной с узкими бедрами и маленькой грудью. Худощавое ее тело покрывал шелковый коричневый кафтан с широкими рукавами и платье из ткани, называемой фряжской, на бедрах висел пояс, инкрустированный бирюзой, позолоченная повязка с изумрудами стягивала длинные светлые волосы, не покрытые чепцом, чтобы ветер мог свободно играть с ними. У пояса ее висел нож в кожаных ножнах, на рукояти ее поблескивали на солнце драгоценные камни. Лицо у нее было удлиненным, бледным, с резким профилем и высоким лбом. Каждое ее движение было исполнено достоинства, синие же глаза казались такими холодными, что если поглядеть в них летом в жаркий день, могло показаться, будто бы глядишь в холодную и грозную морскую пучину. Светлый ее лоб над носом пересекала глубокая морщина, свидетельствующая о сильной воле, ибо и на самом деле, всякий ее приказ должен был выполнен незамедлительно, а за малейшее промедление слуг и невольников карала княжна безжалостной поркой; сама она обязательно присутствовала при исполнении наказаний и с удовольствием наблюдала за тем, как обнаженные спины и ягодицы истекают кровью под ударами бича. Княжну боялись, так как подозревали в скрытом садизме; с малых лет любила она сопровождать отца во время исполнения смертных приговоров — когда вешали человека ил отрубали голову топором. Это по ее приказу и позволению отца несколько человек приговорили к смерти только лишь потому, что одарили они ее слишком наглыми взглядами. Если не считать коротких мгновений, когда Гедания глядела на порку или казнь, в ней не пробуждались никакие живые чувства или желания, и как раз потому — а не по каким-то иным причинам — не желала она выйти замуж. Мысль о соединении с мужчиной в телесном соитии наполняла ее отвращением. Зато с удовольствием глядела она на копуляцию животных, часто посещала те подворья, где жеребцы покрывали кобыл, быки же покрывали коров. Тогда тоже она испытывала нечто вроде отвращения, но это уже была такая его разновидность, которая ее интересовала и заставляла наблюдать. Ходили слухи, что как-то раз в соседствующей с ее спальней комнате захватила она служанку, которую имел один из воинов Гаута. Оба виновных уже считали, что их осудят на смерть или, по крайней мере, на жестокую порку — но Гедания лишь усмехнулась своими узкими и бледными губами, уселась на табурете и приказала продолжать то, что делали они в тот момент, когда их обнаружила. После того же удалилась с радостным румянцем на щеках, одарила служанку и сказала, что если та еще когда-нибудь будет иметь соитие с мужчиной, пускай позовет, чтобы княжна вновь могла поглядеть.

Так по правде, Гедания не была даже миловидной, тем более — привлекательной, но ее называли самой прекрасной, поскольку всех поражала ее надменная поза; страх, который пробуждала она в людях, властность и какая-то таинственность глаз. Всем она казалась врожденной повелительницей, а каждая такая особа производила впечатление чрезвычайной красоты. Геданию всегда встречали задумчивой, как бы мечтательной, хотя ее холодный взгляд заставлял забыть о каких-либо мечтах. О чем или о ком думала она, о ком или же о чем мечтала — никто не знал. Потому-то и пробуждала она страх и любопытство, но, скорее, страх, чем любопытство. Когда шла она прогуляться по беркгу моря, люди сходили с ее пути, никто и никогда не осмелился заговорить с ней, спросить о чем-нибудь, самое большее: ей кланялись издалека, причем, очень низко.

Потому-то, когда ворожей заговорил с Геданией, та вздрогнула и резко остановилась.

— Похоже, ты прибыл из дальних стран, раз осмеливаешься встать у меня на пути, — сурово ответила девушка. — Из какого ты прибыл края?

— Не знаю я названий тех краев, где бывал. И плохо вижу, княжна. Зрение я утратил, когда мне позволили заглянуть в Навь.

Гедания вздрогнула. Смерти она боялась, мысль о Крае Мертвых наполняла ее ужасом.

— И как там? — спросила она, преодолевая собственный страх.

— Этого я не могу тебя сказать, ибо так же, как утратил я зрение, могу потерять так же речь и разум.

— И все же, ты знал, что я княжна. Глаз у тебя нет, но меня узнал.

— По твоим шагам. По шелесту песка под твоими ногами. Так как ты, может ступать только повелительница. Впрочем, зрение я утратил не полностью. Некоторые вещи вижу вблизи, но умею еще и глядеть в будущее.

— Не желаю я знать своего будущего. Это легче всего: говорить о чем-то, что случится, ибо это сложно проверить. Я знаю лишь свое будущее. А ты его видишь?

— Да, княжна.

— И чего же ты такого видишь?

— Мне следует поглядеть глубоко или мелко, княжна? Это зависит от того, получу ли я целый денар или только половину денара.

— Ты получишь еду и питье в моем доме.

— Я уже был в твоем граде, княжна, вот только военачальник Гаут приказал натравить на меня собак.

— Не он здесь правит, а мой отец. Меня же он слушает.

— Наверное, все, как ты говоришь, и есть. Вот только люди поговаривают, что твой отец в последнее время сильно постарел, и управляет Гаут, ибо у него в руке меч, а у тебя прялка.

— Не пряду я прялкой, ворожей, — презрительно заметила Гедания. — Гаут мой прислужник.

— И все же не вернусь я в град. Отправлюсь я к югу, к удивительному Пестователю, который вскоре станет править от моря и до гор Карпатос. Так говорит будущее, княжна. Он и ворожеев слушает, и сам чарами занимается.

— Пестователь — это самозванец. Карликовый князек, — заявила девушка.

— Не говори так, княжна. На том месте, где мы сейчас стоим, несколько лет назад убил он трех аскоманов, которые напали на него по приказу твоего отца. Вот как князь Гедан отблагодарил его за то, что отрубил он голову Акуму, тебя же, княжна, спас из бурной Висулы. Пестователь — это великан. После того он уплыл далеко, но в один прекрасный день он вернется и протянет руку к тебе.

— Лжешь, человека, спасшего меня из реки, я хорошо помню. То был юноша с белыми волосами и огромной силой. И звали его Даго.

— А разве не говорили тебе, что имя Пестователя звучит как: Даго Господин и Пестователь, Дающий Волю и Дающий Справедливость? У него белые волосы, и белый жеребец дрожит меж бедер его.

— Лжешь. Потому не получишь и половины денара. Иди прочь, ворожей. Я бы приказала тебя убить, так ведь ворожеев не убивают.

Сказав это, Гедания повернулась в сторону града и ворот крепости. Гордость не позволила ей обернуться, потому не смогла она заметить, что ворожей усмехнулся во весь рот, а после того очень даже живым шагом направился по берегу моря, совершенно не обращая внимания на вынесенные морем раковины и кусочки янтаря.

Вечером княжна Гедания спросила за ужином у своего отца:

— А каково имя того Пестователя, который в последнее время каждую осень продает тебе суда с зерном?

— Даго, — ответил Гаут, который принимал участие в ужине своего господина и его дочери.

— Говорят, — сказала Гедания, — будто бы это тот самый человек, что спас мне жизнь, когда была я маленьким ребенком.

— Не верь этому, Гедания, — заметил ей отец. — Тот юноша уплыл вместе с императором ромеев, Василием, который тогда был всего лишь Великим конюшим.

— Но ведь он мог вернуться.

— Никто не возвращается от ромеев, ведь там такой великолепный двор и столько красот, что они очаровывают любого.

— А почему ты приказал убить того юношу, отче, хотя он отрубил голову властителю Друзо и спас мне жизнь?

— Откуда ты это знаешь? — удивился Гедан.

— Я знаю о многих тайных делах, отче. Я обязана о них знать, поскольку буду владычицей Витляндии.

— Не можешь ты быть, княжна, повелительницей Витляндии. Тебе нужно будет выйти замуж. Владычицей ты будешь рядом с мужем… — сказал на это Гаут.

— Замолкни, — резко прервала его Гедания. — Не нравится мне, когда кто-то мешает мне разговаривать с отцом. И знай, что я буду не только владычицей Витляндии, но всего края, от моря и до гор Карпатос. Ты же, отче, не ответил на мой вопрос…

— Все это было очень давно, Гедания. Тогда имелся при моем дворе ворожей по имени Гвидо. Когда тот самый Даго спас тебе жизнь, месяц неожиданно исчез с неба, и сказал ворожей, что человек этот может возвратиться сюда за тобой, ибо теперь твоя жизнь принадлежит ему. Я боялся потерять тебя и позволил Гвидо убить того юношу. Но случилось так, что когда отплыли суда императора Василия, мы нашли нашего ворожея со вскрытым ножом животом.

— А если правда то, что юноша Даго и есть тот самый Пестователь?

— Это плохо, Гедания. Тому Пестователю, который владеет маленькой и слабой державой, я плачу всего половину, надлежащего тому за товары. Он об этом знает. К счастью, у него слишком мало воинов, чтобы потребовать остаток долга.

— Когда ты говоришь «надлежащее», ты и меня имеешь в виду?

— Если он и есть тем самым Даго, то тогда и тебя, Гедания, — задумчиво произнес князь Гедан.

В этот момент кичливо вмешался Гаут:

— Да о ком вы говорите с такой серьезностью? О каком-то самозванце, которому мы платим половину стоимости его товаров? Да, это правда, что он появился недавно и коварством захватил Крушвиц, Гнездо и Познанию. Но на этом всего победы и заканчиваются. Жена князя Пепельноволосого, Хельгунда, смогла, к счастью сбежать к князю Караку, и теперь она готовится отобрать свой трон. Карак заключил перемирие с Крылатыми Людьми и вскоре отправится походом на державу полян. Этот Пестователь женился на владычице Мазовии, но та родила ему карла, и он прогнал ее от себя. Нет у него потомства, нет денег, нет воинов. Если нам удастся примирить друг с другом повелителей Поморья, на Пестователя ударят еще и с севера. И новая держава распадется, словно орех под ударом кулака.

Когда он сказал все это, открылась дверь в трапезную комнату, и два стражника Гаута внесли кусок льняного полотна. Оно было все красным, с вышитым на нем белыми нитками орлом с распростертыми крыльями.

— Нам приказали принести это, княже, поскольку, как нам сказали, это подарок от какого-то повелителя, — пояснил стражник.

— И кто приказал это сделать? — поднялся из-за стола Гаут.

— Какие-то люди на быстрой весельной лодке пришли в наш порт, вручили эту материю, после чего уплыли вверх против течения.

— Возьмите такие же быстрые лодки, догоните их и схватите, — приказал Гаут. Гедания раздвинула тарелки с едой на столе и разложила на нем красную ткань с белой птицей.

— Что означает этот красный цвет? И что должна означать птица? — спросила она громко.

Ей понуро ответил Гедан:

— Красный цвет — это кровь. А белая птица — это воля. Пестователя называют Дающим Волю.

— Он будет желать захватить Витляндию, — кивнул головой Гаут.

— И меня, — прибавила Гедания.

Но, к изумлению Гедана и Гаута, они не услыхали ни малейшего страха в ее голосе, даже некую нотку триумфа.

Князь долгое время молчал и, наконец, тихо произнес:

— До сих пор мы опасались лишь набега аскоманов и потому-то крепили наш град со стороны моря. Что станет с нами, если враг прибудет из глубины суши? Давайте вернем Пестователю всю надлежащую стоимость за товары из его страны. И с этих пор будем торговать с ним честно.

— Никогда! — крикнул Гаут. — Это его еще сильнее раззадорит, поскольку увидит он нашу слабость. С суши нас защищает Мотлава и болота. Сделаем валы повыше, возведем частокол, выше того, что у нас уже имеется. Наймем воинов из Юмно или же аскоманов.

— Он не град желает добыть, но меня, — заявила Гедания и вышла из комнаты, а Гедан вновь долго молчал. Ибо знал он, что Гедания принадлежала Пестователю, если это он был тем самым юношей по имени Даго, спасшим ей жизнь.

Все же Гаут убедил князя не возвращать державе полян торговые долги, а за эти деньги нанять и снабдить оружием воинов из соседнего племени кашебе и из народа эстов. Ведь Гедан опасался впускать в град наемников из Юмно или аскоманов, помня о том, что случилось с князем Акумом из Друзо. Потому вскоре укреплены были валы со стороны суши, выстроен был новый высокий палисад над рекой Мотлавой. Были высланы шпионы в державу полян, расспрашивались купцы, что плыли на судах из глубины суши. Все они подтвердили то, что Пестователь сильно вооружается и тренирует армию каких-то лестков или же лестковичей, которых выискивал в глубинах глухих лесов, и из простых кметей делал воинами. Эти люди были ужасно дикими и чрезвычайно любили волю, ненавидя при этом власть князей и людей богатых. Пестователь разрешал лесткам закладывать вёски неподалеку от Гнезда, таким образом делая их людьми состоятельными чего-то значащими, благодарящих за свое имущество и положение своему покровителю. Именно таким вот образом вокруг трех главных городов: Гнезда, Крушвица и Познании образовался широкий как бы оборонный пояс, состоящий из небольших городков и вооруженных вёсок, управляемых лестками, преданных Пестователю не на жизнь, а на смерть. Быть лестком и носить на копье кусочек ткани с белой птицей, в державе полян означало наивысшее отличие и милость Пестователя. Рассказывали, что лестк, находящийся в своем городке или вёске, считался равным даже воеводам Пестователя и никем не мог быть осужден на смерть без согласия самого Пестователя. Так что, по правде, страной полян управляли эти преудивительнейшие лестки, и говорили, что их более пяти сотен.

В том числе и в Мазовии, где укрылась изгнанная из Гнезда Зифика, готовили и вооружали савроматских воинов. Беспокоили и соседствующих с Мазовией эстов, которые до сих пор безнаказанно проникали вглубь Мазовии, хватая невольников; Зифика отстроила Плоцк, укрепила Рацёнж и град Цехана. Все указывало на то, что Зифика при договоренности с Пестователем готовится к какой-то крупной войне, вот только никто не знал — против кому. Так, в Плоце и, прежде всего, в граде Влоцлава, строили все новые и новые суда, только это были не военные лодьи, но шкуты, предназначенные для вывоза зерна, поскольку год вновь обещал быть урожайным. Так что Гедан, а с ним и Гаут, жили в серьезной неуверенности в отношении своей судьбы, хотя уже не получали они подобного подарка, как тот кусок красной материи с белой птицей.

Спокойствие сохраняла лишь Гедания. С тех пор, как встретила она ворожея и узнала, что тот самый Даго, который спас ей жизнь, это и есть Пестователь, воображение постоянно вызывало из памяти образ красивого юноши, который ее — маленькую девочку — вытащил из пучины. При воспоминании о моменте, когда, вытащенная из воды, она охватила этого юношу за шею и прижалась к нему, Геданию охватывали волны жара, даже духоты и страшной тоски; ей ужасно хотелось вновь встретить этого человека, вновь позволить взять себя на руки, вновь охватить руками его шею. Это не было женским телесным желанием, поскольку это чувство было ей чуждо, только нечто вроде возбуждения охватывало ее, когда от отца или Гаута слышала она о растущем могуществе державы полян. Сама себя она считала рожденной для правления. Девушка мечтала, что рядом с таким, как Пестователь, мужчиной, она могла бы не только править, но еще и служить ему советом и помощью, управлять его войсками. Отказала она в своей руке кунингу Отландии и множеству ярлов, которые могли бы отвести ее в широкий мир, ибо такой была воля ее отца, сама же она не желала очутиться в ложе никакого мужчины. Но теперь до нее дошло, что если даже и станет она владычицей Витляндии и возьмет себе в мужья человека послушного и подчиненного, то чем будет эта самая Витляндия? Малюсенькой страной, втиснутой в разливы уходящей в море реки. Всю жизнь она чувствовала себя здесь, словно в заключении, с высоких валов видя только лишь морские волны и редко-редко купеческие и пиратские суда. Она выросла в тесном скопище домов и укреплений небольшого градика, между руслом реки, разливами и болотами. Теперь проснулось в ней желание, чтобы словно та самая птица с присланного от Пестователя куска ткани, взлететь высоко и видеть под собой обширный край. Ну почему глаза купцов и мореплавателей могли увидать больше мира, чем она, княжна Гедания? Да, она выйдет замуж за Пестователя и родит ему богатыря, ибо, как ходили слухи, он этого желает и потому выгнал свою первую жену. В качестве приданого даст она мужу град у устья Висулы и откроем ему дорогу к морям и океанам, к далеким сушам и странам. Понятное дело, вначале она поставит свои условия — сама она будет соправительницей, и вместе они завоюют земли поморцев, земли Крылатых и Длинноголовых людей, сломят могущество Карака. Мужу она позволит раз или пару раз в неделю входить в свое ложе, поскольку сама испытывает отвращение к телу мужчины. Пестователю же даст она право иметь наложниц, пускай они служат ему ради забавы. Она же останется возвышенной, неприкасаемой, величественной королевой, пред которой станут гнуть шеи вожди и другие правители. Отец, князь Гедан, болен уже и слаб, он может вскоре умереть. Останется только Гаут и его воины…

…Летом Гаут дважды спас свою жизнь только лишь из-за того, что любил есть в компании своих собак и бросать им куски еды. Дважды ему подали отравленную еду, и собаки издохли. Кто покушался на его жизнь? Кто устраивал заговор против его правления в Витляндии?

О Гедании он даже и не подумал. Гаут знал, что та его не любит. Но у него имелся опыт с женщинами, которые, в его понятии, не были амбициозными и жаждущими истинной власти существами; их можно было удовлетворить дорогими одеждами и благовониями. Потому причины измены и заговоров он был склонен искать, скорее, в посаде или же своих же воинов, которых могли подкупить купцы. Ведь и до его ушей дошел слух, будто бы в Майнце или в Хедебе купцы, разговаривающие на различных языках, но соединенные желанием умножения собственных богатств, вынесли князю Гедану смертный приговор, названный norn, за то, что не позволял он аскоманским судам заходить в Висулу и плыть вверх по ее течению. Потому-то и давал Гаунт понять купцам в посаде и тем, что прибывали с товарами или же за товарами, что когда он женится на Гедании и сделается повелителем Витляндии — вот тогда он откроет Висулу для аскоманских судов. Вот только не знал он, что уже слишком поздно. Уже было введено в движение орудие, которое должно было исполнить смертный приговор.

Прошло время жатвы. Пустые амбары и склады в Гедании ожидали судов с юга — с зерном, с дегтем, с воском, солью, мехами. Только река внезапно опустела. Не приплыло ни одного судна, нагруженного товарами из державы Карака, от Крылатых людей, а прежде всего — от полян. Где-то там, очень и очень далеко, возможно, на уровне града Влоцлава, стояла какая-то невидимая преграда, что закрыла судам дорогу по течению реки. После того, неподалеку от Гедании, десятки судов, наполненных воинами, ночью подплыли к небольшому городку поморцев и сожгло его дотла. Это место назвали «Гнев», ибо там Пестователь разгневался на тех, кто не пожелал открыть ему врата, накормить его лошадей, что плыли на судах, и дать еду воинам.

— Они уже все ближе, — сообщил князь Гедан Гауту в присутствии Гедании, которая в этот день рано утром выслала в сторону войск Пестователя небольшую лодку с гонцом лично от себя. Она обещала Пестователю гостеприимно принять его.

— Плохой ты мне дал совет, Гаут, — беспокоился Гедан. — Нужно было бы заплатить Пестователю все причитающееся. В посаде имеется множество таких, что способствуют Пестователю и ожидают его прихода. Повсюду таится измена. Войска Пестователя еще не подошли под нашу твердыню, а уже со всех сторон слышны голоса, что застанет врата града открытыми. Потому, Гаут, ты должен послать вверх по течению быструю ладью с десятью гребцами навстречу Пестователю. Будет лучше, если послом отправишься ты сам. Пообещай ему, что я вознагражу все понесенные им убытки, пускай даже это будет равняться десяти мешкам золота.

Гаут поступил так, как приказал ему Гедан, ибо не чувствовал себя в силах убить князя Гедана. Ведь если бы Пестователь узнал, что законного повелителя не стало, тем скорее мог бы он ударить на Витляндию. Так вот, доплыл Гаут до местности, названной Гнев, и увидал там десятка полтора судов с лестками в белых плащах, десятки пасущихся на лугах лошадей, принадлежащих эти оружным людям. Схваченные в неволю поморцы отстраивали деревянный град в Гневе.

Гаута провели в белый шатер, но Пестователя он в нем не застал, только лишь его канцлера по имени Херим.

— Наших главных сил и Пестователя здесь еще нет, — разъяснил Гауту этот самый Херим. — Говори, человече, чего ты хочешь, а я все передам Пестователю. Ты видел, что мы отстраиваем град на берегу реки? Здесь по реке станут плыть суда, вверх и вниз по течению, поскольку мы откроем Висулу купцам, которые желают добраться до Понта. Мы слышали, что живущие по одной стороне реки эсты, а живущие по другой стороне поморцы, время от времени занимаются грабежом судов. Этот град обеспечит безопасную пристань и военные ладьи для борьбы с пиратами.

Когда же дошло до разговора об оплате за нанесенные полянам обиды, Херим рассмеялся прямо в лицо Гауту:

— Об этом уже поздно говорить, человече. Теперь Пестователь хочет получить руку княжны Гедании и ее приданое: всю Витляндию.

Гаут поплыл обратно, не зная того, что все, виденное в Гневе, это и есть вся сила Пестователя. Ибо Пестователь не оставил свой край беззащитным, не вывел всех воинов, а взял всего лишь несколько суден и две сотни лестков. Для защиты державы он оставил Авданца, Палуку и Спицимира, когда же те изумленно спрашивал, как это он желает добыть Витляндию всего лишь с двумя сотнями человек, он ответил: «А разве не будет достаточно моего грозного имени? Разве не говорил я вам, да и многократно показывал, что обладаю искусством чар? Если я приведу под Геданию огромную армию, воины захотят себе добычи, а я желаю иметь Витляндию целой».

Ибо знал Пестователь от купцов, что многие воины Гедана были подкуплены, зрел заговор против Гедана и Гаута, а вместе с известием про приближение Пестователя в посаде должен был начаться бунт против Гаута. А поскольку — как рассказывали — любил Пестователь сражаться лично и обожал всяческие опасности, переоделся он в купеческие одежды и вместе с Ящолтом, всего лишь вдвоем, на лодке приплыли в Витляндию, которую Даго знал, так как был здесь в молодости.

Как-то раз, незадолго до возвращения Гаута из посольства к Пестователю, в самый полдень, через открытые, но хорошо охраняемые ворота твердыни пешком вошло двое мужчин в купеческой одежде, в широких плащах, чтобы закрыть мечи. У проходившей по двору служанки они спросили, как пройти в комнаты княжны Гедании, попросив сообщить, что у них для той имеются восточные благовония. Вскоре та же самая служанка провела их в комнаты княжны, где оба купца опустились перед Геданией на правое колено, после чего один из них поднялся, сбросил с себя плащ и головной убор, и заявил:

— А вот и я, Гедания.

Княжна узнала в этом мужчине юношу, который спас ее, тогда еще ребенка, из воды, и издала из себя радостный вскрик. После чего пригласила обоих к столу, приказав подать еду и питье. Когда те начали есть, Гедания украдкой присматривалась к Пестователю и видела его еще более прекрасным, чем в мечтах. Это как же должен был желать ее этот Пестователь, раз всего лишь с одним товарищем проник во вражеский город, лишь бы только увидеться с ней и поговорить.

Насытившись, Пестователь положил на стол кошель с золотыми нумизматами.

— На скольких воинов можешь ты рассчитывать, Гедания? — спросил он.

— На два десятка. Именно стольких уже длительное время я щедро оплачиваю.

— Нужен еще десяток, чтобы их было тридцать. И пускай днем и ночью будут они в готовности у твоих комнат. Вскоре вернется Гаут, он захочет готовить град к обороне. Но вначале он попытается убить твоего отца, чтобы сделаться повелителем Витляндии.

— То есть, мне следует готовить защиту и для отца… — сказала девушка.

Но в этот миг глаза ее встретились с глазами Пестователя, и Гедания увидала в них гнев.

— Кем ты хочешь быть, Гедания? — спросил у нее Даго. — Дочерью князя Гедана или женой Пестователя?

Та молчала, пораженная мыслью о смерти отца, которой желал стоящий перед ней человек.

— Если его не убьет Гаут, это сделаешь ты, ибо ему вынесен приговор norn, что означает смерть. Разве не учили тебя, Гедания, что нет ничего слаще власти? Что же такое отец или мать, как не ступени к трону. Твоего брата, Йонкиса, я назову повелителем Витляндии, тебя же отвезу в Гнездо, где ты родишь мне великана. На наш свадебный сговор и на свадьбу мы пригласим всего лишь одного гостя: смерть. И соединит нас совместно пролитая кровь твоего отца. Ибо, если и вправду ты хочешь стать моей женой и заниматься искусством правления людьми, научись поначалу управлять собственными чувствами.

— То есть ты, Пестователь, желаешь взять меня в жены? — хотела удостовериться Гедания. — Но понимаешь ли ты, что не буду я никакой «пряхой домашнего покоя», как некоторые называют женщин. С моей помощью и с моими подсказками ты будешь вздымать меч и вести наши армии в бой, пока не станем мы властителями от моря до гор Карпатос.

— Именно так, госпожа, — склонил голову Даго. — Именно такая женщина мне нужна, ибо мучает меня болезнь, называемая Жаждой Деяний.

Странные мысли мелькнули в голове у Гедании. Она испытала нечто вроде ужасного страха, но и в то же время — сладострастное наслаждение. Не знала она, что Пестователь обнаружил в ней богатейшие залежи жестокости и амбиций. Ее бледное, восковое лицо с крючковатым носом покрылось румянцем, узкие бескровные губы еще сильнее сжались. Издавна было ей известно, что право владеть могут иметь лишь необыкновенные люди. Но что это означало: быть необыкновенным? Обычные люди любили своих отцов, отцы любили своих детей. Но Пестователь видел в ней существо, презиравшее обычность, потому-то, так просто и открыто сказал он ей: убей собственного отца. Впрочем, это ведь была единственная дорога к власти.

Словно околдованная, девушка всматривалась в белые буйные волосы, рассыпавшиеся по плечам Даго. В какой-то момент она протянула руку и коснулась их, чтобы узнать, мягкие они или жесткие.

— Да. Я рожу тебе великана, — торжественно заявила княжна.

С трудом стрясла она с себя чары и провела гостей в небольшую каморку возле собственных комнат. То было хранилище ее платьев. После того отправилась она к воинам, чтобы купить тех, кто должен будет защищать ее днем и ночью. В отцовские комнаты Гедания не вошла, так как уже чувствовала себя женой Пестователя.

В темной каморке Ящолт спросил у Пестователя:

— Зачем, господин мой, ты приказал дочке убить отца? Это ведь не по-человечески. Я сам могу убить Гедана…

— Женой повелителя не становятся ценой тела или даже твердыни. Если кто-то желает быть только лишь человеком, пускай пашет на волах землю или прядет кудель. Впрочем, я ведь не приказал ей убить отца, но человека, стоящего на ее пути к власти. Какое значение имеет то, что таким человеком является ее отец?

Тем временем Гаут возвращался из своего посольства убежденный, что пришло самое подходящее время расправиться с князем Геданом. Град у устья Висулы мог защищаться очень долго даже против превосходящих сил. Опять же, существовала возможность через море связаться с ярлами в Юмно, Хедебе или Бирке и попросить у них помощи против Пестователя. Но вначале Гедан должен был умереть, поскольку именно ему был вынесен приговор norn. Никакие ярлы не помогут Гедану, которого приговорили к смерти тайные купеческие союзы.

Гаут застал град готовящимся к обороне и наполненного силами князя, который эту оборону и готовил. Он тут же встретился с ним один на один и дал отчет по своему посольству к Пестователю.

— Никогда я не открою свой град для аскоманов, — заявил Гедан. Год или два они будут вести себя спокойно, но потом случится то же самое, что и в Друзо. Какой-нибудь Даго отрубит мне голову, точно так же, как Акуму. И никогда не получит Пестователь мою дочь в жены, поскольку, в качестве приданого, раньше или позднее, он захватит всю Витляндию.

— Ты упрямый старик, князь. Ты больной человек, — неспешно произнес Гаут, кладя руку на рукоять своего меча.

Вот только князь оказался быстрее. Он вонзил в грудь Гауту стилет и с безразличием глядел за тем, как его слуга и помощник упал на пол, как он умирает, пытаясь вытащить из тела клинок.

Князь Гедан оставил в помещении убитого Гаута и отправился в комнаты, которые занимала его дочь. Его удивило большое число воинов, стерегущих коридор, ведущий в помещения Гедании. Спросил он у Гедании об этом.

— Я опасалась Гаута, — спокойно объяснила та. — Боялась, что он может поднять бунт.

— Он и попытался, Гедания. И потому его уже нет в живых.

— Понимаю, отче, — опустила глаза княжна, размышляя о том, слышит ли слова ее отца Пестователь и сопровождающий его рыцарь по имени Ящолт.

Так прошли два дня и две ночи. А на третью ночь под град подплыли воины Пестователя. На противоположном берегу реки Висулы и Мотлавы загорелось огромное количество костров. Их насчитали две сотни штук. Никто не догадался, что каждый лестк получил приказ разжечь один костер. Защитники Гедании должны были думать, что имеют дело с бесчисленной армией.

Вышел на валы князь Гедан, чтобы поглядеть на костры. Ночь была темной, на валах факела горели редко, хорошо был виден лишь свет от костров неприятеля. Стоял Гедан в темноте, и вот тут-то брошенное чьей-то невидимой рукой копье ударило ему в спину. Князь умер на места, так как наконечник пробил сердце.

Рассказывают, что смерть Гаута, а потом и князя Гедана в силу порядка вещей сделали Геданию владычицей всей Витляндии. Она же согласилась открыть Висулу купцам со всего света, а еще решила стать женой Пестователя. Рассказывают, что после сожжения остатков князя, после того, как над остатками костра был насыпан высокий курган, в открытые ворота твердыни въехал Пестователь на своем белом жеребце и в компании всего лишь трех десятков лестков, поскольку прибыл сейчас не как враг, но как будущий супруг.

Повелителем Витляндии стал Йонкис Гедан, юноша не сполна ума, От его имени правил рыцарь Ящолт, которому Пестователь оставил сотню лестков. Им же отдали дома и имущество тех, что были приятелями Гаута.

Три дня и три ночи продолжались свадебный сговор и свадьба Пестователя и Гедании, пока не подул сильный северный ветер. Тогда судна Пестователя украсили цветами и подняли на них паруса, чтобы могли они плыть против течения реки. На бой с течением Висулы встали и гребцы, а когда ветер стихал или же менял направление, воины, идя по берегу, тащили привязанные на веревках суда. Таким-то образом, довольно быстро, прибыли они во Влоцлав, а оттуда — уже верхом — Пестователь с Геданией добрались до Гнезда.

Рассказывают, что Пестователь забрал из Гедании бессчетные сокровища в монетах и драгоценностях, в тканях и оружии, и все это — в качестве оплаты за нанесенные ему в торговле обиды. Еще рассказывают, что после того, как уплыли суда Пестователя, сына князя Гедана, полоумного Йонкиса захватили морские волны, и он утонул. Рассказывают и то, что перед тем, как отплыть, Пестователь приказал разжечь на берегу десятка полтора высоких костров, на которых изжарили множество волов и баранов. Было выпито много бочек пива и много кувшинов меда, и все это — как жертва великому богу моря. Якобы, Пестователь настолько был влюблен в море, что во время своего пребывания в Витляндии каждый день он то глядел на море с высоты валов града, то отправлялся на золотистый от песка берег, там он становился на колени и бил поклоны набегающим волнам.

— Ящолт, — сказал он в момент отъезда, крепко обнимая молодого рыцаря, которому он поверил управление Витляндией. — Долго ты ожидал, зато я одарил тебя троекратно. Ты получил плащ воеводы, Витляндию и мою любовь. Чего еще более можешь ты пожелать? Сейчас ты более силен, чем Авданец и Палука, ведь это ты открываешь нам дорогу в мир чнрез море, которое сближает людей. Помни, Ящолт, что повелитель полян, который даст оттолкнуть себя от моря, сделается карлом, но если кто владеет морским берегом, уже хотя бы потому — великан.

И словно очарованный глядел Даго на морские волны, которые хлестал северный ветер. Небо было низким и покрытым тучами, где-то очень далеко громадные валы, казалось, лизали тучи, и море, казалось, сливалось с небом. От воды исходил пронзительный запах водорослей, делая дыхание более легким и свободным. Высокие волны разбивались на берегу, белая пена с тихим шипением подплывала под ноги Пестователя. Ему рассказывали, что земля, на которой жили все люди, была всего лишь громадным островом, плывущим по бесконечно огромному океану, так что из этого места было близко до любого уголка вселенной. Быть может, когда-нибудь корабли Пестователя появятся в Хедебе или Бирке. Благодаря судам и морю, держава полян обретет больше могущества и сделается сильнее даже Великой Моравы. Ын или внук Пестователя вонзит копье с белой птицей в преславном городе Юмно и объединит все роды и племена, пользующиеся языком, ведущим свое происхождение от древних спалов.

Видел Ящолт, как вынул Даго из кошеля золотой нумизмат и далеко-далеко забросил его в зеленоватые волны, тем самым принося жертву могущественным морским богам.

Той ночью, в шатре, поставленном на судне, плывущем вверх против течения реки, Даго глядел, как у него на глазах Гедания снимала с себя одежды, чтобы улечься на лежанке, покрытой шкурой лося. Делала она это без особенной охоты, но полностью осознавая свою обязанность перед супругом. Сама она Даго не желала, как, впрочем, никогда не желала какого-либо мужчину, но вот она стала женой этого человека и лолжна была рожать детей. «Всегда ли нужно садиться за стол, когда ты голоден? — размышляла она. — Всегда ли пьешь пиво, когда на него имеется охота?». Движения ее были неспешными и сознательными; она тщательно складывала одежду, а затем — уже полностью нагая — взяла в руки длинную белую сорочку. В свете масляной лампы Даго видел желтоватое лицо девушки, птичий профильт, тело, лишенное женских округлостей, костистое, словно бы высушенное и с обвисшими ягодицами — и не испытывал он вожделения. Он был обязан с нею соединиться, вот только что-то его от нее отталкивало.

Когда же, в конце концов, Гедания улеглась на ложе, сам он вышел из шатра, чтобы попросить кого-нибудь из служанок принести кубок сытного меда для разогрева собственной крови. Небо было звездным, служанки спали вповалку на соломе, раскиданной на палубе. Даго присел возле одной из них, прозванной Зена, невысокой и кругленькой. Он разорвал ее блузку на груди, когда же та, перепуганная, хотела было закричать, положил ей ладонь на губах и показал свое лицо. Та поняла, что ей следует молчать, поскольку ее лапает повелитель. Быстро дыша, женщина чувствовала, как его пальцы мнут ее крупные, твердые груди, в то время как вторая рука уже проникла ей между бедер и уже шастала по голому животу и лону. Под юбкой владел он всей ее наготой, которая насыщала его осязание. Женщина была теплой, а его руки — холодными. Зена чувствовала, как постепенно они становятся теплее, как дыхание мужчины становится быстрее. Ей казалось, что сейчас вот придавит он ее своим телом и успокоит свою похоть. Только Даго неожиданно вскочил и направился в шатер, задуд коптилку и прямо в одежде набросился на Геданию, задрав ей сорочку. Своим сильно напрягшимся членом пробил он ее девственность, так что девушка напряглась от боли. Но не вскрикнула, так как гордость княжны запрещала ей это, она лишь крепче стиснула свои узкие губы, облегченно принимая семяизвержение. Гедания была счастлива тем, что все случилось так быстро, и вот уже супруг спит рядом, она же достойно исполнила свою обязанность.

Только лишь в Гнезде, она, скорее, догадалась, чем узнала, что теперь у двери ее спальни всегда должна спать Зена, простая девушка с розовыми щеками, алыми губами и округлыми формами. Даго гладил тело девушки, насыщал взгляд ее наготой, и только лишь потом входил в ложе Гедании только лишь затем, чтобы наполнить ее лоно собственным семенем, словно в какой-нибудь гадкий сосуд. Гедания ненавидела эту девку, но никогда ей этого не показала, ибо слишком уж много гордыни скрывалось в душе Гедании. Ей и самой казалось странным, что, пускай, и она тоже не желает Даго, тем не менее, его ревновала.

Потому-то, когда забеременела и уже не сомневалась в том, вызвала она к себе Зену и, стоя у окна, не глядя на девушку, спросила:

— Так имел тебя когда-нибудь мой муж, Пестователь?

— Нет, госпожа. Он только лишь часто гладил меня, мял мои груди и совал пальцы в женское естество.

На что княжна с гордостью заявила:

— А меня он наполнял семенем, и вот теперь я беременна. Пестователь много раз был во мне, а в тебе — никогда, поскольку ты простая девка, а я — княжна.

В тот же день она сообщила Даго, что теперь ему уже не нужно каждую ночь приходить к ней, так как она ждет ребенка. Даго и не заметил, что Зена исчезла из-под двери ее комнаты. Никогда не узнал он, что девушка была убита, а отрезанные ножом ее срамные губы прибмли гвоздем к вратам града.

Рассказывают, что Гедания с первых же дней пребывания в Гнезде, прежде всего, посвящала свое время наведению порядка в разнузданных, по ее мнению, обычаях народа и воинов из окружения Пестователя. Не только Хериму, но даже и самому Пестователю, опасаясь суровости Гедании, пришлось попрятать своих наложниц в ближайших городках у лестков. Именно об этих временах вспоминает древний хроникер: «если где нашли какую-то блудницу, обрезали ей срам, чтобы таким вот дурным и жестоким способом покарать, а после того — если достойно об этом говорить — этот стыдливый кусочек плоти вешали над дверь ее дома. Если же кто-то из мужчин осмеливался заниматься развратом, такого вели на торговый мост и крепили к нему, вбивая гвоздь через мошонку с яйцами. Затем рядом ложили нож и оставляли выбор: или там умереть или отрезать себе эту часть тела».

И не было во времена правления Гедании такой недели, чтобы не обращались к Пестователю лестки, градодержцы и даже воеводы, уговаривая того, чтобы он предпринял какой-нибудь военный поход, чтобы могли они очутиться подальше от Гнезда и Гедании.

И рассказывают, как княжна Зифика с радостью слушала сообщения из Гнезда, и воинам Пестователя, что прибывали к ее двору в Высоком Граде, говорила с издевкой:

— Теперь имеете вы настоящую королеву, наибольшей заботой для которой есть то, что женщина или мужчина делают с тем, что имеется у них между ногами. Наступит такое время, когда на коленках вы приползете ко мне, умоляя, чтобы я со своим сыном, Киром, возвратилась в Гнездо.

Три раза Даго обращал внимание Гедании, что слишком уж она сурова в вопросах нравственности. И услышал он в ответ:

— Раве не стерегу я, господин мой, твоего доброго имени как Стража Нравов? Народ, господин мой, он словно грязь. Если желаешь что-то слепить из него, нужно все время мыть руки.

Даго молчал. Ибо учила Книга Громов и Молний: «Если повелитель желает отобрать у народа волю в любом деле, поначалу ему следует начать с того, чтобы отобрать волю обычаев и нравов и введения суровости в их жизни, называя развратом все, чем до сих пор он радовался. Потому даже в доме своем, даже с женой и наложницей в ложе не может он чувствовать себя свободным, ведь от свободы обычаев и нравов начинается всяческая людская свобода».

Зима пришла суровая, хотя и бесснежная. С началом месяца, называемого грудзень, огромная масса эстов (целых три племени: помезане, сасины и галинды) под руководством кунинга по имени Дывина коварно напала на Мазовию и сожгла град Цехана. После, эта же орда, обойдя Плоцк и Высокий Град, пошла на край Длинноголовых Людей, которыми правил пожилой уже князь по имени Ленчиц. Тут же Зифика прислала в Гнездо людей с известием об этих событиях и попросила Пестователя. Чтобы тот прислал в Плоцк свою армию или же сам прибыл лично и помог ей закрыть их возвращение домой, когда станут они возвращаться с добычей и невольниками, добытыми в краю Длинноголовых. А поскольку Пестователь имел тогда более двух сотен осевших в Гнезде лестков в качестве личной дружины, да еще три сотни лестков распыленных по градам и весям вокруг Гнезда, но готовых встать под его знамя по первому же требованию; да еще более четырех сотен щитников, сорок возов с харчем для людей и кормом для коней, вот он всех и учел; а в качестве военачальника этой армии, которая должна была помочь Зифике, Пестователь назначил Ольта Повалу, поскольку тот уже вырос, и было ему целых шестнадцать лет, и, воспитывая парня, Даго весьма юношу полюбил. Дал он юноше плащ воеводы, назначил под его командование две сотни лестков и две сотни щитников, сорок возов с едой и кормом для лошадей и послал в Плоцк, приказав, однако, чтобы Ольт не подчинялся Зифике, но сохранял самостоятельность и действовал так, как может подсказать ему разум воеводы. Конечно же, Пестователь мог сам отправиться в Мазовию со всеми своими силами и лично вызвать на помощь армии Авданца и Палуки, только это не казалось ему необходимым, к тому же не желал он делать Зифику такой уверенной в себе и в своем расположении к ней. Иьо с какого-то времени стали доходить до него странные вести — а приносили их люди Спицимира — будто бы Зифика все время вооружает и увеличивает число своих савроматских воинов. Что нет у нее никакого постоянного любовника, что забавляется она с молоденькими парнями, а затем их втайне убивает, не вызывая этим каких-либо протестов со стороны подданных, поскольку так всегда поступали Дикие Женщины. Но не это заставляло Даго сохранять осторожность, поскольку плевать ему было на похотливые поступки госпожи Мазовии. Быть осторожным его заставлял факт, что Зифика все так же оставалась его женой, хотя у него уже имелась другая, Гедания, сейчас уже на четвертом месяце беременности. Зифика не скрыла перед кем-то своих мыслей — тут же подхваченных Спицимиром и переданных Пестователю — что когда силы ее станут больше, она заставит Даго признать Кира своим первородным сыном и наследником.

Именно так обстояли дела, когда в пору празднования зимнего солнцестояния прибыл в Гнездо воин на покрытом пеной коне, стражам у ворот твердыни он сообщил, что сам он — младший сын седого Ленчица и просит встречи с Пестователем. Получив такое разрешение, на подкашивающихся от усталости ногах подошел юноша к трону Пестователя и Гедании, где упал на колени.

— Господин мой и Пестователь, — сказал он слабым голосом. — Окружены мы в граде Ленчице тысячами эстов, которые грабят край. Град наш казался нам способным выдержать осаду, поскольку со всех сторон окружают его топи и болота. Только сильные морозы сковали землю, и враг теперь имеет с двух сторон доступ к валам. Не сможем мы защититься, если не придешь ты к нам с помощью. Об этом просит тебя мой отец, старый Ленчиц, прозванный Белым, наш князь и повелитель.

Даго внимательно присматривался к посланцу, который был самым младщим сыном Ленчица Белого. По сути своей, их верно называли Длинноголовым Людьми, поскольку их повелители и значительные люди — по обычаю гуннов, что сохранился у них — удлиняли своим новорожденным головы, накладывая на них железные обручи. И как раз такой вот молодой человек, с усами, но со странно вытянутой головой, стоял сейчас на коленях перед троном Пестователя.

— Как тебя зовут? — спросил его Даго.

— Я ношу имя Ленчиц Малый, так как я самый младший из братьев. Только вот братья мои, господин мой, погибли в сражениях с эстами. Остались только я и мой отец, замкнутый в граде и осажденный эстами.

Тут отозвался стоящий за троном Херим, который был не только великим Канцлером, но еще и получил от Даго титул Великого Казначея:

— Вы заключили мирный союз с Крылатыми Людьми, а еще с князем Караком и Лже-Хельгундой. Почему ты не направился за помощью к ним?

— Повелителю Крылатых Людей, князю Серадзу, по причине отсутствия денег пришлось распустить большинство своих воинов. Воевода в Витляндии, Ящолт, принял суда с зерном, воском и шкурами, а так же с другим добром, но до сей поры не заплатил того, что должен. Попрошу у тебя замолвить за нас слово перед Ящолтом, чтобы не тянул он с оплатой.

Даго кивнул.

— Нехорошо поступает мой воевода Ящолт, и вскоре я проясню это дело.

Только вот правда была такова, что это сам Даго приказал Ящолту не платить надлежащего за товары Крылатым Людям, поскольку соль они покупали не в Гнезде, но у Карака. Для того ведь и захватил он Витляндию, чтобы теперь неравно делить оплату за товары и указывать соседям, как тем жить.

И вновь отозвался Херим:

— Странно звучат слова твои, Ленчиц Малый. Твой отец, князь Ленчиц Белый, повелитель очень даже могущественный. Вы сидите на землях, истекающих молодом и медом. В течение многих лет князь Гедан высылал вам множество золота. Даже мы, народ полян, опасались вас и никогда в ваши стороны походами не ходили, хотя тем же языком, что и мы, вы пользуетесь, как будто вы и сами поляне. А теперь боитесь эстов?

— Все это по вине нашего отца, седого Ленчица Белого. Всегда окружали его уважение и любовь его сыновей, равно как и наше послушание. Только он сильно постарел, забросил укреплять грады, забыл военное умение, новых военачальников не назначал, воинов посылал по домам, чтобы облегчить кметям выплату дани. Неоднократно уговаривали нас, чтоб мы убили отца, оставшуюся после него власть поверили старшему из братьев, Ленчицу Большому, вот только отцеубийство — дело отвратительное.

И сказал Даго:

— Правду молвит сей юноша. Воистину, нет более отвратительного дело, чем отцеубийство. Потому столь отвратительным кажется мне князь Карак.

Голос взяла и Гедания, которая сидела на втором троне, вся в парче, в пурпурном плаще, с золотой лентой на русых волосах. Она была бледнее обычного, ее живот уже выдавался вперед.

— Благородно говоришь, молодой человек. Нет ничего более прекрасного, чем любовь сына к отцу, а также дочери к отцу. Я любила собственного отца, князя Гедана, уважала его и всегда была ему послушна. Но знаешь ли ты, что означает отдаться в наше пестование?

— Да, госпожа. С этих пор мы будем идти на битву с вашими воинами, принимать ваших сборщиков и платить постоянные дани.

— Так желаешь ли ты отдаться нам в пестование? — спросил Даго.

— Да, господин.

— Тогда вложи свои ладони в мои ладони, а голову свою покрой краем моего плаща, — торжественно приказал Даго.

И когда церемония эта была завершена, юношу провели в комнату, его накормили и напоили, позволили отдохнуть. В это время Пестователь приказал созвать в Гнездо всех лестков и подготовить в дорогу сто возов с едой для людей и кормом для лошадей. Вечером же он вызвал в комнату Гедании Спицимира с Херимом и так сказал им:

— Воистину, ужасно это, когда сын убивает отца. Но не кажется ли вам чем-то отвратительным, когда власти все время держится седой старец, когда он распускает воинов, не назначает военачальников и делает державу свою беззащитной? Ибо то, что отвратительно в семействе кметя, бывает достойным в семействе повелителя. Тот, кто убивает на широкой дороге ради кошеля, наполненного деньгами — преступником является, за это требуется отсечь ему руки, самого же его следует повесить и четвертовать. Но тот, что убивает ради укрепления власти, действует хорошо и благородно. Так поступил Конюший Василий, убив своего приятеля, великого военачальника Бардаса, а после того — своего повелителя и императора, Михаила, который оказывал ему множество милостей. И теперь императором ромеев стал Василий I, давший начало Македонской династии. Не проявляют послушания своему отцу, Людовикц Тевтонскому, и его сыновья, Карломан и Людовик Младший.

Осветилось лицо Гедании. Всего лишь несколько месяцев пребывала она в Гнезде, но уже стали говорить, что вместо крови в жилах ее течет яд неуспокоенной власти. Даже Спицимир опасался ее, настолько была она властной и суровой, так сильно требующей послушания. После убийства собственного отца иногда мучили ее угрызения совести, посещали ее во снах кошмары. Теперь же поняла она, что одна мерка для простого человека и другая мерка — для повелителя. Пестователь верно потребовал от нее смерти отца. Ленчиц Малый с братьями оказались люжьми, достойными презрения, неспособными править своим краем.

Положила она руку Пестователя на своем уже слегка вздувшемся животе и сказала, неизвестно: то ли Пестователю, то ли ребенку, которого носила в лоне:

— Земля ленчицей твоя будет, — Затем уже обратилась непосредственно к Даго: — Ты, господин, победишь эстов и приведешь сюда сотни невольников. Я же за это время возьму в неволю кметей, которые не поатят дани. Клянусь, что спины их истекут кровью, но третий посад ты застанешь уже окруженный валами, и не будет твердыни, более неприступной, чем Гнездо. А после того рожу тебе великана.

Даго же, хотя иногда и чувствовал нежелание, а иногда даже отвращение к своей супруге, низко поклонился ей, поскольку понял, что эта женщина достойна его. После того отдал он приказ, чтобы Ленчиц Малый во главе пятидесяти лестков выступил вперед с целью разведки сил противника и вступил с эстами в бой, стараясь пробиться в осажденный град отца.

— Мы же со всей моей армией отправляемся за ним на половину дня пути, — пояснил Даго Спицимиру. — Если мы увидим, что Ленциц Малый гибнет, мы не приходим ему с помощью, поскольку, куда не погляди, здесь не будет ни комесов, ни князей.

На лицах Спицимира и Херима не дрогнула ни единая мышца, хотя для них было очевидным, что Даго осудил Ленчица Малого и пять десятков своих лестков на смерть, чтобы стать повелителем края Длинноголовых Людей. Но разве существуют какие-то иные способы расширения собственной державы?

— Это так благородно — умереть в бою, — тихо заявил Спицимир. Херим упал на колени перед Даго.

— А что должен делать я, господин? Я делаю вывод, что ты решил оставить меня в Гнезде вместе со своей женой. Тебе известна моя слабость к женскому полу. Или ты желаешь увидеть меня на торговом мосту с пробитой гвоздем мошонкой?

Даго пожал плечами.

— Спрячешь где-нибудь своих и моих наложниц и удержишься от того, чтобы потрафлять своей похоти. Я сказал Гедании, что ты умеешь писать. Опиши то, каким образом случилось наше супружество, и ты обретешь ее милость. Кто знает, быть может она сделает тебя Стражем Нравов? — с издевкой предложил он.

Херим судорожно ухватил руку Даго.

— Не такое возвышение обещал мне ты, господин, когда мы вдвоем путешествовали через топи в Страну Великанов. Известно ли тебе, что люди Спицимира за деньги Гедании столь же верно служат и ему, и твоей супруге? Они найдут и не оставят в живых и твоих, и моих наложниц.

— Это правда, Спицимир? — резко прозвучал голос Даго.

— Да, господин. Она перекупила их, и ничего с этим не поделаешь. Я тебе еще вот что скажу, господин, что многие из наиболее состоятельных лестков, опасаясь, чтобы из за распутство не кастрировали, задумывают сбежать к Зифике, которая гласит похвалу похоти.

Опустил голову Даго и промолвил, как бы самому себе:

— Воистину, свобода нравов бывает матерью всяческой свободы. Но суровость нравов так же является и матерью бунта. Еще сегодня, Херим, отправишься в Познанию. Там ты построишь двадцать легких и длинных ладей для плавания по Варте. Гедания родит мне великана. Что будет потом, знает только Спицимир, поскольку ему ведомы невысказанные слова и приказы.

Сказав это, отправился он в комнаты Гедании, чтобы попрощаться с нею перед военным походом. У нее он застал двух пожилых, ободранных и грязных женщин. Ему было ведомо, что те занимаются чарами. Даго приказал им уйти, а сам сказал:

— Кого ты хочешь отравить, Гедания?

— Кира. Я тебе рожу великана, и потому не может оставаться в живых дитя твое и Зифики.

Пестователь не похвалил ее, но и не наругал. Он лишь подумал, что это ведь он, Даго, единственный здесь распоряжается жизнью и смертью, а эта женщина отбирает у него это право. Сказал:

— Я оставляю тебе Гнездо и свою сокровищницу. Выстроишь валы третьего посада. Постарайся родить мне великана и быть верной.

— Думаешь ли ты, будто бы могла я связаться с другим мужчиной? — презрительно пожала плечами Гедания.

— Ты ревнуешь ко мне других женщин, а так же жестоко караешь мужчин, которые занимаются любовью с другими женщинами. Это заставляет молоть злые языки. Слишком легко в Гнезде обвинить мужчин или женщину в распутности и разврате. Гляди, чтобы ты сама не пала жертвой этого же, ибо за вероломность я прикажу наказать тебя смертью. Еще сегодня убей тех ведьм, что сидели у тебя. Ведь как ты к Зифике, она тоже может выслать к тебе отравительниц.

После того он низко поклонился и вышел. Гедания же затряслась, так как на мгновение подумала: столько ее жизни, сколько носит она в себе великана. Но она тут же отбросила от себя эту мысль и тут же вызвала к себе трех воинов Спицимира, приказав им убить двух ведьм.

На следующий день Ленчиц Малый во главе пяти десятков лестков выступил на помощь отцу, но по причине неожиданного снежного бурана основные силы с Пестователем и Спицимиром во главе должны были остаться в Гнезде еще на пару дней, так как Даго приказал, чтобы колеса возов поменяли на полозья.

Тем временем, две сотни конных и три сотни щитников, которыми командовал Ольт Повала, добрались до Висулы неподалеку от Плоцка, и с помощью ожидавших их савроматских воинов на десятке ладей и плотов были переправлены на другой берег. Ольта Повалу Наименьшего Зифика приняла в парадном зале, в деревянном, только что отстроенном граде, который еще светлел свежими балками.

После рождения ребенка Зифика была еще более красивой, чем раньше. Формы сделались более пышными, черные волосы блестели на голове вместе с золотой повязкой, инкрустированной бирюзой. На женщине был пурпурный плащ, на ее груди висела золотая пектораль королевы Айтвар, которую, похоже, она нашла в затерянной Стране Квен. Так одетая и сидящая на позолоченном троне, держа в левой руке золотой лук аланов, а в левой — серебряный щит, Ольту Повале она показалась сущей владычицей, более величественной, чем Гедания. Зифику окружали савроматские воины, перепоясанные широкими шарфами, каждый держал в руках дротик и лук. Лица у них были смуглые, суровые, с диким выражением в глазах. Чувствовалось, что ненавидят они полян, хотя Пестователь и их самих причислял к полянам. После изгнания Зифики из Гнезда, наверняка их ненависть к Пестователю лишь возросла. Но сейчас нуждались они в помощи, так как были слишком слабыми, чтобы противостоять тысячам эстов, что пришли с севера, в коварном наступлении захватили град Цехана и безнаказанно направились далее, безнаказанно грабя Край Динноголовых. Только лишь с воинами Пестователя можно было бы загородить дорогу эстам во время их обратного похода с добычей, захваченной у Ленчица Белого.

Рассказывали ранее, будто бы Дикие Женщины, родив ребенка, оставляли в живых только девочек, а мальчиков убивали. Потом оказалось, что это неправла. Просто, дважды в год зажигали громадный костер, через огонь которого Дикие Женщины перебрасывали своих сыновей в руки жен кметей из Мазовии, подвергая младенцев так называемому испытанию огнем. Мазовецкие женщины сыновей Диких Женщин брали охотно, так как из них вырастали чрезвычайно сильные и мужественные воины, замечательно подходящие для работы на земле. Именно такое происхождение было у воинов Зифики, в них текла кровь савроматских женщин. Они потом и сами, по стародавнему обычаю, когда рождался у них сын, разжигали большой костер и заставляли своих женщин перебрасывать ребенка через пламя, после того хватали его на лету и заботились о его суровом воспитании. Так выглядело испытание огнем у савроматских сыновей, но потом они, вроде как, проходили испытания водой и луком, только вот те обычаи поддерживались в строгой тайне.

— Приветствую тебя, Ольт Повала, приветствую и твоих воинов, — произнесла Зифика своими полными алыми губами. — Радует меня твой вид, ибо ты вырос красивым юношей. Думаю, у тебя уже и женщина была.

— О да, госпожа, — с похвальбой в голосе признался Ольт Повала. — Наслаждение с женщиной познал я, когда исполнилось мне четырнадцать лет. Потом я неоднократно пользовался женщинами, пока новая жена Пестователя, княжна Гедания, не запретила мне того вплоть до семнадцатого года жизни. Зато Пестователь сделал меня воеводой и позволил покинуть гнездо. Теперь мне уже никто не может чего-либо запретить. Вот только, и в этом я признаюсь откровенно, ни одна из тех женщин не была столь красива, как ты, госпожа.

Зифика ласково усмехнулась парню и сказала:

— Сама вижу, что ты уже мужчина, Ольт. И все же Пестователь не отдал тебе Крушвиц, как обещал.

— И не отдаст, госпожа. На новых землях получу я власть, и род мой там будет множиться.

— Только ведь новые земли еще нужно добыть, — заметила Зифика.

— Да, госпожа. Для того Пестователь и готовил меня к боям и дал мне войско, несмотря на молодой возраст и небольшой опыт. Уже завтра мы выступим из Плоцка. Остановимся только лишь в Рацёнже, а уже потом, между сожженным градом Цехана и Рацёнжем выставим засады на возвращающихся эстов. Никто из них не может уйти живым. А если даже кому-то и удастся прорваться сквозь наши ряды, пускай понесет известие о поражении своего народа.

Зифика пригласила Ольта Повалу на пир, где поила его медом и вином, раз за разом глядя по коленям. Ольту же женщина показалась чрезвычайно притягательной, поскольку одета была в обтягивающую шерстяную блузу и такие же штаны, изготовленная из шерсти одежда подчеркивала ее женские формы: большие груди, выпуклые ягодицы, округлые бедра.

Поглаживая Ольта по колену и пробуждая в нем плотское желание к себе, Зифика расспрашивала у юноши про жизнь в Гнезде.

— Ходят слухи, — говорила она, — что новая супруга Пестователя, Гедания, не позволяет вам жить свободно и познавать наслаждения. Женщинам, что пользуются естеством своим, она приказывает обрезать срамные губы, а мужчинам пробивает гвоздем мошонку. Правда ли это или же ложь?

— Правда.

— Имеются такие, которые, опасаясь наказания за разврат, спрашивают меня, можно ли им сбежать из Гнезда, и приму ли я их у себя, на Мазовии. Передай им всем, Ольт: я всякого приму. Если же ты покинешь Пестователя, у меня станешь великим вождем. А у вас ведь отобрали право давать и получать наслаждение, самую величайшую из вольностей человека. Разве не так, Ольт Повала?

— Так, госпожа, — признался Ольт Повала, поскольку терпеть не мог княжны Гедании. Но то, что говорила Зифика, звучало как предложение изменить Пестователю, потому-то он больше ничего и не сказал. Женщина же, как будто понимая, что парень испытывает, похвалила Пестователя:

— Многие покинут его по причине отсутствия вольности, тогда он выгонит Геданию и пригласит меня снова в Гнездо. А со мной — и моего сына. Гедания — злая женщина, она опутала чарами Пестователя, который хорошо сделал, позволяя купцам плавать по Висуле. Купцы станут останавливаться не только в граде Влоцлава, но и в Плоцке, из-за чего будет польза и для них, и для нас.

Когда же Ольт Повала сообщил Зифике, что Гедания уже на четвертом месяце беременности, та провела его в свои комнаты и показала двухлетнего ребенка, того самого Кира.

— Это он первородный сын Пестователя. Присмотрись, разве похож он на карла?

И она приказала привести других двухлетних детей, чтобы Ольт мог сравнить их с Киром. Только парень уже был слишком пьян, впрочем, не было у него уверенности и в том, что детям, которых приказала привести хозяйка, исполнилось уже два года, а не меньше. Он хотел сказать, что Пестователь не имеет в виду рост ребенка, ведь и сам Пестователь — несмотря на то, что он великан — ростом не сильно выше других. Женщина, которая рожает великана, умирает при этом. Такова правда. Только Ольт не сказал этого, опасаясь гнева Зифики. Не сказал он, правда, и того, что, хотя и в самом деле имел он несколько девок, были они молодками, как и он сам мало чего знавшими об искусстве любви. Зифика же показалась ему женщиной зрелой, о ее странной женской жадности при дворе в Гнезде ходили поражающие слухи. Так что, хотя Ольт Повала ужасно желал ее как женщину, в то же самое время опасался очутиться с нею в ложе. Потому-то, хотя хозяйка и гладила ему бедра и предлагала ласкать ее между ног, на пиру он притворился настолько пьяным, что его пришлось отводить в предназначенные ему комнаты. А на следующее утро воины уже были в пути, он во главе своей армии, Зифика же вела триста конных савроматов и две сотни пеших, еще с нею было сорок возов, в том числе — один громадный, на который каждую ночь ставили шатер, в котором она спала.

На ночлег остановились на берегу какой-то реки, не скованной льдом. Оказалось, что у савроматов имеются сотни рыбьих и свиных пузырей, которые они наполняли воздухом и привязывали к возам и конским животам, чтобы на следующий день было им лучше перейти реку вплавь[13].

Вечером разожгли десятки костров, возле которых должны были спать воины. На закате Ольт Повала услышал удивительно тоскливые и наполненные плачем савроматские песни, и был он свидетелем удивительных обычаев, которые ввела в своем войске Зифика. В какой-то момент пришла она к своим воинам и громко спросила у них:

— Кто из вас желает познать наслаждение на моем возу, где полно мягких и теплых шкур?

Савроматы молчали, каждый из них уставился в языки пламени костра. Никто из мужчин даже не пошевелился.

— То есть как? — издевалась Зифика. — Нет среди вас настоящего мужчины? Или вы желаете, чтобы я на кого-нибудь из вас охоту устроила? Действительно ли никто из вас меня не желает?

Ольту Повале хотелось подняться и крикнуть: «Я желаю тебя, госпожа», ведь и на самом деле испытывал он огромное плотское желание к Зифике. Но та ведь спрашивала не у него, а у своих воинов. Так что юноша не посмел издать из себя ни звука.

В конце концов объявился какой-то рослый молодой человек. Он отбросил лук со щитом и отправился за Зификой в ее воз, а Ольт Повала буквально пальцы себе кусал, такая охватила его зависть, когда представлял он себе, как тот юноша наслаждается телом своей повелительницы. Не заснул он той ночью, мучимый похотью и мыслью, как бы следующей ночью оказаться на возу Зифики.

Утром Зифика и тот самый юноша неожиданно появились среди костров.

— Что мне с ним сделать? Убить или осудить на неволю? — спросила женщина у своих воинов.

— Убить! — закричали все вместе, показывая, каким жестокими способны они быть.

Зифика вынула из-за пояса нож и сделала вид, будто бы ударила им в грудь юноши.

— Он рослый, сильный и подарил мне наслаждение, — заявила она потом. — Пускай станет невольником, так как так от него будет больше пользы.

И тогда множество воинов набросилось на того юношу. Ему обрезали волосы — как невольнику, связали руки сзади и привязали к одному из возов — словно невольника. Перепугался этого всего Ольт Повала и понял, что нельзя иначе поиметь Дикую Женщину, как только погибнув после того или делаясь ее невольником. Жестокость Зифики сделало ее в его глазах отвратительным существом. И желание поиметь эту красавицу его тоже покинуло. И подумал он, что прав был Пестователь, выгоняя ее из Гнезда.

По пути в Рацёнж приказал Ольт одному из своих воинов расспросить у какого-нибудь савромата, какова же окончательная судьба ожидает того юношу. Он узнал, что тому дадут возможность сражаться с эстами. Если он окажется более храбрым и умелым, чем другие, тогда, быть может, Зифика вызволит его из неволи. «Но, скорее всего, он погибнет, — прибавил тот савромат, — поскольку такие, что желают сражаться за собственную волю, более подвержены смерти».

В крупном граде в Рацёнже Зифика вновь устроила пир, на котором посадила Ольта Повалу рядом с собой. Она гладила ему колено и бедро, наконец нащупала пальцами торчащий член. После того она положила его руку себе на бедро, чтобы юноша ее ласкал.

— Ты желаешь меня, Ольт, — повернула женщина к нему свое красивое лицо с черными бровями и вишневыми губами. — Я тоже тебя желаю и возьму этой ночью. Но, наверное, ты боишься, что потом я прикажу тебя убить или сделать невольником?

Ольт Повала взял со стола большой кувшин с медом, наклонил его над губами и пил так долго, пока не опорожнил. Ну а после того, упал лицом на стол, словно неживой[14]. Стоявшие за его сидением воины Пестователя подняли парня на руки и занесли в предназначенную ему комнату. Так Ольт Повала избежал смерти или неволи. А той ночью, как рассказывали впоследствии, Зифика взяла себе в ложе какого-то четырнадцатилетнего парня из Рацёнжа, а потом приказала его убить.

После той ночи Ольт Повала встретился с Зификой всего лишь раз. Они перешли реку Вкру и расположились лагерем на ее правом берегу. Это здесь, в широкой просеке, проделанной в густом лесу, Ольт Повала должен был ожидать возвращающихся эстов. Зифика же отправилась дальше, к граду Цехана, и там, в столь же удобном месте устроила засаду на неприятеля. Каждый день между двумя лагерями сновали гонцы, разведчиков выслали на самый берег Висулы, чтобы достаточно рано узнать, какую же обратную дорогу выберут эсты и их вождь Дывина.

Тем временем, Дывина уже десятый день осаждал град, в котором находился Ленчиц Белый, подчиненные же вождю эсты грабили и уничтожали Край Длинноголовых Людей. Страна эта не была обширной, зато густо заселенной, здесь было полно градов и вёсок. По причине вырубленных лесов, которые были превращены в поля, поскольку земля здесь была необычно урожайной, местное население скрывалось от эстов только по болотам и топям, поросшим лозой и ольшиной, потому-то эсты без труда брали в неволью мужчин, женщин и даже детей. Городки оказались не слишком способными к обороне и сопротивлялись слабо. Только сам град Ленчиц, где проживал повелитель, было трудно захватить, поскольку его выстроили по стародавнему способу. Внизу валы имели более тридцати саженей ширины, повыше землю перекладывали колодами. Толстые бревна укладывали поперек направления вала, слой стволов повыше параллельно и снова поперечно до самого верха, где стояли крупные избицы с валунами и землей. Пустые пространства между бревнами заполнялись глиной. Три ряда наклоненных в сторону неприятеля и заостренных колов перекрывало доступ к валам, да и на вершине вала тоже шел высокий частокол. Не было людских сил или машин, чтобы подобное строение нарушить или взорвать. И все же Дывина решил град добыть. Ибо из показаний пленников следовало, что у Ленчица Белого в граде имелась большая сокровищница, Дывина же буквально трясся от жадности, чтобы эту сокровищницу ограбить. Но случилось так, что в нападении на валы града десятки эстов уже погибли, множество было ранено, осада затягивалась. Эсты видели крыши домов и двора, собранные на маленьком пространстве среди валов, они посылали туда зажженные стрелы, только крыши были покрыты толстым слоем мха, а потом еще упал снег, и крыши никак не желали загораться Впрочем, защитников, гасящих стрелы, можно было видеть и на крышах. Дывина предполагал, что в граде, на который эсты коварно напали, не будет запасов еды, так что вскоре осажденные пойдут на переговоры. Дывина был готов взамен за знак почтения в золоте отступить от осады Ленчица и задуть в рога, тем самым давая знак к возвращению.

Не знал Дывина, что Ленчиц Белый лежал в своем ложе тяжело больной, очень редко приходя в сознание. Его сын пробился к Пестователю, и никто, кроме старого повелителя не имел права принимать решение о сдаче града или о каких-либо переговорах с осаждавшими. Верховный военачальник Длинноголовых, Долята, неоднократно спрашивал у старого князя, что ему делать, но ответа не получал, и потому все так же требовал защищать град. А ведь когда ночью с валов были видны сотни костров, разожженных с двух сторон от града, днем же можно было видеть сотни шалашей из лозы в которых эсты прятались от холода, практически все защитники были уверены, что с эстами необходимо договариваться. Не хватало лишь согласия старого повелителя.

Тем временем, разгулялась метель. Снег валил три дня, и в это время эсты и не пытались атаковать защитников, прячась от холода у костров, которые постоянно раскидывал ветер и засыпал снег. Когда же выглянуло солнце, Дывина приказал разделить силы эстов. Часть из них, вместе с пленными и скотиной, должна была отправиться в обратный путь; вторая же часть должна была оставаться под градом и осаждать его. Дывина опасался того, что снег и мороз могут уменьшить его добычу, что многие пленные умрут, что падет скотина в дальнем пути в страну эстов. Так что из окрестных вёсок собрали возы и приделали к ним полозья. На эти возы посадили взятых в неволю женщин и детей. Попавшие в неволю мужчины должны были брести пешком вместе со стадами скотины и лошадьми.

Вскоре главный военачальник Долята выявил к своей радости, что костров вокруг града горит теперь вполовину меньше; он тут же сообщил об этом старому князю, который как раз пришел в себя.

— Нехорошо я поступил, — пробормотал Ленчиц Белый, — союзничая с убившим отца Караком и Крылатыми, поскольку теперь вот сами должны противостоять эстам. Но, возможно, еще хуже поступил я, соглашаясь на то, чтобы мой последний сын отправился к Пестователю и отдался ему в пестование. Эсты уничтожат наш край, но ведь когда-нибудь уйдут. А вот захочет ли уйти Пестователь?

У ложа больного старца стояли на коленях две его красивые юные дочери, они тут же завыли. Сами то они были княжнами и много наслушались о лестках, которые ненавидели властителей и убивали князей и богачей. Девицы боялись за собственные жизни.

Долята положил ладонь на рукоять своего меча.

— Клянусь тебе, княже, что если Пестователь победит эстов, отдам ему в качестве награды нашу сокровищницу, но в град не впущу. Пускай уходит отсюда богатым.

Болезненный старец приподнялся в своем ложе на локте и хрипло спросил:

— Не знает ли кто из вас, что это означает: отдаться в пестование? Что скрывается в этом странном слове? Жизнь и воля? Смерть либо неволя?

— Не ведаю того, господин, — ответил на это Долята. — Ходят лишь слухи, что для одних это слово означает свободу, а для других — смерть и неволю.

После того старец вновь начал бредить и потерял сознание. А уже утром с валов града видели Долята и княжеские дочки, как небольшой отряд одетых в белые плащи воинов во главе с Ленчицем Малым ударил на лагерь эстов, пытаясь пробиться в град. Эсты никак этого не ожидали и, прежде чем успели добраться до своих лошадей и выстроиться для обороны, ужасную резню устроил среди них Ленчиц Малый с пятью десятками лестков, которых получил от Пестователя. Ржание лошадей и крики убиваемых доносились до ушей защитников града. Лестки были лучше обучены и вооружены, чем эсты, потому-то, хотя здесь было более тысячи эстов, лишь пятнадцать лестков пало в бою, всем остальным же удалось добраться до врат града, которые тут же открылись перед ними и дали безопасное укрытие.

— Пестователь вскоре будет тут со своими силами! — воскликнул Ленчиц Малый прежде чем, по причине раны, свалился с коня.

Им занялись его сестры, так как Доляте с другими защитниками, а так же прибывшим с помощью лесткам пришлось защищать град. Разъяренные эсты начали неожиданное наступление на валы. Им даже удалось прорваться через палисады, частоколы и замерзшие, засыпанные снегом крепостные рвы. На крутых валах разыгралась необыкновенно кровавая и ожесточенная битва, которая длилась до самого вечера. Только не удалось эстам взять град, ну а на следующий день они отдыхали после боя. На третий день они выслали послов под врата и за то, что откажутся от осады, потребовали высокий выкуп. Дывина же — увидав Ленчица Малого во главе лестков — перепугался, что Длинноголовые отбросили давние союзы и договорились с Пестователем, что означало: в любой момент лагерь эстов может быть атакован полянами.

Три дня продолжались не кончающиеся споры относительно размера выкупа за то, что эсты откажутся от осады и уйдут от стен града. Дывина чувствовал, что в этом затягивании кроется какой-то подвох, вот только без выкупа отступить от града не мог, поскольку этому противились жадные добычи вожди союзных с ним помезан и галиндов, сам же он был только лишь вождем сасинов и только лишь на время войны ему поверили командование над всеми силами эстов.

И вот пришел такой момент, когда в лагере эстов на горизонте с севера увидали огромную, будто лес, армию Пестователя. Четыреста лестков в белых плащах и на лошадях приблизились и постепенно окружали с боков лагерь эстов, в котором стояли одни шалаши. Но они не атаковали, как ожидал того Дывина, но выстроенные боевыми порядками отряды неожиданно остановились в в пяти стаяниях[15] от лагеря и, казалось, чего-то ожидали. У Дывины под командованием еще более шести сотен способных сражаться воинов, в основном — пеших и не столь хорошо вооруженных, как воины Пестователя. Догадывался вождь эстов и о том, что если он сам ударит на Пестователя, из града тут же выйдут его защитники и нападут сзади на его людей. Так что его ожидало поражение, смерть или неволя. То же самое должно было наступить, если бы Пестователь дал приказ атаковать лагерь эстов, но тот, казалось, не знал об этом или же не желал поражения Дывины. Стало ясно, что нужно высылать к нему переговорщиков и искать какие-то пути к примирению, так как Пестователь не жаждал эстской крови, а, казалось, прибыл сюда только лишь затем, чтобы спасти град Ленчица.

С пятью эстами направился Дывина к Пестователю, которого можно было узнать по золотому панцирю и золотому шлему с конским хвостом.

Пестователь со Спицимиром направились навстречу Дывине, но проехали не более полтора десятка шагов от собственного войска. По сути своей Дывина верно догадывался, что Пестователь не желает боя, так как носил в себе тайный замысел, чтобы сохранить своих воинов ради завоевания Края Крылатых Людей. Он мечтал познать тайну долговечности.

— О, Господин и Пестователь! — воскликнул Дывина, остановившись на безопасном расстоянии от Даго со Спицимиром, пускай за его спиной имелось целых пять воинов, а у тех — ни одного, но эст полян боялся.

Пестователь немного знал язык эстов, но молчал. Только Спицимир сделал рукой знак, давая Дывине понять, что когда разговариваешь с Пестователем, с коня необходимо сойти.

Дывина покорился, сошел с коня и поклонился Пестователю.

— Позволь нам, господин, уйти отсюда, и мы оставим град в покое, — заявил он.

— А зачем мне это делать? — спросил у него по-эстски Пестователь.

— Потому что не с тобой мы развязали войну, а с Длинноголовыми, которые заключили мир с твоими врагами, Крылатыми и Караком.

— Я накажу их за это, — кивнул Пестователь. — Но так случилось, что сейчас они отдались в мое пестование.

— Хорошо, мы отступим от града и отправимся назад, в свои земли, — пообещал Дывина.

Был он мужчиной среднего роста с необычайно широкими плечами. На нем был тулуп мехом наружу, на голове — волчий череп, на боку висел франконский длинный меч. На налитом жиром лице торчали маленькие, хитрые глазки, постоянно находящиеся в движении.

— Хочу ваших пленников, — сказал Даго.

— Поздно, господин мой. Они ушли много дней назад и теперь уже на Мазовии, — беспомощно разложил руки Дывина, чрезвычайно радуясь тому, что ему в голову пришла идея отослать добычу, пленных и скот домой заранее.

— В таком случае, я требую ваше оружие, — сказал Даго. — Сложите его в одну огромную кучу. Оружие оставляют себя только вожди, но не более трех десятков.

— Невозможно, — рассердился Дывина.

— Тогда мы ударим на вас с двух сторон. Я — спереди, а Ленчиц — сзади. Тот из вас, кому удастся уйти в живых, дождется героических песен. Но еще более красивые песни будут спеты про убитых.

Дывина завернул к своим и начал совет с эстскими вождями. Тем временем, Пестователь еще ближе подошел со своим войском к лагерю эстов, а те уже поняли, что очутились в ловушке.

Через какое-то время Дывина вернулся и сошел с коня перед Пестователем.

— Какова у нас может быть уверенность в том, что ты не скрываешь измены в сердце и не нападешь на безоружных?

Тогда Пестователь достал из седельной сумки своего коня золотую цепь с крестом, ту самую, которую вместе с титулом графа получил от Людовика Тевтонского. Цепь он бросил под ноги Дывине.

— Надень себе на шею эту цепь с удивительнейшим знаком креста, и ты будешь в безопасности, — заявил он. — Мне рассказывали, что великому цезарю ромеев, Константину, ночью перед битвой приснился сон, что если возьмет он в руки знак креста, то будет в безопасности и даже победит врагов. Я не хочу, чтобы ты меня победил, но желаю, чтобы ты ушел отсюда в безопасности. Думай быстро, иначе вскоре я издам боевой клич.

Дывина поднял с земли золотую цепь. Жадность затмила свойственную ему предусмотрительность. Такая цепь стоила более двух десятков невольников. Пестователь же не мог обмануть, поскольку, как сам слышал, считал себя великим властителем. Впрочем, сами они же не ударили на его землю, но пришли в край неприятеля.

— Ты клянешься, господин, что мы будем в безопасности?

— Клянусь, что ты уйдешь отсюда безопасно, — поднял правую руку Даго.

Дывина вернулся к своим. Почти что шесть сотен эстов бросило оружие и выстроилось в маршевую колонну. Во главе колонны были племенные и родовые вожди, которым Пестователь разрешил остаться при оружии.

Ряды лестков в белых плащах расступились перед идущими. Они впустили эстов в свои ряды, жадно глядя на кучу брошенного оружия. На валах града показались все его защитники, даже вынесли на ложе старого Ленчица, чтобы он стал свидетелем ухода врагов.

И тут Спицимир задул в рог, а к лесткам обратился их повелитель и господин:

— Если в ваших вёсках не хватает рабочих рук, забирайте себе, сколько хотите, остальных же убивайте, как и я это стану делать.

Сказав это, он вытащил из ножен свой меч и ударил коня шпорами. То же самое сделали почти что четыре сотни лестков. С двух сторон ударили они на первую колонну беззащитных эстов, стали хватать их и связывать веревками, а тех, кто не желал идти в неволю, убивали. Три десятка родовых и племенных вождей начали защищаться, но тут из града выехали лестки во главе с Ленчицем Малым, который, несмотря на раны и общую слабость, решил успокоить жажду мести неприятелям.

Одни эсты защищались от лестков, другие бросились в беспорядочное бегство, испуганно вопя. Но догоняли их конные воины Пестователя, забрасывали веревки на шеи или секли мечами. Говорят, что более сотни эстов было убито, более четырех сотен взято в неволю, всего лишь сотне удалось сбежать в направлении Мазовии.

— Предатель, изменник, сразись со мной! — кричал Дывина и даже убил двух лестков, пробиваясь к Пестователю.

Повернул к нему коня вождь полян и, подняв руку, приказал эсту остановиться.

— Почему это ты называешь меня предателем и изменником? — спросил он. — Таким можно назвать кметя или простого воина. Я же всего лишь нарушил присягу, а это уже входит в искусство правления людьми.

Вытащил Пестователь свой меч и съехался с Дывиной. Они ударились щитами, после чего кони разъехались и вновь повернули. Только в третьем сближении Даго ударил Тирфингом по волчьему черепу на голове эста, сбросил того с коня, после чего, уже соскочив с Виндоса, на земле, отрубил Дывине голову и забрал золотую цепь с крестом. Рассказывают, что стоя над трупом врага, воскликнул Даго:

— Бог христиан всегда помогает лишь тем, кто сильный и умелый! Потому-то, Дывина, он помог Константину, а не тебе.

На заснеженном поле валалось множество трупов, бегали кони без всадников, а лестки то добивали отдельных эстов, то вели их целые кучи в веревках. Храбрецом показал себя и Ленчиц Малый, который, несмотря на рану и общую слабость, убивал даже тех безоружных, которые желали отдаваться в неволю.

Спицимир придержал какого-то молодого лестка.

— Подъедешь к Ленчицу и вонзишь ему копье в спину, — приказал он.

Тот лестк, которому только-только исполнилось восемнадцать лет, и который впервые принимал участие в битве, просто онемел.

— А разве не отдался он в наше пестование? — спросил юноша.

— В пестование мы берем только мертвых князьков, — посмеялся Спицимир. — Ты зачем натянул белый плащ лестка? Разве не учили тебя защищать свободу? Разве тебе не известно, что для молодого княжича благородно умереть, защищая свой народ?

И он положил руку на рукояти своего меча. Тогда тот молодой лестк галопом промчался к сражавшимся, вонзил копье в спину Ленчица Малого. Люди на валах видели, как Ленчиц Малый упал с коня и остался лежать на снегу, им, вроде, и показалось, что сделал это воин Пестователя, но они не поверили своим глазам. Ибо в вихре боя сложно угадать, кто и кого бьет и убивает.

Потерял сознание Ленчиц Белый, увидав смерть своего сына, и его отнесли в его комнаты. На полях и на замерзших болотах перед градом все еще, то тут, то там, вспыхивали стычки, вязали пленных, ловили лошадей. Но Пестователь уже въезжал в град через открытые ворота, сидя прямо в седле, в своем золотистом панцире и в окровавленном плаще. Защитники града с ужасом глядели на одинокого всадника на белом коне.

Старый Долята, военачальник Длинноголовых, пеший и с обнаженным мечом в руках, загородил дорогу жеребцу Пестователя.

— Стой! — вскричал он. — Я видел, как твой воин убил нашего князя. Ты нарушил присягу, Пестователь. Нарушил клятву, данную нашему молодому князю. Позор тебе!

— И кто ты таков, что осмеливаешься так говорить? — спросил Даго, удержав Виндоса.

— Я Долята, военачальник.

Сказав это, он сбросил с головы шлем и встал перед Пестователем с лысой, вытянутой головой и седыми прядями волос на черепе.

— А разве твое место не было там, на поле битвы? — с издевкой спросил Пестователь, указывая на усеянные трупами поля перед градом. — И не должен ли ты, как военачальник, тоже благородно умереть, защищая свой народ?

— Я здесь, чтобы защищать князя, — гордо ответил ему на это Долята. — Не позволю я тебе убить его, клятвопреступник!

Пестователь огляделся по сторонам. Уж слишком неосторожно заехал он в град. Теперь напротив него стоял Долята с обнаженным мечом, к ним присматривалось множество пеших воинов с копьями и дротиками в руках. Выражение на их лицах сложно было понять. Видели ли они, как лестк убил Ленчица Малого?

— Не тебе судить властителей, Долята, — громко и четко заявил Даго, Господин и Пестователь. — Я прибыл сюда не ради добычи и не как враг, но по вашей же настоятельной просьбе. Сойди с моего пути, иначе конь мой раздавит тебя копытами. Твоему повелителю прибыл я поклониться и назвать отцом, ибо сед он уже.

Не знал Даго, что именно Долята уговорил Ленчица Белого заключить перемирие с Крылатыми и Караком, поскольку ненавидел он лестков. Теперь же все его старания рассыпались прахом. Не пришел ему на помощь ни Карак, ни Крылатые Люди, погибли сыновья Ленчица, и казалось Доляте, что сойдет он с ума от отчаяния. — Сойди с коня и сражайся, — чуть ли не завыл военачальник.

Пестователь легко соскочил из седла.

— Мой меч прозывается Тирфингом, и проклял его Один. Если выну я его из ножен, обязательно должен пасть труп.

— И то будет твой труп! — взвизгнул Долята, брызгая слюной.

И бросил он копье в Даго, но тот сумел отбить его щитом. После этого Долята бросился на Пестователя с поднятым вверх мечом. Взбешенность и ярость как будто бы отобрали разум у старого военачальника. Он бежал на Даго, все так же держа поднятый кверху меч, а тот спокойно ожидал, после того прикрылся щитом от идущего сверху удара, а клинок Тирфинга вонзил в живот Доляты. Вторым быстрым движением он снес ему голову с плеч. В грудь Пестователя ударила пущенная кем-то из лука стрела, но она соскользнула по позолоченному панцирю. И в этот самый момент в град прорвался Спицимир с десятком лестков, которые стали бить копьями по головам собравшихся, разгоняя их во все стороны. Даго же, как будто и не видел всего этого, спокойным шагом направился во дворище Ленчицов.

Какой-то слуга или невольник указал ему дорогу в комнаты старого повелителя. Посреди помещения стояло там ложе с лежащим без сознания князем, возле него выли две его дочери и слуги. При появлении Пестователя сделалось тихо.

Пестователь подошел к княжескому ложу, снял с головы шлем и бросил его на пол. После этого привстал он на одно колено и сказал, целуя беспомощно лежащую на постели ладонь умирающего:

— Отче мой, вот я и прибыл, наследник твой…

Говорят, что величие Пестователя было столь велико, что умиравший и лежавший до сих пор без сознания Ленчиц Белый после этих слов открыл глаза и осознанно поглядел на Пестователя.

— Позор тебе, Пестователь, — прохрипел Ленчиц Белый. — Стократно позор тебе, ибьо пестование твое — это смерть и неволя. На самом деле ты изменник и клятвопреступник. Разве так поступает истинный повелитель?

Тут поднялся Даго и презрительно промолвил, глядя на умирающего старика:

— Искусство правления людьми учит, что обещания выполняют только в отношении сильных, а не слабых. Так что стократный позор тебе, Ленчиц Белый, поскольку, хотя и ослабела твоя рука, ты не отдал власти в руки ни одного из своих сыновей, делая край беззащитным. Позорно желать до самого конца пить сладость власти. Позор был бы для меня, если бы не расширял я собственные границы оружием или клятвопреступлением.

Кожа на лице и на лысой голове Ленчица давно уже пожелтела. Только лишь давно не подстригаемая борода словно белая повязка закрывала его щеки. Шевельнулись бледные губы Ленчица, но ни единого слова он не произнес. Вздохнул глубоко и испустил дух, а Пестователь закрыл ладонью века глаз его. А поскольку ладонь Пестователя покрыта была кровью после убийства Доляты, то на глазах и на щеках Ленчица остались багровые кровавые полосы. Могло бы даже показаться, что Пестователь убил и его, только ведь всем было ведомо, как обстояло дело, и именно такой правде дали впоследствии свидетельство.

А в это же самое время, Ольт Повала, глубоко дыша и оттирая пот с лица, соскочил с коня и поглядел на большое поле под весью Глиноецк — все засыпанное трупами, с которых местные кмети уже ободрали одежду, и теперь те — нагие и пожелтевшие — валялись на снегу. С рассвета и до самого полудня расправлялся он с армией эстов, обремененных массой саней, невольников, скотиной и лошадьми. Спрятавшись в лесу, он терпеливо ожидал, пока эсты не переправятся через замерзающую Вкру, а потом с двух сторон атаковал их и победил. Лишь отдельным эстским воинам удалось сбежать в глубину леса. На поле и на берегу реки полегло более сотни эстов, раненных же добивали воины Повалы. Сам он тоже убивал, переваривая чувство, что вот он сделался настоящим мужчиной. Ольт устал от постоянной работы мечом, от рубки и резания людских тел, но он все еще упивался собственной силой и мужеством. Парень милостиво глядел на то, как его воины забирали оружие у павших, как они спаривались с освобожденными из неволи женщинами Длинноголовых, как собирали в табуны разбежавшихся лошадей. Он ведь по-настоящему был победителем, поскольку Зифика, которая укрылась со своим войском возле сожженного града Цехана, напрасно ожидала прибытия эстов. Ведь неприятель пошел по дороге на Глиноецк, так что вся добыча и вся радость от победы досталась не ей, а ему — Ольту Повале. И какую же награду даст ему за это его повелитель — удивительнейший Пестователь?

Вечером устроили пир возле громадных костров, не заботясь о голых трупах. Воины делили награбленное эстами, ибо — как это приказал Пестователь — схваченные в неволю люди из Края Длинноголовых, их скот и лошади должны были вернуться к себе домой, который — и об этом Повала не знал — с тех пор и навсегда должен был стать краем Пестователя.

А на следующий день на тех же плотах, что были приготовлены эстами, все переправились на левый берег Вкры, начали исправлять сани, рассылать по округе специальные разведывательные отряды за сеном и овсом для прокорма скота и лошадей. Освобожденные из неволи люди построили себе шалаши и разожгли костры; они жарили убитый в ходе битвы скот, пили пиво и мед, которые везли в качестве добычи эсты. Воины тоже разбили свои шатры, а самый большой, устланный коврами, поставили для Ольта Повалы, почти что мальчишки, но, тем не менее, мужчины. Ему привели несколько красивых женщин, чтобы ночью получил он от них наслаждение, но тот отказался. Победа все еще пьянила его, и в женщинах он не нуждался. Он помнил о том, что перед выездом из Гнезда шепнула ему Гедания: «Ты получишь всю землю Ленчицов, а потом отправишься с Пестователем на Крылатых Людей. С помощью вам придут Авданец с Палукой». Парень не жалел о Крушвице, утраченном родом Повал. Пестователь защитил его плащом от меча старшего брата, воспитал, обучил искусству боя, теперь же одарит одним краем, а может и еще одним, сделает могучим вождем. Ольт Повала возьмет себе жену, а может и две, и даст начало своими детьми могущественному и воинственному роду. Потому должен он позаботиться о том, чтобы люди из края Ленчица вернулись в свои вёски и грады, а с ними — их стада. Ведь это же будет его край, и он должен быть хорошо обустроенным, богатым, населенным. Потому ходил он от шалаша к шалашу, от костра к костру и разговаривал с бывшими пленными, дивясь тому, что говорят они на языке полян, что, увидав его, падают они на колени, словно бы заранее знали, что именно он возьмет во владение их край. Воина, что пожелал изнасиловать малолетку, он приказал ради примера наказать батогами. Еще он тщательно пригляделся к взятым в неволю двум сотням эстов, которых связали и посадили у огня. Получатся ли из них хорошие поселенцы на землях, которые сами же и уничтожили? Ведь не увидят они никогда уже своих лесов и болот на севере. Обрежет он им всем волосы, и станут они невольниками.

День был солнечным и морозным. На другой стороне реки раздавалось громкое карканье ворон и галок, пирующих на телах убитых. Реку покрывала ледовая каша, которая плыла все медленнее и медленнее. Было очевидно, что еще несколько дней мороза, и река полностью станет, покроется твердым льдом. Как хорошо, что мороз пришел только сейчас, и эстам пришлось переправляться через эту вот кашу, вот и не проявили они бдительности. Как же слабо они защищались, когда с двух сторон ударили на них конные воины Повалы и его же щитники. Победив неприятеля, он потерял всего с десяток собственных воинов, похвалит его за это Пестователь, укроет белым плащом, вложит в свои ладони обе ладони Повалы, и, может, даже назовет его сыном. Кто знает, кого родит Гедания? Сына или дочку? А может Пестователь никогда не будет иметь сына-великана, как того желает, и тогда — кто знает — быть может, падет милость на Ольта Повалу, который вышел из самого знаменитого рода, хотя теперь и не признает этого, поскольку правят лестки; он сам, Повала, тоже считает себя лестком, и белый плащ носит не только лишь как воевода, но и как лестк, который ненавидит кнзей и комесов. Удивителен этот вот Пестователь, который дал лесткам власть и народу волю, а все осталось так же, как было — имеются люди вольные и невольные, необходимо платить дани, имеются градодержцы, старосты и воеводы, нельзя только вспоминать про комесов и князей. А во главе всех стоит тот самый Пестователь. Но вот может ли быть иначе? Разве может существовать держава без армии, без вождей, без послушания и без податей?

Кто-то вбежал в шатер Ольта и сообщил, что на другом берегу реки остановилась небольшая группа всадников. Несмотря на расстояние, молодой Повала увидал, что это во главе десятка савроматских воинов прибыла Зифика. Чего она хотела? Своей доли в добыче? Или ей хотелось порадоваться успехам юного Ольта?

Наморщил брови молодой Повала, вспоминая, как унизила его эта женщина, предлагая свое тело взамен за смерть или неволю. Тогда из трусости он напился допьяна — и теперь не может об этом забыть, он, разбивший эстов.

Он приказал воинам переправить на другой берег два крупных плота, но те завязли в ледяной каше. Но тут Зифика что-то крикнула своим воинам и смело направила коня в реку. Несмотря на лед, переплыла она Вкру, а с ней и ее савроматы. После переправы она была лишь мокрая и, войдя в шатер Ольта, стряхнула с себя капли, словно собака.

— Прикажи разжечь костер перед шатром и обсушить мою одежду, — властно приказала Зифика Ольту, затем разделась донага, не стыдясь своей женственности, и заползла в меха, лежащие на ложе Повалы.

Тот сделал, что приказала ему Зифика. Еще предложил женщине горячего меда. Еще приказал, чтобы для савроматов разожгли отдельный костер, чуть подальше от его шатра, сам же шатер должны были окружить пятнадцать оружных.

— Ты сражался на правом берегу реки, но уже успел переправиться на левый, — закутавшись в меха, сказала Зифика. — Означает ли это, что ты спешишь уйти отсюда с добычей?

— Я взял в неволю около двух сотен эстов, — сообщил ей Повала. — Пестователь захочет поселить их на разграбленной земле Ленчицов.

— Я видела сотни женщин и мужчин, которых взяли в неволю эсты.

— Теперь они люди вольные, и вернутся в свои дома.

— Еще я видала большие стада скотины, табуны лошадей…

— Все это добро Пестователя, госпожа.

— А я? — Зифика хотела сорвать с себя меха, но тут до нее дошло, что на ней ничего нет. — Означает ли это, что нам, Мазовии, ничего не полагается? Эсты полностью уничтожили град Цехана.

— Нужно было получше защищать свой край, — заявил Ольт.

— У тебя еще не выросли длинные усы, как у взрослого мужчины, а ты хочешь поучать меня, Дикую Женщину?

Лицо Зифики распалилось гневом. Ольту она показалась красавицей, когда же подумал он о ее великолепных буйных формах, и когда до него дошло, что Зифика лежит нагая, он почувствовал телесное желание. Да, он боялся Зифику. Но чем сильнее боялся, тем более желал.

Он осмотрелся по шатру. Золотой лук аланов лежал в углу, там же находился и золотой пояс со стилетом.

— Тебя, госпожа, — я тоже возьму, — похотливо пробормотал юный Ольт.

— И умрешь! — выкрикнула в ответ Зифика.

Только парень ничего уже не слышал, если не считать шума собственной крови в ушах. Ольт сорвал с Зифики мех, обнажил ее тело, поглядел на ее смуглые, большие груди и на черный треугольник лона, и повалился на женщину, придавливая тяжестью собственного тела. Та вырывалась, кусала его руки, но, несмотря на юный возраст, он был мужчиной, и сил у него было больше, чем у женщины. Пару раз тяжелой перчаткой Ольт ударил Зифику по лицу, так что та потеряла сознание, после чего он вытащил свой торчащий член и воткнул его ей между ног. Женщина пришла в себя, но уже не защищалась, казалось, что насилие доставляет ей удовольствие. Наконец, он впрыснул в нее свое семя, глубоко вздохнул и оттолкнул от себя ее нагое тело.

Тут он встретил неподвижный взгляд Зифики, холодный и враждебный. Но ольт лишь презрительно сплюнул, пряча свое мужское естество.

— А ведь ты, госпожа, не даешь больше, чем обычная дворовая девка. Удовольствие с тобой не стоит ни неволи, ни смерти.

Зифика вся затряслась, как будто бы парень влепил ей пощечину, ну а Ольт Повала, как и после боя с эстами, вновь почувствовал себя настоящим мужчиной.

— Не злись на меня, госпожа. Когда-то ведь ты сама предлагала, чтобы я испытал с тобой наслаждение.

Зифика молчала. А парень, желая отплатить ей за страх, который в нем пробуждала она раньше, говорил:

— Не гневайся, госпожа, никому я не скажу, что здесь случилось, равно как и о том, что удовольствие с тобой не стоит смерти или неволи. И не пытайся ранить меня ножом. За всякое твое неосторожное движение я прикажу отрезать тебе груди, а ведь, возможно, из моего семени ты родишь дитя, которое тебе нужно будет выкармливать.

Сказав это, Ольт вышел из шатра и приказал проверить, высохла ли одежда Зифики. С ней он уже не разговаривал и даже не пытался приблизиться. До наступления вечера она уехала по левому берегу во главе своего десятка савроматов, направляясь вверх по течению реки в поисках наиболее подходящего места для переправы.

Рассказывают, что в средине месяца, прозываемого Тычень или Сечень, в граде Ленчица появились воины Ольта Повалы, ведя с собой множество освобожденных из неволи жителей этого урожайного края и две сотни эстов. Их расселили в опустошенной наездом местности, но часть взятых в неволю Пестователь отослал в Гнездо и округу, одаряя ними своих лестков. Вроде бы как, туда же отослали трое саней, наполненных золотом, которое Пестователь забрал из сокровищницы Ленчица Белого. Всю же землю он передал Ольту Повале и женил его на самой младшей дочери бывшего князя, чтобы окрестный люд видел в новом хозяине и его детях своих законных повелителей. А из старшей дочери Пестователь сделал собственную наложницу, а уже потом выдал ее замуж за одного из оставшихся при жизни молодых Лебедей, которых он воспитал истинными лестками.

С нетерпением, занимая время пирами, Пестователь ожидал прибытия щитников, которых обещал ему Авданец. Земля Ленчица весьма пострадала от нашествия эстов, не хватало корма для лошадей и еды для многочисленных воинов, так что еду и корм приходилось привозить на санях из самого Спицимира и округи. Разведчики докладывали Пестователю, что Крылатые Люди спешно вооружаются. Карак думает о том, чтобы усилить их своими отрядами. Новая война казалась тяжелым предприятием, без помощи Авданца Пестователь и не хотел ее начинать, так как Крылатые Люди уже самим шумом своих крыльев пугали лошадей и по этой причине выигрывали сражения. Авданец должен был вооружить около трех сотен воинов особенными цепями и шипастыми шарами, а еще — высокими щитами, способными выдержать атаку конницы. Эти люди не боялись шума крыльев, потому-то именно их Пестователь хотел иметь на первой линии боя. Помощь Карака — как ходили слухи — не могла быть большой, поскольку висулянам снова угрожали войска князя Ростислава. Пестователь планировал добыть Серадзу и, разбив войска Крылатых Людей, захватить их край вплоть до граничащего с висулянами града Руда. С левой стороны желал он опереться на реку Пилицу. Но для того, чтобы разгромить войска Крылатых, ему нужна была пехота Авданца с ее страшными цепями и шарами с шипами.

Тем временем, вместо пехоты Авданца Херим прислал сообщение, что на священной горе Шлензе вновь собрались вожди нескольких шлензанских племен и держали совет, а не ударить ли на край полян, который удивительно быстро набрал сил и после уничтожения Калисии держал в своих руках всю торговлю, идущую из Вроцлавии на север. И, вроде как, вместе со шлензанами сговаривался против Пестователя и лестк Чеслав, которому был дан в управление град Честрамь и земли вплоть до реки Барычи, а все потому, что поссорился он с Авданцами за какой-то вроде как уведенный ими тбун лошадей, и вот теперь искал он у шлензан мести для Авданцев. Авданцы же попросили через Херима, чтобы Пестователь разрешил им наказать изменника Чеслава и напасть на его твердыню в Честрами. Пока же, как твердили сами Авданцы, не могут они прибыть с помощью Пестователю, ибо не в состоянии они предвидеть, не договорятся ли шлензане про войну с полянами, ведь тогда их войска нужны будут для обороны границ края.

— Веришь ли ты, господин, в измену Чеслава? — спросил Спицимир у Пестователя. — А если Авданцы лгут, ибо желают захватить себе твердыню Честрамь, а нас подстрекают против Чеслава? Ибо лишь одно кажется мне правдой, что Авданцы желают себе земли до самой Барычи. Чеслав должен тебе слишком многое, чтобы сговариваться со шлензанами против тебе.

И отвечал ему Пестователь:

— Разве не говорил я тебе многократно, Спицимир, что если кто строит на людской благодарности, тот на песке строит. Но ты прав, утверждая, что Авданцы желают в свое владение взять град Честрамь и земли до самой реки Барычи. И наверняка правда и то, что это они напали на край Чеслава и отобрали у него табун лошадей. Наверняка правда и то, что он думает отомстить Авданцам. Но если он ищет помощи не у меня, но у шлензан, повиснет на виселице. Так что пускай дела идут так, как они идут. Когда мы завершим войну, мы тщательно расследуем, как там обстоят дела с Чеславом, а до тех пор я прикажу Хериму, чтобы Авданцы оставили Чеслава в покое. Вот только точным кажется мне, что Авданцы больше думают о землях до самой Барычи, чем о том, чтобы со всеми своими войсками поспешить мне на помощь. Не знают они, что чем сильнее кто-то чего желает, тем меньше у них надежд на то, чтобы получить это нечто от повелителя.

Так решил Пестователь, поскольку был практически уверен в том, что шлензане, которые давно уже распались на малые ополья, никогда не смогут ему угрожать по-настоящему. Зато гораздо более важным показалось Пестователю другое известие. От Палуки прибыл гонец с сообщением, будто бы поморцы коварно ударили на Накло, град спалили и перешли реку Нотець, громя войска Палуки и заперев его в Жнине.

Так что Пестователь скомандовал марш своим силам, сложенным из четырех сотен лестков; для них он приказал взять пятьдесят возов с пропитанием, и выступить решил незамедлительно — но вот куда, об этом не знал никто. Думали, что он пойдет на помощь Палуке, но ко всеобщему изумлению Даго пошел на Голуб, выстроенный еще норманнами. Кратчайший путь на Голуб вел через град Влоцлава на Висуле. Вот только Пестователь поначалу отправился в Плоцк на Мазовии.

Но, прежде чем это сталось, на прощание вызвал он к себе Ольта Повалу, еще раз взял его в свое пестование и позволил, чтобы Ольт вложил свои ладони в его ладони.

— Я оставляю тебе урожайную землю, — сказал Даго Ольту. — У тебя имеется сотня лестков, которым ты дашь вёски и станешь их выделять, ибо они являются устоем державы нашей. Валы града Ленчица подымешь настолько высоко, как только будет возможно, и станешь следить за границей с Крылатыми Людьми. Не думаю, чтобы они отважились ударить на тебя, поскольку сейчас они слабы, а к их повелителю, комесу Серадзы, я выслал послов и дары, заверяя его в своих мирных намерениях, и обещая ему заплатить за их зерно, которое продали они Ящолту в Витляндии. Вооружай своих воинов и умножай их, крепи град Ленчица против Крылатых Людей…

— …И против Мазовии, господин мой, — прибавил Ольт.

Тогда Пестователь поднялся со своего возвышения и поцеловал в лоб стоящего перед ним на коленях Ольта.

— Правильно, сын мой. И против Мазовии, — сказал он.

В Плоцке армию Пестователя обильно накормили. Едой закгрузили сани, лошады получили корм на всю дальнейшую дорогу до града Влоцлава. Зифика — вся в пурпуре, с золотой пекторалью на груди и с золотой лентой на волосах — ожидала Пестователя, сидя на троне в зале приемов, ее окружали савроматские воины. Рядом с нею не было второго трона для Пестователя, и могло показаться, что не своего повелителя она принимает, но какого-то посла или просто значительного гостя. Пестователь сразу же понял это, как только встал в двери парадного зала, поняли это и сопровождавшие его лестки, которых было всего пятеро.

Отступил Пестователь в сени и произнес так громко, что должны были слышать все сопровождавшие Зифику савроматы и она сама:

— Где же это мы? При дворе королевы Айтвар или у моего вассала? Разве не взял я в пестование всей Мазовии?

Зифика лишь на краткое мгновение заколебалась. Неожиданно она поднялась с трона, спустилась по трем ступеням возвышения и объявила:

— Приближается супруг мой, Пестователь. Пусть войдет в мире, я же поклонюсь ему, как мужу.

Пестователь вошел в парадный зал и по гуннскому ковру направился к золоченому трону. Идя, делал он вид, будто бы никого не замечает, даже Зифику. Он уселся на троне и лишь потом кивнул ей. Тогда она опустилась на одно колено и подала свои руки ему, он же взял ее ладони в свои ладони, затем покрыл ее голову полой своего потертого белого плаща.

После того принесли золотой табурет для Зифики, которая уселась рядом с Пестователем на возвышении.

— Рада видеть тебя, господин мой и супруг, — заявила она. — Много плохого пережила я от эстов, которые уничтожили один из моих градов. Но не получила я никаких выгод от твоей победы над Дывиной.

— Потому что это не мои воины победили эстов, — ответил Пестователь. — Ты, госпожа, носишь мужские одежды, следовало бы тебе выходить на бой, словно мужчина. Ты владеешь Мазовией, но воинов у тебя либо мало, либо все они неспособны сражаться.

Зифика смолчала это унижение, покорно опустив голову. А Даго продолжал:

— Я иду убивать, грабить, жечь и уничтожать. Там, куда я встану ногой, даже трава долго не вырастет. Так что, госпожа, возьму я немного твоих воинов; а может, и ты сама пойдешь вместе со мной в битву?

— И далеко ты отправляешься, господин мой?

— За семеро рек.

— Эсты грозят местью. Мне следует иметь войско, готовое к сражению, так что не могу я уменьшить свои силы. Кроме того, я беременна, так что не могу я отправляться в путь за семеро рек.

— Неужто ты, наконец, родишь мне великана? Известно ли тебе, что по нашим законам ты все еще остаешься моей женой, и я мог бы наказать тебя за прелюбодеяние!

Гордо ответила ему Зифика:

— А разве не помнишь ты, господин мой, что у тебя имеется первородный сын по имени Кир?

— Никому я еще не давал имени как своему сыну. Множество сыновей и дочерей имеется у каждого повелителя; но лишь тот является законным, кому он сам даст имя. Много жен может быть у повелителя, но лишь та заслуживает уважения, которая родит ему великана.

— Ты до сих пор, господин мой, веришь в существование великанов? Разве не говоила я тебе когда-то, что они все живут лишь в давних песнях.

Поднялся Пестователь со своего трона и так обратился к лесткам и савроматам:

— Сам я из рода спалов-великанов. Я завоевал Крушвиц, Гнездо, Познанию и десятки других градов. Это я сжег Калисию и захватил земли Ленчица. Я победил эстов, выкорчевал богатеев и комесов. Одной ногой оперся я на берег моря, второй — на реке Барыче. Я построил державу, столь могучую, какой здесь еще не было. Так скажите: способен ли обычный человек сотворить нечто подобное? Воистину, должна течь во мне кровь великанов.

Тихо сделалось после этих слов, а Даго, Господин и Пестователь вновь сел на своем троне.

— Это я, господин мой, добыла для тебя Мазовию, — отозвалась Зифика.

— Только жаль, что не можешь ты ее защитить, — презрительно заметил Даго.

После того Зифика пригласила Пестователя на пир, на котором — как рассказывали — не взял он в рот ни кусочка мяса, не выпил ни единого глотка пива или меда. Рано утром привели к нему оседланного Виндоса, и Даго, несмотря на жестокий мороз, во главе четырех сотен лестков выступил на левый берег Висулы и по тому же левому берегу добрался во Влоцлавь.

С удовольствием осмотрел Пестователь все еще расстраивающийся деревянный град, окруженный валами с тройным палисадом, высокие деревянные привратные башни, купеческий посад и замерзший в это время года речной порт с десятками судов и ладей, вытащенных на берег. В граде его ожидал Нор с семью десятками конных воинов. Среди них было и несколько норманнов, которые раньше служили в Гнезде.

Сейчас они считались лестками и носили белые плащи и шлемы с конскими хвостами. Другим их речь казалась забавной, к примеру, они говорили не «лестки», а «лехиты». Со временем Пестователь убедился, насколько заразными могут быть подобные обороты, ведь вскоре простые люди называли воинов в белых плащах лехитами, забывая, что слово это взялось от «лестк», что означало: смышленый, предусмотрительный. И, похоже, от народа Пестователя, от полян, взяли свое название поляки, ну а от лестков появилось наименование лехитов или, если кто желает, ляхов.

Во Влоцлавь прибыл Херим. Он несколько потолстел, надо лбом появились залысины. Одевался он богато и много пил, словно травила его какая-то огромная тоска. Во время пьянки с Даго и Спицимиром признался он им, что правление Гедании становится все более суровым. За малейшую кражу приказывает она отрубать ладонь, за изнасилование — кастрирует или вешает. К тому же разослала она гонцов ко всем более крупным градодержцам, чтобы подобные законы ввели они и у себя, только мало кто этх указаний послушал.

— Народ ненавидит Геданию и тоскует по тебе, господин мой, — заявил Херим под конец. — Если ты вскоре не вернешься, то вскоре станешь править страной искалеченных людей.

Только эти вот слова Херимо, вместо того, чтобы обеспокоить Пестователя, вроде как дали ему некую внутреннюю радость.

— Что думаешь обо всем этом, Спицимир? — спросил он.

— Я думаю, что и ты, господин. — Это неплохо, когда народ кого-то ненавидит.

— А еще лучше бывает, когда он тоскует по своему повелителю, — прибавил Пестователь. — Ибо учит Книга Громов и Молний в главе об искусстве управления людьми, что повелитель или повелительница должны быть людьми мягкими, чтобы народу казалось, будто бы через кого-нибудь из них сумеет он сменить суровость обычаев власти. Кто-то должен казаться добрым, а кто-то — злым, чтобы у народа имелась надежда. Когда надежды нет, народ хватается за оружие. Теперь я знаю: чем дольше не будет меня в Гнезде, тем более любимым я буду.

— Народ поет песни о красивой и мудрой Зифике, — вмешался Херим. — Многие, коту грозит наказание от Гедании, думает о том, чтобы сбежать в Мазовию.

При этих словах улыбка сошла с лица Даго. Он жестко заявил:

— Гедания должна родить мне великана, а это означает, что умрет.

— Ну а если так не случится? — спросил Херим.

Пестователь смял в пальцах серебряный кубок для меда.

— Это будет означать, что изменяла мне.

— Она?! — был поражен Херим.

Пестователь уставил свой хмурый взгляд в Спицимире, а тот заявил:

— Любую женщину можно обвинить в измене мужу. И всегда найдутся свидетели. Чем более сурово соблюдает она обычаи, тем более суровая грозит ей кара, увеличивая радость черни.

После того между ними не прозвучало ни слова. Молча наполняли они кубки и поднимали их в бессловесном тосте. Наконец Даго уже несколько охрипшим голосом спросил у Херима:

— Сколько там битв проиграл Палука, прежде чем укрыться в Жнине.

— Три, господин мой. Он даже Шубин сдал.

— Ладно, пускай обороняется в Жнине, а на меня не рассчитывает, — гневно стянул брови Даго. — Я здесь не для того, чтобы поддерживать неспособных, а для того — чтобы строить великую державу.

Наутро он отослал Херима в Гнездо, передавая с ним богатые подарки для Гедании. Не переслал он с Херимом какого-либо послания, чтобы супруга смягчила суровые обычаи. Куда и куда намеревался он выступить со своими воинами — не промолвил никому ни слова.

В дни зимнего солнцестояния четыре крупных племени поморцев собрались на большое вече в магических каменных кругах над Черной Водой. Эти круги — громадные удлиненные валуны, вкопанные в землю торчком и образующие большие круги — много веков назад выстроили готы, прибывшие сюда из-за Остийского моря. В тех каменных кругах племена проводили свои суды и веча, или же тинги, рядом хоронили не сожженные тела своих умерших, покрывая их тесаным камнем или насыпая земляные курганы с большим камнем, названным стелой. Готы хорошо сосуществовали с поморскими склавинами, занимая, впрочем, наиболее неурожайные клочки их земель, в основном, вересковые пустоши, напоминающие их суровый север. В те времена многие склавинские слова вошли в язык готов, точно так же, как множество готских слов впиталось в язык склавинов, взять хотя бы «мекус», то есть «меч». И вот как-то раз очень долго держали совет готы в своих каменных кругах, после чего все отправились в путь на юго-восток, оставляя поморским склавинам свои магические круги и многие из своих обычаев, как, как раз, именно этот — проведения тингов. Повелитель племени тухолян по имени Барним, которое происходит от поморского слова «барниць», что означает «оборонять», желал сразиться с полянами, которые под властью некоего Пестователя только что собрали свою державу и осмелились на правом берегу Нотеци в месте, называемом Накло, построить деревянный град и насыпать защитные валы. Ибо Нотець Барним считал извечной границей между поморцами и гопелянами, которые теперь приняли название полян. Граница была нарушена, и Барним хотел войны. Потому он разослал вици[16] племенам вдзыдзов, харжиков и гвдов, так как самостоятельно нападать на полян не чувствовал себя в силах, ибо слышал он о могуществе Пестователя, о его жестокости, о реках, переполненных трупами людей, убитых повелителем полян по причине их непослушания. Но еще узнал он про огромные богатства Пестователя, которые добыл тот, сжигая стародавнюю Калисию — золото и серебро было у него, якобы, таким же дешевым, словно солома. А вот тухолян пути купеческих караванов как-то обходили; купцы предпочитали идти на север к самбам и курам через страну полян или же вдоль берега моря, где правили кашебе, многочисленный и сильный народ. Вскоре словно обухом по голове поморцы были поражены известием, что Пестователь овладел устьем Висулы, той самой славной Витляндией, и женился на княжне Гедании. Теперь Витляндией от имени Пестователя правил некий Ящолт, которому понравилась дочка могущественного вождя кашебе, Болебута; взял он ее себе в жены, щедро одаряя своего тестя. Так что Витляндия теперь опиралась не только на силу Пестователя, но и, оставаясь в дружбе с народом кашебе, в любой момент могла рассчитывать и на их оружную помощь. Бедными племенами считались: тухоляне, харжики, гвды и вдзыдзы; соль им приходилось покупать у гопелянов или в Голоде Коло Бжега, платя воском и медом, шкурами диких зверей или дегтем. Железо, чтобы ковать оружие и лемехи, приходилось им приобретать на берегах реки Барыч, где находились залежи руды, и где находилось много дымарок. Только теперб железом из этих дымарок овладел Пестователь, так что приказал ковать оружие для себя, не без участия некоего Авданца, кузнеца в прошлом, которого Пестователь поставил воеводой над богатыми металлом землями.

Было разожжено много костров вокруг каменных кругов, ворожеи завыли свои колдовские песни, а в кругах устроились вожди племен. От харчиков в круге уселся вождь Фалимир со своими старейшинами, от гвдов — вождь Радгост со своими старейшинами, а от вдзыдзов — Пошвит со своими старейшинами. Три дня советовались, раз за разом стуча мечами о щиты в знак согласия или несогласия. Были возложены жертвы и разожжены огни на древних курганах, чтобы давние готы, пребывающие в Нави, Стране Мертвых, могли согреться и наесться досыта, одновременно предлагая разумные советы умам племенных вождей. Так вот, вождю вдзыдзов, Пошвисту, умершие готы присоветовали, чтобы он со своим народом не уходил далеко от собственных градов и весей, поскольку князь могущественных кашебе, Болебут, выдал свою дочь за воеводу Ящолта, владеющего Витляндией, и охраняющего Висулу с запада. Имеется у него желание увеличить свой край за счет земель радунёв и вдзыдзов. Так что вождь вдзыдзов — Пошвист — призывал к войне с Болебутом. Но Барним мечтал о дешевом словно солома золоте, о соли полян и их же железе, так что убеждал он в своих замыслах как гвдов, так и харчиков, ссылаясь на сообщения от своих шпионов, что, переправляясь через Нотець, им не придется иметь дело с Пестователем, а только лишь с воеводой Палукой. Ибо Пестователь решил помочь Длинноголовым Людям и Мазовии, на которых совершили нападение эсты. До согласия дело так и не дошло. Тогда на тинге решили, вдзыдзы вернутся по домам, а харчики и гвды под командованием Барнима, вождя тухолян, ударят на Накло, переберутся через Нотець и ее болота, после чего вступят в край полян. Почти что пять тысяч воинов в трех группах — отдельно харчики, отдельно гвды и отдельно тухоляне — но, тем не менее, образующие одну громадную армию.

Палука ушел на левый берег Нотеци, в топи и болота, в дремучие леса, беспомощно глядя на то, как горят срубы только что возведенного града в Накле. В хорошо укрепленном Жнине осталась вся его семья, в том числе и новорожденный сын, Вшехслав, так что за них он мог быть спокоен. Но Палука прекрасно понимал, что нельзя ему позволить, чтобы поморцы, сжигая и грабя, унрчтожали тот край, который получил он от Пестователя.

Пополнив гарнизоны всех малых и крупных градов на Земле Палук и вдоль левого берега Нотеци — у Палуки в распоряжении имелось всего три сотни верховых воинов и две сотни щитников. И как тут справиться с нашествием пяти тысяч поморцев, жаждающих убийств и грабежей — вот этого он не знал. В течение нескольких лет, будучи лестком, он мог направлять небольшой группой людей и устраивать засады на воинов Хельгунды, но вот в управлении армией никакого опыта у него не было. И, глядя из пущи на горящий град Накло, Палука не имел понятия, каким образом удержать поморцев. От них его отделала всего лишь выходящая из берегов река, покрытая ледовой кашей; только слышал и он сам, и его воины, как на другом берегу поморцы валят деревья на плоты, чтобы переправиться к нему. Сколько плотов смогут построить поморцы? Сколько людей сможет перебраться с их помощью на левый берег? Самое большее: человек триста или четыреста. Смогут ли воины Палуки расправиться с таким числом неприятелей?

Двое владык в белых плащах командовало щитниками, трое владык — конными воинами. Эти люди крепко были связаны с Палукой, поскольку долгое время, в качестве лестков, воевали они вместе по лесам. Но вот план вождя, чтобы ожидать, когда поморцы переберутся на левый берег, никак не пробуждал в них доверия. Вечером кто-то из владык заявил Палуке:

— Учил нас Пестователь, что склавины обязаны воевать коварно, ты же желаешь встать против поморцев с открытым лицом? Не будет ли лучше распылить наши силы, закрыться в градах: в Ленкне, в Жнение или же в Шубине? Поморцы захотят добыть эти грады и придержат свое продвижение в глубину края. И тут на них ударит армия Пестователя, у которого ты попросил помощи.

— Нужно распылить их силы, — советовали другие владыки.

Но Палука колебался, так как широко разлившаяся река казалась ему самой лучшей защитой. Он опасался и впускать поморцев в глубину страны, так как это означало грабеж и уничтожение только-только заселенных вёсок.

И тут-то пришло сообщение, что виденное ими на правом берегу, та постройка плотов поморцами, была лишь коварным трюком. Главная часть армии, которй командовал Бпрним, переправилась на левый берег на расстоянии в половину дня конной езды ниже того места, где ожидала армия Палуки. Поморцы проникли в Землю Палук в том месте, где их никак не могли ожидать, то есть среди болот и трясин. Похоже, нашли они хороших проводников, и вот теперь страшная сила в три тысячи воинов направлялась к Палуке по левому берегу реки.

В страшной спешке, оставляя десятки возов с запасами еды, войско Палуки начало отступать в глубину края. Остановились они только лишь в Ленкне, который ну никак не был рассчитан на такое число воинов, тут же перестало хватать корма для лошадей и еды для людей. Тогда Палука с конницей направился в Шубин, но по пути попал в засаду, устроенную Барнимом в дремучем лесу. Сотню верховых потерял Палука, прежде чем удалось ему вырваться из окружения и пробиться в Жнин, который тут же был окружен поморцами, точно так же, как это вскоре случилось и с Ленкно. Защитники видели вокруг валов града сотни, а может и тысячи поморских воинов, по ночам светили им зарева пожаров — это поморцы палили вёски. Жнин не был приготовлен к долгой осаде, и чтобы питаться, Палука приказал убивать лошадей.

Четырежды Барним пытался громадной массой своих людей добыть Жнин, но его отбивали. Ему даже нанесли серьезные потери. Поморцы, не привыкшие к захвату градов, гибли от стрел и копий.

— Ну, и где добыча? — спрашивали у Барнима вождь гвдов, Радгост, и вождь харчиков, Фалимир. — Где то золото, что дешевле соломы? Мы спалили вёски, и теперь нам самим не хватает еды.

— Золото находится в градах. Их необходимо захватить, — твердил им Барним.

И, выделив из собственной армии ее третью часть, быстрым маршем направился он на Шубин, ожидая захватить неприятеля врасплох и захватить град без особых потерь, что и случилось, так как нападение получилось неожиданным. Так что Барним одержал очередную победу, награбил немного золота и драгоценностей, захватил в неволю множество мужчин и молодых женщин.

Но не знал он, что Пестователь уже захватил земли Ленчица Белого и, окончательно разгромив эстов, направился в Плоцк и во Влоцлав. Там же, освежив свои запасы продовольствия и провианта для лошадей, во главе пяти сотен лестков и пяти десятков воинов Нора, отправился он в дальнейший путь. Только вот не пошел он вдоль берега Висулы, которая от Влоцлава поворачивала на запад. Словно по тетиве лука прошел он через дружеской Голубской Земле, в Голубе переправился через реку Дрвець и очутился в краю эстских помезан, которые были слабы по причине понесенного недавно поражения, так что сдавались без боя. Случалось, что старцы из помезанских градов выходили к Пестователю с хлебом-солью, прося его милости, обещая накормить воинов и дать корм лошадям, пускай даже самим им пришлось бы голодать до нового урожая. Многие отдавались Пестователю в его пестование, так что присоединил Пестователь ту, прилегающую к Висуле, часть Помезании и отдал ее в управление Нору, приказав заселить эти земли полянами. Дойдя же до Висулы в вёске Швець, он переправился на другую сторону реки, уже на плотах и ладьях, ибо заканчивался месяц Бржезень, и воды были свободны от льда. А из Швець направился он на Тухоле.

Край перед ним лежал совершенно беззащитный, там не было воинов, которые ушли с Барнимом. И Пестователь оставался в каком-либо месте, в вёске или небольшом граде, столько времени, сколько требовалось, чтобы сжечь это место и перебить его жителей: стариков, женщин, детей и даже младенцев. Было начало месяца Травень, с голубым небом и белыми облаками, но его постоянно затягивали тучи дыма. От спешного и постоянного марша пали наиболее слабые лошади, только Пестователь все время подгонял воинов. Через неделю он подошел ночью к Тухоле, Даго дождался утра, когда же ворота городка открыли, Пестователь ворвался вовнутрь во главе своей конницы. Тогда он перебил всех жителей. От всего града в живых осталась только жена Барнима и трех его детей, которых он привязал веревкой к седлу лошади одного из воинов, после чего дал сигнал к возвращению, хотя опьяненные победой владыки советовали ему напасть теперь на земли харчиков и гвдов.

Тем временем, уже после первого штурма Барним понял, что Жнин гораздо сложнее захватить, чем Шубин. Тогда он отступил из-под Жнина и, сжигая деревушки и убивая людей, все свои силы он под Ленкно, а потом, после наступления, длящегося целый день, потеряв более четырех сотен своих людей, наконец-то захватил его. Застройки града горели. Поморцы насиловали женщин и брали в неволю молодых парней и девушек. Щитники долго защищались в горящем граде, так что, прежде чем захватить его полностью, Барним потерял еще сотню воинов. Но, радуясь победе, он приказал прикатить спасенную от пожара бочку сытного меда и уселся пировать с Радгостом и Фалимиром.

Барним как раз отнимал от губ ковш с медом, когда к нему подъехал какой-то воин на настолько загнанном коне, что животное тут же пало бездыханно, а воин передал известие о сожжении Тухоли.

— Твою жену и детей Пестователь тащит на веревке за своим конем, — рассказывал воин, с трудом дыша, так как был ужасно обессилен многодневной скачкой. — Сейчас он пошел против гвдов и харчиков.

Рассерженный Барним стукнул его по голове пустым ковшом, так что воин упал без сознания. Но тут же Барним приказал, чтобы гонца привели в себя, но лучше бы он этого не делал, так как услышанное перепугало его.

— Мой повелитель, над всем нашим краем небо затянуто дымом. Горят грады и веси, даже леса горят. Пестователь никого не берет в неволю, и младенцев убивает. Ты оставил страну без воинов, на милость и немилость Пестователя.

Харчики и гвды первыми покинули горящий еще град в Ленкно и сплоченной колонной направились в сторону Нотеци. К ним присоединились тухоляне и сам Барним, чтобы стать им сильнее, ведь до последнего только теперь дошло, что слишком далеко забрался он от своих домов и теперь находится в краю неприятеля.

Страшным было это возвращение. Поморцы шли через земли, которые сами же и опустошили, где теперь не хватало еды. На каждого отставшего воина раз за разом нападали разъяренные кмети, которые во время нападения врага разбежались по лесам, теперь же им раздавали оружие. Палука вывел из Жнина конных воинов и коварно атаковал вражескую колонну то спереди, то сзади. Когда поморцы пытались устроиться на отдых, сторожевые посты все время поднимали тревогу, поскольку все время кто-то погибал от выпущенной из леса стрелы или брошенного копья. Измученные и сонные поморцы в конце концов перебили пленных, так как им самим не хватало еды; и вот, едва-едва волоча ноги, встали они на берегу Нотеци.

Но это было начало месяца Кветень, река вышла из берегов по причине весенних паводков. Нужно было построить десятки плотов, что требовало множества времени и большой затраты сил. Потому-то сотни гвдов и харчиков, не ожидая, пока будут построены плоты, попыталось пересечь реку вплавь, так что многие из них утонули. Те же, кому удалось преодолеть течение и выйти на берег, беспорядочной толпой пошли в сторону родины. Выступая на полян, Барним имел под своим командованием пять тысяч воинов. Теперь же, в ожидании постройки плотов на левом берегу Нотеци, возле вождя собралось всего лишь семь сотен человек, так как его покинули гвды и харчики. С этими небольшими силами Барним наконец-то перебрался на правый берег и направился в свои земли. Но чем дальше поморцы заходили, тем более чудовищные виды открывались их глазам. Семь сотен воинов Барнима шло через растоптанный край с пепелищами вместо вёсок, с сотнями людских трупов, объеденных воронами и галками. В левую и правую стороны высылал Барним воинов с посланием Пестователю, так как желал он с ним договориться миром. Только вот гонцы даже на расстоянии целого дня конной езды не встречали ни единой живой души. Не удалось им встретиться и с отрядами Пестователя. Не знал Барним того, что Даго не хочет сражаться, зато желает мира. Свое войско он расположил на левом берегу реки, прозывающейся Каменкой, и ждал.

И случилось так, что Барним наконец-то увидал на другом берегу Каменки одинокого всадника на белом коне, в золоченых доспехах и в белом плаще. Рядом с ним, привязанная веревкой, едва стояла на ногах женщина с тремя детьми, в которых Барним узнал собственное потомство. Могло показаться, что Пестователь здесь один, только Барним понимал: ближайшем лесу прячутся воины.

Затем увидел Барним, как два воина отплывают на лодке от берега, направляясь с течением в его сторону. Лодка вся наполнена была кольями, буквально светящимися своей свежестью.

— Барним, — сказали приплывшие воины. — Пестователь приказал, чтобы твои люди забили колья на дно этой реки, которая с нынешних пор станет границей между твоим племенем и Державой Полян.

— Так ведь Нотець была границей! — воскликнул Барним.

— Пестователь приказал нам передать, что теперь границей будет Каменка. После того он отдаст тебе твою жену и троих твоих детей, разрешит твоим воинам отстроить Тухолю. Дани на тебя не наложит, поскольку в стране полян золото дешевле соломы. Вместо того он заберет землю между Каменкой и Нотецью, поскольку вы разрушили Ленкно и Шубин, вы убили множество полян. К тому же, даже взятых в неволю убили.

— Никогда! — взвизгнул Барним и вытащил меч из ножен. — Пускай Пестователь выходит на открытый бой, а тогда посмотрим, кто победит.

Его вопль услыхал Пестователь и, к изумлению воинов Барнима, он перерезал веревки на шее жены Барнима и его детей. Они побежали к реке и, умоляюще, стали протягивать руки в сторону вождя поморцев, когда же тот закрыл себе рукой глаза, чтобы не видеть их, так как дороже их жизней казалась ему земля, которую должен был он отдать Пестователю, два его воина рассекли его мечами. Потом, в полном молчании, вынули они из лодки колья и стали забивать их в дно реки. Увидав, что они делают, Пестователь направил коня в сторону леса и исчез в не, будто призрак, а вместе с ним ушли и никем не увиденные его воины. Потому что, когда тухоляне наконец-то переправились на другой берег Каменки, на этой земле они уже не застали ни одного чужого. Забрали они с собой жену Барнима и троих его детей и направились в Тухоль, оправдывая свое поражение тем, что Пестователь занимался чарами. С завистью приняли они известие, что ни гвдов, ни харчиков не всретило подобное несчастье, и на летнем тинге в каменных кругах гад Черной Водой они стали обвинять друг друга в измене, о том, что их бросили в несчастье.

Нат том самом тинге тухоляне выбрали своим вождем четырнадцатилетнего сына Барнима, поскольку не проявлял он такой воинственности, как его отец. Каждую ночь этому парню снилось, что его держат на веревке, и петля из той же веревки сжимается на его горле, перекрывая ему дыхание. И он просыпался с криком, держась руками за то место, где была веревка. И хотя через несколько лет победил он гвдов и харчиков, отомстив за их измену, но никогда не осмелился он пересечь реку Каменку, где гнили в воде забитые у него на глазах пограничные колья-столбы Державы Полян.

…Вплоть до средины месяца, называемого Кветень, устраивал Пестователь новый порядок на покоренных землях между Нотецью и Каменкой. Прежде всего, по сожженным и тем, что остались в целости, весям, по давним поморским городкам рассылал он сообщения, что он — Дающий Волю. Кто в течение десяти дней отдался ему в пестование, если был вольным воином — сохранял свою волю и имущество; ежели кто был в неволе — получал волю, и если умел сражаться, такого делали воином; если же кто прославился выискиванием по лесам своих старых господ с тем, что делал таковых невольниками, обрезая им волосы и отбирая оружие, становился лестком, то есть защитником народной воли.

Очень многие поморские воины отдались в пестование, сохраняя свои жизни и имущество. Еще больше было освобождено ударом меча Пестователя по плечу и его щитом в грудь; такие еще получили оружие, которое Даго добыл в Тухоли. Эти вольноотпущенники начали страшную охоту по лесам на своих давних хозяев, которые не отдались в пестование, и, похоже, никто от них живым не ушел. Или сделался невольником, или отдал жизнь. В особенности в таком деле прославился некий Корн, давний невольник, за что, возлюбив его, Пестователь дал ему звание градодержца, одарил золотом и приказал возвести град над рекой Брда, в том месте, которое до сих пор зовется Короновом. Еще возвысил он одного из своих лестков, который храбро сражался с обитателями Тухоли, тоже дал ему звание градодержца и приказал построить град над озером. Звался тот человек Вецбором, град же его до сих пор зовется Венцборком. У градодержцев имелась обязанность собирать собственные дружины, чтобы стеречь границы добытых земель с севера, с запада и с востока. В пользу градодержцев приказано было платить дань тем поморцам, которые отдались в пестование, и вызволенным из неволи, что заняли сожженные вёски и начал их отстраивать. Под угрозой смертной казни запрещено было напоминать, что они — поморцы, только лишь — поляне.

Два десятка вызволенных из неволи Пестователь признал лестками и ввел в собственную дружину, которая теперь насчитывала уже пять сотен верховых. Из завоеванных земель Пестователь забрал только лишь шестьсот невольников, в основном, женщин и детей. Их он решил подарить Палуке, чтобы тот заселил Палуцкую Землю, столь сильно пострадавшую от нашествия Барнима. У него осталось около двух сотен поморцев, он подарил их Нору и его дружине, чтобы норманны ушли на Дрвець и там, по другой стороне Висулы крепили границы его державы.

С огромной толпой предназначенных для Палуки невольников сложно было быстро двигаться к реке Нотець, потому армия Пестователя тащилась очень медленно. А медленно шли все еще и потому, что с концом месяца Кветень началась чудовищная жара, которая ускоряла рост трав, но затрудняла марш.

Как раз в это время прибыл к Даго гонец от Херима с радостной вестью о том, что Гедания родила Пестователю сына, но сама умерла родами.

— Так у меня появился наследник! Великан! — воскликнул Даго.

И ни единой слезинки не проронил по Гедании, поскольку не желал ее как женщины. Гонец с подробностями рассказывал, как Херим приказал торжественно сжечь тело Гедании, а над кострищем невольные люди насыпали высокий княжеский курган. Дитя же было здоровеньким, сильным и крупным. Херим лично выбрал для него кормилицу с наполненными молоком грудями. Под самый конец посланник признался Даго, что мало кто оплакивал смерть Гедании, так как была она жестокой и суровой, в особенности, к ворам и насильникам, а таких среди полян было много.

Марш ускорили, ибо Даго желал увидеть своего сына-великана, поднять его вверх и дать ему имя.

— Как мне его назвать? Какое дать ему имя? — спросил Даго у воинов на какой-то стоянке.

Те молчали, поскольку никакое имя не казалось им достаточно достойным потомка Пестователя. И тогда сказал Даго:

— Дам я ему имя: Лестк. Ибо, разве есть что-то более благородное и великолепное, чем стать лестком, защитником свободы нашей? Разве не на лестках опираются наши держава и армия?

А поскольку обращался он к более, чем пяти сотням лестков, в ответ услышал только радостный гвалт и удары мечами по щитам. Воины посчитали, будто бы Даго Господин и Пестователь захотел их этим выделить и облагородить. Слово «благородный», впрочем, все чаще использовалось, чтобы отличить людей, которые имели право называться лестками и носить белый плащ. Иногда про таких прямо говорили: «шляхетные» или «шляхтичи», что выходило на то же самое[17].

И вновь наступил очень жаркий полдень, армия Пестователя и невольники остановились на дневку, хотя всего пять или шесть стаяний отделяло их от прохладной реки Нотець. Только и лошади, и пешие люди были обессилены. Лишь жеребец Даго не давал познать по себе трудов перехода. Потому-то Даго и отправился один к реке, чтобы сбросить с себя одежду и выкупаться в холодной воде. Он приказал после недолгого постоя идти по своим следам, где он будет ожидать всех на берегу.

Воды Нотеци уже опали после весеннего разлива, подмывая невысокий обрывистый берег, поросший густым лесом. В реке лежали кроны громадных дубов, которые корнями цеплялись в обрыв. Между этими упавшими в реку деревьями был виден намытый водой гравий и полный камней песок. Вот в таком месте и решил выкупаться Даго; он спустился вместе с Виндосом с обрывистого берега, разделся и всю свою одежду, оружие и даже Священную Андалу повесил на луке седла. Он ведь опасался того, что пока сам он будет наслаждаться купанием, кто-нибудь сможет своровать оружие и одежду, но вот Виндос отличался тем, что никто чужой не мог приблизиться к нему без угрозы быть растоптанным копытами.

Вода оказалась весьма холодной, хотя весеннее солнце и пригревало. Устав плавать, Даго уселся в кроне наполовину затопленного в реке дуба и с удовольствием чувствовал, как переливается по его ногам вода, в то время как сверху жарит солнце. И так он погрузился в эту негу, что когда поглядел вдруг на берег, то не увидал на нем Виндоса. Жеребец спрятался в лесу, что могло означать лишь одно — приближался кто-то чужой. Так что Даго — совсем голый — выскочил на каменистый речной берег. А в этот самый момент где-то около двух десятков вооруженных всадников выехало из леса, они спустились по обрыву на берег реки и окружили Даго, не давая ему возможность сбежать в воду. Два десятка наконечников пик нацелились ему в грудь и спину. А из леса выезжали все новые и новые воины, среди них — пара мужчин в белых льняных плащах, с павлиньими перьями на шлемах, в блестящих панцирях и железных наголенниках, с продолговатыми тевтонскими щитами.

— Эй, человек! — закричал по-склавински один из этих богато вооруженных рыцарей. — Покажи нам брод через реку, в противном случае ты умрешь.

— Не знаю я брода, — ответил ему Даго. — Я не здешний.

— Тогда откуда ты?

— Издалека, господин. Так же, как и ты.

И тут охватила Даго злость, что по причине собственного безрассудства позволил он схватить себя, голого, на берегу реки. А еще он злился потому, что начитал более сорока этих чужих всадников. По какому праву вступили они на его земли? Кто они были такие? К какой цели направлялись? А еще больше злился он, вспомнив о том, что всего лишь в десятке стаяний стояли его лестки, которые этих чужаков могли бы разнести по кусочкам.

С обрыва съехал второй богато одетый воин. Глянув на его лицо, Даго сразу же догадался, что это женщина.

— У него красивое тело, Фулько. И какое большое мужское естество! — сказала она на языке тевтонов.

Даго изящно поклонился и обратился к ней на том же языке:

— Благодарю тебя, госпожа, за комплимент. Вот только естество от холодной воды съежилось.

Тут крикнул человек, названный Фулько:

— И кто это ты, знающий язык тевтонов? Говори, как зовешься и что ты здесь делаешь.

— Ты, господин, тоже не назвал мне своего имени.

Разозленный наглостью голого и беззащитного человека, один из окруживших Пестователя воинов ударил Даго плеткой по спине так, что тот от боли стиснул зубы. Удар был сильным, словно к коже приложили раскаленное железо.

— Почему, господин, ты позволил меня ударить? — спросил Даго. — Я ведь наг и безоружен. Это несправедливо.

— Ударь его еще раз и научи справедливости, — приказал Фулько на языке склавинов, что означало: сам он и женщина были тевтонами, но воины их были склавинами.

Но случилось так, что Даго резко склонился к земле, схватил камень, развернул тело и воина, который снова замахнулся плеткой, ударил камнем прямо в рот, выбивая зубы и разбивая нос. В тот же момент Даго поднырнул под животом коня этого воина и бросился в реку. Прежде чем воины сумели снять с плеча луки, и туча стрел полетела в направлении реки, Даго уже выплыл далеко от них и засел в кроне свалившегося в воду старого дуба. Торчащая вверх толстая ветка заслоняла его от стрел, которые выпущенные издалека, не имели никакой прицельности[18].

— Ну что, есть ли среди вас кто-нибудь такой, что хотел бы ударить меня плеткой?! — крикнул Даго. — Нет? А я ведь вижу столько сукиных детей. Знаешь, Фулько, что теперь следует тебе сделать? Или прийти сюда, ко мне, или отрубить голову тому, кто меня ударил. В противном случае, я вскоре сам тебя угощу плеткой.

Фулько не ответил. Его воины стояли на берегу и с бешенством глядели на голого мужчину, который сидел далеко от них в кроне свалившегося дерева и насмехался. Тот же, кому Даго разбил лицо, соскочил с коня и охлаждал раны водой из реки.

Тут отозвалась женщина в одежде воина:

— Послушай нас, человек. Тот, кто тебя ударил, за свое уже получил. Ты выбил ему зубы и сломал нос. Покажи нам брод и получишь награду.

— Какую?

— Золотой солид.

Даго, закрытый веткой, встал на стволе дуба.

— Слишком мало, госпожа. Мне нужна голова человека, который меня ударил. Ибо меня называют Дающим Справедливость, и будет справедливо, если его голова приплывет в мои руки.

— Ты глупец. Они тебя убьют!

— Это я убью их, госпожа. А твой Фулько — какой-то негодяй. Зачем ты с ним путешествуешь? Или ты родом из какого-нибудь тевтонского борделя?

— Я сбежала из монастыря, — гортанно рассмеялась женщина.

— То на то и выходит. Тевтонские монастыри — это бордели.

— Я родом из Брабанта…

— Там, госпожа, я не был. Только думаю, что продажные девки везде имеются.

Фулько вытащил меч из ножен.

— Довольно! Он нас оскорбляет. Спешивайтесь, и пускай несколько человек доберутся до него по сваленному дереву. Ну, пошли, — приказал он. — За его смерть я хорошо заплачу.

Трое воинов соскочили с лошадей, бросило щиты на песок и в своих тяжеленных кольчугах и кожаных сапогах, с обнаженными мечами попытались добраться до Даго по скользкому стволк старого дуба. Один сразу же грохнулся в реку и с трудом выкарабкался на берег. Второй дошел до средины ствола, а Даго, желая приманить его к себе, на своих босых ногах, хорошо держащихся коры, даже поощрял его к бою, выйдя к нему на полпути. Свистнула стрела, только Даго уклонился от ее наконечника. Воин замахнулся мечом, потерял равновесие и рухнул в воду; течение тут же потащило его. Третий повернул к берегу.

Разъяренный Фулько метнул копье в Даго, только наконечник вонзился в ветку. Даго вытащил копье и крикнул:

— Клянусь богами, никогда еще не видел я большего глупца. Слушайте меня, воины. Этот ваш хозяин с нынешнего момента уже зовется не Фулько. Можете называть его Ничем.

С неба все так же жарило солнце. Всадники были в доспехах или кольчугах, они потели; их лошади хотели пить. Поэтому они сошли на землю и начали поить животных, делая вид, что голый мужчина в ветках дуба их никак не касается. Для них уже было очевидным, что человек, которого они приняли за какого-то простолюдина, похоже, воин, да еще и бывалый в свете, раз знает не только речь склавинов, но, как и их хозяин, еще и язык тевтонов.

Фулько подавил кипящее в нем бешенство.

— Скажи мне свое имя. Быть может, я оскорбил тебя, позволяя, чтобы мой воин ударил тебя плеткой. Но ты ведь голый, у тебя на лбу не написано, как к тебе относиться. Где твой меч, твои доспехи, твой конь? Присоединись к нам, и мы забудем оскорбления. Мы отправляемся на большую охоту, чтобы вернуться с нее богатыми.

— И что же это за поход? — с издевкой удивился Даго. — Или ты хочешь мне сказать, будто бы собрался в Навь, в Страну Мертвых? Потому что вот что я тебе скажу: сюда ты пришел живым, но станешь трупом.

— Чего ты требуешь за то, чтобы показать брод? — спросил Фулько.

— Отрубишь голову тому, кто меня ударил. А эта вот благородная дама разденется донага, чтобы я мог увидеть ее естество, как она видела мое.

Женщина радостно захихикала.

— С удовольствием разденусь, мужчина. И сделаю тебе приятно.

Сказав это, она соскочила с коня, бросила на песок шлем, стащила кольчугу, штаны, блузу и совершенно голая вошла в реку. У нее были длинные светлые волосы, груди небольшие, зато крепкие, живот плоский, бедра стройные. Женщина могла считаться красавицей[19].

— Нравлюсь я тебе?

— Ты, госпожа, почти так же пригожа, как княжна Хельгунда.

— Ты ее знаешь?

— Имел ее, только недолго, потому что потом рассерженные воины порубили ее мечами.

— Лжешь! — взвизгнул Фулько. — Она жива, у князя Карака.

Даго рассмеялся.

— Еще раз, господин, подтверждаешь, что ты глупец, что ты Ничто. Теперь я уже знаю, что идешь ты из Юмно, потому что тебе приказали оказать помощь княжне Хельгунде. Только я тебе говорю, скорее уж эта потаскуха, что вошла в реку, станет княжной, чем ты встретишь Хельгунду.

— Так кто ты такой? — спросила женщина, которую, похоже, слова Даго совершенно не оскорбили. Он же подумал, что она из тех женщин, которых он узнал при дворе императора ромеев. Некоторые из них, чтобы возбудиться, заставляли обзывать себя самыми оскорбительными словами.

— Ты не простой воин, — заявил неожиданно Фулько. — Разве не можем мы договориться?

— Перейдешь ко мне на службу. Тогда, возможно, сможешь носить имя: Кто-то. Поверь мне, что четыре десятка негодяев мне пригодятся. Твои люди мне нужны. И ты сам — тоже, если убьешь чнловека, который меня ударил.

— Я не мгу этого сделать!

— Неужто ты не понимаешь, глупец, что он ударил повелителя?! — воскликнул Даго.

— Это ты говоришь глупости. В этом краю повелевает лишь княжна Хельгунда, женщина, а ты — ты мужчина. Арне, что ты делаешь? — Фулько хотел удержать обнаженную женщину, которая уже плыла[20] к Даго, сидящего верхом на стволе дуба.

Но Даго заметил, что та припоясала себе на бедра пояс с ножом.

Даго подал ей руку, и нагая Арне селя рядом с ним на стволе, который слегка заливало течение реки.

— А ты и вправду красива, и женское естество у тебя замечательное, — заявил Даго, обнимая женщину в поясе. — Если бы вода не была такой холодной, я бы поимел тебя прямо в речке, у них на глазах, потому что не знаю стыда.

— Я тоже не ведаю стыда, — ответила та и вырвала нож из ножен. Только Даго предвидел это движение и перехватил ее запястье. Через мгновение нож уже находился в его руке.

— Острый, — проверил Даго. Затем, пока женщина тряслась от страха, он провел острой кромкой ножа по заросшему лону, сбривая несколько волосков.

— Что ты делаешь? Больно!

— А твой нож? Разве мне не было бы больно, если бы ты меня ударила?

Тут с берега крикнул Фулько:

— Не делай ей ничего плохого, человече. Можешь ее поиметь, только не делай ничего плохого.

Даго забросил нож в реку.

— Должен я с тобой попрощаться, госпожа. Не нравится мне, что вон тот, на берегу, последний глупец, распоряжается твоей задницей как собственной.

— Это ради него я сбежала из монастыря.

— Его задница принадлежит мне, поскольку его я стану пороть. А твоя принадлежит тебе. Я дарю ее тебе. Но поимею я тебя не по чьему-нибудь разрешению, а когда мне захочется.

Он погладил Арне по грудям, по шее, по мокрым волосам.

— Верю, господин, что ты повелитель, — заявила та. — Женщина чувствует, когда имеет дело с чем-то необыкновенным.

— А не пришло ли тебе в голову, что ты просто воспринимаешь мое величие, даже когда я наг? Они тоже должны его замечать. Известно ли тебе, как долго учился я искусству владения величием?

— Вот он — граф, — показала женщина на Фулько. — А ты?

Даго ненадолго задумался. Потом сказал:

— Граф Фулько и вы, наемники из Юмно. Располагайтесь здесь и ожидайте меня. Я возьму вас к себе на службу и заплачу лучше, чем князь Хок. Но должна пасть голова человека, который меня ударил. Ибо, если кто поднимает руку на повелителя, тот поднимает руку на богов.

— Кто ты такой? — прокричал с берега граф Фулько.

И тут Даго высоко поднял обе руки и объявил:

— Я — Пестователь…

Тут он бросился в реку и позволил потоку нести себя. Его голову, удалявшуюся с течением, воины видели до самого ближайшего поворота. Река была мрачной, быстрой, в ней было много водоворотов. Но этот человек уплывал словно выдра или бобр, не опасаясь ни глубины, ни водоворотов.

Арне, нагая и мокрая, вышла на берег и подошла к Фулько.

— И что теперь будем делать? — спросила она его по-тевтонски. Фулько пожал плечами:

— Но ведь ты же не поверила этому безумцу? Никогда я не видел повелителя нагим, без коня, без оружия, а так же без воинов.

— Убей его. Говорю тебе, убей его, пока не будет поздно, — сказала Арне, указывая пальцем воина, который сейчас приложил мокрую тряпку к разбитому лицу.

Фулько схватил Арне за руку и обратился к своим воинам:

— Кто-нибудь из вас желает эту девку?

Те сделали вид, будто бы не услышали слов Фулько. Некоторые даже отвели взгляды от обнаженной Арне и притворились, будто бы заняты устройством лагеря. Они сносили хворост из леса и складывали на камнях над рекой. Этим они давали Фулько понять, что они голодны, и сейчас им следует дать поесть. Их простые умы испытывали страх. Они не боялись людей в панцирях и шлемах, вооруженных мечами и копьями. Но перед этим голым типом, который ни на миг не показал страха, он дразнил их, словно сидящего в клетке дикого зверя, они испытывали страх.

— Господин мой. Это был не обычный мужчина, но Водяной Человек, — сказал наконец кто-то из воинов Фулько. — То был хозяин этой реки. Возложи ему, господин мой, жертву. Возложи жертву этой реке.

— Какую жертву? — спросил Фулько.

— А вот какую, — и этот воин неожиданным ударом меча отрубил голову товарища с размозженным лицом. После того же спокойно стал снимать вьюки со своего коня. Точно так же поступали и другие. Они возложили жертву богу реки и теперь не беспокоились о собственной судьбе. Фулько охватил ладонью рукоять меча, желая покарать смертью убийцу. Но сдержался, увидав грозные взгляды своих же воинов. Неожиданно до него дошло, что власть над этими людьми выскользнула у него из рук словно свежевыловленная рыба. Он отошел на несколько шагов и сел на земле, размышляя над тем, а не слишком ли рискованно с таким вот людьми продираться через чужую страну, чтобы добраться до границ державы висулян, чтобы предстать перед княжной Хельгундой.

Арне оделась. Выжимая воду из волос, она подошла к Фулько и твердо заявила:

— Возьми себя в руки, Фулько. Это и на самом деле был Пестователь, изгнавший Хельгунду.

Ну почему так случается, что даже у монастырской потаскухи ума больше, чем у графа?

— Иди прочь! К нему! — сплюнул ей под ноги тот.

— Он сам придет за мной, — ответила на это Арне. — И за тобой.

Фулько чувствовал себя униженным. Сам себя он считал одним из знаменитейших рыцарей, храбрейшим из храбрых, хитроумнейшим из наиболее хитроумных, жесточайшим из жестоких. По отцу он унаследовал титул графа и замок в Алемании, но предал он своего короля и пошел служить императору Лотару. Ему он тоже изменил, точно так же, как впоследствии многократно предавал тех, которым служил, поскольку обожал авантюры, интриги и заговоры. Людовик Тевтонский назначил огромную сумму за его голову, но в ответ он поднял на бой ободритов, но их тоже предал, поскольку секретный посланник Людовика отсыпал ему золота. Сам сбежал в Юмно, где познакомился с монастырской проституткой[21] из Брабанта и по просьбе князя Хока взялся доставить ее к княжне Хельгунде в сопровождении самого себя и сорока воинов. Слышал ли он о Пестователе? Да. В Юмно поговаривали, что это какой-то склавинский безумец, решивший создать собственную державу, и сделал это, изгнав Хельгунду, карая богачей и возвышая чернь. Фулько мечтал, что он победит этого безумца с помощью войск Карака, а затем и Хельгунду возьмет во владение, и новообразованную державу сделает собственной. Так возможно ли, чтобы этот вот голый мужчина был Пестователем? Бездомный, один-одинешенек, унизил он его, Фулько, который вел за собой сорок воинов. И как же теперь победит он этого вот Пестователя, если тот станет против него уже не нагой и безоружный, но во главе своих войск? И возможно ли такое, что есть на свете кто-то, более жестокий, чем Фулько, более храбрый и хитроумный, еще больший авантюрист и бродяга.

Видел Фулько лежащее на песке и обмываемое водами реки уже ободранное донага тело воина, который ударил Пестователя плеткой. Не странно ли, что хватило всего лишь слова того человека, чтобы его приказ выполнили, хотя сам он, Фулько, делать этого не приказывал? Тот мужчина говорил что-то о величии и о власти. Фулько подумал, что точно так же, как с того мертвеца содрали одежду и доспех, так и с него самого содрали величие графа и власть над людьми.

Не знал Фулько, что тот мужчина находится всего лишь в нескольких сотнях метров от него, в лесу. Что он, наконец, отыскал своего белого жеребца, переоделся в одежду Пестователя, вскочил в седло и поскакал к лесткам.

К Фулько подошел воин, который несколько мгновений назад убил того, кто ударил плеткой голого человека.

— Бог реки сказал правду, господин. Ты искал брод через реку. Зачем? Чтобы завести нас в Страну Мертвых?

И он показал второй рукой на другой берег, где из леса появлялись сотни воинов Палуки, где в прибрежных камышах шло непрерывное движение: на воду спускали десятки плотов из бревен. Только не было впечатление того, будто бы армия собирается переправляться. Так оно по сути и было, поскольку Палука получил приказ приготовить плоты для переправы сил Даго.

— Они ожидают Пестователя, — догадалась Арне. — А это означает, что у нас за спиной сотни воинов.

Она произнесла это на языке тевтонов. Но точно так же, похоже, думали и воины Фулько. Совершенно неожиданно пятеро воинов окружило графа, схватили за руки и отобрали меч и нож.

— Бог реки требует еще одну жертву, — сказал один из пятерых.

— Какую жертву?

— Твою голову, господин. Мой меч остр, сильно болеть не будет…

— Арне, обратись к рассудку этих людей. Я христианин и знаю, что у реки нет никакого бога.

Женщина пожала плечами.

— Будет лучше, если ты умрешь. Без тебя, возможно, Пестователь проявит нам милость.

— Шлюха! — заорал Фулько. — Вы что, не понимаете, что без меня отправитесь в Страну Мертвых? Пока что есть время сбежать отсюда, поскольку войско находится на том берегу реки.

Но когда они оглянулись, то увидали, что за их спинами на краю обрыва стоит более пяти сотен всадников в белых плащах и блестящих панцирях. Мужчина, которого они приняли за бога реки, находился среди них, сидя на белом жеребце, золотисто поблескивал камень повязки на его волосах, точно так же поблескивала на солнце драгоценная застежка на правом плече.

— Подарите жизнь графу Фулько, поскольку вижу я труп человека, поднявшего на меня руку, — сказал им человек на белом жеребце. — Выбирайте сами: или идете ко мне на службу или отправляетесь в Страну Мертвых. Ибо я — Даго Господин и Пестователь, которому король Людовик Тевтонский дал золотую цепь и титул графа, только я отказался от него с презрением, поскольку не привык служить чужим королям. Родила меня обычная женщина, но зачал меня великан, потому-то убил я непобедимого графа Нибелунга, а затем и предательского графа Фредегара. Это я уничтожил Дракона-Смока, который терзал Вольных Людей. И это я сотворил здесь державу полян. Я победил поморцев, а затем и эстов. И другие народы я тоже завоюю и сделаю собственным народом. Всегда я платил добром и справедливостью, и вечно мне отплачивали злом за добро. На глазах сотен моих воинов разрублено было тело княжны Хельгунды, но князь Карак вытащил откуда-то женщину и назвал ее Хельгундой, предъявляя права на трон Пепельноволосых. Разве ради справедливого дела послал вас сюда князь Хок? Чему пожелаете вы служить: правде или лжи? У императора ромеев обучался я искусству правления людьми, овладел я науками, свободными от разума и зависящими от разума, никому из вас не сделал я ничего плохого, но меня ударили плетью. За что?

Все молчали. Их пугала столь неожиданно выявленное могущество Пестователя, о котором думали, что это ничего не значащий племенной вождь.

— Прояви к ним милость, господин. Они ведь тебя не знали, — заступилась за всех Арне.

Только Пестователь ее гневно перебил:

— Замолчи, женщина. Судьбу твоей задницы мы оговорим позже, сейчас я разговариваю с мужчинами. И он обратился к кому-то из окружавших его значительных воинов:

— Выйди, Спицимир, который понимаешь не высказанные мною слова и приказы. Сделай то, о чем я думаю.

На край обрыва выехал низкорослый воин с горбом на груди и лицом, перепаханным шрамами. На нем была позолоченная кольчуга и белый плащ, на боку — длинный франконский меч. Он мог бы вызвать смех своим уродливым телом, если бы не его глаза — пронзительные и грозные.

— Сложите оружие, — приказал Спицимир.

Воины с неохотой бросили мечи, луки, щиты и топоры под песчаный навес речного обрыва и вернулись к своим лошадям. Фулько последним подчинился приказу, но когда уже хотел вернуться к коню, его остановил приказ Спицимира:

— Ты, граф, тоже оставь свой шлем с павлиньими перьями. Не полагается стоять перед Пестователем с покрытой головой.

Фулько чуть ли не затрясся от бессильного гнева. Никто еще так не унижал его, а ведь он в своей жизни прошел немало. Тем не менее, он послушно снял шлем и бросил его на кучу вооружения, так как не хотелось ему отправляться в Навь. Спицимир заявил:

— Вас нанял князь Хок, чтобы вы прошли через земли Пестователя и помогли Лже-Хельгунде отвоевать трон Пепельноволосых. То есть, вы словно те псы, которые кусают по приказу того, кто держит цепь. Наши законы говорят, что тот, кто помогает Лже-Хельгунде и целит в Пестователя, заслуживает петли, только ведь вы не знаете наших законов. Поэтому, слыша невысказанные Пестователем приказы, говорю я вам, что можете выбирать: то ли свободно возвратиться в Юмно, то ли сделаться цепными псами Пестователя. Только вот графа Фулько это предложение не касается.

— Почему? Я тоже хочу иметь возможность выбора! — воскликнул граф. — Точно так же, как и они, я был нанят Хоком.

— Ты, граф, сыграешь с Пестователем в чародейскую игру. Причем, дважды. Остальные же будут выбирать. Кто пройдет через нарисованный на песке тайный знак Пестователя и проявит чистосердечие в службе для него, живым останется и станет ему служить. Кто же проявит фальшь и измену — погибнет. Если кто не желает проходить через знак, пускай возвращается, но безоружным.

Соскочил Даго со своего белого жеребца, после чего острием своего ножа вычертил на прибрежном песке:

Спицимир дал знак рукой, и все наемники начали проходить через магический рисунок, стараясь не наступить на него. Сердца их были переполнены страхом, поскольку верили они в волшебную силу всяческих знаков. Окружающий их мир управлялся неизвестными законами, его заполняли духи тех, что умерли, и тех, что должны были родиться, и единственной защитой и языком договоренности с невидимыми силами были чары. Один из наемников наступил на круг, нарисованный ножом Пестователя, и тогда Спицимир молниеносно вытащил меч из ножен и нанес им удар воину в живот.

— То был предатель! — закричал он.

Когда же тот схватился за живот и упал на землю, Спицимир отрубил ему голову, как это делал Пестователь.

После того наемники по очереди стали опускаться перед Пестователем на колени, он же покрывал их головы полой своего выцветшего плаща и говорил:

— Беру тебя в свое пестование, получишь мою опеку, жалование, пропитание и женщин.

— А я? — спросил Фулько.

— Подожди до наступления темноты, — ответил на это Спицимир.

Но до ночи было еще далеко. Тем не менее, были разожжены костры, как по одной, так и по другой стороне реки, войско Палуки и войско Пестователя переговаривались друг с другом, накрывая костры плащами или открывая их, из-за чего дым то исчезал, то появлялся на фоне неба. После того более тридцати плотов переправилось на правый берег Нотеци, на них посадили невольников и невольниц, которых переправили на левый берег. Войско Пестователя должно было переправляться только на следующий день. Воины улеглись у огня; наемникам вернули их оружие, им тоже разрешили устроиться у своих костров.

Арне и граф Фулько сидели отдельно, всего лишь вдвоем. Они молчали, размышляя над удивительной изменчивостью своих судеб. Они приглядывались к суете воинов, глядели на плоты, на костры по обоим берегам реки.

— Удивительно, — отозвался в конце концов Фулько, — что Хок, ободриты и волки так пренебрежительно относятся к сообщениям о Пестователе. Они понятия не имеют, что у него все так хорошо организовано, что у него такая сильная армия. В один прекрасный день он падет на них, словно орел. Ты видела ту белую птицу, которая изображена у них на щитах? Это как раз и есть орел. Что они со мной сделают?

— Ты сыграешь с Пестователем в чародейскую игру, — пожала плечами Арне.

— Тебя не беспокоит моя судьба, хотя ты и говорила, что любишь меня и жить без меня не можешь. Тебе кажется, что своей задницей ты спасешь себе жизнь. А вдруг он прикажет отдать тебя своим воинам?

— Возможно, — вздохнула женщина. — С первого же мгновения, когда я увидала его, нагого, сидящим на дереве, предчувствовала я в нем какую-то невидимую силу. У меня в низу живота все трясется и горит, так я его хочу.

— Ты самая обыкновенная шлюха.

— А ты? Ты — самая обыкновенная шлюха войны.

Наступил вечер. Арне встала с места, потянулась и пошла по берегу реки в поисках костра, возле которого сидел Пестователь. Никто ее не задерживал, никто к ней не цеплялся. Воины были сыты женским вниманием, так как у них было множество невольниц, которых они как раз отослали на левый берег. А у этой женщины на боку висел меч, кто знает, а вдруг она еще умела им владеть. И вообще, она стала собственностью Пестователя, так же как все являлось его собственностью, пока он не раздал добычу воинам.

Пестователь сидел у огня и ел кусок жареной говядины. На белых волосах, словно звезда, поблескивал золотистый камень.

— Чего ты хочешь? — спросил он у женщины, когда та приблизилась к костру.

— Тебя, господин. Увидела я твое мужское естество, и с того момента лоно буквально горит.

— Уйди, — жестко заявил тот. — Этой ночью я буду играть с Фулько. Это игра чародейская и требует чистоты. Тебя же имели слишком многие, и потому я мог бы загрязниться.

Арне пожала плечами.

— А скольким людям, господин, ты подавал руку, но ведь не стал пл этой причине грязным. Многие входили в мое лоно, но мужчины у меня еще не было. Потому я чувствую себя чистой.

Даго поглядел на нее любопытствующим взглядом. У женщины было чистое лицо и небольшой рот. Это было лицо ребенка. Светлые длинные волосы ровно лежали на плечах Арне, ему вспомнились ее небольшие груди, плоский живот, стройные бедра и сильно покрытое волосами лоно, что в его представлении свидетельствовало о страстности. Когда он сидел голым на дереве, женщина даже показалась ему привлекательной. Теперь же — красивой.

— Сколько тебе лет? — спросил Даго.

— Восемнадцать.

— Я дам тебя поначалу Спицимиру. Он тебя испробует.

— Не имеет значения, господин, кто меня испробует. Он получит то же, что сможет дать ему любая. Ты же получишь то, чего не дала тебе еще никакая женщина.

— Откуда знаешь?

— Просто знаю.

Даго дал знак сидящему у другого костра воину.

— Отгони отсюда эту женщину. Дайте ей еду и питье, но пускай спит подальше от меня.

Воин поднялся с места, но Арне ушла сама. Пройдя несколько десятков шагов, она бросилась на лесную траву и беззвучно заплакала, наверное, впервые в жизни, по причине истинной печали и желания. Никто еще и никогда ее так не унизил. Это ради нее епископ утратил милость архиепископа. Это ради нее рыцари устраивали поединки. За проведенную с ней ночь в Юмно платили золотыми нумизматами. Если бы ей захотелось, она могла бы иметь любого мужчину. Даже Фулько валялся у ее ног, умоляя отдаться ему по доброй воле. Ведь если она по-настоящему хотела, то могла отдаваться и любить до потери сознания. Когда она была двенадцатилетней девочкой, Арне уговорила заняться любовью собственного отца, а потом обвинила его в изнасиловании, из-за чего пришлось ему идти в церковь в рубище кающегося, без меча, закрыв голову капюшоном. А один раз испробовав с ней наслаждений, он умолял дать следующую любовную утеху, осыпал золотом, ради нее грабил на дорогах, и в конце концов — когда она ему решительно отказала — повесился. Уже шесть лет занималась она любовью с мужчинами, была наложницей старого князя Хока, и тот ради нее убил своих жен, желая сделать ее княгиней. Только она предпочла бежать с Фулько, поскольку этот мужчина казался ей похожим на нее саму, таким же ищущим перемен и приключений. И вот первый раз кто-то пренебрег ею, она же — вместо того чтобы испытать к этому человеку ненависть — еще сильнее желала.

На берегу распалили большой костер. К нему позвали Фулько, туда же пришло много воинов, появился и Пестователь. Жар от огня уже на расстоянии палил лицо.

— Граф Фулько, лишь тот имеет право владеть иными людьми, кто овладел искусством сейдр. Вот я бросаю в костер золотой солид. Возьми его из углей голой рукой, и будешь свободным. Если же я это сделаю — ты станешь моим невольником.

И, сказав это, Даго забросил золотую монету в самый центр костра, туда, где был наибольший жар.

— Нет, — сказал Фулько Пестователю. — Я не выну эту монету, поскольку жар сожжет мне лицо и ладонь.

Спицимир подал Даго миску, наполненную какой-то густой жидкостью. Даго обмакнул в не свою ладонь, ставшую черной. Этой же жидкостью покрыл он свое лицо, которое тоже сделалось черным. После того склонился он над костром и вынул из жара золотую монету. Какое-то время он подбрасывал ее на ладони, а потом бросил на песок.

— Ты мой невольник, Фулько, — заявил Пестователь. — Сейчас во мне такая сила, чтобы любого человека превратить в змею, в волка, в коня или зубра. Могу сделать из тебя червяка и растоптать.

Лестки отодвинулись от костра. Они знали, что их повелитель владеет умением чар, об этом они слышали от многих людей. Но сейчас сами были свидетелями чего-то столь необыкновенного, что охватил их ужас.

Фулько слышал, что на востоке тамошние народы знают множество тайн и пользуются чарами, подаренные им сатаной, Повелителем Тьмы. Сейчас он чувствовал себя словно мертвец. Во рту чувствовал странную сухость, язык словно превратился в деревяшку. Он с трудом промямлил:

— Ведь должны были быть две игры, господин…

Пестователь пошел к реке, смыл черную мазь с руки и лица. Спицимир вылил необычную жидкость на землю.

— Встань на колени, — приказал Пестователь графу Фулько.

Когда же тот опустился на колени и склонил голову, Даго торжественно объявил:

— Невольника Фулько делаю я вольным человеком. Можешь ли ты повторить то же самое? Сделать меня невольником, а потом вольным человеком? Огонь, что горит здесь, и из которого вынул я золотую монету, сжег все твои клятвы, данные князю Хоку. С этого момента станешь ты командовать бывшими своими людьми, но на моей службе. А если ты сделаешь хотя бы один неверный шаг, если в тебе родится хотя бы одна мысль об измене, тебя поглотит огонь.

Даго поклонился костру и ушел без слова, Фулько же стоял будто неживой. Изумление и страх отобрали у него все силы, он не был в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Костер разгорался все сильнее, он уже достиг ступней графа, на нем начала тлеть одежда, но Фулько все так же стоял — словно окаменевший — пока его же воины в какой-то миг не бросились на него, оттянули от костра и погасили занявшуюся одежду.

И вновь присела рядом с ним Арне.

— Оставь меня одного, — попросил ее Фулько. — Ты не принадлежишь мне. Ничто уже мне не принадлежит.

Женщина ушла — вновь отброшенная, вновь никому не нужная. Но теперь уже она не плакала. До полуночи сидела в лесу, далеко от костров и гомона военного лагеря. Вдруг рядом с ней зашелестели листья, треснула сухая ветка, и Арне знала, несмотря на темноту, что к ней подошел Пестователь. Молчащий и недвижимый встал он рядом с ней, словно бы чего-то ожидая. И знала она, что он пришел сюда за любовью. Арне поднялась с земли и начала спешно сбрасывать с себя одежду, потом прижалась к Пестователю, закинув ему руки на шею.

Тот сказал ей вполголоса:

— От Фулько я слышал, что твой отец из-за любви к тебе сошел с ума и повесился. Еще я слышал, что некий епископ из-за тебя утратил пастораль и инфулу[22]. Сошел с ума по тебе князь Хок и убил собственных жен, но ты предпочла сбежать далеко-далеко с этим авантюристом.

— Это правда, господин, — Арне целовала лицо Даго, не смея, правда, прикоснуться своими губами к его губам, поскольку тот все еще обращался к ней.

— Меня предупреждали, что любовь способна охватить человека столь же сильно, как безумие. Думаю, что тебе ведомо умение любовных чар. Только великанша Зелы учила меня, как перед такими чарами защититься.

Сказав это, повернул Даго женщину спиной к себе и вошел в ее зад самым отвратительным способом, не обращая внимания на ее женский срам. Арне зашипела от боли, только Даго не обратил на это никакого внимания, гладя ее спину с телом настолько нежным, словно самая дорогая материя из края серов. Успокоив же свою похоть, ушел Пестователь так же тихо, как и пришел. Арне же, голая и трясущаяся от холода, села на землю и прижала ладонь к тому месту, где сильно билось ее сердце. Никто еще никогда не имел ее подобным образом, никто еще не оскорблял так ее женской гордости; вот только не мога она скрыть, что это доставило ей некое странное удовольствие.

Утром Пестователя она не увидала. Тот еще до рассвета вместе со Спицимиром и небольшим отрядом переправился на левый берег и после краткой встречи с Палукой помчался галопом прямо в Гнездо. Там, в новом крыле дворища, которое приказала построить Гедания, в застеленной коврами комнате застал он Херима, коляску с ребенком и кормилицу с громадными грудями. Даго поднял младенца вверх и торжественно произнес:

— Нарекаю тебя Лестком и делаю своим наследником.

Потом он осторожно положил дитя в коляску и внимательно присмотрелся к его сморщенному личику, малюсеньким ручкам и пальчикам.

— Если пожелаешь моей власти, прежде чем исполнится предназначение, — ели слышно произнес он, — тебе придется меня убить. Так что держи ушки на макушке, маленький Лестк. Ибо, и днем, и ночью, то ли во сне, то ли возле груди мамки, всегда кто-нибудь угрожать тебе смертью.

После этого выслушал он рассказ Херима о том, что Чеслав из Честрами в тайне ото всех отправился на Шлензу и там провел встречу с вождями ополий шлензан. Но он не смог уговорить их на войну с Пестователем, поскольку те узнали, что князь Великой Моравы склонял богемов, чтобы те выступили в поход против шлензан. Тапк что опасность для шлензан надвигалась не с севера, а с юга, потому-то Чеслав вернулся в Честрамь, не достигнув цели.

— Что сделаем с Чеславом? — спросил Спицимир.

— Вызови его как-нибудь из Честрами, так как хочу переговорить с ним перед тем, как наказать.

А потом перешел к разговору со Спицимиром о маленьком Лестке.

— Хотелось бы мне, — сказал Пестователь, — чтобы до седьмого года жизни Лестка твоя жена, Спицимир, поселилась в Гнезде и воспитывала моего сына. Она не видит, зато красива. Слышал я, что отличается она удивительной женской мягкостью и большой добротой.

— Как прикажешь, господин, — поклонился Спицимир.

— И еще сделаешь кое-что, о чем не должен тебе говорить, поскольку ты слышишь мои мысли.

Но Спицимир и не должен был слышать мысли Пестователя. Видел он, как приветствовал того народ, когда прибыл он в град. Сотни жителей Гнезда протягивали к нему руки, сотни пытались приблизиться к нему, чтобы поцеловать или даже коснуться край вытертого его плаща. Со слезами на глазах умоляли его вернуть старые обычаи, когда можно было мужчине иметь много женщин, и никто не опасался того, что его мошонку пробьют гвоздем за разврат. Собрал Спицимир своих воинов в черных плащах и десятерых из них повесил на городском торге, поскольку, будучи слишком послушными Гедании, проявляли они ужасную жестокость. Когда их вешали, простой народ кричал: «Воистину, только лишь Пестователь справедлив!». А после того, во главе трех десятков своих воинов в черных плащах добрался он до Честрами и неожиданно въехал в град.

Безоружного, ничего не подозревавшего Чеслава схватили на дворе града Честрами, когда он кормил каплунов. Как и был он одет, в сермяге, привезли его, связанного, в Гнездо и поставили пред Пестователем. А тот вызвал в парадный зал не только Спицимира и Херима, но и многих своих лестков, позволил развязать Чеслава и вот что сказал ему:

— Был ты обычным кметем и взялся за оружие против угнетателей, а это означает, что стал ты лестком. В Калисии ты дрался столь храбро, как никто помимо тебя. За это я сделал тебя градодержцем в Честрами, приказав следить за шлензанами. Ты же начал их против меня мутить. Поясни мне, как так случилось, так как мне это кажется противоестественным даже среди зверей. Пес лижет кормящую его руку, ты же эту руку укусил.

Чеслав чувствовал, что его ожидает смерть за измену. Но не умолял он проявить к себе милость, но с достоинством сказал:

— Не против тебя сговаривался я со шлензанами, а против Авданцев. Костью в горле стоит им мой град в Честрами и мои земли до самой реки Барыч. Вместе со своим тестем, Стоймиром, сыновья кузнеца Авданца многократно устраивали набеги на мои земли, похищали мои стада, палили мои веси, брали в неволю моих людей. Вот я и искал помощи у шлензан, ибо ты, господин, возлюбил Авданцев.

— А разве не слышал ты, что я — Дающий Справедливость? — спросил Пестователь.

— Накажи, господин, Авданцев, и поверю я, что ты — Дающий Справедливость.

— Не могу я их наказать, поскольку это не они, а ты сговаривался со шлензанами против моей державы. Потому будешь ты покаран смертью, чтобы все знали, что нет иной справедливости помимо моей, а если в моей державе желает отмерять иным справедливость, он желает отобрать у меня часть власти моей. Но перед смертью узнай, что Авданцы не получат ни клочка земли между Оброй и Барычью.

Дал Пестователь знак Спицимиру, тот вывел Чеслава из зала и повесил его на торговой площади как изменника и как такового, кто не верит в справедливость Пестователя.

А потом приказал Пестователь, чтобы Херим со Спицимиром выискали ему среди лестков человека, который никогда и ничем не выделился, никогда и ничем не отличился. После долгих споров установлено было, что таким человеком является лестк по имени Гостивит.

— Ставлю его градодержцем в Честрами, — торжественно объявил Пестователь. — И пускай он же владеет землями между Оброй и Барычью. Если же Авданцы устроят на него наезд, я покараю их по справедливости.

Спицимир воспринял этот приказ молча и послушно, а вот Херим выразил свое удивление:

— Господин мой, ты возвышаешь человека, который ничем не выделился? Что скажуут другие? Что они подумают?

Рассмеялся Пестователь и так им сказал:

— Учит Книга Громов и Молний, что повелитель должен возвышать и вознаграждать людей, которые что-то сделали для него. Но хорошо бывает возвышать ни за что никакого человека, чтобы сотни других могли ломать себе головы, какими же это тайными свойствами обладает этот человек. Пускай думают они, чего такого он сделал, чтобы заслужить столь великую милость Пестователя? И что мы делаем не так, что нас он нас милостями не одаряет. А кроме того, Гостивит меня не предаст.

— Откуда ты знаешь это, господин?

— Никогда он не сделал ничего хорошего, умного или славного. Никакой всегда и останется никаким. Потому-то повелитель должен окружать себя не только великолепными людьми, но и никакими. Великолепные люди станут расширять границы его державы и крепить его трон, но вот в беопасности чувствовать себя он может только среди никаких.

Никто не произнес ни слова, так как все были поражены мудростью Даго.

После того Пестователь приказал, чтобы граф Фулько и его сорок наемников из Юмно отправились на реку Нер, которая была границей между Землями Ленчицов и Краем Крылатых Людей. Там он приказал Фулько основать укрепленный военный лагерь, но дал с собой столько еды и денег, чтобы воины едва-едва не умерли с голоду. Херим предупреждал, что подобная скупость может стать причиной множества скандалов на пограничье. Только Пестователь к его словам не прислушивался.

Не прошло и пары недель, как воины Ольта Повалы передали людям Спицимира троих воинов Фулько, которых схватили, когда те грабили скотину в одной из приграничных вёсок. Отлт Повала требовал, чтобы Пестователь их судил. С пограничья прискакал сам граф Фулько, не желая допустить суда и наказания своих людей.

Пестователь же решил устроить суд на торговой площади в Гнезде. Собрались толпы людей, чтобы все видели, какой Даго справедливый и заботящийся о благосостоянии подданых.

— Ты, господин мой, обещал нам хорошую оплату и еды вдоволь, — защищал воинов граф Фулько. — Это твоя вина, что они грабили от голода.

— А разве по другой стороне границы нет вёсок, где на лугах не паслись бы коровы с телятами? — спросил у него Пестователь.

Отвечал на это Фулько:

— При известии, что мы заложили укрепленный лагерь на берегах Нера, во все вёски на другом берегу пришли войска Крылатых Людей. Пробовали мы грабить их край, но ведь тебе известно, что они непобедимы. Я, господин мой, потерял пятерых своих воинов. Так что не осуждай тех, кто отправился грабить твои вёски.

Сказал на это Даго Господин и Пестователь:

— Не бывает непобедимых войск, а если кто так говорит, тот повторяет ложь. Не стану платить я вам за службу, так как ваши мечи ржавеют в ножнах.

И приказал он, чтобы каждый их пойманных на грабеже воинов Фулько на глазах толпы получил по два десятка батогов. И приказал он, чтобы так поступали повсюду, где схватят воинов на грабеже.

Забрал Фулько их Гнезда своих наказанных наемников и возвратился в лагерь над рекой Нер, чтобы голодать вместе с ними. Тут ожила в нем и разрослась ненависть к Пестователю, и стало это причиной, что послал он гонца к Зифике в Мазовию, предлагая ей в секрете свою службу. Вот только Пестователь об этом пока что не знал.

— Уверен ли ты, господин мой, что правильно делаешь, не давая воинам Фулько денег и в то же время наказывая их за грабеж? — спросил у Даго Херим. — Пока они голодны, грабежи не прекратятся.

— Да разве я о том не знаю? — пожал плечами Пестователь. — Быть может, я как раз и хочу, чтобы все так и происходило. С тех пор, как не стало Гедании, у моего народа не стало кого ненавидеть. Если они не начнут ненавидеть чужаков из Юмно, он обратит свою ненависть на тебя или на мою особу. И что ты выбираешь, Херим? Разве не учит Книга Громов и Молний, что «народ всегда должен кого-то ненавидеть».

— Так ты говоришь, Херим, что вот так по правде нельзя сказать, где точно проходит граница между нами и Крылатыми Людьми? — спросил Даго, поднимаясь с ложа, выстланного шкурой белого полуночного медведя, и выискивая среди разложенных на столе свитков пергамента вазу со спелыми яблоками.

— Невозможно это сделать, поскольку и по этой, и по той стороне народ говорит на одном языке. Легче всего ее найти со стороны Ленчицкой Земли, поскольку река Нер отделяет нас от Крылатых. Но вот, к примеру, со стороны Калисии или от Гнезда тянутся леса, чащобы и поля. Ты переходишь из одной вёски в другую, и тут тебе говорят, что ты у Крылатых, тебе обрезают волосы и берут в неволю. Местные кмети границу знают, но вот на пергаменте ее не вычертишь.

— С кем они граничат с юга?

— С Караком и висулянами. Сразу же за градом Руда начинается полоса Белыъ Нагорий, прозванных Венедийскими, сложенными из известняка. На этих вот Нагорьях Крылатые держат стражу против висулян.

— А с востока?

— Пилица-река представляет собой границу между Крылатыми и князем Сандомиром. За державой Сандомира находится держава лендзян и Червень[23] со своими преславными градами. Все они владеют нашим языком.

Было горячее начало месяца Серпень. Через открытые окна втекал жар, в выстланной шкурами комнате Пестователя в его Гнезде было чрезвычайно душно. На Пестователе была всего лишь льняная рубаха и льняные подштанники, точно так же был одет и Херим, и все равно, Даго сильно потел. Он надкусил яблоко, но, увидав, что оно червивое, со злостью выкинул его в окно во двор крепости. После этого с гневом он смел разложенные Херимом свитки. Даго все так же мечтал о долголетии, но никакие пергаменты Херима не говорили, как его получить. Херим хлопнул в ладоши и в комнату вбежал прислужник.

— Холодного пива нам. Прям из погреба, — приказал Канцлер.

Даго вновь улегся на белом меху и, вытянувшись во всю дину, говорил, глядя в леревянный, почерневший потолок.

— Весной впервые приплыли от греков по Сану и Висуле сврацинские, иудейские и аскоманские купцы. Они останавливались в Плоцке, у Влоцлавля, в Гедании, после чего отправились морем в Хедебу. Рассказывали, что множество товаров купил у них князь Сандомир. Его град и двор находится чуть выше слияния Сана и Висулы. Вроде как князь сильный, знает изысканные манеры, окружает себя роскошью. На той же Висуле Карак расширяет свой град Караков. Не могу я спать по ночам, Херим, зная, что вся верхняя Висула находится в чужих руках.

— Зато ты, господин, держишь их всех за горло.

— И что с того? — сорвался с постели Пестователь. — Достаточно того, что Карак нассыт в воду или плюнет в нее, то же самое сделает Сандомир — а я должен буду это пить, если мне захочется попить из своей же реки.

— Гнездо стоит не на Висуле.

— На Висуле стоят Влоцлавль и Витляндия. Ну а Познания где?

— На Варте.

— И снова достаточно того, что князь Серадз нассыт в мою реку, а в Познании это выпьют.

— Не намереваешься ли ты, господин наш, напасть на Карака или Сандомира? Они платят дань сильному и всемогущественному князю Ростиславу, и тебе нужно было бы иметь в пять раз больше воинов, чем у тебя имеется, чтобы хоть одного из них тронуть. Им на помщь придет Великая Морава, и тогда нам придется бежать за море. Даже про край Крылатых нам сложно думать не без страха…

— И все же, я о них думаю…

— Им знакомы могучие чары. Они ведь не только крылатые, но еще способны жить по сотне и более лет.

Прислужник принес два глиняных жбана с пивом и два кубка из чистого золота. Пестователь тут же влил в себя два кубка, оттер рукавом рубахи губы и спросил:

— А откуда взялось их умение чар?

— Оно древнее, как и твоя Священная Андала. От кельтов взялось, от них же и осталось.

— Хотелось бы мне жить сто лет! — воскликнул Даго.

— Так тут ничего сложного, господин мой, — с издевкой заметил Херим. — Отправляйся к ним в дни зимнего солнцестояния или же в первый день месяца Травень и попроси, чтобы тебя провели в секретную пещеру, которую выкопали они в скалах на границе с висулянами. Эта пещера зовется Грейнне. Если не умрешь там от отвращения и перепугу, после того проживешь сотню лет.

— Откуда об этом известно?

— От пленников, которых я пытал.

— Что еще, Херим, знаешь ты про Крылатых?

— Они верят в Богиню Мать Землю, имя которой они уже забыли, но, так же как и ты, отдают честь огню. Верят они в силу птиц, потому на плечах носят птичьи крылья. Никому из них нельзя убить аиста, поскольку это священная птица, означающая плодородие и урожай. Это он приносит детей. У них рожает не женщина, а мужчина.

— Такое невозможно!..

— И все же это так, господин мой. Когда женщина рожает дитя, мужчина вьется от боли и страдает. Родство они признают только со стороны матери, никак не отца, поскольку отец может быть и неизвестным, но вот мать — известна всегда.

— Не верю. Лгали пленники.

— Возможно, господин мой. Но твои войска и твой народ боятся Крылатых Людей, так как наши лошади пугаются шума их крыльев. Потому-то, хотя и немногочисленны они, никто их еще не победил. Слышал ли ты когда-нибудь шум их крыльев?

— Да. Это когда очутился очень близко от их границы. Шум их крыльев вызвал, что не могли мы усмирить перепуганных лошадей. Даже Виндос был мне непослушен.

— Поэтому, господин мой, откажись от похода на Крылатых. Потребуй от них дань. Они заплатят. Разве что тебе известны столь же могущественные чары, что и князю Серадзу.

Льняная рубаха Даго пропиталась потом. Он с отвращением сбросил ее с себя, оставаясь только в подштанниках.

— Авданец уже прибыл? — спросил он.

— Да, но вот его щитники прибудут только через седмицу, после завершения жатвы.

— Вызови ко мне графа Фулько и Авданца. Пускай Авданец принесет с собой один из шипастых шаров на цепи. Пускай, как я уже приказывал, придет сюда и Лебедь Рыжий. Ведь не напрасно носят Лебеди на своих капюшонах немного лебединого пуха? Должно иметься какое-то родство между ними и Крылатыми. Возможно, им знакомы и тайные способы сражения.

Когда Херим уже собирался выйти, Даго прибавил, как бы нехотя:

— Тут Спицимир перехватил гонца от Зифики к тебе, Херим. Это уже третий за последнее время. Если ты носишь плащ на двух плечах, а не на одном, как все мы, то тебя могут и мечом разделить на те же две половины.

Несмотря на жару, Херим вдруг покрылся ледяным потом. То есть, Спицимир перехватил целых трех посланцев Зифики. А вот перехватил ли он тех гонцов, которых сам он посылал к Зифике? И о чем они признались на пытках? Дрожащими руками собрал он со стола пергаментные рулоны и наконец-то осмелился сказать:

— Если ты считаешь меня предателем, господин мой, тогда почему не отрубишь мне голову?

Даго презрительно пожал плечами.

— Быть может, и на то придет время, когда слишком далеко продвинешься в своей любви к Зифике. Но до сих пор я не вижу причины, чтобы лишать себя приятеля, умеющего читать и писать, вычерчивать дороги и границы на пергаменте. Зифика желает, чтобы я признал Кира своим первородным сыном и наследником. К кому ей обращаться по этому делу, как не к моему канцлеру? Ты же шлешь ей гонцов с ответом, что не можешь у меня ничего добиться, но это еще не измена, Херим. Знаю я и то, что когда мы бродили втроем через пущи и болота, ты полюбил ее, хотя и считал, будто бы она — юноша. Кто может быть верным своей любви к женщине, тот способен быть верным и своему повелителю, если и его по-своему любит.

— Ты же знаешь, господин мой, что я тебя люблю.

— Потому-то твоя голова все так же находится на твоих плечах. Но помни, что сейчас у Зифики уже двое детей. Один ребенок от меня, а второй — от неизвестного отца, которого она приказала убить. Твоя любовь к ней никогда не будет удовлетворена, ибо — о чем ты прекрасно знаешь — тогда тебе пришлось бы отдать жизнь. Она до сих пор остается Дикой Женщиной. Не забывай об этом, Херим. И не забудь мне сообщить, если она попросит тебя отравить моего сына, Лестка.

— Господин мой…

Херим бросился к ногам Даго.

— Уйди, — тихо произнес Пестователь. — Я знаю, что она ни перед чем не отступит, чтобы я сделал Кира наследником своей державы.

Жара сморила Даго, и он вскоре заснул. Но когда проснулся, захотелось ему вспомнить виденный им сон. Но понапрасну он напрягал свою память. Осталось лишь осознание того, что сон был мучительным и очень странным, поскольку снилось ему то, о чем он в тайне ото всех мечтал уже много дней, а конкретно, когда узнал он о том, как с помощью чар Крылатые Люди добывают долголетие. Вот тогда-то, неожиданно, зато с ужасной силой, захотелось ему жить сто лт, а то и больше. Могущественную державу, теперь он это знал, нельзя было построить в один момент. На это требовалось много времени, годы и годы. Да, жить сто, а то и больше лет. Завоевывать все новые и новые земли и строить все новые и новые грады, укреплять собственное могущество и править, править, править… Он не выдал собственных мыслей никому, даже Хериму и Спицимиру, но так на самом деле желал он войны с Крылатыми, чтобы силой или уговорами склонить тех открыть тайну долголетия. А ее не знали даже при дворе ромеев или в Старой Роме, но ведь правдой было то, что властители Крылатых Людей жили больше ста лет. Так разве то, чтобы добыть эту вот тайну, сделать себя долговечным — разве не стоило это любой цены, даже и опасной войны?

Уже наступил вечер. Даго приказал подать себе еду и вызвать Арне, которую Спицимир разместил в богато обустроенной комнате в самой дальней части двора в Гнезде. Женщина тут же прибыла по его зову. На ней было легкое льняное платье, затянутое в талии золотым поясом, если не считать этого, Арне не носила каких-либо украшений, голова ее была неприкрытой. Длинные светлые волосы она заплела в косы; выглядела она как шестнадцатилетка, хотя на самом деле ей было восемнадцать лет.

— Я отправляюсь на войну, Арне, — сообщил Даго, садя женщину за стол. — Хочу с тобой попрощаться и спросить, есть ли у тебя какие-нибудь пожелания.

Арне молчала. Она влюбилась в Даго с первого же взгляда. Полюбила она даже тот отаратительный способ, которым Даго ее брал, когда ее приглашали к нему на ночь, что в последнее время случалось все реже.

— Ты, наверняка, думала, что я возьму тебя в жены и сделаю владычицей, — сказал Даго. — Были такие моменты, когда я этого желал, так как ни с какой женщиной в последнее время мне не было столь хорошо. Но то, что я обязан полюбить еще сильнее, называется властью и искусством управления людьми. Соглашаешься ли ты оставаться только лишь моей наложницей?

— Нет, господин. Наложниц презирают. С того времени, как ты подарил мне наслаждение и выделил из всех других женщин, я не вынесу чьего-либо презрения.

— Если хочешь, я обсыплю тебя золотом и отошлю назад в Юмно.

— Слишком далеко, господин мой. Я желаю иногда видеть тебя.

— Так чего ты желаешь?

— Дай мне немного денег, чтобы я могла купить несколько домов и устроить там лупанары, как это в обычае у франков. Там я дам место красивым невольницам и пристойным девкам. Твои воины должны будут мне платить, если захотят получить с ними наслаждение. Они станут пить у меня вино, пиво и мед, забавляться с женщинами, говорить в пьяном состоянии, о чем умалчивают в трезвом виде. Ты или Спицимир узнаете, о чем они говорят.

— Это невозможно, Арне. Я ведь Страж Нравов. Тебе известно, как сурово Гедания карала за разврат. Я не такой суровый, как Гедания, но тебе следует знать, что свобода нравов — это мать всех свобод, я же намереваюсь держать этот народ железной рукой. Впрочем, мои воины та любят девок, что разнесут твои лупанары своими членами. Кто тебя защитит?

— Я найму воинов для защиты своих дома свиданий, господин мой. А прибылями поделюсь с тобой.

— Нет, это невозможно. Повелитель не может защищать дома утех и получать прибыль с них.

— Но это может делать твой градодержец, староста Кендзержа из Крушвица. Не стану я заводить лупанары в Гнезде, но в Крушвице, господин мой. И в Познании. Потом. Когда ты убедишься, насколько велики прибыли с них и как много, благодаря ним, ты узнаешь о своих подданных, то разрешишь завести дома свиданий и в Гнезде.

— Я дам тебе столько золота, сколько сможешь поднять, но от лупанаров откажись. Зачем они тебе?

— От тебя я заразилась желанием власти. Только не хочу я такой власти, что имеется у тебя, господин мой. Я хочу иной власти. Мир, господин мой, это один громадный лупанар. Кто управляет лупанаром, тот управляет и миром, хотя это иное правление, чем твое. Я прошу у тебя лишь немного золота и чтобы ты выслал Спицимира к Кендзере в Крушвиц с тайными приказами. Пускай окружит меня секретной опекой. Кендзержа будет получать прибыли от домов свиданий в Крушвице, потому никто мне ничего плохого не сделает. Через какое-то время ты убедишься в том, что лупанары приносят больше прибыли, чем война. Воеводы, властители, старосты и купцы станут пользоваться моими девушками. В твоем краю станет меньше насилий.

— Но ведь эти дома свиданий обязаны иметь какие-то права, какое-то название…

— В них будут воспитываться женщины для службы у богатых. А ты получишь самых красивых.

Говоря это, Арне поднялась из-за стола, сбросила с себя льняное платье и голая легла на медвежьей шкуре. Когда же Даго сбросил с себя подштанники и хотел войти в нее, она шепнула:

— Не так, господин, а как тогда… — и легла на живот.

После того Даго хлопнул в ладони и приказал слуге вызвать Херима с куском пергамента и чернилами. Попивая мед из золотого кубка и посмеиваясь, продиктовал он своему Канцлеру:

«Я, Даго Господин и Пестователь позволяю весьма уважаемой и добродетельной госпоже Арне арендовать дом в Крушвице и окружить его стражей. В этом доме должна она заняться воспитанием девушек для службы при дворах, ибо весьма много имеется девиц ничейных, которыми бесстыдно пользуются. Дом добродетельной госпожи Арне должен быть открыт для гостей, ищущих крышу над головой, обеспечивая им хорошие услуги на пользу и во славу державы нашей. Оплаты за свои труды добродетельная Арне определит сама в зависимости от цен товаров на торге».

Херим, все время размышляющий о схваченном гонце от Зифики, не слишком задумывался над содержанием того, что ему приказали писать. Удивился он лишь тогда, когда Даго спросил Арне:

— А не обманешь меня? Дашь мне половину прибыли?

— Да, господин. Клянусь в том своей задницей. И еще клянусь в том, что через какое-то время прибудет к тебе посланец с известиями о том, о чем говорят по пьянке гости, посещающие мой дом в Крушвице.

Только теперь дошло до Херима, какой это он написал акт, и чему должен будет служить тот дом в Крушвице. Он тут же потер свои жирные ладони и сказал:

— Градодержец Кендзержа в Крушвице умеет читать, а это означает, что уважит мое письмо. Дам я тебе несколько боевых людей, которые окружат твой дом защитой. Потом пришлю тебе, госпожа, красивых невольниц и добытых на войне девок, знающих языки разные, чтобы могли они общаться не только с местными, но и с купцами из чужих краев.

— Я должна была отсылать сообщения господину Спицимирк… — заметила Арне, вопросительно глядя на Даго.

Херим поспешил с объяснениями:

— Спицимир, госпожа, это человек суровых принципов, и не похвалит он того, что делаешь ты в Крушвице. За различные сообщения он будет тебе благодарен, но не ожидай от него знаков благодарности. Впрочем, а что мешает тому, чтобы эти известия получал я? А за поставленных тебе мною невольниц ты заплатишь столько, сколько я потребую.

— А ведь жаден ты, господин мой, — возразила Арне, что вызвало новую волну веселья у Даго.

— А и правда, Херим, — воскликнул он под конец этого спора. — Когда перестанешь быть моим канцлером, Арне сделает тебя собственным заместителем.

На это Херим усмехнулся и осмелился пошутить:

— А не подумал ли ты, господин, что служба в борделе может быть более приятной и благодарной чем то, что я делаю у тебя?

— Об этом мне известно, — сделался серьезным Даго и приказал Хериму выдать Арне из сокровищницы четыре кошеля с золотом.

Возлюбил Даго Господин и Пестователь некоего Ченстоха, который, будучи на службе Спицимира, помог ему спастись из засады, которую неведомые по имени враги устроили возле дома седельщика. Этот же лестк храбро действовал рядом с Пестователем в различных стычках и битвах; с ним же поплыл он на ладьях до града Серадза, а у врат града сражался против наемников Фулько. Так что одарил его Пестователь своим доверием и приказал в более всего к югу выдвинутом месте, в Венедийских Горах, выстроить град и твердыню, чтобы в случае нападения князя Карака, град этот первым столкнулся с неприятелем, удержал напор чужеземных воинов, пока не придет помощь.

Перед тем Пестователь назначил этого вот Ченстоха градодержцем в Познании, где мог владеть себе спокойно, как большой господин, но поскольку отличался он в каждом походе, то получал все новые и все более сложные задания, как, собственно, это — выстроить град в Венедийских Горах. На его же место градодержцем Познании Даго назначил некоего Гржималу, тоже лестка, но человека не такого боевого и не такого предприимчивого. Так уж оно бывает, если кто может нести бремя, то на такого повелитель накладывает его все больше и больше, а если же кто не способен нести бремя, получает легкий хлеб. И не понимает этого множество людей, служащих повелителям, потому стараются отличиться то ли в бою, то ли в хозяйствовании, не зная: то, что они вырвут в боях и построят, другие получат во владение. А происходит так потому, что каждый повелитель боится, чтобы воинственный или предприимчивый человек не получил слишком много и не сделался самостоятельным, а вместе с тем и непокорным. «Как правило, повелитель возвышает тех, которых презирает», — написано в «Книге Громов и Молний».

По обычаю склавинов, место для твердыни Ченстох выбрал не на горном возвышении, а посреди болот, которые в большой котловине создала в этом месте река Варта и ее два небольших притока. Получив для обороны почти что сотню щитников с шипастыми шарами, а еще более сотни новых лестков, призванных на службу Пестователю из невольных людей, а так же тридцать возов с тридцатью парами волов и почти что пять сотен невольников из давних богатеев из племени Крылатых — Ченстох начал строить эту вот твердыню, свозя на болота громадные дубовые колоды и известняковый камень, которого в округе было в достатке. Вот только дело его двигалось медленно, так как невольники не были привыкшими к тяжкому труду, поскольку из богатых родов были, ну а новые лестки не привыкли еще к владению оружием и несению стражи. Поэтому часто случались побеги невольников через не слишком отдаленную границу, чему способствовала и округа, где в изобилии было расщелин, оврагов и замечательных укрытий. К тому же на Ченстоха нападали шастающие по округе небольшие группы Крылатых Людей, не согласившихся с поражением, а еще — не очень-то крупные отряды князя Карака, который не желал допустить, чтобы поляне укрепились на его границе. Беспокоило это Даго Господина и Пестователя, а поскольку пришла пора, когда Эпония обещала сделать его долговечным в пещерах, называемых Змеиными, решил он устроить поход в Венедийские Горы, одновременно по дороге укрепляя Ченстоха. Взял Даго дружину, состоящую из более сотни лестков и двухсот невольников вместе с женами и детьми. Ведь не так скор к побегу невольник, у которого имеются жена и дети, и раз знает он, что если сбежит он — жену его и детей убьют. Взял он с собой пятнадцать возов и волокуш с упряжками по две пары волов к каждому возу и вот в последние дни месяца цветения вереска покинул он Руду, неспешно направляясь к границе с висулянами. Он не рпасался нападения со стороны Карака, так как шпионы принесли ему известия, что и в Довине, и в Нитре и в других градах Великой Моравы вспыхнули бунты и заговоры, организованные против князя Ростислава, что его весьма ослабляло. Пользуясь этой слабостью, Карак усиливался в Моравской Браме, он же перестал платить дань, а еще в нескольких стычках он же отобрал у богемов несколько пограничных городков.

Дни были теплые, солнечные, как частенько бывает в пору, названную «бабьим летом». Сразу же за Рудой въехали они в округу, настолько странную, что Даго не мог отойти от восхищения, и раз за разом он останавливал коня или въезжал на вершины холмов, чтобы иметь возможность как можно дальше увидеть и долго наслаждаться видом южного конца края Крылатых Людей. Он видел эту красоту, восхищался ею и вместе с тем испытывал какой-то непонятный страх. Слышал Даго, что этот удивительнейший край тянется до самого Каракова, и иногда, глядя на это чудо, думал он: «Все это навечно должно стать моим. Именно в этих горах из камня будут выстроены неприступные замки, которые достанут до небв. И будут они большими и более красивыми, чем строения франков или ромеев». Ему рассказывали, что когда-то здесь была огромная долина, поросшая дубовыми лесами и прорезанная быстрыми ручьями. Но тысячи лет назад пришли сюда великаны, называемые гигантами, которых с далекого севера изгнал громадный ледник. Гиганты хотели поселиться на новой земле, но с этим не пожелали согласиться столь же огромные спалы, и они начали бой. Этот чудовищный бой продолжался более трехсот лет и тридцать месяцев. Пали мертвыми все гиганты — как мужчины, так и женщины, поскольку, по обычаю великанов, сражались одновременно женщины и дети. Из этой битвы в живых осталось всего лишь несколько спалов, которые по причине отсутствия чужих великанш, должны были жениться на собственных сестрах, порождая уже значительно меньших великанов, но больших по размеру и по силе, чем обычные люди, которых здесь тогда еще и не было.

Так что земля эта — что было видно с первого же взгляда — была полем боя великанов. Их окаменевшие скелеты заполняли давние долины и образовали холмы. Давние ручьи с тех пор терялись в ямах под телами великанов, чтобы через несколько стай неожиданно выплеснуться из-под скал через многочисленные дыры. Оторванные от туловищ и разбитые головы гигантов образовывали маготы — белые меловые конусообразные холмы, изредка поросшие карликовой сосной. То тут, то там можно было видеть скалы, похожие на сломанные дубины, туловища без рук и ног, с выпуклостями ребер, обозначенных морщинами и рытвинами. Повсюду валялись кальцинированные кости великанов, их оружие — сломанные рукояти мечей, брошенные каменные щиты, громадные валуны, которыми они забрасывали друг друга в бою. А между скелетами убитых гигантов можно было встретить крутые овраги, провалы, промоины, канавы и пещеры, где проживали тысячи кровожадных нетопырей, спящих днем, но вот ночью ищущих людской или животной крови. Днем же над каменными распадками парили громадные орлы, способные похитить ягненка или даже малыша. Потому по ночам воины палили огромные костры, пугаясь прилетающих из темноты нетопырей и затаившихся на скалах орлов.

Дорога к Ченстоху была крутой, каменистой, так что продвигаться по ней можно было только медленно. Даго, которому не терпелось идти дальше, постоянно отправлялся самостоятельно то в одну, то в другую сторону, карабкался по скальным россыпям, заглядывал в черные пещеры глазниц великанских черепов, думая не без гордости, что носит в себе их кровь по отцу. Его же воины, а еще невольники, шли молча, как будто опасаясь, что эти вот побитые великаны вдруг пробудятся и растопчут их словно червяков. Одна только Эпония все время таинственно и странно усмехалась и, казалось, радовалась, видя этот страшный край, ибо именно здесь начиналась территория ее чар.

Закутавшись в зеленый бархатный плащ, ехала она не в люльке — как раньше у Крылатых — но по-мужски, на коне, открывая свои округлые бедра и колени. Ее полное, красивое лицо ветер сделал загорелым, а вот русые волосы немного выбелил, из-за чего жрица казалась даже еще более красивой. Бывали моменты — особенно по ночам — когда Даго испытывал желание к ее обильной, белой плоти, покрытой свободной туникой и бархатным плащом. Случилось даже такое, что как-то ночью, лежа рядом с ней у громадного костра, схватил Даго одну из ее великанских грудей, но Эпония отбросила его руку с тихим смехом.

— Ты поимеешь меня, господин мой, — сказала она Пестователю. — Один раз. Как и многие другие. А потом сделаешься долговечным.

Даго желал жить долго, бесконечно долго, чтобы на этой земле возвести на горах неприступные замки, которые касались бы самого неба. Потому и не мог он стерпеть медленности пути и часто спрашивал у жрицы:

— А ты не обманываешь меня, Эпония? Как далеко еще до той пещеры, прозванной Грейнне или Змеиной?

— Далеко, господин, — неизменно отвечала та. — Собирай в себе отвагу, чтобы не закричать от ужаса, когда войдешь ты среди тысяч змей, а огромные нетопыри начнут летать рядом с твоими белыми волосами.

Пестователь пожимал плечами и и показывал женщине скелеты великанов, лежащие среди зеленых долин.

— Это мое отцовское наследие, Эпония. Разве не слышала ты, что меня зачал великан Боза, и сам я из народа спалов? Это из-за них страдаю я болезнью называемой Жажда Деяний, которая заставила меня сделаться повелителем и покорить все окрестные народы. Позволь наполнить тебя своим семенем, и, возможно, тогда ты родишь великана, еще более сильного, чем я.

Женщина отрицательно покачала головой, ибо оплодотворить жрицу было чем-то невозможным. Эпония не скрывала от Даго, да и от самой себя, что хотя она его и ненавидит за то, что уничтожил он край Крылатых Людей, но это именно она его желает, поскольку он такой красивый и сильный. Еще Эпония желала предостеречь Даго, что вскоре он погибнет, хотя и будет долговечным. Наверняка она этого не знала, так как ее пророческий сон был неясным. И, не находя слов, подходящих для того, чтобы выразить пророчество — она молчала. Ведь долговечность вовсе не означала бессмертия; много Крылатых, которым она подарила долговечность, погибло. Иногда жрица мечтала о том, что делается женой Пестователя и наивысшей жрицей в его окружении, а он, как истинный великан, отбрасывает на другие края тень своего могущества. Но тут же Эпония отбрасывала эти мечтания, ибо пророчество говорило о крахе Даго. Она тихонько смеялась, когда ночами, только ей одной показывал он свое искусство чар и сейдр, поскольку ей это казалось неуклюжими фокусами. Но ведь и он обладал какой-то странной силой. Как-то раз он дал ей выпить сладко-горьковатый напиток, и Эпония испытала к нему любовь. Той ночью, лежа рядом с ним, обнажилась она до пояса, взяла его ладонь и положила на своем лоне. Шепнула:

— Возьми меня, господин мой, ибо страдаю я от желания.

Но тут Даго проявил свою силу. Он встал и сказал:

— Я возьму тебя так, как требует твое искусств чар, когда стану долговечным.

И ушел он в темноту ночи, не боясь нетопырей. И тогда Эпония еще сильнее полюбила его, понимая, что нельзя презирать его умения чаровать; сама она ни в ком не могла разбудить любви.

Лагерь Ченстоха они увидали на правом берегу реки Варты — несколько десятков шатров для воинов, загороды для лошадей и волов, десятки полуземлянок, покрытых крышами из жердей и камыша. На реке был построен мост, ведущий в глубину болотистой долины, с другой стороны замкнутой меловой горой под названием Ясная. По этому мосту запряженные волами возы днем и ночью поставляли огромные куски известняка, которые сбрасывали в болото, пока не образовалась твердая опора для будущих оборонных валов.

Обрадовало Ченстоха большое количество возов, волов и невольников с семьями, приведенные ему Пестователем. Он приказал невольникам тут же начать строить полуземлянки для своих семей, он даже прервал процесс возведения твердыни и дал приказ другим невольникам — и даже щитникам и воинам — готовить сено и продовольствие. Дело в том, что Эпония предсказывала скорый приход суровой зимы. Кроме того, Ченстох приказал обнести лагерь палисадом, чтобы защитить его от нападения.

Отряды Карака перестали беспокоить Ченстоха. Ходили слухи, будто бы князь висулян ввязался во внутренние споры в Великой Моравии. Все реже случались стычки и с шастающими по округе недобитыми воинами армии Крылатых Людей. Совсем недавно щитники и лестки Ченстоха разбили не превышающую десятка человек группу Крылатых, отобрав у них пленника, какого-то странного типа. На нем была богатая одежда, вел он себя гордо, словно что-то значащий. При известии, что в любой момент к Ченстоху должен прибыть сам Даго Господин и Пестователь, он не желал отвечать на какие-либо вопросы, заявив, что разговаривать будет только лишь с Пестователем. Для Даго и Эпонии в лагере поставили большой белый шатер. И тут же Пестователь приказал, чтобы этого странного человека привели к нему.

И вот перед Даго встал рослый молодой человек, в дорогой кольчуге, в шелковой рубахе, в поясе, украшенном золотыми бляшками, в шерстяных штанах, запущенных в сапоги из красной вавилонской кожи. В шатер принесли и его позолоченный шлем с павлиньими перьями, меч, чья рукоять была инкрустирована драгоценными камнями; плащ, подшитый бобровыми шкурками, и кошель с золотыми солидами. Все это Крылатые Люди украли у него, а воины Ченстоха доставили в лагерь на реке Варте.

Чужак молча, но без какой-либо униженности поклонился Пестователю, узнав его по Священной Андале на лбу, по белым волосам, по позолоченному панцирю и по белому плащу, сколотому на плече блестящей от драгоценностей заколкой. Не говоря ни слова, Даго жестом приказал лесткам вернуть пленнику его шлем, плащ и драгоценный меч. Он не спрашивал, кем чужак является, а только внимательно присматривался к нему. Ему не хотелось заговаривать первым, так как считал, что это унизит его достоинство. Освобожденный пленник сам должен сообщить кто он и откуда родом. Но тот, похоже, не привык склонять шею. Язык тела этого человека утвердил Даго в уверенности, что перед ним некто, привыкший, скорее, задавать вопросы, чем давать ответы. Шлем, меч и плащ он принял как нечто очевидное и, опершись на мече, гордо поглядел на Даго, который внимательно следил за его юношеским, наполненным гордыней лицом, его длинными вислыми усами и сильно заросшими, несколько дней уже не бритыми щеками.

Долгое время стояли они в молчании друг против друга, пока Даго не кивнул головой одному из своих лестков, чтобы для него поставили пенек. Сам он уселся, заставляя чужака стоять перед собой, тем самым показывая бывшему пленнику свое превосходство. И вот увидел Даго на лице этого человека нечто вроде легкого румянца гнева.

— Я — князь Сватоплук, владетель Нитры, — хриплым голосом отозвался наконец недавний пленник. — Это ты Даго Пестователь?

Даго не ответил ему. После этих слов на его лице не появилось выражения ни удивления, ни уважения. Искусство правления людьми заставляла повелителя все время удерживать каменное выражение лица.

— Благодарю тебя, господин, что дал мне свободу. Теперь же хочу получить от тебя хорошего коня, — снова заговорил чужак.

Только теперь Даго дал знак, чтобы для этого человека тоже поставили пенек. Ведь если правдой является то, что перед ним находился один из повелителей самой могущественной державы в этих краях, той самой Великой Моравы, самое время было оказать ему немного уважения.

— Откуда ты знаешь, что я дал тебе волю? — спросил Пестователь.

— Мне вернули оружие.

— Это ничего не значит. Меч — это часть одеяния воина. Его у тебя украли Крылатые Люди, вот я и вернул тебе то, что забрали грабители. Но это еще не воля. Ведь ты не сказал, что делает повелитель Нитры здесь, на границе с краем висулян, и почему напали на тебя Крылатые Люди. Разве ты не племянник князя Ростислава, господина Великой Моравы, разве не выплачивает Карак дань твоему дяде? Крылатые ведь подчиняются Караку. Не знаю я и того, зачем я должен одарять тебя волей, раз Великую Мораву и меня разделяет держава висулян.

— А ты, господин, не брат ли и приятель маркграфа Карломана? — спросил Сатоплук.

— Это правда. Он брат мне и приятель.

— Взбунтовался я против недостойных дел своего дяди, Ростислава, и хотел сбежать к Карломану, чтобы просить у него помощи и опеки. Но Ростислав выслал за мной погоню и перекрыл границу с баварами, потому, загоняемый, словно бешенная собака, перешел я горы Карпатос и очутился в краю висулян. Только месть моего дяди достигла меня и здесь. Чтобы прислужиться ему, князь Карак послал за мной погоню. Вот я и сбежал к тебе, господин, желая с твоей помощью попасть к Карломану. Но на самой границе с твоей державой меня схватили Крылатые Люди. Сейчас же мне нужен конь и несколько воинов для охраны, так как всех моих воинов по дороге выбили.

Даго Пестователь захлопал в ладони, приказывая занести в шатер стол, еду и питье. К столу Пестователь пригласил Эпонию с Ченстохом. В ходе пира раз за разом он лично наливал мед в серебряный кубок, который поставили перед Сватоплуком.

— И почему, князь, ты столь сильно ненавидишь своего дядю, Ростислава? — спросил Даго у владетеля Нитры.

— А потому что он ни на что не способный, — взорвался гневом Сватоплук. — Когда дед наш, Моймир, принял веру Христа, кто мог предвидеть, что это будет означать рабство от тевтонских епископов в Пассау. Обратился Ростислав за помощью к ромеям и получил от них христову миссию, чтобы стать самостоятельным. Но за это напал на него император Людовик Тевтонский, победил его и заставил унизиться перед тевтонами. Я, господин мой, желаю воли для Великой Моравы. Истинной воли, а не данной тевтонскими епископами, потому что это тоже неволя.

— И потому ищешь помощи у сына Людовика Тевтонского, Карломана? — удивился Даго.

— Он ненавидит собственного отца. А я ищу помощи там, где ее могу найти.

— И ты считаешь, будто маркграф Карломан отдаст тебе эту волю вот так, на тарелочке? Он вступит с тобой в твою страну, но так уже в ней и останется. Ведь так поступает каждый.

— В Великой Мораве есть много доблестных воинов. Нужен лишь самый подходящий повелитель. Ведь не напрасно о Мораве говорят, что она «Великая».

Задумался Даго Пестователь, поскольку в Сватоплуке он чувствовал ту же самую жажду власти, что и в себе. И на самом деле не знал он: помочь князю или отрубить голову.

— Ты строишь крепость, господин мой, — заявил Сватоплук. — А это означает, что ты хочешь остаться здесь навсегда. Не боишься ли ты гнева и могущества Карака? Уверен ли ты, что поступил хорошо, занимая Край Крылатых Людей?

— Ты желаешь учить меня искусству правления? — спросил Даго.

— Крылатые платили дань Караку, Карак платит дань Великой Мораве. Возможно, ты сам скатил со скалы валун, который потянет за собой каменную лавину.

— Карак не всегда платит вам дань, довольно часто против этого бунтует. Это вы, а не я, должны навязать ему путы неволи. Карломан, как ты говоришь, и твой, и мой приятель, и я дам тебк волю. Маркграфа Карломана я люблю, но, все же, должен ли я полюбить и тебя?

— Когда-нибудь я добуду власть в Великой Мораве, а тогда ударю на висулян. Их я ненавижу, потому что они хотели меня поймать и выдать дяде. А когда я буду иметь их землю, тогда мы встанем друг против друга. Потому постарайся меня полюбить, господин.

И когда Сватоплук говорил это, лицо его исказило такое выражение ненависти и гнева, пальцы столь сильно стиснулись на серебряном кубке, что его стенки начали выгибаться.

— И что же ты знаешь обо мне, Сватоплук? — вновь спросил Даго. — Мы в любви и с королем мардов, Арпадом. Тебе придется следить за тем, чтобы марды, которые сидят над Понтом, не вонзили тебе нож в спину.

Сватоплук нехотя пожал плечами. Жест его выражал пренебрежение.

— В Довину и Нитру доходили к нам вести о тебе, господин. Говорили, что ты ненавидишь князей и королей, объявил себя каким-то Пестователем. Тебе удалось ввести порядок в давней державе Пепельноволосых, ты завоевал Край Длинноголовых Людей и Крылатых Людей. Могущество твое растет. И как долго позволит тебе это делать мой дядя, Ростислав? Сделай меня вольным и проведи к Карломану, и я предложу тебе дружбу.

Ответил на это Даго:

— Никому не плачу я дани, никому не подчиняюсь. Великая Морава платит тевтонам, чтобы сохранить собственную волю. Если Карломан поможет тебе, ты будешь подчиняться ему. Так почему же ты такой высокомерный, раз должен ты упасть на колени перед франками, а меня еще просишь, чтобы я тебе в том помог? А если я тебе скажу, что Пестователь означает больше, чем комес, князь и даже король, поскольку все они подчиняются либо цезарю ромеев, либо императору тевтонов, я же — независимый?

— Ты, вроде как, отважился протянуть руку к Сарматскому морю. Но вот достичь гор Карпатос тебе не позволят, — буркнул Сватоплук, уже опьяневший от меда.

— И кто мне этого не позволит? — в третий раз задал вопрос Пестователь. — Ростислав? Людовик Тевтонский? Или ты, господин мой?

— Дай мне волю, а потом мы поделим между собой этот наш мир, — предложил Сватоплук. — Я возьму себе висулян, тебе оставлю Сандомира и лендзян, которые тоже выплачивают нам дань. Тебе будет принадлежать весь север: пырысяне, любошане, эсты…

— Какой же ты высокомерный, — рассмеялся Даго. — Твои руки все еще связаны путами неволи, а уже желаешь делить со мной мир? И этот калач мы поделим не так, как ты желаешь, а так, как хочу я, поскольку это я тебя, а не ты меня держишь в неволе. Как ты считаешь, поколеблюсь я отрубить голову Сватоплуку?

Сдержал гнев повелитель Нитры.

— Хорошо, господин. Дай мне волю, и мы заключим вечный мир.

— Ворожеи сказали, что я буду править от Сарматского моря до гор Карпатос. Женщина, что сидит здесь с нами, сделает меня долговечным. Так что у меня достаточно времени, чтобы вести бои.

Сватоплук внимательно поглядел на Эпонию. Язык его глаз сообщил Даго, что жрица распалила похоть князя.

— Красивая женщина и толстая. Именно таких я люблю, — сказал князь, облизывая губы кончиком языка.

— И что ты предпочитаешь: женщин или власть?

— И то, и другое, Пестователь. — Неожиданно Сваторлук оказался совершенно трезвым. Он прищурил глаза, едва заметно усмехнулся и заявил: — Все будет так, как ты захочешь, Пестователь. Дай мне волю и людей для охраны меня лично. И я разобью твоих величайших врагов, висулян.

— Клянешься? — еще раз задал вопрос Даго.

— Клянусь.

Расхохотался на эти слова Даго Пестователь:

— Что означает для человека, который верит в Христа, присяга, данная язычникам?

И он приказал принести свои дорожные мешки. Оттуда он вынул золотую цепь с крестом и приказал Сватоплуку положить на кресте два пальца.

— Крещен я, как и ты, Сватоплук. А если я до сих пор не сделал ничего, чтобы мой народ поверил в человека на кресте, то только лишь потому, что не желаю, чтобы вмешивались в мои дела монахи от ромеев или тевтонские епископы, как вмешиваются они в ваши дела и дела булгар. Быть может, придет время, когда будет окрещен и мой народ, как случилось это в Великой Мораве. Сделаю это я или мой сын, или только лишь мой внук. Но это не станет раньше, чем новую веру мы сможем получить от кого-нибудь равного себе, а не от могущественных ромеев или франков, поскольку это означает неволю. Не подумал ли ты, Сватоплук, о том, чтобы иметь собственного епископа, который бы рукополагал священников и приводил народы к вере? Вот от тебя я новую веру приму.

Опустил голов Сватоплук.

— Не знаешь ты жадности тевтонских епископов. Мой дядя Ростислав принял веру от ромеев, принял и их миссию с Константином и Мефодием. Вот только тевтонские епископы так долго бунтовали против этого, что папа римский вызвал Константина и Мефодия в Старую Рому. Насколько я слышал, Константин остался там в монастыре, принял имя Кирилла и там же умер. Мефодий возвратился к нам и получил собственную епархию, но вот рукополагать священников он не может. Я бегу за помощью к Карломану и к баварам. Тем самым мне придется подчиниться тевтонским епископам. Считаешь ли ты, что они позволят Мефодию иметь собственную епархию? Данет же. Они заставят меня выгнать Мефодия и его учеников, а пред-тевтонских епископов унизить. Так что не рассчитывай на то, что примешь новую веру из моей страны.

— Тогда я ни от кого не приму ее, — твердо заявил Даго. — Теперь же дай присягу, что не нарушишь со мной мира, Сватоплук.

Князь положил два пальца на кресте и заявил:

— Присягаю…

Даго же сказал после того:

— Велика сила Карака. Уничтожь ее, Сватоплук, так как у меня много еще есть других врагов. Пока же что я не двинусь дальше на юг за выстраиваемую тут крепость. Но придет время, когда мы вновь встретимся и тогда заново поделим калач.

— Ну а что с предсказанием, будто бы ты достанешь до гор Карпатос? — насмешливо заметил Сватоплук.

— Ворожба говорила, что столь далеко протянет руки Даго. Сам я буду жить долго и одному из своих сыновей или внуков тоже дам имя Даго. Кто знает, может это не обо мне, а о нем говорило то предсказание? Сам я Даго Пестователь, он же будет носить титул Dagome Iudex, что значит Даго правитель. Dagome iudex[25] звучит не так, как Пестователь, правда? Я ведь тоже мог бы говорить о себе: комес, князь, юдекс, ер вначале мне следует собственный народ научить уважать власть, поскольку он отвык от этого по причине Голуба. Только глупец срывает зеленые яблоки и набивает ними брюхо. А потом болеет. Так что бери волю ит меня, Сватоплук.

Сказав это, Даго поднялся из-за стола, то же самое пришлось сделать и князю Нитры. Время уже было позднее, наступила ночь, и Ченстох отвел Сватоплука в его шатер.

— Веришь ли ты, Пестователь, в его присяги? — обратилась к Даго Эпония. — Предостерегаю тебя, господин, это урожденный предатель.

— Я тоже так думаю, — кивнул головой Пестователь. — Но правда такова, что если я испытываю опасение перед висулянами, то еще большее опасение я испытываю перед Великой Моравой. Пускай один бешеный пес когда-нибудь набросится на другого бешеного пса.

Слова Эпонии стали реальностью. Довольно скоро Сватоплук, которому помогали бавары и маркграф Карломан, вступил в Великую Мораву, сумел найти себе сторонников, схватил своего дядю, Ростислава и выдал его франкам, чтобы те ослепили его и заточили в неволю во фоанкском монастыре. Затем, точно так, как предсказал ему Даго, Сватоплук сделался чуть ли не невольником франков. Поэтому, когда вместе с Карломаном Сватоплук, в конце концов, завоевал град Дивина, он неожиданно обратился против своего опекуна, Карломана, и все свои силы обратил против него и баварцев, изгоняя Карломана из Моравы и края богемов. Затем несколько лет со Сватоплуком сражался император Людовик Тевтонский, пока пришлось ему, измученному болезнями и военными неудачами, заключить со Сватоплуком мир. Ибо знал Сватоплук искусство правления и знал, что клятвы и перемирия бывают похожими на листья с деревьев. Живы они до тех пор, пока питаются протекающими через ствол соками взаимных выгод. Когда соки перестают протекать — клятвы и перемирия делаются похожими на увядшие листья, уносимые ветром. Нарушил свою клятву маркграф Карломан, обещая помощь Сватоплуку, поскольку помощь эта впоследствии оказалась неволей. Нарушил и Сватоплук свою присягу, данную Карломану, и прогнал его из Великой Моравы. Нарушение клятв повелителями в то время было обыденным, как ломка палочек, чтобы развести огонь. Потому-то так охотно дал Сватоплук клятву Пестователю, даже не задумываясь над тем, а станет он ее когда-либо выполнять. Не верил и Даго присягам Сватоплука, поскольку учило искусство правления, что только глупец строит свою власть на клятвах и примирениях с другими, а не на собственной силе. Но он разрешил Сватоплуку свободно отбыть в сторону Вроцлавии и Баварии, даже дал ему несколько лестков для охраны, поскольку уж очень хотелось ему разжечь огонь на юге. Ибо написано в Книге Громов и Молний, что огонь в чужом доме не жжет; а быват и так, что на чужом огне можно изжарить и свое жаркое.

В тот же самый день Эпония сообщила Даго, что может сделать его долговечным, так как прошел срок его ожидания. В соответствии с выраженным ею желанием, взял Даго с собой всего лишь три десятка лестков и молодого жеребца. Ведомый жрицей, отправился он со своими людьми в юго-восточном направлении, к рисующимся вдали возвышенностям, называемым Соколиными Горами. Возвышенностей этих было около десятка; они поросли карликовыми вишнями и рахитичными сосенками, слабо держащимися каменистой основы, которая, раз за разом, обнажала свою белизну, показывая скалистые склоны, скопища валунов, острые каменные шпили. Едучи через узкие долины, где старые буки и дубы уже начали сбрасывать листья, воины видели в горных склонах черные входы в пещеры, ведущие кто знает как глубоко и прячущие кто знает какие чудовищные создания. День был солнечный и безветренный, но холодный. Округа была погружена в тишину, прерываемую лишь криками орлов и соколов, парящих над перемещающимися внизу всадниками. Лесткам Пестователя казалось, что эти громадные птицы желают не допустить их из своих мест проживания или своими пронзительными криками устрашить перед дальнейшей дорогой. Только Эпония, казалось, не обращала ни малейшего внимания на птичьи крики и всю дорогу бесшумно шевелила губами, наверняка, обращаясь к известным лишь ей богам, прося у них долголетия для Даго. Около полудня остановились они у подножия высокой горы, точно так же, как и остальные, белеющей меловой породой среди порыжевшей зелени покрывающих ее трав и кустов. Эпония указала воинам на громадную кучу громадных валунов и приказала отбрасывать их в сторону.

— Набери сухих веток для костра, — приказала она Пестователю.

Когда же он сделал это, жрица отдала следующий приказ:

— Отруби жеребцу голову.

Отрубил Даго своим Тирфингом голову жеребцу, и тут воины увидали под валунами отверстие, ведущее в глубины горы. Эпония скрылась в нем, но черех малое время вернулась, неся две смолистые ветки. Воин высек огонь и зажег ветки.

— А теперь уйдите отсюда, ибо то, что увидите, переполнит вас ужасом, — сказала жрица воинам Даго. — Ты же, Пестователь, возьми с собой отрубленную голову и вязанку сухих ветвей, после чего иди за мной в подземный коридор. Но помни, если увидишь что-либо страшное, тебе нельзя крикнуть, ибо тогда ты не станешь долговечным.

Через какое-то время из дыры начали выползать змеи, такие громадные и толстые, словно рука мужчины. Перепугались воины Даго, схватили Виндоса за узду и удалились от пещеры на два стаяния, разбив лагерь над прозрачным ручьем, текущим по дну горного оврага.

А змей уже были сотни, а все новые и новые выползали из отверстия.

— Пошли, — приказала Пестователю Эпония.

С зажженными факелами в руках, следя за тем, чтобы не наступить на змей, погрузилась она во мрак подземного коридора.

Даго двинулся за ней, тоже следя за тем, чтобы не наступить на ползающих гадов. Пот оросил его лоб от страха и отвращения, которым наполняли его эти создания. Затем он увидел, что подземный коридор выглядит будто пасть чудовищного дракона, поскольку от свода вниз и снизу вверх перед ним вырастали острые каменные наконечники, похожие на страшные зубища. Так что он вроде как вступал в громадную зубастую пасть и шагов через тридцать увидел, что очутился в просторной пещере, где с тихими писками летали тысячи нетопырей. Даго не вскрикнул от ужаса, хотя те чуть ли не отирались о его лицо, приближаясь к нему в бесшумном полете.

Эпония нашла факелы, вставленные в железные зацепы на стене пещеры, и зажгла их. Затем загорелся огонь и в каменных лампадах, стоящих на земле. Светильники были выставлены в форме огромного круга вокруг кострища, над которым, на двух огромных валунах, стоял большой котел из бронзы.

— Наполни котел водой, — приказала Эпония.

— Где я возьму воду? — спросил Даго.

Жрица указала ему струйки воды, стекающие по стенам пещеры. Некоторые из них образовывали небольшие ручейки, стекающие откуда-то сверху и теряющиеся в щелях пещерного дна. С огромным трудом поднял Даго котел и поставил под одним из подобных ручейков, долго ожидая, пока котел наполнится хотя бы до половины. Эпония тем временем разожгла костер между валунами и начала тихо ныть какую-то странную песнь на чужом языке. Когда воза наполовину заполнила котел, она приказала поставить его на огонь и бросить в него голову жеребенка.

Эпония сбросила с себя бархатный плащ, и оставшись только лишь в белой тунике, присела у огня, кланяясь ему с десяток раз. Затем из какой-то известно только лишь ей самой скальной щели она вынула небольшую глиняную мисочку, наполнила ее почти что кипящей водой из котла и насыпа туда же зелья, которые практически тут же растворились.

— Выпей, — подала жрица мисочку Даго.

Напиток пах удивительнейшее; вкус его был горьким, но приятным. Даго почувствовал, как от этого напитка у него слегка закружилось в голове, как тепло заполняет все тело.

— Разденься, — вновь услышал он голос женщины, усиленный эхом из глубины пещеры.

Даго сбросил с себя одежду и, обнаженный, присел у костра, подбрасывая дерево в костер и слушая, как вода начинает закипать, а вместе с ней как варится голова жеребца. Одурманенный напитком, не знал он, долго это продолжалось или нет. Но ему не хватило сухих веток, и огонь под котлом постепенно начал угасать. Остывала и странная похлебка в котле. Эпония снова заныла свою странную песню. Затем насыпала в котел каких-то зелий в порошке, после чего, проверив рукой и убедившись, что вода в котле едва теплая, она приказала Пестователю влезть в котел.

— Тщательно омой жирной водой свое тело. Лицо, руки, бедра… — говорила она.

Вскоре все тело Даго было покрыто жиром сваренного жеребца. После того Эпония дала выпить Пестователю жидкость из маленькой глиняной мисочки, и неожиданно член мужчины сильно набух и встал в боевую позицию.

Эпония погасила все светильники на полу. Горели только два факела, пещеру наполнил мрак. Но Даго видел, что женщина сбросила с себя белую тунику и, совершенно голая, встала у валуна.

— Выйди из котла и возьми меня, — шепнула женщина.

Отекая жирной водой, переполненный болезненным желанием, Даго вылез из котла и приблизился к жрице. Та же левую ногу поставила на камне так, чтобы у него был хороший доступ к ее промежности. Она протянула руки к мужчине, прижала его к своему животу и громадным грудям, пальцами засовывая его член себе во влагалище. Сплетены друг с другом, они неподвижно застыли, поскольку Даго не испытывал потребности увеличения наслаждения посредством обычных в подобных случаях движений. Невероятное чувство исполнения пропитало все его тело. Ему казалось, что, соединившись с Эпонией, он отбирает от нее некую невероятную силу, доходящую до каждой мельчайшей мышцы. И в то же самое время мир вокруг него начал потихоньку кружиться, когда же наслаждение сделалось настолько громадным, что он вскрикнул и потерял сознание. Если бы его не поддерживали руки жрицы, Даго рухнул бы на каменистый пол пещеры. Но Эпония медленно и осторожно уложила мужчину на острых камнях, подложив ему под голову свернутый белый плащ лестка. Из только лишь ей одной известной щели извлекла она льняное полотенце и оттерла собственное тело, жирное от тела Даго, пахнущее зачарованным отваром из головы молодого жеребца. Из другого тайника она извлекла нож и на момент при села рядом с Пестователем. Она глядела на его красивое и как будто бы мертвое лицо, на длинные белые волосы и испытывала к нему любовь, хотя сейчас без труда могла бы отомстить за упадок Крылатых Людей. Только вот нельзя было именно ей убивать человека, который должен был стать долговечным. Так что Эпония поднялась, напрягла все силы и перевернула бронзовый котел, заливая жирным отваром еще тлящие угли. Она накинула белую тунику, вынула из захвата один из факелов и отыскала только ей ведомый тайный выход из пещеры с другой стороны горы. Так и ушла Эпония — неведомо куда. Говорили, что по дороге в край висулян на жрицу напал медведь и разорвал ее плоть…

…Еще рассказывают о том, что Пестователь проснулся от холода, что морозил ему спину в сырой пещере. Факел едва-едва тлел, и Даго чуть ли не наощупь нашел свою одежду, меч, щит и дорогу, по которой пришел с Эпонией. Когда он вышел, солнце уже заходило, а то, что он сам пережил, могло показаться только сном. Но тело его все еще было жирным от купания в бронзовом котле, у входя в пещеру лежала туша жеребенка с отрубленной головой. Время от времени у Даго кружилась голова, он шел будто пьяный. Наконец он услышал человеческие голоса и увидал лестков, ставших лагерем над горным ручьем. Молча вскочил он в седло Виндоса и, ведя за собой отряд воинов, отправился в обратную дорогу в град Ченстоха, а впоследствии — в Руду, Серадз и Гнездо. С гордостью думал о себе, что вот сделался он долговечным и теперь будет жить сто, а то и больше лет, сражаясь во множестве битв, расщиряя границы своего края и укрепляя его могущество.

По дороге в Гнездо к нему отважился обратиться один из лестков, сопровождавших Даго к Змеиной пещере:

— Зачем, господин наш, отправился ты к змеям?

— Ради бессмертия, — ответил на это Даго.

И этот вот лестк поверил ему, так как сам, своими глазами видел, как жрица Крылатых Людей провела их Пестователя в мрачную пещеру, из которой выползали отни змей. И так вот известие о том, что Пестователь обрел бессмертие, разошлась среди иных лестков, и народ воспринял это, поскольку народ любит верить во все, что кажется необычным.

— Херим! — радостно воскликнул он в Гнезде, приветствуя своего канцлера. — Победил я Крылатых Людей, а в чудовищной Змеиной пещере обрел бессмертие.

— Означает ли это, господин мой, что ты стал бессмертным, как говорят о том лестки?

— Мы убили множество Крылатых Людей, которые получили долговечность, а это означает, что они были смертными. Так что я и не знаю, как понимать то, что я стал долговечным. Быть может, дело это следует понимать своеобразно: если в меня не попадет вражеская стрела, если не отравит какая-нибудь злая женщина, если не нанесет рану чей-то меч: боги позволяя мне жить дольше, чем другим.

Спицимир провел Даго в помещения, которые в Гнезде занимала его слепая жена, и показал Пестователю маленького Лестка. Дитя выглядело здоровеньким, ему уже было несколько месяцев. Только Пестователь никак не показал, что вид ребенка его обрадовал. Вечером, попивая вино со Спицимиром, он сказал тому:

— Зачем повелители имеют детей? Почему столь сильно стараются они завести себе наследников? Сам я желаю править долгие годы, и когда придет время передать Лестку власть, он уже будет старцем. А можно ли передать старцу право на правление державой? Вот подумай, Спицимир, как мой Лестк всю свою жизнь станет ненавидеть меня, устраивать против меня заговоры, бунтовать, устраивать все возможное, чтобы прервать мою жизнь. Кто знает, разве собственные дети не являются наибольшими врагами каждого повелителя?

— Знаю я об этом, господин мой, — ответил на это Спицимир. — На самом деле, тот станет твоим наследником, кому ты дашь собственное имя: Даго. Только я буду оберегать и маленького Лестка, поскольку не только ты, но и он, творите единство нашей державы.

В средине месяца, прозванного паждзержем (октябрь), от Зифики прибыли три савроматских воина. Они сообщили Пестователю, что в Мазовии против Зифики взбунтовалось несколько десятков савроматов, их возглавил граф Фулько, мятежники захватили град Рацёнж, а затем предложили Зифике договоренность. Так вот: граф Фулько должен был взять Зифику в жены и вместе с ней править в Мазовии. И вот теперь Зифика с бывшим наемником из Юмно приглашали Пестователя на свою свадьбу в Плоцк, где они вместе вновь отдадутся в его пестование.

— Это ловушка, господин мой, — предостерегал Спицимир. — Ты же ведь не веришь в честные намерения Зифики и изменника Фулько. В Плоцке они попробуют тебя убить, чтобы сделать Кира твоим наследником, чтобы потом править от его имени.

— Я возьму с собой сто пятьдесят самых храбрых лестков, — принял решение Даго. — Если я струшу, меня перестанут бояться, и тогда я утрачу Мазовию. Я обязан быть на их свадьбе и взять их в свое пестование.

Херим тоже не советовал даго ехать в Плоцк, но при этом он понимал, что у властителя, вообще-то, в таких случаях нет выбора. Если он проявит страх и слабость, известие об этом разлетится среди других правителей, и каждый из них захочет самостоятельности. После Мазовии отпадет Витляндия, потом, возможно, Познания или Крушвиц, ведь никто не пожелает слушать пугливого и слабого человека. Точно так же, как воин, вызванный на поединок, обязан явиться на него в полном облачении и при оружии, так и повелитель, подданные которого просят взять их в пестование, не может им в этом отказать, если не желает проявить слабость.

Так что в конце месяца паждзержа Даго отправился в Плоцк, ведя с собой сто пятьдесят лестков, самых лучших и испытанных в боях. Рядом с ним ехал Херим, которому Даго верил, несмотря на скрываемую тем любовь к Зифике. Пестователь рассчитывал на то, что именно Херим сможет отвести Зифику от измены, если она собиралась таковую с Фулько совершить.

Плоцк не был крупным градом, во дворе Зифики не было слишком много помещенифй. Так что лестки расположились лагерем на лугу возле посада, там же поставили и шатер для Пестователя. Но, может ли повелитель проживать в шатре неподалеку от посада, когда во дворе, в великолепных комнатах пребывает его подданный? Так что пришлось Даго принять приглашение Зифики и вместе с двумя десятками лестков вселиться в подготовленные для него и Херима комнаты. В день объявления брака Зифики и Фулько Даго воссел на троне в парадном зале. Трон его окружил десяток лестков, рядом с ним встал Херим. Зифика привстала на колено перед Пестователем, то же самое сделал и Фулько. Каждый из них вложил свои ладони в ладони Даго, а тот покрывал их головы полой собственного плаща и говорил, что берет их в свое пестование.

Зифика пополнела. Одетая в костюм Дикой Женщины, с золотой повязкой на черных волосах, с серебряным щитом в руке — она казалась еще более прекрасной, чем раньше, более достойной плотского желания. Только Даго этой женщины не желал.

На Фулько был позолоченный панцирь и белый плащ. Становясь на одно колено перед Даго, он снял с головы свой шлем с павлиньими перьями, чтобы проявить честь и уважение перед повелителем. При этом он постоянно улыбался, как бы давая понять, что не испытывает к Пестователю никакой обиды, он даже забыл о том, что случилось у врат Серадзы. Но вот тела Зифики и Фулько, их гласа гласили ненависть.

После церемонии Даго вернулся к себе в комнату, приказав, чтобы у двери непрерывно стояли на страже по четыре лестка. Ему хотелось отдохнуть перед вечерним свадебным пиром, к которому уже готовились во дворе. На этом пиру могла случться измена, и потому Пестователь обеспечил себе право окружить себя десятком лестков. Ровно столько же вооруженных воинов было позволено ввести в зал и Зифика. Гостям, приглашенным на свадебный пир Зификой и Фулько не было дано права прийти с мечами и копьями, самое большее — с ножом у пояса, чтобы было чем резать мясо.

Так обеспечивал себе безопасность во время пира, тем не менее, улегшись отдохнуть на ложе, выстланном лосиными шкурами, безопасности не чувствовал.

Вошел Херим и передал ему просьбу Зифики, не пожелает ли Даго увидеть своего первородного сына, Кира.

— Передай ей, что мой сын в Гнезде, — гневным голосом ответил Даго.

Через какое-то время снова Херим пришел снова и спросил у Даго, не пожелает ли он принять графа Фулько.

— И о чем я должен с ним говорить? — резко заметил Даго.

— Он желает получить твой совет, господин. Слышал он, будто савроматские женщины убивают или же берут в неволю своих мужей. Опасается он Зифики. Желает в разговоре с тобой стереть все свои вины, забыть обиды и получить от тебя заверение, что супружество с Зификой будет для него безопасным.

— А как я могу ему в этом помочь? — рассмеялся Даго. — Я был мужем Зифики, но ведь живу. Ладно, проведи его сюда, но чтобы при нем не было никакого оружия.

Вошел граф Фулько, без панциря, без оружия, без плаща. На нем был только суконный кафтан и обтягивающие шерстяные штаны. На груди у него висела золотая цепь. Улыбка на его губах, которой он столь щедро делился во время торжеств передачи в пестование, куда-то подевалась. Сейчас его лицо было серым, волосы на висках поседели.

Наемник тяжело уселся на лавку у стола.

— У меня предчувствие какого-то несчастья, — тихо заявил он… — Она впустила в свое ложе, но любви не проявила. Я для нее — всего лишь меч против тебя, а ведь я после стольких лет бродяжничества хотел бы найти для себя спокойный угол. Я желаю править вместе с ней над Мазовией под твоей властью.

— А разве ты всегда не был оружием, направленным против меня? — спросил Даго.

— Нехорошо сталось под стенами Серадзы, но разве не было в том и твоей вины, Пестователь? Ты забрал у меня Арне, но я не поднял бунта. Ты обрек меня на нищету и голод в лагере над Неро, и я вновь не взбунтовался. Ты обещал, что если я первым встану у врат Серадзы, я смогу наконец наполнить животы и кошели, свой и собственных воинов.

— Это я был там первым.

— И как раз это разъярило меня, господин. Не смог я взять себя в руки. Нельзя ведь все время ломать гордость другого человека, потому что даже крыса бросится на тебя, если прижать ее к стенке. Вот я сбежал в Мазовию, а тут мною занялась Зифика. Считаешь ли ты, что она откровенно желает делить со мной власть над Мазовией?

В ответ Даго хлопнул в ладони и приказал одному из лестков принести им кувшин вина. Сам он предпочитал сытный мед или пиво, но слышал, будто бы в Плоцке у проплывавших по Висуле купцов покупали вино, а именно этот напиток пили властители во всем мире.

Лестк принес позолоченный кувшин с вином, позолоченные кубки и уже зажженный светильник, поскольку уже наступил вечер. Даго наполнил кубок графа Фулько.

— Выпей первым, — сказал он.

— Ты не веришь нам, господин, — с печалью заявил наемник. — Хорошо, я выпью первым, чтобы знал ты, что я не ношу измены в своем сердце.

И он выпил весь кубок до дна. Когда же прошло какое-то время, и ничего не произошло, Даго вновь налил вина в кубок графа Фулько, после чего наполнил и свой кубок.

— Я был мужем Зифики, а видишь — живу, граф. Подчини женщину себе или убей ее, — дал он совет наемнику.

— Тогда меня рассекут мечами ее савроматы.

Он поднес кубок к губам и опорожнил его. Даго и сам отпил из своего кубка, смакуя языком и небом удивительно сладкий вкус вина.

— Но ведь, насколько я слышал, несколько савроматов взбунтовалось против нее. Они даже захватили Рацёнж, причем, под твоим командованием.

— Это неправда, господин мой, — удивился Фулько. — Никто против Зифики не бунтовал.

Даго отвел от губ кубок.

— Никогда нельзя верить женщине, — задумчиво буркнул он.

Вдруг граф Фулько побледнел, пот покрыл его лоб, в уголках губ появилась пена.

— Зифика… нас… отравила, — еле произнес он.

Его язык перестал двигаться, глаза вышли из орбит, наемник напрягся и, словно срубленный столб рухнул на пол.

Даго сорвался с лавки. Вначале он схватил опертый о стенку Тирфинг и собственный щит, затем открыл дверь и крикнул четырем стоявшим на страже лесткам:

— Измена!

На ступенях и и в сенях уже топали тяжелые сапоги набегающих воинов-савроматов. Что могли сделать четыре лестка против десятков укрытых вражеских воинов? Не были никакой защитой и оставшиеся во дворе лестки, которые были размещены в комнатах, соседствующих с палатой Даго. Тогда Пестователь подбежал к окну и широко распахнул его, разыскивая взглядом пониже крыши какие-нибудь пристройки. По крыше он хотел попасть на валы, а затем и в лагерь собственных людей. Вот только крыши под окнами не было, только в полутора десятков ниже вымощенный булыжниками двор. Из ранней осенней темноты до Даго донесся страшный вопль — похоже, савроматы Зифики окружили лагерь лестков, и теперь там шел бой.

Фулько выпил два кубка отравленного вина. Даго — всего лишь глоток. Он таил в себе надежду, что яд не сможет его победить. Поэтому он опять метнулся к двери, чтобы совместно с лестками сражаться в сенях и мечом пробить себе дорогу. Неожиданно он почувствовал, что у него отказывают ноги, что из мертвеющей руки выпадает Тирфинг, красные круги вращались у него перед глазами. Под Даго подогнулись колени, и он упал на пол рядом с Фулько. Пестователю казалось, что его засасывает какая-то громадная черная воронка, что его касаются вытянутые руки Хлодра, Астрид и княжны Пайоты. Видел он графа Зигфрида Нибелунга и десятки других, которым он сам отрубил головы. Он видел себя — маленького мальчика, пасущего коров возле Черного Бора, склоненное над ним лицо Зелы и ее буйные светлые волосы. Из кружащегося мрака вылавливал он пожелтевшее лицо Гедании, Дунина Толстого, Повалы Старшего и многих других, которые встали у него на пути, чтобы погибнуть. В кратком проблеске сознания он был уверен, что летит в Навь, в чудовищный холод, который уже начал окутывать все его тело. А потом он потерял сознание.

Резня лестков длилась долго, потому что те, что находились во дворе, предпочли погибнуть, чем поддаться. Половину лестков в лагере у посада удалось выбить, но вторая половина прорвалась сквозь ряды нападавших, добралась до лошадей и вплавь сбежала через Висулу. Несколько из них утонуло, но более шести десятков добралось до Гнезда, неся известие про измену Зифики. Она и сама потеряла пятьдесят шесть наилучших своих воинов.

С тел Даго и Фулько савроматы содрали одежду. Голые и до странности изломанные, лежали они на полу комнаты между лужами красного вина, вылившегося из свалившегося кувшина.

— Я спасла тебе жизнь, Херим, — сказала Зифика, заведя канцлера и четверых своих воинов в комнату, в которой лежали Фулько и Даго, — поскольку ты один сочувствовал мне, когда меня изгнали из Гнезда. Я знаю о твоей любви ко мне, и я чувствовала, что ты всегда со мной в своих мыслях.

Увидел Херим нагие тела в комнате и заплакал:

— Что же ты натворила, Зифика? — мямлил он. — Разве ты не понимаешь, что ты отравила Пестователя? И теперь держава распадется, словно плохо выжженный горшок.

— Я буду здесь королевой Зификой, а мой сын — наследником Пестователя, — гордо заявила женщина. — Он ведь кровь от его крови, первородный сын, король Кир. Воины, забейте осиновый кол в грудь Пестователя, чтобы не вернулся он к нам жаждущей людской крови стригой.

— Нет, госпожа! — вскрикнул Херим. — Я любил его так же, как и тебя. Это он дал мне жизнь и волю.

Произнеся это, Херим снял с себя белый плащ и накрыл ним голое тело Даго.

— Следи за тем, что говоришь, Херим. Моя слабость к тебе может и пройти. Не мог ты любить его больше, чем меня. Он же был лжецом. Говорил, будто бы стал бессмертным, а ведь теперь лежит мертвый под твоим плащом. Власти моего сына поддадутся все его грады, а тем, кто окажет сопротивление, я отрублю головы, а трупы брошу в реку. Разве не учил нас Пестователь, что жестокость порождает страх, а страх родит любовь?

— Не станут тебя слушать лестки, Зифика, — вытирая слезы говорил Херим. — Ты требуешь называть себя королевой, а они ненавидят комесов и королей. Над королями, впрочем, высится император, а над императором был Пестователь. Так чем же станешь ты, если Пестователя не стало?

— Сопротивляющихся лестков передавлю, словно клопов, — мстительно заявила Зифика. — Если же кто признает Кира законным наследником, тот будет вольным, сохранит свои привилегии и власть. Тебя, Херим, я поставлю канцлером собственной державы.

Тот опустился перед ней на колени и поцеловал ее руку.

— Королева, — молил он, — я люблю тебя, но и его люблю. Позволь, чтобы я устроил для него похороны, достойные князя.

— Бросьте тела в реку, — приказала та своим воинам в ответ.

— Ты забыла, Зифика, что не только мне, но и тебе спас он жизнь, вытаскивая тебя из болота. А потом, разве не отправился он на помощь королеве Айтвар?

— Приведите сюда моего сына, Кира, который станет повелителем полян, — приказала Зифика. Когда же нянька привела трехлетнего мальчишку со светлыми как у Пестователя волосами, она взяла того из ее рук и указала ребенку на лежащие на полу тела. — Гляди, — сказала она. — Мертвым уже стал человек, который желал властвовать надо мной и над Мазовией. Так что делай, Кир, мертвыми тех, что пожелают над тобой властвовать, ибо в тебе течет кровь великанов, хотя Пестователь тебя не признал. — Сказав это, она пнула тело графа Фулько и с презрением сплюнула на него. Она указала малышу на тело, укрытое белым плащом Херима. — А вот тут лежит человек, который звался Пестователем и был твоим отцом. Он погиб, поскольку не признал тебя сыном и великаном. Он хотел создать великую державу от Сарматского моря до самых гор Карпатос, но это ты будешь творцом этой державы. Когда ты подрастешь, в тебе пробудится кровь великанов, из рода которых он происходил… Своими деяниями ты докажешь, что он лгал, называя тебя карлом.

Мальчик ничего не понимал из того, что здесь произошло. Он не проявил интереса к валяющимся на полу мертвым мужчинам. Кир отвернул от них лицо и с большим интересом поглядел на Херима и окружавших его, запыхавшихся от борьбы савроматских воинов.

— Бросьте тела в реку, — второй раз приказала Зифика.

Только воины не сильно спешили исполнять приказ, так как эти два мертвых тела на полу пробуждали в них страх. Хотя с графа Фулько и содрали одежду, а под плащом Херима едва-едва определялись очертания фигуры Даго, но им все время казалось, что эти двое все еще живы, и по причине кажущейся мертвоты они еще более грозные, чем были при жизни. В какой-то миг им даже показалось, что мертвый Пестователь дрогнул под льняной тканью плаща.

Белый плащ Херима спас жизнь Даго. Пестователь очнулся как раз в тот момент, когда Херим набросил его на него. Потому Зифика не заметила, что грудь Пестователя начала потихоньку подниматься, а рот жадно хватает воздух. Во всем теле он чувствовал неприятное роение, но вместе с ним уступала слабость и недвижимость конечностей. Он слышал каждое слово, высказанное Херимом и Зификой, под плащом начал осторожно шевелить пальцами и открыл, что к ним возвращается жизнь и сила. Ну да, он четко слышал каждое высказанное слово, даже догадался, что вокруг него творится.

Зифика отдала Кира няньке и обратилась к Хериму:

— Станешь канцлером моей державы, как был таким у Даго. Еще сегодня я вышлю своих людей в Крушвиц, Познанию и Гнездо, еще в Серадзу и к Ченстоху на границу с висулянами. Там они расскажут, что видели мертвого Пестователя, его Тирфинг находится в илих руках, а его белый жеребец ржет в моей конюшне. И с этих пор я, Зифика, являюсь владычицей полян, пока не подрастет мой сын, Кир, кровь от крови Пестователя. Кто отдастся в мою власть и в мое пестование, тот спасет свою жизнь и имущество; а вот если кто этого не слелает, будет мертв. Вождь моих войск, Ревин, выступит против Ленчицы и привезет мне Ольта Повалу, который взял меня силой и еще насмеялся надо мной, за что будет суров наказан, умирая в ужасных муках. Затем я уговорю Авданцев и Палуку, чтобы вместе со мной завоевали они Край Вольных Людей до самой реки Вядуи, не опасаясь повелителей пырысян. Новые земли мы отберем у эстов, ну а лишенные власти князя Сандомира, мы станем более могущественными, чем при Пестователе. Мой сын Кир победит Карака и висулян, и тогда мы сделаемся такими сильными, как Великая Морава.

Обо всем этом она говорила с настолько огромным возбуждением, как будто уже всего этого достигла. А ведь из комнаты еще не были вынесены тела Фулько и Даго. Потому Херим перебил ее:

— Не подчинятся тебе Авданец с Палукой. Не откроет тебе врат Спицимир, поскольку в Гнезде с ним сын Пестователя, Лестк. При известии, что Пестователь погиб, против нас выступят жаждущие мести эсты и все поморские народы. Я же говорил тебе, госпожа, что держава эта распадется словно плохо выжженный глиняный горшок. А что с Хельгундой? Ты забыла про ее права на трон Пепельноволосых? От войны с нами всех их удерживал только страх перед Пестователем. А будут ли они испытывать страх перед тобой?

— Замолчи! — крикнула Зифика. — Замолчи, иначе я пробью тебе грудь ножом. Разве не возбудит в них страх сообщение, что это я отважилась убить Пестователя, перед которым ты и другие дрожали от страха?

— Госпожа, я любил Пестователя, — слезливым голосом признался Херим. — Я любил его, потому что он исполнил все, что обещал. Были такие мгновения, когда рядом с ним я и сам чувствовал себя великаном. А ты, госпожа? Разве не было в тебе к нему хоть чуточку любви?

— Да, такие мгновения я испытывала. Только он гораздо сильнее любил власть, чем какую-либо женщину, чем собственного сына, от которого отрекся, считая того карлом. Сильнее его любви к власти оказалась моя любовь к Киру. Я не осуждаю тебя за то, что ты плачешь по Пестователю, поскольку это означает, что можешь быть верным.

— Ты тоже жаждешь власти.

— Но не для себя, — ответила та.

А потом повторила приказ:

— Тела бросьте в реку.

Только лишь теперь два воина схватили тело Фулько, двое других подняли покрытое плащом тело Даго и понесли его по коридорам, затем из ворот, через посад до самой пристани, где швартовались суда.

Даго услышал громкий плеск воды: это воины вбросили в Висулу тело Фулько. Потом те, что уже справились с графом, помогли тем двоим, что несли Даго.

— Тот первый был уже почти что недвижный и холодный. А у этого тело мягкое и теплое, — сказал один из тех, кто бросал тело Фулько в реку.

— Ничего, в речке остынет, — рассмеялся кто-то из четверых.

Другой сказал шепотом:

— Лестки рассказывали, что он был в Змеиной Пещере, и его сделали бессмертным.

— Нет таких чар, которые делали бы бессмертным, — прозвучал ответ, и все четверо стали раскачивать тело Пестователя. Когда же раскачал, бросили далеко от от помоста в погруженное в темноту течение Висулы. Белый плащ Херима тут же сдвинулся с тела и поплыл по поверхности воды, так что какое-то время четверка видела белое пятно на поверхности. Сам же Даго нырнул глубоко, а потом, практически бесшумно, выплыл на поверхность. Чувствуя, что конечности коченеют от ледяной воды, он скрылся за корпусом пришвартованного у пристани крупного купеческого судна. Воины ушли. На судне было слышно, как купцы переговариваются по-сарацински. У них Даго не мог искать помрщи, ведь они тут же выдали бы его тому, у которого нашли пристанище на пути. Рядом было пришвартовано другое судно, с ним колыхалась на волнах привязанная веревкой небольшая лодка, долбленка без весел. Дрожа от холода, Даго забрался в нее. Он чувствовал, как снова коченеют руки, ноги и все тело; если он сам хотел выжить, нужно срочно найти какую-нибудь теплую одежду. Даго потянул долбленку к борту судна и стал прислушиваться. На этом судне тоже пребывали сарацинские купцы и матросы, только их голоса доносились с кормы. Тогда Даго забрался на резной нос, перебрался через борт и погрузился в заполняющее трюм зерно. На ощупь он добрался до кучи льняных полотнищ, которые, с случае дождя, служили для того, чтобы накрыть груз. Два таких полотнища он забрал с собой на долбленку, затем перегрыз зубами конопляную веревку и позволил лодочке поплыть по течению реки, ладонями, словно веслами, направляя ее к левому берегу Висулы.

Рано утром, на песчаной прибрежной полосе Даго нашел кусок кремня с очень острым краем. Ним он порезал два куска льняной ткани, которые украл с купеческого судна, и сделал из них нечто вроде верхней одежды. После того он обвязал полотном ноги до самых колен. Ему было все так же холодно, вот только не было у него ни огнива, ни трута, чтобы разжечь огонь. Впрочем, дым мог выдать его местонахождение. На самой опушке дремучего леса острым краем кремня срезал он несколько елочек и сделал из них дротики с заостренными концами. Оружии это было примитивным, зато могло защитить перед дикими зверями. Вооруженный таким вот образом, Даго углубился в чащу, направляясь в сторону запада. Голода он не испытывал, но время от времени чувствовал в себе действие яда, проявляющееся в головокружениях. Шел он осторожно, как учила его Зелы, не ломая веточек, перенося тяжесть тела с одной ноги на другую. Движение разогревало Пестователя, так что ему сделалось гораздо теплее. Он не знал лишь того, куда ему следует отправиться. Где бы он ни появился, то ли в небольшом городке, то ли в Крушвице или Гнезде, еще раньше туда должны были добраться посланцы от Зифики с известием о его смерти, а так же о власти, которую захватила для себя Дикая Женщина. Умение правления людьми учило его, что человек по сути своей злой, и только лишь законы, навязанные чьей-нибудь властью, могут направить его в сторону добра. Он не мог рассчитывать на чью-либо дружбу или доброжелательность, раз его признали мертвым. Даго осознавал, что слабые поддадутся Зифике, а тот, что посильнее, воспользуется случаем, чтобы самому стать властителями хотя бы елочка земли и кучки людей, ибо нет ничего более сладкого, чем власть. Так куда мог он пойти, если никому не мог верить? Долго его учили, чем является государство, и какими законами оно управляется. Осознавал он и то, что созданное им в течение нескольких лет, в один миг распадется словно глиняный горшок — как верно определил Херим. Странно, но именно Херим, как сделал вывод Даго из подслушанного разговора, не принимал участия в заговоре, ба, он даже плакал над его телом и накрыл его плащом, из-за чего спас Пестователю жизнь, хотя сам об этом и не знал. Так что, быть может, имеется в людских существах крошка добра, но когда загорится солнце чье-нибудь силы, эта крошка тает, словно кучка снега под воздействием тепла. Так что приходилось опасаться савроматских воинов, нужно было избегать собственных воинов и богачей, так как васех их он держал в ежовых рукавицах, а всяческое человеческое существо всем своим телом и всей своей душой стремится к воле… Он же, Даго, был тем, кто накладывал дань, раздавал жизнь т смерть, отбирал свободу.

В полдень сильное головокружение заставило Даго сесть под огромным дубом, чтобы передохнуть. Снова ему сделалось холодно, так как льняная ткань слабо защищала от холода поздней осени. Даго нашел яму от вывернутой ветром сосны, натаскал в нее листьев, накрылся ними, но трястись не перестал. Ничто не могло разогреть его тела, только бег через лес, сбрасывающий как раз листья, а те, падая на землю, наполняли чащу шелестом. А ведь трудно отличить шелест падающих листьев от шагов людей или подкрадывающегося зверя. Потому его мучила и необходимость все время быть настороже.

Прошло какое-то время, и теперь Даго испытал голод. У пущи должна была иметься какая-то граница, а там могли находиться какие-нибудь хаты, люди, еда. Как ее добыть, если у тебя было всего лишь несколько заостренных дротиков? Жажду он утолил в маленьком ручейке, попробовал набрать ежевики, но та уже высохла и голод не успокаивала. В конце концов, похоже, ближе к полудню, Даго почувствовал запах дыма и, ползя по гниющим листьям, выбрался на край поляны, где заметил хатку-мазанку и яму для выжигания угля, из которой сочился дым. Выходит, здесь жил угольщик или человек, выгоняющий смолу или деготь; но Даго знал, что только очень сильные и умеющие драться люди не боятся жить одиноко в лесу. А еще добытчики угля, смолы и люди, выгоняющие деготь из березовой коры, весьма часто были грабителями и охотниками. Поселялись они по несколько человек, и безоружный Даго, если у него не было чем заплатить, мог найти у них только смерть. В конце концов, всякое желание от встречи с ними отбивал лай своры собак, крутящихся у ямы и мазанки.

Потому Даго обошел жилище стороной и углубился в чащобу. Когда же настал ранний осенний вечер, вновь нашел он яму от вывернутого ветром дерева, закопался в листья и попытался заснуть. Он думал про охоту; одними только дротиками козла или серну убить было бы нелегко. Животные чувствовали запах человека на расстоянии и сбегали в глубину леса. А в лесу, выстеленном сухими листьями, подкрасться к зверю было крайне сложно.

На следующий день с рассвета и до заката Даго провел возле кроличьей норы, лежа на земле и трясясь от холода. Только перед самым закатом удалось точным броском прибить возвращавшегося из леса молодого длинноухого. Поедая его сырое мясо, Даго вновь подумал про Зелы, которая научила его охотиться в лесу, а прежде всего — внедрила уверенность, что главным для удачной охоты всегда остается терпение. Да, у норы он провел целый день, зато спать пошел не голодным.

Ночью Даго весь облился потом. Он простыл в реке, и теперь у него была сильная горячка. Попеременно, он то стучал от холода зубами, то вновь плавал в собственном поту. Утром же он почувствовал чудовищную слабость и уже не мог бежать, передвигаясь очень медленно и все время опираясь на дротиках. В конце концов, он дошел до края леса и увидел огромное пространство лугов с желтеющей травой. Где-то вдалеке была, похоже, вёска, так как на лугу пасся табун кобылиц с жеребятами. За табуном присматривало несколько подростков и два лохматых пса. Но как выловить жеребенка, если псы тут же почуют приближение чужого человека? К тому же у Даго, похоже, была сильнейшая горячка, потому что временами он терял сознание.

И вдруг пришло озарение. Ну да, именно собаки. Разве собачье мясо было хуже конского?

Ночью он выманил собак на опушку леса и пронзил их тела острыми дротиками. Те громко скулили, умирая, из-за чего из шалаша вышли мальчишки с факелами. Тогда Даго закинул себе на спину тело одной из собак и вновь скрылся в чаще.

Острым краем камня, который Даго забрал с берега реки, он разодрал пса на куски и начал есть сырое мясо. Пища была чудовищной, уже много лет Даго не ел необработанной пищи, потому несколько раз его рвало. Но, в конце концов, он утолил голод. Вот только горячки он ничем убрать не мог и с каждым мгновением чувствовал себя более слабым.

Тело пса могло ему хватить на пару дней. Даго нашел яму от поваленного дерева неподалеку от ручья, натаскал в нее листьев, и залег там. Когда возвращалось сознание, он полз к ручью и жадно пил, потом ел мясо и рвал. По ночам его неустанно мучил сухой и болезненный кашель. Наконец он совершенно утратил чувство времени, глаза у него начали гноиться, Даго не знал, сколько уже дней валяется он в лесной яме, что там снаружи: день или ночь, потому что иногда, когда посреди дня горячка отбирала у него сознание, ему казалось, что погружается во мрак.

В один прекрасный день Даго почувствовал себя лучше, горячка вроде как спала. Теперь его мучил голод; остатки собачьего мяса пропали. И он решил отправиться на охоту. Взял в руки заостренную палку, обнаружил место, куда к водопаду на ручье приходили серны и кабаны, влез на дерево и застыл на ветви. Вскоре он убедился в том, что в это время года покрывающие его тряпки никак не обеспечивали какой-либо защиты от холода. Тут еще пошел снег с дождем, он же трясся на безлистом дереве, опасаясь того, что не только не сможет убить какого-либо зверя, но что утратит сознание и упадет на землю. Стуча зубами и трясясь всем телом, он все же вытерпел до раннего вечера, и ему удалось вонзить острие своей палки в молодого подсвинка, который проходил под деревом со стадом кабанов. С огромным трудом притащил Даго убитого зверя к своей яме, разодрал острием кремня лохматую шкуру и вонзил зубы в еще теплое мясо. Потом его снова вырвало, вернулась горячка, и он потерял сознание.

Понимание действительности вернула боль в запястьях и щиколотках. С трудом Даго открыл гноящиеся глаза и понял, что пара людей несет его, свисающего с жерди, словно убитую на охоте серну. Третий копьем отгонял собак, пытающихся достать зубами его бок и выдрать кусок плоти. Люди не разговаривали один с другим, он тоже не стал к ним обращаться.

Долго они пробирались через болота, пока не очутились на огромной поляне, а потом на излучине реки, где стояло десятка полтора мазанок. В загородках из жердей паслись кобылы с жеребятами, очень крупные, наверное, купленные от ободритов, поскольку только в тех землях разводили таких рослых лошадей. Благодаря огромным коням в течение длительного времени, как Даго сам слышал при дворе Людовика Тевтонского, конники ободритов побеждали конников саксонцев в неустанных боях, которые вели тевтоны вели с племенами склавинов между Альбис м Вядуей. Из вёски напротив двоим носильщикам выбежала куча мужчин, женщин и детей. Даго услышал, как они переговариваются:

— Лесной человек! — кричали они. — Лесной человек!

До Даго дошло, что его длинные, взлохмаченные волосы и лицо с многодневной щетиной делали его похожим на того лесного человека, которого и он сам убил на самом пороге своего зрелого возраста в пуще возле дворища Зелы.

— Он жрал сырое мясо подсвинка. Он болен, — объяснял остальным один из несших его мужчин. Потом то же самое они повторили старцу со сгорбленной спиной и совершенно седыми редкими волосами. Старец опирался на искривленном посохе, который, наверняка, был символом власти. Тот осмотрел свисавшего с жерди Даго и, видя, что пленник шевелит веками, сказал, указывая на него пальцем:

— Лесной Человек. — После того он указал на себя и людей из вёски: — Конееды, конееды…

Даго в ответ промычал что-то непонятное и снова потерял сознание. Очнулся он, когда какая-то старуха вливала ему в горло горячую похлебку. Сам он находился в большой клетке из крепких дубовых жердей. Пара молодых мужчин вставляла выломанные в одном месте прутья, заменяя их новыми и связывая их лыком. Дно клетки покрывала гнилая трава и медвежьи экскременты. Пестователь догадался, что здесь, по обычаю склавинского народа, здесь держали медвежонка, схваченного в лесу, когда убили медведицу. Медвежонок, наверняка, вырос в здоровенного зверя, в один прекрасный день он выломал прутья в клетке и ушел в чащобу. Таких медведей, немного прирученных и воспитанных людьми, продавали купцам, которые их дрессировали, учили танцевать и делать разные трюки. Теперь же, вместо медведя, этим людям удалось схватить лесного человека и, быть может, точно так же, как и медведя, они собирались его немного приручить и продать.

Похлебка прибавила Даго сил. Он полностью обрел сознание, но решил этого не показывать. Он решил, что ему не следует заговаривать с жителями вёски, так как повсеместно считалось, будто бы лесные люди не умеют разговаривать. Старуха ушла с пустой миской, потом пришел старик и накрыл Даго вшивым старым тулупом. Молодые люди исправили прутья, после чего двери замкнули на скобу. Даго остался сам в клетке, разогретый горячим варевом, он даже притворялся, что все еще не пришел в себя. Сквозь прищуренные веки он следил за жизнью в вёске.

Клетка стояла на берегу реки. Над берегом стояли и мазанки. Люди выглядели очень бедными и были очень малорослыми. Если бы Даго выпрямился, они доставали бы ему, самое большее, до плеча. До него дошло, что его схватили выродившиеся карлики из какой-то затерянной в глухом лесу вёски. Все они принадлежали к одному роду, спаривались друг с другом, вырождались, многие из них были безумными. Ежеминутно Даго слышал визгливые смешки, мужчины подталкивали один другого, все время между ними вспыхивали негрозные драки, которые заканчивались идиотским смехом. Лица этих людей — и мужчин, и женщин — были уродливыми, со странной гримасой, словно бы приклеенной к губам. Питались они, похоже, в основном, конским мясом. Эти люди разводили лошадей, полей не обрабатывали, потому из десна гноились. «Конееды» — так они сами себя называли, а может их кто-то так назвал, а эти люди приняли это слово в качестве своего родового имени. Так мог ли он сказать им, кем является на самом деле, что он — властитель Гнезда, Крушвица и Познании? Даже если предположить, что они что-то слышали о повелителе в Гнезде и сообщили о нем кому-нибудь в граде, он не был уверен, не правит ли там уже Зифика, и не ждала ли его от нее судьба хуже, чем у этих людей-карликов.

Даго замети, что любое дело очень быстро их поглощало, а потом столь же быстро они о нем забывали. Случались такие дни, когда он не получал ничего в качестве еды и питья, а потом приходили дни, когда с раннего утра вокруг клетки собирались, в основном, малые дети и кололи его палками, пока Даго не укрылся в самом отдаленном углу. Дети были самыми жестокими, они плевали в пленника, бросались комьями грязи и камнями, но их интерес привел к тому, что о нем — наконец-то — вспомнил старик — староста вёски. Даго стали приносить то кусок жареной конины, то кувшин с водой, то горячую похлебку, сваренную на конском мясе. Когда упал первый снег, в клетку бросили еще один бараний тулуп, под которым с тех пор Даго лежал день и ночь. Он все еще чувствовал себя слабым, к вечеру возвращалась горячка. Даго размышлял о побеге, который не казался ему чем-то сложным, но он понимал то, что пока не вернутся силы, в лесу все так же будет грозить болезнь, а может и смерть. Он понимал, что выглядит, наверное, ужасно, ведь все его тело покрывал толстый слой грязи, волосы на голове слиплись стручками, лицо покрывала многодневная щетина. Только у этих людей, похоже, просто не имелось чувства красоты, во всяком случае, отвратительным он им не казался. Он тоже не брили лицо, ходили в каком-то тряпье или в конских шкурах, плевали кровью и гноем их гниющих десен. Лишь одно, казалось, доставляет им радость и вызывает всеобщее любопытство: копуляция друг с другом. Даго был свидетелем того, как какой-то мужик на глазах жителей всей вёски насиловал на вид десятилетнюю девчонку, а другие только радостно хихикали. Сами они спаривались на глазах у других, и это было чем-то вроде их самой замечательной забавы, ибо все с громадным удовольствием наблюдали за тем, как этим занимаются другие. Для Даго все они были стадом кур и петухов. Когда выглянуло солнце, мужчины грелись под мазанками, когда же кому-то из них захотелось, он попросту набросился на проходящую женщину или девицу, хватал ее, а та покорно стояла, ожидая, когда мужчина поимеет ее, словно жеребец кобылу. И точно так же, как взрослые, вели себя и дети. Все они бегали в длинных рубашках, несмотря на мороз, у всех не было обуви. Радостный гогот этих вырожденцев вызывал вид псов, пытавшихся насиловать маленьких девочек, которые сами выставляли им сои попки. Девицы постарше вынуждали к половому сожительству недорослых пацанов, из-за чего их половые органы всегда были набухшими и неестественно огромными. Самым приятным занятием девчонок, которым не исполнилось десяти лет, было играться с собственными клиторами и вытягивать их в длину, так что у девиц постарше те свисали словно опавшие мужские члены. И если какая из них вытянула клитор больше всего — что охотно показывала даже ему, сидящему в клетке — тем, похоже, имела больший успех у представителей противоположного пола. «Гады, отвратительные гады», — так думал о всех них Даго, размышляя над тем, а сколько еще в глухих чащобах имеется таких вот мест, огороженных трясинами, где живут одичавшие и выродившиеся племена и роды. И можно ли было их считать людьми или только человекоподобными существами. Иногда Даго ходил по клетке, чтобы вернуть кровообращение ногам, вернуть силу мышцам. В такие мгновения к клетке подбегала целая куча детей и взрослых, удивляясь высокому росту пленника, представляя себе громадную силу, которую когда-то должны были скрывать его ныне увядшие мышцы.

Как-то раз в клетку запустили молодую женщину, которая тут же грохнулась на колени, повернулась к Даго задом и обнажила голые ягодицы. Жители хотели, чтобы Даго, словно здоровенный жеребец, покрыл карликовую кобылу и принес им более рослое потомство. А когда Даго с отвращением отвернулся от женщины, между прутьев клетки они сунули колья и так долго кололи пленника, что тот приблизился к женщине, ожидавшей, чтобы ее покрыли. В конце концов, весь в крови от острых концов кольев, силой воображения Даго заставил себе представить Хельгунду и возбудить в себе телесное желание. На глазах местных обитателей он вошел в женщину, а те издавали при этом громкие вопли радости. А потом она покинула клетку, а у Даго появилось чувство, будто бы он перестал быть человеком, а сделался животным. Это чувство было настолько сильным, что, наконец, случилось то, чего он более всего опасался — пришло безумие. С этих пор он иногда ворчал, словно волк, на проходящих мимо клетки, а по ночам даже начал выть от отчаяния. Не знал он, каким образом бороться с нарастающим в нем сумасшествием. В конце концов, Даго пришел к выводу, что единственным спасением для него будет речь. Он обязан начать говорить. Вот только не убьют ли его, если удостоверятся, что он не Лесной Человек, а кто-то чужой и по этой причине грозный? Кто мог знать, как в такой ситуации поведут себя выродившиеся и обезумевшие существа?

Однажды зимним днем Даго заметил, что женщины подрезают ножницами волосы на головах всех взрослых мужчин. Он догадался сразу же, что эти выродки кому-то принадлежат, что они чьи-то невольники, что это для кого-то кормят они табуны лошадей на огромной лесной поляне. Кто-то вскоре должен был прибыть сюда, чтобы забрать дань в лошадях. Хорошо, и как этот кто-то отнесется к закрытому в клетке Лесному Человеку? И кем является хозяин этой вот лесной вёски? Не является ли он врагом Пестователя — если вдруг узнает в нем Пестователя.

В тот же день Даго принял решение. Он уже был настолько силен, чтобы сражаться за собственную жизнь. Ночью он развязал лыко, связывающее два дубовых ствола, и когда утром к нему пришла женщина с жареным куском конины, который она сунула между прутьями клетки, Даго вырвал скобу, схватил два дрына и за пронзительно кричавшей женщиной поспешил к мазанкам.

Крик женщины выманил десятка полтора мужчин, которые сразу же бросились на Даго. Но он раскрутил свои оглобли и повалил храбрецов на землю. В толпе он увидал старика-старосту и обратился к нему:

— Дайте мне есть! Хлеба! Пива! Побольше жареного мяса.

Старик согнул шею перед Даго.

— Кто ты такой? — спросил он.

— Я вольный Господин! — воскликнул тот. — А если кто-нибудь подойдет слишком близко — убью!

Жители вёски были поражены тем, что их пленник способен говорить, что он — не Лесной Человек. Даго успел заскочить в мазанку старосты, где нашел копье с железным наконечником. Вооруженный им, он встал перед кучей выродков и вновь заговорил:

— Принесите мне жареного мяса. Дайте мне похлебки. И хлеба!

— Нет у нас хлеба, — ответил старец. — А мясо получишь. М же конееды.

— Я поселюсь в твоем доме. Сделайте мне одежду из меха. Я буду вашим Господином.

— У нас уже есть господин. Это Клодава, — пояснил старик.

— Убью Клодаву! — крикнул Даго. — Я стану вашим Господином.

Он поселился в мазанке старика, и конееды уже не доставляли ему никаких неприятностей. В мазанке все время горел очаг, и было тепло. Из согреваемого тела ушла горячка, а питаясь жирным конским бульоном, Даго в несколько дней обрел силы. Он мог разговаривать со стариком — и это отогнало безумие. В вёске конеедов имелся всего один топор. Даго забрал его и изготовил себе щит. С копьем и щитом он уже был готов вступить в бой. Местные сшили ему одежду и сапоги из собачьих шкур — все теплое и удобное. Когда же пришли сильные морозы, из той же собачьей шкуры для Даго сшили шапку с ушами. От старика Даго узнал, что вся вёска и населяющие ее выродившиеся люди, пастбище и лошади, за которыми местные следят — все принадлежит Госпоже Клодаве, которая владеет градом в половине дня конской езды отсюда. Это женщина, муж которой пал в бою с Гизуром, у нее есть три сына, быстрых к драке и сильных, только сама она даже более воинственная и сильная. Каждой зимой — ведь в любое другое время года вёска была попросту недоступна — она приезжала за лошадями, забирала их в свой град, а потом продавала в Гнездо или Крушвице. Как правило, потом целый год она и не заглядывала к конеедам, совершенно не беспокоясь про их судьбу и жизнь. Очень скоро она должна прибыть сюда с сыновьями за новыми лошадьми, выросшими с прошлой зимы.

Еще о Госпоже Клодаве Даго услышал, что она, вроде как, когда-то была невольницей, родом с дальнего севера, а звали ее Хельгой. После какого-то дальнего похода Господин Клодава привез ее в собственный град вместе с другой добычей, потто у него с ней появилось трое сыновей, в конце концов, он сделал ее своей женой и вольной женщиной. То есть, по рождению была она норманнкой, и Даго уже не так опасался встречи с ней, так как ему не трудно было изображать из себя затерявшегося в пуще норманна. О других делах, творящихся за пределами вёски, старец не знал. Никогда, будучи невольником, не был он ни у Клодавы, ни в каком-либо другом граде.

— А как тебя зовут? — спросил Даго у старика.

Оказалось, что у того нет никакого имени. Ни у кого в этой вёски имени не было. Стариув называли Стариком Конеедом; других называли по какому-нибудь особенному признаку: Конеед Хромой, Конеед Косоглазый, Конеед Толстый.

Они не умели ездить верхом, жителям вёски было запрещено объезжать лошадей, даже садиться на них. Лошадей они могли только кормить и питаться ними. В веси не было ни единого седла, после долгих поисков обнаружили протертую узду и удила. Даго исправил упряжь, устроил себе нечто вроде седла и стремян из лыка. Ему привели кобылу, уже объезженную сыновьями Клодавы, но оставленную здесь, поскольку та отличалась своей плодовитостью. И вот когда он забрался на нее — окончательно поверил в то, что является их Господином.

Странно, но когда Даго выкупался в бочке, заполненной горячей водой, сбрил ножом щетину со щек, помыл волосы и расчесал их, надел теплую одежду из собачьих шкур, уселся на коня, вооруженный копьем, щитом и топором — вновь он почувствовал себя повелителем. А еще его охватила давняя Жажда Деяний.

С момента бегства из Плоцка в его теле все время действовал яд, потом он простудился и, похоже, у него было воспаление легких. Лишенный сил и замкнутый в клетку людьми-выродками, он сам чувствовал себя зверем и даже не пытался думать о том, кем был до сих пор, поскольку, как сам думал, подобные воспоминания могли пробудить в нем сумасшествие. Не думал он и про месть Зифике, о том, что случилось с его державой, с Херимом, Спицимиром, Авданцем и Палукой. Все это время его мысли нацелены были на выживание — и он выжил. А теперь ожили воспоминания и начались бессонные ночи, во время которых кровь вскипала в нем при мысли о Зифике, об измене, о перенесенном им унижении. «Буду убивать, убивать, убивать…» — шипел он по ночам, словно свернувшийся в клубок змей. И строил в голове десятки планов, каким образом вернется в Гнездо и вернет себе трон Пестователя. Вот только утром каждый из этих планов казался ему нереальным.

Поначалу он носился с намерением воспользоваться карликовыми конеедами после того, как они научатся биться на копьях или палках. Он хотел посадить их на лошадей и по замерзшим болотам отправиться с ними к Клодаве, победить ее, добыть лучшее оружие. Только выродки в большинстве своем были не в себе, пугливые, они быстро теряли интерес к обучению чему-либо. Особенно странным в них был страх перед сидением на лошади, хотя ведь они не занимались ничем другим, как только разведением этих животных. Так понял он, что должен отсюда уехать в одиночку, причем, как можно скорее, прежде чем сюда прибудет Клодава со своими сыновьями и вооруженной стражей. То есть, необходимо было покинуть это место до ее приезда. Но с другой стороны, он не знал, кто Клодава такая, кроме того, что она госпожа конеедов и вдова, муж которой был убит Гизуром. Означало ли это, что ее муж был лестком? Если так, тогда ее нужно было ждать и открыть ей свое имя, попросить убежища и лучшего оружия. Вот только мог ли он рассчитывать на чью-либо лояльность? Если Зифике удалось захватить державу полян, всякий, кто выдал бы ей Пестователя, имел право рассчитывать на большую награду. Так что было лучше уйти отсюда, украдкой приблизиться к какому-нибудь граду, схватить кого-нибудь и в первую очередь добыть сведения обо всем, что произошло в краю с момента его бегства. Вот только все эти планы перечеркивал страшный мороз и глубокий снег. У него еще случались головокружения — похоже, это были последствия отравления. Еще он боялся того, что резкий, морозный воздух вызовет возвращение болезни; лучше всего он чувствовал себя у очага в мазанке Старца конееда. Так что он не спешил с тем, чтобы покинуть вёску, и, в конце концов, сама судьба решила за него проблему.

Как-то в полдень услышал он во дворе щелкание бича, резкие голоса и переполненные страхом вопли выродившихся людей. Выбежав из мазанки, он увидал на рослом коне громадную женщину с копной рыжих волос на голове. Эта женщина — которой на глаз было лет сорок — была вооружена луком, мечом и щитом, в правой ее руке был необычно длинный бич. Женщину сопровождали три молодых конных воина в шлемах, а еще ьри конюха, вооруженных копьями и щитами. Длинный бич этой женщины — Даго сразу же догадался, что это была Клодава — был необычайно подвижным; раз за разом он громко щелкал, время от времени его кончик доставал кого-то из конеедов. У Клодавы, вроде как, и не было причин бить выродков, но таким вот образом она показывала, что это она здесь хозяйка, требующая послушания во всем.

— А ты кто такой? — удивленно спросила она у статного мужчины, стоящего перед мазанкой мелкорослого старика.

Даго сделал вид будто бы не понимает язык склавинов. На языке донск тунга он сказал:

— Мое имя Эрик. Я свободный норманн.

— Был свободным! — крикнула Клодава в ответ на том же дунск тонга. Свистнул ее длинный бич, конец его обернулся вокруг тела Даго и бросил его на снег. Ей это не удалось бы, но именно в этот момент у него закружилась голова, возможно, от резкого воздуха на дворе, и он почувствовал страшную слабость; копье и топор выпали у него из рук.

Сыновья Клодавы соскочили с коней и связали руки Даго за спиной.

— То, что ты норманн, я сразу же поняла по твоим светлым волосам, — заявила Клодава. — Слышала я, что какая-то группа норманнов из Юмно спустилась АО Вядуе до самой Варты, а потом поплыла вверх уже по ее течению. Вас разбили, а тебя я возьму в свои невольники.

— Он Лесной Господин. Это Лесной Господин! — вопили выродки, показывая пальцами на Даго и как будто бы обвиняя его в чем-то.

Даго обеспокоился тем, что они могут сообщить Клодаве, что их недавний пленник знает язык склавинов. Только женщина считала конеедов за зверей, и все их вопли для нее были что собачий лай. Она разогнала местных ударами своего бича.

— Обрежьте ему волосы, потому что он невольник, — приказала она по-склавински одному из своих сыновей.

— Остановись, госпожа, — обратился к ней Даго на языке донск тунга. — Ты вновь сделаешь меня свободным, потому что весной я покажу тебе место, где, прежде чем нас разбили, мы спрятали всю свою добычу.

— И так все расскажешь, когда тебя припекут раскаленным железом, — сказала та пренебрежительно. Но тут же она сделала жест рукой, удерживая сына от того, чтобы обрезать волосы Даго. Взгляд ее больших голубых глаз скрестился с взглядом Даго, и ее поразила странная сила, исходящая от того мужчины. Инстинктивно, без участия сознания, словно у чувствующего опасность зверя, что-то говорило ей, что это человек необыкновенный. Он стоял перед ней гордо, несмотря на связанные руки, голова его была откинута назад, как будто бы он ей что-то приказывал, а его лицо казалось ей чрезвычайно красивым.

Женщина не занималась новым мужчиной до наступления вечера. Она оставила Даго под стражей одного из своих сыновей, сама же с двумя остальными и конюхами отправилась к длинному сараю, где конееды зимой держали лошадей. Там она отобрала десяток дородных жеребцов и сразу же приказала гнать из в пущу той же дорогой, что и прибыла сюда. После того ее сыновья усадили Даго на кобылу-двухлетку и, щелкая бичами, всей кучей отправились за табуном и конюхами. Можно было подумать, что женщина не желала ни мгновением дольше необходимого оставаться среди конеедов, так она их презирала. Вскоре они догнал конюхов и жеребцов. Смеркалось, но ночь предполагалась видной, лунной. Клодава подъехала к Даго и поровняла своего коня с его кобылкой.

— Откуда ты, Эрик? — спросила она.

— Не стану я, госпожа, отвечать на твои вопросы, пока мои руки связаны. В них застаивается кровь, и они сильно болят. Ты же знаешь, что я не убегу. Впрочем, мог дать тебе свое слово рыцарское слово.

— Ты говоришь так нагло, что у меня возникает желание ударить тебя бичом. Но вот уже более двадцати лет я не разговаривала на своем давнем языке.

Сказав это, она вынула из-за пояса нож и перерезала веревку, связывающую руки Даго.

— Сама я — Хельга с берегов озера Ветер. А ты откуда родом?

— Из Бирки, — легко солгал Даго. А затем взорвался гневом: — Почему, госпожа, ты не убила всех тех выродков, конеедов? Они же спариваются друг с другом, брат с сестрой, отец с дочерью, мать с сыном. Их проклятая, выродившаяся кровь отравляет весь народ.

— А какое тебе дело до этих людей? — с любопытством и какой-то щепоткой подозрительности спросила женщина. — Ты приплыл сюда из Юмно, чтобы убивать и грабить. За награбленные тобою сокровища спасешь свою жизнь, хотя я должна была бы тебя убить, так как ненавижу вас, из Юмно. Когда-то я неплохо торговала лошадями с Пепельноволосым. За одного коня он давал дюжину коров. А потом из Юмно пришли такие как ты, во главе с Гизуром. Они заперли Пепельноволосого в башню и правили настолько жестоко, что родился Пестователь. Из-за страха перед ним они начали еще сильнее грабить. Они напали на мой двор и забрали всех лошадей. Тогда погиб и мой муж.

— А что случилось с Пестователем? — спросил Даго.

Женщина пожала плечами.

— Его отравила королева Зифика из Мазовии. Теперь она правит в Крушвице, а весь край в огне войны. Говорят, что князь Карак добрался до Серадзы. Впрочем, а какое тебе до этого дело?

— Нет у меня в Бирке родительского наследства. Возможно, останусь здесь, если кто-нибудь предложит мне меч и щит. Так что интересно, на какой мне стороне встать.

— На моей, дурачок, на моей. Я зарабатываю на жизнь, которые для меня выкармливают три вёски конеедов. Теперь здесь каждый обязан защищать себя самого. От Карака, от Зифики, от Спицимира в Гнезде, от Авданца в Гече. Каждый желает присвоить моих лошадей, поскольку мой муж купил у ободритов огромного жеребца, и потому мои лошади более рослые, чем у других.

— Нас разбили лестки Пестователя возле Познании, — соврал Даго.

— нету уже Пестователя, парень.

— Меня зовут Эрик.

— Нет уже Пестователя, Эрик. Зифика таскает повсюду его белого жеребца, показывает его меч, доспех, Святую Андалу. Но только Крушвиц открыл перед нею врата. Спицимир правит в Гнезде и Познании от имени первородного сына Пестователя. Самый старший сын Авданцев самовольно объявил себя комесом. То же самое сделал и Палука в Жнине. А теперь вот надвигается Карак.

— Карак? Князь Карак? — удивился Даго. — А у этого что общего со всем этим?

Клодаву удивила заинтересованность норманна делами народа, на который сам же и напал с какой-то бандой разбойников. Но, поскольку просто так ехать было скучно, она начала рассказывать:

— У градодержца Кендзержи в Крушвице появилось несколько савроматов, они рассказали про смерть Пестователя, и Кендзержа сдал град королеве Зифике. А поскольку от нас ближе всего до Крушвица, теперь мы являемся подданными этой Дикой Женщины. Но вот Ленчиц ей захватить не удалось. Она желала захватить Ольта Повалу, но тот как раз был на охоте. Ленчиц тоже не сдался, так как его защищает молодая жена Ольта Повалы, самая младшая дочка умершего Ленчица Белого. Чуть позднее Зифика послала своих людей в Гнездо, которым правит страшный убийца, Спицимир. Тот же к послам Зифики отнесся, словно к собакам, отобрал у них оружие хорошенько угостил батогами и заявил, что теперь он будет править Гнездом от имени законного сына Пестователя, малолетнего Лестка. Говорят, что, опередив посланцев Зифики, Спицимир со своими воинами отправился в Познанию, убил там градодержца Гоствита и сделался повелителем еще и Познании. Когда же послы Зифики прибили в Геч, там как раз умирал воевода Авданец, которого на охоте порвал медведь. Самый старший сын Авданца убил послов Зифики и объявил себя комесом. Точно так же поступил и Палука в Жнине. Нет уже державы Пестователя, зато имеется целых два комеса, Авданец с Палукой и повелитель Гнезда и Познании. А еще королева Зифика, что правит в Мазовии и Крушвице. Узнал об этом повелитель висулян, Карак, и перешел границу. Он добыл Серадз, но потом его поход остановили мороз и снег. Рассказывают, что его жену, Хельгунду, что была супугой князя Перпельноволосого, отравили. Зифика обвиняет в этом отравлении Карака, так как его дети имеют право на трон в Гнезде, а Зифика желает на тот трон посадить своего сына, Кира. Это она отравила Пестователя, так что, возможно, именно она отравила и Хельгунду. Как бы то там ни было, но из всего этого вышла война, и теперь каждый должен сам себя защищать[26].

— Спицимир тоже объявил себя самовластным комесом?

— Нет. Он назвал себя новым Пестователем, что опекает дитя Пестователя Даго вплоть до его совершеннолетия. А ты, Эрик, почему так интересуешься этой страной?

Расспрашиваешь меня так, словно бы знал всех этих людей?

— Я ведь прибыл сюда не как грабитель, госпожа, но чтобы принять военную службу у Пестователя или у какого-нибудь из его воевод.

— Но ведь грабил, раз знаешь, где находится спрятанная добыча.

— Я делал то же, что и другие, госпожа. Но если все идет так, как ты рассказываешь, вскоре этот край захватит князь Карак.

— Возможно, он и победит Зифику, но ни Гнезда, ни Познании не добудет. Не победит он и Авданцев с Палукой. Да, он отомстит Зифике и возвратится в собственный край, а ты, если ищешь службы, то, возможно, найдешь ее у меня. Если только хорошо владеешь мечом… — прибавила она.

Даго осмелился спросить:

— А тебе, госпожа, Пестователь нравится?

— А за что это он должен был мне нравиться? — пожала та плечами. — Когда он отправился в поход на Крылатых Людей, приказал забрать у меня лошадей, обещая заплатить золотом. Только я того золота так никогда и не увидела. Уж лучше, когда каждый остается со своим и сам себе хозяин.

— Твои сыновья — они не лестки?

— А с чего это им становиться лестками? — удивилась женщина. — Разве нет у них своего града, Клодавы? Лестками сделались лишь такие, у которых ничего не было, но которые все хотели захапать. Теперь их савроматы выискивают по лесам и выбивают, словно бешеных собак. Весной проведешь меня к своим сокровищам, а потом можешь остаться у меня на службе. Получишь меч со щитом и, возможно, даже кольчугу. Теперь каждый должен заботиться про собственный град и свою защиту.

Даго молчал. Тогда Клодава спросила у него:

— Ты много поездил по свету?

— С аскоманнами плавал по холодным морям, с нарентами — по теплым. Что хочешь узнать?

— Слышал ли ты когда-нибудь, чтобы какой-нибудь человек вошел в пещеру, полную змей, выкупался в зачарованном котле и обрел бессмертие?

— Да, госпожа. Если такой не испугается змей и вступит в тайные пещеры, если выкупается в котле древних кельтов, такой может обрести бессмертие.

Женщина со злостью сплюнула вбок:

— Некоторые из лестков заявляют, будто бы они были с Пестователем у входа в тайные пещеры в Вендийских Горах. Он вступил туда, выкупался в котле и получил бессмертие. Они утверждают, что яд не мог убить его, и через какое-то время Пестователь вернется как повелитель.

Даго опустил голову, чтобы свет восходящей луны не заглянул ему в лицо.

— Может быть и такое, госпожа.

Клодава чмокнула коню и поскакала вперед, чтобы подогнать конюхов, ведущих табун лошадей через лес. Эта женщина нравилась Даго, хотя она и не любила Пестователя, и никто из ее сыновей не был лестком. Несмотря на свои годы, лицо ее сохранило остатки давней красоты, волосы под шлемом все так же оставались светлыми и буйными. Рослая, в богатой кольчуге, имеющей не менее два десятка тысяч колечек из проволоки, за поясом у нее был длинный боевой нож, который франки называли «саксы», но, в основном, она пользовалась бичом из твердой бычьей кожи. Ее бич раз за разом резко щелкал, то в воздухе, то на шее конюха или даже какого-нибудь из сыновей, к которым она относилась с превосходством, не известным у склавинских народов. Но ведь сама она была родом с берегов озера Ветер. Правда, сама она не знала новых способов боя или вооружения; ни ее сыновья, ни конюхи не носили мечей, а только лишь кистени, копья, топоры и продолговатые щиты. На головах у них были куполообразные шлемы без наносника. У конюхов имелись еще и пращи, чтобы метать камни.

Наступила ночь. Прежде чем взошла Луна, Даго увидел свою чрезвычайно ярко светящуюся Звериную звезду. Подумал он с надеждой, что вот, замкнулся наконец-то невидимый магический круг его жизни, а он пересек его и начал жизнь заново. Разве в самом начале своего путешествия к отцовскому наследию не встретил он человека, сидящего в клетке, а потом и сам очутился в клетке? Вот только того человека освободил из клетки он, а вот из другой клетки он освободился сам, что означало, похоже, что когда-нибудь вновь станет могущественным властителем. Разве не одарила его Эпония долголетием в тайных змеиных пещерах? «Никогда, никому и ничему не поверю я», — клялся Даго сам себе.

В средине ночи приблизились они к обширным пространствам парящих на морозе трясин. В легком тумане и в сиянии луны увидел Даго островок, к которому вела дорога из бревен и мост над болотами. По обычаю склавинских народов град был возведен среди болот, его окружили валом и двумя рядами частокола, то тут, то там увенчанного конскими черепами. Где-то неподалеку должна была когда-то проходить граница с краем Крылатых Людей, и их любовь к лошадям проникла даже сюда.

Открыли ворота из толстенных досок, все заехали на тесное подворье с сараями для лошадей и жилищами для слуг, со старым деревянным домом-дворищем с покатой крышей, сейчас покрытой снегом. В дом Даго не впустили, указав для ночлега место в конюшне возле пригнанных лошадей. Еще он получил миску похлебки с куском разваренной баранины. Одежда, сшитая конеедами, была теплой, так что здесь, в конюшне, можно было не опасаться мороза и возврата горячки.

Сразу же бросалось в глаза, что приветствовать Клодаву из сарая вышли всего несколько свободных, потому что с длинными волосами, вооруженных кистенями мужчин, и несколько слуг-невольников, в основном, выродков. Даго подумал, что Клодава охотно примет его на оружную службу, раз весь край в огне, и каждому приходилось защищаться от остальных. «Останусь тут до весны, наберусь сил. До весны осталось недолго», — принял решение Даго. Ибо все, что было в нем сознательного, приказывало не спешить с поступками и быть максимально осторожным. Вот что с того, что самым простым казалось, к примеру, украсть в Клодаве коня и поскакать в Гнездо, в Геч или же в Жнин. Разве не учило искусство правления людьми, что одно дело — править от имени сына покойного Пестователя, а другое — отдать власть беззащитному Пестователю и вновь сделаться его слугой? Поступит ли так же и комес Палука? Ибо существует только названное, а Пестователя Зифика назвала умершим. Тот, кто будет иметь выгоду от Зифики, повернется спиной к живому Пестователю и скажет: вот он — Лже-Пестователь. Клодава упоминала, что многие лестки верят в возвращение бессмертного Пестователя. Так что теперь одно именование должно встать против другого именования. Книга Громов и Молний говорила, что в подобных случаях победит то именование, которое будет подкреплено большей силой. А ведь он сейчас был слабым и безоружным.

— Никому не верь, — шептал сам себе Даго.

Утром, раздевшись до пояса, новь попробовал он закалять собственное тело, моясь в ледяной воде. Его окружила кучка девиц, которым любопытно было узнать пленника, приведенного от конеедов. Нравился им этот высокий, плечистый мужчина с красивыми чертами лица и белыми волосами. Хихикая, они заговаривали с ним, но тот делал вид, будто бы не понимает склавинской речи. Наконец вышла из двора Госпожа Клодава и щелчком бича разогнала девиц, словно стайку птичек.

С удовольствием поглядела женщина на обнаженный торс норманна, на трепещущие под кожей мышцы. Со смерти мужа не удовлетворила она свои женские телесные желания, поскольку никто из ее окружения не казался ей того достойным. Но вот норманн был здесь чужим, возможно, он и вправду обладал сокровищами, большими, чем имелось у Клодавы, тем самым он превышал всех. Отозвались погруженные в сон желания, почувствовала она, что имеются у нее лоно, груди, бедра.

— Зайди во двор, — приказывающим тоном сказала она.

Женщина провела его в личную комнату, где на стенах висели мечи с разукрашенными рукоятями, щиты, два шишака, крепкие кольчуги и длинные ножи, называемые «лангсаксы». Обширное ложе было покрыто медвежьей шкурой.

Клодава указала Даго на лавку у стола, хлопнула в ладони и приказала служанке подать завтрак: кружок масла, ячменную лепешку и горшок коровьего молока.

— На вид ты вроде как мужчина сильный, но ужасно исхудавший, — грубовато заявила она, чтобы скрыть перед Даго, что он пробуждает в ней сладость и странное тепло.

— Очень долго я сам блуждал по чащобе, простудился и болел. А потом у конеедов ел только их ужасное конское мясо.

— Я тебя подкормлю, а весной запрягу в плуг, — заявила Клодава.

— Тебе уже не хочется получить мои сокровища?

— Не верю я, будто бы они у тебя есть. Впрочем, мне хватает и своего. Видишь, сколько здесь оружия? В других комнатах еще больше. У меня имеются стада коров и три вёски конеедов.

— Твои сыновья носят лишь кистени, а у конюхов — только пращи и дротики. У тебя много мечей, но все они ржавеют.

— Научишь моих сыновей сражаться на мечах, — приняла решение женщина. — Если сумеешь.

Даго ответил на эти слова тихим презрительным смешком.

— Над чем это ты смеешься?

— Позволь мне выбрать меч, кольчугу, щит и шишак — и я разгоню весь твой двор.

Клодаву позабавила эта похвальба.

— Ты еще слишком слаб…

— Это правда, — согласился Даго. — У меня случаются головокружения. Потому меня и взяли в неволю. Вот если бы, госпожа, у тебя имелись пиявки, и ты приказала растопить для меня баню, дала выпить навара лопуха — я бы быстро выздоровел.

— Так ты из «мудрых», что умеют лечить? — удивилась хозяйка.

— Да, — кивнул головой Даго.

Та подумала какое-то время, потом сказала:

— Получишь все, что тебе нужно. Потом дам тебе девку, и ты останешься мне служить.

Даго отодвинул еду и поднялся из-за стола, встав напротив женщины, выше ее на голову.

— Лекарства приму, но девку дай кому-нибудь другому. Я сам привык находить себе женщин, а когда беру их — то не спрашиваю согласия. Я научу твоих сыновей бою на мечах. Что будет потом, поглядим…

Клодава отступила на шаг, поскольку от этого человека била некая громадная сила. Она не могла ее назвать, но чувствовала на себе, и теперь еще сильнее начала его желать.

— А ведь ты не простой норманнский разбойник, — заявила она.

— Это так, — кивнул Даго на эти слова.

Клодава стряхнула с себя некое странное чувство, охватившее ее на миг по отношению к норманну.

— Я прикажу привязать тебя к столбу и избить батогами, — погрозила женщина.

— Попробуй, — чуть ли не зарычал в ответ Даго.

Он метнулся к стене, сорвал с нее франконский меч и закрутил ним так, что засвистел воздух. Клодава замахнулась бичом, но лезвие меча отрубило кусающий язык опасного инструмента.

— Успокойся. Сейчас прикажу принести тебе пиявки, — примирительным тоном отозвалась женщина.

Даго повесил меч на старое место на стене; затее уселся за стол и продолжил еду. Клодава же снова хлопнула в ладони и вызвала девку-служанку.

Ей принесли в глиняном горшке воду с пиявками, которых держали в тепле, чтобы те помогали при различных хворях. Даго вновь обнажил торс, приложил к груди с десяток пиявок, глядя, как те жадно пьют его кровь. Женщина тоже глядела на это, так как не могла насытить взгляда видом такого красивого мужчины. Видела она и то, как потом кончиком ножа Даго оторвал пиявок от тела и сбросил их на пол.

— Они мертвы, — заявил он. — Их отравила моя кровь.

— Так тебя травили? Кто же это сделал?

Даго ничего не ответил. Веки у него потяжелели, глаза раз за разом закрывались. Клодава знала, что сейчас он слабый и сонный. Она принесла бараний тулуп и накрыла ним мужчину, позволяя ему заснуть на собственном ложе. Затем приказала нагреть баню и приготовить навар из лопуха, который вместе с другими травами сушился под крышей амбара.

Даго проснулся уже под самый вечер. Клодава сама принесла ему в постель миску с куриной похлебкой и куриным мясом.

— Я ведь был безоружен, Клодава, и ты легко могла меня убить, — усмехнулся ей Даго.

Она улыбнулась в ответ, открыв белые зубы.

— Пригодишься мне здоровым и сильным. Научишь моих сыновей драться на мечах.

— Я привел в негодность твой бич…

— У меня есть еще.

Опорожнив миску, мужчина заявил, акцентируя слова:

— За то, что ты сейчас для меня делаешь, когда-нибудь станешь очень богатой. Сотни людей станут тебе служить, словно княжне.

— И как ты это сделаешь? — с издевкой спросила Клодава.

— Отделю добро от зла. Добро вознагражу, зло покараю.

— Когда?

Даго стиснул губы и замкнулся в себе.

— У тебя, наверное, горячка, — коснулась она ладонью его лба. — Только лоб у него был холодный, женщина же испытала в себе похотливую дрожь. К вечеру она провела Даго в баню, забирая чистые льняные подштанники, льняную рубашку, обтягивающие шерстяные штаны и длинные, до самых колен, шерстяные носки. Еще Даго получил новые сапоги из кожи лося и бараний тулуп. Без всякого стыда глядела она на то, как мужчина раздевается донага в клубах пара, а потом и сама сбросила с себя одежду. Тело у нее было гладким, крепким, с широкой спиной, глубоким вырезом в талии и крупным задом. Когда она стояла, повернувшись спиной, ее можно было принять за молодку двадцати лет, но обвислая грудь и живот с темными растяжками выдавали ее годы и рождение трех сыновей. В слабом свете лучины и сквозь туман парящей воды тело ее казалось розовым и возбуждающим; не видны были морщинки на шее и складки кожи на животе. Она немного походила на Зелы своими светлыми волосами и белыми, здоровыми зубами, которые она оскалила в сладострастной улыбке. Даго любил Зелы своей первой большой любовью. Зелы ведь тоже была старше его в два раза, потому-то он и не испытывал отвращения или нехоти к этой женщине. А воспоминание о Зелы только пробуждало страсть.

Он, совершенно голый, сидел на деревянной лавке, а она мылила ему плечи, спину, мыла волосы, смывала грязь с живота и бедер. Ненадолго схватила в ладони его мошонку, когда же от нежных прикосновений его член встал, Клодава присела у ног Даго и губами охватила его желудь. Он же ужасно восхотел ее, схватил за руки, а потом поднял за огромные ягодицы. Тогда Клодава закинула ему руки на шею, припала к нему всем телом и начала страстно целовать в губы, в шею, в веки. Но исполнить телесное желание они не могли, так как служанка ежеминутно приносила новое ведро с горячей водой, и это им мешало. Так что Клодава обливала Даго горячей водой, хлестала тело веником из веток, ему же казалось, что вместе с потом, что выделял он в жаркий воздух бани, из него уходит хворь.

— Будешь жить у меня, словно король, — нашептывала она на ухо, густым гребнем расчесывая его белые волосы, чтобы избавился от вшей, которые напали на него во время пребывания у нонеедов. А потом они сидели один рядом с другим на лавке, вдыхая сухой воздух, иходящий от разогретых камней, и вновь обильно потели.

— Когда у тебя была женщина? — спросила Клодава.

— Не помню, — ответил Даго после долгого молчания.

— А во мне мужчина не был уже четыре года, — чуть не простонала женщина от желания.

— Я заполню тебя, — пообещал он.

— Кто хотел тебя отравить? — вновь спросила Клодава, так как желала знать об этом мужчине все. Его тело предостерегало ее, что если он заполнит ее семенем и подарит наслаждение, то станет иметь над ней огромную власть. Она боялась этого, но вместе с тем и желала подобной власти. — Не хочу я твоих сокровищ. Вместо золота и серебра мне будет достаточно тебя, — наговаривала она ему на ухо. — Скажи, кто ты такой. Хочу знать о тебе все, чтобы крепче любить.

Даго поднялся с лавки, взял льняное полотенце.

— Никогда меня ни о чем не спрашивай. Так для нас будет лучше, — решитеольным тоном заявил он.

А на ее громадном ложе он показал ей искусство любви, которому научила его Зелы. Поначалу долго-долго он бродил губами по ее телу, пока от этих ласк Клодава не получила наслаждение. Потом он вошел в нее и был в ней так долго, что она познала наслаждение во второй раз. Уставшая и счастливая, женщина лежала рядом с мужчиной в темноте, думая о том, как это хорошо, что после прихода дня вновь придет ночь, и они будут вместе.

Утром Клодава провела Даго по своему большому дому, демонстрируя развешенные на стенах сокровища. Даго выбрал для себя средней длины франконский меч, пояс с коротким мечом, шищак с подцепляемой кольчужной сеткой, покрывающей шею, легкий щит в форме миндалины и крепкие кожаные рукавицы воина. Трое сыновей Клодавы — самому старшему было двадцать лет, самому младшему шестнадцать — глядели на чудака понуро, и хотя боялись матери и ее бича, во время обеда цеплялись к нему на языке склавинов, но Даго делал вид, будто бы их не понимает. Потом он приказал изготовить деревянные мечи и начал учить их бою.

Это были три здоровяка, верящих только лишь в собственную силу, и до сих пор пользующихся кистенями. Они не умели ловко двигаться, поэтому, раз за разом, деревянный меч Даго вырывал оружие из их рук. Он даже позволил им атаковать вместе, и все равно выиграл. Тогда-то они испытали перед ним страх и уважение. А когда он попросил Клодаву сообщить им на языке склавинов, что не собирается оставаться здесь хозяином, они уже не цеплялись к нему, даже проявляли радость, потому что, с тех пор как чужак появился этом доме, мать была более радостной, ее бич свистел все реже, а еду подавали более жирную.

Как-то раз конюх, что держал стражу у ворот, сообщил о прибытии чужих людей. Ними оказались три савроматских воина и сборщик налогов с двумя легкими санками, запряженными лошадьми. Вооруженный Даго спрятался на чердаке дома, чем дал понять Клодаве, что не желает, чтобы его видели.

Королева Зифика готовилась защищаться перед Караком, и со всех подчиняющихся ей земель назначила дань: от каждого имевшегося воина или невольника: три мерки овса, одна мерка ржи и половина мерки пшеницы. Клодаве было приказаны вскоре пригнать ее лошадей в Крушвице, где она получит за каждого способного под седло коня сумму, равносильную десяти коровам в серебряных гривнах или золотых солидах. Ночевали они во дворище. Даго не хотел спуститься вниз, в комнаты Клодавы.

— Неужто ты их боишься? — удивленно спросила женщина.

— Не следует, чтобы кто-то знал, что ты держишь в своем доме норманна. Нас тут ненавидят.

Даго попросил ее, чтобы она порасспрашивала у сборщика налогов про дела Зифики, Спицимира и других властных людей. Но тот мало чего знал. Разве что Зифика отказалась от осады Ленчиц, что Спицимир все так же правил Гнездом и Познанией, Авданец же и Палука, хотя королева попросила у них помощи против Карака, отказались участвовать в этой войне и не согласились вложить собственные ладони в ее ладони в знак подданства и готовности служить. Ящолт в Гедании объявил про независимость Витляндии и вновь, как когда-то Гедан, платит всего половину от того, что должен за присланные ему по реке товары.

— Еще сборщик говорил о том, что по лесам собираются кучи лестков, верящих в возвращение Пестователя, — рассказывала Клодава своему мужчине в ложе, — а разгневанная королева на глазах народа в Крушвице отрубила голову белому жеребцу Пестователя, чтобы показать: ничто уже того не воскресит.

При известии, что Виндоса убили, Даго испытал такую боль где-то в глубине себя, что даже скрутилс на постели и застонал.

— Что это с тобой? — обеспокоилась Клодава.

Она хотела зажечь светильник и начала выбивать огнивом искры. В их внезапных вспышках ей казалось, что в глазах лежащего мужчины что-то поблескивает. Неужто этот человек плакал? Но когда светильник зажегся, глаза Даго были сухими.

— Дай-ка кувшин меду и чарку, — попросил он.

Клодава исполнила его просьбу. Он же один за другой опорожнил три чары меда, а потом, мучимый какими-то мыслями, стал кружить по комнате. Женщина почувствовала беспокойство и даже страх перед этим человеком, такое выражение гнева и ненависти вырисовывалось у него на лице. Она даже побоялась спросить, что стало причиной этого гнева.

В конце концов, он отозвался сам:

— Нет ли у тебя белого коня?

— Нет. Светло-серые имеются, но не белые.

— Пускай завтра же твои сыновья отправятся по округе и за любую цену купят белого жеребца.

— Здесь никто не разводит белых лошадей, потому что они священные.

— Пускай поищут. Должен быть белый. Пускай даже жеребчик, — повторял Даго.

— Зачем тебе белый конь? Почему он обязан быть белым? Я подарю тебе гнедого, отличного жеребца. После мужа осталось красивое седло и расшитый чепрак. А подкуем мы его серебряными подковами, — пообещала Клодава.

— В таком случае, я сам его поищу, — решил он.

Клодава испугалась, что мужчина уйдет, и она потеряет его уже навсегда.

— Хорошо, я вышлю сыновей на поиски белого жеребца, — согласилась она.

Даго задул светильник и какое-то время еще кружил по комнате. Наконец он лег рядом с Клодавой, а та обняла его обнаженными руками.

— Это я рассказала, как королева Зифика убила коня Пестователя. Не потому ли тебе захотелось иметь такого же самого? — осмелилась спросить она.

— Да, — ответил Даго. — Потому что Пестователь жив, и он должен иметь белого жеребца. Подаришь ему его, когда он появится и покарает изменников. А за это он даст тебе во владение кусу вёсок и одарит сотнями невольников.

Даго знал, где следовало искать белого жеребца. В Спицимире, у Авданцов и у Палуки, поскольку как раз там его Виндос неоднократно покрывал кобыл. Но сыновей Клодавы так далеко высылать он не мог.

Когда наступил поздний зимний рассвет, Клодава приподнялась на локте и долго вглядывалась в лицо спящего рядом с нею мужчины. Кем он был на самом деле? Откуда прибыл и куда стремился? В ее голове мелькали десятки подозрительных мыслей, иногда она даже задумывалась о то, а нет ли у него чего-нибудь общего с тем удивительным Пестователем, поскольку так сильно тронула его смерть белого жеребца. Но ведь тот Пестователь — как она слышала — прекрасно владел речью склавинов, этот же знал только лишь язык норманнов. Лицо мужчины было красивым, тело его с каждым днем становилось сильнее и здоровее. Он притягивал ее, а это сейчас было наиболее важным. Она имела его рядом с собой и даже внутри себя.

Даго не спал, он только лежал, прикрыв веки. Непонятно почему, но он вспоминал отца Жагоберта и уроки, которые ромеи давали ему о Боге, в Троице Едином. Ему казалось, что лишь сейчас начинает он понимать что-то из этих уроков, и что они становятся ему более близкими. Бог, который хотел владеть миром и построить Царство Божие на земле, ради этой цели позволил убить собственного сына, Христа. Сын-Бог познал все унижения, которые дано познать человеку, а еще и сверхчеловеческие муки на кресте. Так что велика цена за владение царством, поэтому он, Даго, тоже обязан пройти через все унижения и ужасные муки, прежде чем создаст свою державу. А потом он усядется на троне и будет судить живых и мертвых, отделять добро от зла. Христиане все время говорили про Страшный Суд. Ну да, должен быть такой суд, осыпание милостями хороших и верных, а злых — свержение в Навь. Так что все на свете имело свой смысл, даже измена Зифики и смерть Виндоса. «Вот пришло время ветру, что отделяет зерно от плевел», — подумал он.

Сыновья Клодавы возвратились домой после нескольких дней бесплодных поисков белого коня. В округе такого не нашлось. Даго уже не проявил ни гнева, ни печали, как будто бы все дело просто перестало его интересовать. В момент страшной печали и гнева после сообщения об убийстве Виндоса он вновь возжелал иметь белого коня, но теперь он понимал, что сейчас-то он уже не был таким Пестователем, как раньше. Белый конь мог его выдать, а он ничего не опасался сейчас, как измены и предательства. Тем более, что самое время было, чтобы начать действовать для того, чтобы забрать себе утраченную власть, делать первый, а затем и второй шаг. Искусство правления людьми учило, что жизнь всяческих невероятных сообщений бывала длинной или короткой в зависимости от того, подпитывали ли их — словно костер дровами. Как долго скрывающиеся по лесам лестки будут верить в бессмертие Пестователя и его возвращение, если сам он не даст им какого-нибудь знака своего существования?

— Готовится война с Караком, — сказал он как-то Клодаве. — Теперь в Крушвице можно получить самую выгодную плату за лошадей. Пора выезжать туда.

— После войны, когда падет много лошадей, они станут еще дороже, — ответила ему та.

По-женски она чувствовала, что норманн, которого полюбила, желает от нее вырваться и по каким-то лишь себе известным и тайным целям собирается очутиться в Крушвице. Клодава подумала, что начинает терять этого мужчину, быть может, последнего, что был в ее жизни.

— В Крушвице знают о твоих лошадях, — возразил Даго. — За ними приедут сюда и попросту отберут. Советую взять лишь несколько, голов восемь или десять. Нужно доказать королеве Зифике, что ты хорошо относишься к ней.

Клодава пожала плечами.

— Ни к кому я не отношусь хорошо, только лишь к тебе и своим сыновьям, — заметила она.

И тогда Даго решил бежать сам. Клодава догадалась об этом, когда из двора пропало седло, которое он спрятал в снегу возле конюшни.

— Хорошо, я согласно, — приняла она решение. — Поедем в Крушвиц. Возьму двоих сыновей, трех конюхов и шесть коней на продажу.

Под конец месяца лютого, ночью перед выездом Даго проявил к ней большую, чем до того страсть, но потом, когда свет луны, попадающий сквозь затянутое пузырем окно, прояснил мрак комнаты, она знала, что ее мужчина не заснул. Он лежал с открытыми глазами, всматриваясь в черные потолочные балки. Может, он тосковал по какой-то женщине? Чего она сама могла ожидать после этой поездки в град? Почему столь сильно желал он попасть туда, где по причине незнания языка склавинов ему грозила смерть или неволя? И снова Клодава задала себе вопрос, на который не было ответа: кто же таков этот мужчина, который лежит рядом с ней, а мгновение назад был в ней и наполнил ее наслаждением? Зная, что тот не спит, Клодава сказала ему о своем беспокойстве.

— Ты норманн. Если в Крушвице тебя распознают — погибнешь.

— Об этом я знаю. Но ты меня не предашь.

— Никогда. Клянусь.

Свое обнаженное тело она крепко прижала к его обнаженному телу, как будто чувствовала, что делает это в последний раз.

— А я тебе клянусь, — ответил он шепотом, — что на твоих плечах будет белый плащ, на груди же твоей будет висеть золотая диадема королевы Зифики.

— Так ты не едешь, чтобы служить ей? — удивилась Клодава.

Даго хотелось ответить: «Мы едем, чтобы ее убить», но он ничего не сказал, только закрыл глаза и притворился, будто засыпает.

На следующий день, по причине высокого снега, только лишь около полудня по широкой дуге объехали они град в Брдове, расположенный над одним из двух озер, и очутились на земле, лишенной лесов, зато там полно было вёсок и различных маленьких городков. На отрезке от Брдова до Люботыня они нашли наезженный санями тракт в снегу, по нем легко было вести лошадей и сани с мешками, наполненными овсом для животных. Клодава заметила, что ее норманн побаивается открытых пространств и все время подгоняет конюхов, чтобы поскорее очутиться в чащобе за рекой Нотець. Когда же они углубились в лес, он приказал съехать с тракта, ведущего к озеру Гопло и дальше на Крушвиц. После того они повел лошадей через самую чащу, подальше от каких-либо городков и вёсок. Клодава не понимала того, не знала, что он носит в себе надежду на встречу с прячущимися в лесах лестками, которые, возможно, верят в бессмертие Пестователя. Но дорога через густой лес оказалась трудной по причине глубоких снегов, продвигались они настолько медленно, что пришлось вернуться на накатанный санями тракт.

Ночевали они у костра на опушке чащи, на границе обширной полосы полей. Где-то рядом должна была располагаться какая-то вёска, возможно, даже городок, поскольку леса в этом месте были выжжены сотни лет назад, образуя земледельческую Куявию, населенную земледельцами и скотоводами. Земля здесь была плодородной, она давала хорошие урожаи, потому людям здесь жилось в достатке, край был плотно заселенный. Но когда самый старший сын Клодавы, который забрался в эти стороны в поисках белого коня, сообщил им, что в окружающих городках вырезали старост и на их место поставили савроматов из Мазовии, норманн порекомендовал Клодаве избегать заезжать в городки, пока у них имеются запасы еды и корма для лошадей. Женщина напрасно считала, что, возможно, во время поездки ее мужчина выдаст ей истинную цель этого похода, но он всю дорогу молчал. Даже ночью, у костра, сидел он молча и, похоже, не сомкнул глаз даже на мгновение. Неожиданно она заметила, что во время поездки он тщательно прячет свои волосы по подаренным ею шлемом, еще до того, как выехать несколько дней он не брился и не умывался, как будто желая изменить свою внешность под щетиной и полосами грязи на лице. «Он боится, чтобы в нем не открыли норманна», — подумала Клодава.

Рано утром, едва они сели на лошадей, внезапно увидели, как из леса с другой стороны обширного пространства полей выкатывает громадная масса войск. К ним в боевом порядке приближалось около трех сотен всадников, за ними шагали колонны щитников и рабочих, а уже за ними тянулась бесконечная вереница саней с продовольствием для людей и кормом для животных. Когда же они приблизились, Даго узнал во всадниках савроматских воинов — у каждого имелся лук и колчан со стрелами, под меховыми бурками они носили богато вышитые пояса, которые несколько раз обматывали их станы. Армию вели за собой два всадника. Одним из них был савромат с богато украшенным луком, красивым щитом и коротким обоюдоострым мечом у пояса; второй — в лисьей шапке на голове и в плаще из бобровых шкурок. Каждый из этих двоих держал в руке вырезанную из дерева и мастерски украшенную булаву, которая у савроматов была знаком власти вождя.

Увидав несколько всадников с небольшим табуном лошадей, из рядов армии вырвалась кучка воинов, помчалась галопом и сразу же окружила Клодаву с сопровождающими ее людьми. Они же повели окруженных к вождям.

— Кто такие? — сурово спросил то, что был с луком на спине, с длинными, закрученными на уши усами.

Клодава знала, как следует себя вести в подобных ситуациях. Она сняла с головы шлем, низко поклонилась и заявила:

— Я подданная королевы Зифики. Мое имя Клодава из града Клодава. Веду в Крушвиц лошадей на продажу, так как слышала, что они нужны для войны.

Савроматский вождь не проявил особого интереса ни к Клодаве, ни к ее воинам. С удовольствием он глядел лишь на шестерку лошадей, которых вела с собой женщина.

— Это хорошо, госпожа, что ведешь лошадей для войны, — заявил о. — Ничто нам так не нужно, как именно лошадей. А эти очень крупные, выглядят сильными.

— Они родились от ободритского жеребца, — похвалилась Клодава.

День был морозным, безоблачным, ярко светило зимнее солнце. Даго пригляделся ко второму из вождей и почувствовал, как холодная дрожь проходит от кончиков пальцев рук до самых ног. Перед ним был Херим, тот самый человек, которого он когда-то освободил из клетки, где жил словно дикий зверь. Теперь же Херим сидел перед ним на коне, с налитым жиром лицом, в богатом одеянии и с булавой в руке. На мгновение глаза Даго и глаза Херима встретились, жирные щеки канцлера побледнели, пальцы в кожаных рукавицах начали нервно сминать поводья коня.

— Я Ревин, вождь войск королевы Зифики, — услышала Клодава от Савромата. — Мы выступаем на войну с Караком, и ваши лошади нам пригодятся. Мы дадим вам восковую табличку, что купили ваших лошадей. В Крушвице же Главный Управляющий выплатит вам за них две серебряные гривни.

— И что можно купить за две гривны? — обеспокоилась Клодава.

— Самое малое, пятьдесят коров, — ответил на это савромат.

Херим узнал Пестователя. Он видел его мертвого, а теперь вновь видел живым, на буланом коне, в бараньем тулупе, в богатом шлеме, с мечом на поясе, с продолговатым щитом. Выходит, правду говорил народ, что Пестователь бессмертен. И Херим почувствовал, как что-то в нем трясется, ужасно скулит, затем на щеки выступила горячка. Достаточно было одного жеста его булавы, крик: «Вот он, Пестователь!», и три сотни воинов и более пяти сотен пехотинцев разорвали бы этого человека на клочки. Но Херим чувствовал себя будто парализованный, лишь пальцами он нервно сжимал поводья своего коня. Он не принимал участия в заговоре на жизнь Пестователя. Зифика показала ему уже труп, и тогда он расплакался. Он не чувствовал себя ответственным за то, что произошло, во всем винил только Зифику, которую когда-то любил. Ибо с тех пор, как Пестователь погиб, умерла в Хериме и любовь к королеве. Она взяла его в свое ложе, в нем он был несколько раз, насытил свою похоть, а потом испытал страх. Ибо всякий, кто был в ее ложе, со временем либо погибал, либо становился невольником. Так умер граф Фулько и многие до него. Всякий день ожидал он с того момента гнева Зифики, но дождался лишь приказа вместе с Ревином отправиться против Карака в сторону Серадзы. Но со столь малыми войсками не означало ли это смерти или неволи? Сам Херим не умел сражаться как другие. Этот поход был для него смертным приговором. А так же для той державы, о которой столько рассказывал ему Пестователь, и потом, на его глазах, начал создавать его, делая все более крепким и могущественным? Но потом был заговор Зифики, отравление Фулько и Пестователя, захват Крушвица. Когда-то он поверил, что Даго пробудит спящего великана, и что он был так близок к этой цели, но вот теперь все рассыпалось в прах. Когда они очутились в Крушвице, и пришли известия, что Спицимир не отдаст Зифике ни Гнезда, ни Познании, когда Авданец с Палукой объявили себя самостоятельными комесами, понял он, что дело Пестователя распадается точно так же, как ранее распалось дело Пепельноволосых. И тут эта война с Караком. Война, которая должна была завершиться поражением Зифики, поскольку, как говорили шпионы, князь в четыре раза превышал ее размерами своих войск. Но Пестователь был бессмертен, он жил, так что не все еще было потеряно. Нет, он не помнил о то, как Даго освободил его из клетки, как из животного сделал человеком. Недолго длится чувство благодарности. Он размышлял о развале того, во что верил — в пробуждении великана, который распространит свою власть от моря и до гор Карпатос. Один лишь Пестователь мог заставить Спицимира, Авданцев и Палук, чтобы те встали рядом с ним и победили Карака. Зифика была безумной, желая обеспечить трон Киру. Карак победит ее, а ему, Хериму, затянет веревочную петлю на шее и затащит, в качестве невольника, в край висулян.

— Прочерти, светлый господин, свои знаки на восковой табличке, чтобы этим людям выдали серебряные гривны, — обратился к Хериму военачальник савроматов.

Херим вздрогнул, словно человек, внезапно пробудившийся ото сна. Он отвел свой взгляд от глаз Пестователя, сунул руку в седельный мешок, вытащил оттуда табличку с нанесенным на нее слоем воска и костяное писало. Сняв рукавицы, он начертал несколько неуклюжих рунических знаков и подал табличку Ревину.

— С этим вот поедете в Крушвиц, — Ревин подъехал поближе к Клодаве и бросил ей табличку; она же ловко схватила ее в воздухе.

Под Даго конь начал танцевать, но всадник сидел на нем неподвижно, словно замерз от того холода, что охватил его при виде Херима. В памяти же канцлера осталась фигура Пестователя, когда он первым направил коня вперед, безразлично объезжая Даго. За Херимом двинулась и вся армия, а так же Ревин. Несколько воинов перехватило лошадей Клодавы и погнали их перед собой. А сама Клодава, Даго, сыновья Клодавы и три ее конюха потащились в Крушвиц. Только лишь, когда они очутились на опушке леса, а воины исчезли с их глаз, оставляя на снегу широкую утоптанную дорогу, Клодава обратилась к Даго:

— Зачем нам тащить с собой конюхов? Пускай возвращаются домой.

Даго согласно кивнул. Он чувствовал, что не в состоянии вымолвить хотя бы слова настолько у него стиснуло горло. А потом его потянуло на рвоту, он отъехал в сторону и склонился с коня.

— Да что это с тобой? Вновь вернулась хворь? — обеспокоилась Клодава.

Даго соскочил с коня, набрал в руки снега и стал вытирать им себе лицо.

— Я видел собственную смерть, и я был настолько близок к ней, как близки к лицу сейчас мои ладони, — пояснил он женщине побледневшими губами.

«Это у него горячка», — подумала Клодава. Сама она никакой опасности не заметила. Никто из савроматов сопровождавшими ее не заинтересовался, исключительно ее лошадьми.

Тем временем ее сыновья ссорились между собой, кому из них возвращаться с конюхами и санями домой, а кому ехать с матерью и норманном. Никто из них до сих пор не бывал в столь крупном, как Крушвиц, граде. За две гривны, которые им должны были выплатить за лошадей, в купеческих складах можно было приобрести много красивых и ценных вещей, например, украшенные седла, уздечки, шпоры, крепкое сукно на одежду. Мать разрешила их спор щелчком бича.

— Конюхи могут возвращаться сами. Для меня же и норманна будет безопаснее, если вы поедете вместе с нами.

Затем женщина отдала конюхам распоряжения, чтобы оставшихся в доме лошадей как можно быстрее спрятать в лесу. Начиналась война с Караком; кто мог предвидеть, не прокатится ли она через их земли с пожарами вёсок и грабежами нажитого. И когда они так вот стояли на опушке лес, то увидели приближавшегося к ним со стороны полей и того места, в котором с их глаз исчезло савроматское войско, одинокого всадника. Он мчался галопом, и его фигура нарастала на глазах на фоне белой пустоши. Вскоре они узнали во всаднике того господина, что был во главе войска. Того самого, что выписал им выплату за лошадей. Неужели он возвращался для того, чтобы отобрать у них восковую табличку, покрытую странными знаками?

А потом увидели они, как этот велиуий военачальник галопом подскакал к ним, как чуть ли не на скаку он соскочил с седла и на коленях пополз к норманну.

— О, Господин мой и Пестователь, — умоляюще говорил он. — Прости мне, что поверил я собственным глазам и поверил в твою смерть. Я не был замешан в заговоре на твою жизнь, не доверяла мне Зифика, ибо знала она, какой огромной любовью люблю я тебя. О, Даго Господин и Пестователь, прости мне все то зло, ибо я всегда был и остаюсь с тобою всем сердцем. О, Даго Господин и Пестователь, спасай край свой и слуг своих!..

М тут же Клодава, ее сыновья и конюхи увидели, как норманн перестал оттирать снегом лицо, как гордо выпрямился, откинув голову назад. Могло показаться, что прямо на их глазах он стал кем-то совершенно иным, величественным, гордым, вызывающим впечатление олицетворения чародейских сил. Неужто это был тот самый едва стоящий на ногах человек, которого обнаружили они у конеедов? И услышали они, как заговорил он на чистом и красивом языке склавинов:

— Прощаю тебе все твои вины, Херим, поскольку именно ты покрыл меня своим плащом, когда был я нагим и мертвым. Пришло время мести и суда. Уже два раза стер ты все свои провинности и спас мне жизнь.

Херим заплакал. Неподдельные и большие слезы полились из его глаз и скатились по щекам.

— На колени! — завопил он Клодаве и и ее сыновьям. — На колени! Вот он, ваш господин, Даго и Пестователь, бессмертный великан, Дающий Справедливость и Отец Воли. Слава ему во веки веков!

Те упали на колени, пораженные словами этого человека. А великий господин в лисьей шапке и в плаще из бобровых шкурок, с резной булавой в руке, еще несколько шагов прополз на коленях к Пестователю и коснулся лбом его сапог.

— Поднимись, Херим, — приказал Даго. — Садись на коня и возвращайся к армии. Нельзя, чтобы Ревин заподозрил чего-нибудь и выслал за тобой конных воинов.

— Хочу быть с тобою, мой господин.

— Возвратишься к армии, — акцентировано повторил Даго. — Завтра притворишься больным и прикажешь на санях отвезти себя в Крушвиц. Постарайся встретиться к кем-нибудь из верных мне лестков и отошли его с письмом к Спицимиру, чтобы знал он, что я жив, и что стану судить живых.

— А ты, господин, куда едешь?

— Я буду повсюду, Херим. Ты же ожидай меня в Крушвице. Когда же придет время мести, задушишь Кира, ибо таково его предназначение. Забудь, что такое жалость, ибо крики и мольбы о жалости заглушат вопли тех, кого сброшу я в Навь.

— Я опасаюсь возвращаться в Крушвиц. Я же бывал в ложе Зифики, и мне угрожает смерть, как и Фулько.

— Ладно, не спеши с возвращением, но дай знать Спицимиру, Авданцам и Палуке. Напиши им, что Пестователь бессмертен и побеждает. По прибытию в Крушвиц притворись, будто бы умираешь. Зифика, думая, что тебе скоро конец, не станет тебя убивать.

— Так я и сделаю, бессмертный мой господин, — сказал Херим. — Вот, возьми от меня этот кошель с серебром и золотыми солидами.

Сказав это, он подал Даго небольшой мешочек. Затем вскочил на коня и, не оборачиваясь, точно так же, галопом, поскакал через поля вслед за армией.

На следующий день, поздно вечером в двери громадного, недавно возведенного дома в посаде Крушвица, постучался некий мужчина, закутавшийся от мороза в серый плащ. В этом недавно выстроенном доме, на втором этаже которого имелись многочисленные отдельные комнаты, а внизу огромное помещение, размерами с сарай, где за длинными деревянными столами за деньги можно было сытно поесть и выпить меда и даже вина, помещался развратный дом, которым управляла Арне. Двери были закрыты на крепкий засов, вовнутрь впускали только знакомых, значительных и богатых людей. Два воина, слишком похожих на разбойников, грабящих на трактах, по приказу градодержца Кендзержи днем и ночью охраняли двери, поскольку сам Кендзержа иногда приходил к проживающим здесь девкам, а сама Арне щедро платила ему. В Крушвице ходили слухи, будто бы иногда и сама королева Зифика тайно обращалась к Арне, чтобы та доставила ей какого-нибудь молоденького парня для любовных утех; потому Арне пользовалась в граде уважением, ее даже побаивались, хотя она всего лишь предоставляла платные наслаждения.

— Кто там? — спросил один из амбалов.

— Гость, — услышал он в ответ.

Дверь открыли, человек, ставший в ней, подбросил на ладони два золотых солида и серебряный резан.

— Проведите меня к высокоуважаемой госпоже Арне, — попросил прибывший и бросил охраннику кусочек серебряного украшения.

Гостя впустили в ярко освещенное светильниками помещение. Там он увидел сидящих за двумя столами и выпивающих савроматских воинов, услышал их дикие песни, увидел полуобнаженных, сидящих у воинов на коленях девок. Разбойник повел прибывшего через помещение к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Он постучал в дверь, выкрашенную в красный цвет.

— Гость к госпоже Арне, — сообщил он.

В небольшой, но богато обставленной комнате Арне с двумя девицами заканчивала ужин.

— Я желаю говорить только лишь с тобой, госпожа Арне, — сказал незнакомец и подбросил на ладони золотые монеты. Женщина побледнела, узнав голос. Но она быстро взяла себя в руки и выгнала всех из своей комнаты. Только после этого пришелец сбросил с головы капюшон; хозяйка увидела столь любимое лицо и упала на колени, целуя руки Пестователя.

— Так это ты, мой светлый господин? — повторяла она, не веря собственным глазам и ушам.

— Это я. Даго Пестователь и Повелитель.

И тут впервые за много-много недель на губах Даго появилась улыбка.

— Господин мой, тебе грозит страшная опасность…

Улыбка скрылась с лица Пестователя. Он сказал вполголоса, но со странной силой:

— Я прибыл сюда, дабы судить, ибо говорят, будто я бессмертен.

Красивая лицом карлица по имени Милка, ближайшая служанка Хельгунды и самая нежная нянька двоих ее детей, на пытках в присутствии князя Карака созналась, что в Караков ее прислал повелитель полян, удивительнейший Пестователь, чтобы отравить княжну Хельгунду вместе с ее детьми: дочерью и сыном. Только она не сделала этого, поскольку Пестователь пообещал ее оплодотворить, чтобы родила она великана. Но ничего подобного не случилось, и не сделал он ее беременной. Добравшись же до Каракова, стала она вновь верно служить княжне Хельгунде и детям, рожденных княжной с Караком. Княжна Хельгунда, по какой-то причине разозлившись на Милку, а может и позавидовав ее тайным наслаждениям, которые получала карлица от черного козла, которого держала в некоем тайном месте, приказала этого козла убить, как уже один раз поступила так в Гнезде. Тогда-то Милка подала ей вино, разведенное водой, в которой отваривалась сушеная бледная поганка, и княжна скончалась в ужасных муках, длящихся несколько дней. Но на пытках карлица не говорила про черного козла, ибо даже на муках стыдно ей было признаться в том, каким достойным порицания наслаждениям она сама предавалась. Она предпочла указать на королеву Зифику, как на ту, что выдала ей новый приказ убийства Хельгунды, чтобы отодвинуть на пути к трону полян сына от княжны и Карака. Еще до убийства Хельгунды в Каракове много говорилось о том, как королева Мазовии приманила в Плоцк удивительнейшего Пестователя, там его отравила, а тело вбросила в реку Висулу, чтобы сын Пестователя, рожденный княжной Геданией, не сед в будущем в Гнезде на троне. Таким образом князь Карак легче поверил Милке, что та пошла на преступление по приказу Зифики, чем если бы стала она рассказывать ему про убитого козла, ибо смерть Пестователя открывала дорогу к трону, а козла можно было найти себе и другого. А вот трон был один и для одного человека, для Кира или для Окши, сына Хельгунды.

Карлица на пытках умерла, и похоронили ее в крепостном рву за палисадом и валами града. А вот княжну Хельгунду торжественно сожгли, и над урной с ее прахом Карак приказал насыпать высокий курган. Днем и ночью свободные и невольные люди возили землю, так что получился холм, настолько громадный, что чуть ли не достающий до неба, ибо любил Карак свою супругу, как никого другого. Со временем висуляне назвали это место курганом Вандалки, ведь по-разному говорили про жену Карака, и то, что это Лже-Хельгунда, и что родом она откуда-то из дальних стран, откеуда-то, чуть ли не от вандалов, которые в прадавние временна проживали в долине Висулы. Плакал князь Карак после смерти супруги своей и мечтал отомстить королеве Зифике. Только более сильным, чем эти чувства, было желание, чтобы его и Хельгунды сын по имени Окша сел в будущем на троне Пепельноволосых, таким образом объединяя державы полян и висулян, образуя силу, способную противостоять Великой Мораве. Шпионы приносили известия, что Зифике удалось подмять под себя только лишь град Крушвиц, а другие застала закрытыми, готовыми к обороне, даже Ленчиц ей не поддался. Спросил тогда Карак через тайных посланников как Спицимира, что правил в Гнезде и Познании, так и Авданцев в Гече и Палуку в Жнине, что станет, если он ударит на войска савроматов. И получил он ответ, что королеву Зифику все ненавидят, что никто из властителей в эту войну не вмешается, ибо объявили они себя комесами и с тех пор станут заботиться только лишь о своих делах. Точно так же пообещал поступить комес Ящолт, владеющий Витляндией у устья Висулы. А поскольку то было время, когда в Великую Мораву вступил маркграф Карломан, сын Людовика Тевтонского, ведя с собой князя Нитры, Сватоплука; князя же Ростислава пленили, его племянник его ослепил и поместил в какой-то франконский монастырь; и в Великой Мораве продолжалось неустанное внутреннее кипение, князь Карак понял, что Великая Морава не в состоянии угрожать его державе, и таким моментом следует воспользоваться, чтобы начать войну с Зификой. Потому собрал он свои отряды, вступил в давние земли Крылатых Людей, которые после поражения, нанесенного им Пестователем, спрятались у висулян, только на вновь завоеванных землях он постановил править от имени своего сына, Окши. Перезимовал он в Серадзе, а в начале месяца сбора осколы — березового сока, провел он под Серадзей страшную битву с войсками савроматов, которыми командовал некий Ревин, ормию королеву Зифики разбил, и таким вот образом давние земли гопелянов и Длинноголовых людей. «Когда захвачу я Крушвиц и всю Мазовию, испугаются меня Спицимир, Авданцы и Палука и сложат присягу на верность малолетнему Окше, и тат вот я добуду всю державу полян», — думал Карак. А поскольку его предупреждали, что град Крушвиц неописуемой мощью обладает, поначалу направил он свою армию через реку Нер в сторону Ленчиц, чтобы после захвата этого не столь оборонного городка завоевать затем Плоцк и всю Мазовию, тем самым окружая Зифику в Крушвице и заставляя ее добровольно отдать и этот град взамен за обещания, которые сам он не собирался выполнять.

Возвратились в Крушвиц остатки разбитых савроматских войск, привезя с собой на санях раненного Ревина. Еще раньше туда же привезли больного Херима, который не вставал с ложа, жалуясь на общую немощь, а если и ходил по комнатам, то исключительно с палкой и волоча ногами. В комнаты Херима частенько заглядывала Зифика, ища у ложа больного какого-нибудь доброго совета, и что ей необходимо самой делать, когда войска Карака подступили под Ленчиц.

— Что мне делать, Херим? — спрашивала она. — Оставаться в Крушвице и ожидать Карака или же отправиться в Мазовию и там готовить оборону?

И отвечал ей Херим слабым голосом тяжело больного человека:

— Поставь, королева, нового военачальника на место Ревина. Собери всех способных сражаться савроматов и полян, что признали твою власть, и пошли их в гарнизоны в грады Мазовии. Князю Караку придется их долго добывать, тем временем ты, возможно, найдешь помощь у пырысян или же помиришься со Спицимиром, Авданцами или Палукой. В Крушвице оставь лишь небольшой гарнизон, поскольку град этот и так укрепленный и захватить его невозможно. Здесь ты будешь в безопасности. Не отважится Карак осаждать Крушвиц. Я предупреждал тебя, что убить Пестователя — это точно то же, что и убить его державу. А ты не советовалась со мной, когда решила его отравить.

— Потому что ты любил его, — багровели от гнева щеки Зифики, а ркука ее ложилась на рукоятку висящего на поясе ножа.

— По дороге под Серадз слышал я от народа, будто Пестователь жив, и что он придет, королева, по твою голову, — кашляя, медленно говорил Херим. — Говорят, что упадут перед ним на колени Спицимир, Авданцы и Палука, и что это он выгонит Карака. Так что, возможно, будет лучше тебе спрятаться с Киром в Мазовии, в тамошних пущах.

После таких слов Зифика начинала нервно кружить по комнате, раз за разом хватаясь за украшенную рубинами рукоять своего ножа.

— Ты собственными глазами видел его мертвым. И я назвала его неживым. А, как он сам нас учил, считается лишь то, что было названо.

— Только ведь народ называет его иначе: бессмертным. Ведь это же он выкупался в отваре бессмертия в Венедийских Горах.

После того Херим касался груди и кривил лицо, словно бы от боли, чтобы показать Зифике, как сильно болит у него внутри. Своей жене, Людке, что была на седьмом месяце беременности, приказал он приносить себе пиво и горячее вино, а когда уже был под хмельком, повторял на латыни, которую изучал еще в Фульде:

— Dies irae… dies irae…

— И что это означает? — спрашивала Зифика.

— День гнева, моя повелительница. Нас ожидает день гнва Пестователя. Опасаюсь я за собственную голову, ибо от любви к тебе предал я его.

А Зифика вновь повторяла и повторяла:

— Ты же своими глазами видел тело графа Фулько. Его кинули в реку. А через три дня оно всплыло, вздувшееся и черное.

— Но ведь тела Пестователя так и не нашли.

— Можно ли воскресить мертвого, Херим?

— Да, госпожа. В Фульде меня учили, что бог франков по имени Христос, когда того захотел, воскресил мертвеца по имени Лазарь. Ты же знаешь, госпожа, что Пестователь возил с собою золотую цепь с крестом, а это означает, что отдавал честь различным богам.

— Он был мертв, по-настоящему мертв, — топала ногами Зифика. — Сейчас он в Нави, трясется от стужи и мучится от голода.

После чего, разъяренная, бежала в собственные покои, открывала сундук и вынимала из него Священную Андалу, которую сорвали со лба мертвого Пестователя в Плоцке. Она надевала ленту с камнем на свои буйные черные волосы и снова приходила к Хериму.

— Я убила его Виндоса, и весь народ это видел, — говорила она. — Его меч Тирфинг висит в тронном зале над моим троном, и весь народ это видит. И разве нет на моей голове Священной Андалы?

А после того она слышала слабый, пискливый голосок Херима:

— Андалу необходимо получить, не пролив крови. Ты же сама видела, моя королева, что Пестователю Голуб Пепельноволосый передал ее добровольно. Потому-то на его лбу золотой камень сиял ярче, чем на твоем.

— Так ведь и я не пролила ни капли крови, — отвечала Зифика. — Я его отравила. Без крови.

— Он ведь не отдал Андалу добровольно…

Зифика пожала плечами, словно бы все это не имело ни малейшего значения, и вновь стала прохаживаться по комнате, в которой лежал Херим. Ну да, она все еще была очень красивой, и, возможно, даже красивее, чем раньше. На ней были зеленые шерстяные штаны; на ногах высокие желтые сапоги; Херим видел ее круглые ляжки и длинные ноги, широкие бедра в с выпуклыми ягодицами. В талии Зифика была худенькая, словно юная девушка, что подчеркивал золотой пояс с ножом. А вот толстая фуфайка, на которую она обычно надевала кольчугу, не подчеркивал ее крупных грудей и делал плоской. Шея была у нее длинная, ничем не прикрытая, голову с громадным шлемом черных волос женщина держала гордо. Лента Святой Андалы с золотистым камнем прибавляла ей величия, а золотая пектораль, свисающая с груди делала Зифику истинной королевой. Она уже родила двоих детей, лицо ее сделалось еще более округлым, губы — еще более алыми и гораздо более желанными. Ее черные брови походили на крылья ласточек. Вот только Херим уже не желал ее, поскольку в последнее время складывалось у него впечатление, будто бы находится в одной комнате с дикой кошкой.

— Если ты желаешь умереть в своем ложе, не гляди на то, как блестит камень у меня на лбу, — совершенно неожиданно заявила Зифика.

Херим не отзывался. Уже неоднократно встречался он с ее угрозами. С тех пор, как увидел он живого Пестователя и уверовал, что тот вернется к власти и вновь объединит Державу полян, не мог он сдержаться, чтобы, время от времени, не противостоять словам королевы, что та принимала со все большим раздражением.

— Ты желал меня, а я дала тебе свое тело. Так вот ты благодаришь за подаренное тебе наслаждение? — спросила Зифика.

Херим не поддался, сказал следующее:

— Ты же могла подождать, пока он не выстроит великую державу, не пробудит спящего великана. Кир за это время стал бы мужчиной и сам протянул бы руку за властью.

Королева стиснула губы.

— Почему он так отнесся к моему сыну? Я могу понять, что он не признал Дабога Авданца или Вшехслава Палуки, ведь то были бастарды. Но ведь Кир не выродок, и ты, Херим, прекрасно об этом знаешь. Почему он признал Лестка, а не Кира, который старше и обладает первенствующими правами на трон? Он хотел моей смерти в родах, ибо только моя смерть могла убедить его в том, что Кир — не выродок. Я отплатила ему за это смертью и, считаю, что это справедливо.

— Лестк ведь жив, королева.

— И как долго? — с издевкой спросила Зифика. — Я выслала тайного посланника к Спицимиру, который занят опекой Лестка. У Спицимира имеется сын по имени Наленч. Я приказала передать Спицимиру: задуши Лестка и приди с помощью против Карака, а я от имени своего сына, Кира, признаю в твоем Наленче единственного властителя полян, ибо тот, кто владеет Гнездом, владеет и всей державой..

— Не поверит он тебе, госпожа. Ему известно, сколь сильно желаешь ты трона для собственного сына. Впрочем, Наленча не признает ни Авданец, ни Палука. Только лишь Кир или Лестк могут стать истинными властителями. Кир порожден твоей кровью, а ты сама рождена в королевском роду Айтвар.

— Это правда, Херим. Но почему не понял этого Пестователь? Я дала ему сына и внесла в качестве приданого Мазовию. А кто такой Лестк? Его родила сухая колода Гедания, дочь княжонка из Витляндии. Так чья кровь лучше, королевы Айтвар или Гедана?

Тут Херим позабыл о том, что притворяется больным. Он сел на кровати и выдал:

— Все это не имеет никакого значения. Никому из сыновей не отдаст он ни власти, ни трона. Ведь он долговечный. Сыновьям же предложит только почести. Вполне возможно, что на троне сядет только лишь его внук или правнук.

Зифика неожиданно остановилась в своем хождении по комнате. Резким движением она вытащила нож и прижала его лезвие к горлу Херима.

— Ты веришь в его бессмертие!

— Нет, моя госпожа, — испуганно отпрянул тот.

И тем самым сохранил себе жизнь. Зифика без слова вышла. Но на следующий день назначила нового военачальника, Порая, и выслала его в Мазовию во главе оставшихся в живых савроматских воинов, что пребывали в Крушвице. Она приказала Пораю приготовить Плоцк и град Цехана к обороне, в открытый бой с Караком не вступать, но нападать на его армию по-склавински, из засад. Порай должен был сражаться так долго, пока она сама с новой армией и с союзниками, которых за это время поищет, не придет ему на помощь. В Крушвице осталось около трех десятков савроматов и пятьдесят воинов градодержца Кендзержа.

Той же ночью исчез висевший на стенке за троном меч Пестователя, прозванный Тирфингом. Вместо меча там обнаружили рулон бересты, покрытой знаками склавинских рун. Перепуганная Зифика с берестой в руках вбежала к Хериму в комнату, выгнала Людку, которая кормила мужа отваром, и приказала эти знаки прочитать, поскольку сама так и не познала тайны рунической письменности. Херим колебался, читать или не читать. Он и опасался взрыва гнева Зифики, и в то же время желал насытиться видом ее страха.

— «Пестователь жив и побеждает», — сказал он.

О чудо! Испуг исчез с лица Зифики. Она заявила с издевкой:

— Кто-то, Херим, готовит здесь измену и желает меня напугать. Мои глаза меня не обманывали. Умер Фулько, умер и Пестователь.

Еще в тот же день трех савроматских воинов, что ночью охраняли двор Зифики, повесили при всех на торжище. И сам градодержец Кендзержа получил десять палок, и тоже при всем народе. Ужас охватил обитателей Крушвица, люди запирались по домам, даже в публичный дом Арне мало у кого хватало отваги прийти, ибо каждый, кто встречался с другими, мог быть обвинен в том, что готовит заговор против королевы.

Точно такой же рулон бересты получил и Спицимир в Гнезде. Ему его привез лестк по имени Тачала, один из тех, кто был с Пестователем в Венедийских Горах, а потом сбежал от погрома, который приготовила лесткам в Плоцке Зифика..

Спицимир руны знал. Он просчитал знаки и спросил у Тачалы:

— Ты его видел? Слышал его слова?

Тачала покорно склонил голову, но в словах его явно прозвучала издевка:

— Ты ведь, господин, слышишь слова, не высказанные или произнесенные очень даже далеко. Так что должен был и ты его услышать.

— Ты видел его?

— Как тебя сейчас.

— И где это было?

— В Медвежьем Ущелье. Он прибыл туда к группе лестков, что прячутся там от савроматов.

— Как он выглядел?

— Он не носил Андалы и золоченного панциря. Сидел на буланом громадном жеребце, а на ремешке у пояса висел его Тирфинг.

— Я тоже хочу его видеть.

— Зачем? — спросил Тачала. — Разве тебе не достаточно его приказов?

— Я не знаю его приказов.

— Ты утратил свою силу слышать невысказанные слова? — удивился Тачала.

Спицимир подал знак своим людям в черных плащах и приказал разоружить лестка.

— На пытках скажешь, что здесь ложь, а что — правда, — сказал он.

Лестк, похоже, не испугался.

— Сказал мне Пестователь: «Отправишься в Гнездо, а там Спицимир либо убьет тебя, либо прибудет ко мне, чтобы продолжить служить мне. Передай ему, что близится день гнева моего».

И такая уверенность била из фигуры и слов этого человека, что Спицимир испытал беспокойство. Тачала носил рваный белый плащ лестка, поношенной была и его одежда, поскольку, как большинство лестков, прятался он в лесах, опасаясь мести савроматов. Знал лестк, что Спицимир не шутит, когда грозит пытками. И все же не испугался. И, похоже, не потому, что был такой уж храбрый, но потому что чувствовал за собой некую огромную силу. А что могло быть этой силой, если не живой, взаправдашний Пестователь?

— И что еще приказал повторить Даго Господин и Пестователь? — спросил Спицимир.

— «Если останешься в живых, Тачала, тогда проводишь Спицимира на встречу со мной. Только он должен взять с собой не более трех воинов».

— И куда ты меня заведещь?

— На Воронью Гору во время полнолуния.

Спицимир дал знак своим стражникам.

— Возвратите ему оружие. Дайте есть и пить. Потом пускай отдохнет.

Тачалу вывели из комнат Спицимира, и повелитель Гнезда и Познании остался сам со своими мыслями. Как же сложно было ему согласиться с мыслью, будто бы Пестователь бессмертен, что целым и здоровым станет он ожидать на Вороньей Горе. Разве не познал Спицимир сладости самодеятельной власти от имени малолетнего Лестка? Ночами он засыпал, убаюкиваемый мыслями о том, как вот он, Спицимир, правит счастливо, а Лестк потихоньку подрастает. Вот что будет потом, когда пацан подрастет — Спицимир не знал. Но разве дети не болеют, не умирают, не падают с коней и разбиваются насмерть? Разве не было у Спицимира сына, красивого мальчишки по имени Наленч? А сам он, однажды настолько опьянился картинами своего правления, что в присутствии собственных воинов в черных плащах воссел на троне Пестователя. Вот только оказалось, что он малорослый и кривобокий, спинка трона заканчивалась высоко над его головой, а ноги не доходили до пола. И показалось Спицимиру, что все это видят, что выхватывает он скрываемые насмешливые взгляды своих подчиненных. Он тут же сошел с трона, никогда с тех пор не садясь на него, самое большее: сажая на нем свою любимую супругу с маленьким Лестком на руках, сам же прикорнув на стульчике рядом. Он знал уже, чего ему не хватает. Величия. А каким образом добыть величие, без которого управлять невозможно? Купить его, украсть у кого-нибудь, добыть мечом в бою? В один прекрасный день воины в черных плащах устроят заговор, и в ночной темноте получит он удар ножом в спину, поскольку не станет уже пробуждать уважения и восхищения, а только страх, ненависть и насмешку. А самым худшим из всего казалось ему то, что внезапно утратил он свою силу слышать невысказанные слова, а может силы это было в нем уж слишком много, потому что, в какую бы сторону он не повернулся, отовсюду доходили до него насмешки, что он: горбатый, с кривыми ногами, с лицом, перепаханным морщинами, он, такой малорослый, что ножны меча волоклись за ним, что он желает занять место Пестователя.

Да, он поверил в смерть Даго, хотя среди простых людей все так же говорили, что Пестователь бессмертен. Но он же не послушал и посланцев Зифики, чтобы Лестка задушить, а своего сына, Наленча, объявить властителем Гнезда и Познании. Ибо, разве не ради владычества Кира отравила Зифика великого Пестователя? Разве по-настоящему отречется она от желания, чтобы только Кир повелевал полянами?

И вот теперь появился Тачала и принес приказ Пестователя, чтобы Спицимир, всего с тремя воинами, появился на Вороньей Горе в полнолуние. Ну да, величие у у Пестователя имелось. Даже в этот момент при мысли о Пестователе, о том, что он может стать с ним лицом к лицу и отчитываться о том, чего совершил он, с тех пор как дошло до него известие об отравлении в Плоцке, страх ухватил Спицимира за горло. И даже нечто большее. Отозвалось в нем некое неосознанное желание вновь увидеть красивое лицо этого человека, упасть перед ним на колени, снять со своих плеч всяческие заботы, на мгновение скрыть голову под его плащом и получить от него новую силу и новые приказы.

Тяжело волоча ногами, Спицимир направился в комнаты своей дорогой супруги, которая жила среди гуннских ковров, шкур диких зверей, красивых предметов и резной мебели. Сейчас она как раз сидела на лавке, у ног ее играли дети Спицимира, сама же она убаюкивала на руках маленького Лестка.

Спицимир приказало служанке, чтобы та забрала детей. Когда те ушли, он упал к ногам своей жены, положив голову на ее коленях.

— Что обеспокоило тебя, Спицимир? — спросила та тихим и мягким, таким любимым голосом.

— Даго Господин и Повелитель жив и ждет меня на Вороньей Горе. Он объявляет день гнева своего.

Та нежно погладила супруга по волосам, по векам прикрытых глаз.

— Но ведь ты же его не боишься, Спицимир? Ведь не ты отравил его, а только Зифика. Ты закрыл перед нею ворота Гнезда и Познании, чем дал доказательство своей верности. Разве плохо я воспитываю маленького Лестка. Милостями осыплет тебя Даго Пестователь и возвысит над другими, поскольку ты не поступил так, как другие, ты не приказал изготовить для себя корону комеса.

— Но один раз сел я на его троне, моя любимая. И подумал тогда: зачем мне служить повелителю, раз и сам могу быть повелителем.

— То была всего лишь одна мысль, Спицимир. Одна краткая мысль, и ничего более. На троне ты уселся ради шутки, потому что все потом смеялись, что ты ногами не доставал до пола.

— Смеялись… — с горечью в голосе повторил Спицимир. — А ведь я подобный смех могу сунуть им обратно в горло. Не нужно быть красивым и рослым, чтобы восседать на тронах. Нужно только лишь быть сильным. Я могу окружить Воронью Гору сотнями своих воинов и приказать убить Пестователя, у которого, похоже, воинов почти и нет.

Жена его какое-то время молчала.

— А знаешь ли ты, что значит стать убийцей Пестователя? — спросила она у Спицимира шепотом. — Сейчас тебя слушаются, потому что ты управляешь от имени малолетнего Лестка. А что будет потом? Кто будет тебя слушать точно так же? А если случится Мор или неурожай, не станут ли тебя винить за это? Или ты думаешь, что достаточно просто забраться на белого коня, надеть на себя золотой панцирь, который носил Пестователь, украсить голову Священной Андалой, чтобы быть им?

— Нет у тебя зрения, милая, так что не видишь, какой красивый мальчик твой сын Наленч.

— А Лестк? Или ты думаешь, что я его не полюбила? И считаешь ли ты, что если нет зрения у меня в глазах, то я уже ничего не думаю, ничего не чувствую? А вдруг я вижу дальше, чем другие, Спицимир? Вот сейчас я не боюсь никого, кто входит в мою комнату, а ведь потом всякий шаг станет пробуждать мой страх. Если умрет Лестк, то столь же быстро может умереть и Наленч, ведь каждый будет думать: раз Спицимир сделался повелителем, то чем я хуже Спицимира? Ты начнешь войну с Авданцами и Палукой, ибо, пускай они и надели короны комесов, но все время говорят, что верны маленькому Лестку. Ну а что с Караком? Если он победит Зифику, то придет и за тобой. А вдруг он сблизится с Авданцем и Палукой? Я не вижу, как остальные люди, но замечаю, что стала нас заливать некая огромная река, а остановить наступление этой реки может только один человек: Даго Пестователь.

— Ты веришь, что он бессмертен? Что его не отравили, и что он живой ожидает меня на Вороньей Горе?

— Езжай и убедись сам. Насколько я слышала, это недалеко. Между Гнездом м Крушвицем.

— Он предсказывает день своего гнева. Снова станут меня называть Спицимором…

Она, похоже, не услышала его слов, потому что мечтательно говорила:

— Маленький Лестк называет меня мамой. Так что я мать будущего короля. С Лестком на коленях стану я восседать на троне рядом с Пестователем. Я попрошу его построить для нас золотую повозку, чтобы люди, которые видят, могли смотреть на меня и Лестка. Разве не говорил ты, будто бы я красива, так что все обязаны восхищаться моею красотой?

Спицимир поднял голову с колен супруги.

— Милая, — изумленно промолвил он. — Неужто и тебя укусила змея власти?

Она же ответила ему твердо, как никогда до этого:

— Запомни, что у меня два сына: Наленч и Лестк.

И говорят, что именно так, чуть ли не в один миг судьбу красивой, дикой и сильной женщины перечеркнули слова не менее красивой, но слепой и беспомощной жены Спицимира. Так играет нами судьба, которую некоторые называют роком или предназначением…

Тем временем случилось неожиданное потепление, которое длилось десятка полтора дней. С утра ярко светило солнце, по ночам же не было мороза, который придержал бы таяние снегов. Так что широко разлились даже самые малые речки, крупные затопили своими водами широкие пространства земли, неся в своих грязных стремнинах разваленные дома, бревна, трупы животных и утопленников, подмытые по берегам могучие дубы и ольхи. Набухли водой болота, и чуть ли не каждая вёска или град, что размещались на возвышении, на какое-то время сделались доступными только для лодок.

И как раз в такую вот теплую, предвесеннюю ночь во время полнолуния, бредя через таящий по лесам снег, добрался Спицимир до подножия Вороньей Горы и в царящей в округе тишине слышал болтовню ручьев, стекающих с вершины, где таяла толстая снеговая шапка. Спицимира сопровождал Тачала и трое воинов в черных плащах; поначалу он хотел забрать их больше, но лестк не соглашался. Ведь Спицимир сомневался в бессмертии Пестователя и скрывал в себе опасения, что Тачала прибыл к нему не по приказу Даго, но по указанию Зифики, которая желает заманить его в ловушку, убить и тем самым открыть для себя врата Гнезда и познании. Тем не менее, по совету своей жены, он отправился на встречу, хотя теперь, у подножия зачарованной горы приказал воинам обнажить мечи, да и свой тоже вынул из ножен.

Тачала никакого беспокойства не проявлял. Он направил коня на узкую тропу и начал по ней подниматься наверх, а подкованные копыта его жеребца громко стучали по камням. На самой вершине горы горел костер, который снизу был похож на искорку, но чем более приближались они, тем и он становился большим и большим. У костра прибывшие никого не увидели. Тот, кто разжег его, подбросил множество дров, а сам скрылся среди деревьев или же укрылся за могучим стволом Макоши. Костер пылал рядом с плоским валуном, на котором, как слышал Спицимир, слагали чкловеческие жертвы. Спицимир боялся этого места, испуг чувствовали и его воины, ведь тут — куда не повернись — кружили замерзшие и голодные духи из Нави. Но если Даго Господин и Пестователь вернулся из Нави, Спицимира никак не удивляло, что именно тут пребывал и что как раз здесь желал с ним встретиться.

Фыркали лошади, побрякивали стремена, конь Спицимира заржал, а сверху ему ответило ржание какого-то другого коня. То есть, кто-то был на вершине, кто-то конный, кто-то осторожный.

Вплотную, конский живот против конского живота, стали прибывшие на верху Вороньей Горы, прекрасно видимые в сиянии горящего костра.

— Это ты, светлый наш господин? — крикнул Спицимир в чернь, где находился расколотый ствол Макоши.

Почти что бесшумно из темноты появился десяток всадников в белых плащах лестков. Вооружены они были копьями и миндалевидными щитами, на них были куполообразные шлемы с наносниками, так что никого узнать было и нельзя. Только на одном не было шлема, а его белые волосы бросались в глаза, несмотря на ночную темень. Свет луны осветил лицо этого человека, и Спицимир узнал в нем Даго.

— Спицимир, ты вызвал меня их Края Мертвых, — услышал он громкий, знакомый голос. — Чего ты от меня хочешь?

Задрожали от страха воины Спицимира, поскольку всадники на возвышенности походили на упырей или духов. А вдруг сейчас они бросятся на них, чтобы высосать их кровь, сожрать плоть?

Спицимир бросил на землю обнаженный меч, так что тот зазвенел на камнях. Потом отбросил щит, копье, стащил с головы шлем и тоже бросил на землю. Затем соскочил с коня и припал на одно колено.

— Вернулся я из места, откуда никто не возвращается, разве что привидением или упырем, — услышал он голос Даго. — И вызвал меня из Нави глас моего страдающего народа, дабы проявил свой гнев против тех, что притесняет его. Народ дал мне свою плоть и свою кровь, потому-то я жив, как и вы все. Подойди, Спицимир, коснись моего тела, и ты убедишься, что во мне течет кровь.

Сказав это, Даго сошел с коня и медленно направился к стоявшему коленях Спицимиру.

— Господин мой и повелитель, — бормотал Спицимир, — закрыл я перед врагами твоими врата Гнезда и Познании, а супруга моя полюбила твоего Лестка, словно собственное дитя. Один лишь раз уселся я на твоем троне, но ненадолго и только лишь ради шутки. Вот только чем же является моя маленькая вина по сравнению с изменой Кендзержи, по отношению к измене Авданцев и Палуки, которые надели короны комесов. Позволь мне быть десницей гнева твоего.

Даго подошел к покорно ожидавшему Спицимиру, положил свои руки ему на плечах, и тогда почувствовал Спицимир их тепло, и уже знал он, что перед ним по-настоящему живой человек.

— Разве не советовал я тебе, господин, не ехать в Плоцк, ибо ждет там тебя предательство? — спросил Спицимир.

— Именно так ты говорил. И это было правдой. И слышал я твой голос даже в Нави. И голоса многих иных людей. Потому-то я и вернулся к сам.

— Что должен я делать, господин мой?

Он долго ожидал ответа. Трещали сырые дрова в кострище, разбрасывая искры, которые взлетали в небо и там исчезали, словно духи.

— Приготовь, Спицимир, два кувшина с ядом и плотно их закупорь. Еще приготовь два пустых ящика, их оставь открытыми. Вышли посланцев к Авданцам и к Палуке, и пускай каждый из них возьмет с собой запечатанный кувшин с ядом и пустой ящичек. Пускай каждый из них скажет: что выбираете? Предпочитаете выпить яд или отослать корону комеса Даго Господину и Пестователю, который вновь находится в Гнезде, призванный плачем народа своего. Тот, кто пришлет ящик с короной комеса, будет помилован. Тот же, кто этого не сделает, умрет в наистрашнейших муках. Пускай те, кто желает избежать гнева моего, соберут все войска и направят их к Серадзи, чтобы победить князя Карака. Сам он пошел на Мазовию, но мы перекроем ему обратный путь.

— Так и сделаю, господин. Они получат на выбор: яд или пустой ящик для короны комеса.

— Поищешь лестков, что прячутся по лесам от мести савроматов, и соберешь их в Гнезде. И пускай не станут помехой этой цели ни разлившиеся воды, ни болотистые дороги, ибо каждого, кто в эти дни погибнет ради моего дела, я смогу отозвать из Нави.

— Все так и сделаю, господин.

— В Гнезде сейчас остановился крупный караван купцов-муслиминов, которые после оттепели собираются отправляться на север к эстам или же к Висуле и в Витляндю. Передашь им, чтобы они немедленно выходили на Крушвиц, несмотря на топкие дороги. Дашь им два десятка замаскированных воинов, а командовать ними будет эта вот женщина по имени Клодава и два ее сына.

Из ряда лестков неспешно выехала рослая женщина в одеянии воина, а за ней вышло двое юношей в новых кольчугах и шлемах с наносниками.

— Госпожа Клодава знает, что ей делать, когда с двадцатью твоими, но переодетыми, воинами очутится с караваном в Крушвице. Ты же, Спицимир, соберешь свои войска и без особой спешки отправишься под Крушвиц, где буду ожидать тебя я. Вместе мы пойдем на Карака, победим его и возьмем добычу.

— А Зифика, светлый мой господин? А Херим?

— Херим ни в чем не виновен, и он сохранит свое положение и власть. Когда я умер, и меня ободрали донага, это он покрыл меня своим плащом, чтобы не покинуло меня тепло жизни. А имени Зифики не упоминай. Думай о ней так, словно ее уже нет. Пошли к ней, в Крушвиц, кого-нибудь объявить при всем народе, что я, Даго Пестователь, назвал ее умершей, а считается ведь лишь то, что было названо. Так что пускай живет и вместе с тем не живет, поскольку это увеличит ее страдания.

— И станет так, — произнес Спицимир и вложил голову под полу белого плаща Пестователя, а потом его сложенные ладони очутились в теплых ладонях Пестователя, и вновь убедился Спицимир в том, что перед ним живой человек.

А на прощание Пестователь сказал:

— Не забудь сообщить среди воинов, что если кто погибнет в бою с савроматами Зифики или в бою с Караком, того призову я из Нави, точно как и я был призван. Такая власть дана мне до тех пор, пока длиться станут дни гнева моего..

Тачала остался на Вороньей Горе, а Клодава с двумя сыновьями поехали за Спицимиром в сторону Гнезда. По дороге Спицимир обратился к женщине:

— И где же, госпожа, встретила ты Пестователя? И был ли он тогда мертвым или живым человеком?

— Был он наполовину живым, а наполовину — мертвым. Но не спрашивай, так как мне запрещено рассказыаать.

Сказав это взяла она длинный бич и громко щелкнула над самым ухом Спицимира, так что тот съежился, будто возле самого лица пролетела у него стрела.

Зифика свой гнев разрядила на Людке. Не обращая внимания на то, что та была уже на седьмом месяце беременности, дикая женщина била ее кулаками в лицо и по голове, так что у несчастной кровь потекла носом, а сама она, пронзительно вопя, сбежала в комнаты Херима. Только она даже не успела пожаловаться мужу, поскольку сразу же за ней вошла Зифика, прогнала Людку от ложа супруга и с презрением заявила:

— Она тут болтает, будто народ вызвал Пестователя из Нави, а он назвал меня «умершей».

— Она лишь повторяет то, что говорят в граде, — попытался утихомирить гнев королевы Херим.

— Хватит уже этой лжи. Не веришь же ты, будто кого-нибудь можно вызвать из Нави.

— Можно, — твердо заявил канцлер. — В день Умерших на перекрестках дорог зажигают костры, чтобы мертвые могли обогреться. Для них оставляют еду, чтобы они могли наполнить свои пустые желудки. Если кто знает искусство чар, то мог и вызвать Пестователя.

— Посредством чар можно вызвать дух, но не живого человека.

— Вчера, как тебе ведомо, в Крушвиц прибыл караван екпеческих возов. Муслимины принесли мне на продажу сапоги из вавилонской кожи. Говорили, будто бы видели Пестователя в Гнезде, как вновь сел он на своем троне. Авданцы, вроде как, выслали в Гнездо корону комеса, то же самое сделал и Палука. А что теперь сделаешь ты?

Зифика вновь взорвалась:

— Это по твоему совету я отослала в Мазовию почти что всех своих воинов. Так что теперь давай-ка вставай с ложа и защищай меня перед Пестователем. Он назвал меня умершей. Когда сегодня утром я прогуливалась по валам града, люди глядели на меня как на мертвую.

— А я не советовал тебе убивать Пестователя. Почему не можешь ты уважить людей, которые тебе желают добра? Граф Фулько хотел быть твоим мужем и защищать тебя от врагов. Ты могла сохранить Мазовию, а Фулько был бы тебе защитой. Но ты его убила. Ты думала, что при известии о смерти Пестователя все повалятся перед тобою на колени? Но так не случилось.

— Но почему? Скажи мне, почему так не произошло? — спросила Зифика уже спокойным голосом, поскольку верил, будто бы Херим все еще любит ее и желает ей добра.

— Помнишь тот вечер, когда ты — еще как Зифик, а я вместе с тобой, очутились во главе небольшого отряда войск Пестователя? Тогда я сказал: как же легко добыть власть. А ты мне насмешливо ответила: встань во главе этих вот воинов, как Пестователь, и тебя разнесут на мечах, поскольку ты не Пестователь.

— Тот миг я помню, Херим. Скажи мне тогда: что есть такого в Пестователе, чего нет во мне или в тебе?

— Не знаю, Зифика. Имеются такие люди, которые, что бы не взяли в руки, чего бы не коснулись, что бы не сделали — и это нечто становится малым, отвратительным, никчемным. И существуют такие люди, которые, чего бы не коснулись, взяли в руки, что бы ни сделали — это становится большим, благородным и даже возвышенным. Ты убила Фулько и Пестователя, и это было названо преступлением. Пестователь стольких людей убил, перебил целые роды — а это было названо великим и благородным деянием. Ты заняла Крушвиц, и тут же сказали, что ты его подмяла под себя и ограбила. Он завоевал столько краев, земли Длинноголовых и Крылатых людей, а никто ничего подобного не сказал, это было названо расширением границ державы. Власть представляет собою тайну, Зифика. Он этой тайной овладел. Этому он обучился при дворе ромеев, он на память знает Книгу Громов и Молний. Как никто другой вокруг овладел он умением названия дел, людей и явлений. Чувствую я, что хворь моя не проходит, и что смерть моя близка, Зифика. Но ты тоже уже умерла, раз он так тебя назвал. Прощай…

И Херим протянул женщине дрожащую руку, она же подала ему свою ладонь, которую Херим поцеловал. Зифика поверила, будто бы он умирает и сочувствует ей. Не знала она, что как только покинула комнату, Херим хлопнул в ладони и приказал слугам принести свой меч, кольчугу, щит и кувшин сытного меда. А затем, медленно попивая мед, еще раз задумался он над вопросом Зифики, который показался ему одним из важнейших, что задавали ему во всей предыдущей жизни.

Зифика поступала подло, поскольку желала, пускай через преступления и трупы, власти для своего сына Кира. Пестователь был велик и творил деяния благородные, даже если убивал и травил, как вытравил он целый род Лебедей, ибо целью его было пробуждение спящего великана и создание великой державы. Для людей самое главное — великая цель, а не средства, к этой цели ведущие. Так было всегда, и так будет и в будущем до тех пор, пока люди, которые пишут историю, не назовут преступником Юлия Цезаря или же Карла Великого. Это пишущие историю во всем виноваты, ибо Великая Цель поражает их словно солнце и делает слепыми в отношении отдельных преступлений. Но, разве, по сути своей, можно ли сделать что-либо по-настоящему великое, не совершая постоянно выбора между судьбой единицы или небольшой общности, и судьбой своего грандиозного замысла? Разве не заколебался и сам Пестователь, когда Спицимир советовал ему убить княжну Хельгунду, и теперь вот князь Карак вступил в Державу Полян с претензиями и правами на трон Пепельноволосых. Сколько людей падет теперь на стороне Карака и на стороне Пестователя только лишь потому, что Даго поколебался убить одну-единственную женщину, совершить одно-единственное преступление? Сотни людей станут протягивать теперь руки из Нави и взывать к Пестователю: мы, господин наш, погибли, ибо ты пережил наслаждение жалости.

Тем временем, Зифика тоже приказала подать себе кувшин меду, выпила одну чарку, облизала губы и хлопнула в ладони. Пришедшему на вызов савроматскому воину она приказала отправиться в посад, в дом благородной госпожи Арне, чтобы та прислала ей на ночь молодого мужчину для занятий любовью. За деньги, ибо никто из ее воинов-савроматов давно уже не имел отваги вступить в ложе своей повелительницы. «Не умерла я. Я живая, поскольку мучит меня телесная жажда», — уверяла себя Зифика. При этом она качалась своими ладонями грудей и бедер… Она считала, что таким образом уверит саму себя в своем существовании, пускай даже если Пестователь назвал ее мертвой. До самой темноты сидела она сама в комнате, лишь ненадолго заглянула в помещении, где две няньки занимались маленьким Киром. Зифика была уверена, что это он, этот маленький мальчик, был причиной всех ее неприятностей, забот и несчастий. Она не любила его. По-честному, призналась она сама себе, никогда я не любила собственное дитя, но власть, которой могла достичь посредством Кира. Никого она не любила, если не считать краткого момента, когда любила Пестователя. А если бы у нее имелся выбор, даже и в этот момент убила бы она Пестователя, как уже сделала это в Плоцке, ибо, любя его, уже ненавидела за то, что он желал нею владеть, что понравилась ему Хельгунда, что никогда он не считал ее, Зифику, равной себе. Она обязана была умереть при родах, чтобы дать доказательство тому, что выносила великана.

«А может сесть на коня и во главе остатков савроматов сбежать в Мазовию», — размышляла она. В Мазовии, посреди тамошних рек, озер и лесов, маленьких оборонных градов она могла годами бежать от вызванного из Нави Пестователя. Но это означало, что завтра тот, словно на тарелочке, получит Крушвиц, твердыню, которую просто так захватить невозможно. Градодержец Кендзержа отдаст ему град с точно такой же охотой, как отдал ей.

«Он сказал обо мне: мертвая. А вот я через мгновение в ложе с мужчиной стану убеждаться, насколько я жива» — веселилась Зифика, наполняя медом вторую чарку.

Ожидая, когда сделается совсем темно, Зифика прикрыла глаза и про себя вновь переживала мгновения, когда в Плоцке видела Пестователя, с которого содрали всяческую одежду. Тогда она чувствовала себя самым счастливым существом на свете. Голый и неживой лежал он у ее ног, она же считала, что сделалась королевой полян. Почему так не случилось? Почему Спицимир закрыл перед ней врата Гнезда и Познании, а Палука, Авданцы и Ящолт заказали короны комесов? Почему не получила она державы, как получила от Кендзержы Крушвиц, который никто не мог взять до того?

Она сняла с волос Священную Андалу и положила перед собой на столе, глядя на золотистый камень. Херим был прав, когда говорил, что камень не блестит так ярко, как блестел на лбу Пестователя. Но вот почему? Почему?

Зифика чувствовала во рту сладкий вкус меда. Даго говорил ей, что власть слаще меда. Почему она не чувствовала этой сладости, зато все чаще испытывала впечатление, будто ее заполняет горечь.

Она хлопнула в ладони, а когда вошли два стража-савромата, приказала им, рявкнув:

— Повесьте Кендзержу! Я знаю, что он собирается сдать град Пестователю.

— Так ведь Пестователь мертв, госпожа, — осмелился сказать один из воинов.

Зифика бросила в него пустую чарку.

— Повесьте Кендзержу на балке под моим окном!

Те послушно вышли, чтобы исполнить приказ королевы.

«Ну а теперь, испытываю ли я сладость власти?», — разбирала Зифика собственные чувства.

Она подошла к окну, чтобы увидеть, как вешают градодержца. По ее приказу. Ради ее собственного каприза. В силу ее королевского могущества…

Рассказывают, что князь Сватоплук, которому помогал маркграф Карломан, сын Людовика Тевтонского, вступил в Мораву, захватил своего дядю по отцу Ростислава, ослепил его и осудил на неволю во франкском монастыре. Но не стал он самодержцем Великой Моравы, как задумал себе ранее. Тевтонцы сами собирались править в этом краю, лишь прикрываясь именем Сватоплука, словно щитом. Ибо нет на свете ничего более предательского, чем помощь и дружба тевтонцев. Так что восстали против Карломана воины Великой Моравы, а во главе их встал сам Сватоплук, хотя за помощь против Ростислава давал он Карломану самые различные обещания и клятвы. Только ведь чем являются присяги повелителей, как не пылью, которую можно стряхнуть с себя в люой подходящий момент.

Так что изгнан был из Моравы маркграф Карломан, его баварцы и алеманы; ну а князем всей державы стал Сватоплук. Трижды выступал против него отец Карломана, Людовик Тевтонский, но каждый раз, год за годом мораване приносили ему поражения. В конце концов, утомленный отсутствием хороших результатов в войне, заключил он в замке Форхайм мир и признал полную независимость Великой Моравы и ее повелителя, Сватоплука. Таким-то образом к югу от гор Карпатос родилась могущественная держава, охватившая своей властью не только Мораву и край богемов, но, как говорят, в зависимости от нее оставались народы и пространства до самой Лабы и Солавы на западе, до верхнего Буга и Стыра на востоке, а так же какие-то пространства над Дунаем и Тисой на юге. На севере же в самой различной форме зависимости, платя то ли дань, то ли иные виды податей, имелись Шлёнжане и держава висулян, земли князя Сандомира, лендзяне и знаменитая богатствами своими Держава Ватайя, называемая Червенией. И одна только новорожденная держава полян не испугалась могущества Сватоплука, не подчинялась его приказам и указаниям, и, пускай раз в десять более слабая — признана была Великой Моравой самостоятельной и самовластной, равной среди равных.

Рассказывают, что князь Сватоплук никогда не пересек границы с полянами, проходящей по вершинам Венедийских Гор, поскольку повелитель полян, Даго Пестователь, спас ему там жизнь, когда во время бегства от собственного дяди Ростислава, напали на него и ограбили висуляне. Это Даго Господин и Пестователь дал Сватоплуку воинов, которые безопасно провели его в Баварию, к Карломану, в результате чего историю повернули на тот путь… с которого она уже не свернула.

В Книге Громов и Молний, в главе «Об искусстве правления людьми» сказано, что «кто выстраивает свое могущество на благодарности людей, тот выстраивает его на болоте. Кто же выстраивает свою власть и силу на благодарности других властителей, тот словно строит собственный дом на льду и из кусков льда». Ибо благодарность властителей не продолжается никогда дольше года, и с весною тает.

Как долго Держава Полян могла оставаться в безопасности от Великой Моравы, и когда должен был наступить день, в который князь Сватоплук пожелает распространить свою власть до самых берегов Сарматского моря? Именно такие и другие вопросы должен был задавать себе властитель полян, Даго Господин и Пестователь, сидящий в Гнезде и осознающий, что много еще лет необходимо, чтобы иметь достаточное число войск и твердынь для защиты от Великой Моравы. Только не сказано разве было, что если кто желает мира от приятелей своих, пускай вступает в заговоры с их врагами?

Рассказывают, что в один прекрасный день в империи франков, после смерти Карла Лысого, Карломану открылась дорога к имперскому трону. Дело в том, что еще при жизни императора Людовика II, у которого не было сына, Людовик Тевтонский дважды получил от своего брата обещание, что имперское наследие достанется Карломану. К сожалению, когда умер Людовик II, Карл Лысый, поддерживаемый римским папой, поспешил в Старую Рому, где и короновался императором, опередив своего племянника. Так что в державе франков начались новые споры и страсти. Но вскоре скончался Людовик Тевтонский, защищающий права сына на императорский трон, а вскоре умер и новый император, Карл Лысый. Так что для многих было очевидным, что наконец-то пришел справедливый момент, когда корона возляжет на голове Карломана, и франки вновь объединятся в одну громадную державу, как во времена Карла Великого.

Корону же Карломан мог получить только лишь в Старой Роме из рук римского папы. Три сотни оружных лестков во главе с рыцарем по имени Здзех выслал Даго Господин и Пестователь в Баварию, дабы они укрепили армию Карломана, идущего в Италию за императорской короной. Даром из трех сотни лестков Даго желал напомнить Карломану о клятвах, данных друг другу в молодости, и желал дать понять франку, что в далеком и странном краю, в котором правит Даго, Карломан всегда может рассчитывать на доброжелательность и вооруженную помощь. Ибо не помещалось у Даго в голове, чтобы Карломан смог позабыть про унижения, испытанные от Сватоплука, когда он изгнал франка из Великой Моравы и заставил признать его собственную самостоятельность. Сватоплуку удалось победить маркграфа Карломана и короля Людовика Тевтонского. Но вот сумеет ли он противостоять могуществу императора всех франков? Так что сила Великой Моравы могла стать и уменьшенной, а ничего Даго не желал так сильно, как именно слабости этой грозной державы, перемирие с которой и мир полян были выстроены — как сам он считал — на болотной жиже или на льду.

Где-то через год Здзех вернулся в Гнездо, а с ним неполная сотня лестков — исхудавших, слабых, еле держащихся на ногах. Дело в том, что не добрался Карломан до Старой Ромы, не надел ему римский папа корону на голову. По странной иронии судьбы чудовищная зараза повалила его идущую в Италию армию; сам Карломан был парализован и приказал возвращаться в Баварию. С тех пор болезнь сделала невозможным его участие в делах державы, закончились мечтания об имперской короне. Императором стал его брат, Карл Толстый, а в качестве выражения памяти и уважения к Карломану, он предложил любимому бастарду брата, Арнульфу, гористую и красивую Каринтию.

Ну, и на кого теперь мог рассчитывать Даго Господин и Пестователь в своих планах по ослаблению могущества Великой Моравы или, хотя бы, поддержания с ней постоянного мира?

Книга Громов и Молний учила, что «если невозможно что-либо изменить, это что-то следует полюбить». Потому-то в день возвращения Здзеха и кучки больных лестков из далекой Италии, Даго выслал своего канцлера, Херима, в самый град Довина у слияния Моравы с Дунаем и попросил у князя Сватоплука руку его племянницы, Любуши, которая была еще девой. Правда, двадцать семь весен насчитывала она, что в те времена делало ее чуть ли не пожилой женщиной, но выглядела она гораздо моложе; красивая была молодка, ее все любили за мягкий характер. Поговаривали, будто бы она христианка, что крестил ее сам Мефодий. А вот Даго Пестователь считался язычником. Но тогда это для него никакой помехой не казалось, тем более, что вера в Христа и соблюдение верности заповедям так прилегали к Любуше, словно ее платье, то есть: она охотно снимала его при любой возможности. Обитательницы Моравии славились тем, что любили хорошенько поесть и получить всяческие чувственные удовольствия. А поскольку Любуша много чего слышала как о красоте, так и о мужской силе Пестователя, пала она к ногам своего дяди, Сватоплука, и попросила его принять посольство от Пестователя, а затем разрешить ей отправиться в державу полян, на что тот согласился без всяческой задержки, так ему самому мила была мысль, что на троне в Гнезде усядется его собственная племянница. В то же самое время, на тайном совещании с Херимом Сватоплук согласовал, в каком месяце и в каком году нападет он из-за гор Карпатос на державу висулян и разобьет Карака, чтобы тот уже никогда не претендовал на трон в Гнезде для детей, рожденных от него Хельгундой. Таким вот образом укреплял Даго дружбу со Сватоплуком, избавлялся от своего врага Карака и получал разрешение на неожиданное и коварное нападение на земли князя Сандомира, на захват Лысогор и всей Сандомирской Земл вплоть до Сана и до устья реки Танеев. Таким вот образом, благодаря браку с Любушей, Даго мог наконец снова расширить границы своей державы, и более того: отомстить Сандомиру за унижение, которое пережил, когда попросил у князя руку одной из его дочерей. Ведь говорят в народе, что повелитель, который не способен даже через несколько лет отомстить оскорбление — он словно некто, кто не способен выплатить долг, то есть, веры не заслуживает. Справедливым бывает только тот, кто даже через много лет добивается выплаты по всем своим счетам.

И вот рассказывают, что в месяце кветень памятного года, через Моравскую Браму и с гор Карпатос на державу висулян ринулось нашествие войск князя Сватоплука, хотя сам князь Карак мог себя чувствовать и безопасно по отношению к Великой Мораве, он выплачивал ей дань, и в князе Сватоплуке видел своего опекуна. Вот только чем является для великого властителя чье-то послушание по отношению угрозы чьего-то непослушания? Не отвечает четко Книга Громов и Молний на вопрос: то ли лучше неустанно лизать руку могущественного господина, то ли время от времени угрожать эту руку укусить. Слышал Сватоплук о послах Даго Пестователя, непонятно с какой целью высланных к бастарду Арнульфу в Каринтию; к Арпаду, королю мардов, называемых еще и мадьярами, что сидели над самой границей Великой Моравы и представляли собой постоянную угрозу, а еще о послах к императору ромеев, которые подстрекали болгар против Великой Моравы. Ведь дружбы и спокойствия желал Сватоплук с Даго Пестователем, руку Любуши ему дал, разрешил захват Земли Сандомира, на Карака ударил, провозглашая, что Карак плохо делал, ибо требовал от Пестователя трон Пепельноволосых для собственных детей, да и против него различные роды настраивал и упрямо оставался в язычестве. А ведь Сватоплук требовал от Карака принять новую веру.

И вот рассказывают, что, в сговоре со Сватоплуком, ударил Пестователь на комеса Сандомира, град его сжег, но самого его и богатства его не захватил, поскольку Сандомир сбежал в саму Червению. Сватоплук же поймал Карака, переправил в Мораву, там окрестил, ослепил и оставил у себя в неволе. Так — то сбылись предсказания Мефодия, что повелитель висулян будет окрещен на чужой земле.

Однако, не полностью пала держава висулян, пришлось ей, правда, удовлетвориться лишь небольшим пространством с градом Каракув. Повелителем этой карликовой страны Сватоплук назначил близкого родича князя Карака — некоего Варша из очень старого рода Вршовицев, у которых в западной Богемии имелось несколько градов, и потому пользовались они доверием Великой Моравы.

Легенда гласит, что и Карак и все Вршовицы выводили свой род от древних кельтов, и это они на меловом обрыве над верхним течением Висулы построили когда-то град, названный Каррадонон. Строителем этого града должен был быть некий Крак, Карак или даже Крок — никто уже этого точно и не помнит. А поскольку имелся у них обычай насыпать громадные курганы над могилами своих повелителей и богачей, соседствующие с ними богемы и назвали их Вршовицами от слова «врш», что означает «курган». Впрочем, многие века пережил громадный земляной холм, называемый могилой Крака или Крока, и второй, который князь Карак приказал насыпать над прахом отравленной княжны Хельгунды.

Варш признавал веру в Христа-Бога, умершего на кресте, и он обещал Сватоплуку платить даже большую дань, чем делал это князь Карак. Но, хотя по приказу Сватоплука и по желанию Даго Пестователя он убил детей Карака, рожденных Хельгундой, чтобы те не могли претендовать на трон в Гнезде; помнящий о прошлом тамошний народ продолжал называть свой главный рад Каракувом; ну а Даго Пестователь как-то не дарил доверием Варша, поскольку тот был породнен с ослепленным Караком. Никогда Даго Пестователь не переставал размышлять над тем, а как бы захватить Каракув, чтобы таким образом исполнить предсказание, что станет он править от Сарматского моря до самых гор Карпатос. Потому-то, используя факт, что народ Вршовицев был многочисленным и рассоренным, все время он кого-нибудь из Варшей науськивал против Варша, правящего в Каракуве, он даже пригласил одного из Варшей в державу полян, и в среднем течении Висулы дал ему большие владения, позволив строить небольшой град, который впоследствии назовут Варшавой. Таким вот образом хотел он в будущем заменить Варша, послушного Сватоплуку, на Варша, послушного Пестователю.

Обо всех этих намерениях и тайных делишках, понятное дело, князь Сватоплук знал. Только что он мог против этого сделать? Сорвать сговор своей племянницы Любуши с вероломным Пестователем? Или послать свои войска против войск Пестователя, о котором говорили, что в одной так называемой младшей дружине, то есть, на собственном содержании, имел он целую тысячу конных и пеших воинов, а если бы вызвал еще и старшую дружину — армию влиятельных богачей и воевод — то мог бы иметь, как минимум, пять тысяч воинов. Потому Сватоплук сделал вид, будто бы ничего плохого про Пестователя не слышал. Ведь одно дело: неожиданно напасть на державу князя Карака, а совсем другое дело — углубиться в леса, болота и пущи Пестователя, ибо не известно в то же время, как поступят король мардов или царь болгар. Так что единственное, что сделал Сватоплук, это предупредил князя Сандомира, что Пестователь собирается напасть. Потому так и случилось, что Сандомир сбежал с бессчетными сокровищами в самую державу Ватайя, называемую Червенью. И когда Даго Пестователь на тридцати ладьях подплыл под сам град Сандомира, он застал его уже пылающим и без следа богатств. Так что расширил Даго Пестователь границы державы полян до самой реки Сан и устья реки Танеев, овладел Лысогорами и священным местом на Лысой Горе, но вот золота и драгоценных камней не добыл. Должен ли он был по этой причине разорвать узы дружбы со Сватоплуком, рискнуть началом войны, отказаться от руки Любуши? А может было бы лучше сделать вид, что ни о чем плохом и не слышал?

Ибо сказано было в Книге Громов и Молний, что «Иногда для властителя лучше не знать — чем знать, не слышать — чем слышать».

Так что в назначенный день очутился Даго Господин и Пестователь на самой границе с висулянами, которая теперь была границей с Великой Моравой, и в граде Ченстоха приветствовал Любушу, а затем вдоль границы повел он ее в Лысогоры, называемые Голобором, поднялся с ней на тайную гору, где Любушу, как христианку, и Сватоплука, как христианского владыку, хотел унизить своим браком и свадьбой в самом языческом из всех языческих мест.

Вот только ошибался Даго Господин и Пестователь в том, будто бы языческой своей свадьбой болезненно подействует на Любушу и Святоплука или даже чем-то оскорбит их. Издавна ведь при дворе Сватоплука цвел и пах разврат и всяческая разнузданность, столь противоречащая учению Христа… В ближайшее окружение Сватоплука тихонько прокрался тевтонский епископ Вичинг, поскольку, несмотря на то, что в борьбе с Людовиком много лет назад Сватоплук добыл независимость для Великой Моравы, но, в соответствии с правом, он все еще оставался ленником императора, так что не мог запретить немецким епископам пересекать границы своей державы, чтобы те, соперничая с греками, бывшими посланниками императора Константина, обращали в христианство местный люд. Константин — или же Кирилл — умер в Риме, а Мефодий, освобожденный в конце концов из плена тевтонских епископов, порицал Сватоплука за его разврат и страшил адскими муками. Не научили его, что иногда — ради высшей цели — уж лучше не видеть, уж лучше не слышать. Потому-то милость властителя склонялась к Вичингу, который раз за разом отпускал грехи Сватоплуку за его слабости. Как написано в старинных хрониках: «Сватоплук невольник наслаждений с женщинами, тонущий в болоте разврата, разве не мог он отдаться, скорее, всем тем, что открывали ему дорогу ко всяческим страстям, чем Мефодию, который укорял его за всяческие чудеса, прелести и наслаждения, вредящие душе». Потому-то в сражении с Мефодием, какое дело было тевтонскому епископу Вичингу до дела Любуши, до того факта, что ее свадьба должна была состояться в самом сердце язычества, то есть на Лысой Горе? Сама Любуша тоже радовалась тому, что вырвалась от вечных напоминаний Мефодия, постоянных его укоров за ее склонность к мужскому полу. Не знал Пестователь, не знал и Сватоплук, ибо все свидетели были жестоко убиты еще до того, как Любуша отправилась в державу полян, что двое ее незаконных детей в Велеграде были приписаны к различным отцам и различным матерям. Но правдой стало и то, что как только Любуша увидела Даго Пестователя, в один миг полюбила она своего мужа и решила оставаться ему навечно верной.

В ночь летнего солнцестояния, которую Даго выбрал для обручения с Любушей, тысячи людей — как рассказывают — были пригнаны из самых дальних околиц на Лысую Гору. Саму гору окружала каменная стена с вратами, через которые прошли людские массы с факелами, а во внутреннем каменном кругу ворожеи и жерцы распалили множество костров, чтобы отдать честь богу огня и солнца. На множество стай через пущу, переполненную высокими ёлками, со склонов Голоборжа стекали потом радостные хороводы поющих и танцующих дев и замужних женщин. Возле самого большого костра сидели одурманенные медом Даго Пестователь и Любуша. Взял Даго Любушу за руку и эти вот жестом сделал ее своею женой. И был это знак для многих других, чтобы схватить своих женщин и повести их на край темноты и отсвета огня, где женщины могли отдаваться мужчинам. Рассказывают, что той ночью не было юноши и мужчины, женщины или девицы, кто не познал бы наслаждений человеческого исполнения. И хотя всего лишь два месяца назад Даго Господин и Пестователь захватил Лысогоры и всю землю князя Сандомира, но как раз благодаря этой вот ночи и обручению с Любушей на Лысой Горе, практически весь иамошний народ признал в нем нового, законного повелителя.

И как раз здесь, на Лысой Горе, той самой ночью, наполненной светом костров и факелов, осознал неожиданно Даго, что не сможет разбудить на Востоке спящего великана, столь огромного, что способного победить ромеев и франков. Потому что не было у склавинов единственного бога. У ранов, в Арконе, был иной бог, не похожий на того, что имелся в Радогощи, иными были боги в Юмно или на Шлёнже, разными были боги на Вороней и на Лысой горах. Да, это правда, что с того вот мгновения, с ночи обручения с Любушей, вера в нового господина и повелителя стечет по крутым и полным валунов склонам Лысогор, полетит далеко-далеко, до самого Краинского Хребта и Радостова, до излучины Любржанки и до Еленьей полосы, до Висулы и Сана, объединяя весь только что рожденный народ полян. Только ведь это не был великан, а всего лишь небольшое государство, осужденное на милость и немилость Великой Моравы и таких повелителей, как Сватоплук. Он, Даго, оказался настолько слабым, что не отважился самостоятельно напасть на Карака, и пришлось это сделать Сватоплуку. Так где же были тот бог и та вера, которые были бы способны слепить роды, племена и народы в настоящего великана?

Ему рассказывали, что когда-то Великий Само, строя свое могучую державу, приказал распространять еще и веру в единственного бога, которого называли Белбалом, поскольку объединял он в себе и добро, и зло: «бел» означало «белый», «бал» — означало «черный». Только распалась держава Само, и только лишь в редко посещаемых уголках чествовали бога по имени Белбал. Гораздо более сильным был магический треугольник, сложенный из Отца, Сына и Духа, поскольку шли за ними не только могучие войска с мечами, но и не менее могущественные войска с крестами: папа римский, епископы, аббаты, монахи, обычные священники и миссионеры.

— Очень жаль, что когда-то я коварно избавился от учеников Мефодия, — отозвался к Любуше Даго, а та с удивлением поглядела на него, что именно в такую вот ночь, когда сытный мед начал уже разогревать кровь, он говорит не о любви, но о государственных делах. — Жаль, что я выгнал учеников Мефодия, — повторил Даго. — Потому что сейчас у вас правит епископ Вичинг, я же от тевтонцев никогда никакой веры не приму, то же самое заставлю подтвердить под присягой своим сыновьям и внукам.

— Хочу я, чтобы ты полюбил меня, повелитель, — ответила Любуша, целуя его в губы.

Понял Даго, что Любуша не станет ушами Сватоплука, равно как и не его шпионящими глазами, и обрадовался.

— Ты родишь мне великана? — спросил он.

— Да тебе, видимо, хватит сыновей-великанов, — засмеялась женщина. — Зачем тебе больше? Они же могут подраться между собой, чтобы повелевать после тебя. Не подумал ли ты, что страна нуждается лишь в одном великане, в тебе?

Не было времени у Даго, чтобы обдумать эти слова. Резким движением Любуша сняла с головы венок невесты и бросила его в огонь, после того схватила руки мужчины, подняла его с земли и затянула между валунов, туда, куда едва-едва доходил отсвет костров и факелов. В то время, как вокруг них звучали радостные, наполненные любовным томлением окрики и призывы, женщина сняла с себя тяжелую одежду из парчи, расстегнула своему мужчине рубаху на груди. Склонившись над ним, своими крупными и тяжелыми грудями начала она передвигать по его мужской груди, то осторожно касаясь ее, то вновь придавливая весом всего своего тела, словно бы через миг желала прильнуть к мужчине и соединиться с ним. Воистину, правду говорили Даго, что если кто желает краткого наслаждения, пускай пьет молодое вино, но если кто желает долго вкушать наслаждение — пускай пьет вино постарше. Любуша не была красавицей, но годы сделали ее формы полными и округлыми, научили любовному искусству дарения мужчине наслаждения, возбуждения его движениями тела, прикосновения ладонями и пальцами; любовным нашептываниям. Даго очутился под весом женщины зрелой и осознающей то, что способно дать любовь. Он и сам не понял, когда его член очутился в ее влагалище, исторг из себя семя и подарил удовлетворение. А женщина не позволила ему вынуть член из нее, но неспешными движениями тела — такая, вроде как, большая и грузная, когда была на нем — сейчас, казалось, ничего не весящая и ничем не давящая — довела Даго до того, что вновь охватило его огромное телесное желание, и поддался он ее ласкам. В какой-то миг почувствовал он, как ее тело твердеет, а шепот у него в ухе превратился в стон завершения. Словно мертвый, с расстегнутой на груди рубахе и расстегнутыми штанами лежал Даго меж валунов, а она, нагая и теплая, все еще покрывала его собственным телом, шепча на каком-то непонятном языке непонятные, странные слова, которые — несомненно — сама выдумала для него и для себя.

Вот только, какое значение имел даже самый прекрасный язык любви для человека, единственной любовью которого была власть над другими людьми? Той странной ночью на Лысой Горе не влюбила в себя Пестователя Любуша, но как будто бы немного поразила его. Испугался Пестователь того, что пожелает углубить тайну ее любовного языка, а через то она над ним, а не он над нею — обретет власть. И хотя до того иногда буквально стонал от желания, но не шел в комнаты Любуши и не призывал к себе так часто, как того жаждал. Женщина поняла это и перестала нашептывать любовные заклятия, не навязывалась ему и даже несколько отодвинулась от него, хотя и не перестала его любить. Он же, чем реже сожительствовал с нею, тем чувствовал себя безопасным и спокойным. Имелось у него осознание того, что отодвигаясь от нее и редко соединяясь с ней, сам теряет нечто необыкновенно ценное, возможно, даже более дорогое, чем власть. Тем не менее, просыпалась в нем память детства и молодости, просыпался в нем страх, что раз перестает он мыслить о власти — это пробуждается в нем кровь измельчавшего люда. Не любовью, но только лишь великими деяниями мог он доказать, что зачал его Божа. Был он его сыном, когда смог отодвинуть от себя княжну Хельгунду; и был он мелким карлом, когда позволил ей уехать живой. Теперь же вновь проявит себя великаном…

Не знал он — да и кто мог ему подобное предсказать — что и его самого когда-то охватит любовь, настолько большая, что, вместо того, чтобы окрылять и делать более сильным, придавит его наподобие гигантского валуна, лишит воли и Жажды Деяний. Не будет тогда думать он о власти, но только лишь о том, чтобы застыть в этом чувстве до бесконечности, словно в прекраснейшем сне. Бо сказано в Книге Громов и Молний, что «не станет великим повелителем тот, кто поддастся любви. Но и не станет хорошим повелителем тот, кто не познает любовного страдания».

Пустая сокровищница заставила Даго Господина и его приближенных устроить неожиданный поход на Поморье. Ибо так, по правде, дружба со Сватоплуком, если и должна была продолжаться дальше, не приносила Пестователю никакой другой возможности. Н юге власть над всеми народами осуществляла Великая Морава, то же самое было на юго-западе. Восток же, лендзяне и Червень, платя Сватоплуку все большую дань, под его плащом прятались, так что война с ними означала войну со Сватоплуком. На запад же опасался Даго ударить, так как в это время случилась договоренность князей пырысян с велетами, называемыми еще волками, сидящими на западной стороне Вядуи, которую в последнее время стали называть еще и Одрой. Про храбрость и боевые способности волков, равно как и про их огромную численность Даго хорошо знал еще со времен своего пребывания у Людовика Тевтонского. Так же и знаменитый город Юмно, хотя и чрезвычайно богатый, тоже невозможно было захватить, тем более, что после смерти князя Хока сын его имел чрезвычайно храбрые отряды мореплавателей-пиратов.

Так что единственное, на что мог обратить свой взор и сое оружие Даго, было княжество Болебута II, который распространял свою власть над всем народом от устья реки Висулы до самого града Коло Бжега и устья Одры, черпая богатство от торговли солью и пиратства. Потому-то в один прекрасный день Пестователь перешел землю, названную Краиной, отделявшую народ полян от народа кашебе, прошел сквозь огромные леса и пустоши, пока не добрался до берега моря, где его ожидала армия Болебута. Только битвы не случилось. Болебут пообещал Даго выплатить выкуп в виде янтаря, золота и оружия, добытого в морских сражениях. Еще обязался он укрепить против великолепного Юмно град на правом берегу Одры, задание которого было затруднить пиратам из Юмно походы вверх по течению реки и грабеж любушан, которые уже два года платили дань Пестователю, но сохранявших свою независимость как Страна Вольных Людей. Град тот, который обязался укрепить Болебут, назывался Щецина, поскольку имелось в нем языческое святилище — контина с весьма почитаемым божеством, покрытым щетиной, якобы, рожденным от священного кабана-секача.

Так что мало чего добыл Даго в ходе своего северного похода на Поморье. По этой причине хотел он в последующие годы ударить на эстов, только вот это Херим и другие близкие военачальники отсоветовали, поскольку у эстов имелись сотни племенных вождей, и сидели они среди непроходимых лесов, озер и болот. Никто из них не был настолько могущественным, чтобы выплатить дань в золоте, самое же большее — дать немного шкур, воска или янтаря, называемого гинтарасом. Поход против эстов гораздо больше стоил бы, чем принес выгоды. Потому разгневавшийся Даго чуть ли не каждый день, нервно меряя шагами свою комнату в Гнезде, кричал на Херима: «Золота, золота, золота»…

И действительно, Даго нуждался в золоте, равно как и в хорошем оружии. Его «младшая» дружина насчитывала уже две тысячи человек, которых он должен был прокормить, дать им оружие и лошадей. Вместе с армиями собратьев-богачей, имелось у него для сражений целых пять тысяч человек. Вот только против кого следовало повернуться, где искать добычи, раз по причине дружбы со Сватоплуком до всех богатых стран невозможно было дотянуться?

Не оставалось ничего другого, как только наложить на народ большие подати с каждого дыма, с каждого коня, с каждой коровы и каждого невольника. Народ ворчал на вымогательства Пестователя, но ведь народ полян уже много лет не знал войны и жил в достатке. Потому-то, хотя ропот в народе и был слышен, но подати выплачивались. Чтобы облегчить сбор податей, Даго приказал вырубить новые дороги через леса, строил грады, назначал градодержцев, а еще призвал к работе большое число сборщиков подати.

То были годы, когда тысячи свободных людей были превращены в невольников, и ручьи крови стекали по спинам тех, которым было приказано свозить громадные деревянные колоды для строительства новых градов, для укрепления Гнезда, Крушвицы или Познании. Только тех дел не мог охватить своим умишком ни обычный кметь, ни даже малый градодержец. Ибо, какое дело было тому же кметю или градодержцу, что обязан он был держать по два, а то и по три коня, готовых в люьой миг для посланцев Пестователя, которые с различными сообщениями и данями пересекали всю страну туда и назад. Им и в голову не приходило, что, благодаря этим вот лошадям, на которых могли пересесть посланцы, Даго Пестователь знал обо всем, что творится в любом уголке его страны. Скорее уж, думали они, глядя на то, как растут армии богачей, их дворища и грады, что Даго Пестователь — Дающий Волю и Дающий Справедливость — не знает о том, как обогащаются его приближенные, и как страдает простой народ под их владычеством. Даго осознавал это и потому назначил такой день в каждом месяце, когда каждый, пускай даже и самый простой кметь, мог попасть к нему с жалобой или просьбой. И бывало такое, что этого человека выслушивали и проявляли ему справедливость.

Рассказывают, что как-то раз перед троном Пестователя предстали трое смердов, то есть тех, кто занимался работой на поле.

— О Господин наш и Пестователь, — говорили плющащиеся перед ним на земле в знак наивысшего послушания. — Еще этой осенью были мы вольными и платили дань, как другие. Но весной Барыч-река залила наши поля, и вода с них не сходила до самого лета. Голод в наших домах был такой большой, что мы ели лебеду. Повелитель в Честраме, Гостивит, не пожелал видеть нашей нужды и наложил на нас такие же дани, как на остальных. Когда же не смогли мы их выплатить, нас превратил в невольников, наших жен и наших дочерей продал, а еще забрал нашу землю.

С мрачным лицом выслушал их Даго Господин и Пестователь, а сидевшая рядом с его троном Любуша даже слезку уронила над страшной судьбой трех смердов. Даго отложил свой приговор до следующего дня, а когда прибыли воины Гостивита, чтобы упомнить о невольниках, он запретил их впустить в Гнездо.

Вечером спросил Даго Господин и Пестователь у своего Головного Сборщика Налогов, Недомира, во сколько тот бы оценил богатство Гостивита.

— Один угол своей сокровищницы заполнишь золотом, — ответил ему Недомир. — Второй угол заполнишь воском и красивыми мехами.

На следующий день выехал Даго Пестователь со своей дружиной в сам Честрам, где целых три дня длился суд над Гостивитом. И столько жалоб на него услышал Даго, что Херим перестал записывать их на покрытых воском табличках. А на третий день огласил Даго приговор:

— Кто народ притесняет, тот меня притесняет. Кто вольных людей в неволю берет, сам будет взят в неволю. Кто же обогащается за счет других, умереть должен.

Страшной смертью умер Гостивит. Его задушили, запихивая ему в горло золотые солиды. После того опустошили сокровищницу Гостивита и все забрали в Гнездо, хотя бедняки считали, что все будет роздано им. Так никогда не получили свободу и три смерда, которых Гостивит сделал невольными, поскольку во второй раз пред глаза Даго их уже не допустили. Зато повсюду все говорили об этом деле, славя имя Пестователя как Дающего Справедливость, его же чиновников делая виновными за все то зло, которое претерпел народ от градодержцев и сборщиков податей.

Авданцам же Даго сказал так:

— Плох тот градодержец, который позволяет невольным сбежать до самого Гнезда, чтобы подать мне жалобу. Ибо, если подаст кто жалобу, и та будет нелживой, покараю угнетателя, как покарал я Гостивита.

С тех пор, не имея возможности по причине военных походов наполнять собственную мошну, Спицимир сносил своему повелителю восковые таблички, на которых выписывал, а кто из больших людей сделался чрезвычайно богатым, а это означало, что этим разрешается, чтобы кто-то из угнетаемых появился перед Пестователем и подал жалобу, ища справедливости. Ибо записано было в Книге Громов и Молний, что «повелитель никогда не может быть плохим и бесчувственным к страданиям подданных своих, так как плохими и несправедливыми бывают исключительно его чиновники и власть имущие». Так что карал Пестователь, то строже, то мягче, своих чиновников и власть имущих, за то, что те угнетают его народ; а еще карал за то, если те недостаточно хорошо наполняли его сокровищницу. Ибо в Книге Громов и Молний записано еще и то, что «повелитель должен держать открытыми уши к жалобам простого народа так же, как и двери в сокровищницу свою: один раз должны они быть наглухо закрытыми, а другой раз — приоткрытыми. Ибо никогда не ведомо, когда жалоба нищего способна заполнить золотом сундуков повелителя».

Время от времени любил Даго Повелитель и Пестователь посещать отдаленные грады, о которых шла молва, будто бы в сокровищницах там много всякого добра. Там он обычно садился под старым дубом или громадной сосной и с выражением милосердия на лице выслушивал жалобы простых людей. Рассказывают, что покарал он Лебедя Рыжего в Серадзе, когда тот у какого-то кметя забрал в невольницы жену и дочку. За свою вину потерял Лебедь часть имущества из собственной казны, эту часть должны были предложить тому самому обиженному кметтю. Правда, того кметя больше никто не видел, поскольку — как говорили — утонул он в реке по причине такого количества добра. Впрочем, никто и никогда не видел одаренных милостью Пестователя, поскольку, наверняка, столь щедро одаренные они предпочли спрятаться от гнева богачей. Одно только точно: по причине жалобы воина, которому не выплатили его содержания, Палке пришлось наполовину опорожнить свои сокровища. Два сундука с золотом отдали Авданцы за то, что, вроде как, без согласия Пестователя заняли они Честрам. Многие старосты и градодержцы с печалью глядели на свои пустые хранилища, ибо — кто-то там и когда-то там — предстал перед лицом Пестователя и подал на них жалобу. Тем не менее, считали его справедливым, так как редко он наказывал богатеев палками или рубил головы, а всего лишь утратой имущества. Сокровищницу ведь можно и заново заполнить, если сохранил голову на шее. Так что Пестователь был истинным отцом для народа, и не один слишком уж обремененный податями простолюдин вздыхал и шептал другим, что вот если бы удалось ему попасть к Пестователю — все его обиды были бы вознаграждены. Вот только уши повелителя какой-то раз бывают заткнутыми наглухо, в иной же раз — открытыми, и никогда не ведомо: когда оно и почему.

Рассказывают, что как-то раз, по согласию Херима и Спицимира, предстал перед троном Пестователя в Гнезде шеснадцатилетний юноша с могучим телом, с белыми волосами, в белом плаще и с золотой цепью на груди.

— Меня зовут Дабуг Авданец, господин мой и повелитель, — сказал юноша, опустившись перед Пестователем на колено и низко склонив голову. — Мне говоиили, что когда еще был я ребенком, т дал мне титул воеводы, но нет у меня воинов или же власти воеводы. Говорили мне, что когда я был совсем еще мал, ты отдал моему деду для меня град Геч и землю до самой Одры, а потом и до Барычи. Но при дворе своих дядьев, Авданцев, я кто-то вроде слуги, так как дядья мои твердят, будто бы я слмшком мало прожил еще лет, чтобы владеть всем тем, что ты мне дал. У них есть свои сыновья, и среди них желают они поделить всю землю Авданцев. Трижды кто-то пытался убить меня, то во время сна, то во время охоты. Мне говорили, что течет во мне кровь великанов, и хотя мне всего шестнадцать лет, я прибью своих дядьев, их сыновей, других их детей. Вот только не знаю, то ли тем самым обеспечу твою милость, то ли ты признаешь меня мятежником. Так что я хочу знать: дал ты мне землю Авданцев или не дал?

Долго глядел Даго Пестователь на юного Авданца и показалось ему, будто бы видит он самого себя, когда эсты убили Зелы, сам же он, без кого-либо, отправилмся до самого Друзо, мстя за причиненное ему зло. Чувствовал он, будто бы чья-то теплая рука охватила его сердце; полюбил он этого юношу с первого же взгляда, но на лице этого не показал, поскольку никто по лицу повелителя не должен угадывать его мыслей.

— Не скажу я тебке «да», как не скажу тебе и «нет», — объявил Пестователь. — Не помню я, дал ли я тебе землю до самой реки Барыч, но и вспоминать не желаю. Но если правда, что течет в тебе кровь великанов, завтра утром отправишься со мной в пущу и на моих глазах вырвешь из земли три молодые сосны. Сейчас же можешь уйти, пускай Спицимир предоставит тебе комнату, достойную великана.

Покинул тронный зал юный Дабуг Авданец, и тут-то обратилась к Пестователю его жена Любуша, сидевшая рядом, на жругом троне, и как обычно молчала, ибо не в ее обычае было вмешиваться в государственные дела. Но на сей раз сказала она:

— Это твой сын, повелитель мой и муж. Давно я уже знаю, что Авданцы желают его убить, чтобы захваить данные тобой ему грады и земли. Прими его на свой двор и окружи опекой.

Ответил ей Даго:

— Наследник мой — это Лестек, рожденный в законном ложе, то есть, от Гедании. Если и ты родишь мне великана, тогда я разделю свою страну между Лестеком и твоим сыном. Сыновей уц меня несколько, только они мне не нужны, ибо из-за них могут быть только междоусобицы. Потому-то дал я Авданцам разрешение на то, чтобы они убили Дабуга во сне или на охоте. И плохо сталось, что не сделали они этого.

Вечером Даго Господина охватило странное чувство. Не мог он есть, даже не приказал, чтобы ему привели девку, не отправился он и к собственной жене. Тихонечко, слоно какой-нибудь прислужник, пошел он в комнату, которую занимал Дабуг Авданец, открыл дверь и встал лицом к лицу со своим сыном. Даго приставил ему палец к губам, чтобы тот молчал, а потом долго гладил его белые волосы, касался его рук; заглядывал в его голубые глаза, чтобы познать их язык. И все, что он видел, к чему прикасался, говорило: перед ним молодой великан, его собственная кровь, древний спал.

— Значит, не дал ты себя убить дядьям, — заявил Даго, и в голосе его прозвучало любопытство.

— Нет, господин мой и повелитель.

— Великана убить нелегко, — сказал Пестователь. — Думаешь, что я дам тебе воинов, слуг, оружие, чтобы ты мог заявить свои права на земли до самой Барычи?

— Нет, повелитель. Я хочу иметь только лишь подтверждение собственных прав. У тебя не было большого войска, когда сам ты стал господином и повелителем этого края.

Еще какое-то время касался Даго белых волос Дабуга, ощупывал твердость его мышц, приглядывался к нему. И то, что он увидел — его поразило. Внезано он осознал, что уже два года не видел ни Лестека, ни Семовита, ни Вшехслава Палуку, в которых тоже текла кровь великанов.

Потому широким шагом покинул он Дабуга Авданца и отправился в свои комнаты, куда и вызвал Спицимира с Херимом.

Спицимир сообщил:

— Авданцам уже известно, что Дабуг сбежал в Гнездо. Они собирают воинов, и нас ждет битва, если ты окажешь Дабугу помощь. Твой невысказанный приказ говорит о том, что мне следует его убить. Но ты, господин, всего раз запятнал себя детоубийством, карая Кира, сына Зифики.

— Но, может, Дабуг Авданец вовсе не великан? — размышлял Пестователь.

— Господин, те три сосны он вырвет, — сказал Херим. — Я выбрал такие деревья, которые он вырвет с корнями.

Понял Даго Пестователь, что и Спицимир, и Херим желают оставить Дабуга Авданца в живых. Потому спросил:

— Так где же тут правота и истина?

На это ответил Спицимир:

— А хорошо ли, повелитель, если живет в стране род, столь могущественный, что готов он собрать войско против своего властителя только лишь потому, что тот принял пред лицо свое законного наследника их земель?

— Ничто так не ослабляет державу, как внутренние сражения, — отрезал Даго. — Не желаю я, чтобы при мне было так, как при Пепельноволосых. Не будет Дабуга, не будет и боев с Авданцами.

— Сегодня еще не будет. А завтра? — задал вопрос Спицимир.

Тут голом взял Херим:

— Плохое творится у франков, мой господин и повелитель. Неспособным императором оказался Карл Толстый, который надел имперскую корону вместо Карломана. Норманны атаковали все франкское побережье, грабят и растаскивают все и вся и безнаказанно поплыли в верховья Рейна. Когда же, атакованные франками, укрылись в лагере в Элсоо на Мозеле, император, вместо того, чтобы их разбить и навсегда уничтожить, пошел с ними на договоренности и отпустил свободно, принимая фальшивые заверения, что с этих пор никогда они не станут нападать на франков. Все больше богатых людей, мой господин, поглядывает на Арнульфа Каринтийского, потому что тот уже дважды громил норманнов. Твоему великану шестнадцать лет. Возраст глупости. Что способен сделать шестнадцатилетний, если не обрел, как ты, мой господин, искусства править людьми? Дай ему, господин, сотню лестков и старого Здзеха, после чего отошли к Арнульфу, ибо, вполне возможно, что наиболее значительные франки считают, будто бы, женившись на Либуше, ты забыл про них и начал ими пренебрегать.

— Арнульф ведь бастард, а не законный сын, — сказал Даго.

— Не убивай своего сына, — повторил Спицимир.

И тут Даго Господин и Пестователь укрыл лицо в ладонях и заплакал:

— Полюбил я его. С первого взгляда полюбил. Разве нельзя мне никого любить?

Его собеседники ушли, покорно кланяясь. А на следующий день Дабуг Авданец схватил три молодые сосны, корни которых умело и незаметно для других были подрезаны Херимом, и вырвал их одним могучим движением.

— Воистину — великан он! — воскликнул Даго Пестователь.

А уже вскоре сотня хорошо вооруженных лестков во главе со старым Здзехом, который путешествовал с Карломаном в Италию, направилась в Каринтию, обходя земли Авданцев. Те же — узнав, что Даго Пестователь от Дабуга избавился — перестали, как шли разговоры, вооружать воинов против Дабуга. Но с того дня, как Пестователь, так и Херим со Спицимиром, начали осознавать, сколь могучими войсками обладают Палуки из Жнина, Повала из Ленциц, Авданцы из Геча, Лебедь из Серадзы и многие другие, тот же Ченстох. Именно тогда же Даго Господин, под влиянием Арне, назначил малолетнего Семовита владетелем Крушвицы, а малолетнего Лестека — владетелем Познании, хотя от его имени править должен был Наленч, сын Спицимира; Лестека же чрезмерно полюбила слепая жена Спицимира.

Вскоре он почти что и забыл про Дабуга Авданца. Любуша вновь родила дочку. Это ужасно разозлило Пестователя, поскольку не дочери ему были нужны, но второй сын от законного ложа, чтобы в случае смерти или болезни Лестека было кому наследовать трон. Но оказалось, что он не может поступить с Любушей так, как с Зификой. Изгнанная женщина вернулась бы ко двору Сватоплука, а это означало бы войну с Великой Моравой, которой Пестователь опасался, поскольку был слабее.

И тут-то дошло до Даго Господина и Пестователя, что Сватоплук держит его словно могучего медведя в невидимой клетке. Это правда, что держава полян была оружной и богатой как никогда ранее, благодаря многолетнему миру. Но ведь точно так же укреплялись с каждым годом и держава Великой Моравы и сам Сватоплук, который, казалось, контролировал каждый шаг Даго. Все так же манили Пестователя земли и страны к югу за Венедийскими Горами и Лысогорами, но они оставались под вассальной опекой Великой Моравы, так что война с которыми означала бы войну со Сватоплуком. А на западе проживали велеты или же племена волков. Их Даго не опасался; он бы уверен, что способен их победить. Вот только, победив их, он встал бы лицом к лицу с еще более грозными тевтонами. Племена волков отделяли его от тевтонов, тем самым обеспечивая мир. Народ кашебе платил дань. Земли эстов — грозных по причине своего множества и непреодолимых пущ с озерами Даго никак не привлекали, ибо попытка вхождения в них была бы связана с многолетними столкновениями, но вот выгоды от подобной войны не могли быть большими, лаже если бы ему удалось добраться до куров, завладеть всем побережьем Сарматского Моря и добраться туда, откуда добывали бесценный янтарь, называемый гинтарасом. Впрочем, Сватоплук не оставался бездеятельным, и Хериму много раз удавалось схватить и вынудить пытками к признаниям тайных посланников Великой Моравы, которые уговаривали эстских вождей напасть на Даго. Зная об этом, в Мазовии Даго держал сильные войска. Еще было известно Пестователю, что ежегодно на горе Шлёнжы по уговорам Сватоплука проводятся веча и советы силезских племен, где размышляли над тем, а не нарушить ли границ с полянами по Барычи. И только могучая армия Авданцев отпугивала племена силежан. Потому-то предпочел Даго отослать Дабуга Авданца в далекую Каринтию, а не ввязываться в споры с его дядьями, тем самым ослабляя собственную границу на юго-западе. Пока в один прекрасный день не сказал Даго Хериму и Спицимиру:

— Могущественны Гнездо и моя держава, вот только в Гнезде сидит не орел, который сам направляет свой полет, а невольник. Моя жена рожает одних только дочерей, я же даже не могу ее выгнать. Сделался я невольником Сватоплука, хотя и не плачу ему дани.

Тут заявил Спицимир:

— Никогда еще, насколько память людская достигает, не владел в Гнезде повелитель, который бы обеспечил народу своему столько лет мира. Держава твоя не беззащитна, и царит в ней порядок, люди сыты и богаты, всякий клочок земли распахан, и урожай с него собран. Никто не голодает, а пуща каждый год отдает под возделывание новые земли. Рождается у нас множество детей, есть у нас красивые женщины, мужчины же походят на великанов.

— Моя жена рождает одних дочерей, — с презрением в голосе ответил на это Даго.

— Так что же нам делать, господин? — спросил Херим.

— Пора разжечь огонь на границе с Великой Моравой, — ответил на это Даго.

— Арпад тебе не поможет, — заметил Херим. — Как слышал я, напали на него печенеги. В Этелькузе размышляют над тем, чтобы мадьяры отступили в долину реки Истер, которую называют еще Истер или Дунантуль. Мадьяры хотят уйти перед печенегами в лроину реки Истер и Алюты, а так же через перевал в горах Карпатос.

— А это означает войну со Сватоплуком, — обрадовался Даго.

— Нет, повелитель. Они обещали оставить в покое лесные и горные территории, не нападать на княжества Прибины и Коцеля. Если проиграют печенегам, то займут степи, а по этой причине войны со Сватоплуком не будет.

И принял тогда решение Даго Пестователь:

— Есть только одна сила, которая может уничтожить Сватоплука. Я имею в виду империю ромеев. Сватоплук прогоняет из своей державы людей Мефодия и привечает тевтонских епископов. Херим, отправишься в Взантион, взяв с собой моего сына Семовита. Быть может, ему придется там остаться в качестве заложника. Скажи, что я хочу от них золота и воинов, а за это соглашусь принять миссию Христа, такую же, какую когда-то получил князь Ростислав. Я разрешу ромеям строить здесь их храмы. Пускай ромеи побудят болгар, чтобы те ударили на Великую Мораву, мы же ударим отсюда. Таковой будет цена за мою свободу.

Испугался он этих слов, поскольку это означало, что вскоре начнут решаться судьбы державы. Херим был болен; его ладони и пальцы скрутила болезненная хворь, но он взял с собой Семовита и отправился выполнять задание. Его не было почти год. Единственным лицом, кому время это казалось вечностью, была благородная дама Арне, которая воспитала Семовита. Давно уже она не управляла домами терпимости, а с тех пор, как Даго сделал сына градодержцем Крушвицы, то по-настоящему именно Арне, находясь при своем воспитаннике, правила в этой крепости. Женщина постарела и сделалась некрасивой, Даго совершенно перестал интересоваться ею, только ей это было и не нужно. У нее имелся Семовит. Поначалу — ребенок, а потом и красивый юноша. И она полюбила его какой-то необыкновенной любовью. Если бы кто-то сказал: отдай свою кровь и жизнь свою за кровь и жизнь Семовита, Арне сделала бы так без колебаний. Это ее обидел Даго, отсылая Семовита с Херимом в далекий Византион, более того, позволяя Хериму, чтобы в случае необходимости, как сына Пестователя, оставил его при дворе ромеев как заложника. И так в течение того года, когда не хватало Семовита, возненавидела она Даго Господина и чуть ли не сошла с ума от отчаяния. Арне окружила себя ведьмами, которые в лунные ночи лепили из глины фигурку Пестователя и накалывали ее иглами, разрезали его изображение на кусочки.

В начале месяца Травень вернулся в Гнездо умирающий Херим, а вместе с ним Семовит и сотня согдов из Западного Туркестана, вместе со своими женщинами и детьми, а так же вождем — девятнадцатилетним Петронасом и его семнадцатилетней сестрой Зоей. Смуглые согды, отцы которых служили когда-то в личной Дворцовой Гвардии императора ромеев, прежде чем не заменили их варяги и норманны, вооружены были мечами из дамасской стали, тройными кольчугами или панцирями, богато украшенными шишаками-шлемами. Это был личный подарок императора Василия I Даго Пестователю, чтобы воины защищали его — как сообщил о том командир Петронас — от всяческих заговоров Сватоплука. Кроме того, Даго получил три сундука золота на подкуп врагов Великой Моравы. И ничего более — никаких обещаний прислать миссии или же начала военных действий болгарами. Всей правды о результатах своей миссии и разговорах с Василием канцлер Херим не мог передать своему повелителю, поскольку уже в дороге заболел, а через два дня после прибытия в Гнездо — скоропостижно скончался.

Так потерял Даго Пестователь единственного своего приятеля и свидетеля своего похода к трону в Гнезде, человека, который никогда его не предал, хотя и мог сделать это много раз. Тело Херима — как христианина — не сожгли, а захоронили в земле неподалеку от Гнезда; над могилой насыпали громадный курган, Петронас же приказал поставить на могиле деревянный крест. От Херима осталась его жена, множество наложниц и четырнадцать детей от законного и незаконного ложа. Неделю продолжались траурные торжества, в течение трех дней Даго не допускал Петронаса пред свое лицо, после чего принял в своей комнате, а не в тронном зале, чтобы известно было, что после смерти Херима все еще находится в отчаянии.

Петронас был македонянином, как он уже сообщил Даго, поэтому язык склавинов знал. Даго был изумлен его могучим сложением и белой кожей, почти что белыми волосами, говорившими, что в нем нет чистой македонской крови. Совсем по-другому, чем сестра Зоя, с ее длинными черными волосами и смуглой кожей. Даго не знал, что перед ним стоит его собственный сын, Кир, которого он изгнал из Гнезда как карла, а Зоя — дочка Зифики, которую она зачала с каким-то савроматским воином.

Петронас был в позолоченном панцире, с белым поясом и с белым копьем, как пристало ромейскому дворцовому гвардейцу.

— Не знаю, господин, какими были разговоры между императором Василием и твоим канцлером, Херимом, — сообщил Петронас, опускаясь перед Даго Господином на одно колено. — Мне же было приказано днем и ночью охранять твою жизнь.

И приказал Даго, чтобы на третьем посаде Петронас со своей сотней согдов вместе со своими семьями построили себе дома и поселились в них, оставаясь на довольствовании Пестователя. Сотня таких воинов стоила более полутысячи лестков, и этот факт радовал сердце Пестователя. После того он беседовал с Семовитом, но тот тоже не бывал у императора во время переговоров Василия с Херимом, потому и не мог передать их содержания. Только отметил Даго, что Семовит перестал уже быть тем веселым и разгульным юношей, которому он поверил власть над Крушвицей. Теперь, после путешествия в далекий Византион, после пребывания при дворе императора ромеев, он сделался серьезным и очень скрытым мужем. Семовит был рослым и красивым, с почти что белыми волосами, как и все сыновья Даго. Язык тела и глаз Семовита удержал Даго Господина от того, чтобы обнять сына и хотя бы на миг показать ему свою любовь. Глаза и тело Семовита говорили Пестователю, что он не стал ему врагом, но он и не приятель.

— Имеются ли у тебя, господин, какие-нибудь известия от Дабуга Авданца? — спросил Семовит, уже собираясь уходить.

— А какое тебе дело до Дабуга? — пожал плечами Пестователь.

— Дабуг — как и я — бастард, и никогда никому из нас ты не дашь власти. Ты отослал его к Арнульфу, меня же — к ромеям. Любишь ты, господин, избавляться от нас, — заявил Семовит и гордо откинул голову.

Еще тем же самым днем, словно бы в Гнезде было ему плохо, Семовит отправился в Крушвицу, где ожидала его истосковавшаяся Арне.

Даго никак не огорчало такое поведение Семовита, его оскорбленная гордость и печаль, что власть в стране когда-нибудь получит Лестек. Пестователю было уже более сорока лет, и он знал искусство правления людьми. Был он словно опытный всадник, который умеет укрощать разошедшихся молодых жеребцов. «Вышлю ему немного золота и оружие ради увеличения его собственной дружины, и он тут же начнет испытывать ко мне благодарность», — решил он.

Впоследствии на долгие часы закрывался он один на один с Петронасом и выпытывал у того, про дела ромеев. Ибо, хотя и не участвовал Петронас в переговорах между Василием и Херимом, но ему были известны многие дворцовые тайны, ориентировался он и в намерениях повелителя. А в соответствии с этими намерениями Даго желал планировать и собственные начинания. Но лишь через множество лет дошло до Даго, насколько слепым он был в те дни к языку тела и языку глаз того человека. Не отметил он и некоей странной похожести между молодым Дабугом, который когда-то валялся у его ног, вымаливая помощи против собственных дядьев, гордо откидывающим голову Семовитом и этим македонским военачальником присланных ему согдов. Всех этих троих объединяла огромная похожесть в красоте, выправке, способе поведения. Светлые волосы могли иметься у многих, но и не каждого отличала такие гордыня и высокомерие, и, наоборот — странная подчиненность в отношении Пестователя, и снова, вроде как чувство неприязни и даже враждебности. И еще кое-что — удивляющий страх и послушание, которое будили они среди своего окружения, похожие на те, что распространял и сам Пестователь. «Ну как же я мог не узнать своей крови?» — через годы удивлялся Даго, проклиная собственную слепоту.

От Петронаса узнал Даго, что политика Василия связи со Старой Ромой, даже за счет утраты влияния в Великой Моравии, принесла ему разочарование. Василий планировал, что вместе с императором Людовиком и Старой Ромой победит сицилийских сарацин, что мешали торговле в море Interregnum. Вот только они не только не победили, но в руки сарацин попал и остров Мальта. Вскоре отношения между двумя повелителями испортились до такой степени, что Василий, который собирался женить своего сына с дочкой Людовика, отказался от этих планов. Не удалось объединить и церкви в Старой Роме с церковью в Новой Роме, несмотря на то, что Василий пожертвовал Фотием и назначил патриархом кастрата Игнатия. Папы в Старой Роме оставались неуспокоеными в своем желании творить Царство Божие на всей земле, они желали назначать патриархов в Византионе и там же короновать императоров. Поэтому разгневанный Василий вернул Фотия на пост патриарха Византиона и всей восточной церкви, понял он, что утратил влияние в Великой Мораве, и теперь ему с громадным трудом придется отстраивать вокруг гор Карпатос оплот против влияния франков. Но когда к нему прибыл Херим с просьбой о военной помощи и посылке христианской миссии, оказалось, что как раз ее и нелегко организовать в столь короткое время. Не хватало столь великолепных и отважных людей, какими были Константин и Мефодий; впрочем, даже по делу пленения Мефодия тевтонскими епископами Василий и Фотий, которого римский папа Иоанн VIII не желал признать главой церкви на Востоке, мало чего могли сделать. Миссию для державы полян следовало подготовить в особой степени тщательно, а на это требовалось и время, и внимание. Как раз именно внимания и не хватало Василию, который, после преждевременной смерти своего сына, Константина, погрузился в траур, и не был способен принять какие-либо решения. Права на трон в Византионе перешли на сына Василия, Леона. Но именно к этому сыну Василий проявлял недоверие. В этой ситуации к Пестователю послали Петронаса и его сотню согдов, а так же три сундука золота, обещая, в неопределенном будущем, выслать еще и христианскую миссию.

— Это означает, Петронас, что я и дальше обязан оставаться невольником Сватоплука и сидеть в собственном государстве, словно в клетке, — метался Пестователь по своей комнате. — Я опасаюсь выгнать Любушу, которая рожает мне одних дочерей. Но еще больше я боюсь, если у меня с ней родится сын, он может оказаться не великаном, а карликом.

И сказал тогда Петронас:

— А кто знает, господин мой, а не окажутся ли те, кого ты считаешь великанами, карликами. А тот, кого ты признал карликом, станет великаном.

Пропустил Пестователь эти слова Петронаса мимо ушей, и впоследствии пожалел об этом. А ведь учила его Книга Громов и Молний, что «важным является то, что говорит повелитель, но иногда гораздо более важным бывает то, что говорят ему».

Тем временем, неожиданно заболел Спицимир и на следующий же день скончался. Ходили слухи, будто бы его отравили. Тем же самым днем пришло известие, что императора ромеев, Василия I, постиг несчастный случай на охоте, и что власть после него взял на свои плечи Леон VI, который никогда не участвовал в переговорах о создании миссии для полян. Понял тогда Даго, что он не может рассчитывать ни на кого из союзников, и что никто не поможет ему в том, чтобы уменьшить могущество Сватоплука.

На место Великого Канцлера, Херима, Даго назначил Херимового сына, Миколу, но тот не знал иностранных языков и плохо ориентировался в проблемах окружающего полян мира.

Правда, с какого-то времени Пестователь любил окружать себя и назначать даже на высокие должности людей никаких и мало ориентирующихся в искусстве правления, ибо таким образом, как сам считал, никто при дворе не мог быть более мудрым и более знающим, чем он сам. Весьма часто он менял этих же людей и назначал новых, а поскольку все были никакими — то никто и не спрашивал, а почему их заменили другими, почему один рз они в милости, в другой же раз этих милостей лишаются. К примеру, Великим Сборщиком Налогов сделал он некоего Недомира из рода Палук, который даже толком-то и считать не умел, разве что мог читать и писать склавинскими рунами. Зато существовала уверенность в том, что, перепуганный собственным возвышением, Недомир никогда ничего не уворует из государственной казны, а чтобы заслужить милость Пестователя, охотно станет доносить на тех, кто обогащается.

После смерти Спицимира, его слепая красавица «наставница» перебралась в Познанию, к Лестеку, которого полюбила будто собственного сына. На место же Спицимира, командующим Гнезда и гнезненской гвардии Даго назначил Петронаса, хотя многие считали, что окружать себя чужаками — это позор.

Странным и пугающим выглядел в это время двор в Гнезде. В канцелярии неумело правил Микола, сын Херима. Любуша с дочками закрылась в одном из крыльев двора, опасаясь того, что ее саму и дочек отравят. Даго Повелитель и Пестователь в одиночестве кружил по опустевшим комнатам или же в компании согдов выезжал на охоту. Но страна цвела, и люди богатели, ибо единственное чем, на самом деле, с наибольшим удовольствием, занимался Пестователь, было поддержание веры народа в том, будто бы он является Отцом Справедливости. Пользуясь советами Недомира, ездил Даго по всей стране и выслушивал жалобы подданных, судил и карал богатеев, увеличивавших собственные сокровищницы.

И вот однажды увидел он на дворедевушку, красота которой припоминала ему кого-то давно забытого, но который когда-то был ему очень близким. И никак не мог он понять, кого девушка ему напоминает, и может как раз потому пробуждает в нем столь сильное чувство. И было ему сорок четыре года, когда он увидел Зоэ, и хватила его любовь — которую раньше он никак не знал. Не знал он, что, глядя на Зоэ, глядел он одновременно на Зифику, поскольку были они удивительно похожими. Если та ему нравилась, даже очень, то эту — полюбил востократ сильнее. И востократ сильнее любил он ее, когда предостерегал его Петронас, что Зоэ никогда не будет ему наложницей, поскольку это его сестра, сама же она из древнего македонского рода. Согды охраняли комнаты Даго и весь его дворец. Невнимание же к предостережениям Петронаса могло означать быструю смерть — стилет, вонзенный в спину в сенях гнезненского двора, или яд, поданный в еде, которую приносили ему наемники-согды.

— Я не прикоснусь к ней, — обещал Даго Петронасу. — Но ведь мне же можно ее любить и обсыпать милостями.

— Так, повелитель, — склонился перед ним Петронас. — Но разве не учил ты других, что у властителя не должно быть никакой другой любви кроме власти?

Забыл Даго Пестователь, что было написано в «Книге Громов и Молний» в главе про искусство любви, что «двадцатилетний любит иногда будто безумец, но сорокалетний любит будто глупец».

Только Даго Пестователь не стал глупцом. Но точно было, что удивительно счастливым чувствовал он себя в присутствии Зоэ, когда же ее не было рядом — он страдал. Потому-то, не имея возможности иметь ее рядом с собой в тронной палате, потому что на втором троне всегда сидела Любуша, Пестователь терял заинтересованность к делам собственного государства, без охоты принимал посланцев, невнимательно слушал людей богатых и могущественных. Все реже бывал он в покоях Канцлера и в сокровищнице Управляющего, ибо там не могла с ним быть Зоэ, чтобы не подставить его насмешкам и сплетням.

На самом деле полюбил он лишь охоты, поскольку тогда мог галопом лнтеть на коне рядом с Зоэ и Петронасом. Его глаза, казалось, все еще не могли насытиться видом худощавой Зоэ, искусно сидящей в седле и одетой в мужские прилегающие штаны из грубой шерсти. Он любил мгновения, когда ветер или поток воздуха развевал ее длинные черные волосы, и он восхищался ее искусству метко стрелять из лука. Кто-то при нем сказал, что столь же метко, как Зоэ, стреляла только королева Зифика, только он сам не углублялся в эти слова и сравнения. Даго принимал их как выражение почтения к Зоэ, поскольку всегда восхищался Зификой, хотя бывало, что ее побаивался и даже ненавидел. Он любил Зоэ, но не называл своего чувства любовью, поскольку она не пробуждала в нем мужского желания. Даго хотел лишь того, чтобы она всегда была рядом.

Бывало и так, что во время охоты он посылал Петронаса, чтобы тот гнал серну или кабана, сам же садился рядом с Зоэ на стволе упавшего дерева и просто восхищенно и без слов глядел на нее. Тогда в нем пробуждались спящие до сих пор воспоминания, в его памяти оживали прекраснейшие моменты предыдущей жизни. Вновь видел он Зелы, как та поднимает его, голого с земли и прижимает к себе; видел Зифику, когда перевязывал ей рану на спине, снова почувствовал в ноздрях запах девичьего тела. Он глядел на Зоэ, видел через нее свои мечты, свои сны о пробужденных к жизни великанах, о бесконечной власти над людьми. Еще он дивился тому, что, сидя на троне рядом с Любушей — чувствует себя старым, а вот присев на стволе дерева рядом с Зоэ — у него появляется впечатление, что молод, как тогда, когда услышал страшное ржание коня, тонувшего в болоте с юным воином, оказавшимся девушкой. Рядом с Зоэ ему казалось, будто бы он вновь в начале своего путешествия к величию и славе, а без нее — осознавал брем прожитых лет и совершенных преступлений. Рядом с Зоэ он был молодым и чистым; рядом с Любушей в тронной палате — старым и залитым кровью. «Властитель не может иметь никакой иной любви, кроме как любви к власти» — повторял он и уговаривал сам себя, будто бы не любит Зоэ.

И ненавидел он принимать решения, разговоры о делах государства и народа. Рядом с Зоэ убегали куда-то страхи перед Сватоплуком и Великой Моравой, а все дела, представляемые ему Канцлером или Великим Сборщиком Налогов — становились далекими и незначительными. Не знал он — ибо кто же мог такое сказать, что по-настоящему за всю свою жизнь любил он только Зифику, а вот теперь как раз Зоэ, созданную ро образу и подобию той — она пробуждала умершие уже чувства и волнения. «Я не люблю ее, поскольку не желаю видеть в своем ложе», — успокаивал Даго сам себя. И вместе с тем, все время — непонятно почему — желал иметь ее рядом с собой, глядеть на нее, осматривать, видеть вблизи.

Осознавала ли Зоэ те чувства, которые она возбуждала в Пестователе? Посторонние не могли ответить на этот вопрос. Совершенно надежным было то, что она не заискивала перед ним, не одаряла словом или жестом теплее обычного. Она не проявляла нежелания, когда Даго брал ее на охоту и желал быть с ней или рядом с ней. Но она и не напрашивалась, чтобы он забирал ее с собой. А когда во время охоты иногда они садились один на один на сваленном дереве, можно было подумать, что женщина не замечает уставленных на нее глаз и, либо игралась сорванным в лесу листочком, либо обломанной веткой, ведя себя так, словно бы Даго рядом даже и не было. Возможно, что подобное поведение с ее стороны оставалось лишь женской игрой, которая должна была защитить ее от того, чтобы сделаться его наложницей, либо же хитрыми действиями, цель которых заключалась, посредством деланного безразличия, в том, чтобы еще сильнее распалить в нем чувства или даже разбудить мысли, чтобы избавиться от Любуши, а ее посадить рядом с собой на троне. А может, за своим безразличием она скрывала враждебность — ну кто мог это знать, кроме ее брата, Петронаса?

«Она гордая и неприступная», — с восхищением думал о ней Даго и напрасно пытался использовать все свое знание языка глаз и тела людей, чтобы познать истинные чувства Зоэ.

Но правда и то, что некоторые женщины совершеннее всего умеют лгать не только устами, но и глазами и всем телом. Проживая при дворе ромеев, от тамошних женщин Зоэ научилась тому великому женскому искусству притворства и теперь пользовалась ним, поскольку так поступать приказал ей брат, который с личностью Пестователя связывал какие-то свои, тайные планы. Наедине он говорил ей: «не пытайся его ненавидеть, ибо, возможно, когда-нибудь ты станешь его женой». Потому-то Зоэ подавляла в себе ту самую ненависть и в самые глубинные слои памяти сталкивала мысль, что именно этот вот человек, Даго Пестователь, изгнал и привел к смерти ее мать, королеву Зифику, а своего сына Кира и ее, Зоэ, приказал задушить. Она делала так, как приказывал ей Петронас, и чем дольше поступала подобным образом, тем чаще отзывалась в ней мысль, что, быть может, когда-то усядется на том же самом троне, что и ее мать, а муже своего заставит подчиняться собственным капризам и решениям. Ей не хотелось быть подобной другим женщинам, что из ненависти или ревности убивают стилетом. Ей хотелось, чтобы Пестователь жил, и вместе с тем, чтобы был он, как неживой, лишенный сил и воли. «И я буду убивать его стократно», — размышляла Зоэ, позволяя Даго брать ее с собой на охоты, глядеть на себя, восхищаться тем, как метко стреляет она из лука в оленей и серн. И случилось так, что Пестователь думал исключительно о Зоэ, и даже сам чувствовал, что живет только лишь ради нее, а не для себя и других.

Так было до тех пор, когда в Гнездо не прибыло посольство от нового вождя велетов, Маджака. В тронных палатах послы падали на колени перед Пестователем и Любушей, а потом один из них, поставив перед Пестователем сундучок с богатыми дарами, сказал:

— О, Даго Повелитель и Пестователь! Земля Вольных Людей, прозывающих себя любушанами, отдалась в твое пестование и платит тебе дань за опеку. Но так уж есть, что по другой стороне Вядуи, называемой теперь Одрой, находится их главный город, Любуш, которым владеет староста Пакослав. Наш вождь, Маджак, не жалеет о том, что любушане платят тебе дань. Но мы не желаем видеть твоих войск на Земле Вольных Людей, а объявлением войны будем считать тот момент, когда твои воины пересекут Одру и вступят в град Любуш.

Пестователь молчал. Посол велетов посчитал это знаком позволения говорить дальше:

— Слышали мы, что староста Пакослав уговаривает твоего сына Лестека из Познании и твоего незаконнорожденного, Палуку из Жнина, чтобы те вступили от твоего имени в земли любушан и заняли град Любуш по другую сторону Одры, расширяя таким образом свое и твое владычество. Не позволь совершить это, повелитель, ибо это означает войну. От имени вождя Маджака мы просим тебя удержать своего сына Лестека и своего бастарда, Палуку. Ибо, одно дело, когда любушане платят тебе дань, а другое дело, если ты желаешь расширить границы своей державы за Одру.

В парадном зале повисла тишина. От слов, которые обязан теперь произнести Пестователь, зависели мир или кровавая война с могущественным Союзом Велетов, прозываемых волками.

Но Пестователь увидел в толпе своих воинов и их женщин стройный силуэт Зоэ и ее лицо, настолько прекрасное и любимое, что какая-то невидимая рука стиснулась у него на горле и не позволила что-либо сказать.

Потому-то молчание, все больше растягивающееся, и висело в парадных палатах. А всем, которые в этот момент глядели на лицо Пестователя, казалось, что видят на нем глаза слепца.

Не выдержал Великий Сборщик Налогов, Недомир, столь долгого молчания, вышел пред трон Пестователя и воскликнул:

— Разве не видите вы, что Пестователь стал слеп и глух?! Уже давно не могу я получить от него никаких указаний по вопросу налогов. Заболел он Отсутствием Воли.

Глупцом был Недомир. Едва-едва мог читать и считать, а поскольку отличался тем, что был никаким и не мог ни над кем другим возвыситься, вот и стал Великим Сборщиком Налогов. Забыл он, исполняя свой высокий пост, что на самом деле он никакой человечек и не имеет право брать голоса, если никто его не спросил.

И тогда из-за трона Пестователя выскочил вдруг Петронас, командир его личной охраны, пронзил мечом Недомира и закричал на весь зал:

— Я убил человека, который нас предал, принимая дары от велетов. Не желает раскрывать уст Даго Повелитель и Пестователь, ибо не стоит раскрывать их ради посланцев Маджака. Скажу тогда я от его имени: не будет войны и мира между нами и велетами. Не будут нам говорить велеты, до куда должны простираться наши границы!

Запах крови убитого Недомира пробудил Пестователя от восхищения. Услышал он слова Петронаса и произнес громко и выразительно:

— Я великан из рода спалов Из моей это крови, из моих костей вырастают в великано мои сыновья. Я желаю мира с велетами и не возьму во владение града Любуш по другой стороне Одры. Вот только я не могу обещать этого от имени других великанов.

Тем вечером Даго Пестователь дал большой пир для посланцев Маджака и заключил с ними вечный мир. Но это был мир с Пестователем, а не с его сыновьями, о которых говорили, что те вырастают по его образу и подобию.

На рассвете, сразу же после завершения пира для послов Маджака, Пестователь приказал Петронасу провести его в комнату, где лежало мертвое тело Недомира.

— Знаешь ли ты, Петронас, что я обязан осудить тебя на смерть, ибо осмелился ты сказать от моего имени и моим голосом? — спросил Даго.

— Недомир обвинил теб в болезни, называемой Отсутствием Воли. Не мог я этого вынести, — ответил на это Петронас. — Ибо одно точно, что великаны знают лишь одну болезнь: Жажду Деяний. Недомир хотел сказать, будто бы ты стал карликом, господин.

Гнев охватил Пестователя:

— Пронзи его еще раз своим стилетом. Нет большего оскорбления для меня, если кто-то назовет меня карликом.

Петронас вынул из-за пояса свой короткий стилет и пронзил им мертвое тело Недомира.

Задумался на мгновение Даго Господин и спросил наконец Петронаса:

— Недомир был Великим Сборщиком Налогов. Мне нужен человек, который станет постоянно обогащать мою сокровищницу. Знаешь ли ты такого человека, Петронас?

— Если ты хочешь никакого человека, тогда их полно вокруг тебя, — ответил на это Петронас, — но раз ты желаешь умножать свое богатство, назначь одного из моих согдов, Кориолана, который уже познал язык полян и прекрасно разбирается в счетах.

— А зачем мне нужно становиться богатым? — бросил Даго слова, как бросают не имеющие никакой ценности камешки. Ответил ему на это Петронас:

— Очень скоро, господин, слишком много великанов будет в столь малой, как наша, стране. Богатство решает, который из великанов победит.

— А ты, Петронас? Какая кровь течет в тебе? Кто был твоим отцом, кем была твоя мать?

— Не знаю, повелитель, — склонил голову Петронас.

— Узнай это. Это очень важно. Ибо я желаю твою сестру, Зоэ. Она мутит мой разум и отбирает у меня волю. Я желаю быть увереным, что она родит мне великана.

— Я не знаю этого, повелитель.

— И все же, от моего имени ты высказался, словно великан.

— У ромеев я овладел искусством правления людьми.

— Кто был у ромеев, тот знает, сколь малая и нищая наша страна, — признал Даго.

— Не понимаю, повелитель. Ты создал могучий вал против франков. Это творение по меркам великана. Позволь мне быть при тебе. На жизнь и на смерть, на добро и на зло.

— Позволяю, — кивнул Даго Пестователь.

И все же, с того самого дня то там, то тут раздавался шепот, будто бы Пестователь болеет Отсутствием Воли.

И тем более это казалось странным, что камень Священной Андалы сиял на его лбу необычайно ярким светом.

Случилось это в месяц падения листьев, на пятом году пребывания Дабуга Авданца при дворе Арнульфа Каринтийского. Случилось так, что после многих лет бездарного правления Карл Толстый перестал быть императором франков. На съезде в Трибуре франкские богачи свергли его с трона и отобрали императорскую корону. После того они отправились во Франкфурт и предложили эту корону Арнульфу Каринтийскому, бастарду Карломана. Для франкских лучших людей неважным был тот факт, что Арнульф не был порожден в законном браке — для них важными были его храбрость, предприимчивость, зрелость в управлении державой и кровь Каролингов, что текла в нем по отцу. Так Арнульф стал повелителем восточных франков и, хотя ему признали императорскую корону, еще много лет должно было пройти, множество провести сражений и усмирил заговоров, прежде чем в Италии, в Старой Роме, папа римский Формозус надел ему императорскую корону на голову. Таким образом исполнились мечтания Карломана, и его любимый бастард стал императором. Вот только принимают ли мечты ту форму, в которую были они были выпестованы в чих-то мыслях и в чьем-то сердце?

Лишь только Арнульф почувствовал императорскую корону на голове, сразу же ему пришлось выступить на бой против своих врагов, желавших ее для себя: Ламберта и Агельтруды, укрывшихся в Сполето. По дороге в Сполето отозвалась отцовская болезнь — паралич. И, точно так же, как и его отец, Арнульф скомандовал возврат в Баварию. Папа римский Формозус, что был сторонником Карломана и противником Ламберта и Агельтруды, потрясенный и перепуганный фактом болезни Арнульфа, умер через два месяца с того момента, как короновал его. Избранный после него Бонифаций VI сидел на папском троне всего пятнадцать дней, а когда после него избрал Стефана VI, противника Арнульфа и сторонника Ламберта, этот Ламберт мог триумфально вступить в Святой Город и свершить жестокую месть. Созвали синод епископов, из могилы вытащили тело Формозуса и усадили на синодальном кресле, после чего покойника признали изменником и клятвопреступником. Стефан VI приказал сорвать с тела Формозуса священнические одеяния и бросить толпе на бесчестие. Труп таскали по пыльным улицам Святого Города, а под конец вбросили в Тибр.

Такими тогда были времена, и такими были способы действия — об этом стоит помнить, когда ведешь рассказ о давних повелителях, об образовании государств и искусстве правления людьми. Об этом, впрочем, что должно было произойти в будущем, никак не мог знать ни Арнульф, ни франкские лучшие люди, когда они пришли предлагать ему корону. Не знал об этом и Дабуг Авданец, ибо не было при нем ворожея, который предсказал бы будущее и его самого, и Арнульфа.

Говорят, что небрачный сын дочери Авданца и Пестователя был свидетелем того, как собравшиеся во Франкфурте богачи предлагали корону Арнульфу. Говорят, что именно тогда и родилась Немецкая Держава, и тысячу лет после того пыталась она уничтожить творение Пестователя.

Говорят и то, что именно в тот самый день Дабуг Авданец понял, что хотя Лестек — сын Даго и княжны Гедании — был рожден в законе, и ему должна была достаться власть над полянами, он, Дабуг Авданец, бастард Пестователя — подобно тому, как Арнульф был бастардом Карломана — не должен считать себя кем-то худшим, чем Лестек, и только лишь от него самого, его Жажды Деяний и силы великан зависит, предложат ли когда-нибудь и ему избранные люди полян княжескую корону. Какое значение имеет тот факт, что кто-то был зачат в законе, а не из любви или желания к женщине, с которой его отец не заключил брак? Самым главным было то, что в Дабуге текла кровь великанов.

Двадцать один год исполнился Дабугу Авданцу, кода Арнульфу из Каринтии предложили корону. Вот уже более четырех лет, по приказу Даго Пестователя, пребывал он с сотней лестков при дворе Арнульфа в Клагенфурте, то обучаясь различным наукам, то вместе с послами Арнульфа путешествуя в Старую Рому, к западным франкам, в Лотарингию и по всему тевтонскому королевству. Ему даже случалось путешествовать через Майнц и Верден ко двору эмира в Кордове, где он познакомился с культурой и военным искусством сарацин. Дважды переходил он Альпы через перевал Монжу, с испугом заглядывая в чудовищные пропасти и скользя по обледеневшим дорогам. Впрочем, в Каринтии тоже хватало очень высоких гор, взять хотя бы вечно покрытую снегом и недостижимую для не имеющего крыльев человеческого существа вершину под названием Гроссглокум. Дабуг Авданец видел замечательные замки и церкви, аббатства, в которых было множество рукописей, большие города и замечательные дворцы, и иногда, сколь же мизерным казалось ему Гнездо, и как больно ему бывало из-за того, что в управляемом франками большом мире так мало слышали о Державе Полян, мало того, даже правильно выговорить ее название мало кто мог. Некоторые называли ее Гнезненской державой и считали, будто бы лежит она где-то в окрестностях дикой Сардинии, о которой тоже едва-едва слышали. Тевтонские монахи не могли записать ее названия, и даже если кто и сделал это в каком-то манускрипте, то оно звучало уродливо и странно. Даже его родовое имя искажали и вместо Авданец говорил «Адбанг», потому что думали, что родом оно от слов «HabDang». И только лишь тевтонский епископ Вичинг, который какое-то время провел при дворе Сватоплука и вел словесные войны с Мефодием и его ромейскими влияниями на церковь в Великой Мораве, пока не был предан анафеме и изгнан из Моравы, знал, что такое Держава Полян. Знал он и то, что она тоже может попасть под ромейские влияния. Поэтому, когда Мефодий умер, епископ Вичинг успел выпросить у римского папы Стефана V аннулирование висящей над ним анафемы и с триумфом возвратился ко двору Сватоплука, чтобы окончательно расправиться со склавинской литургией, которую проповедовали там ромейские монахи.

По дороге в Великую Мораву он остановился при дворе Арнульфа и здесь, узнав что Арнульфу служит бравый юноша, бастард Пестователя, повелителя полян, пригласил того в свои покои на долгий разговор, ибо был он человеком, созданным для интриг, и он жаждал направлять людьми, как игрок направляет фигурками на шахматной доске.

Сегодня никто уже точно не знает, а случилась ли такая встреча вообще. Тем более неизвестно, о чем эти два человека — хитроумный епископ и жаждущий власти юноша — разговаривали друг с другом. То же, что произошло потом, похоже, указывает на то, что, все-таки, они встречались во Франкфурте или в Клагенфурте и обменялись между собой какими-то обещаниями и заверениями. Хотя, а что мог обещать тевтонский епископ, направляющийся в Великую Мораву, помимо обещаний поддержки со стороны Сватоплука ко всему, что этот молодой человек будет делать в будущем, добиваясь собственных прав, как сын Пестователя. Авданец же не был в состоянии ничего более обеспечить епископу кроме того, что на земле, вырванной у дядьев и отца, позволит в будущем строить Государство Божие, подчиняющееся тевтонским епископам и папе в Священном Городе.

Дабуг Авданец вместе с полутора десятками лестков позволил окрестить себя уже через три месяца своего пребывания при дворе Арнульфа — Здзех был окрещен еще во времена, когда служил Карломану. Поверил ли Дабуг Авданец в первородный грех, в то, что смерть Сына Божьего на кресте снесла все повинности, в Божье Государство? Да, поначалу он верил глубоко, поскольку эта новая вера была более живописной и гораздо сильнее обращалась к его воображению, чем история про Сварога, про Навь, про сотни богов, населяющих рощи и реки. А если иногда его и мучили сомнения, то многочисленные путешествия, в которых он принимал участие по приказу Арнульфа, уверяли его в том, что без включения народов, проживающих к северу от гор Карпатос в круг христианского мира, никогда с ними никто не станет считаться, их истории и судьбы будут сопровождаться презрением, точно так же, как для всех языческих народов, которые считались слепыми.

Видел Дабуг Авданец великолепия Святого Города, десятки выстроенных из камня соборов, аббатств и монастырей, познакомился он с людьми, углубляющими тайны всяческих наук, и иногда ему хотелось буквально кричать от жалости, что в его стране нет хотя бы одного столь великолепного строения, а лишь топорные — как ему тогда казалось — городища и удобные, хотя и деревянные, дворища. Чем же худшим, по сравнению с другими, был его народ, что до сих пор оставался за Рекой Забытья, что не вошел еще в историю, не выстраивал огромных каменных зданий с десятками колонн и с высоко подвешенными сводами.

Слышал он когда-то, что его отец, Даго Пестователь, обещал пробудить спящего на востоке великана. Вот только сдержал ли он обещание? Разбудил ли он его на самом деле, дал ли ему зрение и сделал его уши открытыми к голосам из внешнего мира? Сватоплук сделался великим и известным, потому что еще его дядя привлек в свою страну миссию от ромеев. Вот только кто — за исключением шпионов, высылаемых за Вядую — слышал о Гнезненской Державе, название которой никто не мог правильно написать на пергаменте? И действительно, во стократ больше при дворе Арнульфа говорилось о сорбах, велетах, ободритах, чем о могуществе государства Пестователя, что пряталось у этих за спинами. Даже о языческих русах, живущих далеко на востоке, имелось больше рукописей, чем о стране, что порождала великанов. Почему?

Авданец знал, что Даго Пестователь в молодости посетил весь мир христиан и узнал его великолепия. Но почему он им не поддался? Почему прятался он за спинами велетов, ободритов и сорбов, высылал во все стороны сотни шпионов и вслушивался в каждое известие из широкого мира, устанавливал связи с ромеями, с Арпадом и другими, но вместе с тем оставался как бы в тени других; он называл себя Пестователем, только никто этого титула не понимал, ибо ему слкдовало носить корону комеса, князя или палатина. Почему это никогда он не опустился на колени перед императором франков, не сложил перед ним дань почтения, не вложил свои ладони в его ладони, чтобы стать его вассалом и обеспечить себе опеку могущественного императора, а потом, с двух сторон, атаковать велетов и ободритов, раздавить их и поделить их земли с императором тевтонцев? Казалось, чтоонпредпочитает быть, словно бы, громадным медведем, что спит в берлоге и ожидает весны. Какой весны? Когда должна была та наступить, или же кто ее должен был ему принести, если даже Сватоплук представлял для него угрозу, которой он пугался? А может и правду говорили старинные песни, что лендицы, что выстроили Гнездо, родом были не только от спалов-великанов, но и от измельчавших родов, что жили на болотах Нотеци.

Когда-то он столько наслушался о Пестователе, как о бессмертном и непобедимом великане, но здесь, пребывая среди богатых и могущественных франков, все те рассказы блекли и серели. «Изменился», — подумал он однажды, и с тех пор его стало преследовать предчувствие, будто бы в Пестователе отозвалась кровь карликов. Вспомнил он унизительный момент, когда, будучи юношей шестнадцати лет, объявился он при дворе в Гнезде напомнить о своих правах на земли Авданцев. Что тогда сказал ему этот великан? «Не скажу тебе ни да, ни нет», — вот какими были те слова, которые он услышал. Даже дядья, Авданцы, угрожая мятежом, казались слишком сильными для этого, казалось бы, непобедимого повелителя.

Но разве не было и множества других моментов, когда ему казалось, что понимает Пестователя? Путешествуя столь много и видя даже столько на различных дворах, в Авданце иногда пробуждалось подозрение, будто бы то самое Царство Божие, о котором ему столько талдычили, это ничто иное, как власть над миром, которую церковь желала отобрать у князей с королями, даже у императоров. Разве наряду с новой верой не шла в паре власть тевтонских епископов, аббатов и монахов, вечно ненасытных и жадных ко всем земным владениям? И потому он спрашивал у самого себя, возвратившись после разговора с епископом Вичингом: «Если я сделаю, как этот мне советует, то кто будет править, я или Вичинг, либо какой-нибудь иной, назначенный им тевтонский епископ? Разве не была свободной Великая Морава, прежде чем Сватоплук попросил помощи у Карломана, и разве не пришлось ему потом провести множество битв с императором, своим, вроде как, опекуном, прежде чем стать свободным, хотя так, по правд, в манускриптах свободным не стал, а называли его ленником императора?».

Мучили Дабуга Авданца и другие сомнения. В новой религии практически все, что ни делал человек, считалось грехом, за который после смерти должен был он быть сброшенным в адскую пропасть. Грехом считалось удовлетворение всякой естественной потребности человека: еда, питье, распирающая сердца радость жизни, любовь и желание женщины. Да, именно желание и общение с женщиной подвергало особенно тяжелому греху, хотя в краю, из которого он прибыл, как раз это казалось чем-то естественным и даже хорошим, поскольку размножение считалось умножением богатств. Старые деревянные боги из священных рощ не вмешивались в дела междумужчиной и женщиной, их радовала мужские похоть и способность давать потомство, а еще красота женщин. Авданец был молодым, частенько желал женщин и частенько прижимал их к себе. А ведь его постоянно учили: «что всякий, кто глядел на женщину с похотью, уже блудил с ней в сердце своем». Ему говорили, что красота женщины выдает в ней блудницу, и по-настоящему лишь те, кто никогда не прикоснулись к женщине, обретут милость христианского Бога. Сколько же это раз юный Авданец, по причине своей склонности к женщинам, наказывался монахами многодневным постом, ночным бдением, лежанием крестом в церкви. Как христианин, он мог иметь только лишь одну жену; старые же боги из священных рощ позволяли иметь их много. Его предостерегали, что даже общение с собственной супругой, если оба находят в том удовольствие, уже является проступком против христианского Бога. Потому Авданец вечно попадал в грех нечистоты, постился и заставлял себя бичевать, чтобы через короткое время вновь попасть в грех, ибо его юное тело требовало наслаждений.

В своих путешествиях открывал Авданец, что все те епископы и аббаты, сурово наказывающие его монахи — объедались до рвоты, говорили о бедности, а сами пользовались всяческим достатком. Карали за грех нечистоты, но именно среди монахов и монашек было множество таких, что занимались искусством самых изысканных наслаждений. Потому иногда Авданец считал, что христианский Бог бессилен перед человеком и его склонностями. И что если он и создал человека, как об этом говорилось, то создал его со всеми чувственными желаниями и склонностями, так что не мог осуждать его за них. Новая религия казалась Авданцу хорошей потому, что позволяла порабощать народы, наивным казался ему тот, кто воспринимал это учение со всей серьезностью. Потому овладел Авданец наукой притворства. Открыто он грехи презирал, но в укрытии охотно в тех же грехах погружался. Публично он сурово осуждал всяческий грех, но скрыто им радовался. Так через четыре года службы у Арнульфа притворство сделалось его второй натурой. И он даже с гордостью думал, что, подобно тому, как Пестователь овладел искусством правления людьми, так и он овладел наукой притворства, которая показалась ему необходимой для достижения власти.

В беседе с Вичингом он притворялся, будто бы каждое слово того, каждый совет, всяческая рекомендация — глубоко западала ему в сердце и мысли. Покорно опускал он взгляд к земле или покрывал глаза веками; но про себя насмехался над тевтонским епископом. Потом он стоял на коленях перед Арнульфом, вкладывал свои ладони в его ладони, клянясь Евангелием, что если сумеет победить дядьев и отобрать надлежащие ему земли, то будет вечным вассалом и слугой Арнульфа. Жаловался он на свою судьбу бастарда, чтобы тем самым найти понимание у бастарда Карломана, но главным для него было одно: получить от Арнульфа помощь, сотню тяжеловооруженных баварцев, которые вместе с его лестками могли бы помочь ему отобрать наследие. Он присягал Арнульфу, что если отберет свое у дядьев, то попытается взять еще большую власть, а потом они совместно ударят на язычников между реками Альбис и Вядуей, сам же он свой народ тут же окрестит, повсюду построит церкви, выкорчует священные рощи и в каждый уголок своей страны запустит тевтонских священников и монахов.

Он получил все, о чем просил, в месяце, прозванном Строгим или Лютым, выступил из Каринтии во главе сотни лестков и сотни тяжеловооруженных баварцев, которыми командовал рыцарь по имени Тогина, двадцати двух лет и необычно умелый в бою на мечах баварский воин.

Говорят, что зима того года была морозной, хотя и малоснежной. По мере того, как входили они в ущелья и на перевалы Сарматских гор, называемых еще Судетами, мороз становился все большим и затруднял продвижение. Маршрут путешествия они выбрали вместе со Здзехом и Тогиной в ходе множества совещаний во дворе Арнульфа, руководствуясь сведениями, полученными от купцов и шпионов. Прежде всего, следовало, не вступая в стычки и сражения, безопасно пройти Великую Мораву. Конечно, Дабуг Авданец мог попросить у Вичинга, чтобы тот обеспечил ему у Сватоплука право проезда через его государство и даже дал вооруженную охрану и проводников. Вот только кто мог поручиться перед Дабугом, что Сватоплук, у которого имелась выданная за Пестователя племянница, не сообщит хозяину Гнезда о неожиданном возвращении его бастарда в страну? Потому Дабуг решил осуществить поход из Карантии через страну завоеванных моравянами дудлембов, по водоразделу, который когда-то представлял собой границу между дудлембами и оравянами, обычно такие земли были малонаселенными, там было множество пустошей. Впрочем, сотня баваороы и сотня лестков представляли собой крупную вооруженную силу; так что Дабуг Авданец не должен был опасаться стычки с каким-нибудь отрядом Сватоплука. Впрочем, в деревнях и городках, спрятанных в горных котловинах, он выдавал себя за воинский отряд Сватоплука, платил за услуги и получал пропитание для себя и лошадей, а так же за проводников через горы.

Так они и двигались по водоразделу вод, из которых одни стекали к реке Истр и в Понт, а другие — к Альбис и морю, прозываемому Остзее или Балтика. Хорошо подкованные лошади быстро продвигались по скованным льдом рекам, текущим по горным долинам, поэтому, хотя иногда и приходилось делать крюки, они предпочитали путешествовать через перевалы, не забираясь на высокие горы. Без особенных хлопот добрались они до перевала, который сейчас называется Мендзылеским, а когда-то — Олиным или Нисским, от текущих поблизости в двух различных направлениях двух рек — Орлицы и Малой Нисы, которая теперь зовется Клодской Нисой. Отсюда старый купеческий тракт вел к Вроцлавии.

Была средина месяца Березень, мороз делался слабее, и наконец-то все могли отдохнуть. Вроцлавия была крупным городом, замечательно укрепленным крепостными стенами, вооруженным и полным людей с различных сторон света. Потому никто и внимания не обратил на сотню баварцев и сотню полян, которые наняли на посаде три больших сарая, покупали еду и корм для лошадей и отдыхали перед ожидающей их дорогой. Пребывающие здесь купцы имели охрану из самых различных воинов, и баварцы среди них редкостью не были. Во Вроцлавии от купцов и их проводников можно было купить любые сведения, даже, на первый взгляд, мало важные. Каждый вечер — в углу одного из сараев, нанятых у купцов, у горящего костра — Дабуг, Здзех, Тогина и Варчислав, более всего дружащий в Авданцем лестк, делились полученными в течение дня сведениями и обдумывали планы дальнейших действий.

Дабуг и не скрывал, к какой цели он стремится. Он хотел отобрать у своих дядьев землю, которую Даго Пестователь предоставил еще его деду, кузнецу Авданцу, и которая была предназначена ему. И не имело значения, что во время беседы в Гнезде Пестователь не сказал ни «да», ни «нет». Сын Пестователя посчитал себявеликаном и решил отобрать принадлежащие ему владения. Разве не было обычаем франков, что короли разделяли свое королевство среди сыновей? А если того сделать не желали, сыновья сами отбирали принадлежащее им. Разве не провел множество битв Карломан с Людовиком Тевтонским, своим отцом, пока не получил Баварию? Разделял это мнение и старый Здзех. Имелись у него претензии к Пестователю. Сколько же он претерпел, когда с Карломаном путешествовал в Италию, после возвращения домой не получил от Пестователя никакой награды, хотя с трудом избежал он заразы, что погубила половину его людей. Для Здзеха было очевидным, что Дабуг Авданец имел право на свои вотчины и на титул комеса, с которым в мире считались, в том мире, в котором он жил уже столько лет, сначала у Карломана, а потом и при дворе Арнульфа. Дабуг был бастардом Пестователя. Но разве не был и Арнульф бастардом Карломана? Дядья Дабуга бесправно захватили земли от Геча до самой реки Барыч. Если не из милости Пестователя, то мечом обязан Дабуг Авданец отобрать свою собственность. Так что всей душой и всем сердцем Здзех был на стороне Дабуга, тем более, что в течение четырехлетнего пребывания того при дворе Арнульфа, Здзех привязался к нему и полюбил будто своего сына.

Тогина, командир баварцев, получил от Арнульфа четкий приказ: слушать Дабуга Авданца и помочь ему в отвоевании вотчины. У Авданца будет титул комеса, который свой народ введет в христианский мир, а потом, кто знает, возможно, протянет руку и за наследием от Пестователя.

Варчислав, ровесник Дабуга, один из лестков, просто подружился с Авданцем, и, служа ему, надеялся дойти до высоких постов.

И так вот эти четыре человека, всякий вечер, беседуя у костра в сарае, обдумывали дальнейшие планы действий, поскольку до реки Барычи из Вроцлавии было уже очень близко.

Дабуг получил из казны Арнульфа толстый кошель с деньгами. Он не экономил их и щедро платил за любую весть не только лишь о том, что происходило за рекой Барыч в стране полян, но и об окрестных народах и порядках среди них. Эти известия были ему нужны, поскольку, помимо плана получения собственных земель, носил он в своей голове тайные и далеко идущие замыслы — когда-нибудь он желал сделаться столь же могучим повелителе, как и его отец. В детстве ему рассказывали, как Даго Пестователь добыл и разрушил купеческую Калисию. С тех пор, как не стало ее, множество купеческих караванов ехало теперь через Вроцлавию. В старом граде уже не было великолепных купеческих домов, которые теперь нужно было возводить на посаде, который можно было легко захватить. Война давно уже не заглядывала в эту округу, выплачивая громадную дань князю Сватоплуку, город обеспечивал безопасность и покой себе и окрестным народам. «Не стану я разрушать Вроцлавии. Заберу только ее богатства», — так думал Дабуг Авданец, потому-то так мало значили для него полученные от Арнульфа деньги, потому столь легко он тратил их. Известия оказывались более ценными, чем золото.

Времена мира т чувство безопасности привели к тому, что не только в самой Вроцлавии купцы без опасений возводили свои склады и торги за валами града, но и совершенно распалось единство Шлёнжан, ополян, бобжан, тшебовян и даже дзядошан. Люди проживали в своих опольях, не проявляя любопытства к всеобщим делам. Вот уже два года на священной горе Шлёнже не собирались вожди отдельных ополий Шлёнжан, чтобы избрать из своего числа племенного повелителя. Старосты ополий предпочитали богатеть в сражениях и набегах друг на друга во имя часто надуманных или искусственно подпитываемых ссор. Так что давно уже не существовало держав Шлёнжан, тшебовян, ополян или бобжан.

Разве не знал о том Даго Пестователь, у которого имелась своя тайная канцелярия, и который непрерывно посылал шпионов во все стороны света? Земли к югу от Барычи были открыты для его войск, и были они беззащитными. Даже сотня баварцев и сотня лестков, которыми командовал Дабук, представляли собой огромную силу для отрядов воинов, которых могли выставить по отдельности каждое из ополий Шлёнжан или тшебовян. «Боится он могущества Сватоплука и Великой Моравы, — размышлял Дабуг о Пестователе, — женился на Любуше, племяннице Сватоплука, и все это отбирает у него силы. Ничего он не сделает без согласия князя Великой Моравы. Воистину, сдлался он карликом».

Вот только этих мыслей и заключений он не выдавал никому, даже Здзеху или Варчиславу. С ними он разговаривал только лишь о том, что творится за рекой Барыч.

А сообщения оттуда приходили преудивительнейшие. К примеру, два дядьки Дабуга, Авданцы — Безприм и Отрик — поссорились и разделили между собой земли рода Авданцев. Безприм взял себе Геч и окрестные земли, ну а Отрик получил Честрам. Только лишь после того, как совершили они раздел, прибыли в Гнездо к Пестователю и попросили того утвердить собственные владения И Пестователь — тот самый Даго Пестователь, без ведома которого ничто не могло произойти в стране полян — сразу же согласился с этими разделами и позволил Авданцам вложить головы под свой плащ, а их ладони — в свои ладони. Неужто забыл он, что подобные разделы ослабляют державу, и что как раз по причине самонадеянности богачей распалась когда-то страна Пепельноволосых? Но, возможно, он, знающий искусство правления, предпочитал, чтобы его границу с Шлёнжанами защищал не его бастард, Дабуг Авданец, но два родича, которых весьма легко было рассорить и сделать послушными?

Жадно выспрашивал Дабуг шпионов, высланных в само Гнездо:

— Скажите, как светится камень на лбу Пестователя. Не побледнело ли сияние Святой Андалы?

— Нет, господин. Светит он так же ярко, как и раньше, — слышал он в ответ.

Эти вопросы доказывали, что крайне мелко в мыслях Дабуга устроились науки, которые в течение четырех лет получал он от Арнульфа. Все так же верил он в силу Святой Андалы, в то, что никто, не получит власти над страной полян, кому повелитель добровольно не отдаст свою повязку с заколдованным камнем. Если повелитель становился слабым и безвольным — свечение золотистого камня гасло. Если же камень сиял ярко — повелитель был мудрым и крепким. Следовательно, раз Андала светилась ярко, это означало, что Пестователь прекрасно знал, что легко может завоевать Шлёнжан и Вроцлавию. А не делает он этого потому, что заключил вечный мирсо Сватоплуком и взял себе в жены женщину из его рода. Это порождало в Дабуге уверенность, что Пестователь — это великан, которому брак с Любушей связал руки. Но и то понял Дабуг в ходе своего пребывания у Арнульфа, что, чем сильнее узы на руках повелителя, тем свободнее могут действовать его вассалы. Потому ничего так сильно не желал Дабуг в этот момент, как сделаться вассалом Пестователя и вложить голову под его белый плащ. Как-то раз Здзех заявил ему откровенно:

— Твое дело, Дабуг, справедливо. Всякий народ знает, что это твоему деду, кузнецу Авданцу, подарил Пестователь землю Авданцев, и не для него и твоих дядьев, но для тебя. Но если думаешь вновь предстать перед лицом Пестователя и потребовать справедливости, то предсказываю тебе, что ее ты не получишь. Он прикажет отрубить тебе голову, несмотря на то, что ты его незаконный сын. Ибо, если он признает твою обиду, его ожидает война с Авданцами, а он, как все говорят, сделался человеком мира.

И ответил ему Дабуг:

— Не собираюсь я представать перед Пестователем, пока не убью дядьев, их жен и их детей, пока не отберу последнего клочка надлежащей мне земли. Если я стану победителем, Пестователь увидит во мне великана, и ему не останется ничего другого, как признать во мне наследника земель от Геча до Барычи.

— И каким же образом ты желаешь их победить? — задумался Здзех. — За Вроцлавией лежат Тшебиния и Кошачьи Горы, а за ними начинается чудовищная Бездна. В эту Бездну стекают десятки малых рек с Кошачьих Гор. В Бездну стекает Барыч, делая весь край одной громадной трясиной. Имеются всего две дороги в страну полян: через Милич и через Честрам, и одна тайная дорога через деревушку, прозванную Ольшей. Я знаю это, поскольку трижды проходил дорогой к Карломану и Арнульфу. В Миличе правит Стоймир, сын Стоймира, который две свои дочери выдал за двух твоих дядьев. Если кто донесет ему о тебе, встанет он со своей стражей против тебя, поскольку ты угрожаешь его зятьям. Так что через Милич ты идти не можешь. Должен ли я говорить тебе, что тебя ждет, если пожелаешь пойти мимо Честрама? Там правит твой дядя Отрик. Кто знает, сколько шпионов уже продало ему весть о том, что во Вроцлавию от короля Арнульфа прибыл законный наследник, Дабуг Авданец. В окрестностях Честрама он таится против тебя с армией из трехсот конных и пятисот щитников, ибо как раз такая дружина стоит под его властью.

— Имеется тайная дорога через Ольшу.

— Он тоже о ней знает, как и я, господин. И если у него хоть немного ума в голове, то приготовит там засаду на тебя. А дорога там такая, что несколько человек способны остановить и погубить в болотах даже сотню баварцев с сотней лестков, а с ними — тебя и меня.

— Так что ты мне советуешь, Здзех?

— Пошли письмо Арнульфу, попроси денег. В Вроцлавии имеется достаточно людей, которых можно нанять на бой. С крупной армией неожиданно ударишь на Честрам и добудешь ее.

— Арнульф выступил против норманнов, а Вичинг не даст мне денег, поскольку, как я слышал, они нужны ему, чтобы оплатить милость Сватоплука.

— Повелитель Вроцлавии — это князь Кизо из древнейшего рода шлезанских Яроминов. Говорят, что с тех пор, как не стало Калисии, ему пришлось открыть новую комнату, чтобы класть туда золото, получаемое им от купцов и ремесленников. Попытайся, господин, завоевать благосклонность Кизо и возьми у него в долг деньги или людей и оружие.

— И что я могу ему предложить? Милость Вичинга или короля тевтонцев? — с насмешкой спросил Дабуг.

— У него два сына и дочка, Аска. Сообщи ему, кто ты такой, и что сделаешь, если победишь дядьев. Пообещай, что если Пестователь признает тебя повелителем земель по Барыч, ты женишься на его дочери и поможешь ему сделаться повелителем всех Шлёнжан. Потом договоришься с женой Пестователя, Любушей, а так же у епископа Вичинга, чтобы Вроцлавия и Шлёнжане не платили Великой Мораве столь большую дань. Кизо человек богатый. Но Пестователь учил, что если кто имеет много, то желает иметь еще больше. Ежегодно, как говорят, Кизо должен опорожнять от золота одну комнату, чтобы заплатить Сватоплуку. Кто знает, а не проложат ли богатства Вроцлавии нам дорогу через трясину Бездны и откроют врата Честрама. Ибо, если у кого много золота, у того может быть много войск и множество изменников, которые разорвут врата града Отрика.

Дабуг соглашался с Здзехом. Этот рыцарь сорока с парой лет, чрезмерно высокий и костистый, с чрезвычайно длинными усами, которые мог завивать чуть ли не на уши — родом был из окрестностей Гнезда. Как молодой воин он служил княжне Хельгунде и был из тех, кто оставался ей верным, несмотря на изгнание Пепельноволосого. После поражения княжны, как и большинство ее воинов, перешел на сторону Пестователя и поклялся ему солнцем, обещая верность и послушание. Он стал лестком, но только белый плащ мог причислять его к ним, так как в глубине душе считал, что страной должны управлять комесы и князья. Среди многих отличался он своим усом и любопытством ко всяким наукам, потому-то из толпы лестков его выловил Херим и дал работу в своей канцелярии, где Здзех довольно быстро овладел языком тевтонцев. Он искусно владел оружием, потому-то именно его Пестователь выслал к Карломану, с которым Здзех пробыл поход в Италию и едва-едва сохранил жизнь, когда чудовищная зараза оставила от войска едва каждого десятого. И как раз в этом походе понял он, сколь большую роль в могучей державе франков играет новая вера, римский папа, императоры, короли, маркграфы, та самая высокая лестница власти, которая была там устоем государства и его могущества. Потому после возвращения он не скрывал, что тиул Пестователя не значит ничего к западу от Альбис, и Даго Повелитель по образу франков обязан принять титул комеса, палатина, а потом и короля.

Только иными путями шли мысли Даго Пестователя, и потому, наверное, отодвинул он Здзеха от всяческих постов, не вознаградил за труды и страдания у Карломана. А потом вообще избавился от него, отсылая с Дабугом к Арнульфу, потому что именно так оценил это Здзех. Пестователь избавился от него в Гнезде, обосновывая это огромными знаниями, которыми Здзех владел о державе франков. Только очень быстро тот понял, что Даго Пестователь избавляется не только от него, но и от Дабуга Авданца, небрачного сына, поскольку не желает он неприятностей от могущественных Авданцев. Что должно было случиться с Дабугом — этого Здзех предвидеть не мог. Наверняка в планах лежала мысль, что Дабуг навсегда останется у Арнульфа, женится на какой-нибудь богатой девице и станет франконским рыцарем. И, возможно, как раз так оно бы и стало, если бы мстительный Здзех в течение всех лет пребывания у Арнульфа не поддерживали раздувал в Дабуге желание вернутся на отчизну, за наследством, за землями Авданцев. Пока не пришел момент, когда Дабуг решил возвращаться — не спрашивая у Пестователя разрешения. Здзех все время был при нем и всеми силами желал ему победы. Ему хотелось видеть в Дабуге Авданце будущего комеса или палатина, а может и маркграфа — вассала тевтонских королей и императоров, коронованных в Старой Роме. Здзех считал, что только таким образом страна полян когда-нибудь войдет в мир великих государств, как это произошло с Великой Моравой. Даго Пестователь был великаном и свершил великое дело объединения полян. Но теперь пришло время его сына, Дабуга, чтобы он — даже вопреки отцу — увеличил и сделал более могущественным творение родителя. Нужно было вырваться из клетки, в которой державу полян замкнула Великая Морава, и сделать страну в равной степени могучей.

Не иначе рассуждал и Дабуг Авданец. По ночам ему снились скрытые помещения крепости Вроцлавии, наполненные золотыми монетами и серебряными гривнями, кольчугами, мечами, щитами, наконечниками для копий и стрел. Крепость была маленькой и тесной, размещалась она на песчаном мысу острова, окруженного ответвлениями и разливами Вядуи, теперь называемой Одрой. Вал, высотой с десяток человек окружал тесный дворик и еще более тесный двор князя Кизо. Это именно там скрывались бессчетные богатства, которые повелитель этого купеческого города постоянно копил. Богатыми были купцы, двухэтажные дома, склады и маленькие дворики занимали весь остров. Из града два моста вели через реку в сторону двух берегов, и там тоже — под защитой палисада и крепостного рва — стояли жилые дома, склады для товаров, торжища. Весь град и посады не казались способными устоять перед нападением хорошо вооруженного противника. У Кизо не имелось больше стражей и солдат, чем было нужно для поддержания порядка в городе и защиты перед какой-нибудь ватагой разбойников. Когда-то Вроцлавии угрожали висуляне и проходящие здесь через Моравскую Браму хорошо вооруженные отряды князя Ростислава. Но после того висулян победил великий князь Сватоплук и наложил на город громадную дань, распались малюсенькие государства дзядошан, тшебовян и ополян. Могучий князь Сватоплук позаботился о том, чтобы купцы могли свободно прибывать сюда даже из Майнца и спокойно отъезжать в города на берегах Понта, в Византион, а также на север — к курам и эстам. Купцы выплачивали пошлины, которые собирал Кизо, а потом ежегодно выплачивал дань Сватоплуку. Взамен за это, многочисленные вооруженные Сватоплука дважды в год проходили через Моравскую Браму, вылавливали разбойников, вводили порядок между поссорившимися между собой ополями Шлёнжан. Тогда одну комнату в крепости Кизо опорожняли от золота и других ценностей.

Князь Кизо казался человеком мудрым и серьезным. К северу и к югу от гор Карпатос не было более могущественного повелителя, чем Сватоплук. Вместе с двумя сыновьями и дочкой Аске совершил он поездку в град Валы, называемый еще Микулицами, и там, в одном из двенадцати построенных костёлов дал себя окрестить Мефодию, которого затем изгнал Сватоплук, пригласив тевтонского епископа Вичинга.

Князь Кизо обещал распространять христианскую веру так же и себя, во Вроцлавии. Он разрушил несколько купеческих домов и на острове, неподалеку от крепости, начал возводить каменные фундаменты под святилища для сторонников Христа. На этом же все и закончилось, поскольку у Вичинга не было достаточного количества священников и миссионеров, чтобы он мог прислать их во Вроцлавию, а здешние люди, преимущественно Шлёнжане, с неохотой глядели на эти каменные фундаменты. Впрочем, ни Вичинг, ни Сватоплук близко к сердцу этого не принимали; было достаточно того, что после крещения Кизо, его сыновей и дочери, Вроцлавию признали страной христовой веры и брали дань — невообразимо громадную.

Рассказывают, что когда-то три длинных ладьи аскоманнов, которые добрались по одре до самой Вроцлавии, коварным ночным нападением попытались овладеть посады и захватить крепость на острове. Половину нападавших перебили стражи и воины Кизо, который сам был родом из старинного и великого рода Яроминов. Таким вот образм попала в неволю красавица Сигрида, норманнка, командующая одним из аскоманнских кораблей. Именно ее взял в жены молодой Кизо, и у них родились два сына, Дегнона и Одилена, и дочку Аске. Именно воинственная Сигрида вызвала, что был отменен действующий до сих пор обычай, что повелителя Вроцлавии избирали каждые десять лет. Кизо объявили наследственным властителем, после него должен был править его старший сын, Дегнон, не слишком-то расторопный силач, зато первородный; Одилен, хотя и моложе, был более умелым в бою, похитрее — только не ему должен был достаться град Вроцлавия, потому скрыто ненавидел он старшего брата и даже, вроде как, через тайных посланцев искал у Сватоплука помощи против Дегнона. Вот только отклика у князя Моравы не нашел. Была еще и дочка, Аске. Было ей пятнадцать лет, и Кизо только начал выискивать достойного ее мужа, жалея, что Сигрида уже умерла, так что никакого совета от нее дождаться было нельзя.

Так было до того дня, когда на Одре тронулись льды, люди делали глиняные яйца и красиво их расписывали, чтобы достойно почтить день умерших и приветствовать весну. Знал князь Кизо от пребывающих в городе купцов, что в дни торжеств народу позволялось позабавиться. Ему хотелось, чтобы и его, владыку Вроцлавии, купцы тоже прославляли во время дальних поездок. Так что приказал он доставить могучих и мускулистых монгольских силачей и постановил, что для народа на торжище над рекой в день приветствия весны состоится показ борьбы. В том числе и Одилен желал похвастаться перед всеми своей способностью владения кистенем, мечом и топором. Пускай отец убедится, кто лучше, он — Одилен — или старший брат, Дегнон. Пускай и другие покажут свои умения в сражении на мечах, кистенях и топорах, а так же искусством стрельбы из луков. Задумал Одилен вызвать на бой своего брата, Дегнона, и убить его. Но Дегнон знал об этом и потому объявил, что недостойно, чтобы будущий повелитель Вроцлавии выходил на боевой плац публично, словно обычный наемник или ищущий славы воин. Когда было принято такое решение, не мог уже и Одилен, как второй сын властителя, вступать в бой с наемниками, что его еще сильнее разъярило.

День вставал хмурый, задувал снег с дождем. На берегу Одры, на перекрестье дорог из Вроцлавии, разожгли десятки костров, чтобы возле них могли согреться пребывающие в Нави умершие.

Так что костры горели, а люди закапывали в землю цветастые писанки, чтобы яйцо дало плод, чтобы земля в этом году дала хороший урожай, чтобы никто из людей не голодал. На обширную площадку торжища прибыл десятки купцов, а вместе с ними — странные типы, одетые в разноцветные одежды и скачущие словно зайцы, с барабанчиками и колокольчиками. Купцы прибыли с самых разных концов земли, и с ними были странные животные, подражающие людям, прозываемые обезьянами. Прибыли и полуголые монголы, с ног до головы покрытые маслом, чтобы трудней их было захватить в ходе поединков в борьбе. По деревянному мосту на торг въехал богато разодетый князь Кизо, его сыновья и дочка, тоже разодетая.

А потом случилась совершенно удивительная вещь. С другой стороны торжища подъехал отряд вооруженных баварцев в панцирях и шишаках, а среди них юноша на вороном коне, в золоченом шлеме с павлиньими перьями, в золоченом панцире и таких же наголенниках, в плаще из бобровых шкурок, сколотом на правом плече большой фибулой из драгоценных камней. У юноши были светлые, практически белые волосы, выступающие из-под шлема, и красивое, благородное лицо.

— Кто это такой? — спросил Кизо у своего сына, Дегнона.

Не сумел ответить ему Дегнон. Увидел Кизо, что юноша, прибывший на торжище, носит пояс с золотыми оковками и драгоценными камнями и меч с рукоятью, блистающей золотом и украшениями. И возросло его любопытство.

— Это не купец, — догадалась Аске.

— Правильно, сестра, — поспешил с выяснениями Одилен, чтобы доказать, что лучше собственного брата он знает, что творится в городе, которым правит их отец. — Это Дабуг Авданец, любимый вассал короля тевтонцев, Арнульфа. Сам он незаконный сын Даго Пестователя, повелителя полян. Он был послан к королю Арнульфу, чтобы обучиться военному ремеслу до того, как взять во владение земли Авданцев. Ты, отче, никого из нас учиться не высылал.

— За рекой Барыч правят Авданцы, в Честраме — владыка Отрик Авданец, а в Гече правит Безприм. Не отдадут они своей власти этому человеку, — сказал Кизо.

— Так, отец. Только вот Даго Пестователь, повелитель полян, вроде как, именно этому юноше, когда был тот еще ребенком, подарил все земли Авданцев, от Геча и до реки Барыч. Он не пришел просить свою собственность. У него меч на боку, силой он отберет свои земли и будет нашим соседом. Думаешь ли ты, что король Арнульф дал ему сотню баварцев без всякой цели? Он сидит у нас почти что месяц и размышляет над тем, как попасть к Пестователю, не погибнув от руки своих дядьев. Сам знаешь, насколько опасна дорога через Кошачьи Горы и через Бездну. Но най и то, отец, что права на все земли за рекой Барыч принадлежат этому вот молодому человеку, а не его дядьям.

Здзех потратил несколько серебряных денариев, чтобы сообщение о Дабуге дошло до Одилена, сына князя Кизо. За эту же сумму Одилен получил еще одно сообщение: не важно, родился ли ты первым или вторым сыном из законного или незаконного ложа. Считаются лишь мужеств и сила. «Будешь, Одилен, повелителем Вроцлавии, если проявишь милость Дабугу Авданцу», — именно так это было ему сказано.

Аске от своей матери Сигриды унаследовала высокий рост, буйные рыжие волосы, белый цвет кожи с золотистыми веснушками. Никто не посчитал бы ее красавицей, но было в ней что-то притягательное, что становилось заметным в веселом и понятливом взгляде голубых глаз. Она не умела сражаться, как ее мать, потому что никто ее при дворе отца этому не учил. Но в ней дремал желание завоеваний. Знала она, что вскоре отец выдаст ее замуж то ли за богатого купца, то ли за сановника из Моравы. Но в одном была она уверена, что не желает только лишь рожать детей и заниматься хозяйством мужа, но прежде всего — совместно править и осуществлять власть.

Понравился ей этот юноша благородных кровей с почти что белыми волосами. Оценила он его отвагу встать на бой с дядьями, которые перекрывали ему дорогу, и которые наверняка не захотят без боя лишиться соей власти и владений.

— Отец, пригласи его на какой-нибудь пир, — обратилась она к Кизо. — Ведь это же сын повелителя полян и вассал короля тевтонцев.

Отрицательно покачал головой князь Кизо, широкоплечий мужчина в самом расцвете сил, обладающий сметливостью. Знал он принципы, которыми должны руководствоваться такие как он люди, властители градов как Вроцлавия. Тот, кто вмешивался в дела окрестных племен и народов, тот, раньше или позднее, должен был вступать в войну. Купеческие города должны быть открытыми и безопасными для всякого, неважно, откуда тот прибывал, а так же — к какой цели стремился. Еще свежей оставалась в нем память о Калисии, которую сравняли с землей за то, что та оказала помощь настоящей или фальшивой Хельгунде, жене Пепельноволосого.

— Не интересует меня, Аске, кем является этот юноша, — обратился он к дочке, но так, чтобы его слышали и оба сына. — Недалеко от Вроцлавии до речи Барыч, и не желаю я гнева Авданцев. Если этот человек — сын повелителя полян и вассал короля тевтонцев, он найдет нужную дорогу через Бездну и когда-нибудь станет нашим соседом. И вот тогда, Аске, я приглашу его на великий пир.

Тут отозвался Дегнон, не без злорадства в голосе.

— Когда закончатся схватки, а наемники покажут бой на мечах и топорах, пригласи, брат, этого человека сразиться на кистенях. Ты хвалишься, что никто не способен сравниться с тобой. Попытайся с таким, который военному ремеслу у тевтонцев учился.

И вот рассказывают, что когда закончились схватки голых монголов, а потом в бою на мечах победил норманнский наемник, прозываемый «черным рыцарем», потому что под кольчугой носил черное одеяние, Одилен подъехал к Дабугу Авданцу и вызвал его на бой на кистенях, до первой крови.

Снял свой шлем Дабуг Авданец и склонил обнаженную голову перед Одиленом:

— не глупец я, повелитель. Даже при дворе короля Арнульфа ты слывешь самым искусным бойцом в сражениях на кистенях. Я же учился исключительно бою на мечах. Зачем же мне брать кистень в руки, если я буду побежденным?

От гордости Одилен покраснел лицом, ведь все слышали слова этого чужого воина, объявившего что он, Одилен, считается самым искусным в бою.

— Господин мой, — продолжил Дабуг Авданец. — Не желаю я считаться трусом. Позволь мне сразиться на мечах с тем норманнским рыцарем, который порубил трех воинов.

— Он бился за оплату, — ответил Одилен.

— Я тоже буду биться за оплату. Если я выйду победителем, пускай эта красавица, твоя сестра, даст мне золотой перстень с ее левой руки.

И действительно, на пальце левой руки Аске носила толстый золотой перстень с рубином, видимый даже издали.

Одилен обратился к отцу и спросил, согласен ли он, чтобы бой состоялся. Спросили и у норманна, который уже победил трех противников, принимает ли он вызов чужого человека. Норманн устал, ему следовала оплата от князя Кизо и доспехи, которые он должен был получить от побежденных им воинов. Но золотой перстень на пальце Аске казался еще более драгоценным, чем уже добытая добыча. В нем победила хитрость, и он согласился драться.

Спрыгнул с коня Авданец. Против норманна выступил он, прикрываясь продолговатым тевтонским щитом. Был он в золоченом панцире и с длинным тевтонским мечом в руке.

Трижды напирал норманн на Авданца, но всякий раз щит того принимал на себя удары норманнского меча. Когда же от третьего удара щит раскололся надвое, и следящие за зрелищем люди издали из себя окрик, предсказывающий смерть Дабуга, тот отбросил треснувший щит и сделал три шага назад. Усилил на него свой напор норманн, уже уверенный в победе. Вот только неожиданно, практически незаметно, длинный франкский меч Дабуга ударил его в шею, рассекая мастерскую тройную кольчугу. Из горла норманна хлынула кровь, и он, уже мертвый, упал на землю. Авданец подошел к князю Кизо, который сидел на коне в окружении сыновей и дочери, и протянул руку за перстнем Аске.

Та отдала ему его, не говоря ни слова, а Дабуг Авданец снял с руки рукавицу и надел этот перстень на мизинец, поскольку на остальные пальцы тот был слишком мал. Потом поклонился князю Кизо и Аске, после чего возвратился к своим баварцам. Там вскочил на коня и уехал, совершенно не заботясь о трупе, о его драгоценных доспехах и мече.

На закате в склад на посаде, где проживал Авданец с баварцами и лестками, пришел в одиночестве Одилен и попросил Авданца недолго переговорить один на один. Когда же оба очутились в безлюдном месте на берегу реки, Одилен сказал так:

— Полюбил я тебя, Дабуг Авданец, ибо сегодня на торжище ты вслух сообщил моему отцу и всем людям нашего города, что я великий воин в сражениях на кистенях, и даже ты, который столько лет учился у короля Арнульфа военному ремеслу, опасаешься помериться со мной. К сожалению, мой старший брат, Дегнон, не умеет хорошо владеть никаким оружием. Но именно он, по причине старшинства, возьмет власть после моего отца. Полюбила тебя с первого же взгляда и моя сестра, Аске, поскольку ты человек красивый и боевой. Вот наш дар, который я вручаю тебе в тайне от отца и нашего старшего брата.

Сказав это, он вынул из-под плаща небольшую шкатулку и подал ее Авданцу. В шкатулке было десятка полтора золотых женских украшений и почти что сотня серебряных гривен-топорков.

— Не могу я принять этого дара, — заявил Дабуг.

— Ты должен это сделать, — стал горячо упрашивать его Одилен. — У тебя мало воинов, а тебя ожидает сражение с дядьями. Я и Аске желаем, чтобы ты победил и овладел землей, которую дал тебе Даго Пестователь. В нашем городе полно наемников, готовых служить тебе за деньги. Тебе нужны тарчевники-щитники. Хорошее копье из ясеневого дерева и с твердым острием стоит два солида. За те же два солида ты купишь деревянный тарч, покрытый кожей. Хороший кожаный панцирь стоит двенадцать солидов. За то, что имеется в шкатулке, ты вооружишь и наймешь два десятка щитников.

— Я собираюсь победить дядьев не силой, но хитростью.

— Это хорошо, Дабуг. Но не отвергай нашего дара, потому что ты получаешь его от доброго сердца. В бою может пригодиться не только оружие, но и деньги. Кто знает, а вдруг тебе придется кого-нибудь подкупить.

— Правда. Но что я должен буду предложить вам, когда одержу победу?

— Если ты победишь своих дядьев и сделаешься властителем всех градов и земель Авданцев, попросишь руки моей сестры, Аске. Ты будешь могучим, Дабуг, и мой отец не откажет тебе. Она же любит тебя.

— Я тоже люблю ее и сделаю так, как мне советуешь. Но что я смогу предложить тебе, Одилен?

— Мой старший брат, Дегнон, унаследует Вроцлавию после отца. Неужто я всю жизнь должен буду быть его слугой? Ты, Дабуг, поможешь мне завоевать земли Шлёнжан, а потом мы поделим ее пополам. Таким образом мы сделаемся соседями и будем править в братстве.

— Шлёнжане платят дань Сватоплуку. Разрешит ли он завоевать нам их ополья?

— Мы тоже станем платить ем дань. Еще большую, чем это делают вольные ополя Шлёнжан. Падем на колени перед Сватоплуком и сделаемся его вассалами. Он поймет, что для него будет лучше брать дань от двух властителей, чем от десятков жупанов из свободных ополий. Жупаны его обманывают, мы же будем честными.

— Ты прав, Одилен. Если я одержу победу над дядьями, пускай станет так, как ты говоришь.

Они поцеловали друг друга в губы в знак братства, и Одилен по берегу реки вернулся в град, ну а Дабуг Авданец со шкатулкой в руке отправился в свой сарай.

Утром же из Вроцлавии выехал в сторону Честрама одинокий всадник по имени Варчислав, который должен был перед Отриком и Авданцем, повелителем Честрама, сыграть роль предателя.

После двух дней пути и после тяжелой переправы через реку Барыч и ее болота, вечером очутился он у ворот Честрама.

Отрик как раз пировал со своими храбрейшими воинами, тремя женами и четырьмя наложницами. Толстый и багровый лицом о любил пиры и хорошую еду, радовало его и общество девок. Давно уже не испытывал он с ними наслаждения, как пристало мужчине, потому предпочитал еду и питье. Но похоть в нем не погасла. Постоянно он какую-то из девок или жен обнажал даже при людях, мял им груди или совал руку под платье, чтобы ласкать и низ живота. Когда же возбуждался от меда и похотливого ощупывания, брал девку к себе в покои и успокаивал свое желание для многих отвратительным и даже омерзительным способом. Но это он был здесь повелителем, так что мог творить с каждой девкой все, что только пожелал. Хуже того — чем реже бывал он мужчиной — тем сильнее ревновал к каждой миленькой девке из Честрама, и многих молодых людей осуждал на смерть только лишь за то, что, как ему иногда казалось, кто-то из них испытывал наслаждение с его девкой.

Так случилось, что уже в начале пира Варчислава завели в пиршественный зал и поставили пред лицо Отрика. Варчислав был в грязи с головы до ног. Тем не менее, несмотря на всю осевшую на нем грязь, видима была всем, а прежде всего — женщинам, его юношеская красота, высокая фигура, светлые волосы и блестящие белые зубы на запачканном лице.

Упал Варчислав перед Отриком на колени, согнул пред ним голову и так заявил:

— Предал я своего господина, Дабуга Авданца, весьма достойнейший Отрик. Предал я его и прибыл сюда, поскольку не верю, чтобы мог он победить своих дядьев и стал господином владений Авданцев. Вот уже месяц сидим мы во Вроцлавии, и я уже престал видеть дорогу, по которой желает пойти Дабуг Авданец.

— Да знаю я, что вы сидите во Вроцлавии, — воскликнул громко Отрик и презрительно бросил в Варчислава только-только надкушенную ножку каплуна. — Вы сидите во Вроцлавии и будете там торчать пускай и следующий месяц.

— Нет, благородный господин. Дабуг Авданец нашел наконец-то способ, как тебя победить. Только я в его победу не верю, так как способ этот кажется мне слишком рискованным.

Пир только начинался, и Отрик был трезв. Потому он сразу же спросил:

— И какой же это способ изобрел Дабуг, чтобы меня победить? Скажи, сколько у него сил?

Покорно склонился перед ним Варчислав и признал:

— Жаден я, мой господин. Желаю три сотни солидов и какую-нибудь девку после чего я расскажу тебе правду.

При мысли о том, чтобы отдать Варчиславу одну из своих девок, в Отрике проснулась ревность. Вырвал он меч из ножен и хотел расколоть голову Варчиславу. Но поскольку он был трезвым, в нем отозвался рассудок.

— Не обязан я награждать тебя, предатель! — заорал он со злостью. — Вот отправлю тебя на муки, ты и расскажешь, что следует.

— Но тогда ты никогда не узнаешь, сказал ли я правду, — рассмеялся Варчислав.

После этого Отрик милостиво заявил:

— Я согласен, изменник. Получишь триста солидов и самую красивую из моих девок, Саву, с большими сиськами и громадным задом.

Говоря это, он указал на сидящую рядом с ним молодую женщину.

— Хорошо, мой господин, — согласился Варчислав. — Я мог бы сказать: сначала дай мне триста солидов, девку и отдохнувшего коня, а потом я скажу тебе правду. Только время уходит, и если я не выявлю тебе правды сейчас, завтра может быть уже слишком поздно. Но поклянись мне собственной жизнью, что сдержишь данное мне слово.

Эти слова обеспокоили толстого Отрика. Какой же это подвох готовил Дабуг Авданец? Не напрасно же он обучался у короля Арнульфа.

— Клянусь своей жизнью, — торжественно объявил он, — что именно этому человеку, когда он откроет мне правду, я дам триста солидов и мою девку Саву.

— Пускай принесут триста солидов, — потребовал Варчислав.

Хлопнул в ладони Отрик, и через небольшое время ему принесли из сокровищницы деньги в льняном мешочке. Варчислав взял его в руки, пересчитал монеты. И только после того сообщил:

— Ты, господин, выслал своих шпионов во Вроцлавию. Только им заплатил Дабуг Авданец, и они не принесли тебе истинных сообщений. Сколько баварцев получил Дабуг от короля Арнульфа?

— Сто, — ответил на это Отрик.

— Обманули тебя, господин. — У него три сотни баварцев. А сколько пребывает с ним лестков?

— Тоже сто.

— Тут ты прав, господин. Только он за золото и серебро нанял еще сотню щитников.

— Честрам выдержит осаду даже и двух тысяч воинов, — загоготал Отрик, а вместе с ним, подлизываясь, засмеялись и его самые любимые воины.

— Он не пойдет на Честрам, господин. Возле деревни Ольша имеется переход через трясины Барычи, то есть, через Бездну. Уже завтра пройдут там люди Дабуга и очутятся на тылах твоей крепости. Дабуг и не собирается осаждать Честрам. Он желает идти на Гнездо, к Даго Пестователю, и просить у него справедливости.

— Даго Пестователь не пожелает его слушать.

— Он везет письмо от короля Арнульфа, а в нем имеются просьбы, проявить Дабугу милость.

Отрик помнил, что несколько лет назад Даго Пестователь отказал Дабугу в помощи. Но не приказал убить, а только послал к королю Арнульфу. Кто знает, как поведет Пестователь сейчас, получив письмо от короля восточных франков?

Неожиданно Варчислав на пол и долгое время лежал будто неживой.

— Это что с тобой? — обеспокоился Отрик и лично поднял рыцаря с пола.

— Ослаб я, господин, по дороге к тебе, — пробормотал Варчислав.

Обрадовался его слабости толстый Отрик.

— Слаб ты, а девку хочешь? — засмеялся он. — Ну ладно, Сава. Возьми его в баню; прикажи выкупать, а потом уложи в ложе. Небольшая с него тебе будет польза, как от мужчины, так как ослаб он в дороге. Но если после бани окажется он мужчиной, дам ему в награду сотню солидов.

Отрик размышлял так: «После победы над Дабугом отрублю этому голову и заберу свои деньги. Ну а если он еще и моей Савой попользуется, перед смертью его еще будут ждать мучения».

Сава и еще три девки Отрика повели Варчислава в баню, чтобы там он смыл покрывающую его грязь, когда он преодолевал болота реки Барыч. Орик же приказал прервать пир и начал совет с командующим своих отрядов, Волком.

— Протрубишь в рог, и пускай незамедлительно встанет передо мной все мое войско. У меня три сотни конных и триста щитников. Всей армией отправимся к Ольшк, притаимся там и нападем на Дабуга.

— А Честрам, повелитель? — спросил Волк.

— Будет достаточно, чтобы его защищали стражи.

— Ты так сильно доверяешь этому изменнику? — удивился Волк.

— Я ему не доверяю. Стража защитит Честрам, пока мы не возвратимся от Ольши. Ведь это правда, что через Ольшу имеется тайная дорога, по которой можно перейти Бездну.

— Как скажешь, повелитель, — поклонился Волк.

И еще той же ночью вся армия Отрика выступила в сторону Ольши, а в Честраме осталась лишь стража для охраны ворот и оборонных валов.

Тем временем в бане раскалили камни и полили их водой, чтобы заполнить мыльню паром. Голый Варчислав, держа в руке льняной мешочек с солидами, влез в бочку с теплой водой, и три обнаженные до пояса молодые девки стали обмывать его от ног до головы. Сава же стояла у двери и внимательно глядела за тем, не пожелают ли девки втянуть юношу в любовные забавы. Ведь это именно ей пообещал Отрик этого рыцаря, чтобы познала она наслаждение.

Моющие Варчислава девицы стали хихикать громче, потому что, неожиданно, член у того поднялся и теперь колом торчал под животом. Сава прикрикнула на девок и приказала вытереть тело чужака льняным полотенцем, после чего завела воина в свою палату, а уже там подала ему горячего пива с пряностями. Чужак лег под овечьей шкурой, она же прискела на краю ложа и, подливая в кружку, спросила:

— Зачем ты предал своего повелителя? Это его земля и его крепость. В детстве его назначили воеводой. Дядья захватили его землю.

— Это Отрик приказал допросить меня в ложе, при пиве? — насмешливо спросил тот.

— Да. Приказал, — согласилась Сава. — Но мне и самой интересно.

— Сколько тебе лет? — спросил ее Варчислав вместо того, чтобы ответить.

— Девятнадцать.

Девушка расплела свою длинную русую косу; сняла одежду, обнажая своигруди, огромные, словно две хлебные буханки.

— Красивая ты, — сказал Варчислав. — Не дивлюсь я тому, что господин Отрик сделал тебя своей самой любимой наложницей.

Та лишь пожала плечами.

— И что с того? Мне уже девятнадцать лет, но ни мужа, ни детей иметь я уже не буду. Когда уйдет моя красота, я стану словно нищенка. Отрик давно уже не мужчина. Когда я пробуждаю в нем мужское желание, он приказывает мне ложиться в кровать, а сам сосет у меня между ногами будто поросенок.

— Это ужасно, — согласился Варчислав.

— Месяц назад познала я молодого воина, который исполнил меня словно мужчина. Тогда-то познала я такое наслаждение, которого никогда не познавала раньше. Только Отрик приказал его убить, потому что он ревнивый. И у тебя тоже отберет жизнь, как только победит Дабуга Авданца. Убьет тебя и отберет мешочек с деньгами, который ты держишь возле ложа.

Варчислав притворился обеспокоенным.

— И что ты мне посоветуешь, Сава?

Девица не ответила. Чужак был прикрыт овечьей шкурой. Она сунула руку под эту шкуру и попала на его крепко торчащий член. И прямо затряслась от наслаждения.

— Возьмешь ли ты меня в жены, если я спасу тебе жизнь? — спросила она голосом, ломающимся от похоти.

— Да, — пообещал тот.

— Они уже выступили к Ольше. Отрик со всей своей армией. В Честраме осталась только стража, два десятка мужиков. Я знаю их всех. Я выведу из конюшни двух лошадей, стражам у врат скажу, что ты должен передать Отрику что-то крайне важное. Они выпустят нас из града. И мы сбежим в сторону Гнезда. За триста солидов ты купишь небольшую весь с невольными смердами. И мы станем там править. Потому не здесь и не сейчас познаем мы наслаждение. Нам нужно каждое мгновение.

Все более сильное телесное желание не позволило ей оставить в покое торчащий мужской корень. Резким движением откинула она овечью шкуру, задрала юбку и залезла на Варчислава, заполняя его членом свое полное похоти нутро. Почувствовав в себе удар семени, она затряслась.

— Бежим, — бормотала Сава, сползая с ложа с дрожащими ноздрями.

— Принеси меч, который у меня забрали, — приказал Варчислав.

Девица вышла из помещения, после чего он начал спешно одеваться. Когда же она вернулась с мечом, он, уже одетый, улыбнулся, поцеловал Саву и спросил:

— Отправились к Ольше?

— Все. Только стража осталась. Ты хочешь, чтобы я вывела пару лошадей из конюшни?

— Сначала я убью тех, что сторожат у ворот, — ответил тот.

Сава не понимала, зачем он желает так сделать, даже показалось странным. Только девица была опьянена своей похотью, которую она не успокоила, поскольку этот рыцарь слишком скоро спустил в нее свое семя. Она желала вновь иметь в себе его член, и надолго, но это могло стать возможным, когда они вдвоем сбегут.

Вдвоем они вышли в темноту внутреннего двора; подошли к надвратной башне; Варчислав спрятался в темноте, Сава же начала выманивать стражей.

— А идите-ка сюда! — крикнула она охранникам врат. Загорелся факел.

— Это ты, Сава? — спросил чей-то голос.

— Я. Отрика нет, так что идите ко мне, и все, — похотливо прибавила она.

Охранники поспешно сбежали по ступенькам лестницы. Было их трое. А поскольку спускались они поочередно и по одиночке, Варчислав смог убить их всех, то рубя головы, то пронзая живот.

— Что ты наделал? — Сава был перепугана. — Теперь мы не сможем сбежать, не пробуждая подозрений.

Варчислав ничего не ответил ей, а только отодвинул балку, запирающую врата, после чего громко свистнул в темноту.

Ему ответил свист из мрака. Варчислав схватил факел, брошенный на землю одним из стражей, и осветил открытые врата града. Сава, перепуганная случившимся, встала посреди проезда. Тогда Варчислав схватил ее в поясе и, почти что бессознательную от страха отодвинул в сторону, в противном случае ее растоптали бы десятки лошадей с вооруженными баварцами, что въехали на внутренний двор Честрама.

Рассказывают, что Дабуг Авданец не позволил ни баварцам, ни своим лесткам грабить град, насиловать женщин и девок, потому что Честрам был его наследием. Перебили только всех стражей, изнасиловали жен Отрика и отрубили головы трем его сыновьям, которым было уже шестнадцать, четырнадцать и тринадцать лет. Вот только не мог Дабуг сдержать женщин и девок, которые принадлежали Отрику и не испытывали с ним мужского наслаждения, чтобы по собственной воле, и даже подстрекая к тому его воинов, с радостью не отдавались им.

На следующий день Дабуг Авданец соединил Варчислава и Саву как супружескую пару, делая его жупаном и градодержцем Честрама во все времена, в том числе — и его сыновей.

— Мне будет принадлежать Геч, — заявил он. — Ты же, Варчислав, станешь моим вассалом, как мы тому выучились у франков.

В зале, в котором еще прошлой ночью пировал Отрик, Дабуг принял ползущего к нему на коленях Варчислава и взял его ладони в свои ладони. Ночью жн, обнажившись, Сава поцеловала желудь торчащего члена Варчислава и дала клятву:

— Ты — мой господин и повелитель. Живи во мне во все времена, пока смерть не разделит нас.

И все же, удивительна женская натура. Уже через три ночи сказала Сава Варчиславу:

— Прежде чем войти в меня, спей мою влагу, ибо это пробуждает мое желание, поскольку с тринадцатого года жизни так поступал со мной Отрик. Я его презирала и думала о мужском овладении мной, но когда ты поимел меня, я тоскую по тому способу, поскольку он усиливает мое желание.

Месяцем позднее под утро Варчислава нашли неживым. Наверняка, во мраке ночи, поднимаясь по лестнице на валы града, он поскользнулся, упал и свернул шею. Градодержцем Честрама стал командир баварцев, Тогина. Он же взял себе в жены красавицу Саву и имел с ней множество детей. Ибо сказано в Книге Громов и Молний в главе о женщинах и любви: «Между ногами женщины столько же сладости и яда, что в поданном повелителе жбане пива. Поэтому дай напиться другим, прежде сам погасишь жажду. И внимательно гляди на тех, что гасили жажду перед тобой».

И еще сказано в той же книге: «Помни, что в мир ты вышел меж ног женщины. Потому выполняй капризы этого странного места, помня, что жизнь и смерть, они словно брат и сестра. И то, что дало тебе жизнь, может дать тебе и смерть. Про срамное место женщины ты будешь думать с рождения до смерти».

Тем временем, три дня и три ночи скрывались Отрик и Волк на перешейке между озерами и трясинами, который неподалеку от Ольши образовала река Барыч. Только здесь или же через мост в Миличе можно было перейти в страну полян. Но там бодрствовали люди Стоймира, так как им сообщили о приближении Дабуга Авданца. Они должны были впустить его на мост и в град, а потом перебить всех до одного, чтобы даже известие о смерти Дабуга не пробралось в широкий мир.

На третий день, в полдень, выслал Дабуг Авданец верхом в Ольшу глуповатого слугу. Узнав, что произошло, разъяренный Отрик убил этого прислужника ударом кистеня; но напрасно рычал он, словно зубр, которого ранили копьем. Когда вечером он прибыл под валы Честрама, то застал разобранную дорогу из кругляков через болота, что сделали люди из посада, чтобы разгневанный Отрик Авданец не перенес на них своей мести.

Переночевал Отрик на болоте, утром увидел на башне прибитые к деревянным стенам тела своих сыновей. Выехал навстречу ему Дабуг Авданец вплоть до места, где кругляки на трясине заканчивались, то есть на расстояние двукратного выстрела из лука.

— Так, значит, ты приветствовал меня, дядька? — спросил он.

Отрик одним духом опорожнил баклагу с пивом и начал что-то гневно выкрикивать в сторону Дабуга, который, на вороном коне и в золоченых доспехах, вызывал восхищение у воинов Отрика.

— Отдай мне мой Честрам! Отдай мне мой дом и мою сокровищницу! — вопил Отрик. — Гнев Даго Пестователя падет на тебя и на тех, которые тебе служат. Он послал тебя к Арнульфу, а ты возвратился без разрешения Пестователя.

И громким голосом отвечал ему Дабуг:

— Когда Даго Пестователь добыл Гнездо, он поделил земли на три части. Одну часть забрал себе, одну дал маленькому Палуке, а третью — мне, я тогда только что родился. Мой дед, кузнец Авданец, должен был управлять моими владениями, пока я не стану сильным и смогу править самостоятельно. Потом он умер, а вы незаконно захватили принадлежащее мне, а еще покушались на мою жизнь. Но закончилось время моего учения и службы у короля Арнульфа. И то, что мое, пускай станет моим.

А потом крикнул людям Отрика:

— Воины! Бросьте Отрика, ибо на моей стороне справедливость и закон. Всех вас я приму в свои ряды и поведу к победам. А кто убьет Отрика, получит от меня сто солидов.

Отрик обнажил меч и огляделся по лицам своих воинов. То же самое сделал его командир, Волк. Они оба не могли никому довериться, поскольку все прекрасно знали, что закон и справедливость находятся на стороне Дабуга. А самое главное, именно Дабуг владел сейчас Честрамом, а в нем находились жены и имущество каждого из воинов.

Предательская стрела, выпущенная неизвестно кем из рядов армии Отрика, пробила горло Волка. Отрик бросился бежать, но кто-то метнул ему в спину копье, и бывший повелитель скончался еще до того, как упал с коня. Таким вот образом Дабуг добыл один из принадлежавших ему градов, овладел сокровищницей Отрика и увеличил свои силы новыми воинами.

Говорят, что спустя много дней Безприм-Авданец полз на коленях к трону Пестователя и Любуши.

— Господин мой и повелитель, — умоляюще вытянул он руки к Пестователю. — Без твоего позволения покинул Дабуг двор короля Арнульфа, вернулся в нашу страну, захватил Честрам и убил моего брата Отрика вместе с его женами и детьми. Теперь же, как говорят, он идет со своей армией на Геч, чтобы отобрать его у меня. У меня есть своя армия, только я не могу ей доверять. Дай мне, господин и повелитель, младшую дружину, дабы укротить Дабуга Авданца.

Усмехались злорадно придворные, собранные в парадном зале Гнезда. Это к кому же обращал свои мольбы Безприм-Авданец? К Пестователю, о котором ходили слухи, будто бы болен он Отсутствием Воли, к Любуше, его супруге, давно уже лишенной какой-либо власти. Почему Безприм был настолько глуп, что, прежде чем приползти к ногам Пестователя, не поговорил вначале либо с Микорой, ни новым Великим Сборщиком Налогов, почему не дал им по кошелю золотых солидов или серебряных гривень, чтобы те привели его с жалобой к человеку по имени Петронас, который теперь в парадном зале стоял за троном Пестователя и производил впечатление, как если бы был всего лишь его стражем и никем больше. А еще лучше, чтобы выслушать Безприма пожелала молодая девушка по имени Зоэ, которой в парадном зале вообще не было.

И все же Пестователь проявил свою волю. Он ответил Безприму:

— Когда пять лет назад прибыл ко мне Дабуг Авданец и попросил помощи против тебя и Отрика, я не сказал ему «да», равно как не сказал ему «нет», но отослал его к королю Арнульфу. Разве не должен я сейчас сделать то же самое? Так что ты не услышишь от меня ни «да», ни «нет». А если все так же желаешь жить и размножаться, отправься в Край, лежащий между нами и поморцами. Там построй грады и там размножайся. Или сражайся с Дабугом Авданцем. В нем течет кровь великанов, вот он и поступает, как великан. Не должен был он спрашивать меня, когда покинуть двор короля Арнульфа, если отозвалась в нем болезнь великанов, прозванная Жаждой Деяний.

— Я твой слуга и вассал, — продолжал умолять его Безприм. — Дабуг же — вассал короля Арнульфа, который дал ему сто баварцев.

На это пожал плечами Даго Пестователь.

— Не мучай моих ушей своими стонами, ибо мне это надоело. Во многих женщинах засеял я свое семя, и из него выросло много великанов. Но я среди них наибольший.

Сказав это, Даго Пестователь поднялся со своего трона, а вместе с ним сделала это Любуша, и они оба покинули парадный зал. Безприм же — как рассказывали обэтом — собрал на десятки повозок все свое имение из Геча и отправился на земли, названные Краем, и там возникла новая ветвь Авданцев.

Вечером того же дня Петронас очутился в комнате Пестователя и сообщил ему, что, согласно имеющихся сведений, Дабуг заключил тайную договоренность с Одиленом, вторым сыном владыки Вроцлавии, и оба они намерены напасть на Землю Шлёнжан, что может привести к войне с князем Сватоплуком.

— Ты поручил мне, господин, — сказал Петронас, — чтобы я так руководил всем, чтобы как можно дольше сохранить мир. Ибо желаешь ты чтобы эта страна богатела, чтобы размножались ее обитатели, и чтобы росло ее могущество. Миру же угрожает Дабуг Авданец.

— Можешь ли ты, Петронас, пригласить на завтрашнюю охоту Зоэ и отправиться на нее вместе со мной? — спросил Пестователь. — Что-то неудобно сидится на троне. Предпочитаю я быть в седле и мчаться через пущу вместе с твоей сестрой.

— А вопрос войны, повелитель? Той войны, которую может развязать Дабуг Авданец. Позволь мне, господин, взять младшую дружину, и когда он овладеет Гечем, призвать его к порядку.

Пожал плечами Даго Пестователь. Презрение прозвучало в его голосе:

— А если он победит тебя, Петронас? Это ведь великан, кровь от моей крови и плоть от моей плоти. Не желаешь же ты, верно, чтобы потом мне пришлось вытаскивать против них свой Тирфинг.

— А откуда ты знаешь, господин, а вдруг и во мне течет кровь великанов, — гордо ответил ему Петронас. — Македония породила такого человека, как Александр Великий.

— То было очень давно, Петронас. С того времени великаны это лишь те, которых создал я: Лестек, Вшехслав Палука, Дабуг Авданец и Семовит.

— Ты забыл про Кира, господин.

— Откуда тебе о нем известно? — с подозрением спросил Даго.

— Все помнят, что у тебя с Зификой был сын.

— Его нет в живых. А впрочем, он родился карликом, поскольку Зифика не мерла родами.

— А если ты ошибся, повелитель?

— Тогда пускай свое величие докажет деяниями так, как сделал это я, — ответил на это Пестователь. — В каждом из великанов однажды пробуждается Жажда Деяний, и даже я не в состоянии ей противостоять.

— То есть, повелитель, ты не дашь мне младшей дружины, чтобы я укротил Авданца?

— Нет. О победит тебя, Петронас. Не вижу я в тебе великана.

Даго Пестователь в этот момент был совершенно беспомощен. У Петронаса было громадное желание вытащить сой короткий меч и вонзить его в грудь Пестователя. Но в Византионе в течение долгих лет учился он искусству скрывать свои чувства и сдерживать гнев. Так что он улыбнулся Пестователю, но подумал: «Ты уже начал болеть Отсутствием Воли, только не знаешь еще, сколь громадной может быть эта болезнь».

…Рассказывают, что еще тем же летом Авданец устроился в Гече, выстроив себе на каменных фундаментах громадный двор и крепость в Любине, в трясинах притока Обры. В месяце цветения липы Одилен прислал в Геч юную Аске и с ней великолепный кортеж. Двадцать лошадей не могли забрать сокровища, которые получила она в качестве приданого от своего отца, князя Кизо. И богатства Дабуга, вроде как, были настолько огромными, что свою армию он пополнил более чем тысячью воинами тяжелой кавалерии, тысячю — легкой кавалерии и тысячью щитников. Своим военачальникам, градодержцам и старостам раздал он много градов и весей. Говорят, что своим военным могуществом он равнялся Пестователю.

Тем не менее, в месяце жатв, прибыв со своей огромной армией под Гнездо, на коленях прополз по красному ковру Дабуг к самому трону Даго Господина и Повелителя, вложил свою голову под его плащ, отдаваясь тому в пестование.

— Господин мой и повелитель, — заявил Дабуг. — Позволь мне верно служить тебе. Как сегодня, так и завтра, так и до конца дней моих.

Прекрасно выглядел Дабуг Авданец в золоченых доспехах, в белом плаще с непокрытой головой, с белыми, как у Пестователя, волосами. Ведомо было, что он небрачный сын Даго Господина, и у многих в глазах встали слезы умиления от того, что могут видеть, как сын, столь похожий на отца, покоряется перед ним и признает его власть.

И один лишь Пестователь, казалось, не видит никого. С высоты своего трона он глядел куда-то в стену над беловолосой головой Авданца, и громадная печаль проникала его. Вот уже несколько дней не видел он Зоэ, не глядел на нее, не слышал ее голоса. Ее служанки сообщили ему, точно так же, как и Петронас, что та плохо себя чувствует и не покинет своей комнаты. Слишком горд был Пестователь, чтобы просить у Зоэ разрешения посетить ее в комнате, и в течение нескольких минувших дней пытался он бороться с своим странным чувством к этой девушке. Только все услия были напрасными. Сидящему на троне и принимающему голову Авданца под свой плащ казалось, что вместо сердца в груди его громадный камень, обременяющий его и не дающий дышать. Вспоминал он те времена, когда мчал с Зоэ через поля и леса, тосковал по ее виду и тонул в мечтаниях, что вновь переживет подобные мгновения. Так важен ли был юноша у его ног?

Рядом со стоящим на коленях Авданцем неожиданно встал Великий Канцлер Микора, сын Херима, и спросил юношу:

— Ты называешь себя слугой Пестователя, Авданец. Но Пестователь любит мир, нам же донесли, будто бы ты, вместе с Одиленом, сыном властителя Вроцлавии, намереваешься овладеть Землей Шлёнжан. Разве не знаешь ты, что это грозит нам войной со Сватоплуком?

— Это Одилен, о Пестователь, желает овладеть Землей Шлёнжан, я ему в этом только помогу. Одилен обещал стать моим вассалом, я же живу в дружбе с королем Арнульфом и епископом Вичингом. Мой вассал, Одилен, заплатит Сватоплуку дань, потому никакая война нас не ожидает.

Перед трон Пестователя выступил Петронас и произнес по-латыни:

— Vassalus vassal mei non set meus vassalus…

А так как не все поняли эти слова, прибавил:

— Ты ведь знаешь, Авданец, что «вассал моего вассала — не мой вассал». Одилен будет твоим вассалом, а не Даго Господина и Повелителя.

Огляделся с беспокойством по сторонам Дабуг Авданец, ибо не ожидал он, что в Гнезде известны его тайные планы. А потом, не поднимаясь с колен, вновь обратился он к Пестователю:

— Женился я, господин мой, на дочке князя Кизо, властителя Вроцлавии. С помощью Одилена сделаю я так, что и Кизо будет моим вассалом, а это означает, что могущество твое протянется еще дальше.

— Он будет твоим вассалом, Авданец, но не Даго Господина, — упрямо повторял Петронас.

Вмешался и Микора, Великий Канцлер:

— А спрашивал ли ты у Даго Госодина разрешение на супружество с Аске, дочкой князя Кизо? А вдруг у Даго Господина были другие планы на твой счет? Самовольно начинаешь ты действовать, Дабуг Авданец. А ведь не так еще давно был здесь Безприм-Авданец и просил младшую дружину Пестователя, чтобы укротить твое самоволие. Отказал ему своей милости Даго Господин. Вот верно ли?

Вопрос этот Микора направил Пестователю, но тот молчал, задумчиво глядя куда-то высоко над головой Авданца. Пихнула его локтем сидящая рядом Любуша, но тот даже не вздрогнул.

И воскликнул стоящий на коленях Авданец:

— Что же должен я делать, Даго Господин и Повелитель?

Даго молчал, в мечтаниях своих скача по полям рядом с прекрасной и стройной Зоэ.

Поглядел в глаза Пестователя его бастард Дабуг Авданец и увидел в них пустоту. Не открылись и уста Пестователя, чтобы похвалить или осудить намерения Авданца.

Воскликнул тогда Великий Канцлер Микора:

— Нет у тебя, Авданец, согласия на завоевание Земли Шлёнжан. Мы не желаем войны со Сватоплуком.

Собранные в зале лучшие люди и наиболее прославленные воины начали бить мечами по своим щитам, так что сделался ужасный грохот.

— Не желаем мы войны со Сватоплуком! — в один голос ревел весь зал. — Не хотим войны со Сватоплуком!

Поднялся с коленей Дабуг Авданец и вновь огляделся по лицам людей, кричащих против него. Более всего взгляд его задержался на Микоре и Петронасе, но только лишь презрительная усмешка появилась у него на устах. После того Авданец поклонился своему отцу, Даго Господину, и ушел по красному ковру, и никто не смел его коснуться, хотя не было при нем меча. На дворе его ожидали слуги и сразу же подали ем коня. Грохоча подковами, проехал он с ними посады и соединился со своей армией, и никто не отважился его задержать.

Говорят, что после ухода Авданца Даго Господин поднялся с трона и покинул парадный зал. Многие из лучших людей начало роптать, что Даго Пестователь не выразил своей воли, что недостойно властителя. Только они опасались громко сказать об этом, поскольку в Гнезде было полно согдов с белыми пиками, так что всякий непокорный мог быть наказан.

Вечером Любуша пришла в комнаты Пестователя и с упреком сказала ему:

— Был здесь Авданец, а ты молчал, муж мой. Быть может, правда это, что стал ты болеть Отсутствием Воли?

Пестователь сидел на табурете, спустив голову, которую он опирал на правой ладони. После слов Любуши он резко встал и ударил женщину по лицу:

— Ты родила мне трех дочек. А мне нужны великаны. Разве не заметила ты, что Авданец — это великан, кровь от крови моей? И нет силы, которая его удержит, если действует на него Жажда Деяний.

Получив пощечину, Любуша отступила к двери и сказала напоследок:

— Муж мой, ты окружаешь себя никакими людьми, а потом называешь их карликами. Будь осторожен, чтобы сам не исчез в толпе карликов.

— Ты видела его, Любуша, — с неким восхищением говорил Пестователь. — Он красив. Он велик. Это моя кровь.

— Ты ненавидишь меня, господин, — заявила Любуша. — И ненавидишь меня не потому, что я не родила тебе великана, а потому, что ты изо всех сил желаешь жениться на Зоэ. Но не можешь этого сделать, ибо Сватоплук — это христианский властитель, и я тоже верю в человека, умершего на кресте. И Зоэ тоже христианка. Она не позволит тебе взять ее второй женой. Чувствую я, что ты намереваешься меня убить. В любое время дня или ночи, кушая, спя или сидя с дочками в своих комнатах, опасаюсь я смерти от твоей руки. Не станешь ли ты отрицать, что не желаешь отобрать у меня жизнь?

Тот молчал. Тогда Любуша спросила с мольбой в голосе:

— Разреши мне сбежать вместе с дочками. Назначь мне, господин, спокойный уголок, и я исчезну из твоей жизни. Ты будешь свободен от меня.

— Ты сбежишь к Сватоплуку, а я не желаю войны.

— Я же сказала: назначь мне, господин, пускай даже самый несчастный уголок, лишь бы я только могла сохранить жизнь.

— Уйди в мире, Любуша. Хочу я, чтобы ты жила, — сказал Даго Господин.

Та покинула его комнаты, только не поверила ни единому слову Пестователя, так как слишком долго пребывала рядом с тронами повелителей. Сватоплук убивал каждого, кто стоял у него на пути. А скольких убил Пестователь, которые были слишком богатыми или желали сделаться могучими?

Как обычно, прежде чем отправиться ко сну, Даго Пестователь вызвал командира своей стражи, Петронаса, а тот принес кувшин с сытным медом. Даго Господин до сих пор восхищался красотой и величием Дабуга Авданца.

— Ты молчал, господин, когда Авданец грозил войной со Сватоплуком, — сказал Петронас, — наполняя медом кубки себе и Пестователю. — И твой народ дивится этому.

— А какое мне дело до народа? — пожал Даго плечами. — Он был мне нужен, когда я захотел сесть на трон Пепельноволосых. Народ вечно недоволен своим повелителем. Если будет нужно, я выдам народу тебя, Петронас, свалив на тебя все вины.

— Народ желает мира, а Авданец войны.

— Пускай не будет ни мира, ни войны. Самое важное: найти виновника всяческого зла.

— И ты считаешь, что им буду я?

— Да. Поскольку у меня сложилось впечатление, что ты ограждаешь меня от Зоэ.

— Я командир твоей гвардии. Дай мне младшую дружину и сделай Великим Канцлером.

— Это пост для никакого человека, чтобы меня не перерос.

Даго разделся и лег на белые медвежьи шкуры. Сытный мед уже замутил немного у него в голове и призывал ко сну. Петронас присел у его постели и сообщил:

— Говорят, господин, что Херим не позволил убить твоего сына, Кира, рожденного от Зифики. Не верил он, что великана способна родить лишь та женщина, что умерла родами. Вроде как, он отдал его в чужие руки, чтобы тот вырос великаном.

— Херим любил Зифику, — пробормотал почти что спящий Даго.

— И что ты сделаешь, повелитель, если Кир появится здесь, чтобы заявить о своем наследии. Ведь это же твой первородный сын.

— Я убью его, — заявил Даго. — Он карлик, раз я так сказал. Запомни, Петронас, что существует только лишь то, что было названо. В этом и заключается искусство правления людьми. Я назвал Кира карликом, вот он и останется карликом так долго, пока я не назову его великаном.

— Разве такое когда-нибудь случится?

— Не знаю, — ответил Даго и заснул.

Рассказывают, что Даго Господин и Пестователь, который заключил со Сватоплуком вечный мир, подтвержденный супружеством с Любушей — обеспечил своим богачам, равно как и простому народу, много лет спокойного труда и благоденствия. Получивший образование в империи ромеев, он перенес на земли полян множество образцов, которые он там подсмотрел в организации самого государства, равно как и в способе сбора налогов, обогащая не только себя, но и лучших людей. Прежде всего, он сделал вассалами своих сыновей. Лестеку, рожденному в законном браке и считавшемся его наследником, он отдал Познанию и окрестности, его бастард Вшехслав Палука обрел власть над Жнином и всей Землей Палук, до самой реки Нотець, и даже за ее границы. Второй бастард, Семовит, получил укрепленную Крушвицу с окрестностями, а Дабуг Авданец, вернувшись от короля Арнульфа, сам сделался властителем Геча, земель и градов между реками Обра и Барыч. Остальные земли Пестователь оставил себе, назначив для правления ними несколько воинов. Витляндией, у устья Висулы, управлял сын Клодавы; давней землей Длинноголовых Людей владел воевода Ольт Повала, в Серадзи сидел воевода Лебедь Рыжий, а на границе со Сватоплуком — воевода Ченстох. Вот только не нашлось у него достаточно воли, чтобы назначить управляющего для добытой после падения висулян Сандомирской Земли. Налоги от тамошнего люда он приказал собирать, попеременно, то Ченстоху, то опять же Лебедю Рыжему, из чего в будущем возникло большое несчастье.

Под своим непосредственным командованием Даго Пестователь имел так называемую младшую дружину, составленную из тысячи хорошо вооруженных всадников и пяти сотен щитников. В случае войны он имел право созвать дружину, называемую старшей, то есть составленную из дружин своих сыновей и из дружин воевод, поскольку эти люди тоже получили право на собственную военную силу. Кроме того, в сложные моменты Даго Пестователь мог призвать народное войско, то есть каждые шесть семей вольных кметей должны были снабдить всем необходимым и доставить ему одного конного воина, а те, что победнее — одного щитника; еще более бедные — служить подвозом, то есть волами телегами для перевоза запасов и фуража его большой армии. Было подсчитано, что «старшая» дружина Пестователя и народное войско могли насчитывать десять тысяч конных и пеших воинов. На самом же деле, более всего считалась хорошо вышколенная «младшая» дружина Пестователя, равно как и дружины сыновей и воевод, поскольку их все время готовили к сражениям и обучали военной дисциплине.

Теснота, царящая в крепостях и градах, привела к тому, что и дружина Пестователя, и дружины его сыновей и воевод населяли специальные военные лагеря, находящиеся неподалеку от мест поселения своих повелителей. В градах же и в укрепленных местах службу выполняла так называемая стража, то есть люди из округи, которые оружным стражеванием в градах и крепостях платили за предоставленную им в пользование землю и дома. Эти войсковые лагеря немного походили на ромейские фемы, поскольку большинство воинов имело право на собственную землю и даже на деревни в округе; жили они не только за счет оплаты, получаемой от своего господина, но еще черпали доходы от земли, обрабатываемой, в основном, невольным или наполовину вольным народом.

Крупные и значащие крепости, такие как Гнездо, Крушвица, Познания, Геч, Жнин или град Ченстоха — окружали деревни-веси, в которых жили и работали люди в пользу своих господ и их армий. Следовательно, существовали деревни, в которых делали только щиты или копья с дротиками, деревни дубильщиков кож или же разводящих пчел; деревни сапожников или колесников; деревни овчаров или скотоводов, а еще коневодов. Известны были веси, обитатели которых занимались исключительно рыболовством, разведением хмеля и даже установкой шатров, этим занимались жердники; деревни смолокуров и угольщиков, производителей жерновов, и даже веси музыкантов, развлекающих господ на их пирах.

У сыновей Пестователя и его воевод имелась обязанность ежегодно выплачивать надлежащие средства своему повелителю. Потому в каждом граде имелся сборщик налогов, а в Гнезде — Великий сборщик налогов. Древний обычай выплаты любой дани в пользу своего господина был заменен уроками, то есть тем, что между господином и слугой или же кметем было «урочено», то есть договорено и установлено на постоянно. Уроки делились на те, которые назывались «нарезами» и те, что назывались «сып». Сборщик налогов брал от подчиненных ему кметей или смердов дань домашней птицей, овощами или скотом, а получив надлежащее, делал на палке насечки, называемые «нарезами». «Сып» означал дань зерном. Само же слово «сып» было родом от слова сыпать зерно для господина. Помимо этих обязательных налогов, народ был обременен и другими услугами, к примеру, помощью при прокладке дорог и мостов, возведении и укреплении градов. То же из дани, что не было использовано при дворах лучших или богатых людей, называемых господами или «панами», от древнего слова «жупан» — прежде всего, зерно, воск и шкуры — продавали купцам или же высылали реками в самую Витландию, за что, обычно, получали деньги: серебром или золотом. Часть этого серебра, золота или денег сборщики отдавали Великому сборщику налогов, который находился в Гнезде, поскольку собственную дружину, постоянно готовую к бою, Даго Пестователь содержал с уроков и сыпов из собственных деревень, непосредственно ему подчиненных, а имелось у него них громадное число. От своих сыновей-вассалов и от воинов требовал он исключительно наличность, поскольку она нужна была ему для хорошего управления государством.

В годы мира все эти уроки и сыпы, равно как и оплаты в наличности, не были особо обременительными. Никто слишком часто не отрывал людей от работы в поле, чтобы те выполняли какие-то повинности или работали на укреплении градов. Потому-то, с тех пор как заключил Пестователь перемирие со Сватоплуком и женился на Любуше, обогатились не одни только вассалы и паны Пестователя. Точно так же и народ простой, вольный, наполовину вольный и невольный никогда не голодал и хорошо плодился. Богатство начало заглядывать даже в некогда самые бедные и несчастные вески и дома.

За эти десяток с лишним лет мира и процветания, от лестков, которые когда-то сражались против власти князей, остался только лишь льняной плащ, который носили воины, и красный флажок с белой птицей. Давние лестки сделались градодержцами, старостами, жупанами, и даже, как Ченстох, воеводами, дойдя до больших богатств. Тем не менее, вечно они любили говорить о проблемах народа и своей ненависти к князьям. Впрочем, точно так же поступал и Даго Господи, охотно вымеряя справедливость, и не выражая согласия, хотя его усердно уговаривали, принять титул комеса, князя, кунинга, палатина или даже короля. Все время он оставался при одном наименовании: Пестователя. Когда же должен был он принимать в своем парадном зале кого-то из народа, накидывал себе на плечи белый, потертый, а кое-где и прорванный льняной плащ. За это простой народ его любил, а так же те лучшие люди, что были раньше лестками. И точно как раньше, когда никто не поверил, что смогла его убить королева Зифика, так и сейчас не было веры тому, что овладела им болезнь, прозываемая Отсутствием Воли. То же, что некоторые называли отсутствием воли, народ и многие богачи признавали желанием мира, поскольку и действительно, Даго обеспечил мир на десяток с лишним лет.

И тут вот разошлась весть, что время может закончиться, и наступить время войны.

Поначалу об этой угрозе узнали вассалы и лучшие люди, то есть воеводы, паны-градодержцы и властители. Так вот, Дабуг Авданец без согласия на то Даго Пестователя, захватил град Милич и мост через реку Барыч. Он вырезал все семейство Стоймира, который платил дань князю Сватоплуку. Милич и мост, ведущий к Вроцлавии, Авданец сделал своей собственностью. А Даго Господин не укорил его за это, не укротил, чего от него ожидали. Это означало, что, либо Даго Господин очень слаб и вправду, как об этом сплетничали, болеет Отсутствием Воли, либо же не опасается войны со Сватоплуком. Но, как бы там дела не обстояли, сборщики налогов тут же наложили на людей большие уроки и сыпы, тысячи народу были силой высланы на укрепление градов и крепостей.

С началом зимы, сразу же после праздника солнцестояния, из Гнезда неожиданно пропала жена Пестователя, Любуша, и три ее дочери, которых родила она от Пестователя. Четыре дня и четыре ночи Даго Пестователь охотился на крупного зверя, его сопровождал командир согдов по имени Петронас и его сестра, знаменитая своей красотой Зоэ. Когда же они возвратились в Гнездо с множеством наполненных мясом санями, Любуши во дворе не было. Шептались люди, только шепотэтот был слабым, едва слышимым, будто бы Даго Господин приказал убить Любушу, чтобы иметь возможность взять в жены прекрасную Зоэ, поскольку Любуша, как верящая в Господа на Кресте, не могла бы дать согласия на второе супружество мужа. Но зачем Даго Пестователю было убивать еще и трех своих дочек, раз он мог их, с выгодой для себя, выдать замуж за достойных и богатых людей? Более правдоподобной казалась мысль, что Любуша с дочерьми из Гнезда сбежала. Но вот куда? А куда бы не иначе, как к князю Сватоплуку, чтобы пожаловаться ему на мужа. Тогда у Сватоплука были бы две причины к войне: захват Милича и бегство Любуши, которой Даго Господин презрел и которой грозил смертью, поскольку возжелал Зоэ.

По приказу Даго Пестователя командир его телохранителей, Петронас, провел в Гнезде тщательное следствие, и много народу было подвергнуто пыткам. Но узнали только лишь то, что — как утверждал один из согдов, назначенных охранять жену Пестователя — к Любуше, наблюдавшей в полдень, как ее дочки ездят на костяных коньках на озере неподалеку от Гнезда, подошел какой-то человек в черной накидке и в сером капюшоне, а потом долго с ней разговаривал. На следующий день Любуша забрала с собой только лишь шкатулку со своими драгоценностями и трех дочерей, и все они отправились проехаться верхом за градом. Как обычно, их сопровождал один из согдов. Вечером, когда было выяснено, что Любуша с дочками в град не вернулась, по их следам выслали десяток согдов. В пуще они обнаружили пронзенного мечом воина, который должен был охранять Любушу. В этом месте были обнаружены сотни следов десятков всадников, которые потом разъехались в четыре разные стороны.

Так что в самые разные стороны разослал Даго Пестователь небольшие отряды своих воинов, а так же послал много посланников к своим сыновьям и воеводам, чтобы те захватили Любушу с досками и доставили их в Гнездо. Только от Любуши всяческий след простыл. Все случилось так, будто была она утренним туманом, расплывшимся неведомо где. «К Сватоплуку сбежала, и из этого выйдет страшная война», — говорили по всем крепостям и градам, даже в весках. И люди испытывали страх, поскольку в этой стороне света не было более огучей и многочисленной армии, чем та, которая имелась у князя Великой Моравы. Воины его, закаленные в неустанных войнах, то с мадьярами, то с тевтонцами или же болгарами, представляли собой необыкновенно грозную силу, как в отношении числа людей, так и боевой подготовки.

«Авданец украл Милич, а Сватоплук отомстил за это оскорбление, уворовав супругу Пестователя», — так судили об этом то тут, то там. И с опасениям глядели в будущее.

С тех пор чуть ли не ежедневно пред лицо Пестователя, который сидел в своих комнатах и попивал сытный мед, вызывали Великого Канцлера, Микору. И спрашивал его насмешливо Даго Господин:

— Как же это так, Великий Канцлер? Из моего дома исчезла женщина и три недорослые девицы, а ты не знаешь, где их искать? Каждый год из собственной шкатулки даю я тебе громадное сокровище из серебряных и золотых солидов, разной формы гривен, чтобы мог ты нанимать сотни шпионов и доносчиков. Но все равно, не знаешь ты, что сталось с моей женой.

— Она у Авданца, господин, — низко кланялся ему Микора. — Авданец ненавидит тебя, вот и решил дать убежище твоей жене и твоим дочкам. Намеревается он ударить на Землю Шлёнжан, и ему нужна Любуша, чтобы не пал на него гнев Сватоплука.

С признанием кивал головой Даго Господин:

— Мудро ты это обдумал, Микора. И по сути своей, так должен был сделать Авданец, если бы учился он искусству правления людьми. К сожалению, был он у Арнульфа, а франки немного знают об этом преудивительнейшем искусстве. Научиться ему можно только лишь у ромеев.

— В таком случае, Любуша находится у Семовита. В течение года был он с Херимом у ромеев и мог обучиться этому искусству. А кроме того, любит он Зоэ, повелитель. И полюбил он ее во время путешествия из Византиона.

Пестователь понимающе кивал:

— Знаю я, что Семовит любит Зоэ, и потому так быстро покинул мой двор, видя, что и меня она интересует. Но пока была при моем дворе Любуша, до тех пор не мог я полюбить Зоэ. Если же любит Зоэ Семовит и, как сам говоришь, он немного обучился искусству правления людьми, он должен был бы стараться, чтобы Любуша оставалась здесь как можно дольше. Ибо теперь, когда она исчезла, ничто не стоит на пути того, чтобы я женился на Зоэ.

— У Лестека она, — говорил на другой день Микора. — Лестек наследует после тебя власть и желает против тебя получить помощь от Сватоплука. Держа у себя Любушу и твоих дочек, держит он тебя, господин, словно бы в капкане. И знаю я, что он ненавидит тебя, поскольку ты дал ему одну лишь Познанию, а не все государство.

— Это слабый человек, — пожал плечами Пестователь. — Он умер бы от страха, думая, будто бы что-то делает помимо моей воли. Впрочем, никому я не отдам сейчас власти. Разве не слышал ты, что купался я в отваре долговечности и намереваюсь править сотню лет?

— Она находится у Вшехслава Палуки, — в другой раз утверждал Микора.

В ответ же он слышал только лишь смех Пестователя и приказ покинуть покои повелителя.

— Но разве не великаны твои сыновья? — спросил наконец отчаявшийся Микора. — И разве не поступают они, как великаны?

— Они до сих пор еще очень маленькие великаны, Микора. Уйди, чтобы я на тебя не рассердился, — советовал ему Даго Господин, и Великий Канцлер послушно шел в свою канцелярию.

Как-то раз Даго Пестователь вызвал к себе Петронаса.

— Ну а что ты, командир моих придворных стражей, думаешь об исчезновении моей жены и моих дочерей? — спросил он.

— Женщина и три недорослые девицы не сделали бы этого без помощи большой силы, — ответил на это Петронас.

— Верно говоришь, — согласился с ним Даго. — Ты командир моей стражи, но позволил им сбежать.

— Не тебя я обязан был охранять, а тебя, повелитель. Тыы же цел и здоров, так что свои обязанности я исполняю хорошо. Сделай меня командиром своей младшей дружины, и я найду Любушу, даже если она под землей спряталась. Точно как и ты, повелитель, я воспитывался у ромеев и овладел искусством правления людьми. Однако, командую я лишь сотней согдов.

Грозно стянул брови Даго Господин.

— Означает ли это, что ты чувствуешь себя великаном, Петронас. Только лишь люди, скроенные по мерке великанов, знают искусство правления людьми.

— Не знаю, повелитель, как обстоит дело со мной. От того, как ты меня назовешь, зависит моя судьба, карлика ли великана. Но знай, что освоил я еще и искусство творения интриг и искусство лжи.

— И лжешь ли ты сейчас, Петронас?

— Зачем было бы мне лгать. Ноя не получу командования над твоей младшей дружиной, ибо тебе ведомо, повелитель, что я нашел бы Любушу.

— То есть, тебе кажется, что мне нет дела до нахождения Любуши и дочерей?

Склонил голову перед ним Петронас:

— Если я, господин, дам тебе откровенный ответ на твой вопрос, каким бы этот ответ ни был, моя голова упадет с плеч. Тогда, зачем спрашиваешь? Или ты желаешь утратить командира тех, кто защищают твою жизнь?

— Верно считаешь, Петронас. Задам вопрос иначе. Вот теперь, когда уже нет Любуши, могу ли я взять в жены твою сестру, Зоэ?

— Нет, повелитель. Ибо, одно дело, когда кто-то исчез, но может найтись, и совершенно иное дело — если он погиб. Человек не должен иметь двух жен, так как не было их у первого человека по имени Адам. Так меня учили у ромеев.

Задумался Даго Пестователь, а затем сказал:

— Быть может, нас ожидают войны. Потому постараюсь выделить тебе много золота и серебра, чтобы снабдил оружием и лошадями еще тысячу воинов. Подготовишь их и выучишь воинской дисциплине. Таким образом, моя младшая дружина будет насчитывать две тысячи конных. Ты будешь командовать одной тысячей, а я — другой. Но не даю я позволения на поиски Любуши, поскольку то дело Микоры и его шпионов.

И вновь раз за разом вызывал Даго своего канцлера Микору и расспрашивал его про Любушу. Микора был толстым и легко потел от страха. От отца он унаследовал склонность к полноте, зато не унаследовал изворотливости, поэтому чо страхом думал, что с ним случится, если не найдет он супругу Пестователя.

Во все стороны света рассылал Микора своих шпионов, горстями сыпал людям серебряные денары, чтобы получить хоть какую-то ведомость про убежище Любуши. Но, поскольку никаких сообщений о ней не имелось, всякий раз становился он пред лицом Пестователя и повторял:

— Любушу и твоих дочек, повелитель, похитил Авданец.

— Врешь, сукин сын. Хочешь, чтобы я выступил на Геч и начал войну с Дабугом, к радости Сватоплука и других моих врагов.

— Тогда, быть может, правду говорят те, что это сам Сватоплук принял у себя свою племянницу?

— Врешь, Микора. Возможно ли такое, чтобы Любуша и три недорослые девицы проехали всю нашу страну, и никто этого не заметил? Мы умеем поймать любого шпиона, который, насланный Сватоплуком, пересекает наши границы, и невидимым сделался крупный воинский отряд? Ведь этим людям дважды пришлось бы пересекать наши границы. Один раз, чтобы добраться до окрестностей Гнезда, а второй паз, убегая с Любушей и моими дочками. Плохо я поступил, делая Великим Канцлером никакого человека, каким ты и являешься, Микора. Воистину, у твоего младшего брата, Яроты, ума гораздо больше. Он тоже сын Херима, но, в отличие от тебя знает даже язык тевтонцев, отличается хитроумием, умеет на восковых табличках читать наши руны, а так же обладает знакомством с письмом ромеев. Опасался я давать слишком большую власть людям излишне шустрым, чтобы не воспользовались они ею против меня. Вот только кажется мне, что гораздо хуже давать эту власть людям никаким, глупым.

Опасался Микора за свою дальнейшую судьбу и действительно много делал для того, чтобы получить хоть какое-то сообщение о судьбах Любуши и дочерей Пестователя. И однажды, как говорится, и для него засветило солнце. Донесли ему, что Любуша с дочками Пестователя скрываются в граде Руда, где градодержцем был давний лестк по имени Творек, а весь град и его окрестности подчиняются власти воеводы Ченстоха. Этой вестью Микора не поделился ни с Петронасом, ни с кем другим, но прежде всего — не сообщил обо всем Пестователю. Задумал Микора, что сотворит замечательное дело, если неожиданно приведет пред лицо Повелителя его жену и дочерей. Не знал он Книгу Громов и Молний, в которой написано, что «нет ничего худшего для повелителя, когда кто-то устраивает ему неожиданность. Повелителя никогда не следует заставать врасплох, даже если такая неожиданность приятная и радостная, ибо на самом деле никто не знает, что является для повелителя радостным и приятным. Повелитель сам любит знать все и все предвидеть».

Но Микора пожелал доказать, что он хороший Великий Канцлер. А поскольку, помимо громадного количества шпионов, имелось у него почти сотня воинов в черных плащах, которых получил он после Спицимира, выступил немедленно. Выпало ему проезжать через Серадз, где правил Лебедь Рыжий. Посвятил он его в свои планы и получил еще сотню воинов. И с такой вот силой неожиданно появился он под Рудой и въехал в град.

— Правда ли то, Творек, что здесь скрывается супруга Пестователя, Любуша, и три ее дочери? — спросил Микора.

— Нет, — гордо ответил ему Творек. — А правда такова, что пребывает у меня в гостях жена нашего повелителя и три его дочери.

— Выдай мне их немедленно, если не желаешь умереть.

— Она имеет право пребывать у меня здесь так долго, сколько ей захочется. Она не невольница, которая сбежала от своего хозяина, она — владычица. Покажи мне приказ Пестователя, написанный на восковой табличке.

У канцлера Микоры такого приказа не было. Не заставило его задуматься то, что обычный градодержец осмеливается держать у себя Любушу и ее дочек. Не услыхал он и иронии в вопросе о приказе Пестователя.

Разгневанный непокорностью, Микора неожиданно вытащил меч из ножен и рубанул им Творека по голове, так что тот бездыханный упал на землю. Солдаты Микоры в черных плащах закинули зажженные факелы на соломенные крыши дворов в крепости, возбудив тем самым огромный пожар. Все покидали горящие дома, и все они гибли от рук людей Микоры, поскольку стража в Руде была немногочисленной, зато войско Микоры было многочисленным. Схватили и трех дочерей Пестователя, а вот Любушу привалила горящая балка и, прежде чем ее вытащили, женщина скончалась от удара и от ожогов.

Счастливцем чувствовал себя Микора, направляясь в Гнездо в компании трех девиц-подростков, которых он окружил опекой и лаской. «Вот же удивится Даго Господин, когда увидит вас пред своим лицом», — много раз повторял он дочкам Пестователя. Не знал он, что известие о смерти Любуши добралась до Гнезда раньше, чем он, и что народ плакал по ней, ибо она никого и никогда не обидела. Не знал он и то, что во втором посаде Гнезда приказал Даго Господин возвести новую виселицу. Как только Микора пересек врата Гнезда, согды схватили его и связали, дочерей же Даго Господин расцеловал, громко выражая свое сожаление смертью Любуши.

В полдень следующего дня вокруг новой виселицы собрались чуть ли не все обитатели Гнезда. Вывели из подвала Микору и поставили пред Даго Повелителем, который сидел на табурете, окруженный согдами.

— Что сотворил ты, несчастный? — громко спросил у Микоры Даго Пестователь.

— Спас и привел в Гнездо трех твоих дочерей, — ответил на это Микора, которого, связанного, держали согды.

— Мало чего стоят дочери, если нет их матери, — ответил на это Даго Господин.

— Так случилось, что она погибла в огне, — заметил на это Микора.

— Любил я ее, — заявил Даго Господин. — И приказал тебе разыскивать ее. Но не сказал, чтобы ты нашел ее мертвой. Разве не следовало вначале сообщить мне о месте, в котором скрывается Любуша, чтобы я мог вызвать Творка, спасая ей жизнь. Или, возможно, ты был в сговоре со Сватоплуком?

— Нет, господин, — решительно заявил на это Микора.

Ночью трое согдов раскаленным железом припекало Микоре бока, грудь, спину и чресла, а Петронас вместе с младшим братом Микоры, Яротой, задавали ему вопросы. Потому, когда Микора встал перед толпой, собранной на посаде, знал он, что ему следует говорить. Одет он был в льняную рубаху и тулуп, так что никто из толпы о пытках не знал. Все видели только лишь то, что он едва держится на ногах, а лицо было почти что серым — явно от страха.

— Так ты говоришь, что это не Сватоплук приказал похитить мою жену, — подхватил Пестователь слова Микоры, поскольку не желал войны со Сватоплуком. — Но, быть может, кто-то из моих сыновей был замешан в похищение?

— Нет, господин.

— Кто же тогда истинный виновник?

— Творек, градодержец Руды.

— Творек? — презрительно пожал плечами Пестователь. — Да разве осмелился бы Творек поднять руку на мою супругу?

— Это он, повелитель. Он был одним из тех, которые вместе с тобой отправились сражаться против мардов, а потом завоевывали Крушвицу, Гнездо, Познанию и Калисию. Многих из них ты щедро наградил, дал им землю и грады, сделал воеводами. Но не поровну разделил ты свои милости, так что многие имеют к тебе претензии, что не всех одинаково возвысил. Вот они и приказали Творку похитить твою жену и дочек, чтобы вынудить от тебя большие почести.

— Известны ли мне их имена? — спросил Пестователь.

— Их записали мой брат Ярота и Петронас.

На посаде, где Пестователь проводил суд над Микорой, много было лестков или таких, которые лестками звались. Испытали они страх при мысли, что, возможно, и их имена записали Ярота с Петронасом, ведь многие из них поговаривали, что Пестователь позабыл о давних лестках, возвышая чужаков, таких как Петронас, или совершенно новых людей, которые никогда не воевали рядом с ним.

— Огромна людская неблагодарность, — с печалью произнес Даго Господин. — Это правда, что ни у одного повелителя нет истинных друзей. — А после того Пестователь воззвал к собравшемуся народу: — Скажите, что должен я сделать?

— Отбери у них грады, отруби им головы, а их имения раздай среди народа, — раздался вопль.

Долго слушал Даго Пестователь эти крики и предложения, когда же люди выкричались, либо забелели у них горла, сказал он Микоре:

— По твоей причине погибла моя жена, Любуша. Назначь сам себе наказание.

Микора знал уже, какое наказание присудил ему ранее Даго Повелитель. Потому, без тени сомнений, подошел он под виселицу, влез на пенек, сунул голову в петлю и сам отпихнул пенек из-под своих ног, так что стиснулась петля у него на шее, и закачался он на веревке.

Даго Господин вернулся в собственные покои, приказав, чтобы тело Микоры два дня оставалось на виселице — к науке и предостережению. В Гнезде же стали говорить: «Как же лгут те, которые говорят, будто бы Господин наш страдает Отсутствием Воли».

В тот же еще день сказал Даго Господин Петронасу:

— Вызови ко мне тех лестков, которые воевали со мной и получили множество отличий. Ты, Петронас, моя правая рука, и тебе известно, что в правой руке держат меч. Месяц или чуть подольше стану плакать я по Любуше, а потом женюсь на Зоэ.

— Так и будет, повелитель, — склонился перед ним Петронас.

Рассказывают, что с того дня огромный страх пал на лестков, и тех, что сделались богатыми, и тех, кто не был возвышен. По красному ковру каждый из них шел к сидевшему в одиночестве на троне Даго Пестователю, а тот по языку их глаз и по языку тела узнавал, кто несет в мыслях своих измену. Говорят, будто бы на внутреннем дворе крепости стоял громадный пень, весь обрызганный кровью тех, кому Даго Пестователь приказал отрубить головы, а их грады и имущество раздал среди других людей. Еще рассказывают, что тот спас свою жизнь, кто прибыл с мешком денег, с золотом или серебром, поскольку Даго Господин нуждался в деньгах, чтобы снабдить для Петронаса тысячу конных воинов. Благодаря мешку с серебром спасли свои жизни воевода Ченстох и воевода Ольт Повала, а еще Лебедь Рыжий.

Пред лицо Пестователя явился и Порай, владетель Мазовии, привозя с собою мешок серебра. Язык тела и язык глаз его, казалось, выражали честность и откровенность. Но, чтобы удостовериться в этом, Даго спросил у Петронаса, стоящего по правую руку от трона, а потом спросил и Яготц, стоявшего по левую руку:

— Заслуживает ли доверия этот человек?

— Да, господин, — сказал Петронас.

— Нет, господин, — сказал Ярота. — Знакомо мне письмо ромеев, и я просмотрел записки, сделанные когда-то моим отцом, а твоим Канцлером, Херимом. Из них следует, что Херим не послушал тоего приказа, и не приказал удушить детей королевы Зифики, а укрыл их в Плоцке. Что ты сделал с ними, Порай?

Порай был уже человеком старым. Вроде как, глянул он на Петронаса и потерял сознание. Четверо согдов вынесло его из парадного зала в отдельную комнату. Даго Господин приказал поставить у двери этой комнаты четырех согдов, так как решил расспросить Порая, когда тот вновь обретет силы и язык.

По приказу Пестователя Ярота принес письмо своего отца, в котором на пергаменте было зафиксировано, что Порай получил от Херима на воспитание двух детей королевы Зифики.

— Что с ними сталось? Что он с ними сделал? — побледнев лицом расспрашивал Пестователь как Яроту, так и Петронаса, который тоже знал письменность ромеев.

— Херим этого не записал, — сообщил Ярота.

— Не записал, — согласился с ним Петронас.

— Дайте мне эти записки, — потребовал Пестователь. — Я тоже могу читать письмо ромеев.

Подали ему записки Херима, он же, ознакомившись с их содержанием, подтвердил:

— Не исполнил моего приказа Херим и не удушил детей Зифики, но отдал их на воспитание Пораю в Плоцк. Что сталось с ними потом, не ведомо.

Даго Господин приказал Петронасу привести Порая в сознание, после чего доставить его в комнаты Пестователя. Так что пошел Петронас в комнату, где уложили бессознательного Порая, вошел один в нее, приказывая своим согдам хорошенько охранять дверь.

Порай уже очнулся из обморока, свесив голову, он сидел на краю ложа, сердце его было переполнено отчаянием.

— И что ты скажешь Даго Господину? — спросил его Петронас.

— Скажу ему, что дети умерли…

— А если тебя станут пытать?

— Не знаю я, как оно на пытках, поскольку никого на них не посылал.

— Зато я знаю, как разговаривают на пытках, — сказал Петронас, вытащил короткий меч из-за пояса и вонзил его в живот Пораю. — Прости меня, — прошептал он.

Когда же Порай скончался, Петронас вытер лезвие своего меча, вставив в рану короткий меч Порая. После того приказал согдам отнести тело в комнаты Пестователя, а вместе с ним и его залитый кровью меч.

— Он покончил с собой, господин, чтобы ты не знал правды, — заявил Петронас Пестователю.

— Да будет он проклят! — воскликнул Даго. — Так я не узнаю, какова была судьба моего карлика.

А потом, неожиданно рассерженный, стал он кричать на согдов, держащих на руках тело мертвого Порая, а так же на Петронаса с Яротой:

— Уходите! Немедленно! Хочу быть один. Да, один, — повторял он, пока все не ушли.

Вроде как, той же ночью исчезли все записки Херима. И те, которые рассказывали о деяниях Пестователя, и те, что говорили о судьбе его сына, рожденного Зификой. Три дня Ярота был в немилости у Пестователя, так как никаким образом не мог он объяснить исчезновения столь ценных записей. Но через три дня Даго Господин приказал торжественно сжечь останки Порая, его же последоателем, то есть повелителем Мазовии, назначил он Желислава, который отличался только лишь тем, что замечательно охотился в компании Пестователя. Судил Даго Повелитель, что власть над Мазовией с этих пор станет исполнять никакой человек, думающий исключительно об охотах; но оказалось, что едва лишь Желислав въехал в Плоцк, тут же изменился. Он приказал сделать выше защитные валы и окружил себя исключительно воинами-савроматами.

Странно вел себя и Пестователь. Со дня смерти Порая очень редко покидал он свои комнаты, где целыми часами был погружен в странной, всепоглощающей печали. Прекратились созывы к его трону давних лестков, перестали опасаться за свою жизнь те, что когда-то так верно ему служили. Рассказывали, что в это время начал он сильно пить, а в мгновения, когда сытный мед или вину туманили ему разум, он вызывал к себе Петронаса и, ходя кругами по комнате, бормотал:

— А если он жив? А если этот карлик появится как-нибудь при моем дворе и упомнит о троне, оставшемся от Зифики? Разве возможно такое, чтобы карлик мог победить великанов?

Петронас молчал, поскольку понимал, что Даго Пестователь желает говорить и быть выслушанным, только не желает слышать чьего-либо голоса. И вот через десяток с лишним дней из окна своей комнаты Даго вновь увидел Зоэ, и радость вернулась в его сердце. Уже на следующий день отправился он вместе с Петронасом и Зоэ на охоту, а вскоре приказал новому Великому Концлеру, Яроте, известить народ и своих сыновей, что через месяц женится на Зоэ. И по этому случаю в Гнезде состоится огромный свадебный пир.

Рядом с Зоэ Пестователь позабыл про карлика, которому Херим и Порай спасли жизнь, и который теперь, уже взрослый человек, таится где-то, чтобы отомстить собственному отцу. Как и раньше, вид Зоэ ошеломлял Пестователя, звал из памяти какие-то туманные образы и неосознанные томления. Переполненным любовью взглядом мог он глядеть на лицо Зоэ, восхищаться ее стройной и ловкой фигурой, робко касаться пальцами ее черных длинных волос, охваченных золотой лентой на голове и рассыпавшихся по плечам, словно пелерина из какой-то странной ткани. С восхищением глядел он, когда девушка мчалась на коне и метко стреляла из лука, саживался он с нею на стволе поваленного дерева и многократно спрашивал об одном и том же:

— Радует ли тебя мысль, что вскоре ты станешь моей женой?

Она же постоянно отвечала одно и то же, с тем же самым безразличием.

— Я радуюсь тому, что сяду рядом с тобой на троне, господин мой.

Как-то раз Даго сказал прямо:

— В твоих словах, Зоэ, я ничего не слышу о занятиях любовью.

— Не знаю я, что значит заниматься любовью, повелитель. Мне известна лишь ненависть. Меня здесь считают чужой. Это меня обвиняют в смерти Любуши, хотя не я выслала Микору в Руду.

— Тебя полюбят, — убеждал ее Пестователь. — Полюбят, хотя бы из чувства страха.

А в другой раз признал:

— Я полюбил тебя с первого же взгляда, только не испытывал к тебе телесного желания. Но вот теперь, когда думаю, что уже вскоре ты станешь моей женой, желаю тебя так сильно, как до сих пор не желал никакой женщины.

— Я тоже желаю тебя, господин. Еще не люблю тебя, но уже желаю, — заявила Зоэ, сама удивленная своими словами.

Ибо она ненавидела его и желала отомстить ему за собственную и брата недолю. За то, что когда-то он приказал их убить, ибо они были детьми королевы Зифики. Но иногда бывает и так — о чем Зоэ не знала — что не только любовь, но и ненависть способна возбуждать в женщине телесное желание. Ведь оно рождается из самых сильных чувств, а разве существуют чувства, более сильные, чем любовь и ненависть? Так бывало с Дикими Женщинами, которые с наслаждением совокуплялись с мужчинами, ненавидя их и порабощая или убивая. И она тоже верила, что когда испытает женское наслаждение с Пестователем, сумеет сделать его рабским, послушным исполнителем ее желаний и капризов. Именно эта мысль пробуждала в ней возбуждение и телесное желание, хотя и не уменьшала ее ненависти.

А он все так же был, словно слепец и не мог заметить правдивого языка ее глаз и тела. Быть может, на самом деле полюбил он не ее, но лишь то, что она напоминала, ту самую Зифику, которую когда-то полюбил первой любовью, а потом отверг, изгнал и, в конце концов, вынудил умереть. Кто знает, не чувствовал ли он теперь виноватым за это, и теперь, завоевывая Зоэ, так сильно похожую на ту, подсознательно пытался избавиться от своего чувства вины. Быть может, ему казалось, что когда овладеет Зоэ, он тут же воскресит Зифику и забудет о собственном сыне, карлике, который все чаще снился ему в виде черной фигуры без лица, вырастающей в большего, чем он сам и его остальных сыновей, великана.

Она же, как будто осознавая мучавшее его чувство вины, иногда спрашивала, нанося тем самым жестокие раны:

— Ты говоришь, повелитель, будто бы любишь меня. Но когда я рожу тебе сына и не умру при родах, прикажешь ли меня изгнать или убить? Так чего же стоит твоя любовь ко мне?

— Нет, Зоэ. Так не станется, — заверял ее Даго. — Самое большее, прикажу убить сына-карлика, только не тебя.

Зоэ буквально вздрагивала от подобных обещаний. И даже если бывали мгновения, когда она вынуждала себя пробудить какую-то малость любви к этому мужчине, поскольку должна была стать его женой, слыша подобные угрозы, вдвойне отзывалась в ней ненависть. Мыслями она тут же обращалась к Петронасу, которого когда-то Пестователь приказал задушить только лишь потому, что Зифика не скончалась родами. А ведь Петронас не вырос карликом. Он стал очень красивым, рослым мужчиной с белыми, как у Пестователя, волосами, с большим умом и немалой храбростью. И не сжималось ее сердце от страха за своего еще не рожденного, да что там, еще не зачатого сына, но ей хотелось чуть ли не кричать от боли, представляя, что Петронас был бы задушен, если бы не милость Херима и Порая.

Ибо на самом деле только лишь Петронаса любила она какой-то странной и совершенно не сестринской любовью, чувством, которое пожирало ее душу, словно негаснущее пламя костра, в который кто-то постоянно подбрасывал новые и новые дрова. С самого раннего детства этих двоих соединяло не только то, что они были родными братом с сестрой, но и то, что оба они были осуждены на смерть. И пока не отослали их к ромеям, до тех пор они могли погибнуть в любой миг, преданные кем-нибудь из двора Порая. А потом, уже у ромеев, они все так же могли полагаться только лишь друг на друга. После того дозревали, осознавая, что их объединяет общая тайна. Порай объяснил им, чьи они дети, какова их история. Зоэ была на два года моложе Петронаса. Но, как и все девушки, созрела она раньше брата. И вместе с созреванием в ней рождались новые чувства к Петронасу — Зо чувствовала себя его матерью, сестрой, всем.

При дворе ромеев царил разврат, так что юной девушке было легко узнать от императорских наложниц в чем заключается искусство приманивания мужчины и возбуждения в нем телесного желания. Это Петронас сделался для Зоэ тем, на котором она испытывала свои знания об искусстве любви. Он созревал рядом со все более осознающей собственную красоту девушкой, хотя, как раньше, они купались вместе, а иногда даже спали в одном ложе. Это она когда-то сделала его мужчиной и сделалась первой женщиной, поскольку желала, чтобы он принадлежал только лишь ей, как это и было до сей поры. Когда же до нее дошло, что они делают плохо, живя совместно плотской жизнью, делала все возможное, чтобы его не добыла для себя и не отобрала у нее какая-нибудь другая женщина. И страшно отчаивалась, когда ему пришлось на два года ее оставить, чтобы в особенной императорской школе обучаться военному искусству. А потом никогда уже не вернулся он к ней как муж и любовник — а только лишь как брат.

Как брат с сестрой выехали они с Херимом в Гнездо; Петронас следил за тем, чтобы уже никогда не пыталась она сблизиться с ним, как с давним любовником, точно так же было и в Гнезде. Зоэ понимала, что даже малейшим жестом не может она выдать своей преступной любви к брату. В Гнездо они прибыли, чтобы отомстить Пестователю, и ее страсть к брату не должна испортить их тайных планов. Но, раз сама его иметь не могла, не давала его и другим. Это же сколько красивых невольниц и девок подсовывал Пестователь Петронасу. Юноша наверняка желал всех их, как и всякий здоровый мужчина, но хватало, чтобы он встречал ее суровый, наполненный осуждением взгляд, чтобы тут же отступить от другой женины — Петронас научился владеть своими мужскими желаниями. Когда же так случилось, что полюбил Зоэ Пестователь, теряя ради нее свою волю и разум, Петронас приказал ей, чтобы постаралась она сделаться супругой Даго, поскольку тогда он сам легче доберется до назначенной себе цели. Он, признанный карликом, сделается великаном в державе Пестователя. А временами Зоэ подозревала, что, толкая ее в объятия Пестователя, Петронас желает высвободиться от нее и овладеть другой женщиной. Иногда она бунтовала против этой мысли, только этот бунт ее тут же угасал, ибо до нее доходило, что через ложе и трон Пестователя может она сделать Петронаса самым могущественным человеком в Гнезде. И соглашалась она на эту жертву, столь велика была в ней любовь к Петронасу.

Люди же в Гнезде, в том числе и сам Пестователь, считали, что Петронас не берет себе наложницы, Зоя же не желает иметь любовницу — так как и он, и она придерживаются весьма суровых обычаев. Истинно говорит Книга Громов и Молний, что люди видят лишь то, чего желают увидеть.

А ведь случались такие мгновения, как то, за десять дней перед свадьбой Зоэ с Пестователем, что не сумела Зоэ овладеть внутренней страстью и поздно вечером пришла в комнату Петронаса, чтобы еще раз, пускай и в последний, тот вошел в нее. И допустили согды, охранявшие покои Петронаса, чтобы Зоэ встретилась с ним, ибо не было ничего особенного в том, что сестра пожелала поговорить с братом.

Обнаженный до пояса Петронас закончил мыться и вытирал свое тело полотенцем. Зоэ увидела его обнаженный, покрытый крепкими мышцами торс, и, охваченная неожиданным желанием, бросилась к нему, начала лихорадочно целовать его грудь, плечи, шею. При этом шептала:

— Бежим отсюда, Петронас. Бежим на край света. Не желаю я быть супругой Пестователя. Давай откажемся от мести или же убьем его еще сегодня и убежим далеко-далеко.

С огромным трудом Петронас оторвал от себя сестру. Поглядел в ее глаза, переполненные любовным безумием, и почувствовал страх, что по причине этой любви все его планы неожиданно могут рухнуть.

— Ты желаешь меня погубить? — гневно спросил он.

— Поцелуй меня. Будь моим, — умоляла Зоэ.

И с необычной, как для женщины, силой пыталась его обнять, прижать к себе. Тогда Петронас ударил ее по лицу, чтобы та пришла в себя.

— Ты — моя сестра. Всего лишь сестра, — начал он трясти ее за плечи.

— Я люблю тебя. Только тебя.

— Ты погубишь себя. Погубишь меня. Все наши надежды пойдут прахом, — говорил Петронас резким, не выносящим какого-либо протеста голосом.

Неожиданно тело Зоэ обмякло. Петронасу пришлось придержать сестру, чтобы та не кпала, он посадил ее на покрытой шкурой лавке. Голова Зоэ упала на грудь. Женщина начала плакать.

Петронасу сделалось ее жалко. И он ласково и спокойно обратился к ней:

— В течение стольких лет мы составляли планы, как, благодаря помощи императора, мы возвратимся сюда и попытаемся захватить власть. Разве ты не видишь, что я вырастаю в великана, хотя должен был быть всего лишь карликом? Буквально шаг отделяет меня от цели, а ты не желаешь сделать этот шаг. Что это с тобой? В Византионе мы дали друг другу присягу, что будем только лишь братом и сестрой. Ты говоришь, будто бы меня любишь, но твоя любовь может нас погубить. Опомнись, Зоэ.

— Через десять дней я стану его женой, а ты возьмешь себе женщину, которую он тебе определит.

— Возможно, так все и случится. Но ведь это нас друг от друга не отдалит. Ты сядешь на троне, и с твой волей должны будут считаться.

Петронас сел рядом с сестрой, обнял ее рукой, поцеловал в щеку, после чего погрузил свое лицо в ее мягкие, буйные, пахнущие ромашкой волосы.

Та ужевзяла себя в руки, оттерла слезы с глаз.

— Самое паршивое то, что, чем сильнее я его ненавижу, тем большее пробуждается во мне желание, чтобы он мною овладел, — призналась Зоэ. — Думаю, таким образом я изменяю тебе, Петронас. В конце концов, начну я его любить, ну а любовь к тебе во мне умрет.

— Не удивлюсь. Ведь он все еще очень красивый мужчина, — согласился брат.

И все же, в нем шевельнулась ревность.

Зоэ встала с лавки, Петронас тоже поднялся. И вдруг почувствовал, что теряет сестру, возможно, навсегда. Потому, наверное, и показалась она ему такой красивой в белой вышитой блузке, обтягивающей ее небольшие, крепкие груди; в платье, сшитом из разноцветных клиньев, которое делало ее еще более стройной.

Петронас неожиданно обнял Зоэ и притянул к себе. Склонил к ней лицо и своими губами стал искать ее губы. Их поцелуй продолжался так долго, что дыхания в груди едва хватило. Петронасу пришлось напрячь всю свою волю, чтобы отодвинуться от сестры.

— И все же, ты до сих пор любишь меня, — с триумфом в голосе заявила та.

— Иди уже, — умоляюще попросил он.

Зоэ покинула его комнату с гордо поднятой головой, он же бросился на свое ложе и долго лежал на нем без движения, всматриваясь в потолок. «Это я повел себя словно карлик, а не как великан, — насупился Петронас. — Быть может, Пестователь и был прав, когда увидел во мне мелкого уродца? Ведь считается только власть. И только власть следует любить».

Через какое-то время он поднялся с ложа и начал ходить от одной стены до другой, обдумывая самые странные и даже наиболее дикие планы, которые должны были поработить Пестователя и дать Петронасу власть в Гнезде. И в мечтах своих он вкушал то, что не имело вкуса, смаковал, ибо до сих пор никто не мог назвать того, что чувствует человек, обладающий властью над другими людьми. Нет на свете такой пищи, такого питья, такого запаха, которые припоминали бы то нечто, наполняющее уста и ноздри властителя, когда он глядит на людей как на маленьких муравьев. Ведь на самом деле любое людское существо для властителя представляет собой только тень на стене в комнате, в которой горит всего одна свеча — он, повелитель. И нет людского существа, которое повелителю казалось бы красивее и умнее его самого, ведь, если бы было не так — тогда другой человек был бы властителем. Потому и нет такого ученого человека, по сравнению с которым властитель не чувствовал себя умнее, поскольку всегда думает он, что он во сто крат умнее такого умника, поскольку обладает над ним властью. Потому-то корона для властителя никогда не будет обременительна, хотя многие жалуются на это публично, ибо корона возносит его над толпой, над ничтожностью и над ненужностью других людей. Нет так же для властителя и льстецов; бывают лишь люди, которые вслух говорят властителю то, что сам он в глубине души мыслит о себе. И, раз уже сделался он властителем, то уже этим самым фактом не доказано, что был кем-то лучшим, исключительным, необыкновенным, истинным великаном среди мелочи? И разве не было доказано в Книге Громов и Молний в главе о правлении людьми, что властитель никогда не блуждает, что ошибки допускают исключительно его несовершенные подданные? Нет для властителя и позорных, безнравственных поступков, ибо власть над людьми остается за пределами добра и зла.

Очень жаждал власти Петронас. Желал он ее настолько сильно, что на следующую ночь охватывали его попеременно: то чудовищная горячка, то его страшно морозило.

То он истекал потом, то вновь стучал зубами, приказывая покрывать себя самыми теплыми мехами.

При известии о болезни Петронаса к его ложу прибежала Зоэ, а затем прибыл и сам Пестователь. Они оттирали у парня пот со лба, а потом укрывали мехами. Он же, то лежал неподвижно, то охватывали его конвульсии и судороги, он кричал или стонал, бормотал какие-то странные слова, пена выступала на его губах, пальцы ладоней то раскрывались, то вновь сжимались, словно бы он желал схватить что-то неуловимое.

Перепугавшись за жизнь Петронаса, Зоэ желала привести во двор мудрецов, которые умели лечить и заговаривать всяческие болезни, но Даго Господин удержал ее.

— Я знаю, что с ним, — сообщил он Зоэ. — Эта болезнь мне известна.

— И что же мучает его? — спрашивала встревоженная Зоэ.

— Это болезнь, называемая Жаждой Деяний, — задумчиво ответил ей Даго Пестователь. — Меня учили, что ею страдают только лишь великаны. Выходит, случилась ошибка. Обычные люди тоже могут заболеть ею.

Зоэ топнула ногой и, с необычной смелостью, крикнула Пестователю:

— Откуда ты знаешь, повелитель, что он не родился великаном? Разве не породила Македония многих истинных великанов? Ты не знал его матери. Так же, ничего не знаешь о его отце. Тогда почему же ты говоришь, будто бы он обычный человек?

Пестователь не ожидал, что на лице, как правило, спокойной и мягкой Зоэ увидит он неожиданно выражение страшного гнева и возмущения. На краткое мгновение показалось ему, бдто бы понял он язык ее тела и глаз, и перепугался. Вот только длилось это недолго. Вновь рядом с ним была ласковая и спокойная Зоэ, которую он так полюбил. Тем не менее, он отошел от ложа Петронаса и, покидая его покои, обратился к Зоэ:

— Только лишь великими деяниями можно доказать, что родился великаном. О Петронасе не беспокойся. Говорю, что утром он уже будет здоровым. Ведь недостаточно того, чтобы родиться из семени великанов. Ни от одного из своих сыновей не получал я известия, чтобы заболел он Жаждой Деяний. Не знаю я матери и отца твоего брата. Но, кто знает, а не предсказывает ли его болезнь чего-то необычного. Но знай, что я сделаю все, чтобы стал он великаном, если в этом возникнет необходимость.

— И что это значит: «если возникнет необходимость»? — спросила Зоэ.

— Уже скоро ты будешь сидеть рядом со мной на троне. Так что должна знать, что я устроил здесь мир на много лет. И я не желаю иметь здесь великанов, поскольку они могут этот мир разрушить. Пока же что вытирай пот со лба Петронаса и накрывай его теплыми мехами. Но помни, что, как однажды сказала мне Любуша: эта земля слишком мала для слишком многих великанов. Тебе должно хватить знания, что это я являюсь неподдельным и единственным великаном. Ты поймешь это тогда, когда наполню тебя собой и своим семенем.

Даго встал перед Зоэ, гордо выпрямившись, громадный, с гривой белых волос и блистающей на лбу Святой Андалой. Женщина почувствовала себя маленькой и беспомощной. Но как раз в этот момент Петронас пришел в себя, он поглядел на Зоэ и гордо вытянувшегося Пестователя. Было ли возможным, что он услышал его слова? «Я сделаю тебя карликом», — казалось, говорил взгляд Петронаса, которым он окинул Даго Пестователя. Но через мгновение вновь охватила его горячка, и он начал обильно потеть. Когда же опять открыл он глаза, Пестователя рядом с ним уже не было. Зоэ усердно стирала пот с его лица и улыбалась ему, словно маленькому ребенку.

— Оставь меня одного, — попросил сестру Петронас. — Я был болен, но теперь чувствую себя здоровым. В шкатулке под ложем лежит золото. Возьми из нее четыре золотых солида за то, что позаботилась обо мне. Потом иди на посад и купи себе новые серьги, чтобы выглядеть красиво в день своей свадьбы.

Через пару дней, в самый полдень, перепуганные служанки сообщили Пестователю, что Зоэ была похищена четырнадцатью вооруженными всадниками. Они рассказывали, что вместе с Зоэ отправились на третий посад, на торжище, где недавно прибывшие из Майнца купцы продавали золотые височные кольца. И как раз там, на торгу, неожиданно появились те самые четырнадцать воинов. Один из них схватил Зоэ, перебросил ее через спину своего коня, и вся куча галопом выехала из града, никем не задерживаемая, поскольку никто из стражей въездной башни не знал о произошедшем. Петронас тут же выступил в погоню во главе двух десятков согдов, но пока что не дал знать, нашел ли он след похитителей.

Задул Пестователь в свой огромный коровий рог, ударил молотом в висящее в крепости железо, что означало вызов для его дружины. Очень быстро для него оседлали нового белого жеребца, более сотни воинов были готовыми к погоне. Вскоре все они пронеслись галопом через посады, чуть ли не давя людей, находившихся на главной улице. Они помчали по следу Петронаса, который на сырой, болотистой дороге оставил четкий след копыт двадцати или больше лошадей, идя по следу тех четырнадцати всадников. След вел на север, к пуще, зараставшей берега реки, называющейся Велна. По дороге они преодолевали множество вышедших из берегов ручьев, что было обычным для весны. Приглядываясь к следам, оставленным Петронасом и согдами, Пестователь сориентировался, что юный вождь не уверен, вкаким направлении следует ему ехать. Вероятно, похитители, встретив первый же широкий ручей, помчали по его руслу, а их следы размыла вода. Дважды Петронас разделял свой отряд, и дважды его люди вновь собирались. Раздавленные копытами на большом пространстве места свидетельствовали о том, что воины советовались, делились наблюдениями, но следа похитителей, похоже, не нашли, так что не знали, куда ехать дальше. На закате, на самой опушке дремучего леса, Даго увидел костры, лошадей, согдов и отдыхающего у огня Петронаса.

— Ты потерял их след, а твои кони затерли след бандитов! — обвинительным тоном крикнул Пестователь Петронасу. — Где их теперь искать? Куда ехать?

— Округа населенная, повелитель. Они должны были проезжать мимо какой-нибудь веси. Кто-то должен был видеть полтора десятка всадников, увозящих женщину, — утешал его Петронас.

Только у Пестователя было другое мнение обо всем этом деле:

— У первого же крупного ручья они разделились. Одни поехали по руслу потока навлево, а другие — направо. Потом они вновь разделились. Обогнули селения и добрались до пущи. Там у них условленная встреча.

— Ночью в пуще мы их не найдем, — кивнул Петронас.

Вечер, пускай и ранней осени, был очень холодным. Парила шкура набегавшихся лошадей, у некоторых их них бока были покрыты белой пеной, поскольку всю дорогу они мчали рысью или галопом. Животным нужен был отдых. Даго отдал своего жеребца воинам и приказал вытереть его бока тканью. Сам он уселся с Петронасом у костра, воины разожгли для себя несколько других. Лицо Даго посерело, глаза странным образом провалились.

— Зоэ уже нет в живых, Петронас, — шепотом произнес он. — Ее похитили люди Сватоплука, но не затем, чтобы она жила, но чтобы умерла.

— Почему ты так считаешь, повелитель?

— Потому что именно так я поступил бы на месте князя Сватоплука. — Не за тем дал он мне в жены Любушу, дал ей щедрое приданое и заключил со мной вечный мир, чтобы, опасаясь, что ее убьют, сбежала она в Руду и там погибла в огне.

— Четырнадцать человек из Великой Моравы не могло незаметно пробраться в глубину нашей земли. Кто-то должен был их заметить.

— А ты не расспросил купцов из Майнца? А вдруг эти четырнадцать присоединились к ним в качестве охранников? Впрочем, тут хватило бы двоих или троих воинов, остальных можно было найти и наших землях. Разве мало изменников крутится по моей стране?

— Кто-то следил за Зоэ, знал ее намерения, ему было ведомо, что она отправится на торжище за золотыми висюльками.

— А ты думаешь, что у Сватоплука нет здесь своих глаз и своих ушей, подобно тому, как я имею своих при его дворе?

— Если они хотели убить Зоэ, то могли бы это сразу сделать на торжище, а не похищать. С женщиной труднее бежать. Я верю, что она жива. Вот только искать ее нужно не в пуще, но в градах Авданца, Палуки или у Лестека.

Сурово свел брови Пестователь:

— Почему ты обвиняешь моих сыновей? С какой целью забирали они мою Зоэ. Авданец с Палукой, а так же Семовит — это бастарды. Только Лестеку может достаться власть после меня. Даже если бы Зоэ родила мне сына, Лестек и так остается первородным. Впрочем, мне не хотелось бы сына от Зоэ, поскольку, рожая мне великана, она могла умереть, я же хотел бы ей жизни.

— А ты уверен, повелитель, что женщина обязана умереть, когда рожает великана?

— Да. Я уверен в том, поскольку моя мать умерла, точно так же, как матери Лестека, Палуки, Авданца и Семовита.

— Я верю, что Зоэ жива. И я, господин, найду ее для тебя, — с силой в голосе заявил Петронас.

— Если ты свершишь это, тогда, возможно, я и поверю, что и в Македонии некоторые люди обладают мощью великанов.

— Я найду ее. Причем — живую, — повторил Петронас.

Даго молчал. Наряду с чувством, что Зоэ уже нет в живых, его охватило странное онемение. Не знал он, почему именно эта стройная, черноволосая девушка высвободила в нем чувства, до сих пор ему не ведомые. Ведь до сей поры он не любил ни одну женщину, но любил одну лишь власть. Рядом с Зоэ же он словно пробудился от сна и познал радость и беспокойства любви. Власть кже не доставляла ему такого наслаждения, как ранее, потому что теперь кое-что, помимо владения, показалось ему важным. Теперь же у него отобрали то, что в глубине души он считал огромным счастьем. Он не спал до самого утра, не хотел ни с кем разговаривать и, онемевший, сидел у костра, вглядываясь в пылающие поленья. Не пошевелился он даже тогда, когда утром прибыло почти что пятьсот воинов, приведенных пятью владыками. Это Петронас от его имени отдал им приказ разъехаться по всей округе, ища следов тех четырнадцати всадников с похищенной девушкой. Где-то там, в какой-нибудь деревушке, кто-то должен был их видеть, кто-то должен был пересечься с ними.

Даго Повелитель и Пестователь неожиданно встал от костра, вскочил на своего жеребца и направился в сторону Гнезда. Петронас сделал то же самое, ведя за собой два десятка согдов.

— В пуще сложно искать. Быть может, самый важный след я найду у тех купцов из Майнца? — пояснял он Даго свое возвращение в Гнездо.

Только Даго его не слушал. Он казался немым и глухим. Его охватила болезнь, названная хворью печали. Он закрылся в своих покоях и только редко принимал пищу и питье. Целыми днями он стоял у окна и глядел на двор крепости, представляя себе, что видит идущую стройную Зоэ.

Купцы из Майнца не знали воинов, которые на торжище похитили Зоэ, хотя само похищение и этих воинов видели. Разосланные по округе отряды Пестователя и даже шпионы никаких известиях о похитителях не доставили. Так проходил день за днем, и для окружения Пестователя, да, похоже, и для него самого, все более яркой и выразительной становилась мысль, что Зоэ уже нет в живых. В ее смерти обвиняли мстительного князя Сватоплука, который решить наказать Пестователя за смерть Любуши. В народе укреплялась уверенность, что Даго Пестователь уже вскоре пожелает отплатить Сватоплуку, а это означало долгую и кровопролитную войну с сильным противником. И, казалось, уверенность эту подтверждал факт, что Петронас вооружал тысячу новых конных воинов, покупая для них лошадей и оружие, готовил к боевым действиям.

Но странным было то, что Даго Господин никогда об этом ни с кем не разговаривал, даже в Великим Сборщиком Налогов и Великим Канцлером. По его приказу опустел двор в Гнезде. Не было в нем слыхать голосов девок или слуг, сам же он, подобно медведю в клетке, мрачно прохаживался по опустевшим от людей помещениям и, как ходили слухи, громко разговаривал сам с собой. Единственным лицом, кто имел к нему доступ, был Петронас, но и он, пускай и скрывал это от окружающих, не был в состоянии вынудить, чтобы ему были даны хоть какие-нибудь приказы, даже по важным государственным делам.

Трижды Петронас падал перед Даго на колени и умолял:

— О, Даго Повелитель и Господин, дай мне название, ибо важно лишь то, что было названо. Знаю я, что несчастье способно отобрать у человека волю. Но ты ведь не обычный человек, а только повелитель. Дай мне название, и буду я твоей волей и твоим указанием.

Только Даго Господин молчал и глядел на стоящего на коленях у его ног Петиронаса так, словно бы вообще не видел его.

Только лишь в четвертый раз он неожиданно вышел из своей задумчивости и, положив ладонь на голову стоящего на коленях Петронаса, произнес:

— Не желаю я видеть людей. Желаю быть сам, ибо это единственное лекарство для моей болезни.

— Так следует ли мне, повелитель, готовить войну со Сватоплуком?

— Я ведь уже сказал: не должно быть ни войны, ни мира, — гневно ответил Пестователь.

— Тогда дай мне название, повелитель. Без названия я никто.

Задумался вновь Даго Пестователь, а потом заявил:

— Исполняй волю мою, вот твое название.

И ушел, чтобы снова кружить по опустевшим помещениям двора, а Петронас долго еще стоял на коленях, где повелитель оставил его.

Тем временем, в Гнездо пришло известие, что Лестек, первородный сын Пестователя, во главе тридцати воинов, выступил из Познании, чтобы предстать перед Пестователем и получить от него разрешение на поиски Зоэ.

Выехал навстречу ему Петронас во главе пяти сотен воинов и преградил Лестеку дорогу.

— Нельзя ехать тебе, господин, в Гнездо, — сообщил Петронас. — Даго Господин и Повелитель не желает никого видеть, не желает ни от кого ничего слышать, не желает ничьей помощи.

— Кто ты такой, что смеешь говорить мне это таким образом? — с презрением к македонцу спросил Лестек.

Красиво и гордо выглядел он на вороном жеребце, в золоченых доспехах, в шлеме, украшенном павлиньими перьями, и в белом плаще, заколотом на правом плече брошью, блестящей от драгоценных камней. Но еще более достойно выглядел Петронас, поскольку он был крупнее телом и выше Лестека. Шлема на его голове не было, ветер развевал длинные белые волосы, а его позолоченный панцирь был сделан будто из рыбьей чешуи.

— Я, Великий Вождь Даго Господина. Еще он назвал меня Тем, Кто Выражает Его Волю.

— И какова же его воля?

— Он не желает тебя видеть, господин… — склонил перед ним голову Петронас; одновременно он дал знак своим воинам, и вна весеннем солнце внезапно блеснуло пять сотен мечей.

Чем были три десятка воинов Лестека по отношению к пятистам всадникам Петронаса. Перепугался Лестек, поскольку по натуре своей был он трусоват, что сейчас македонец прикажет ударить. Потому он молча развернулся и уехал в Познанию.

После того пришла весть, что Дабуг Авданец во главе трех сотен воинов прибывает в Гнездо, чтобы поклониться Даго Повелителю и предложить ему свою помощь в том, чтобы отомстить Сватоплуку. Ему заступил дорогу Петронас во главе всей младшей дружины, насчитывающей тогда полторы тысячи хорошо вооруженных всадников.

Усмехнулся Дабуг Авданец Петронасу, поскольку уже знал, как отправили назад Лестека.

— Хочу я поклониться Пестователю, — сказал Дабуг, — чтобы получить согласие на завоевание Земли Шлёнжан. Ничто не будет столь больным для Сватоплука, как потеря тех земель.

И ответил ему Петронас:

— Пестователь назвал меня Тем, Который Выражает Его Волю. И вот что я отвечу тебе: Даго Господин не желает со Сватоплуком ни войны, ни мира. Так что поступай так, как приказывает тебе разум.

— Мне хотелось бы услышать это из уст самого Пестователя.

— Так не случится. Уйди с миром, Авданец, — жестко заявил Петронас.

И отбыл изпод Гнезда Авданец, и не только лишь потому, что его отряд был слабее воинов Петронаса. У него имелись свои большие планы, так что не хотел он ввязываться во внутренние стычки, чтобы не погубить собственных оружных.

Таким же образом Петронас отправил из-под Гнезда внебрачного сына Пестователя, Вшехслава, а потом и Семовита из Крушвицы. Те отбыли в мире, поскольку, говоря по правде, никто из них не желал подчиниться своему отцу, Даго Господину и Повелителю. Под стены Гнезда они прибыли, чтобы предложить свою помощь в войне со Сватоплуком, но возвращались довольными, что теперь не нужно будет рисковать ради него жизнью.

Только ничего нельзя скрыть от любопытства людей. И хотя лишь одни только согды имели доступ ко двору, где по пустым комнатам и коридорам кружил мрачный и молчаливый Даго Пестователь, какие-то известия проникли и в посады. Начали перешептываться, поначалу очень тихо, а потом и все громче, что после утраты Зоэ заболел Даго Пестователь болезнью, называемую Отсутствием Воли, и что всю свою власть переложил он в руки Петронаса. А еще через какое-то время кто-то громко высказался, что отозвалась в Даго Повелителе кровь карликов. Петронас приказал повесить этого человека на третьем посаде, только это еще больше укрепило людей во мнении, что повешенный сказал правду. Никакая ведь власть не карает столь жестоко людей, которые высказывают глупости, а только тех, кто высказывает правду. И чем чаще Петронас вешал кого-нибудь в посадах, тем больше говорилось, будто бы в Даго Господине и Повелителе отозвалась кровь карликов. Только теперь об этом перешептывались в большей тайне.

Вот только известие, что Даго Господин заболел Отсутствием Воли, особенно народ не обеспокоило. Ибо человек, болеющий этой хворью, не мог вести войны. Так что его болезнь означала мир, и простой народ был счастлив.

Ибо сказано было в Книге Громов и Молний, что «народ чрезвычайно чтит повелителя, который за всяческую нанесенную ему обиду платит местью, мечом и кровью народной. Но любит народ лишь того властителя, который способен сдержать свой гнев и желание мести, ибо это обеспечивает людям жизнь, размножение и обогащение».

Потому-то полюбил народ Пестователя как Дающего Мир, понимал его боль и желание одиночества, поскольку не нужно было отправляться в бой и проливать кровь, чтобы успокоить жажду мести у властителя. Полюбили воины из младшей дружины и человека по имени Петронас, поскольку часто повторял он, что со Сватоплуком не будет ни войны, ни мира. Ибо, одно дело было гордо красоваться на коне и собирать дань, а другое дело — идти в бой, что могло кончиться смертью или неволей. А когда Петронас рассказал воинам, как много столетий назад по причине одной женщины по имени Елена целых десять лет греки вели между собой войну, пока не погибли все понапрасну — и вновь прибыл Авданец под стены Гнезда, чтобы получить от Пестователя разрешение на захват Земли Шлёнжан — тысячи свободных и наполовину свободных кметей, градодержцев и воевод встало у него на пути. «Не желаем мы гибнуть из-за одной женщины!», — кричали Авданцу люди, вооруженные топорами, вилами, дубинами и кистенями. Ведь война угрожала новыми податями, тем, что сильных мужчин заберут как щитников. Она же грозила тем, что лошадей и волов заберут для подвод, война означала плач и страдания женщин и детей.

— Разве не видите вы, что Пестователь сделался карликом! — вскричал Авданец толпе, перегородившей ему дорогу к Гнезду.

— Да пускай себе будет карликом! — кричали в ответ люди. — Уходи прочь ты, считающий себя великаном. Не желаем мы войны по причине одной-единственной женщины. Иди, сражайся и побеждай, а за все это твой народ заплатит собственными жизнями. Волю Пестователя сейчас выражает Петронас. Он же провозглашает, что нет мира со Сватоплуком и нет с ним же войны.

И возлюбил народ Пестователя за его Отсутствие Воли. А против Пестователя роптали только те, которые связывали с войной надежды на грабеж и трофеи.

Двадцать лет было Лестеку, градодержцу Познании, законному сыну Пестователя и Гедании, которого считали преемником повелителя Державы полян. Красоту и характер унаследовал он по матери — был он высоким, худым, с желтоватой кожей, скрытным и мстительным, жаждущим власти и владения больше, чем имеется у других. Воспитанный слепой женой Спицимира, долгое время он позволял, чтобы от его имени Познанией правил сын наставницы, Наленч, который был старше его на пять лет. Но впоследствии, когда исполнилось ему девятнадцать лет, по совету своей приемной матери и без каких-либо протестов Наленча взял он полноту власти в граде на себя. Лестек сделал Наленча командующим всех своих войск и главным советником. Если и была какая-то крошка способности любить кого-то и дарить доверием, это была слепая попечительница и ее сын, Наленч, которого Лестек раз за разом одарял все новыми и новыми деревнями. Никому более он не доверял, и многое указывало на то, что людей он ненавидел или презирал их. В особенности же ненавидел он своих сводных братьев, таких похожих на отца, красивых и рослых мужчин с белымиволосами — Вшехслава Палуку, Семовита, а потом Авданца, прозываемого Абданком, который неожиданно появился со двора Арнульфа и чуть ли не под самой Познанией, в Любине, начал возводить крепость.

Наленч женился очень рано, у него было три жены и шестеро детей; Лестек женщин сторонился и, подобно воей матери, Гедании, отличался склонностью к суровым обычаям. Но про град, данный ему отцом — он заботился. За годы правления Наленча Познания сделалась крупнее, более населенной, укрепленной даже лучше, чем Гнездо. Новые высокие валы на каменных основаниях были возведены не только вокруг головного града, но были укреплены валы и посадов, соединенных с крепостью на острове. Дружина Лестека не могла сравниться числом воинов с так называемой младшей дружиной Пестователя, но — как оценивали некоторые — она была лучше вооружена, ездила на лучших лошадях.

Несмотря на склонность к суровым обычаям, Лестек любил окружать себя роскошью, обожал лесть, особенно такую, в которой он оказывался более сильным, чем его сводные братья и даже, чем отец, Даго Пестователь. Никогда он не отдалялся от Познании больше, чем на пару дней дороги; умел читать и писать только склавинские руны, поэтому, если кто желал довести его до белого каления, то рассказывал, что бастард Семовит из Крушвицы бывал в Византионе, а второй бастард, Авданец, познал целый свет и владеет четырьмя языками, в том числе — языком тевтонцев и латынью. По этим же причинам Лестек никогда не встретился с Семовитом, чтобы не показаться неучем, а при сообщениях о возрастающем могуществе Авданца — с ума сходил от зависти. Зато он дважды встречался с Вшехславом Палукой. Как ему нашептывали на ухо — Жнин, в котором правил Палука — был не столь укрепленным градом, как Познания. У Вшехслава было меньше обученных всадников, не бывал он и в широком мире. Лестек любил слушать, когда ему рассказывали, что у Палуки, вроде как, едят с глиняных мисок, в то время как он сам ел и угощал гостей с серебряных тарелок. С большой охотой прислушивался он и к тем, которые называли Палуку дурным здоровилой.

Он считал себя наследником Пестователя, единственным законным «пястовичем» — как его называли, и именно так изложила ему слепая воспитательница. Его наследию никто не угрожал. Тем не менее, он беспокоился, слыша о возрастающем могуществе Авданца, который женился на Аске, дочери князя Кизо, повелителя Вроцлавии, получив громадные богатства в виде приданого. Затем Лестеку рассказывали, как Авданец сложил дань Пестователю и был одарен милостью отца. Еще позже ему сообщили, что под самым его боком Авданец строит крепость в Любине. Вскоре в Познанию пришла весть, что Авданец захватил твердыню Шлёнжан в Миличе, где он вырезал семейство Стоймира и посадил в Милич своих воинов, обеспечивая себе контроль за переходом через Бездну и через Барыч.

Тогда-то побелевший от ярости Лестек вызвал к себе Наленча и приказал ему собрать под Познанией всех воинов.

— Нарушил Авданец мирный договор со Шлёнжанами. Поступил вопреки воле моего отца, Даго Пестователя, который оставил Милич семье Стоймира. Я накажу его за это, поскольку, как сын Пестователя, обладаю я правом карать самоволие богачей.

Пал ему в ноги Наленч и откровенно сообщил:

— У него воинов в три раза больше. Что случится, если он нас победит? Тебя убьет, а Познанию заберет себе. Пошли, господин, гонца к Пестователю и попроси у него помощи в наказании Авданца.

Послушал юный Лестек Наленча. Но от Пестователя пришло сообщение, что дело Милича никак сына не касается. Стоймир выдал дочерей замуж за дядьев Авданца и подстерегал Дабуга, когда тот возвращался от Арнульфа. Так что Стоймира следовало наказать.

Словно маленький ребенок плакал Лестек на коленях слепой наставницы от злости и ненависти. Он отозвал приказ собирать воинов, чтобы выступить против Авданца. Он боялся, что проиграет битву, и не только лишь потому, что у Авданца силы были в три раза больше. Бывая в широком свете, Дабуг узнал различные способы войны, у него имелась сотня тяжеловооруженных баварцев и вся армия князя Кизо; а еще — о чем Лестеку сказали только лишь сейчас — он был христианином. Так что за ним стоял могучий епископ Вичинг, главный священник Великой Моравы, а так же тевтонцы из Каринтии.

— Он хочет победить тебя, убить и сделаться единственным наследником Пестователя, — поясняла воспитательница, гладя волосы Лестека и осушая слезы его ненависти.

И вот однажды весной появился в Познании посланец от Авданца, старый рыцарь по имени Здзех, которого наставница и Наленч помнили еще со времен их пребывания в Гнезде. Он не желал, чтобы его принимали в парадном зале двора в Познании. При этом заявил, что хочет видеться только с Лестеком. Но тот, однако, опасался такого разговора — Здзех был человеком бывалым, ездил с Карломаном в Италию за императорской короной, четыре года пребывал с Авданцем у Арнульфа. Так что, кто знает, что могло бы получиться из подобной беседы. Потому Лестек предложил, чтобы при разговоре присутствовали его наставница и ее сын, Наленч.

— У моего господина, Дабуга Авданца, — сообщил им Здзех, — имеется в Гнезде приятель, который принес ему нехорошие вести о твоем отце, Даго Пестователе. Рассказывает он, что со времени утраты девки по имени Зоэ, Даго Господин заболел Отсутствием Воли, а Гнездом правит Петронас из Македонии.

— Это правда, — кивнул Лестек, делая вид, будто бы, как и Авданец, он прекрасно ознакомлен с положением дел в Гнезде. Впрочем, правдой было, что когда он прибыл к Гнезду, чтобы помочь Пестователю в поисках Зоэ, этот Петронас попросту прогнал его домой.

— Мой господин, Дабуг Авданец, — продолжал Здзех, — в тебе, господин по имени Лестек, признает единственного преемника нашей державы. Четверых великанов породил Даго Господин: Палуку, Авданца, Семовита и тебя, господин по имени Лестек. Но среди этих великанов ты самый великий и могущественный, и на твоей стороне закон, позволяющий управлять иными братьями. Потому Дабуг Авданец, озабоченный тем, что нет уже у Пестователя своей воли, обращается к тебе, господин, с вопросом: согласен ли ты, чтобы он принес тебе свою присягу и отдался в твое пестование. Мало того, он желает уговорить Палуку, а еще и Семовита, чтобы и те дали тебе присягу, тем самым спасая единство нашей державы.

— Знаешь ли ты, что за подобные слова тебя ожидает смерть? — произнес перепуганный Лестек.

— Я уже стар и смерти не боюсь. Мой господин, Дабуг Авданец, не уговаривает тебя стать Пестователем и властителем Гнезда. Но, раз у Даго Пестователя нет уже собственной воли, что остается его сыновьям, как отдаться в пестование величайшего из них, то есть в твое пестование, господин? Мой повелитель, Дабуг Авданец, не подговаривает тебя отобрать власть у собственного отца, но он имеет в виду лишь то, чтобы не македонец Петронас, но ты, господин, стал судьей среди своих братьев-великанов. Ты не станешь по этой причине Пестователем, но юдексом, то есть судьей своих братьев. Такие царят законы в свете, к примеру, в Византионе, равно как и среди франков, что, когда повелитель серьезно болеет или чувствует недомогание, один из его сыновей становится тем, кого остальные братья слушают, от него получая милости и разрешения, он же разрешает их споры. Нельзя ведь допустить до того, чтобы какой-то чужой македонец управлял от имени Пестователя и отдавал приказания его сыновьям. Титул юдекса и корона, которую ты получишь от своих братьев, ни в коей степени не уменьшают прав твоего отца. Державой полян и далее владеет Даго Пестователь, а на время его болезни ты, господин, станешь тем, кого станут слушать, и у кого должны будут просить совета твои братья и наиболее влиятельные люди этой страны.

— А согласны ли с таким Палука и Семовит? — спросил исполненный тревоги Лестек, поскольку возвышения опасался, хотя и сильно того желал.

— Дабуг Авданец выслал посланца к Палуке и получил его согласие. В том числе и Семовит из Крушвицы выразил желание, чтобы стал ты юдексом, а он мог дать тебе присягу, что означает: он согласен стать твоим вассалом.

— А что желает Дабуг Авданец взамен за то, что наденет на голову Лестека корону юдекса? — хитро спросил Наленч, подозревая, что в предложении Авданца кроется какая-то опасность.

Поклонился ему старый Здзех и сознался:

— Обратился Дабуг Авданец к Даго Пестователю с просьбой дать разрешение на завоевание Земли Шлёнжан. Но Даго Пестователь болеет Отсутствием Воли, и не сказал на это ни «да», ни «нет».

— Захват Земли Шлёнжан грозит войной со Сватоплуком, — перепугался Лестек.

— Нет, господин. Дабуг Авданец является вассалом короля тевтонцев, Арнульфа, а еще у него имеется позволение епископа Великой Моравы, Вичинга. Не будет войны со Сватоплуком, поскольку господин мой, Дабуг Авданец, начнет платить дань Сватоплуку, причем, больше, чем та, которую сейчас выплачивают жупаны Шлёнжан. В свою очередь, как считает мой господин, тебе ничего не грозит за захват Земли Любушан вплоть до самой Вядуи. Пестователь дал тебе во владение Познанию, но вот земель поскупился.

Тут отозвалась слепая наставница:

— Как я слышу, твой господин, Дабуг Авданец, является вассалом Пестователя, а еще — вассалом короля тевтонцев, Арнульфа, теперь же желает сделаться вассалом Лестека. Достойно ли иметь столько повелителей над собой?

— Таковы обычаи, госпожа, — ответил ей с презрением Здзех.

— Прав он. Таковы теперь обычаи на свете, — кивнул Лестек, так как не желал раскрыть свое неведение и отсутствие знакомства с обычаями на свете.

Только не освоился он легко с мыслью о столь неожиданном возвышении над могущественным Авданцем, над тщеславным Семовитом и над красивым здоровяком Палукой. Он решил обдумать предложение и сказал:

— Завтра получишь от меня ответ.

Здзеху предоставили самую красивую комнату во дворе Лестека, изысканную еду и вино, а еще молодую девку, чтобы та согрела его старые члены.

А еще тем же вечером в палаты слепой наставницы, которая его воспитала, пришел Лестек, чтобы посоветоваться с ней.

— Что следует мне делать, матушка? — голос у него ломался. — Не попаду ли я под гнев отца, если стану судьей своих братьев?

И слепая наставница усмирила его беспокойства.

— Ты же не протягиваешь руку за отцовской властью. Это твои братья жаждут, чтобы ты стал их судьей и разрешил их дела. Я воспитала из тебя великана, и все это видят. Тебе поклонится могучий Авданец, Семовит, а так же и Палука. Кто же тогда станет отрицать, что именно тебе дано править над Державой Полян, раз твои сводные братья признали тебя самым мудрым и самым могущественным?

— А если отец разгневается на меня за то, что без его воли избрали они меня юдексом? — спрашивал все еще не успокоившийся Лестек.

— Но как же должен он выразить свою волю, раз нет у него воли? — объявила наставница. — Неужели ты столь сильно боишься его? Говорят, что в нем отозвалась кровь карликов.

— Не говори так, умоляю, — упал перед женщиной на колени Лестек. — Даже если когда нет воли у Пестователя, имя его страшно.

— А я хочу, чтобы твое имя было столь же страшным, как имя Даго Пестователя. Авданец желает сделать тебя юдексом, ибо ты дашь согласие на захват Земли Шлёнжан. Но подумай и о себе. Разве не должен ты, с помощью Палуки, захватить страну Вольных Людей до самой реки Вядуи? Чем ты докажешь, что являешься достойным преемником Пестователя, если не станешь вести войн, какие он сам вел в молодости?

И когда она эт говорила, вся предыдущая жизнь встала перед невидящими ее глазами. Когда вышла она замуж за Спицимиру, никогда недумала о власти. Самое большее, притягивала ее власть любви, которую имела она над мужем. Но со временем — разве не пожелала она, чтобы все чаще Спицимир и слуги рассказывали ей, какая она красивая, какое восхищение пробуждает, когда едет на коне рядом со своим мужем? Сколько раз уговаривала она Спицимира устроить прогулки верхом в околицах Гнезда, поскольку, проезжая посады, чуткие ее уши слышали наполненные восхищением слова людей, мимо которых они проезжали. От слуг знала она, что Спицимир является карающей десницей Даго Пестователя, и что побаивается его даже всесильный канцлер Херим. На самом же деле, это она управляла державой и отдавала приговоры, поскольку Спицимир советовался с ней по каждому серьезному делу. Разве не возвысили ее, давая на воспитание Лестека, будущего преемника Пестователя? И она сделала все возможное, чтобы тот полюбил ее словно настоящую мать; она же полюбила его как сына, а, возможно, даже еще сильнее. «Не вижу никого, но все видят меня», — так она думала и, со временем, так чувствовала. В особенности, с того момента, когда, зная о ее тайном могуществе, сотни обычных, да и лучших людей, приходили к ней, целовали край ее платья и умоляли замолвить словечко у Спицимира, Херима или даже Пестователя. И убедилась она, что имеется в ней некая громадная сила, поскольку эти могущественные люди слушали ее и делали то, чего она у них просила. Разве не случился такой день, когда через слуг сообщила она Пестователю, что желает с ним переговорить, и тот незамедлительно появился у нее в комнате и выслушалто, что собиралась она ему сказать? Разве не пришел момент, когда с маленьким Лестеком на коленях не уселась она на троне ядом с Пестователем, словно его жена и владычица? Не видела она перед собой никого, но слышала шорох дыхания людей, лязг оружия, высказанные слова, даже те, которыми перешептывались между собой. «Какая же она красивая, — говорили люди. — Какая добрая и милостивая». И разве плохо то, что если даже судьба у человека чего-то и отберет, к примеру — зрение, та же судьба чего-нибудь и дает взамен, допустим, власть над тысячами людей и дел.

Но тут прибыла сюда Любуша, и никогда уже воспитательница не уселась на троне рядом с Пестователем, но поселилась с Лестеком в боковом крыле тесного двора в Гнезде. У нее еще оставалось немного власти; еще то один, то другой искал у нее совета и заступничества у Спицимира или Херима Только это уже не было таким, как раньше: она словно бы грелась у гаснущего огня. А когда Спицимир умер, попросила она у Пестователя дать согласие на свой и Лестека выезд в Познанию.

В соответствии с ее указаниями, Нленч сделал из Познании град крупнее и могущественнее Гнезда, двор был красивее и богаче. Вновь могла она заседать с Лестеком в парадном зале, выслушивая просьбы и советы, восхищения над своей милостью и красотой, хотя говорили, что волосы ее поседели. Крайне внимательно слушали ее Наленч и Лестек. Это она была истинной владычицей Познании. Вот только Познания не стала Гнездом, а Лестек не заменил Пестователя. Она радовалась тому, что Любуша рожает одних девочек, ибо, хотя ведомо было ей о том, что Пестователь купался в похлебке долголетия, был он, тем не менее, смертным, и каждый день мог принести Лестеку власть над Державой полян. От Спицимира было ей известно, что такое шпионы и доносчики, как следует их выслушивать и вознаграждать. Так что знакомо ей было всякое, даже самое малое событие из жизни двора в Гнезде. Услышала она о Петронасе и прекрасной Зоэ, об удивительной страсти, охватившей Пестователя к юной сестре Петронаса, а так же о возвращении Дабуга Авданца и его расправе над дядьями. Сама она не очень-то понимала, что означает страсть к мужчине. Она позволяла Спицимиру входить в себя столько раз, сколько он желал, но никогда в жизни не возбудило в ней это страсти. Только лишь через множество лет, уже в Познании, окруженная служанками, постоянно прислуживавшей ей как слепой, когда ее мыли и купали, познала она наслаждение от одной из невольниц с далекого юга. С того времени случалось ей призывать на ночь какую-нибудь девушку и приучала ту давать наслаждение другой женщине. Никогда о том не узнал ни Лестек, ни Наленч, поскольку было очевидным, что слепая женщина даже в ложе требует заботы и опеки женщины видящей. Впрочем, даже эта страсть не была у наставницы столь сильной, чтобы ее можно было заметить.

Когда Лестеку исполнилось пятнадцать лет и, как это бывало с младенчества, иногда он спал в ее ложе, почувствовала она его торчащий пруток. Тогда вызвала она свою служанку и приказала той удовлетворить юношеское желание Лестека. Служанкой той была старая и вонючая Морислава. Она чуть ли не изнасиловала юного Лестека, а тот познал такое отвращение, что с тех пор еще сильнее утвердился в своих суровых обычаях. Впоследствии Лестек плакал от стыда и унижения, а она, наставница, утешала парня, что когда-нибудь тот встретит девушку, пахучую, что цветок, для которой он и должен экономить свое семя. Обязанностью приемной иатери было защитить его отзлыми чарами девок, поэтому, сколько раз он не приходил кнее в ложе, чтобы пожаловаться на свои хлопоты, ласковая ладонь слепой вызывала успокоение его желаний, объясняя, что так поступает всякая приемная мать, для которой важна судьба сына. Он же никого не спрашивал, так ли бывает в действительности, и ему это казалось даже верным и прекрасным, что наставница защищает его от похоти грязных девиц. Так она обрела над Лестеком двойную власть. Но только лишь теперь появилась оказия этой властью воспользоваться. Наставница знала, что Лестек чрезвычайно подозрителен, но и трусоватый, а вместе с тем его травит жажда власти настолько могучей, что даже в голове могло закрутиться от высот, на которые хотелось ему забраться. Потому-то она и посоветовала ему принять титул юдекса.

— А вдруг Авданец готовит какую-то ловушку? Он желает рассорить меня с отцом, вызвать его гнев? Даго Повелитель и Пестователь легко вытаскивает Тирфинг из ножен, — размышлял Лестек.

— Но не против своего же законного преемника, — успокаивала его воспитательница. — Что может грозить за то, что ты встретишься своими братьями? Разве плохо то, что ты желаешь любить своих братьев? Впрочем, договорись с ними о встрече где-нибудь подальше от града, в полях, где вы расставите шатры и станете охотиться, пировать, забавляться, глядя на бои воинов.

— Авданец желает войны, мать, — шепнул Лестек. — Он решил захватить Землю Шлёнжан, меня же уговаривает отправиться с Палукой до Вядуи. Все разрешил нам Даго Пестователь, запрещая лишь войну.

— А что такое повелитель без войн? — спросила наставница.

И вот, мучимый страхом и сомнениями, выбрасывая из себя всяческую ревность к славе отца, ходил Лестек туда-сюда возле ложи слепой наставницы. В конце концов, по ее просьбе, отправился он в свои покои, где слуги уложили его спать. Утром же, теперь один на один с Здзехом, чтобы подчеркнуть свою независимость от матушки или Наленча, согласился он с тем, чтобы принять оммаж от братьев на большой поляне между Любином и Познанией. Он же сообщил Здзеху, что пригласит на это торжество красивых женщин, музыкантов и борцов, там же пройдут охоты и пиры. О предложенной Авданцем войне — не упомнил ни словом.

Тем временем, как Лестек в Познании, так и в далекой Крушвице благородную госпожу Арне еженощно мучили такие же сомнения, а не вызовет ли она гнев Пестователя, если уговорит Семовита, чтобы тот отправился в Познанию и дал присягу Лестеку, позволив дать тому титул юдекса. Ну а причин для беспокойства у Арне было больше, чем у кого-либо другого.

Арне ненавидела Пестователя за то, что когда-то тот отобрал у нее Семовита и отослал его с Херимом в Византион, прося помощи у Василия, будучи готовым отдать за эту помощь своего сына в залог. Но через год отсутствия появился умирающий Херим, а с ним и Семовит, поскольку император Василий не проявил особой заинтересованности неприятностями Пестователя. Он прислал ему всего лишь сотню согдов, а еще Петронаса с Зоэ.

Семовит прибыл из Византиона совершенно изменившимся. Да, он оставался тем же самым молодым человеком, которым покинул Крушвицу, но вместе с тем — кем-то другим. Он сделался более взрослым и самостоятельным, что было понятно, раз в течение года пребывал при дворе императора ромеев. Хуже было другое: ранее говорливый и очень открытый в отношении Арне, он сделался скрытным и молчаливым. Потому Арне еще сильнее ненавидела Пестователя, так как ей показалось, что тот специально отделил ее от Семовита, которого она любила словно сына.

Давным-давно уже прошли те времена, когда Арне управляла домами терпимости в Крушвице и даже в Гнезде, черпая из этого громадные доходы. А потом Пестователь приказал ей заботиться о Семовите, взятом у какого-то обычного колесника. Тогда Арне продала свои заведения одной из дочек Херима, сделавшись богатой, благородной и высокопоставленной госпожой Арне. Титул опекуна Семовита носил назначенный Пестователем рыцарь по имени Ратислав, отлично владеющий мечом и иным оружием. Но Ратислав обучал парня только лишь военному искусству, истинной же повелительницей мыслей и чувств Семовита сделалась Арне.

Пестователь помнил, кто помог ему возвратить трон в Гнезде после поражения, нанесенного Зификой. Когда он женился на Любуше, дал Арне власть в граде Крушвица и окрестных землях, хотя и объявил, что сам град, окрестные земли и титул воеводы он дарит Семовиту. За время ее правления Крушвица укрепилась и обогатилась. Арне за время своей бурной молодости, а потом занимаясь домами разврата, познакомилась с многими людьми и многими делами. Наблюдая за Пестователем и общаясь с ним, усвоила он кое-что и из его тайного искусства правления людьми. Потому-то она хорошо управляла в Крушвице; в соответствии с договоренностью, она выплачивала Пестователю все налоги и заботилась о Семовите.

Угасла ее красота, в светлых волосах появились прядки седины, в уголках губ и глаз стали ветвиться морщинки. Давно уже перестала она быть наложницей Пестователя, у которого теперь имелись молодые невольницы с юга. Не взяла она себе мужа, удовлетворяясь любовниками. Управляя домами терпимости, познала она мужчин, их слабости и глупости, что приводило к тому, что все мужчины — за исключением Пестователя и Семовита — казались ей худшими и слабыми типами, которых на истинный путь могла наставить только мудрая женщина. Она даже сделалась любовницей Ратислава, чтобы чрез него иметь полное влияние на воспитание Семовита, но потом, когда считала, что Семовит останется в Византионе в качестве заложника и ручательства послушания Пестователя, без каких-либо угрызений совести приказала Ратислава отравить, объявив всем, будто бы тот скончался от неведомой хвори.

Неожиданно оказалось, что Семовит вернулся целым и здоровым, хотя и изменившимся. Во время его отсутствия, когда Арне думала, что ее воспитанник в Византионе останется, она возненавидела Пестователя. Ей казалось, что Семовит, этот рослый и красивый юноша с белыми волосами, унаследованными от отца, является ее созданием, ее творением, ее плодом. Лестека — уродливого и трусливого — она презирала. Палука казался ей глупым здоровилой. О Дабуге Авданце она думала, что тот никогда не возвратится в родные земли, поскольку этого не позволят его дядья. Кто же в таком случае был достоин унаследовать трон в Гнезде? Разве не ее Семовит, которым она занималась с седьмого года жизни, так что тот вырос великолепным мужчиной?

И ей было больно то, что парень возвратился замкнутым в себе и скрытным. Другим, чем был раньше. Решила она выведать егш тайну и как-то раз сказала ему:

— Если мы наложим новые подати на кметей, на лестков и градодержцев, у тебя будет полторы тысячи воинов.

Но Арне не заметила на красивом лице парня ни крошечки радости. Он сухо заметил:

— Да, Арне, так и нужно сделать. Воевода без воинов все равно что женщина без красоты. Обо всем решает сила. Так что делай нас могущественными, но меня оставь в покое, поскольку меня мучает страшное чувство.

— Какое? — осторожно спросила Арне.

— Полюбил я девушку по имени Зоэ. Сейчас она находится при дворе Даго Пестователя. Знаю я, что еще полюбил ее мой отец, и он сделает все, чтобы та стала его женой. Уважь, Арне, мою боль, ибо никто не способен победить Пестователя. И станет Зоэ принадлежать ему, а не мне.

— Что это за женщина?

— Император Василий дал Пестователю для его личной охраны сотню согдов, а их командиром назначил юного воина по имени Петронас. Зоэ — это, как раз, его сестра. Петронас забрал ее в наши края, поскольку оба они сироты.

— Ты познакомился с ней во время возвращения домой и влюбился, — догадалась Арне.

— Именно так. В Византионе я учился говорить и писать по-гречески, но она и Петронас хорошо владеют нашим языком. Я часто разговаривал с Зоэ. Она не только красива, но и умна.

— Находясь среди франков, слышала я, что нигде на свете так хорошо нельзя познать искусство интриг и заговоров, как именно при ромейском дворе. Кем же на самом деле является этот Петронас и эта Зоэ, если в юном возрасте обрели они знание нашего языка?

— Сами они из Македонии, — с нетерпением пояснял Семовит. — Там проживает множество склавинов. Константин и Мефодий, которые приезжали с миссией в Великую Мораву, тоже были родом из Македонии, и потому обучали новой вере на языке склавинов. Петронас, вроде как, храбрый воин. Кого бы должен назначить император в качестве командира согдов, не знающих нашего языка, как не такого, кто мог бы договориться и с ними, и с нами?

— Откуда тебе ведомо, что Даго Пестователь возжелал эту Зоэ, раз ты был у него так недолго?

— Арне! — взорвался парень. — Видел я несколько раз, как он на нее глядел. Губы его дрожали от желания, ноздри трепетали, словно у жеребца, увидевшего кобылу. Даже умирающий Херим сделался ему безразличен. Именно потому, так как не мог я на все это глядеть, и покинул я Гнездо.

— Я уверена, что этим ты оскорбил Даго Пестователя, а ведь тебе должна быть важна его любовь и милость. Твои братья считают тебя найденышем, ибо, и вправду, кто знал, что Пестователь когда-то соединился когда-то и зачал тебя в хате обычного колесника. Ты забыл о том, что у Пестователя имеется жена, Любуша, она же женщина новой веры, не позволяющей, чтобы у мужчины было несколько жен. Не отважится Даго взять себе новую супругу, чтобы не раздразнить этим князя Сватоплука. Самое большее, сделает он из Зоэ наложницу и успокоит свою похоть. Я же прекрасно его знаю, Семовит. Его страсть продолжается недолго. Как-нибудь мы выкупим ее у него. А впрочем, может быть он и сам пожелает отдать ее тебе, ведь многих близких людей он одарил своими наложницами.

— Ничего ты не понимаешь, Арне, — вспыхнул Семовит еще большим гневом. — Ты не знаешь ни ее саму, ни Петронаса. И она, и он признают веру в распятого бога. Похоже, Петронас из весьма старинного рода, и он пользовался великой милостью у императора ромеев. Он слишком горд для того, чтобы позволить сделать Зоэ всего лишь наложницей, а не супругой властителя.

— Пестователь не станет считаться с ним.

— Тут ты ошибаешься. Он командует его личной охраной, а это означает, что имеет к нему доступ в любое мгновение и может предательски убить его. Ибо не обижают человека, который находится при тебе затем, чтобы защищать тебя от врагов. Потому знаю я, что Зоэ станет его законной женой. Пестователь знает искусство правления людьми и найдет способ избавиться от Любуши.

Арне прервала эту беседу, поскольку до нее дошло, что всякий ее вопрос про Зоэ парень воспринимает, словно бы ему бередили болезненную рану. Женщина подумала, что в будущем, наверняка, он сам пожелает вернуться к этому делу, теперь же было бы лучше оставить его наедине с его болью.

Арне сочувствовала Семовиту, хотя и не столь сильно, как того он мог от нее ожидать. Она не знала Зоэ и не желала с ней познакомиться. Для Арне эта Зоэ была самой обыкновенной девицей. Семовит же, если когда-то должен был наследовать Пестователю, должен был жениться на дочери могущественного князя, а то и короля, чтобы в приданое взять многочисленную армию, которая могла бы помочь ему избавиться от братьев по пути к трону в Гнезде. Женщина пришла к выводу, что Семовит влюбился впервые в жизни; и знала она, что от одной любви способна излечить другая любовь. Она даже облегченно вздохнула, что наконец-то узнала причину скрытости и молчаливости Семовита. То, что он так сильно переживал свое поражение в любви, ее не беспокоило, так как она судила, будто бы ей известны способы смягчить его боль.

С тех пор стала она внимательно разглядываться среди молоденьких девиц на посаде Крушвицы, посещать шатры купцов, торгующих невольниками, объезжала окрестные городки и веси в поисках самых красивых девок. И нашла таких целых три. Одна была невольницей с юга, две — из недалекой вески. Арне обучила их, как следует любить мужчину, и сделала так, что те начали служить Семовиту, пребывать в его ближайшем окружении.

Как долго двадцатилетний мужчина с внешностью великана и силой дикого кабана может жить в отчаянии, думая о девушке, оставшейся далеко и являющейся для него недостижимой? Возможно, он и продолжал любить Зоэ, но настырно навязывающиеся ему три девки, в конце концов, пробудили в нем мужское желание. Овладел они всеми тремя поочередно, а потом держал при себе, раз за разом устраивая пиры, развлекаясь, охотясь. Только лишь то беспокоило Арне, что Семовит мало интересовался вопросами власти, много пил, и весьма часто, без сознания, его, будто деревянную колоду, затаскивали к нему в комнаты. Та странная болезнь, прозванная Жаждой Деяний, которой он когда-то заболел, теперь минула без следа. Арне задумывалась над тем, а будет ли он когда-нибудь способен встать в бой за наследство Пестователя.

Тем временем в Крушвицу поступили известия о смерти Спицимира и о том, что Даго Пестователь сделал Петронаса не только командиром личной охраны, но и всего Гнезда, и даже, как говорили, намеревался сделать его воеводой и одним из головных командующих всей своей армии. С изумлением рассказывали и то, как Дабуг Авданец возвратился от короля Арнульфа и кроваво расправился с дядьями, а женившись на Аске, дочери властителя Вроцлавии, стал самым из могущественных предводителей всей земли. Даго Пестователь же, вместо того, чтобы разгневаться, взял его голову под свой плащ.

Тем временем пришло известие об исчезновении Любуши, потом — о ее смерти. Теперь уже ничто не мешало Пестователю жениться на Зоэ. Семовит пил все сильнее, чаще устраивал пиры, все больше новых девок должна была подсовывать ему Арне.

Впоследствии пришло странное сообщение: из Гнезда похитили Зоэ и, несмотря на неустанные поиски, никто ее не нашел. Никто не знал и то, кто это устроил, и гдее ее искать. Предполагали, что, скорее всего, ее похитили, и что она погибла от рук посланников князя Сватоплука, который не желал допустить до нового брака Даго Пестователя, а еще пожелал отомстить тому же Пестователю за смерть Любуши и показать, как далеко достигают его руки и его власть.

О чудо, совершенно не так, как Арне ожидала, воспринял Семовит сообщение о похищении Зоэ. Это событие его коснулось, похоже, совершенно слабо. Ведь прошел всего лишь год с тех пор, как он видел Зоэ в последний раз. В течение многих месяцев, осознавая свою беспомощность, он отталкивал ее образ от себя, погружаясь в разнообразных утехах; у него было множество девок, с которыми он занимался любовью, а сам выпивал, развлекался, охотился. Таким вот образом и случилось то, чего хотела достичь Арне: образ Зоэ стерся из памяти Семовита.

— Нет мне до нее никакого дела, — сообщил он Арне, когда та вызвала его к себе, чтобы сообщить о похищении Зоэ. — Не для меня была она предназначена, так что пускай кто-то другой отчаивается после ее потери. А я утратил ее уже давным-давно.

Топнула со злостью Арне ногой, поскольку такие слова рушили ее планы.

— Езжай к Пестователю и обещай ему помочь в поисках Зоэ. Найдешь ее живой, ее останки или всего лишь след по ней. Тогда он полюбит тебя, проявит милость и внимание, станешь самым любимым его сыном, который не подвел в трудную минуту.

— А зачем мне это? — пожал Семовит плечами. — У меня имеется мой град Крушвица, ты сама, девки, мед, большая армия и леса для охоты. Те, что похитили Зоэ, давно ее уже, наверное, убили, я же никого выводить из Нави не умею.

И вот тут Арне взорвалась таким гневом, которого Семовит никогда у нее не видел.

— Дурак ты, Семовит! — кричала женщина на него. — Ты скатился в пьянку, успокаиваешь свои желания платными девками. Подумал ли ты хотя бы на миг о своем будущем? Гляди, вот вернулся в страну Дабуг Авданец, победил своих дядьев, женился на Аске и получил огромные богатства. Говорят, что армия его сильнее младшей дружины Пестователя, дружин Лестека и Палуки. Очень скоро он протянет руку, чтобы захватить власть в Гнезде. Езжай к Пестователю, Семовит, помоги в поисках Зоэ, а он за это полюбит тебя и сделает своим преемником.

Арне убедила Семовита, и тот, во главе крупного отряда, отправился в Гнездо. Но перекрыл ему дорогу Петронас и, презрев его помощью, повернул Семовита назад, в Крушвицу. Беспомощный и понимающий собственную слабость Семовит вновь погрузился в пьянстве и разврате. И вот тут прибыл в Крушвицу посланец от Авданца и, сообщив Семовиту и Арне про болезнь, прозванную Отсутствием Воли, которой стал страдать Пестователь, предложил Семовиту встретиться под Познанией с ним, Лестеком и Палукой, еще он попросил помощи Семовита в том, чтобы сделать Лестека юдексом, то есть судьей над сыновьями Пестователя. После долгих размышлений Семовит согласился на это, поскольку сказала ему Арне:

— У тебя нет выбора, Семовит. Презрел твоей помощью Даго Пестователь и силами Петронаса отогнал тебя назад. Отсутствием Воли болеет Даго Пестователь. Так вот, если желаешь сохранить за собой Крушвицу, стань вассалом Лестека. Я ведь знаю, что делает мужчину из юноши, а из мужчины делает властителя. Таких сил две: женщина и война. Юдексом делает Лестека Авданец, поскольку желает его согласия на завоевание Земли Шлёнжан. А вот что получишь ты, если согласишься сделать Лестека юдексом? Даго Пестователь желает мира, поскольку болеет Отсутствием Воли. Ты же попросишь Лестека, чтобы он позволил тебе начать войну с князем Ватаем за Грады Червенские[27]. Годами его дед грабил древние могилы скифов и добыл громадные количества золота. Это золото сделает тебя самым могущественным из твоих братьев. Ты сделаешься богаче Лестека, Палуки и даже Авданца. У тебя будет самая сильная армия, и вот тогда-то ты, а не Лестек станешь наследником Даго Пестователя в Гнезде…

Много удивительнейших легенд ходило по свету про род князя Ватая, нынешнего властителя Градов Червенских. Рассказывали, что дед его был когда-то одним из обычных могильных грабителей; поскольку в степях над рекой Донапр древние скифы, народ богатый, имели обычай насыпать высокие курганы, в которых хоронили своих умерших царей и княгинь. Могильные камеры в этих курганах были такими огромными, словно парадные залы, и сверху донизу были заполнены они золотыми предметами. Даже останки царей и княгинь привыкли скифы осыпать золотыми листьями. Кто попадал в такую могильную камеру, становился побогаче многих тогдашних королей.

После скифов степи над Донапром населили склавины. И как-то раз кто-то открыл тайну странных холмов, высящихся в равнинных степях. Таким-то образом на этой земле начали шастать могильные грабители, а среди них страшный забияка Ватай. Это он, как рассказывают, докопался до скифской могильной камеры и в один миг сделался богачом. Тогда-то он собрал крупную банду и, благодаря ней, прогнал или перебил других грабителей могил.

Сколько курганов, прозванных золотыми, ограбил Ватай — этого никто не знает. Потому что все награбленные сокровища он спрятал, а их тайну передал только лишь своему сыну, то есть, ныне правящему князю Ватаю. Благодаря этому золоту, сын грабителя могил смог стать повелителем Червенских Градов, располагавшихся в развилке рек Хучвы и Буцка.

А еще следует знать, что имелась у Градов Червенских огромная тайна, которая делала их богатыми. Источником богатства Ватаев был удивительный червячок, что рождался в тамошних сторонах. Благодаря тому самому червю, собираемому местным населением в градах между Хучвой и Буцком, народ мог окрашивать ткани в багряный цвет, по причине чего те становились чрезвычайно ценными, поскольку в те времена цвет багрянца или пурпура был цветом властителей. Так что тянулись в Червенские грады сотни купцов, готовых приобрести пурпурные ткани, а вместе с ними такие, которые через Грады Червенские могли безопасно проводить свои караваны повозок с запада на восток, в основном, в град по имени Киев. Так что Ватай имел большие доходы как от продажи багряных тканей, так и от пошлин, которые он собирал с купцов. На болотистых землях между Хучвой и Буцком любую возвышенность использовали для возведения градов, соединенных дорогами, выложенными древесиной; грады эти было легко оборонять и сторожить. А самой большой крепостью стала Червень, находящаяся неподалеку впадения Хучвы в Буцк. Именно там, в сытости и богатстве правил князь Ватай, о котором говорили то, что он не только знает тайну места, где предок его спрятал золото, награбленное из скифских курганов, но еще и то, что он охвачен жаждой постоянного умножения этого сокровища. Потому-то не был он человеком, склонным к войнам и содержанию могучей армии и расширению своего владычества; радовало его не власть, но золото. Да ему и не нужно было иметь сильной армии, поскольку Грады Червенские сами по себе были защищенными, потому что находились они на болотах, соединяли их узкие дороги, которые легко было оборонять перед захватчиками. Впрочем, опекой за Градами Червенскими побеспокоилась Великая Морава еще в те времена, когда ею владел князь Ростислав. Ватаю было выгоднее платить дань Великой Мораве, чем самому содержать крупную армию воинов. Это войска Великой Моравы должны были с тех пор защищать Грады Червенские как перед наездов печингов-печенегов, так и впоследствии перед нарождавшимся государством русов.

Но откуда о делах повелителя Градов Червенских столь тщательно знала благородная госпожа Арне? Почему именно в эту сторону пожелала она направить Семовита, веря, что, может быть, именно благодаря этому откроет он себе дорогу к трону в Гнезде?

Впервые про укрытое сокровище князя Ватая Арне услышала от самого Пестователя в те времена, когда была ему весьма близкой. Неоднократнодоверялся ей Даго Господин, что мечтает ударить на лендзян и на Грады Червенские, чтобы захватить сокровища Ватая. Сокровища эти нужны были Пестователю, чтобы дать их Арпаду, королю мардов, взамен за объявление войны Великой Мораве. Только не исполнил своих намерений Даго Господин, ибо более важной оказалась война с эстами и Крылатыми Людьми, а так же желание разбить державу висулян. Потом женился он на Любуше и завел тесные связи со Сватоплуком, перестал ему угрожать Карак и висуляне, сам же он завоевал Сандомирскую Землю. Дальше он продвинуться уже не мог, поскольку Ватай был вассалом Сватоплука и платил ему дань. Перестали интересовать Пестователя и лендзяне, поскольку их край не был ни людным, ни богатым. Повелитель лендзян, князь Лях, правда, присягнул ему и заключил вечный мир, и, хотя дани Пестователю не платил, в мирном договоре обязался дать полянам военную помощь в тот момент, если кто-нибудь чужой, например, эсты, нападет на Мазовию или продвинется вглубь державы полян. Но самым важным был тот факт, что после смерти Зифики и женитьбы на Любуше, объединившей заново Гнезненское Государство, подчинив себе богачей и лучших людей, пожелал Пестователь много лет мира, чтобы молодая держава окрепла и сделалась богатой.

Но вот теперь все изменилось. Даго Господин заболел отсутствием воли; Дабуг Авданец пожелал сделать Лестека судьей над сыновьями Пестователя, получив взамен разрешение на завоевание Земли Шлёнжан. Так почему бы и Семовиту, если приходилось ему согласиться на то, чтобы Лестек сделался юдексом, не воспользоваться моментом и попросить у Лестека согласия на завоевание державы Ватая.

Мысль о завоевании Градов Червенских не пришла в голову Арне вот так сразу, вместе с известием, что Авданец желает сделать Лестека юдексом. Парой десятков дней ранее по дороге в Гнездо, к Пестователю, остановился ненадолго в Крушвице самый старший сын Ватая по имени Мына. Этот Мына поначалу поселился у властителя лендзян, Ляха, а потом — понимая, насколько Лях слаб — отправился за помощью к Пестователю и в Гнездо, заезжая по дороге в Крушвицу.

Мыне было уже тридцать лет, и, вроде как, потребовал он отца передать ему власть над Градами. Случилась между отцом и сыном резкая свара. Мына — как говорили — вроде бы даже обнажил оружие против отца и вызвал в Червени бунт своих сторонников. Но старый Ватай оказался сильнее, бунтовщиков вырезал в корень, и только лишь Мыне и нескольким оружным воинам удалось добраться до властителя Ляха.

Были еще и другие вести. Ходили сплетни, будто бы Мына влюбил в себя новую молодую жену Ватая, та выдала ему место, в котором были скрыты сокровища скифов, чтобы Мына мог захватить их и, благодаря подкупу, захватить власть во всех землях Ватая. Потому-то Ватай и выгнал его, а молодой жене отрубить голову.

И как раз эта сплетня склонила Арне устроить Мыне прием в Крушвице, который был достоин самодеятельного повелителя. Она пригласила Мыну к себе, поскольку хотела предложить ему свою руку и военную помощь в уничтожении его отца. Таким вот образом задумала она открыть себе и Семовиту дорогу к сокровищу.

Мына был красавцем мужчиной с волосами цвета воронова крыла и пронзительным взглядом карих глаз. Он привлекал Арне своей мужской красотой, но прежде всего, привлекало ее приключение, которое должно было возникнуть из факта ее супружества с Мыной, и прав, которые бы оба имели бы на трон в Червени. Ибо, несмотря на прошедшие годы, в Арне все еще жила той самой авнтюристки, которая очутилась при дворе князя Хока, а потом с графом Фулько, переодевшись в рыцаря, двинулась через весь край полян на помощь княжне Хельгунде. Занимаясь домами разврата, Арне собрала достаточно денег, чтобы снабдить отряд воинов для себя и Мыны, еще она намеревалась заключить перемирие с повелителем лендзян, князем Ляхом, и затем, объединив усилия, попробовать организовать поход на Червенские Грады. В эту же авантюру она намеревалась втянуть и Семовита.

Вот только Мына, принятый Арне и Семовитом чрезвычайно торжественным пиром, сделал вид, что не понял планов Арне, касающихся супружества. И это вовсе не потому, что Арне была на несколько лет его старше, поскольку дела здесь шли не постели, но о походе против Ватая. Мына попросту не ориентировался, каковы денежные средства Арне, и действительно ли она способна на то, чтобы выставить достаточно крупный отряд вооруженных воинов. Мына был уверен, что, раз сам он желает отправиться к Пестователю, маня того золотым сокровищем Ватая, не должен он без согласия Даго Господина связывать себя браком с Арне, ведь, может, Пестователь даст ему свою дочь в жены, а вместе с ней предложит ему все свои силы, то есть — старшую дружину.

И ошибся. Когда он прибыл в Гнездо, оказалось, что Даго Пестователь вообще не желает его принимать и выслушивать, поскольку до сих пор страдает от утраты Зоэ. Македонец Петронас отнесся к прибывшему со всем уважением, выделил целое крыло двора под размещение, но ничего более. «Пестователь — человек мира, а не войны», — объяснял Петронас княжичу Мыне и так и не устроил его встречи с Даго Господином.

Арне быстро стало известно о холодном приеме, который устроили Мыне в Гнезде. А поскольку в то же самое время в Крушвице появился посланник от Авданца и предложил Семовиту принять участие во встрече четырех сыновей Пестователя, с тем, чтобы сделать Лестека юдексом, в ней вновь ожил замысел предложить супружество Мыне. Только на сей раз она предлагала не только свою руку и снабженную на ее средства армию, но и всех воинов Семовита. Ведь только при одном условии Семовит мог согласиться на то, чтобы поставить Лестека юдексом: получение от Лестека разрешения на поход против Ватая и на захват Градов Червенских. «Сделаюсь я повелительницей Червени и сокровища скифов, — размышляла Арне. — А потом Семовит убьёт Мыну и таким образом сделается богатейшим из всех сыновей Пестователя».

Только во всех ее планах одно было неясным и беспокойным: Даго Господин и Пестователь. Ибо помнила Арне судьбу Зифики, которая вопреки воле Пестователя пожелала поиметь слишком большую власть для Кира. Потому-то она, Арне, не повторит ошибку Зифики. Она не начнет действовать, не даст разрешения Семовиту на встречу с братьями и на то, чтобы Лестек стал юдексом до тех пор, пока собственными глазами не убедится, каким человеком стал Даго Господин.

Ибо удивительна или даже ошеломляюща природа женщины. Когда-то Арне любила Пестователя любовью настолько огромной, что отдавалась ему, словно богу. Когда он забрал ее Семовита и отослал в Византион — столь же сильно возненавидела его. Но Семовит, однако, вернулся, а время показало, что человек он слабый, с большей охотой предающийся пьянству и разврату, чем мыслям о расширении собственной власти.

Арне помнила Пестователя как человека необыкновенного. Даже при одном воспоминании о том, каким образом занимался он с нею любовью, испытывала она возбуждение. Быть может, именно по этой причине она до сих пор не могла поверить, что так неожиданно заболел он Отсутствием Воли, он, величайший из всех великанов. Потому с недоверием отнеслась она к замыслу встречи четырех сыновей Пестователя под Познанией и предложению Лестеку короны юдекса. Об этих своих мыслях она ничего не говорила Семовиту, вот только ее постоянно точило подозрение: «А ну-ка, если Пестователь только лишь изображает Отсутствие Воли? А вдруг это всего лишь испытание для его сыновей?». Она посоветовала Семовиту отправиться под Познанию на встречу с братьями и отдаться в пестование Лестека, но вместе с тем решила не терять времени на бесплодные размышления, а действительна ли болезнь Даго. Она знала Пестователя как человека, который, прежде всего, любил власть и знал искусство правления людьми. В своей женской самонадеянности она не допускала к себе мысли, будто бы тот мог полюбить какую-либо женщину гораздо сильнее, чем ее, Арне, в давние годы. Так что не верила она в его сумасшедшую любовь к Зоэ, подозревая лишь очередную притворную игру со стороны Пестователя. Не знала она Книги Громов и Молний. Она предполагала, будто бы Пестователь заглянул в какую-то секретную главу этой книги и теперь использует содержащиеся там советы; совершенно неожиданно заболев Отсутствием Воли, желает он проверить, кто настроен к нему дружески, а кто сделался врагом.

Как-то раз сообщила она Семовиту:

— Позволь мне поехать в Гнездо и встретиться с Пестователем до того, как ты отправишься на встречу с братьями и дашь присягу Лестеку. Ибо удивительно мне, что и Авданец, и Лестек желают завоеваний, а ведь Пестователь гласит мир. Быть может, появится он неожиданно на месте вашей встречи и обнажит против вас свой Тирфинг. Я обязана увидеть Пестователя собственными глазами. Тогда, возможно, я и рассоветую встречаться с Авданцем, Палукой и Лестеком. Кто знает, а вдруг, отказав Лестеку в короне юдекса, не станешь ли ты самым любимым из его сыновей.

Семовит верил Арне, поэтому согласился на ее поездку в Гнездо. Тем более, что, как та ему обещала, там же встретится и с Мыной и снова предложит тому супружество, а потом войну с Ватаем. Семовит изо всех сил желал принять участие в этой войне, июо подтачивала его мысль, что он хуже братьев, которые затем встречаются под Познанией и для того предлагают Лестеку корону юдекса, чтобы получить от того позволение на завоевание соседствующих земель. Он соглашался с Арне в том, что сокровища скифов могли бы в будущем сделать его самым могущественным из сыновей Пестователя. Но только лишь от Лестека, как от юдекса, мог получить он согласие на войну против Ватая, который был вассалом Сватоплука. Ибо поход на Грады Червенские мог стать заревом большой войны.

…Рассказывают, что в средине месяца, называемого Кветнем, отправилась Арне, чтобы встретиться с Пестователем в Гнезде. Оделась она при этом так же, как тогда, когда находилась рядом с графом Фулько. Она желала, чтобы воспоминания смягчили сердце Пестователя, чтобы стал он более податливым к ее прелестям. На мягкий кафтан надела она позолоченный панцирь, на голову надела шлем с павлиньими перьями. На боку ее висел короткий легкий меч, ноги ее покрывали шерстяные штаны и высокие сапоги из красной вавилонской кожи. Под ней был прекрасный четырехлетний жеребец каштановой масти, драгоценное седло, инкрустированное золотом и серебром. На коне была накидка из толстой и плотной парчи, которую с трудом могла пробить стрела из лука. На жеребце был серебреный нагрудник, узда и поводья блестели от драгоценных камней. Своим богатством Арне желала убедить Пестователя, что в его стране живется великолепн, никто здесь не нищенствует, все только обогащаются, а Семовит замечательно правит Крушвицей, раз она может себе позволить столь дорогую конскую упряжь.

Так же богато выглядела и ее свита из трех десятков вернейших воинов, которых народ называл благородными господами. Каждый из них владел в окрестностях Крушвицы по нескольку весей, а то и собственный городок, земли вокруг него, десятки наполовину вольных или невольных кметей, а поскольку здешняя земля была плодородной, могли они себе позволить снаряжение, которого не постыдился бы рыцарь даже короля тевтонцев. На головах рыцари Арне носили куполообразные шлемы из посеребренного листового металла, под ними были прекрасно выделанные кольчуги, защищающие от наконечников стрел не только грудь и спину, но и шею с горлом. У всех у них имелись луки, украшенные оковками из серебра и золота, драгоценные колчаны для стрел, легкие продолговатые щиты, покрытые кожей; мечи покороче, местной работы, или подлиннее, приобретенные у купцов с берегов Рейна. Каждый из воинов носил копье с двумя острыми выступами и флажком с вышитым знаком орла, в знак того, что воины — как раньше — принадлежат к защитникам народа. Из замечательные, крупные лошади, покупаемые, в основном, у Госпожи Клодавы, которая привозила огромных жеребцов от самих ободритов, тоже имели богатые покрытия, хотя и не столь богатые, как у жеребца благородной Арне. У многих воинов имелись посеребренные или позолоченные шпоры. Белые плащи, сколотые на правом плече золотой фибулой, дополняли их внешний вид.

За отрядом катились четыре телеги с едой и питьем для людей, а почти полтора десятка слуг, вооруженных дубинами, кистенями и копьями, стерегло это добро.

Поляне, подобно тому, как и почто что все склавины, женщин не уважали. Женским делом было прясть пряжу, рожать и воспитывать детей, заниматься домом. Но если попадалась женщина, которая, как Госпожа Клодава, могла взять меч и кнут в руку, умела хозяйствовать и держать слуг в ежовых рукавицах — вот такая женщина возбуждала уважение с восхищением, а то и страх. Про благородную Арне ходило много различных рассказов. Были такие воины, которые помнили время, когда она вместе с графом Фулько вступила в их земли. Родом она была из дальних стран, сюда прибыла в панцире и с мечом в руке — как мужчина. Через несколько лет по приказу Пестователя она управляла в Крушвице от имени малолетнего Семовита, карала сурово, хотя и вознаграждала преданных ей людей. Это она разрешила некоторым из давних лестков сделаться судьями вольных и невольных кметей, заботилась о том, чтобы подати не слишком давили их. И если у кого-то из таковых случалось несчастье, она из собственных средств платила за них сборщикам налогов Пестователя. Нравилось людям, что заботилась она о военной силе Семовита, благодаря чему, военная мощ в Крушвице была сильнее, чем у Повалы из Ленчиц и даже у Лебедя из Серадзи.

Многие из богачей желали взять ее в жены, но она всегда отказывала — и это тоже всем нравилось, поскольку никого она не выделяла и никому не позволяла возвыситься над другими. В конце концов, она отдала Семовиту власть над Крушвицей, но было ведомо, что через нее можно устроить множество дел, поскольку она до сих пор оказывала громадное влияние на Семовита. В последнее время ходили слухи, будто бы Арне мечтает о войне с соседними народами, потому что посылала к ним шпионов, добывала сведения про броды через реки, про вооружение, про способности воинских предводителей. Именно в ее честь кто-то сложил странную, дикую песнь, и вот теперь, едучи по узкой дороге через пущу, какой-то воин на самом конце отряда осмелился ее запеть.

Арне не застала Пестователя в Гнезде. Он, вроде как, вновь выехал с Петронасом на поиски Зоэ — а вот куда он отправился и когда вернется, было неизвестно. В граде управляли смуглые, вооруженные белыми пиками согды; они стерегли трое ворот у трех посадов, а так же главный вход в крепость. Их же можно было видеть на надвратных башнях, на валах. Когда они увидали приближавшийся отряд Арне: три десятка тяжеловооруженных воинов, нагруженные телеги и слуг, то мгновенно закрыли ворота, ведущие на первый посад. На валах встали воины с натянутыми тетивами луков и наложенными стрелами. Эти согды не могли не видеть, что приближающиеся воины — это поляне, так как были у них копья с вышитыми на флажках белыми птицами. Но они никому не верили.

Арне приказала затрубить в коровьи рога песнь приветствия и мира. Понадобилось какое-то время, чтобы у ворот появился Великий Канцлер, Ярота, узнал госпожу из Крушвицы и позволил, чтобы она сама и трое ее воинов въехали в Гнездо. Это недоверие сердило Арне, но вместе с тем она должна была признать, что Гнездо абсолютно безопасно, хотя его повелитель и господин пребывает где-то далеко. Она решила, что столь же безопасным сделает она и град Крушвицу, и для этой цели обучит специально оплачиваемую группу воинов.

Ярота был противоположностью своего старшего брата, Микоры. Различались они не только внешностью, но и характерами. Толстый Микора не обладал способностями к ведению канцелярии и вместо того, чтобы заседать над восковыми табличками, предпочитал миску хорошей еды и кувшин сытного меда. Только лишь из памяти о Хериме сделал его Пестователь Великим Канцлером. Впрочем, в это время Пестователь лично интересовался делами государства, потому желал иметь в качестве Великого Канцлера человека никакого, серенького, не имеющего собственного мнения и воли. А когда один разок проявил ее по делу Любуши — потерял жизнь. Младший его брат, Ярота, при казни присутствовал и ни единым словом не встал на его защиту.

Высокий, худой Ярота унаследовал от отца множество его талантов. Он знал франкский и ромейский языки, замечательно вычерчивал руны на восковых табличках, обладал замечательной памятью и удивительной способностью, необходимой всякому, кто живет при дворе — умением молчать и делать вид, что не видит и не слышит того, чего видеть и слышать не следует. Довольнобыстро он сориентировался, что, используя безволие Пестователя после утраты Зоэ, Петронас стремится к полноте власти в Гнезде, а может — и во всей державе полян. Петронас командовал абсолютно послушными ему согдами; одного его слова хватило бы, чтобы Яроту убили бы из-за угла. Потому-то он поклялся никогда не противопоставлять себя Петронасу, не делать ничего без его воли и без его совета. Лицо Яроты походило на маску, он никогда не улыбался, никогда не проявлял гнева. Но каждый, кто с ним сталкивался и представлял ему свое дело, выносил впечатление, будто бы Ярота слушает его с необычайным вниманием, и что он сделает все возможное, чтобы устроить его самым надлежащим образом.

Когда Арне сообщила ему, что желает встретиться с Пестователем, Ярота долго молчал, ни на миг не меняя выражение своего лица. В конце концов, он произнес тихим голосом человека, привыкшего к тому, чтобы его слушали и доверяли ему:

— Это будет весьма трудно, госпожа. Ибо никто не знает, когда пожелает вернуться в Гнездо наш Дающий Справедливость Господин.

Арне неприятно поразило то, что он не сказал «Пестователь», а «Дающий Справедливость Господин». Выходит, подтверждались слухи, будто бы Петронас ввел в Гнезде ромейский обычай не называть повелителя по имени, но отзываться о нем изысканными титулами.

Ярота должен был знать про Арне, что она одна из богатейших женщин в державе, что она окружена особой милостью Пестователя, поскольку когда-то она дала ему возможность вернуться к власти. Она же сама, прекрасно это осознавая, начала резкое наступление на Яроту:

— Раз никто не знает, когда вернется Даго Пестователь, с кем тогда могу я говорить о его делах?

И снова длительное время молчал Ярота, потом ответил, точно так же тихо:

— Со мной, госпожа, можешь говорить.

— С тобой? — насмешливым тоном спросила Арне. — Я хочу говорить только с Пестователем. Только с ним желаю я говорить о его делах.

Ярота не оскорбился, во всяком случае, Арне не заметила на его лице румянца гнева или неприязненного искривления губ. После недолгого молчания она услышала:

— Если я, госпожа, кажусь тебе никем, то сообщу тебе, что вскоре в Гнездо прибудет Петронас, командующий приближенной охраной. Быть может, он скажет тебе что-нибудь больше о нашем повелителе. — Ярота посчитал разговор законченным. Он низко поклонился и прибавил: — Ты, госпожа, получишь удобную комнату для себя, а еще помещение для твоих ближайших слуг. Остальная же часть твоего отряда должна ночевать на посаде, где сдают помещения на время.

И Ярота ушел, Арне же поняла, что больше не услышит от него ни единого слова. Так что она приняла предоставленные Яротой гостевые комнаты, решив ожидать прибытия Петронаса. На следующий день в компании трех своих воинов отправилась она на третий посад, где стояло много купеческих палаток и шатров. Она хотела приобрести себе какое-нибудь украшение, потому один из воинов нес ее тяжелый кошель, наполненный франкскими монетами.

Гнездо — по сравнению с Крушвицей — показалось ей нищим и тесным. Не так должен выглядеть укрепленный град, в котором проживает повелитель. Да, здесь мог жить Пепельноволосый, но не кто-то такой, как Пестователь. Только на перешейке между тремя озерами не было где расстраивать град и крепость. Озера ограничивали расширение града. Повсюду бросалась в глаза обременяющая теснота. Арне задумалась над тем, а не подбросить ли Пестователю мысль перебраться в Познанию, где на острове Варты была возведена крепость, а сам град, защищенный валом и частоколом, мог расширяться по берегу. В Познании Пестователь мог бы уделить больше внимания начинаниям Лестека и его слепой наставницы, несколько ограничивая их жажду власти.

В купеческих палатках и складах она разыскивала шелк. Этот товар в Крушвице был редкостью, поскольку, по причине высокой цены он не находил покупателей в небольших градах. Из расположенной на краю света Страны Серов много месяцев должны были купеческие караваны с шелком переходить высокие горы, пустыни и безлюдные степи, при постоянной угрозе нападения грабителей, хотя неписанный закон гласил, что купцов следует охранять, поскольку они нужны каждому. Но модники и модницы желали носить шелковую одежду; пожелала такую же для себя и Арне. Только франкскиеденары, которые взяла она с собой, никак ей не пригодились. Купцы требовали самых дорогих денег — нумизматов, солидов, кусочков поломанных золотоых украшений.

Арне заметила, что чуть ли не бесценок можно купить ценные фибулы и броши, украшенные цепи, седла и шпоры, и даже красивых невольниц с юга. А наибольшие цены купцы требовали за оружие: мечи, щиты-тарчи, мастерски плетеные кольчуги, шлемы, луки, наконечники для копий, а так же за боевые топоры. Неужели купцы были первыми из тех, кто получил сейретные сведения, что сыновья Пестователя жаждут войн и захватов, хотя сам Даго Пестователь провозгласил вечный мир? Походив по торгу, Арне выяснила, что она единственный человек, желающий приобрести шелк. На торге крутились, прежде всего, мужчины, разыскивающие длинных или коротких мечей и торгующихся за них с купцами.

Среди купеческих палаток нашел ее высокий согд с белой пикой и на ломаном склавинском языке, который успел немного выучить, сообщил ей, что во дворе ее ожидает Петронас, который этим утром, после ночной езды, вернулся в Гнездо. Арне польстило, что Петронас сразу же после поездки желает проявить к ней уважение и провести с ней беседу.

Петронаса Арне встретила впервые в жизни. Его внешность ошеломила ее до такой степени, что поначалу она не могла выдавить из себя ни единого слова.

Перед ней был как будто бы второй Семовит. Тот же самый рост, те же сильные плечи, то же самое светлое лицо и белые волосы. И удивительная похожесть черт лица.

Одежда на нем была в пыли, белый плащ в грязи, на лице была заметна усталость.

— Госпожа, — низко поклонился он ей, — едва я прибыл, сразу же пожелал говорить с тобой, ибо я знаю, что ты как мать для Семовита, а мой господин столь многим тебе обязан.

Разговаривали они в комнате, которой не было, в отличие от комнаты Яроты, ни единой подушки, вся мебель была изготовлена из оструганных досок. На стенах висело оружие: копья, мечи, щиты. Ложе покрывала шкура белого медведя.

Арне уселась на твердый стул. Петронас остался стоять, но потом начал неспешно прохаживаться от стены к стене.

— Я хочу видеться с Пестователем, — заявила Арне.

— Это трудно, госпожа. Он разыскивает мою сестру, Зоэ, которую похитили плохие люди.

Арне солгала:

— Мы напали на след похитителей.

— Да? — удивленно переспросил Петронас, затем уселся в темном углу. Женщина уже не могла видеть его лица.

— Взятый на пытки воришка признался, что принимал участие в похищении какой-то женщины. Всей группой они повезли через Мазовию, чтобы обмануть погоню. Они решили укрыть ее в Стране Ватая.

— А ты толком понимаешь, о чем говоришь, госпожа?

— Да.

В этой стране похищают многих красивых женщин. Откуда тебе известно, что этот воришка говори о моей сестре? Ибо Зоэ похитили не воришки, а люди могущественные.

— Вор описал похищенную. Именно так Зоэ и выглядит.

— Этот человек сейчас при тебе?

— Нет, он умер под пытками.

— Это плохо, госпожа. Ибо не убивают курицу, которая способна снести золотое яйцо.

Арне разозлило то, что этот молокосос из далекого Византиона поучает ее, что ни говори, еще недавно владычицу Крушвицы.

— Не должна я говорить тебе, господин, всего, что знаю сама и в чем признался вор. Я имею право встретиться с Пестователе и все сообщить ему.

— Это правда, госпожа. Только он далеко.

— Насколько далеко?

— Стаяниями это не измерить. Самое главное, что он далек своими мыслями.

— Не понимаю я таких слов. Здесь, господин, не говорят изысканным и странным языком. Но ты обязан знать, что сделаешь плохо, отгораживая меня от Пестователя.

Долгое время длилось молчание. Арне не видела лица Петронаса, так что не знала, что он чувствует, каковы его мысли. О людях, воспитанных в Византионе, кружило множество удивительных рассказов. Вроде как, одно выражали их лица, совершенно иное говорили их уста, а делали они совершенно третье. Но в одном Арне была уверена с момента начала этой беседы: это был не простой человек, но некто, кто очень сильно походил на юного Пестователя.

Наконец он отозвался. Говорил он очень тихо:

— Ведомо мне, госпожа, что Семовит желает вступить в Страну Ватая. Нам уже грозит война со Шлёнжанами, поскольку в любой миг ее начнет Дабуг Авданец. Довольно скоро, как ходят слухи, Лестек и Палука выступят на запад, что означает войну с народом Волков. То есть, пойдут стычки на юге и на западе, а ты еще предлагаешь войну на востоке?

— Речь идет о твоей сестре, Зоэ.

— Что такое судьба одной женщины по отношению к судьбам державы, — пренебрежительно ответил Петронас.

— Пестователь может поставить крест на военных намерениях Авданца и Лестека.

— А если он этого не пожелает? — спросил молодой человек. — Это Сватоплук из мести за смерть Любуши похитил мою сестру. Быть может, путь их бегства ведет в самый Край Ватая, потому мы и не смогли перехватить бандитов. Но разве имеет ли это какое-то значение? Опеку над Шлёнжанами и над Ватаем обеспечивает Сватоплук. Любой необдуманный шаг может привести нас к войне с противником, который сильнее нас в два, а то и в три раза. Знай, госпожа, что Пестователь никогда не начнет войны с Великой Моравой, поскольку у него нет на это достаточно воинов, ни средств, ни приятелей. — А через мгновение прибавил: — Другое дело — его вассалы. Эти могут творить различные глупости до тех пор, пока не будут за них осуждены, если они проиграют битву или понесут полное поражение. Тогда на их шеи падет меч Пестователя. Неужто ты желаешь, чтобы когда-нибудь меч этот отрубил голову Семовиту?

— Странно говоришь ты, господин. Угрожаешь…

— Я устрою твою встречу с Пестователем. Только не говори о следах которые ведут до самого княжества Ватая. Потому что не известна тебе сила, которой владеют Грады Червенские. И нельзя будет добыть без помощи войск Мазовии, Ольта Повалы из Ленчиц, а так же Ченстоха. Здесь, в Гнезде, находится сын Ватая, Мына, и от него мне известно, чем грозит война с Ватаем. Так что не ожидай, госпожа, что Даго Господин даст тебе позволение на войну, ибо, как всем это известно, он желает мира.

Арне поняла, что этот человек не позволит себя обмануть. Он прозрел все ее замыслы, но не выявил этого.

— Ты допускаешь до себя мысль о самоволии Семовита? — осторожно спросила она.

— Я думаю о твоем самоволии, госпожа. И сообщу я тебе, что сказано в Книге Громов и Молний: «пускай не знает левая рука, что творит рука правая». Делай тогда, что пожелаешь, но знай, что когда-нибудь я прибуду в Крушвицу, чтобы снять с плеч голову Семовита. Или же… — тут он заколебался и замолчал. Арне ожидала, но он прервал свою речь. Тогда уже прибавила она:

— Или я отдам Пестователю золото Градов Червенских.

— Так, госпожа…

— Да кто же ты такой?! — воскликнула Арне, пораженная силой слов этого человека.

— Имя мне — Петронас. Я стал градодержцем Гнезда и верховным вождем войска Пестователя. Что еще желаешь ты услышать, госпожа? Я устал. Всю ночь скакал, мне надлежит сон и отдых. И все же, я беседую с тобой, благородная госпожа. И скажу тебе еще вот что: у каждого повелителя имеются свои вассалы. Он не всегда знает, что они делают. Но потом приходит время наказания или награды. Ты и вправду настаиваешь на встрече с Пестователем?

— Да.

— Зачем? Моего слова тебе должно хватить.

— Я хочу услышать его от него. Я люблю его, и он меня любит.

— Прошлое уже минуло. Он тебя выслушает, но ответа ты не получишь. А тогда уже я, Петронас, из милости своего господина сделаю так, чтобы твои уста были запечатаны. Когда ты возвратишься от Пестователя, тебе придется поклясться в том, что ты его не видела и с ним не разговаривала. Ты согласишься на такое?

— Да, — ответила на это женщина.

Всю ночь не сомкнула она глаз, находясь на грани полусна-полуяви. Перед глазами ее воображения все время стоял Петронас, который одновременно был Семовитом, когда же она представляла Семовита, тот обращался к ней голосом Петронаса. Арне мучила загадка этого юноши, женской интуицией чувствовала она, что это не простой обитатель двора вроде Яроты, но некто необычный, выдающийся и хитроумный, а возможно — даже очень мудрый. Ей не хотелось верить в то, что дал он ей понять: все те «бунты» и встречи Авданца, Лестека и Палуки, планируемые ими войны — происходили, похоже, по воле Пестователя или же, кто знает, быть может, и по воле этого вот Петронаса. В том числе и Семовит мог действовать самостоятельно, подчинять себе грады Мазовии, Повал и Лебедей, Ченстоха и весь Край Лендзян, если добудет золото Градов Червенских. Петронас открыл ей старую правду, что судят не победителей, но тех, кто понесет поражение.

А что же со Сватоплуком и егог могуществом? Разве не выдал ей Петронас, что Пестователь покарает своих сыновей, если те уж слишком сильно станут наступать на Сватоплука. Покарает их так, словно собак, которые неосторожно выскочили за ограду поместья и покусали соседа.

На западе, откуда Арне была родом, много говорили про ромеев, про их удивительнейшую способность устраивать интриги, вычерчивать далеко идущие планы. Это нен могло быть случаем, что человек, выросший при дворе ромеев, именно Пестователем был назначен градодержцем Гнезда, его личным охранником и главным вождем воинов. И не было, наверняка, случаем, что была похищена Зоэ, сестра Петронаса и будущая жена Пестователя. Сидя в Крушвице и занимаясь опекой над Семовитом, Арне не понимала, что совсем рядом с ней, в ее стране, столкнулись какие-то невидимые силы, поскольку сейчас она воспринимала это именно так.

Какая роль была предназначена Авданцу, а какая — Лестеку, который должен получить титул юдекса? Какую роль назначили Семовиту — если с Семовитом вообще считались в этой секретной игре. И что, собственно, было в этой игре ставкой? Держава, власть в державе, любовь Пестователя, золото?

В полдень один из согдов сообщил ей, что она будет обедать с Петронасом. Арне считала, что пойдет в парадный зал, где будут песни, игры, пляски — разве не была она одной из наилучших женщин этой земли? Тем временем, согд провел ее в комнаты Петронаса, где был поставлен стол, и где, помимо хозяина, уже сидел Мына, сын князя Ватая.

На стол выставили каплунов и бараньи седла, много меда и пива.

— Из Византиона я ехал сюда с Семовитом, — неожиданно сообщил Петронас, поднимая посеребренный кубок с медом. — Много чему научился он у ромеев. А еще он полюбил мою сестру, Зоэ, и потому желает отомстить Сватоплуку.

Перепугалась Арне из-за того, что она считала своей величайшей тайной, для Петронаса столь очевидно. Она перестала есть, стиснула губы.

— Только любовь к женщине — это ничто, поскольку величайшей любовью должно быть стремление к власти, — прибавил Петронас.

— Я тоже так считаю, господин, — рьяно согласилась с ним Арне.

— Когда мы садились на судна в дороге сюда, он догадался, что Зоэ была предназначена для кого-то другого. Я разделяю его боль. Только Зоэ исчезла. Ее судьба неизвестна. Радость это для него или отчаяние?

— Отчаяние, господин.

— Я, Петронас, никогда не забуду добра ни тебе, благородная госпожа Арне, ни Семовиту. Быть может, придет такой день, когда тот, кто приказал ее похитить, заплатит за это жесточайшей смертью.

— Да, пускай издыхает в ужаснейших муках, — согласилась с ним Арне.

— Твои слова, госпожа, свидетельствуют, что ты все еще любишь Пестователя. И вот узнав твою доброту и благородство, хотел бы я тебе, а посредством тебя — и Семовиту, отдать в опеку человека, которому пришлось спасаться бегством от жестокости собственного отца.

Голос его был пропитан сладостью. Но Арне почувствовала страх. Поняла она, что этот человек обладает некоей странной властью, возможно, даже данной ему Пестователем. Дошло до нее и то, что, похоже, слишком долго жила она в далекой Крушвице и сделалась похожей на здешних женщин: глупых, болтливых и сующих всюду свой нос.

— Я хочу видеться с Пестователем, — заявила она.

— А не станешь жалеть об этом?

— Почему бы я стала жалеть о свидании с человеком, которого любила и помогала получить назад трон, когда Зифика желала отобрать у него жизнь?

Выражение на лице Петронаса внезапно изменилось. Вместо предыдущей сладости женщина услышала резкий тон, лицо гневно стянулось.

— А тебе не было жалко, госпожа, что ее детей убили? — Эти слова прозвучали, чтовно лязг металлических тарелок.

— Разве важно то, что я чувствовала тогда? Это же столько лет прошло, — с печалью в голосе произнесла Арне. Она не знала, что тем самым спасает свою жизнь.

— Ты и вправду судишь, госпожа, будто бы женщина должна умереть, рожая великана?

— Так считает Пестователь.

— А ты, благородная госпожа?

Арне рассмеялась. Неожиданно мед ударилей в голову.

— Если я тебе скажу, что думаю так же, как Пестователь, проведешь меня к нему. Если же отвечу иначе, Пестователя не увижу. Скажи-ка лучше, что ты сам об этом думаешь?

Петронас ответил после долгого молчания:

— Ты все еще красивая женщина, благородная госпожа Арне. Кто знает, не должен ли Пестователь подумать о муже для тебя. Ты тоже не родила ему великана…

За поясом Арне носила короткий меч. Она вытащила его и вонзила в столешницу.

— Слишком много ты себе позволяешь, Петронас. Я желаю его видеть, понял?

Тот свесил свои руки под столом, усмехнулся:

— Успокойся. Сегодня ночью ты увидишь Пестователя. Но помни при этом, что управлять страной, это не то же самое, что управлять домом разврата. Благородная Арне обязана иметь мужа, который даст ей право на большую власть и поддержит Семовита. Разве слепая наставница лучше, мудрее, благороднее тебя?

Арне ненавидела эту слепую кошку за то, что в давние годы Пестователь сажал ее рядом с собой с малышом Лестеком на коленях. Но и не могла позволить, чтобы этот ромейский приблуда — какой бы тайной властью он не обладал — играл ее чувствами.

Глядя ему прямо в глаза, такие же голубые, как у Семовита, Арне спокойно ответила:

— У меня будет о чем говорить с Пестователем. Про наставницу, про мое замужество, которое ты предлагаешь, о непослушании Авданца и Лестека, о будущем Семовита.

Петронас рассмеялся. Затем сделал глоток меда, и вновь его охватил смех, настолько сильный, что мужчина чуть не подавился. Он схватился из-за стола и, смеясь, выплюнул мед в льняную тряпку.

— Не означает ли твой смех, что я не увижу Пестователя? — обеспокоилась женщина.

— Да нет же, госпожа, — отвечал тот, все еще кашляя. — Ты увидишь его. Этой же ночью.

А когда уже успокоил дыхание и снова уселся за столом, продолжая есть и пить, признал:

— Пестователь приказал мне никого к себе не допускать, в особенности, близких ему людей. Для тебя, госпожа, я нарушу его указание. И не потому, что дарю тебя каким-то особым почтением или желаю взамен увидеть выражения благодарности. После встречи с Пестователем ты поймешь много дел, о которых сейчас я говорить не могу и не хочу. Но впоследствии, если правду говорят о твоей мудрости, ты сама обратишься ко мне за помощью и советом.

Эти слова показались Арне разумными, хотя она и не верила, будто бы Пестователь не желал видеть ее, Арне. Только этот вот ромейский прислужник мог ее к Пестователю и не допустить. Следовало оценить эту его милость и показать это.

— Выпьем, мой господин, — предложила она, поднося к губам кубок с медом.

А потом, когда они разговаривали о делах, казалось бы, мелких, она внимательно пригляделась к молчащему до сих пор Мыне. А не его ли имел в виду Петронас, упоминая о супружестве Арне.

Да. Мыну она желала. Он был красив какой-то странной, дикой красотой. Было ему не больше трех десятков лет, но заботы уже перепахали ему лицо, равно как и многочисленные шрамы, наверняка полученные во множестве стычек. У него были черные волосы, длинные черные усы и обширная борода, но кожа очень светлая. В каждом движении его ладоней, плеч, а прежде всего, в том молчании, которое он хранил, чувствовалось величие, нечто такое, которое было свойственно богатым, высоко урожденным людям. И Арне возжелала Мыну.

— Быть может, господин, ты и прав в том, что мне следует выйти замуж, — гортанно засмеялась она, что всегда у Арне было признаком телесного желания.

— Это хорошо, госпожа, — ответил Петронас. — И для князя Мыны тоже хорошо.

— А ты, Петронас, почему не берешь себе жену? — осмелилась спросить Арне.

— Я жажду одной лишь власти, — ответил тот и приказал двум воинам-согдам, чтобы те провели Арне в предоставленную ей комнату. Когда они это сделали, он вернулся к Мыне и долго беседовал с ним, попивая вино.

Арне же, наевшаяся и упившаяся медом, легла на ложе и сама успокаивала свою телесную жажду, чему научилась еще в детстве, после чего сразу же заснула. Когда же три воина-согда без стука вошли в ее комнату, и один осторожно коснулся ее плеча, женщина проснулась и увидела, что уже наступил вечер.

— Выступаем в дорогу, благородная госпожа, — на ломаном языке склавинов сказал один из согдов. — Твой конь уже оседлан.

Арне схватилась с ложа, протерла заспанные глаза и выбежала на внутренний двор. Там ей подали коня и, в сопровождении полутора десятков согдов она тут же покинула посад Гнезда. Еще до того, как сделалось совсем темно, их нагнал Петронас и еще десяток его воинов.

Зажгли факелы, и почти три десятка всадников двинулось по дороге, петляющей среди возделанных полей и весок по направлению Познании. Только лишь через какое-то время свернули они в пущу, на очень узкую тропу, по которой рядом могла ехать только лишь пара всадников. Тут же рядом появился Петронас, и Арне поняла, что он желает переговорить с ней в четыре глаза.

На всю жизнь запомнила она эту поездку. Почти три десятка лошадей топало копытами на узкой тропе, факелы согдов сыпали искрами, неожиданно отбрасывая свет на серебристый панцирь Петронаса и его шлем с павлиньими перьями.

— Знаешь ли ты, госпожа, что на свете самое ценное? — спросил Петронас.

— Золото. Так знай тогда, что князь Ватай, повелитель градов, которые называют Червенскими, владеет золотом, найденным в курганах над Донапром.

— А не сказал ли тебе об этом твой гость по имени Мына?

— Да. Он видел те сокровища, касался их, любовался ими. Об этом сокровище мечтат императоры ромеев. Умерших скифских вождей хоронили в могилах, давая им лошадей из золота, невольниц из золота и золотые повозки. Все это правда. Об этом золоте видят сны тевтонские епископы, а прежде всего — епископ Вичинг у князя Сватоплука.

— А разве самому Сватоплуку сложно добыть эти сокровища? Ведь Ватай это его вассал и слуга.

— Ватай утверждает, будто бы сокровища скифов — это все сказка. Он выплачивает дань Сватоплуку, но про сокровища говорит, как о сказке.

— А вдруг это правда?

— Правду узнает лишь тот, кто свяжется с родом Ватая.

— И это мне предстоит сделать? — догадалась Арне.

— Подумай над этим, госпожа. Возможно, только тебе одной изгнанный сын Ватая выдаст тайну сокровища скифов.

— Понимаю тебя, господин. Только вот зачем нам сокровища скифов? — притворилась Арне наивной.

— Это огромные богатства. Тот, кто положит их к ногам Арпада, короля мардов, сможет привести к тому, что марды ударят в спину Сватоплука. И тогда исполнится предсказание, что мы станем владеть от Сарматского Моря по Карпатос.

— И что со всего этого буду иметь я, старая женщина?

— Пестователь не назначил своего преемника. Но знай то, что им станет только тот, кто уничтожит Сватоплука и позволит отомстить за похищение Зоэ. Женщина не стоит того, чтобы ради нее строить или рушить державы, даже если бы у нее и была кожа, мягкая словно бархат и пахнущая будто лаванда. Но иногда она бывает малым камешком, вызывающим лавину каменных глыб, давящих все на своем пути.

Сказав это, Петронас придержал своего коня и оказался в арьергарде. Арне же ехала ошеломленная величием планов Петронаса, убаюканная мыслями, что, может быть, когда-нибудь она наденет княжескую корону Ватая, а Семовит сделается преемником Пестователя.

Вскоре, несмотря на окружавшую их темноту, Арне узнала округу. Они приближались к подножию Вороньей Горы. Так выходит тут, в этих краях следовало ожидать встречи с Пестователем?

У самого подножия Вороньей Горы новь к Арне подъехал Петронас. В руке он держал брызгающийся искрами факел.

— Дальше мы пойдем одни: ты, госпожа, и я.

Арне не стала возражать. Похоже, она поддалась чарам этого человека, так сильно похожего на Семовита. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, у нее даже не промелькнуло мысли, что, поехав с ней на Воронью Гору, он мог бы ее убить, а потом обвинить в ее смерти упырей и стриг, что проживали здесь. Никогда она не была боязливой. Не боялась она мужчин, поскольку знакома была с искусством отдаваться без протестов или борьбы. Е ошеломляло лишь видение дел, показанных ей Петронасом: Сватоплукпобежден, а Семовит объявлен преемником Пестователя.

Подкованные кони громко били копытами по каменистой дороге, ведущей на Воронью Гору. Петронас не отзывался ни единым словом, Арне тоже молчала, поскольку все ее внимание поглощали отзвуки из расстилающегося вдоль дороги леса. Потому что, если чего она и боялась, то невероятных созданий, которые заполняли лес, в особенности, ночью и как раз здесь.

На вершине холма трое согдов, которых Арне узнала по белым плащам, заступило им дорогу. Но тут же они заметили Петронаса и сразу же открыли им путь. Так они въехали на самую вершину и здесь соскочили с лошадей, их у них тут же приняло двое слуг. На Вороньей Горе они увидали костер, горящий у основания уродливого дерева Макоши. На деревянном троне возле него сидел только лишь Даго Пестователь в своем белом плаще и с непокрытой головой, опирающейся на ладони, с локтем на колене. Вся его фигура, а в особенности — слегка свешенная голова, выражала такую печаль, что у Арне стиснуло горло.

Всю территорию вокруг костра окружало с два десятка согдов, каждый с факелом в руке, неподвижный, словно бы вырезанный из дерева. Несмотря на их факелы и огонь костра — вокруг царила темнота, и только лишь через какое-то время Арне заметила где-то сбоку кучку странно одетых людей. То были ворожеи и жерцы, собранные сюда, похоже, из самых дальних околиц, а может быть — и даже дальних краев, поскольку некоторые из них носили остроконечные шапки магов. Они все время суетились, меняли позицию, ежились, ложились на земле, потому что, время от времени, свистел кнут, и кто-то из охранявших их воинов лупил этих людей куда попало.

Петронас подошел к кучке ворожеев и обнажил меч. Этот жест понять было несложно. Если те не начнут свои чары, на землю упадет чья-нибудь отрубленная голова.

Раздался звук пищалок и рокот маленьких барабанов, а из кучки ворожеев выбежало несколько человек, переодетых в медвежьи шкуры, поскольку медведь, который засыпал зимой и весной просыпался к жизни, был знаком вечного возрождения, вечной жизни. Лица ворожеев и жерцов закрывали плетеные маски, разрисованные различными магическими знаками или изображениями всяких чудищ. Они неуклюже скакали вокруг костра и Пестователя, перемещая вес тела с ноги на ногу. При этом они выли странную песню, но Арне не понимала слов.

Она подошла к Пестователю и опустилась на одно колено.

— О, Даго Господин и Пестователь. Это я, Арне. Прибыла, чтобы сообщить тебе, что ты не один в своей печали, Семовит ищет похитителей Зоэ.

На лице мужчины не дрогнул ни единый мускул, не затрепетала века. Женщина поняла, что он ее не услышал, не осознал ее присутствия. Возле костра он сидел будто мертвый.

Вонючая и растрепанная женщина подала Арне кружку с напитком. Вторая, точно такая же грязная и вонючая, подсунула такую же кружку к устам Пестователя. Только теперь тот пошевелился, взял кружку из ее рук, выпил до дна, после чего сосуд выпал из его рук и покатился к костру. Обе женщины с визгом ужаса сбежали в темноту, к клубящейся куче жерцов.

— Выпей, госпожа, — услышала Арне мягкий и спокойный голос Петронаса.

Она послушала. Питье было горьким, но приятно обжигающим горло и желудок. В пении переодетых в медведей пляшущих жерцов она начала различать слова:

— Придите, прилетите, появитесь Пёнки и Хмурники, Облачники и Вомпеже, Навки и Мамуны. Вас призывает Пестователь.

Кто-то из ворожеев ныл:

— Чего желаешь, Велес?

Ему ответила толпа:

— Тишины в лесу.

— Чего жаждешь, Живе?

— Смерти ягненка, что живет.

— Чего требуешь, Перун?

— Того, что в землю рухнет.

— Чего хочешь, Свароже?

— Чтоб тревога у вас была на роже…

— Чего желаешь, Трояне?

— Жизни ягненка, пане.

— А ты чего хочешь, Ригелю?

— Целой бочки хмеля.

— А чего Мокоша желает?

— Чтобы радостью быть без края.

— Чего хочешь ты, Семя?

— Чтобы кровь пропитала землю.

— Ты что хочешь, Хорса?

— Горсточку проса…

— Чего желаешь, Стрыбоже?

— Того, чем владеет боже.

— Ты чего хочешь, Бельбала?

— Жить хочу в давней славе.

Какой-то жерца в ярко размалеванной плетенке, называемой шкрабуля, поднес к костру дергающегося ягненка. Другой жерца подсунул миску, после чего первый перерезал животному горло, кровь его начала стекать в миску. Третий начал сыпать в нее муку, после чего стал зачерпывать получившуюся смесь и бросать ее в костер перед Пестователем.

Арне почувствовала вонь горелого, к горлу подступила желчь. Но вместе с тем, после выпитой кружки того странного напитка, она почувствовала себя легкой, а образ происходящего наполнился странной резкостью.

На миг ей показалось, будто бы языки пламени костра складываются в женскую фигуру. Подвижную, словно сам огонь, зато совершенно реальную.

— Зоэ! — вскрикнул Пестователь. — Ты где?

Зашипела смесь муки и крови, бросаемая в пламя. Огонь на мгновение притух, потом кто-то подбросил хворост, и вновь женская фигура начала танцевать над костром.

Две грязные женщины в рваной одежде во второй раз подали Пестователю и Арне по кружке странного питья. Арне свое выпила быстро, Пестователь сочил медленно. — Крови! — воскликнул он неожиданно и очень громко.

Арне приблизилась к нему. И хотя с какого-то времени она ненавидела Даго за то, что он отобрал у нее Семовита, теперь она вновь любила его. И теперь целовала его ноги в кожаной обуви. Только глаза Пестователя оставались неподвижными, уставленными в огонь. Казалось, что никакой звук, слово, присутствие кого-либо до него не доходит.

— Семовит, господин мой, разыскивает твою Зоэ, — говорила Арне. — Он отыщет ее для тебя, даже если бы для этого ему пришлось бы завоевать половину мира. Погляди на меня, мой господин. Неужели ты не помнишь свою Арне?

Тот не слышал.

Пара ворожеев с медвежьими башками на головах приблизились к Арне и Пестователю. Ей и ему они подали небольшой жбан с медом.

— Пей, — шепнул один из них, и Арне бессознательно исполнила приказание.

Три других ворожея, закутанных в шкуры громадных оленей, принесли корзины, наполненные сушеными травами, и стали целыми горстями бросать их в огонь. Через мгновение во все стороны разошелся удивительно приторный запах, все более высокие языки пламени сформировали женскую фигуру: гибкую и летучую, каким бывает огонь.

— Зоэ, — прошептал Пестователь.

Он встал со своего трона и захотел подойти к костру. Только видение уже исчезло.

Тогда он тяжело свалился на свой «трон» и вновь подпер подбородок ладонью.

— Обращаюсь к Волосалу, Спыже и Ниже, к Белому и Черному, к твоему и моему, к тому, что будет завтра, и что было вчера, к Хыже и к крови, которую дадим тебе — покажись! — умолял ворожей в шапке из лисьих голов.

Второй, в таком же одеянии, фыркал словно разозленный кот, бормоча:

— Полаш азон озиномас бано тудон донас гехамель цлон рплай берео не пантарас тай.

Жерца в лохматой волчьей шкуре, крутясь вокруг своей оси, выл:

— На потрылу! На фуку! На выбратнэ!

Арне видела, как зарезали второго яненка, его кровь постепенно заливала костер, громко шипя и распространяя ужасный смрад.

— Господин мой, Пестователь, — умоляющим тоном произнесла Арне.

Тот ее не слышал. Не видел.

И вновь ворожеи высыпали горсть зелья в костер. Но миг показался высокий язык пламени, походящий на танцующую женщину.

Пестователь вновь поднялся с трона. Ворожеи придержали его, в противном случае он упал бы лицом в жар. Огонь погас, Арне же охватила странная немочь. Она почувствовала, что теряет сознание, так странно подействовал тот глоток меда, полученного от ворожеев.

На ее глазах на поляну вывели крупного быка и молодую корову. Его вели три ворожея в масках, двле других придерживало корову. Бык понюхал анальное отверстие коровы, после чего багровый длинный член быка углубился в ее влагалище, и самка застонала под весом покрывавшего ее самца.

А потом какой-то оборванный жерца привел обнаженную девицу. Та послушно улеглась возле костра и раздвинула ноги. Тот же самый жерца продемонстрировал всем свой огромный торчащий елдак, затем улегся на девушку и начал сучить задом. Но, похоже, делал он это слишком долго, потому что воин-согд пронзил его белой пикой. Умирающего и девку вынесли за предели светового круга, Арне же почувствовала, что вся дрожит. Потому что самым паршивым для нее было то, что внимательно следя за Пестователем, она понимала, что тот ничего вкруг себя не видит. Между ним и окружающими его людьми как бы существовала стена. Пестователь сидел у костра словно мертвый. Даже зрачки его, казалось, не реагировали, когда языки пламени делались сильнее или гасли.

И снова два воина начали обкладывать бичами толпу жерцов и ворожеев. Раздался плач и вопли. Другие воины разогнали танцующих у огня. Резко замолчали пищалки и барабанчики.

Из группки жерцов вышел человек в длинном черном одеянии, расшитом странными белыми знаками. Он подошел к Пестователю и подал ему небольшой кмешек.

— Полижи его, господин. Он дарит успокоение, — сказал он.

Петронас оттолкнул этого ворожея. Тот свалился неподалеку о костра. Тогда Петронас приблизился к Пестователю и будто ребенка поднял его на руки, унося куда-то в темноту.

Арне потеряла сознание. Разбудила ее прохлада весеннего утра. Над ней стоял Петронас.

— Пришло время отъезда, госпожа. Твой конь уже оседлан.

— Я хочу поговорить с Пестователем…

— Он сейчас спит. Я исполнил твое желание, госпожа. Ты видела Пестователя и изложила ему свои дела, равно как и дела Семовита. Я допустил тебя, госпожа, к величайшей тайне, которой является отчаяние повелителя. Если расскажешь о нем кому-либо — погибнешь. Кто не чтит печали властителя, пускай исчезнет.

— А видели ли Лестек, Авданец и Палука отчаяние Пестователя?

— Одна лишь ты, госпожа, получила доступ к тайне.

— Это означает, что Пестователя уже нет?

Петронас отшатнулся:

— Ошибаешься. Я слежу за его судьбой. Не хотелось мне вести тебя к Пестователю, но ты настояла. Все, что ты желала получить от Пестователя, я тебе уже изложил. Разве что сказанные мною слова пропали понапрасну. Пестователь жив и победит. Это и передай народу.

Он подал женщине кожаную баклагу с крепким пивом. Та осушила его, поскольку испытывала страшную жажду.

— Будь мне послушна, госпожа, и станешь владычицей, которая овладеет сокровищами скифов и позволит мардам ударить на Сваоплука.

— Кто ты такой?! — воскликнула женщина.

— Я исполняю приказы Пестователя.

— Он молчит.

— Я понимаю его молчание. В нем кроются слова и приказы. Благодаря мне и, возможно, тебе, он станет повелителем от Сарматского моря до гор Карпатос.

Возвратившись в Гнездо, благородная Арне и сын князя Ватая по имени Мына поженились, и состоялся свадебный пир, устроенный для них Петронасом. В качестве свадебного подарка Петронас вручил Арне и Мыне три таблички, покрытые воском и содержащие приказы Желиславу в Плоцке, Ольту Повале в Ленчице и Лебедю Рыжему в Серадзи, чтобы те отдали своих воинов под власть князя Мыны в его борьбе за власть в Градах Червенских.

— А если они не послушают этих приказов? — спросила Арне.

Тогда Петронас приказал Яроте подать себе четвертую табличку, на которой собственноручно написал стилусом, что разрешает Арне отрубить им головы. Громадьевласти, данной ей Петронасом, поразило Арне.

— Пестователь, как говорят, жаждет мира. Разве не поступаем мы вопреки его воле? — спросила она у Петронаса.

Но тот лишь тихо рассмеялся:

— Он жаждет крови, благородная госпожа Арне. Пускай истечет кровью земля врагов Пестователя, которые похитили у него Зоэ. Но най, однако, что это не Даго Господин и Пестователь желает войны с князем Ватаем, а только ты, госпожа, Семовит и князь Мына. Если понесешь поражение, тогда на твою шею падет мой меч, поскольку со Сватоплуком Пестователь заключил вечный мир.

— Когда я должна буду выступить на Ватая?

— Не знаю. Оцени собственную мощь и собери все возможные силы. Это может случиться завтра или через год, а то и через пару лет.

— Знаешь ли ты, Петронас, что Лестек должен получить корону юдекса? Он сделается наивысшим судьей среди своих братьев.

Петронас пожал плечами.

— Меч в одинаковой степени рубит голову, даже если она и коронована, — ответил он. — Позволь, госпожа, чтобы все шло своим путем. Ты видела Пестователя. Могу ли я сделать иначе, чем я уже делаю?

Мына с Арне выехали из Гнезда рано утром в прекрасный солнечный день. Листья на деревьях в пуще еще не успели раскрыться, потому там, где росли буки, грабы и дубы, вся пуща казалась просвеченной солнечными лучами. Можно было видеть лесную подшивку, а так же поляны, покрытые голубыми пролесками, пурпурными хохлатками, белыми и желтыми анемонами. Цветы осыпали кроны деревьев — прекрасно выглядели цветущие ольхи, тополя, вязы и вербы.

Когда ехали они мимо боров, покрытых грязноватой зеленью сосен и елей, в глаза бросались белые стволы берез, растущих то тут, то там и покрытых зелеными листочками. Время от времени желтый мотылек планировал над едущими воинами, присаживался на остриях их копий, на куполообразных шлемах, даже на рукавицах, держащих поводья. И, несмотря на топот конских копыт на лесной дороге, слышали они песни дроздов м ветвях деревьев, пересвистывание синиц; из низко расположенных фрагментов девственного леса доносилось до них грозное хрюканье свиноматок, уже выкармливающих поросят. Глубоко вдыхали они в грудь весенний воздух, пропитанный запахом истлевших листьев, трухлявой древесины и грибницы. Всех охватило удивительнейшее чувство счастья, и, наверное, потому все завели песнь про Арне, которая вела их в мир — за добычей, за бабами, за богатством.

Эта песнь звучала так:

И случилось так, что в начале месяца, прозываемого Травень, поскольку во время это трава на лугах начинала расти все буйней, на огромной лесной поляне в пуще между Любином и Познанией собрались отборные отряды четырех сыновей Пестователя: Лестека из Познании, Авданца из Геча, Палуки из Жнина и Семовита из Крушвицы. Рассказывают, что, сколько мир стоит, никогда до сих пор эта дикая пуща не видела столько замечательно разодетых воинов, которые привезли с собой на телегах десятки бочек с пивом и сытным медом. Огромную поляну заполнили сотни шатров и шалашей для простых воинов, ну а для господ жердники поставили четыре больших шатра из белого полотна величиной с дом или даже дворище. Самый же большой шатер принадлежал Лестеку, законному сыну Пестователя, рожденному Геданией, княжной Витландии. Ну а сборище такого количества воинов и братьев назвали — Встречей Четверых Братьев, ибо каждый, кто был рожден из семени Пестователя, и чья мать умерла во время родов — был великаном из рода славных спалов.

Множество лет мира и безопасности обеспечил народу и богачам их повелитель, Даго Пестователь. Невольные или наполовину вольные кмети спокойнособирали плоды земли, налоги не угнетали народ слишком сильно. Потому-то богатой землей сделался Край Полян, а поскольку над устьем реки Висулы тоже правил Пестователь — формально там управлял сын Клодавы — плоды труда продавали с огромной выгодой и за множество прекрасных товаров. Золото и серебро, драгоценные камни получали поляне от народов севера за свой скот, за овес, коноплю, рожь и пшеницу. Богатели, прежде всего, уважаемые и богатые люди, но и для народа много чего оставалось с господского стола. Воинственные норманны неустанно дрались с франками, и свои корабли посылали в самое море, называемое Интеррегнум. Но для своих походов им было нужно сушеное мясо и корм для лошадей. У франков они захватывали громадную добычу, большая часть из которой потом попадала в Витляндию, с которой норманны вели оживленную торговлю.

А ведь не только через Витляндию поляне торговали и с западом, и с востоком. Многочисленные купеческие караваны шли через Познанию и Гнездо к эстам и курам, в купеческие города русов. Крупный торговый тракт вел с запада через Вроцлавию и Каракув до самого Киева. И хотя Вроцлавия с Каракувом полянам не принадлежали, но в годы мира, поляне со своими товарами бывали и там, покупая за них вещи даже от таких далеких народов, как серы. И стоит знать, что сами они тоже обучились различным ремеслам и могли производить различные вещи, столь же красивые, а то и красивее, чем вещи с запада или востока. Вокруг градов находились веси, в которых жили и работали кузнецы, производящие замечательные мечи, острия для копий, металлические части для упряжи, а еще лемеха для пахоты. Многие веси были знамениты производством красивого и тонкого льняного полотна, удобной обуви, драгоценных седел, замечательно украшенных глиняных горшков. По чужестранным образцам и по своим собственным золотые украшения производили злотники-ювелиры, потому не было чем-то необычным встретить у полян женщину или девицу с золотыми серьгами-заушницами. Золотыми височными кольцами или с бесценной диадемой на голове. Богато ходили и состоятельные мужчины — зимой они кутались в меха диких животных, поскольку таких хватало в обширных пущах, летом дже они одевали легки одежды из мягкого сукна, у них имелись красиво вышитые рубахи, шляпы из заячьего фетра. Золотые или серебряные цепи украшали им грудь, на бедрах были застегнуты драгоценные пояса. О богатстве полян по всему свету рассказывали купцы, восхищенные их склонностью к поддержанию чистоты, их культурным обращением и гостеприимством.

Правдой остается, что они не возводили каменных домов, как это делали народы запада и в Византионе. Каменным зданиям — холодным и сырым, которые к тому же сложно было обогреть — они предпочитали обширные дворища из дерева. Деревянно-земные валы возводили они вокруг собственных градов, и такой способ обороны был столь же действенным как стены из камня. Таких валов могли они насыпать по нескольку вокруг дворища своего вождя или богача; говорили, что грады их похожи на павлиньи перья, поскольку валы те как будто бы сходились у малейшего глазка, делая его невозможным для добычи. Поляне не строили каменных замков не потому, что не умели подобных сделать, но потому что их предками были лендицы и гопелляны, а у этих племен с камнем было туго; впрочем, деревянные дворища они считали более теплыми и более легкими для отстройки, если были уничтожены огнем или неприятелем.

Так что не следует удивляться тому, что на свою встречу четыре сына Пестователя прибыли в роскоши и богатстве. С собой они привели отборные отряды, чтобы каждый мог похвастаться перед другими достатком. Многие их воины носили посеребренные панцири, золотые шпоры, пояса, инкрустированные драгоценными камнями. Бесценными казались их мечи и кольчуги, шлемы на головах, тарчи, называемые «щитами». Говорят, что если бы в это время на этой лесной поляне появился король тевтонцев или западных франков, он остановился бы в изумлении — столь громадным богатством и столь большой способностью к бою отличались воины сыновей Пестователя. Впрочем, и они сами казались вне всякого выражения великолепными.

Слепая наставница, которая прибыла вместе с Лестеком, видеть их, понятно, не могла, правда, для нее Лестек и так был самым замечательным и красивым. Но вот собравшиеся на поляне воины видели нечто иное. Авданец, Палука и Семовит были похожи друг на друга как три капли воды — высокие, широкоплечие, с длинными, практически белыми волосами красивыми лицами. Один Лестек по сравнению с ними казался кем-то чужим, рожденным из семени иного отца. От своей матери, Гедании, он унаследовал высокую и худощавую фигуру, но в плечах был узким, грудная клетка его была впалой. Желтоватая кожа и крючковатый нос не прибавляли ему красоты, равно как и постоянно бегающие серые глаза, посаженные в глубоких глазницах. Говорили, что каждый из его братьев сильнее и богаче его, рожденного в законном ложе, от матери княжны; трое остальных сводных братьев постановили по подсказке Авданца сделать его юдексом, то есть судьей среди братьев. И наиболее мудрые богачи догадывались, почему так случилось. Слабым и непостоянным был характер Лестека, а сыновья Пестователя желали войны и добычи, желали они расширить свое владычество, завоевывая соседние народы и племена. А раз Пестователь — как о том ходили слухи — заболел Отсутствием Воли, так кто мог бы дать им согласие на начало приготавливаемых ими войн, как не слабый и непостоянный Лестек из Познании?

И приходило ли в голову Лестека, а почему это братья именно его выбрали в качестве юдекса? Ведь достаточно ему было глянуть на Палуку, Авданца или Семовита, чтобы понять, что никак он не заслуживает такого отличия. Те были истинными великанами, а он по сравнению с ними казался карликом. Только жажда власти ослепляет человека столь же сильно, как истинная слепота. «Возможно, и не обладаю я столь великанской, как у них, фигурой, — размышлял о себе Лестек. — Зато они знают, что у меня имеется мудрость, которой им не хватает, и величие, которое я унаследовал вместе с кровью матери». Еще Лестеку казалось, что его братья дарят его любовью. Не знал он Книги Громов и Молний, которая учила, что «никто не любит властителя, один лишь властитель любит самого себя».

И так случилось, что одним солнечным днем, в своем громадном шатре, на привезенном сюда из Познании деревянном троне уселся Лестек, а рядом с ним, на втором троне наняла место слепая наставница, а ее сын, Наленч, встал у нее за спиной. Шатер заполняли десятки нарядных воинов из дружины Лестека и его братьев. А у входа в шатер встали три небрачных сына Пестователя — Авданец, Палука и Семовит, и все трое попросили они, чтобы Лестек принял их. Лестек приказал задуть в коровьи рога, и вод их пронзительные звуки в его шатер по красному длинному ковру вошли три великана. Первым шел Авданец, держа в руках украшенную шкатулку. За ним шествовал Семовит, а в самом конце шел Палука с глупой улыбкой на красивом лице, что никого не удивляло, поскольку издавна его знали как красивого, но глупого верзилу.

На полпути к трону Лестека Авданец вдруг пал на колени, открыл шкатулку и вынул из нее блестящую драгоценными камнями корону юдекса.

— Господин мой и брат, — заговорил Авданец. — Повелитель наш, Даго Пестователь, погружен в отчаянии после утраты любимой женщины. От имени Пестователя править нами елает чужой человек, македонец по имени Петронас. Достойно ли такое, чтобы чужой человек обладал властью над сыновьями Пестователя? Наш отец, Даго Господин, наверняка вскоре обретет силы и стряхнет с себя отчаяние. Но на то время, которое отделяет нас от этого великого момента, должны мы иметь кого-то, кто будет нам судьей и разрешит, что хорошо, а что плохо. Потому, господин наш, Лестек, сын Пестователя и наш брат, мы желаем предложить тебе корону юдекса, то есть судьи между братьев. Ты один ее заслуживаешь, поскольку рожден ты от истинной княжны, владычицы полян. Так что суди нас и владей нами.

Произнеся это, Авданец на коленях пополз к трону Лестека. За ним, правда, уже не на коленях, пошли два других сына Пестователя: Палука и Семовит.

У ступеней трона Авданец поднялся и наложил блестящую корону на белобрысые волосы Лестека.

Всех оглушил пронзительный грохот ударов мечей о тарчи, что означало, что воины, заполняющие шатер Лестека, дают свое согласие на действия Авданца.

Тогда Лестек вытянул свои ладони в сторону братьев. Те оочередно подходили к нему — поначалу Авданец, затем Семовит и Палука. Опустившись на одно колено, вкладывали они свои ладони в ладони Лестека.

Когда же произошло это, Лестек приказал подать табуреты своим братьям. Он позволил им усесться у ступеней своего трона и так произнес дрожащим от волнения голосом:

— Правду сказал мой брат, Авданец: отец наш, Даго Пестователь, заболел от отчаяния. Что же тогда должны сделать его сыновья, чтобы в нашей державе царил порядок и лад? Принимаю от вас корону судьи, и буду говорить вам, что есть добро и что есть зло, до тех пор, пока господин наш, Даго Пестователь, не обретет вновь своей воли.

И снова раздался оглушительный лязг ударов в щиты, хотя собранные в шатре воины Лестека лучше, чем кто-либо видели, что те трое, которые сидят на табуретах, более красивые, более рослые, сильнее истекают золотом, чем тот исхудавший и желты лицом человек, который стал их судьей. Белые волосы Авданца, Палуки и Семовита буквально блестели. Волосы Лестека были серыми и редкими, лицо уродливое по причине крючковатого носа. Но именно на голове Лестека блестела корона юдекса.

— Мне знакома история различных народов, — заявил Лестек, когда наступила тишина. — Бывало такое, что когда властитель заболевал, его сыновья начинали войны один с другим. У нас такого не должно случиться. Потому я принимаю корону юдекса. Не распадется наша держава, всегда мы будем представлять единство.

Поднялся со своего места Авданец, вновь опустился перед Лестеком и громким голосом сказал:

— Брат мой и судья, господин мой, Лестек. Похищена была любимая женщина нашего отца. Можем ли мы согласиться с таким оскорблением? Знаю я, что след ведет в Землю Шлёнжан. Позволь мне, господин наш, Лестек, мой судья и повелитель, спросить у тебя: будет ли в том что-либо плохого, если я пойду по тому следу в землю Шлёнжан?

Долгое время молчал Лестек. Он прекрасно понимал, что пойти последу похитителей означало начать завоевание Земли Шлёнжан, что, в свою очередь, могло грозить войной со Сватоплуком. Этой войны Лестек боялся. Потому-то, только лишь после того, как толкнула его локтем слепая наставница, сказал он:

— Согласен я, Авданец. Отправься по следу тех, кто похитил любимую женщину нашего отца. Отомсти за страшное оскорбление.

Уселся на своем табурете Авданец, но тут же встал Семовит и сказал:

— Любимый мой брат и судья. Ты, знающий, в чем заключается зло и добро. Дошли до меня вести, что и князь Ватай из Градов Червенских замешан в похищение женщины отца нашего. Дай мне право изучить это дело. Хочу я завоевать Грады Червенские.

Кивнул головой Лестек:

— Брат мой, Семовит, исполняй повинность свою. Имя отца нашего, Даго Пестователя, не может быть опозорено. Если ты чувствуешь себя в силах, пойди по указанному тебе следу. Я, Лестек и юдекс, объявляю, что все, что сделает Семовит — есть хорошим.

Уселся на табурет Семовит, но тут же поднялся Палука со словами:

— Господин мой и брат, Край Вольных Людей, прозываемых любушанами, с давних уже пор просит тебя, господин Лестек, и меня, Палуку, о включение их земель в твое владычество. Выражаешь ли ты согласие, чтобы я, вместе с тобой, взял любушан во владение?

— Но это грозит войной с велетами, — заметил Лестек.

— Разве не поддадутся велеты перед твоим, господин, и моим могуществом? Разве не пришло время, чтобы исполнилось древнее предсказание, что Край полян расширится вплоть до реки Вядуи, прозываемой Одрой? Ради тебя, юдекс, и вместе с тобой желаю я овладеть землей вплоть до Вядуи.

Много золота потратил Авданец, чтобы Палуку уговорили произнести эти слова. Лестек войн боялся. Но вместе с тем он жаждал расширить свое владычество и доказать народу, что он великан. Слова Палуки и ответы Лестека давно уже были сложены слепой наставницей и Авданцем. Лестек громко произнес:

— Если народ любушан желает находиться в границах Края полян, тогда не могу я поступить иначе, как только согласиться на твой поход. А раз дело это доброе, я помогу тебе.

Словно громом бури заполнился шатер Лестека. Не осознавая себя, воины били мечами по щитам, выражая свое удовлетворение. Слова Лестека предсказывали множество военных походов. Война могла принести добычу и богатство для выживших. Разве не слишком долго край полян дремал в спокойствии? Разве не пришло, наконец-то, время, чтобы каждый воин мог проявить свои умения в самом настоящем бою?

Радость воинов и удары мечами поразили Лестека. Он даже съежился на своем троне, напуганный мыслью о войне, хотя ведь то, что он только что произнес, давным-давно было составлено для него Авданцем и слепой наставницей. Но одно дело выучить наизусть полтора десятка слов, а другое дел — произнести их публично, поскольку тогда становятся приказом и деянием. Согласие на завоевание Земли Шлёнжан, на поход против князя Ватая, на захват Земли любушан — все это означало самую настоящую войну, в которой и он, Лестек, должен был принять участие. А разве плохо ему было спокойно жить в Познании, пускай и без короны юдекса? И что с ним станется, если на защиту Шлёнжан и Ватая встанет всемогущий Сватоплук?

Невидящая наставница знала чувства того, которого считала чуть ли не собственным сыном. Сидя на троне рядом с ним, вновь толкнула она его локтем, чтобы прибавить ему отваги. Женщина не была глупой. Когда к ней прибыл посланец Авданца и предложил отдать Лестеку уорону юдекса, она долго откладывала выражение согласия.

Поначалу она послала в Гнездо своего сына Наленча, чтобы тот встретился с Пестователем и получил от него согласие на коронование Лестека.

Только Наленч не предсталпред лицом Пестователя. Перед самым Гнездом перегородили ему дорогу воины Даго, которыми командовал македонец Петронас.

Наленч ожидал увидеть грека с кудрявыми черными волосами, поскольку именно так выглядящих греков видел он среди купцов. Тем временем, он предстал перед огромным мужчиной с длинными, почти что белыми волосами, настолько похожим на Авданца, что на какое-то время утратил дар речи. Потом, все еще не умея овладеть собственным изумлением, покорно сообщил Петронасу, с какой целью желает он встретиться с Пестователем.

Македонец оказался вежливым, а тон его голоса мог показаться даже униженным. Чуть ли не извиняясь, он начал оправдываться:

— Прости меня, господин, являющийся посланником Лестека, за то, что не встретишься ты с Пестователем. Даго Господин разыскивает похищенную женщину, и никто не знает, где можно его найти. Но он приказал чтобы я был Выразителем Его Воли, потому я приглашаю тебя в Гнездо, где я стану говорить с тобой от его имени.

Поначалу Наленч хотел прекратить переговоры и повернуть назад, в Познанию, поскольку презирал македонца, который вкрался в милости Пестователя. Но, поразмыслив, он сдержал свою нехоть и даже обрадовался приглашению в Гнездо. Он опасался пронзительного разума Даго Пестователя и подумал, что с македонцем будет легче договориться по делу короны юдекса, которую хотели Лестеку предложить его братья.

И, похоже, он не ошибся. Петронас принял его достойно, в его честь дал пир, а на следующий день разговаривал чрезвычайно дружески:

— Может ли быть что-нибудь более замечательное, чем братская любовь и согласие? — спросил Петронас у Наленча. — Что в том плохого, что сводные братья желают сделать Лестека из Познании своим судьей или же юдексом?

— Так, господин. Это замечательное и доброе дело, — кивнул обрадованный Наленч. — Вот только, согласится ли на это Пестователь? Не посчитает ли он, что подобным образом будет ограничена его власть над сыновьями?

Петронас милостиво улыбнулся и заявил:

— Даго Господин и Пестователь любит то, что правильно и служит добру. Почему бы стал он осуждать предложение Лестеку короны юдекса?

И тогда Наленч решил играть в открытую. Он признался:

— Корона юдекса дается Лестеку не даром, мой господин. Авданец желает завоевать Землю Шлёнжан. Семовит же желает получить согласие на военный поход против Ватая. Ну а Палука с Лестеком желают захватить Землю любушан. Пестователь, он же человек мира, а все эти походы грозят войной.

— А разве война не является ремеслом воина? — вопросом на вопрос ответил Петронас.

— Захват Земли Шлёнжан, любушан и поход против князя Ватая может разгневать князя Сватоплука. Мы не знаем большей мощи, чем имеется у Великой Моравы.

— Даго Пестователь не обязан знать о каждом шаге своих сыновей. Это ведь Лестек, как судья собственных братьев, должен выдать им разрешение на ведение войны. Разве не случается так, что если кто-то держит на своем дворе очень злых собак, случается, что те срываются с цепи и кусают чужого человека.

— Это почему же ты сравниваешь сыновей Пестователя с злыми собаками? — отшатнулся Наленч.

— Извини, если я чем-то тебя оскорбил, но я не могу более верно выразить то, что желают сделать сыновья Пестователя. Ведь если военные их походы закончатся неудачей, они возвратятся, словно собаки с поджатыми хвостами. А если они одержат победу, разве не обрадует Пестователя известие, что его держава сделалась еще большей и могущественной? Ибо сказано ведь: пускай не знает правая рука, что делает левая.

— Но Сватоплук, господин… — начал было возражать Наленч, но Петронас перебил его:

— Сватоплук пришлет послов к Пестователю и спросит его, он ли разрешил военные походы против племен, подчинявшихся Великой Мораве. И ответит ему Пестователь: «Я ничего не знаю о каких-либо войнах. Наверное, это мои неуклюжие сыновья устраивают какие-то разборки со своими вассалами. Накажи их, если желаешь, или их накажу я».

— Не играйся, господин мой, в непонятные мне разговоры. Я не воспитывался, как ты, в Византионе. Но хочу знать правду. Можно ли Лестеку принять корону юдекса и выразить согласие на военные походы?

И ответил ему византиец Петронас:

— Эта страна уже слишком долго живет в мире. Заржавели мечи воинов и острия копий. Нельзя слишком долго держать на привязи свору злых псов. Если мои слова тебе неприятны, то, возможно, и лучше, что ты разговариваешь со мной, а не с Пестователем. Потому что я согласен с тем, чтобы кто-нибудь выпустил из руки поводки, на которых пленены псы Пестователя. Давно уже надлежит нам получить Землю Шлёнжан и княжество Ватая. И нам должна принадлежать Земля любушан. Так что пусть покроет голову Лестека корона юдекса. Только это уже не мое дело, что юдекс посчитает добрым или злым.

— Не выражаешься ты ясно, благородный господин, — осторожно заметил Наленч. — Говоришь так, будто знал все мысли Пестователя, но ведь ты всего лишь его слуга.

— Да, я его слуга, — Петронас покорно склонил голову. — Но я стал Выразителем Его Воли. Ты не сможешь увидеться с Пестователем, поскольку он того не желает. Впрочем, разве не догадываешься ты, что не услышишь от него ни «да», ни «нет»? Потому послушай моего совета: возвращайся в Познанию и вместе с Лестеком обдумай мои слова.

Сказав это, Петронас поднялся из-за стола и попрощался с Наленчем глубоким поклоном. А тому не оставалось ничего иного другого, как ехать в Познанию, а потом вместе с Лестеком и слепой наставницей раз десять всяческими способами обдумывать слова Петронаса.

— Да кто такой этот приблуда, что может говорить подобным образом? — возмущался Лестек. — Быть может, он желает рассорить меня с отцом и направить на меня его гнев?

— Это правда, — признала наставница. — Но считается только одно: желаешь ли ты, Лестек, сделаться опорой своих братьев и носить корону юдекса, а когда-нибудь, возможно, и корону полян?

— Да. Хочу, — твердо сказал Лестек.

И вот теперь, когда все исполнилось, и он сделался юдексом — Лестек сидел на троне и дрожал от тревоги, что, быть может, подпал под гнев Пестователя. Но вместе с тем в его жилах растекалась удивительная сладость власти и изгоняла страх из его души. Ибо, разве не было чем-то чудесным сидеть на троне и в присутствии многих лучших людей и обычных воинов глядеть сверху на трех своих братьев: Авданца, Палуку и Семовита. И разве не было правдой, что, как говорили, войска четырех сыновей Пестователя были раза в два, а может — и в три раза, сильнее младшей дружины Пестователя; о могуществе Даго Господина теперь могла решать исключительно воля Лестека как юдекса. Ибо, если бы Петователь пожелал вести с кем-нибудь войну и вызвал себе на помощь старшую дружину, он должен был бы просить предоставить ему воинов своих сыновей, а по данному вопросу решение принимать мог исключительно Лестек как судья и повелитель собственных братьев. И вот так по правде, именно он, Лестек, был уже сильнее своего отца, Даго Господина. Так чего было ему бояться? Что значил для него гнев Пестователя?

Говорят, что подавил он в себе страх и произнес громким голосом:

— Приглашаю вас, братья мои, на пир…

Семь дней и семь ночей продолжались пиры, забавы и охоты. Когда же минули те семб дней и семь ночей, и закончилась Встреча Четырех Великанов — первым в обратную дорогу отправился Семовит.

Перед отъездом поклонился он невидящей наставнице и еще раз вложил свои ладони в ладони Лестека.

— Слышала я, — обратилась к Семовиту слепая, — что благородная госпожа Арне вышла замуж за Мыну, сына князя Ватая.

— Да, так случилось, — признал Семовит.

— Так что езжай, — сказал Лестек, — и вместе с Мыной добудь Грады Червенские, чтобы я когда-нибудь получил от тебя в дар багряный плащ.

— Ты получишь от меня четыре багряных плаща, — пообещал Семовит с едва скрываемым пренебрежением и даже презрением, глядя на исхудавшую фигуру Лестека, на его некрасивое, желтое лицо.

Затем попрощался с Лестеком и покинул его шатер Дабуг Авданец. Только не сразу он поехал в Геч. Еще зашел в шатер слепой наставницы и привел с собой смуглолицую невольницу с юга по имени Хлоэ.

— Разве не пора уже, госпожа, — обратился Авданец наставнице, — чтобы наш господин, Лестек, стал настоящим мужчиной? Говорят, что только овладев женщиной человек становится мужчиной. Так что прими эту девицу в качестве подарка от меня для Лестека.

Сказав это, он вытолкнул перед собой стройную невольницу в белой хламиде.

Наставница знала, что Авданец прав. Она предназначила Лестека для великих деяний и наивысших отличий. Вот только по-настоящему мужчиной он еще не стал. Как долго еще можно было держать его при себе, в своем ложе осушать его слезы сомнения и укрощать страх?

И не могла она удержаться от того, чтобы свои чувствительные и нежные ладони не сунуть под хламиду невольницы, прикоснуться к ее бедрам, низу живот, погладить плоский живот и небольшие выпуклые ягодицы. Груди невольницы торчали крепко, шея была длинной, а лицо, по-видимому, красивым, если она правильно почувствовала это своими пальцами.

— У нее был только один мужчина, мой шурин, Одилен, — сообщил Авданец. — И, какк оно бывает на востоке, другие женщины научили ее искусству любви. У Лестека не будет с ней трудностей, поскольку она знает, как возбуждать телесную жажду в мужчине, и как ее удовлетворить. Нашего языка она почти что не знает, так что никаких тайн не выдаст.

Он лгал. Эта невольница хорошо знала язык склавинов, и Авданец для того отдал ее Лестеку, чтобы в будущем знать обо всем, что творится у того на дворе.

Запах благовоний, которыми окропила себя невольнеимца, буквально ошеломил слепую наставницу. На какое-то время она утратила контроль над собой и позволила, чтобы крылья ее носа слегка затрепетали, делая заметной ее женскую похоть. Снова она сунула руку под хламиду, чтобы пальцы ее исследовали бедра и низ живот женщины.

— Зачем ты это все делаешь, Авданец? — спросила она сдавленным голосом, поскольку похоть перехватила ее дыхание.

— Мало чего я достигну без милостей и разрешений Лестека, — признал тот. — А ведь я желаю иметь много: все земли вплоть до Сарматских Гор.

Наставница задумалась вот над чем: знает ли Авданец, что с момента смерти Спицимира ее женские желания успокаивали девицы. И кому, собственно, дарит он эту невольницу: ей или Лестеку. А может обоим? Сейчас ей захотелось, чтобы Авданец ушел как можно быстрее и оставил ее с этой невольницей, поскольку хотелось ей познакомиться с ее любовным искусством.

— Благодарю тебя за этот подарок, Дабуг Авданец, — сказала она, вынимая руку из-под хламиды, складывая ладони на лоне. — Я всегда желала тебе только добра, и такой же останусь. Никогда не забуду о том, что это ты, Семовит и Палука признали старшинство Лестека и сделали его юдексом. Лестек будет знать, что ему делать дальше, подобно тому, как и ты сам знаешь свою дальнейшую дорогу.

Усмехнулся Авданец. Знал он, сколь короткой бывает память правящих. Только наставница не могла видеть этой усмешки, услышала лишь покорные слова:

— Прощай, госпожа.

Тем же самым днем с Лестеком попрощался и Палука. Он прижал его к своей выпуклой груди и уехал в Жнин во главе собственной дружины.

Не записано ни на какой покрытой воском табличке, ни на рулоне из березовой бересты, ни на пергаменте — что думал Даго Господин и Пестователь, когда шпионы доносили ему о встрече его четверых сыновей, о каждом слове произнесенном Лестеком, Авданцем, Семовитом и Палукой.

Никому не открывал Пестователь своих мыслей и намерений. Говорят, что когда произошло расставание сыновей, и каждый из них уехал в свою сторону, чтобы исполнить свои намерения, тогда же и Пестователь возвратился в Гнездо и заявил Петронасу:

— Не содеяли мои сыновья ничего против меня, так что и я ничего против них делать не стану. Ибо сказано: пускай не знает правая рука, что делает рука левая. Потому не говори мне о них ничего, пока они не оскалят против меня своих зубов. Они ведь по крови спалы, а каждый спал обязан переболеть Жаждой Деяний. Только знай, Петронас, что я должен иметь более многочисленную и лучше вооруженную младшую дружину. Тебя же я назначаю командующим всей этой армии. Если же тебе кто-то скажет, будто бы Лестек попытался возвыситься надо мной, принимая корону юдекса, ответь ему, что Пестователь не нуждается ни в какой короне, ибо из сражения против богачей и коронованных родилась его держава. Заверяю тебя, Петронас, что с коронованной головой Лестеку ближе к виселице, чем к трону Пестователя.

— А что же с моей сестрой, с Зоэ? — спросил Петронас. — Тебя долго не было, господин. Может ты нашел какой-то след?

— Никакого следа я не нашел. Потерял ее навечно… на всегда… — все время повторял тот.

— И что я должен делать, собрав больше воинов? — спросил Петронас.

Ответил ему Даго Господин:

— Разве не можешь ты уважить моей боли, Петронас? Я сделал тебя Выразителем Моей Воли, поскольку сам я стал лишен ее. Делай то, что считаешь верным.

— Я спрашивал тебя, господин, может ли Авданец предложить Лестеку корону юдекса, и ты дал на это свое разрешение. Известно ли тебе, что по этой причине многие воеводы, хотя бы Желислав, Ольт Повала и Ченстох шепчутся между собой, будто бы отозвалась в тебе кровь карликов?

— Они говорят правду. Это отозвалась во мне кровь карликов, — тихо согласился Даго.

— Твои сыновья развяжу т войны, — продолжил Петронас. — Народ боится, что они рассердят Сватоплука, а ты лишен воли.

— Это правда. Нет уже во мне моей воли…

— Ты позволил, господин, чтобы на Вороньей Горе тебя видела благородная госпожа Арне. Я приказал ей молчать, но у нее болтливый женский язык, и теперь она рассказывает, что видела тебя карликом.

— А разве не стал я карликом, Петронас?

— Ты позволяешь своим сыновьям делаться великанами, в то время, как сам делаешься карликом?! — воскликнул изумленный Петронас. — Взбунтуется против тебя твой народ и начнет тебя презирать.

— А разве не имею я в тебе своего защитника? — спросил Пестователь.

На долгое время между ними повисло молчание. И вот, наконец, Даго Господин обратился к Петронасу, не отрывая ладоней от собственного лица:

— Я видел сон, Петронас, что у меня похитили Зоэ, чтобы я сделался безвольным карликом. Но вернулась ко мне Зоэ, и я почувствовал себя счастливым.

— Как мне понимать твой сон, Пестователь? — с оттенком страха спросил его Петронас.

И вновь, после длительной тишины, сказал Пестователь едва слышимым шепотом:

— Много дней кружил я по полям и лесам своей державы. Ночами ко мне обращались священные рощи, озера и сама пуща. Это благодаря ним узнал я, что целая и здоровая вернется ко мне Зоэ, чтобы осчастливить меня.

— Так как же понимать твой сон, господин мой? — повторно спросил Петронас.

Пестователь отнял ладони от лица и поднялся с лавки. Он подошел к окну и повернулся спиной к Петронасу, чтобы тот не мог видеть его лица.

— Оставь меня одного, Петронас, — приказным тоном произнес он. — Уйди отсюда, как можно скорее, ибо слишком много ужасных мыслей кружит в моей голове. И если овладеет мною безумие, тогда, возможно, мой Тирфинг не пощадит и твоей шеи.

Петронас молча покинул комнату, поскольку внезапно испытал страх перед Пестователем. Чуть ли не бегом вскочил он в свою комнату и бросился на ложе, застланное медвежьими шкурами. В Византионе он обучился множеству искусств — в том числе и искусству притворства. Но в беседе с Пестователем у него складывалось впечатление, что тот овладел этим искусством еще совершенней. И что он догадался о судьбе Зоэ.

«Убью его. Убью, — бормотал он сам себе и сжатым кулаком бил в мягкую шкуру. — Это он обрек на смерть меня и Зоэ. Для него я всегда был и буду только лишь достойным презрения карликом».

Неожиданно в голову его пришла мысль, что если он убьет Пестователя, то уже никогда не сможет доказать, что он — великан. Мало значило то, что, быть может, многие другие увидят в нем величие. Здесь считался один лишь Пестователь. От него желал он услышать слова: «Когда-то я ошибся, Петронас. Воистину, ты величайший великан среди моих сыновей».

Рассказывают, что не прошло и четырех дней, как перед самым наступлением темноты и закрытием врат Гнезда трое согдов, стерегущих вход на подворье крепости, увидели оборванную девку, направлявшуюся к дворищу Пестователя. Согды хотели перекрыть ей дорогу своими пиками, но гордая поза и презрительный взгляд женщины удержали их от этого. Она же смела вошла на дворище и направилась прямиком в комнаты Пестователя.

Охранявшие Даго два согда тоже перекрыли ей дорогу.

— Прочь! — крикнула та настолько громко, что через толстую дверь ее голос услышал Даго.

Он вышел из комнаты и увидел Зоэ, ободранную и грязную, едва стоящую на ногах.

Пестователь схватил ее на руки и провел к себе, после чего приказал созвать служанок, чтобы те девушку накормили, повели в баню и переодели в самую дорогую одежду.

Зоэ не могла пояснить, кто ее похитил, и где ее прятали столь долго. Похитители молчали, потому она не распознала, из какого они народа. Ее завезли в стоящую на отшибе хату, которая когда-то принадлежала Угольщику, теперь же там проживала только вдова с тремя дочками. Четыре женщины днем и ночью следили за запертой в тесной каморке Зоэ. Но случилось так, что однажды ей удалось сбежать в лес. Три дня и три ночи шла она сквозь чащобы, направляясь на север, чтобы, наконец-то, добраться до Гнезда. Дорогу своего бегства она не запомнила.

Жители Гнезда ожидали громкой свадьбы Пестователя и Зоэ. В град прибыли посланцы от всех сыновей Пестователя и воевод с вопросом: когда должны они будут появиться с дарами на свадебный пир. Только каждого из них вежливо отправляли назад; либо Ярота, либо Петронас говорили: «Даго Господин не желал ни с кем делиться своим отчаянием. Так что не будет ни с кем он делиться своим счастьем. Не желает он и каких-либо подарков».

Когда же Зоэ полностью обрела силы, Даго Господин устроил громадную охоту в пуще, на ней было убито множество козлов и вепрей, а еще — громадный зубр. Мясо дичи раздали народу на посадах и воинам; из складов выкатили для народа и для воинов множество бочек с пивом и сытным медом. Всем в Гнезде, а так же в военном лагере возле Гнезда всем разрешили веселиться. Но никого не пригласили на свадьбу Пестователя с Зоэ, которая была проведена, как говорили, на самой Вороньей Горе, среди ворожеев и жерцов. Свидетелями церемонии были только Ярота и Петронас.

На следующий день Пестователь с Зоэ проехали через посад до самой крепости и дворища. Пьяная толпа приветствовала их радостными окриками, желая подлизаться к Даго. В позолоченном доспехе ехал Пестователь на белом коне, но покрывал его лишь белый потертый льняной плащ. На белых его волосах сияла Святая Андала. На ехавшей рядом Зоэ было тяжелое платье из зеленоватой парчи, на темных волосах блестела золотая лента. В руке она держала золотой лук аланов — говорили, что тот самый, который когда-то принадлежал королеве Зифике.

Люди с радостью выкрикивали имена Пестователя и Зоэ, а ехавший сразу же за Даго Ярота рассыпал среди людей серебряные солиды или небольшие кусочки серебряных украшений. И то казалось удивительным, что лицо Пестователя было хмурым, глаза его, казалось, не замечают людской толпы, словно бы Даго Пестователь не глядел на мир, но вовнутрь себя. Без тени улыбки ехала и Зоэ.

Рассказывают, что по прибытию в Гнездо Даго Господин и его молодая супруга вошли вместе с Яротой и Петронасом в пустой тронный зал. Там Пестователь уселся на троне, кладя на колени зачарованный меч Тирфинг. На втором троне заняла место Зоэ, держа в руках золотой лук аланов. Ярота с Петронасом встали перед ними.

— Должен ли я, господин, пригласить сюда твоих слуг, твоих воинов и наиболее богатых из твоих людей? — спросил Петронас у Даго Господина.

Очнулся из задумчивости Даго Пестователь и с удивлением сообщил:

— Разве не видишь ты, что в этом зале уже нет ни для кого места?

— Но ведь парадный зал пуст, — заметил с изумлением Ярота.

— Неужели ты ослеп, Ярота? — возмутился Пестователь. — Я пригласил сюда всех тех, которых убил, выстраивая державу полян. Еще я пригласил тех, которых еще убью, чтобы моя держава расстилалась от Сарматского моря до гор Карпатос. Нет здесь места ни для кого другого.

Стиснул губы Ярота, считая, будто бы Пестователь сошел с ума. Глянул на Петронаса, но тот прикрыл веки, чтобы Ярота не заметил изумления в его глазах.

И долго еще сидели так рядом Даго Господин и Зоэ на своих тронах, в молчании глядя на пустой парадный зал. Не осмелился отозваться хотя бы словом Ярота, молчал и Петронас. Было нечто пугающее в этом зале и в неподвижно сидящих на своих тронах фигурах. Известно было Яроте, что Даго Пестователь знает искусство чар. По-видимому, в этот миг здесь должны были происходить какие-то чары, потому испытал тревогу.

Как долго еще сидели они вчетвером — никто не может сказать. В конце концов, опустилась тьма, и лица Зоэ и Пестователя сделались почти невидимыми, поскольку ни Ярота, ни Петронас не вызвали никого с факелом или светильником.

Инаконец все даже вздрогнули, услышав слова Пестователя:

— Власть, — произнес Даго Господин, — это искусство называния дел, людей, вещей и явлений. На Вороньей Горе назвал я тебя, Зоэ, своей женой и владычицей. И вот ты моя жена и владычица. Идем со мной, чтобы исполнилось супружество наше.

Сказав это, он поднялся с трона, поднялась и Зоэ; в сопровождении Я роты и Петронаса отправились они в комнаты Пестователя.

Петронас молчать умел. Но вот Ярота не мог сдержать язык и рассказывал другим о том, что произошло в парадном зале Гнезда. А поскольку много было в Гнезде хорошо оплаченных слуг сыновей Пестователя и его воевод, понесли они в мир странную весть:

«Громадное отчаяние и громадное счастье способны лишить человека разума и воли. Лишь истинный великан способен без ущерба понести счастье или отчаяние. К сожалению, Даго Господин стал карликом, ибо сошел с ума от счастья».

Известие о том через какое-то время добралось до Червени, где в великолепном дворище проживал князь Ватай, а рядом проживал у него нахлебником, в милости и немилости, сын князя Сандомира, человек по имени Чема. Вызвал тогда его к себе Ватай и сообщил:

— У полян нашел себе приют мой отринутый сын, Мына. Уже только за одно это полянам надлежит страшная кара. Но теперь пробил час мести. Приготовь, Чема, своих воинов, я же тебе для этой цели дам много золота. Захватишь для меня Землю лендзян и пленишь князя Ляха, а так же приведешь мне их женщин, которых все считают необычными. Отберешь и свою отчину, Сандомирскую Землю. На это я даю тебе один год.

Говорят, что в первую брачную ночь, когда Даго Господин поимел Зоэ, от наслаждения он воскликнул:

— Ты даешь мне счастье, Зифика!

Тогда Зоэ оттолкнула его и гневно произнесла:

— Я не Зифика, а Зоэ, муж мой. Неужто ты до сих пор любишь ту?

И с тех пор Даго Пестователь даже в моменты телесного наслаждения контролировал свой разум и собственные чувства, чтобы не спутать Зоэ и Зифику. Только мало чего стоит такая любовь, в которой невозможно забыться. Потому с того момента сближался он к ней и телесно сожительствовал очень осторожно. Ибо правду говорит Книга Громов и Молний, что «властитель не может иметь иной, чем власть, любви».

В это время Петронас с Яротой, щедро сыпля золотом, выловили всех шпионов как Авданца, так и Лестека, Семовита, богатых воевод и повелителей соседних держав. Таким вот образом Гнездо и все то, что в нем происходило, покрыла непроницаемая туча тайны. Даже от купцов, проезжавших через град, мало чего можно было узнать, поскольку их никогда не допускали в крепость, а только на посад. Потому рассказывали, что Даго Господин и Зоэ редко пребывали в Гнезде, но чаще на Вороньей Горе, где Пестователь предавался искусству чар. Из тех же слухов стало известно, что свою самую старшую дочку Пестователь выдал за норманна по имени Бйорн, который стал властителем Города Коло Бжега и предоставлял Пестователю различные тайные услуги. Еще говорили, будто бы вторую дочь Пестователь выдал за внука князя Хока из Юмно и из этого удивительного града получал наилучшее франкское оружие для снабжения собственных воинов. Люди перешептывались, что третью, еще несовершеннолетнюю, дочь Даго Господин обещал сыну короля Арпада, повелителю мардов, прозываемых мадьярами, за что получил его младшую дочь, которую выдал замуж за Петронаса. От этой женщины у Петронаса родился сын по имени Семомысл. А еще говаривали, будто бы Зоэ бесплодна и не даст Пестователю ребенка.

Вроде как, на жизнь Пестователя было устроено целых три заговора, но всякий раз он выходил целым и здоровым, поскольку знал искусство чар и умел появляться одновременно в нескольких местах. А вместе с тем, то тут, то там ходили слухи, что Пестователь сошел с ума из любви к Зоэ и уже полностью утратил свою волю, делая Петронаса Выразителем Своей Воли. Были и такие, кто гласил, что в Пестователе отозвалась кровь карликов, потому-то и не желает он встречаться со своими сыновьями и воеводами, чтобы не видели те его превращения в карлика. Еще говорили, что благородная госпожа Арне, жена князя Мыны, сына Ватая из Червени, целых три раза выезжала в Гнездо, чтобы получить согласие Пестователя на поход Семовита против Червени. Но всякий раз перегораживали ей дорогу воины, которыми командовал Петронас, он же приказывал ей ожидать в Крушвице подходящего момента для войны с Ватаем. Но вот когда этот момент должен был наступить — Петронас не сказал.

И так случилось, что простой народ, вольные и наполовину вольные смерды возлюбили Пестователя, поскольку — как они сами утверждали — не желал он войны, а хотел сохранить мир, а ведь, как известно, на войне более всего страдают люди низкого сословия. Но сыновья Пестователя и богачи, для которых война означала добычу и возможность добыть себе еще и славу, Пестователя презирали, называя его его безвольным.

Тем не менее, имя Пестователя для многих все еще оставалось страшным…

Вплоть до самой жатвы ожидал Дабуг Авданец, прозываемый Хабданком — военной помощи от короля Арнульфа Тевтонского. Раз за разом он направлял к нему посланцев с письмами о вероломстве князя Сватоплука, который, вместо того, чтобы распространять христианство на подчиненных себе землях, оставлял их в старой вере. Еще доносил он о своем предприятии возведении костёла в Любине, о тяжких трудах, выполняемых его людьми и волами, стягивающих из дальних сторон громадные валуны для храма с куполом, который он собирался возвести.

Посланцы с письмами мчались и к епископу Вичингу, пребывающему в Мораве рядом со Сватоплуком — с просьбой о том, чтобы князь дал позволение на уничтожение места крупнейшего языческого культа на горе Шлёнзе. Ответы Вичинга Авданцу всегда были увертливыми; да, язычество было ему неприятно, но ему было важно хорошее отношение к нему со стороны князя Сватоплука. А вот получить это хорошее отношение было нелегко, поскольку все более крупные споры должен он был смягчать между Сватоплуком и тевтонскими господами, которым не нравилось расширение Моравской Империи, как они ее называли.

Арнульфу и тевтонским господам нравилось, что Хабданк намеревается откусить от себя большой шмат Великой Моравы, то есть Землю Шлёнзан. Правда, у Арнульфа было много и других забот на голове. В Рому его вызывал папа Стефан V, желающий короновать его в императоры, только в державе франков постоянно вспыхивали споры между богачами, и иногда требовалось решать с мечом в руке. Нужно было прикрыть берега перед неустанными нашествиями норманнов. Так что ничего удивительного, что лишь в пору жатвы, по приказу Арнульфа, окружными дорогами, грабя по дороге все, что только было можно, прибыл через Мораву в Геч насчитывающий пятьдесят человек отряд тяжеловооруженных аллеманов, которые, хоть и соседствовали с баварами, но лишь с огромным трудом подчинялись их командиру, Тогине.

Беспокоила Авданца и ничегонеделание Лестека, Палуки и Семовита, которые на встрече четырех великанов обещали ударить на западных и восточных рубежах державы. Ведь Авданец не хотел сам начинать войну, поскольку не знал, как в этом случае отреагирует Пестователь. Разные о нем вести доходили до Геча, но точным было то, что Петронас выявил и выбил всех шпионов слепой наставницы и Авданца. И оставит ли он корону юдекса на голове Лестека — никто не знал.

Аске, дочка князя Кизо, уже четвертый месяц была непраздной, благодаря ее свадебным дарам, Авданец мог оснастить почти тысячу тяжеловооруженных — щитами, топорами или мечами и луками — воинов; у него имелось более пяти сотен щитников с длинными копьями; множество челяди и сорок телег с запасами для армии. Когда прибыли аллеманы, Авданец решил, не оглядываясь на братьев, идти в поход на шлёнзан.

Во Вроцлавии было принято решение, что Авданец образует большой полукруг, завоюет дзядошан, бобжан, тшебовян и остановится на Горе Шлезе. Одилен, сын князя Кизо, ударит на голеншицов и ополян и тоже направится в сторону Шлёнзы. И только одно не было согласовано: какая часть Земли шлёнзан останется Авданцу, а какая — Одилену.

Время военного похода было выбрано удачно, так как Шлёнзане были заняты обмолотами. В стогах и на гумнах находились громадные количества проса, ржи, овса и пшеницы. На буйных травами лугах паслись огромные стада рогатого скота и лошадей. И каждый Шлёнзанин в это время был занят вопросами собственного хозяйства, заботясь, прежде всего, про урожай.

И кто в подобный момент отважится противостоять нашествию, если знает, что достаточно одно метко брошенного факела, и все полученное таким тяжким трудом имущество сгорит — с огнем пойдут гумна и стога, амбары, заполненные зерном и кормами? Не было у Шлёнзан никакой власти, не было и дружины, способной дать отпор противнику. Вот уже несколько лет не собирались они на Горе Шлёнза и не выбирали нового вождя всех племен. Потому без труда поддалось Авданцу ополе за ополем, край за краем, потому что он не мародерствовал, не грабил, но вначале вызывал на переговоры жупанов и старост ополий, обещая им и в дальнейшем их верховное положение, с той лишь разницей, что дань теперь они станут платить не Сватоплуку, но Авданцу из Геча. А какая разница, кому платить дань?

Еще Авданец требовал, чтобы каждое ополе давало ему щитника, одного на двадцать дымов, так что, по мере того, как он продвигался в сторону Шлёнзы, росла и его армия. А если кто-то его не слушал и ему не подчинялся, у того горели стога и сараи, хаты и ограды, а бавары с аллеманами насиловали женщин и убивали детей от четырнадцати лет жизни. И не насилий опасались шлёнзане, но пожаров и того, что у них отберут скотину, поскольку это угрожало голодной смертью зимой. Потому даже в ополях, где захватчиков принимали дружелюбно, выкатывали бочки с пивом и медом, а потом всякий — даже чужак — мог сколько влезет пользоваться женщинами, которые пьяные словно бревна валялись на лугах и дворах.

Для Авданца всегда отбирали девок с большой задницей и крупными грудями, поскольку именно этого не хватало худощавой, плоскогрудой Аске. Авданец любил женщин обильных, с кожей, которая, казалось, лопалась от хранящегося под ней жира. Вообще-то он любил женщин белых, то есть: со светлыми волосами и с белой кожей, и как раз таких и получал. А тот, кто ему такую подсовывал и воспевал ее достоинства то ли в песне, то ли обычными словами, был рад, что такой великий пан покрывает его дочку или жену, потому что после того ожидал богатого урожая. Ведь изнасилование в те времена не казалось чем-то таким страшным, как бывало впоследствии; оно считалось чем-то вполне очевидным. Бывало, что когда армия подступала под какое-нибудь поле с защитным градом, выходили вначале девки и молодые женщины, подтягивали юбки и показывали свое естество, чтобы обратить внимание захватчиков, прежде всего, на себя. Потом староста ополя выкатывал бочку с пивом, воины спрыгивали с лошадей, хватали кружки и горшки, после чего такое нашествие выглядело как прием гостей у доброго соседа. И беда тому воину, который кому-то убыток какой допустил, подпалил стог или корову украл. За такие вещи Авданец наказывал сурово. Так что через Край шлёнзан он проходил, как через дружественные себе земли. Тевтонцы же — как бавары, так и аллеманы — не привыкшие к обычаям склавинов, которые не ценили женской добродетели, казалось, были счастливы, что находятся на службе у Хабдака. Они даже переняли склавинский обычай, что женщину, с которой получил удовольствие, нужно как-то вознаградить.

Так что войска Авданца оставляли надлежащую им оплату в ополях щлензан, так что в конце концов это привело к бунту, поскольку оказалось, что и дружина Авданца, и тевтоны, не имеют никакого добра. Пришлось Авданцу отсыпать им золота князя Кизо: сам же он не делал ничего иного, как щедро одарял девок, которых ему подсовывали.

Когда же он прошел Илаву, Львув и Влень — крепостные грады шлёнзан — идя по берегу реки Бобр, он направился к горе Шлёнза; войска у него не только не убывало, но только увеличивалось. И тогда-то почувствовал Авданец, что очутился в заколдованном краю, который отдается ему будто женщина. Но вот что она родит — этого никто не знает. Странным был и воздух в этой земле: пропитанный сыростью, туманный, словно бы повсюду расстилались болота. Воины начали болеть разными горячками.

И вот случилось так, что каждым утром воины Авданца просыпались в испарениях тяжелой и непроникновенной мглы. Из этого тумана выплывали какие-то секретные отряды одетых в броню воинов и щитников. Голоса рогов и пищалок звали воинов Авданца на битву. Но достаточно скоро мгла рассеивалась, и эти тайные воины исчезали в сиянии солнца. И это вот раннее пробуждение и собирание в боевые порядки изрядно мучило воинов. Тем более чувствовали они беспокойство, что во всем этом начали они усматривать чары. Впрочем, точно так же относился к этому и сам Авданец; чем ближе находились его отряды к мощному массиву Горы Шлёнзы, тем чаще — как утром, так и вечером — из этих туманов что-то да и появлялось; во мгле зажигались и гасли странные вспышки и огни.

И, наконец, встали они у подножия Шлёнзы, которая вырастала на равнине, словно чудо природы. Гора была покрыта лесом и вздымалась настолько высоко, что ее вершина почти всегда оставалась невидимой, укрытой в тумане или облаках. Расположенные ниже склоны поросли лесом с преобладанием древних, огромнейших елей, буков и сосен, с настолько плотной лесной подстилкой, что продраться через нее было крайне сложно. У самой вершины можно было видеть грозно высящиеся завалы скал и валунов. На самую вершину вели только крутые тропы, обходящие древние сосны и ели. Где-то там, на вершине было мест, где по своему обычаю привыкли собираться старосты ополий, где они выбирали вождей, советовались о войне и мире. Ниже проживали ворожеи и жерцы, которым окрестный люд приносил жертвы, чтобы те своими молитвами обеспечивали людям здоровье и обилие пищи. При каждой тропе ведущей на гору, стоял большой вытесанный из камня медведь или же похожий на мужской член камень, который, казалось, был здесь стражем.

В первый день после прибытия к подножию Шлёнзы несколько опьяненных пивом аллеманов повалило одного из каменных медведей при тропе, ведущей на вершину горы. Велико же было их изумление, а вместе с тем — и испуг, когда на низу каменной фигуры увидели они тщательно выбитый крест. Сами они были христианами, многие из них носили кресты на груди, и потому совершенное показалось им святотатством. С огромнейшим трудом подняли они каменного медведя и поставили так, как тот стоял раньше. Сразу же стали они расспрашивать воинов из дружины Авданца, а так же шлёнзан, которые присоединились к силам Авданца — что же означают те каменные медведи у подножия горы. Кто-то им сообщил, что вырезанные из камня медведи представляют вечное существование людской души, поскольку медведи, похоже, бессмертные — они засыпают на зиму и просыпаются весной, все это так, будто бы они умирали и родились заново, так же, как умирает человек, но через какое-то время пробуждается к жизни его душа и пребывает в Нави, как считали склавины; в небе или же в преисподней, как гласило учение тех, кто верил в человека на кресте.

— А что находится наверху, куда ведут тропы? — выпытывали аллеманы.

— На вершине горы живут прадавние боги, — услышали они от склавинов.

— Един Бог: Иисус Христос, — утверждали аллеманы, осеняя себя знаком креста.

Только вера в единого Бога глубоко в них еще не запала. Многие еще помнили веру в старых германских богов и втихую слагали им жертвы. Кто знает — думали они — насколько сильны древние боги шлёнзан. И зачем валить на землю каменных медведей, если на тех имеется крест? Зачем вообще карабкаться на крутую горную вершину, раз там нет ни женщин, ни богатств, ни даже хорошей еды?

И вот так склавины, а с ними и аллеманы, окружили шатер Авданца, и один из них спросил у него прямо:

— Вместе с тобой, господин, мы завоевали большую часть земли шлёнзан. Теперь же ты приказываешь нам добыть эту громадную гору. Зачем тебе она? Какая польза с горы, поросшей лесом и населенной старыми богами?

Поглядел Авданец в глаза воинов и увидел там страх. Поэтому, немного подумав, сказал:

— Я не приказывал вам валить каменные фигуры или взбираться на вершину горы. Здесь я договорился встретиться со своим шурином, Одиленом, и его воинами, которые должны были захватить оставшуюся часть страны щлёнзан. Это Одилен, если ему так захочется, пускай захватывает Шлёнзу. Тут вам надо знать, что если кто не встанет на вершине этойгоры, тот никогда по-настоящему не станет повелителем этих земель.

И снова вместе с ранним осенним закатом землю окутал плотный туман. Тесным кругом из телег воины Авданца окружили свой лагерь, расставили шатры для себя и своего вождя; между шатрами разожгли они множество костров, чтобы их огонь отгонял злые силы. А когда минула уже половина ночи, и некоторые воины успели заснуть, их разбудили странные звуки, доносящиеся сквозь туман со стороны Святой Горы. Им было слышно как будто жалобное пение рогов и удары больших и малых барабанов. Долго это не продолжалось, но достаточно, чтобы воины укрепились в своей уверенности, что на вершину никак не стоит входить.

Спящего у себя в шатре Авданца эти странные звуки тоже разбудили. Он открыл глаза и и в слабом свете масляной лампы увидел в своем шатре чужого человека в белом грязном одеянии.

— Кто ты такой?! — воскликнул Авданец и схватил короткий меч, который лежал возле ложа.

Чужак не испугался меча, ответил вопросом на вопрос:

— Это ты Дабуг Авданец, сын Даго Господина и Пестователя?

— Это я. Чего ты от меня хочешь?

Незнакомец сказал хриплым голосом:

— Даго Господин и Пестователь был окрещен, но он чтит старых богов. Свой брак с Любушей он взял на Лысой Горе. На Вороньей Горе искал он утешения после утраты любимой женщины. Даго Господин уважает жерцов и ворожеев, потому послушны ему наши чары. А что делаешь ты, господин?

— Я запретил своим воинам валить каменные изображения, — сказал Авданец, поняв, что перед ним то ли жерца, то ли ворожей со Святой Горы. — Еще я обещал им, что они не станут карабкаться на вершину Шлёнзы. Сказал я: пускай это делает Одилен, если пожелает.

— Знаю я, что ты говорил, — кивнул головой ворожей. — Но знай, что Даго Господин не будет доволен, что Святая Гора была опозорена. Он знает о каждом твоем поступке, о каждом твоем намерении. Жерцы умеют быстро пересекать мир, быстро несут они всяческие вести.

— Да что такое имеется на этой горе, что вы так боитесь, чтобы я туда добрался? — заинтересовался Авданец.

— Не увидишь ты там, господин, ничего любопытного. Окруженный каменной стенкой там стоит жертвенный камень. Рядом дома и шалаши жерцов.

— Лжешь! — перебил его Авданец. — Там же находятся сила и власть. Не станет править Землей шлёнзан тот, кто не встанет на вершине Шлёнзы.

— Это правда, господин. Именно там выбирают властителей всех шлёнзан.

— Я хочу быть таким властителем. Я желаю иметь Землю шлёнзан.

Ворожей поклонился Авданцу и произнес:

— Ты будешь ним, господин, поскольку этого желает Даго Господин. Через три дня будет полная луна. Перед вечером будешь верхом на горе. Но сам. Без меча и без щита. Без ножа и без лука. Ты принесешь жертву старым богам.

— И как эти боги зовутся?

— Они настолько стары, что их имен никто не знает. Древние кельты сделали эту гору своим святым местом, и здесь они возлагали этим богам жертвы. Потом кельты ушли, но боги остались. Остался и жертвенный камень, остались такие, кто стережет покой давних богов. Хватит ли тебе отваги отправиться туда вечером без меча и щита, без ножа и лука?

— Я проявлю эту отвагу, если ты говоришь правду, что этого желает Даго Господин.

— Да. Он желает этого, потому что любит тебя как сына. Он же попросил предостеречь тебя, что завтра сюда прибудет Одилен, твой шурин. Не будет любви в его сердце, а вместо нее — желание чтобы то, что ты завоевал, сделалось его собственностью. Не принимай от него хотя бы кусочка лепешки, ни кружки меда или вина, ни какого-либо мяса. Помни: тебе можно сделать три шага вперед, но если сделаешь четвертый — погибнешь.

— И чем же является этот «четвертый шаг»?

— Это непослушание, — сказал ворожей и неожиданно задул огонек масляной лампы.

В шатре сделалось темно, и гость исчез. То ли он растворился в темноте, то ли попросту вышел из шатра — этого Авданец не знал, когда же снова блеснула искорка огня, ворожея не было, а весь разговор с ним показался Авданцу чем-то подобным сну.

И все же, в соответствии с предсказанием ворожея, уже на следующий день под Шлёнзу подошли отряды Одилена. Как он и обещал — победил Одилен земли ополян и голеншицев. С собой он вел полторы тысячи наемных воинов: склавинов и норманнов. За ними ехало тридцать телег с едой и бочками меда.

Одилен и Авданец обнялись, как братья расцеловались в обе щеки.

— Ты стоишь здесь со своими воинами уже несколько дней, но до сих пор не овладел горой? — заметил изумленный Одилен.

— Опасался, — честно признал Авданец. — По ночам оттуда слышны странные голоса. Мои воины боятся их, да и я сам испытываю страх.

— Не будет владыкой шлёнзан тот, кто не станет на вершине Шлёнзы, — сказал Одилен.

— Мы еще не договаривались, как поделим между собой захваченные земли. Раз у меня нет отваги добыть Святую Гору, сделай это и стань владыкой всей страны. Мне же хватит Геча, Честрама и твоей сестры Аске. И твоей дружбы.

Пробудилась подозрительность в Одилене. Не поверил он, чтобы столь отважный воин, как Авданец, боялся захватить одну гору, пускай и зачарованную. Но когда его воины переговорили с людьми Авданца и услышали о том, что они боятся подниматься на Шлёнзу, он поверил в трусость Авданца. И даже испытал радость, что сможет отличиться отвагой, которой превысит отвагу Авданца, о котором рассказывали, как он без страха расправился с дядьями, а еще завоевал большую часть Земли шлёнзан.

Вечером Одилен в своем шатре устроил замечательный пир в честь Авданца, но тот прибыл на него очень поздно, объясняясь болезнью желудка. А правда же была такой, что Авданец запомнил все предостережения ворожея, а прежде всего, те, что бы ничего не есть и пить у Одилена. Поэтому он приказал Здзеху поймать маленькую зеленую лягушку и проглотил ее, потом же, что бы он ни съел или выпил, у него случалась ужасная рвота. Бледный и обессиленный появился он, наконец, у Одилена, который между тем не только много съел, но и много выпил.

— Завтра я займу Святую Гору, — хвастался тот Авданцу, — ибо только тот может быть может повелителем Земли шлёнзан, кто там объявит себя ее хозяином. Тебя, Авданец, за добытые земли шлёнзан я богато вознагражу из мошны моего отца, князя Кизо, поскольку я именно так с ним договорился. Не тебе, Авданец, править землями шлёнзан из Геча, это должно было быть моим заданием, поскольку я родом из Вроцлавии. Исполню я и требование епископа Вичинга и искореню на Святой Горе всех жерцов и ворожеев, свалю на землю каменные фигуры. Таким образом, я завоюю милость князя Сватоплука, и который христианский повелитель. А чтобы иметь на своей стороне твоего отца, Даго Пестователя, вышлю послов в Гнездо и попрошу руки младшей его дочери, рожденной от Любуши.

Разгневали Авданца признания Одилена, ибо оказалось, поскольку оказалось, что у него за спиной вместе со своим отцом тот выработал план, который должен был отобрать все то, что он захватил у шлёнзан. Однако, не раскрыл он своего гнева, поскольку, что бы он не съел или чего бы не выпил, тут же начиналась у него ужасная рвота. Так что, в конце концов, извинился он перед Одиленом, что не может сопровождать его на пиру, и отправился в свой шатер, где ему удалось вместе со рвотой избавиться от проглоченной лягушки. Измученный рвотой, заснул он только перед рассветом.

Спал он до полудня, никто его не беспокоил. До самого полудня, потому что чудовищная мгла закрывала Святую Гору, она же окружила весь лагерь. Все войско — как Авданца, так и Одилена — слышало, как сквозь эту мглу откуда-то доносились звуки рогов, пищалок и барабанов.

Авданца разбудили, когда туман сошел, и Гора Шлёнза появилась во всем своем величии грозном виде. Одилен сел на жеребца, обнажил меч и приказал своим воинам вместе с ним подниматься на вершину. Только ни один из его воинов не двинулся с места, поскольку от воинов Авданца узнали они, что гора зачарована. Но у Одилена была с собой большая группа наемных норманнов, которые ради выгоды и добычи готовы были драться со всем и каждым, даже более сильным, чем они. Но чар они боялись.

Восемь больших, наполненных золотом кошелей бросил им под ноги Одилен, крича:

— Там, наверху, одни лишь беззащитные жерцы и ворожеи. Кто пойдет со мной, может поднять кошель.

Потом приказал подать баклагу с вином и опорожнил ее до половины, чтобы прибавить себе храбрости. Такие же баклаги с вином он приказал раздать среди норманнов. Только лишь тогда, после выпитого вина, нашлось восемь норманнов, которые были готовы отправиться за Одиленом на Шлёнзу.

Авданец и все его воины видели, как Одилен направил своего коня к Святой Горе, а за ним осторожно ехало восемь норманнов с обнаженными мечами.

На удивление тихим и спокойным был тот день. Когда туман сошел, показалось осеннее солнце. В безветренном воздухе медленно кружили нитки бабьего лета, весь мир, казалось, погрузился в полнейшую тишину. Вершина горы была, как никогда до того, прекрасно видимой, сама же гора выглядела будто разноцветный ковер. Зеленели древние ели, покрытые желтизной дубы и буки; то тут, то там блестящей чернотой пробивались голые валуны.

На какое-то мгновение Авданец позавидовал отваге Одилена. Пожалел он, что поверил появившемуся у него в шатре, словно сон, ворожею. Разве не повторяли ему монахи у короля Арнульфа, что «Сон, он только видение, а ты верь в Бога на Кресте». Вот он, перепуганный, отдавал сейчас Одилену власть над всей Землей шлёнзан, хотя большую ее часть завоевал он сам. «Разве я не христианин?» — спрашивал себя Авданец. И в то же самое время вспоминал он, что ему той самой ночью ворожей говорил про Даго Пестователя. Что это как раз Даго Пестователь прислал его к Авданцу и предостерег, чтобы тот почитал древних богов. Еще тот же ворожей или жерца, что все ворожеи общаются друг с другом, а это означало, что Даго Пестователь знает про каждый шаг Авданца, про его завоевания, про его встречу у подножия Шлёнзы. Что означали эти предупреждения? Неужто Даго Господин давал Авданцу негласное разрешение на завоевание Земли шлёнзан, но приказал оставить в покое Святую Гору? И почему он так делал? Из слов ворожея следовало, как будто бы Даго Пестователь заботился об Авданце, как о своем законном сыне, учил его, что есть хорошо, а что есть плохо. Но почему чем-то плохим было, если бы он завоевал Святую Гору и сделался повелителем всех шлёнзан? От многих людей слышал Авданец, что Даго Пестователь когда-то был уже окрещен, только не пожелал он навязывать своей веры народу; свадьбу с Любушей провел на Лысой Горе, а на Вороньей Горе расспрашивал жерцов про исчезнувшую Зоэ. Вера в одного Бога была хороша для правления народом. Она делала властителя кем-то могущественным, кого Бог избрал повелевать другими. Почему Даго Господин не пользовался выгодами новой веры, а только притворялся, будто бы верит в старых богов? Неужто и к нему, точно так же, как и к Авданцу, когда был он у Арнульфа, приходили сомнения, что вместе с новой верой своей властью проникнут сюда тевтонские епископы, а за ними и тевтонские паны? Сколько же неприятностей постоянно имел князь Сватоплук от тевтонских господ, хотя неустанно распространял христианскую веру. Но сейчас именно Одилен вступит на вершину Шлёнзы, вырежет мечом жерцов и ворожеев, свалит каменные изображения и сделается повелителем всех шлёнзан. А он, Авданец, оказался трусом. И перед кем струсил: Перепугался сна, видения…

«Эх, был я дураком, что той ночью послушал странного ворожея, подумал Авданец. — Придется отдать Одилену то, что я завоевал. А тут еще завтра будет полная луна, и завтра же я обязан спокойно и в одиночку, без какого-либо оружия, вечером подняться верхом на Шлёнзу. Обманул меня ночной ворожей. Одилен опередил меня».

Стоящие внизу воины видели, что Одилен нашел тропу, ведущую наверх, и начал взбираться по ней верхом, а за ним следовали норманны. Дорога была крутая, лошадиные копыта скользили, тем не менее, они продвигались все выше и выше, делаясь не столь заметными среди толстых древесных стволов.

Внезапно они услышали крик. Это стрела вонзилась в горло Одилену, между кольчугой и шлемом. Мужчина свалился с лошади. Следующим упал с коня пробитый копьем норманн, затем третий — пробитый теперь стрелой. Остальные бросились бежать и вскоре очутились внизу.

— Где ваш вождь? — сурово спросил у них Авданец.

Только лишь когда он вытащил кошель с серебряными денарами, несколько воинов решились отправиться за Одиленом и оставшимися на тропе норманнами. В молчании принесли они их на носилках, сделанных из жердей, и положили посреди лагеря. Авданец вырвал стрелу из горла Одилена, который жил еще какое-то время, но не мог произнести ни слова.

В ночь смерти Одилена в лагере умерло несколько воинов, добравшихся до баклаг с вином и медом, которые Одилен выделил для приветственного пира с Авданцем. Выходит, этот странный ворожей говорил правду: Одилен желал отравить своего шурина.

Задумался над всеми этими делами Авданец, а потом сказал сам себе:

«Воистину, правду говорили мне при дворе Арнульфа. Когда стану я стараться взять власть, на моей дороге предательски встанут мой тесть, жена, шурин и всякие другие. И не станет у меня ни брата, ни сестры, ни жены, ни шурина».

Думая об этом, Авданец хотел было осенить себя знаком креста, как научили его при дворе Арнульфа. Но удержался, потому что внезапно до него дошло, что Даго Пестователь никогда не осенял себя знаком креста, хотя тоже ведь был христианином. Этот край скрывал множество тайн, и было в нем множество богов. Кто хотел владеть Землей шлёнзан и другими землями к востоку от Вядуи должен кланяться разным богам; ни одного из них не давить, ни одного не унижать. Потому пускай пустыми словами останутся обещания, что он сделает этот край христианским, поскольку только тот бог является настоящим, который побеждает и помогает укрепить власть.

Вновь пришла ночь, покрывшая всю Шлёнзу и окрестности густым туманом, а воинам Авданца и Одилена казалось, что в нем таятся какие-то огромные армии, способные в любой миг напасть на их лагерь. Раз за разом кто-нибудь поднимал тревогу, неустанно поддерживался огонь в кострах, и получилось так, что никто не сомкнул ока. Потому ранним утром появились воины у шатра Авданца и сообщили ему:

— Давай, господин, похороним тела Одилена и норманнов, после чего отправляемся во Вроцлавию или туда, куда прикажешь. А гору оставим в покое. Разве мало мы добыли принадлежащих шлёнзанам земель?

Ничего не сказал Авданец воинам, только вызвал к себе Здзеха и в присутствии пришедших отдал ему приказ:

— Похороните Одилена по-христиански, в земле. Сам же я еще сегодня, чтобы дать доказательства своей храбрости, в одиночку отправлюсь на вершину Шлёнзы, где встречусь с тем, кто очаровывает нас. Я либо погибну, либо завтра возвращусь к вам. Если я погибну, отсюда во Вроцлавию уйдут воины, что пришли с Одиленом. А ты, Здзех, поведешь моих воинов в Геч, а там будешь ждать, пока у меня не родится сын или дочка. Сына назовешь Скарбимиром, чтобы его навечно окружало богатство. Именно ему будет принадлежать вся земля Авданцев и те земли, которые я завоевал у шлёнзан.

Изумлены были воины Авданца такой отвагой своего вождя, ну а воины Одилена почувствовали, что такому вот человеку они будут подчиняться, раз уж Одилена не стало.

Рассказывают, что ближе к вечеру, имеющий на себе панцирь и шлем, со щитом на спине и без меча в руках, Авданец приказал подать себе коня, вскочил на него и, не оглядываясь, отправился в сторону Шлёнзы безоружным. Вся армия видела, как он очутился у подножия заколдованной горы, а потом по одной из узеньких тропок направился к тонувшей среди туч вершине. Не достала го никакая стрела, высоко въехал Авданец, а потом скрылся с людских глаз в густом мраке елового леса. О чудо, той ночью никакого тумана не было. А когда опустилась ранняя осенняя тьма, все услышали с вершины горы протяжный и печальный голос рогов и отзвук барабанов. А потом показались сотни огоньков, как будто бы сотни людей с зажженными факелами двигались по тропам на вершину Шлёнзы, которая была окружена высокой каменной оградой.

Рассказывают, что к этой вот ограде Авданец добрался до того, как стало темно. Конь его был измучен подъемом, бока его были покрыты пеной. Узкая, каменистая и крутая тропа довела его до ворот в стене. Ворота охранялись каменными медведями. Здесь Авданца дал человек в длинном белом одеянии, который, похоже, был тем самым, кто приходил к нему в шатер посреди ночи. Не говоря ни слова, он поклонился, а потом взял поводья коня, давая понять Авданцу, что дальше они должны идти пешком. Соскочил тогда Авданец с коня, и тут его окружило множество ворожеев, одетых в белые льняные рубахи, набросили на него пурпурную накидку, напоминающую плащ и повели на самую вершину Шлёнзы.

Поначалу Авданец очутился в гроте, в котором пылал костер, одетый в белое, с длинными седыми волосами жерца бубнел себе под нос какие-то заклинания. Увидев Авданца, он прервал их и жестом ладони указал на деревянный табурет, чтобы гость присел и отдохнул. Вскоре пришли три женщины в белой одежде и подали прибывшему жбан с медом, жареного цыпленка и позолоченный кубок для меда. Авданец был голоден, так что он ел и пил, а ворожей все время тихо повторял заклинания. К этому времени сигнал рога призвал на Шлёнзу сотни женщин и мужчин из всей округи, и каждый из них прибыл с горящим факелом в руке.

Наступила ночь. В грот вошла маленькая девочка в длинной рубахе, взяла Авданца за руку и вывела его наружу. Увидел он тогда, что большая площадь, окруженная каменной стеной, буквально сияет от десятков факелов и разожженных костров. И в этом сиянии он замечал сотни человеческих лиц. Маленькая девочка, крепко держа Авданца за руку, провела его в средину площади, где находилась каменная статуя, изображавшая женщину с рыбой. У ее ног находился плоский камень, а на нем лежала молодая, обнаженная девушка.

Встал Авданец рядом с ней, и тут к нему подбежала другая маленькая девочка и подала ему каменный нож. Из толпы прозвучал звучный голос:

— Если желаешь стать повелителем Шлёнзан, убей эту девушку, лежащую на камне, а потом убей себя, чтобы ваша кровь соединилась одна с другой. Ты умрешь, но будешь воскрешен, подобно тому, как весной воскрешается к жизни медведь.

Глаза лежащей на камне обнаженной девушки умоляюще глядели на Авданца, как будто они просили не убивать. Красивым показалось Авданцу ее лицо с полными губами и округлыми щечками, небольшими грудками и голым низом живота, как будто бы девица эта евще не стала женщиной.

— Нет! — воскликнул Авданец и отбросил каменный нож. — Не стану я убивать ни ее, ни себя, потому что никто не в силах воскрешать мертвых. Вроде бы как, умел это делать Иисус Христос, только делалось такое очень давно.

К Авданцу подошел тот самый ворожей, который приходил к нему в лагерь ночью, и сказал:

— Рассказывают, что древние кельты именно на этом вот камне убивали девушек в жертву своим богам. Мы, господин, делаем то же, подражая им, и в знак памяти о них. Но ты не обязан убивать, ни ее, ни себя. Будет достаточно, если ты ранишь ее и себя, ваша кровь соединится, и тогда ты станешь одним из нас. Невозможно сделатьтся нашим повелителем, не пролив крови.

Окружавшая их толпа с факелами в руках начала песнь: дикую и чувственную но вместе с тем и грозную по причине ритмичных ударов барабанов и пронзительного голоса пищалок.

Женщина в белом одеянии подошла к лежащей на камне и подала ей кубок с каким-то напитком. Девушка выпила его и тут же начала трястись на каменном алтаре, извиваться, разбрасывать бедра в страшном телесном томлении. Жаждала ли она смерти или мужчины, этого Авданец не знал. «Это только лишь чары», подумал он и, стоя неподвижно, глядел на нее.

И снова к нему приблизился ворожей, с которым юноша познакомился в своем шатре, и подал ему кубок с каким-то питьем. Авданец выпил его, хотя и опасался яда. Но не почувствовал он в себе смерти, лишь телесное влечение. Тут к нему подошли трое очень рослых мужчин, совершенно нагих, с огромными членами, с Авданца сняли всяческую одежду. Встал он перед извивающейся девицей — совершенно нагой, лишь плечи покрывали ему длинные светлые волосы, наследие от его отца, Даго Пестователя.

Барабанные удары делались все более скорыми. Людская толпа заволновалась, женщины и мужчины сбрасывали с себя одежду; голыми начали они переступать с ноги на ногу, пока не взялись за руки и начали танец вокруг Авданца и голой девушки, вьющейся от телесного желания на каменном валуне. «Это всего лишь чары», — говорил про себя Авданец, но не мог сдержать неожиданного взвода члена, начавшего торчать в низу живота.

Песнь стали петь все более дикую, все сильнее и сильнее гудели барабаны и топали в землю босые ноги танцующих. Мужское естество Авданца возбудилось настолько сильно, что даже начало болеть. А девица на плоском камне, походящем на алтарь, все так же раскидывала ноги. Юноша почувствовал на плече чью-то руку. Рядом стоял все тот же ворожей, который был ночью в шатре. Он оставался одетым в белое, а все вокруг давно уже избавились от одежды. Ворожей поднял руку вверх, и тогда замолкли удары барабанов вместе с голосом пищалок. Все перестали танцевать.

Громогласным голосом ворожей обратился к Авданцу:

— Ты добыл земли шлёнзан. Желаешь ли ты стать нашим повелителем? — спросил он.

— Да, — ответил Авданец.

— Кто родил тебя?

— Великан, прозываемый Даго Пестователем.

— Ты обязан соединить нашу кровь с собственной кровью. Убей и ее, и себя.

Авданец еще раз присмотрелся к девице на алтаре. Увидел мисочки ее небольших грудок и ее розовые срамные губы.

Он взял каменный нож и подошел к девушке. Ворожей поднял руку вверх, и снова раздались удары барабанов и голос пищалок. Продолжился прерванный на мгновение танец.

Девица на камне застыла. Авданец провел острием каменного ножа по ее бедру, так что показалась кровь. Затем свою обнаженную грудь он полоснул тем же ножом и склонился над лежащей, чтобы капли его крови упали на кровоточащее бедро девушки.

— Один, два, три, четыре, пять, — громко считал ворожей каждую каплю крови, спадавшую с груди Авданца и соединявшуюся с девичьей кровью у нее на бедре.

— Я хочу тебя. Почему так долго ты заставляешь меня ждать? — услышал юноша низкий, гортанный голос.

— Веришь ли ты в Бога на кресте? — спросил ворожей.

— Нет, он запрещает наслаждаться с женщиной, — ответил Авданец.

— Тогда забери ее в грот, чтобы там многократно поиметь ее. До самого утра. И никогда не приводи сюда Бога на кресте, ибо отречешься не только от нее, но и от себя самого.

Авданец забрал девицу в грот и до самого утра познавал с ней удивительнейшее наслаждение, пока не почувствовал боль в яичках. Потом выпи несколько кубков крепкого меда, пока не потерял сознание. Не помнил он, когда его одели и посадили на коня, привязав, чтобы не свалился, когда будет съезжать по склону Шлёнзы.

Утром его увидели его воины: Авданец возвращался, пошатываясь на коне. Но был жив.

Здзех уложил Авданца в шатре, где тот проспал весь день и всю ночь.

Наутро, когда взошло солнце, Авданец приказал, чтобы перед его шатром собралась вся армия, и его собственные воины, и Одиленовы.

— Похоронили ли вы сына князя Кизо и его норманнов так, как я вам приказал? — крикнул Авданец.

— Мы сделали это, господин, — ответил за всех старый Здзех.

— Правда ли то, что в течение двух минувших ночей не было тумана возле Святой Горы, и туман этот не приближался к нашему лагерю? — вновь задал вопрос Авданец.

— Так, господин, — хором ответили ему.

— В одиночку въехал я на вершину и видел там удивительные вещи. Сотни раз охватывал меня страх, но и сотни раз переполняла меня необыкновенная сила и отвага. Меня окружали языки пламени, только были они холодными и не обжигали. И тут услышал я голос: «Отступись от Святой Горы, иди и побеждай». Потому желаю я послушаться этого голоса, встать во главе ваших рядов и побеждать.

Солнце вздымалось все выше на безоблачном осеннем небе, его сияние било всем стоявшим здесь в глаза.

Авданец протянул к солнцу руки и воскликнул:

— Солнцем клянусь, что сделаю всех вас богатыми, если только будете исполнять всякий мой приказ, даже если тот и покажется вам пугающим. Вы тоже обязаны дать клятву на солнце, что будете мне верно служить.

Необычная тишина низошла на ряды воинов. Ибо не было известно никакой более грозной и сильной присяги, нежели так, которую давали на солнце. Кто нарушал такую присягу — бывал ослеплен либо самим солнцем, либо же своими врагами. Так был ослеплен князь Карак, поскольку не желал принять веры в Христа. Так был ослеплен князь Ростислав, поскольку нарушил присягу на солнце, данную своему племяннику Сватоплуку.

И скомандовал воинам Здзех, чтобы те обе руки протянули к Солнцу и повторили:

— Клянусь и обещаю быть послушным господину Авданцу, исполнять его приказы, а если же измена поселится в сердце моем — тогда пускай я ослепну.

Эти слова повторяли даже норманны, которые верили в иных, в отличие от склавинов, богов, но ведь и они знали, что Солнце дает и отбирает жизнь, оно позволяет расти плодам земным, но способно уничтожить их жарой и засухой.

Долго воины держали ладони, направленными к солнцу, и по рукам их, прямо в сердца, казалось, стекает некая великая сила.

Потом Авданец приказал, чтобы Здзех разгрузил его наполненную деньгами повозку и раздал все эти сокровища среди воинов.

— Мы пойдем во Вроцлавию, к князю Кизо, и расскажем ему про смерть Одилена. Объединимся с ним в отчаянии и печали.

Именно так, как рассказывают, осенью того же года армия Авданца выступила в направлении не сильно далекой Вроцлавии, чтобы объединиться в трауре с князем Кизо.

Навстречу им выехал самый старший сын князя Кизо, Дегнон, и попросил Добога Авданца, чтобы тот обошел Вроцлавию стороной.

— Дабуг Авданец, — гордо заявил он. — Нам уже ведомо про смерть моего брата Одилена, и в городе царит печаль. Уважь ее и не вступай в город со своими воинами, ибо это наполнит его смятением, ой же отец желает теперь тишины и спокойствия.

Ответил ему Авданец:

— Я веду не только своих воинов, но и армию Одилена. Она тоже полна печали о своем вожде. Позволь им, господин, соединиться в трауре с твоим отцом, князем Кизо.

У многих воинов имелось при себе много денег, а во Вроцлавии имелись купеческие лавки и множество девок. Потому Дегнона и его воинов чуть не подавили, так пришедшие спешили в город. Пришлось Дегнону согласиться с тем, что воины войдут во Вроцлавию, а Дабуг Авданец, который ведь был зятем князя Кизо, вместе с ними усядется за поминальный по Одилену пир.

Рассказывают, что под вечер пригласил князь Кизо Авданца, Здзеха и несколько владык, командующих воинами Авданца и Одилена, на поминальный пир в своей крепости в обширном дворище. Подали много меда и множество еды, ибо именно так следовало тогда чтить память об умершем..

— Говорят, что моя дочь Аске беременна, — обратился к Авданцу во время пира князь Кизо.

— Да, княже. А если родится сын, я дам ему имя Скарбимир.

— И откуда же ты возьмешь сокровища? — загоготал Дегнон.

Не любил он Авданца, ибо верил в могущество Великой Моравы, и мечталось ему, чтобы Аске когда-нибудь стала супругой Сватоплука, а не какого-то там Авданца, который появился со двора Арнульфа во Вроцлавии, словно какой-нибудь приблуда во главе сотни баварцев.

Авданец налил себе меду в кубок, выпил до дна и загоготал, подобно Дегнону.

— А разве мало сокровищ во Вроцлавии?

— Ты и так достаточно получил их вместе с Аске, — хмуро ответил на это князь Кизо.

— Эти средства я потратил на оснащение армии, с которой завоевал Землю Шлензан. Добычи от них не брал, ибо они поддавались без боя. Так что сейчас я беден.

— Тогда попроси своего отца, Даго Пестователя, чтобы отсыпал тебе немного из своих сокровищ, если любит тебя.

— А если он меня не любит?

— Тогда долго не проживешь, ибо нарушил священное перемирие между Пестователем и Сватоплуком, — заявил на это Дегнон.

— Не боюсь я ни Пестователя, ни Сватоплука, — ответил на это Авданец.

Сбросил он шлем с головы, так что развеялись его белые волосы, после чего вытащил меч из ножен и отрубил голову князю Кизо. В тот же самый момент Здзех вонзил стилет в грудь Дегнону. Какой-то из служивших Дабугу баварцев по условному знаку выкинул из окна на двор крепости горящий факел. И тогда-то во всем граде раздался один вопль отчаяния. Четырехкратный перевес имела армия Авданца над защитниками Вроцлавии. Силой же войска Дабуга было желание убийств и жажда девок. Говорят, что случившееся во Вроцлавии походило на уничтожение Калисии, хотя и не совсем, поскольку Авданец запретил жечь купеческие склады и дома на посаде. Сгорело лишь дворище князя Кизо вместе с крепостью.

Но крови было пролито немало. Ведь если кто проявил хотя бы малейшее сопротивление, то ли не желая отдать чужим воинам своих сбережений, дочку или любимую девку, погибал от меча баварца или норманна, от топоров людей Авданца или Одилена.

Три дня и три ночи длился грабеж, насилия над женщинами и молодыми девками. На это время Авданец перебрался на берег реки, называемой Одрой, и сидел там в своем громадном белом шатре, попивая вино и поедая сушеные фиги, привезенные купцами с востока. Затем вызвал он к себе старого Здзеха, дал ему надежных воинов и приказал отправиться в Каракув, чтобы управляющему тем градом Варшу сообщить о том, что произошло во Вроцлавии.

— Скажи ему, что Одилен хотел отравить меня по приказу князя Кизо. Но на небе появился громадный крест и предостерег меня перед изменой со стороны тестя и шурина. Впоследствии Одилен пожелал окрутить меня чарами со Святой Горы, но сам погиб от вражеской стрелы. Вроцлавию я не сжег, а только захватил огромную добычу. А теперь иду под Каракув. Если град щедро оплатит мне мои расходы, я не войду в него с армией, не стану его осаждать. Остановлюсь над рекой Висулой и только лишь со старшиной войду в град, где меня, как гостя, примет Варш, который с тех пор будет платить дань мне, а не Сватоплуку.

Только тем же вечером из Каракува пришли известия, что в град Варша, по приказу Сватоплука, вступили сотни подчиняющихся Сватоплуку воинов-богемцев, чтобы град этот, по своей природе весьма укрепленный, ибо выстроенный на высоком берегу Висулы — сделать вообще невозможным для завоевания. Понял Авданец, что перебрал мерку, захватывая Землю Шлензан и Вроцлавию, подвергая себя ужасному гневу князя Великой Моравы. Отступил он тогда от идеи удара на Каракув, поспешно покинул Вроцлавию, установив управляющего над ней некоего Творжимира из рода князя Кизо, обязывая того выплачивать ему дань. Так что под Авданцем осталась только Земля Шлензан и город Вроцлавия, которые выплачивали ему дань. Обремененные добычей сотни возов и свои войска Авданец повел в Геч, где его ожидала беременная жена. Очень скоро она родила сына Скарбимира.

Рассказывают, что с того времени, только лишь близилась пора полной Луны, великий господин, повелитель Геча, Честрама, земли между Одрой и Барычью и Земли Шлёнзан, по ночам не мог спать, столь сильно тосковал он по девушке, встреченной им на Святой Горе. Дело в том, что ни его собственная жена, Аске, и никакая другая девка, не могли дать ему столько наслаждений, сколько познал он на горе Шлензе. Ходили слухи, что Дабуг Авданец, который частенько клал на себя рукой знак креста и шептал молитвы Богу, умершему на кресте, время от времени отсылал на Шлензу несколько своих воинов, которые оставляли у подножия Святой Горы для ворожеев богатые дары в золоте и серебре.

Огласил Дабуг Авданец, что если добудет Каракув, то построит там каменную ротонду для Бога на кресте, подобную той, которую начал возводить в Любине, но которую так и не закончил. Еще говорят, что, время от времени, подгоняемый никому не ведомой силой, исчезал он из Геча на несколько недель, а вместе с ним исчезали три десятка алеманов, которые взяли в жены местных женщин и поселились поблизости. Вроде как, в одиночестве, без меча и щита, даже без лука, вечером, предшествующем полной Луне, взбирался Авданец на вершину Шлензы, чтобы там сложить жертву из собственной крови и своего семени. И при том постоянно спрашивал он у тамошних ворожеев, что означают слова, будто бы три шага может сделать он, ничего не опасаясь, но после четвертого ему грозит смерть. «Что должен означать этот вот четвертый шаг?» — постоянно заставлял пояснять себе. Ворожеи же постоянно отвечали ему:

— Четвертый шаг — это непослушание.

— Кому обязан я быть послушным? — мучил тот их вопросом.

Жерцы и ворожеи не могли этого объяснить. То ли Авданец должен был быть послушным Даго Пестователю, который по причине избытка счастья и удачи не желал видеть ни одного из своих сыновей и лучших людей, но правил посредством македонца Петронаса? Но, может, следовало быть послушным Петронасу или же Лестеку, именованному юдексом?

Так что не получал ясных ответов Дабуг Авданец и только то сделал, что связывался с воеводой Ченстохом и постоянно готовил своих воинов, чтобы быть готовым к захвату Каракува. Ибо в самой натуре великанов лежало желать того, что пока что не было завоевано и не попало в их владение.

Лестек ударил коня шпорами и въехал на высокий берег обширного древнего русла реки, называемой Вядуей, а с недавнего времени — Одрой. И тут же перед ним открылась глубокая котловина, поросшая травой, лозой и тростником, где было множество многочисленных водных окошек с голубым, вьющимся словно змея, течением многоводной реки, за которой, вон там, далеко, вздымались надвратные башни Любуша, главного града любушан. Желтоватое лицо Лестека даже покраснело от счастья. Всего лишь малый шаг через реку отделял его от принятия во владение всей Земли любушан, иногда называемых Вольными Людьми, поскольку, в течение веков не познали они ничьего над собой владычества. Но когда вступил на их землю он, Лестек, ему поддались без малейшего сопротивления, ибо помнили его отца, Даго Пестователя, который победил дракона по имени Щек.

Но не о своем отце думал, однако, Лестек, титулованный юдексом. Считал он, что это ему поклонились любушане, отдавая без боя град за градом, без сопротивления позволив дойти вплоть до Одры и обещая открыть перед ним свой главный град, Любуш, лежащий на другом берегу реки. Сейчас же Лестек был зол на самого себя, что столь долго готовился к этому походу, накопляя войска и телеги с вооружением, и что добрался сюда из Познании только с началом лета. И винил он не собственную трусость, но Палуку, который слишком поздно привел ему сои отряды, поскольку решил завоевать эту страну вместе с ним. Авданцу досталась слава великого победителя. Осенью он завоевал земли шлензан и Вроцлавию, становясь самым могучим из сыновей Пестователя. Завидующий чужой славе Лестек всю зиму переживал это, а весной выступил, чтобы захватить в свое владение страну любушан и уменьшить таким образом славу Авданца.

Через мгновение на крутом речном обрыве появился верхом Вшехслав Палука и одъехал к Лестку. А поскольку день уже катился к вечеру, и светящееся багрянцем солнце резко вырисовывало на фоне неба защитные валы Любуша и его высокие надвратные башни, Палука прикрыл глаза ладонью и долго глядел на второй берег реки. Там можно было видеть сотни людей, которые сбивали плоты, чтобы войска Лестка могли переправиться к граду. Точно так же и на правом берегу раздавался стук топоров, и валились на землю деревья, из которых воины тоже вязали плоты.

— Нехорошие у меня предчувствия, мой господин, — через какое-то время обратился к Лестку Палука. — На другом берегу реки лежит только лишь град и небольшой клочок земли, принадлежащий любушанам. А рядом с ним лежит край людей, прозываемых сельпулой, еще там живут спревяне и слёдоране. Только самым паршивым кажется мне то, что, как известно, союз волчьих племен избрал себе нового вождя, воинственного Маджака. Известно ли моему господину и брату, что нет силы страшнее, чем народ волков. Нам удалось без боя покорить землю любушан до самой реки. Не лучше ли будет остановиться на этой добыче? Никто, кроме нас, дальше на запад не пошел.

— Я что, должен быть хуже Авданца? — с презрением в голосе пожал плечами Лестек. — Авданец не удовлетворился Землей шлензан, но захватил еще и Вроцлавию.

— Хотел он захватить еще и Каракув. Но отступил от этого намерения, когда разозлившийся князь Сватоплук посадил в том граде сильный отряд богемов. И никто не подумал, будто бы Авданец — трус. Наоборот, его назвали благоразумным человеком.

— А вот нас назовут трусами, — лицо Лестка покрылось кирпичным румянцем гнева. — Град Любуш открывает нам врата, а мы боимся переплыть Вядую только лишь потому, что народ волков вновь избрал Маджака вождем.

— Когда разошлась весть, что мы отправляемся с войсками на запад, от Петронаса прибыл посланец. Он предостерегал нас, чтобы мы не переходили Вядуи, ибо это означает войну с народом волков.

— Петронас служит карлику. Ибо правдой является, что Даго Пестователь превратился в карлика с тех пор, как утратил любимую девку, а потом снова обрел и взял замуж. — Потом Лестек добавил с нарастающим гневом: — Через Петронаса, македонца, отдает он приказы нам, своим сыновьям. Даже меня, законного сына и наследника Даго не пригласил на свою свадьбу, не позволил поклониться ему и попросить совета. Говорят, что он давно уже не управляет нашей державой, а это за него делает Петронас. К счастью, вы избрали меня юдексом, и нам уже не нужны его советы и поучения. Ты думаешь, будто бы мне ничего не ведомо про договор, который Маджак заключил с Пестователем. Он не позволил нам перейти Вядую. А почему, Палука? Потому что нас боится Маджак со своими волками. — А поскольку Палука молчал, Лестек прибавил: — Если боишься Маджака, забирай своих воинов и возвращайся в Жнин, к своим девкам и охотам. Что же касается меня, то я переплыву реку и войду в град Любуш. Это крупнейший град любушан, а староста этого града, Пакослав, пригласил меня к себе. В противном случае, скажут, будто бы мы и не добыли Землю Любушан, раз не встали ногой в Любуше.

— Я пойду с тобой, мой брат и господин, даже и на край света, — покорно склонил голову Палука.

Вот только Лестку показалось, что этот наклон головы не был столь униженным, как обязан был быть перед юдексом. Ведь Лестек ревновал обо всем. Он завидовал не только славе Авданца, но даже красоте собственных братьев. Разве не говорили ему, что Палука, пускай и недалекий умом, отличающийся лишь громадной силой, был, якобы, столь же красивым, как Пестователь в годы своей молодости. Семовит с Авданцем тоже, вроде как, походили на Пестователя. Даже тот македонец, Петронас, обладал фигурой великана и почти белыми волосами. И только лишь ему, Лестку, рожденному Пестователем в законном ложе, сыну Гедании, судьба подарила хилое тело, желтую кожу, половые волосы и крючковатый нос.

Палука произнес вполголоса:

— Мы здесь сейчас одни, брат мой и господин. Но не называй при других Даго Повелителя карликом, ибо он, как ходят слухи, имеет глаза и уши в любом месте. И ничто его не сердит столь сильно, как то, если кто-то назовет карликом.

Но эти слова, вместо того, чтобы успокоить Лестка, пробудили в нем еще больший гнев. В уголках его рта выступила пена, когда начал он кричать на Палуку:

— Не боюсь я Пестователя! Нет у меня пред ним страха! Потому, Палука, повторяю тебе: наш отец сделался карликом, а я — великан. Карликом стал Даго Пестователь, только мало кто это замечает, ибо от его имени управляет Петронас. Но вскоре правда выйдет на свет, и тогда Даго Пестователь будет свергнут с трона, я же на нем усядусь.

Лестек захлебнулся собственными словами, а потом несколько испугался. А ну-ка дойдут его слова до ушей Пестователя? Петронас командовал многочисленной и прекрасно выученной дружиной. Кто пожелает помочь Лестку, если Петронас от имени Пестователя объявит Лестка изменником, оскорбляющим собственного отца?

Так что замолк Лестек, но про себя все время повторял: «я — великан, а мой отец сделался карликом». Ибо, с тех пор как Авданец возложил ему на голову корону юдекса, а потом Лестек еще и поимел подаренную тем же Авданцем южную девку, которая научила его мужским делам в постели, он почувствовал себя великаном. И не нужна уже ему была слепая няня. Не нужно было уже выслушивать чьих-либо советов. В граде на другом берегу его ожидали непрекращающиеся пиры и множество новых женщин. Ибо, бывает с мужчинами так, что когда неожиданно, благодаря какой-то девке, открывают они в себе мужские способности, пробуждается тогда в них желание постоянного подтверждения этих же способностей. Так случилось с Лестком по причине невольницы, подаренной ему Авданцем. Это она обучила его искусству овладения женщинами. А поскольку староста Пакослав, управлявший Любушем, обещал ему бесконечные пиры и новые утехи, Лестек возжелал переплыть реку и очутиться в граде Пакослава, хотя это и было нарушением перемирия между Пестователем и Маджаком.

Никому не повторил Палука тех слов, которые услыхал от Лестка. Но, тем не менее, хотя разговаривали они только одни на высоком речном обрыве, какое-то время Палука испытывал страх, а вдруг появится перед ним Даго Пестователь и скажет: пускай мой Тирфинг отрубит бунтовщикам головы.

Только ничего подобного не произошло, и Палука поверил, будто бы Лестек — великан, а Даго Пестователь сделался карликом. Через два дня закончили строительство плотов по обеим сторонам реки, и в потоках обильного дождя Вядую переплыли все воины Лестка и Палуки. Они заполнили дворище старосты Пакослава, всяческий дом на посаде, а поскольку для всех места все же не хватило, неподалеку от валов града сложили воинский табор из шалашей и шатров.

Вольными людьми называли себя любушане, не знали они над собой ни князей, ни головных вождей, а каждый их — неважно, большой или маленький — град имел лишь своего старосту. Градом Любуш управлял староста Пакослав, который щедро платил народу волков за свою волю на левом берегу Вядуи, прозываемой уже еще и Одрой. Теперь он считал, что не будет уже платить дани волкам, ибо, как это всем делалось ведомым, могущественным владетелем был Пестователь, и было хорошо очутиться под его покровительством. Лестка и Палуку он считал сыновьями Пестователя и его посланниками, с радостью приветствовал их, приказал резать волов и баранов, выкатывать из подвалов бочки с пивом и сытным медом. Желательными к прибывшим оказались женщины и девки из града, ибо некоторым женщинам свойственно быть любопытными в отношении чужаков, потому с охотой они общались с прибывшими в своих постелях.

Целых двадцать дней, каждый вечер, устраивал Пакослав пиры в честь Лестка и Палуки, осторожно уговаривая обоих сыновей Пестователя до наступления зимы ударить на живших рядом спревян, с которыми у него иногда бывали неприятности. Дело в том, что Пакослав мечтал завоевать их и растянуть власть любушан на богатые лугами и пастбищами земли соседей.

Спревяне не входили в могущественный и грозный Союз Велетов или Волков. В союз входили радары, доленжане, чрезпечане и еще хыжане. По образцу франкского бога в Радогощи почитали единого бога с четырьмя лицами, который должен был стать единым богом для всех, поскольку как раз в вере в одного бога волки усматривали силу франков. И действительно, помимо соседствующего с Союзом Волков Ободритским Союзом, среди склавинов на севере, между Вядуей и Альбис, не было большей силы. Это им за свою свободу платил серьезную дань Пакослав, староста града Любуш. Маджаку, которого волки вновь избрали своим великим вождем, он даже обещал в жены одну из своих двух дородных дочек.

Малорослый и жирный Пакослав строил хитрые планы. Поначалу он намеревался подружиться с Маджаком и волками, раз уж и так платил им дань. Но потом подумал, что большую пользу обретет, если своим защитником и опекуном признает Пестователя или юдекса Лестка. Потому-то он и пригласил Лестка в Землю Любушан и в сам Любуш, ибо рассчитывал на то, что Пестователь или его юдекс, Лестек, должны будут назначить воеводу для недавно завоеванных земель. Ну а кто бы мог стать лучшим воеводой, чем дружественный Лестку староста Пакослав? Благодаря Лестку, Пакослав желал получить власть воеводы для всей Земли Любушан, но и получать громадную выгоду от торговли между Востоком и Западом. Ибо Любуш мог быть превосходным речным портом для переправы через Вядую купцам из Бренны (Бремена) и всего Запада, если бы лишь одна была на всей Земле Любушан, и ею не правили бы отдельные старосты, не способные обеспечить безопасность караванам с товарами. А разве не согласился бы Пестователь, чтобы дружески настроенный к нему Пакослав взял власть в свои руки и обеспечил полянам доходы от торговли, идущей через Любуш в Познанию и еще лальше, в Гнездо?

И, в конце концов, Лестек дал себя соблазнить на поход, пересек он реку Вядую, прозываемую теперь Одрой, а потом вступил в Любуш. Исполнил свое обещание Пакослав, что всю Землю Любушан, то есть Край Вольных Людей, без сопротивления отдаст под власть Лемтка, за это сделает он Пакослава воеводой, а еще, в знак взаимной дружбы и любви, возьмет он в жены его дочку, которая была предназначена Маджаку. Таким вот образом придется Лестку, а так же, наверное, и Даго Пестователю, защищать Пакославу и Землю Любушан от народа волков.

Итак, Пакослав каждый вечер устраивал пиры. И только одна была у него забота: каждый вечер Лестек, пьяный сытным медом и чувством силы, желал поиметь как жену дочку Пакослава, а тот желал, чтобы обручение произошло торжественно, причем, в Познании. Так что Пакослав объяснял Лестку, что девице пока что не исполнилось тринадцати лет, и пока что не было у нее первой крови, после которой, в соответствии с обычаем, могла она стать женой. Только мысль об овладении такой молодкой еще сильнее возбуждала Лестка, тем более, что девочка обладала необычной красотой, а тело у не было достаточно развитым. Так что всякую ночь Пакослав приводил Лестку новую девку, чтобы тот успокаивал свои мужские желания, его же дочку оставил в покое вплоть до победного возвращения в Познанию. Не знал Пакослав одного: слепая наставница через тайных посланников запретила Лестку жениться на дочке обычного старосты, поскольку планировала для него брак с дочерью Варша, владыки Каракува, так как хотелось ей, чтобы Каракув когда-нибудь достался Лестку. Знал Лестек, что одно дело свадьба, а другое дело — лечь в постель с дочкой старосты из Любуша, даже если и пообещал жениться на ней. Так что он требовал дочку Пакослава, и только лишь благодаря множествам хитростям того, засыпал пьяный в объятиях какой-нибудь голой девки из града Любуш.

Говорят, что три дела подтолкнули Лестка и Палуку к походу на Запад: желание захапать новые земли, зависть по поводу побед Авданца и мелкие интриги самого обычного старосты Пакослава из маленького града Любуш над рекой Одра.

Вообще-то, для Пакослава мало что значил тот факт, что его дочка не была еще вполне женщиной. Он был готов отдать ее Лестку для распутной забавы, но только лишь ценой последующей свадьбы с нею и, что было гораздо более важным, немедленного получения титула воеводы всей Земли Любушан.

К сожалению, в течение всего времени пребывания в Любуше Лестек постоянно был пьян и только лишь то мог сказать Пакославу, что с охотой примет в своем ложе его дочку.

— А воеводой может тебя сделать только лишь Даго Пестователь, — откровенно признался Лестек.

— Да разве же ты, господин, не юдекс? — удивлялся Пакослав.

— Юдекс, — кивал головой Лестек. — Но это означает, что имею право судить только лишь своих братьев.

Так что Пакослав спрятал свою очку, чтобы не получил ее Лестек, и выслал тайных посланников в Гнездо с вопросом, станет ли он воеводой, раз отдал всю Землю Любушан и град Любуш под власть Лестка.

Ответ все не приходил. Тем временем же наступили летние ночи, настолько мрачные, что даже зажженные на валах лучины не позволяли стражам видеть берег реки, где находились лодки любушан и десятки плотов, которыми воспользовались для переправы войска Палуки и Лестка.

Внезапно раздался страшный крик, и в огне встали сотни покрытых камышом рыбацких хат, выстроенных на незащищенном посаде над самой рекой. Еще стражи увидели, как все лодки любушан, а так же все плоты — неспешно уплывают по течению Вядуи. В свете пожара те же стражи заметили огромную массу воинов в волчьих шкурах, с волчьими черепами на головах. Кричали женщины, которых чужаки хватали в неволю, громко плакали дети, визжали убиваемые мужчины, громко мычал скот, который велеты уводили с окружавших град пастбищ. В самом Любуше было полно воинов, только Пакослав не смог привести в сознание пьяного Лестка, спящего в объятиях столь же пьяной девки. Неспособными к бою оказались и его воны. Сам Пакослав тоже был пьян, он даже не мог забраться на коня. Один только Палука довольно быстро протрезвел и, собрав возле себя около двух сотен оружных, приказал открыть главные ворота и ударил на волков. Но тут оказалось, что неприятелей целые тысячи. За пределами горящего посада во мраке ночи скрывались сотни конных и пеших, прекрасно вооруженных воинов, привыкших сражаться с франками. И случилось так, что этот отряд Палуки был вырезан почти полностью, сам же он, едва живой, вернулся в град и приказал закрыть ворота.

Наступило хмурое утро. Догорали горящие хаты в посаде, а Любуш, лишенный лодок и плотов, оказался отрезанным от правого берега Вядуи. Град окружили бесчисленные отряды волков, из которых одни были вооружены только лишь луками и пращами, другие — кистенями и топорами, но у многих имелись даже панцири и добытые у франков замечательные шлемы с павлиньими перьями. Полностью был разрушен рыбацкий посад, угнаны стада любушан вместе с их лошадями, а так же множество лошадей, принадлежащих воинам Лестка и Палуки, ибо, по причине тесноты в граде, их держали на пастбищах за защитными валами.

С большим трудом привели в себя Лестка, а тот, увидав, что случилось, бросился на глиняный пол в своей комнате и извивался на нем от страха, словно червяк, крича, что нет никакого спасения, как только вступать в переговоры с велетами, заплатить им за право переправиться вновь на правый берег реки. Пакослав ему вдалбливал, что в граде находятся более полутора тысяч воинов Лестка и Палуки, а у него, Пакослава, имеется вооруженная стража, что в граде имеются запасы, как минимум, на месяц, так что волки никак не могут одержать победу. Только ничто не было в состоянии удержать трусости Лестка, и только лишь, когда Палука ударил его кулаком по голове и на мгновение лишил сознания, через какое-то время к нему вернулся разум. Впрочем, велеты уже утром пытались штурмовать валы Любуша, но их без труда отбросили; сотни волков пало, пронзенные наконечниками стрел и копий. Попытались они атаковать и в полдень, но на этот раз погибло их еще больше. Потому временно они отказались от штурма валов и занялись изготовлением лестниц, чтобы облегчить себе подъем на валы. Но, наверняка понимая, что и это не сильно им поможет по причине слишком большого числа воинов в граде, они начали ставить шалаши и палатки вокруг града, готовясь к длительной осаде.

К счастью для осажденных, в это же время пошел обильный дождь, а покрытое темными тучами небо предсказывало, что непогода может продолжаться даже несколько дней подряд. Любуш был небольшим градом, покрытые соломой или камышом хаты стояли одна возле другой, а каждый клочок свободного пространства был занят прибывшими с Палукой и Лестком воинами. Если бы не дождь, осаждавшие забросили бы на сухие крыши горящие стрелы, тогда весь Любуш был бы охвачен огнем, и осажденные могли бы сделать только одно: открыть ворота и встать на открытый и заранее проигранный бой с велетами.

С высоты валов Пакослав, Лестек и Палука оценили армию волков где-то в тысяч пять воинов. Это не казалось им настолько уж страшным, поскольку у них имелось около полутора тысяч сбившихся в граде оружных людей. Известно, что легче защищаться с высоты валов, чем атаковать, и атакующие всегда несут потери в три раза больше. Палука, который не особо отличался умом, зато был сильным, храбрым и готовым к бою человеком, советовал, чтобы все воины неожиданно ударили на волков, строящих себе лагерь, хотя, возможно, такое нападение и не закончилось бы победой над врагами. Зато они размозжили бы их главные силы. С ним соглашался и Пакослав. Но вот Лестек как будто бы вновь стал тем, кем был когда-то: вечно перепуганным юношей, для которого самой главной оставалась его слепая наставница.

— Нам надо договориться с Маджаком, если это он командует волками. А ночью пускай кто-нибудь переплывет Одру и даст знать наставнице в Познании, что мы находимся в опасности. Это я здесь юдекс, и это я здесь приказываю, — подчеркнул он. — Мы откупимся от волков.

Все решили его послушать; сразу же в лагерь велетов были посланы три всадника с зелеными ветками в руках. Три часа их заставили ожидать, не сходя с лошадей, на расстоянии выстрела из лука от первого ряда шалашей, прежде чем, наконец, явился Маджак, громадный мужчина в тевтонской кольчуге, с длинным мечом; на его голове был закреплен волчий череп. Еще на нем был пурпурный плащ, который у волков был знаком высшего командования. Рядом с ним было несколько богато одетых воинов, явно, вождей племен, поскольку волки представляли собой племенной союз, и только лишь для военных походов избирали они из своего круга главного вождя.

Увидав перед собой трех обычных воинов, Маджак презрительно завернул коня и приказал одному из своих вождей заявить, что может вести переговоры только с сыном Пестователя, ибо никто более не достоин предстать перед его лицом. Так что послы Лестка вернулись ни с чем.

Наступила ночь. Несмотря на дождь, на валах разожгли множество костров и приготовили множество факелов, которые можно было зажечь в любой момент. Палука и Пакослав, не обращая внимания на пугливые вопли Лестка, решили ударить на волков.

Рассказывают, что в полночь бесшумно раскрылись трое ворот Любуша, и более восьми сотен хорошо вооруженных воинов неожиданно выехало из града. Одновременно, чтобы дать им возможность увидеть противника, на валах зажгли факелы. Велеты никак не ожидали нападения, потому произошла страшная резня.

Странное чувство овладело Палукой, когда однажды убедился он, как легко лезвие меча можно затопить в мягком людском теле, а потом кровавая струя брызжет прямо в лицо, и на губах можно почувствовать ее соленый вкус. С тех пор ему казалось, что видит мир будто бы сквозь багровый туман. Воины велетов, собранные вокруг едва тлеющих по причине дождя костров, не ожидавших наступления, не успели даже схватиться за оружие. Они отползали от костров, словно червяки, а Палука со своими воинами вонзали им в спину мечи и копья.

Так впервые Палука почувствовал себя великаном, истинным сыном Пестователя. Те, кто видел его тогда, рассказывали, что он, словно дикий зверь, упивался кровью волков. И делал так, пока отблеск костров и факелов освещал ночную тьму. Но вот когда начала их охватывать темнота, и непонятно было — кого бьешь, своего или чужого — задул он в коровий рог и приказал отходить к граду.

— Он был самым храбрым! Он пил кровь врагов, будто зверь! — восклицали потом в граде Любуш.

Вокруг града — куда достигал свет костров и факелов — воины полян выбили сотни волков, но ничего больше сделать не смогли, поскольку начал лить сильный дождь, а потом настала густая тьма, окутавшая лагерь неприятеля. Утром с валов было видно, как велеты собирают своих убитых. И их были десятки. С гордостью в глазах стоял Палука перед Лестком, который во время боя пил в комнатах Пакослава. Сверху донизу доспех Палуки покрыт был пятнами крови, сам же он, несмотря на легкую рану левого плеча, буквально светился радостью. За стенами дворища воины возносили здравицы в честь Палуки, и, чем были они громче, тем сильнее Лестек испытывал зависть и ненависть.

— Плохо ты поступил, — орал он на Палуку. — Теперь Маджак станет искать мести и повысит цену за наши жизни!

— А может, как раз, снизит ее, повелитель, — вмешался Пакослав, который уже начал презирать Лестка.

Слова старосты оказались пророческими. Уже в полдень у врат града раздался вой волка, и три посланца закричали стражам, что вождь Маджак желает говорить с вождями полян на расстоянии трех полетов стрелы от главных ворот.

— Я поеду и переговорю с ним, — решился Лестек.

Только Палука с Пакославом воспротивились.

— Он будет со своими вождями, ты тоже обязан быть со своими, — заявил Пакослав.

Рассказывают, что на расстоянии броска копьем перед закатом друг напротив друга встало трое вождей с одной стороны, и целых пять — по стороне Маджака. У Лестка на голове была корона юдекса, ибо, по его мнению, это могло повысить его величие в глазах волков.

Первым заговорил Пакослав:

— Зачем, господин, напал ты на мой град, хотя еще недавно желал соединить наши роды и взять мою старшую дочку, Живу, в жены?

Голос Маджака был низкий, он гудел, словно бы исходил из глубокого колодца:

— Несколько лет назад сказано было, что ни один из воинов Пестователя не перейдет Одры. Потому не стану я говорить с тобой, Пакослав, ибо ты позволил чужим войти в град Любуш. И с тобой, — указал он пальцем на Лестка, — тоже не желаю говорить, поскольку не вижу на твоей одежде ни капли крови. А вот он, — показал он на Палуку, — весь покрыт кровью велетов.

Стиснул свои узкие губы Лестек, но не отозвался ни единым словом, потому что боялся Маджака. Пакослав тоже затрясся от страха, ведб ему была ведома мстительность волков, и знал он, что ему придется заплатить самую высокую цену.

Палука чуть выехал на своем коне и спросил:

— Чего хочешь? Мира или войны? Ты еще не сжег на жертвенном костре своих воинов, а уже желаешь приказывать нам?

Ответил на это Маджак:

— Говорят, что как и ты выглядит Пестователь, а это означает, что ты его крови. И я даже знаю, как тебя зовут. Ты Палука из рода Палук, которые держат власть над Нотецью. Зачем ты нарушил клятву своего отца?

— Та клятва была дана настолько давно, что никто ее уже не помнит, — пожал плечами Палука. — Мы хотим всю Землю Любушан, а она лежит и по левой, и по правой стороне Одры.

— Это Пестователь приказал вам так делать?

— У нас есть своя воля.

— Мы не хотим войны с Пестователем, — заявил Маджак. — Потому мои воины доставят захваченные нами лодки и плоты, отступят от града Любуш и позволят вам переплыть на правый берег Одры. Пускай с вами идут те из любушан, которые вам способствуют. После вашего ухода мы спалим град. Пускай будет мир между нами и Пестователем. Но пускай каждый запомнит и то, что если кто пересечет Одру, тот погибнет. Уже семь дней прошло с тех пор, как мы послали доверенных людей в Гнездо, чтобы передать Пестователю, что погибнет любой из его сыновей, если только пересечет реку. Мы не дождались ответа и сами пришли отмерить справедливость.

Лестек выдвинулся перед Палуку.

— Согласен, господин. Мы соглашаемся на твои условия. Прикажи доставить лодки и плоты, позволь нам возвратиться на правый берег. А потом спали Любуш, раз уж такова твоя воля.

Маджак взял баклагу с пивом с седла, набрал его в рот и сплюнул перед Лестком.

— А кто ты такой, чтобы соглашаться со мной или не соглашаться? Я не с тобой говорю, но с мужем по имени Палука. Не говорил я и с Пакославом, который нарушил перемирие. Или ты считаешь, что раз надел корону на голову, то можешь разговаривать со мной, как с равным? Пускай твой золоченый панцирь покроется людской кровью, тогда я, Маджак, попробую тебя выслушать.

— Я — Лестек, юдекс, единственный законный сын Пестователя, ибо меня родила Гедания, — гордо ответил тот вождю.

Снова Маджак взял баклагу с пивом, долго не отнимал ее от губ, а потом расхохотался:

— Да разве важно, в каком ложе ляжет воин? Об одном только слышал, что он настоящий сын Пестователя. Зовут его Хабданк, и это он перерезал, как я слышал, горло князю Кизо из Вроцлавии. Но раз вы согласны с моими словами, тогда настанут четыре дня мира. Мы доставим вам лодьи и плоты, и пускай переправятся через Одру воины, женщины, дети и старики из Любуша, а потом мы его сожжем.

Завернул коня Маджак, а за ним его племенные вожди. Вернулись в град Пакослав, Лестек и Палука. Лестек приказал подать в свои комнаты меду и девку для любовных утех. Пакослав же сообщил жителям града, что им придется покинуть свои дома и перебраться на другой берег. Плач женщин и детей слился в один стон, а за валами града велеты, в потоках дождя, возле гаснущих костров, пели свои дикие победные песни. Но, помня про урок, данный им предыдущей ночью, внимательно глядели они на врата града.

Лестек — как многие из трусливых и слабых людей — не находил в себе хотя бы крохи вины, зато он глубоко переживал унижение, которым одарил его Маджак. Он уговорил сам себя, что это Пакослав склонил его переплыть Одру; а вот Палука не расставил стражей и не провел разведку, которая бы предупредила их о приближении громадных сил волков. Ну а во все, по его мнению, была виновата незрячая наставница, которая уговорила его покинуть Познанию и, подобно Авданцу, завоевывать славу великана. Разве не мог Землю Любушан захватывать один Палука, а Лестек оставаться в Познании? Бывало ведь такое, что не сам Пестователь выступал в бой, а посылал своих воевод. Палука уже имел титул воеводы, данный ему Пестователем в момент рождения, а вот теперь Лестек заберет его у нег, сделает самым обычным градодержцем или старостой — такие вот мысли кружили в голове Лестка, когда пил он мед и гладил крупные груди приведенной ему девки. Но, чем больше он их гладил, взвешивая ладонью их тяжесть, чем сильнее ласкал он ее, а та хихикала и расставляла перед ним ноги, тем сильнее опадал его член, который поначалу даже не поднялся, как у полного любовного желания мужчины. В конце концов, разозленный отсутствием мужского начала, пинком выгнал он из комнаты голую девку и, опорожнив жбан до дна, бросился он на постель и заснул.

Утром он выяснил, что у него пропала корона юдекса. Приказал Лестек Пакославу найти ту девку и отобрать у нее сворованную корону. Но узнал лишь то, что, скорее всего утром, как и многие другие девки, та сбежала в лагерь велетов. И с того момента странная слабость охватила Лестка. Не хотелось ему ни есть, ни пить, будто мертвый валялся он на ложе. Чтобы не скончался он от голода м полностью не лишился сил, сам Палука кормил его с ложки, запихивая еду в рот. Но и до Палуки, когда сидел он так на краю кровати, дошло, что тот ничем не походит на Пестователя, ибо нет у Лестка буйных белых волос, могучего торса, имеется лишь впавшая грудная клетка и крючковатый нос. Не мог забыть Палука слов Маджака, что совсем неважно, кто в каком ложе был рожден, важно, чтобы родился он добрым воином. Сам же Палука дал доказательство, что умеет сражаться, как никто другой.

Ходят слухи, что был такой момент в жизни Палуки, что когда кормил он Лестка из деревянной ложки, вдруг захотелось ему вытащить из-за пояса короткий меч и вонзить тому в грудь так, чтобы кровь брызнула в лицо, и смог он ее попробовать на своих губах. Но так, однако, не случилось, поскольку одно он понял, что мало у него ума, чтобы сделаться юдексом и судить таких людей, как Авданец и Семовит.

Утром опустели шалаши волков. Они отошли на север и скрылись в лесах на горизонте. После полудня взятые в неволю велетами пленники, в основном рыбаки, притащили под град украденные ночью лодьи и плоты. С большим трудом тащили их против течения, но практически все они очутились там, откуда их выкрали.

— Не доверяйте Маджаку, — предостерег Пакослав. — Мы, склавины, любим сражаться обманным путем. Потому я уверен, что когда половина моих и ваших войск очутится на право берегу Вядуи, Маджак неожиданно появится из леса и ударит на нас, чтобы испробовать вкус мести.

Правда, иного выбора у них не было. Потому на следующий день поначалу были переправлены через реку все сокровища града Любуш и его обитателей, затем женщин, детей, скот и лошадей. Утром же следующего дня начали переходить реку воины Пакослава и Лестка, поскольку Палука настоял на том, что своими отрядами будет до конца защищать как град, так и переправу. И ничто не сулило, что сбудутся предостережения Пакослава, так как ни один волк не высунул носа из леса на горизонте.

Лишь на третий день, когда к переправе готовились воины Палуки, а пустые лодьи и плоты перетаскивали с правого на левый берег, под сам град — из леса начала выступать громадная туча велетов. Видя, что враги очень многочисленны, воинов Палуки охватил страх. С огромным трудом, даже убив нескольких самых пугливых, Палука ликвидировал панику и вернул послушание в собственных рядах, он даже сумел закрыться в пустом уже граде Любуш.

А потом случилась неожиданная вещь, о которой потом пели песни. И рассказывают, и поют, что когда армия Маджака очутилась на лугах между лесом и градом, из леса на горизонте начало выходить какое-то новое войско. Поначалу шли дисциплинированные отряды пеших лучников, потом столь же дисциплинированные отряды пеших щитников. За ними двигались сотни тяжеловооруженных всадников. Вскоре даже с валов стало видно, что у каждого всадника имеется копье, а на нем — красный флажок с белой птицей Пестователя. Очевидным сделалось, что где-то ниже по течению, тихо и незаметно, через какой-то брод или же, построив плоты, на левый берег Одры перешла младшая дружина Пестователя. Сам ли он ею командовал, либо кто-то из его воевод — никто не знал. Только воины Палуки и он сам были уверены, что Пестователь не позволит волкам убить своих сыновей племени полян, даже если те и проявили надлежащее непослушание.

Замерли неподвижно отряды велетов. Было видно, что их вожди о чем-то горячечно советуются. Воины Палуки хотели выбежать из града навстречу волкам и начать с ними, на сей раз уже победный, бой. Но вот со стороны войск Пестователя донеслись звуки коровьих рогов, означавших мир. Вскоре с той стороны отъехало три десятка всадников, которые, окружив одного, ехавшего на черном, словно ворон, коне, в золотом доспехе, в белом плаще, с белым поясом и белым копьем в руке — медленно приближались к воинам Маджака. У всадника на вороном коне не было шлема на голове, его светлые волосы мочил мелкий дождь. «Пестователь ли это», — задумывались воины. Но когда тот подъехал ближе, выяснилось, что у него было юношеское лицо, то есть, он не мог быть никем иным, как Петронасом, величайшим из всех вождей Даго Пестователя.

В сорока шагах от тыльных отрядов велетов Петронас и сопровождавшие его люди остановились. Вновь заиграли рога, зовущие теперь на переговоры. Поспешил к Петронасу Маджак и его пятеро вождей, затем, в знак почтения, Маджак соскочил с коня и встал перед Петронасом.

— Я посылал к вам послов, господин. К самому Пестователю. В Гнездо и в Познанию, — громко загудел голос предводителя волков. — Ответа не было. Я же чужаков здесь не терплю, пускай это даже и сыновья Пестователя.

— Прости меня, господин, — Петронас тоже сошел с коня. — Но терпение это мать мудрости, потому следовало ожидать. Ибо, скажи, что ты сам сделал бы на моем месте? Любушане хотят сделаться частью полян. Это их град, и эта земля принадлежит им. И это их воля, а не твоя.

— Ни их воля, ни моя воля, пускай будет твоя воля, — хитро ответил на это Маджак, желая тем самым спасти от поражения собственных воинов.

— Хорошо говоришь. Тогда я объявляю, что мой повелитель, Даго Господин и Пестователь, возьмет во владение Землю Любушан. Мало того. Мой Повелитель, Даго Пестователь, шдарит ее сыну своему, Лестку, раз уж женится он на дочке Пакослава.

Склонился униженно Маджак и сказал:

— Позволь, господин, что я уйду со своими воинами и не буду присутствовать на свадьбе. Мой народ дик, и я не могу обеспечить спокойствия.

— Уйдешь? — Петронас был изумлен. — И ничего не предложишь молодым на их будущую, счастливую жизнь?

— У меня есть шкатулка с золотом.

— Отдашь еще и лошадей своих воинов.

— Со мной четыре тысячи человек. У тебя же — немногим более полутора тысяч. В граде лишь небольшая кучка воинов. Тогда давай начнем битву, и пускай будет она кровавой, — решительно заявил Маджак, ибо был он человеком, не знающим страха.

Знал он и то, что, как объявили его вождем волков, подняв на щите, так и теперь, после того, как вернется он с поражением, его вновь поднимут на щите, а потом сбросят на землю, выбирая себе иного вождя.

Заколебался Петронас, ведь их по сути ожидала кровавая битва, так как на левом берегу Одры воинов Палуки осталось мало, войск же Пестователя было меньше, чем воинов у Маджака.

Потому, в соответствии с обычаями склавинских народов, начался торг, чему быть: миру или войне. И удовлетворился Петронас лишь шкатулкой с золотом, данной ему Маджаком; н разрешил велетам отойти на север, по широкой дуге обходя войско Петронаса. А потом Петронас в окружении трех десятков своих воинов въехал в Любуш, где один на один встретился с Палукой.

— Струсил! — начал орать на него Палука. — Мы могли ударить на него с двух сторон и раздавить велетов, словно червяков. Кто дал тебе право, Петронас, отпускать их свободно и без боя?

А Петронас перед тем посчитал воинов Палуки в Любуше и выявил, что их всего три сотни.

— Маджак верно сказал, что битва должна была бы стать кровавой, — спокойно пояснил македонец. — И кто знает, вышли бы мы из нее с победой, ведь волки способны яростно сражаться. Меня же Пестователь выслал не для того, чтобы выбить своих воинов, но спасти жизни его сыновей. Ведь он вас любит, несмотря на ваше непослушание.

Он указал рукой на лодки и плоты, как раз подходящие к левому берегу реки.

— Переправляйся так, как вы запланировали это с Лестком. Или же догоняй Маджака и бейся с ним, если жаждешь славы. Еще повтори Лестку, что ему Даго Повелитель назначил земли любушан, если только он породнится с ними, взяв в жены дочку Пакослава, Живу.

Кровь ударила в голову Палуки. Сейчас, когда непосредственная опасность ушла, почувствовал он в себе силу великана и начал орать на Петронаса:

— Не приказывай мне, ты, грек, ведь это я сын Пестователя и великан!

— Не вижу я здесь великана, а всего лишь горстку воинов, спрятавшихся за стенами града, — насмешливо заметил Петронас.

Тогда, как об этом рассказывают люди, и поется в песнях, вытащил Палука меч из ножен и хотел броситься на Петронаса. Только схватили его и обезоружили свои же воины, а потом занесли в одну из лодок. Никто из воинов Палуки не встал на стороне своего повелителя, поскольку для всех было ясно, что бой с Маджаком должен был стать кровавым, и если бы не мр, заключенный Петронасом, многие из них, если не все, пали бы в сражении.

Вскоре все воины Палуки очутились на лодках и плотах, а в Любуше остался только Петронас. Что он собирался делать дальше, никто не знал. Люди Палуки считали, что, как только они переправятся через реку и соединятся с армией Лестка, их вождь отдаст приказ отослать лодьи и плоты за воинами Пестователя.

На правом берегу реки, в небольшой котловине, Палуку ожидали Лестек и Пакослав. Тут уже были расставлены шатры и сложены шалаши для воинов и людей из Любуша. Лестек и Пакослав видели, что деялось на левом берегу, но по причине большого расстояния мало понимали из того, что там на самом деле произошло. С огромным возмущением, плюясь слюной от ярости, рассказал им Палуука о договоренности Петронаса с Маджаком, о приказе Пестователя касательно свадьбы Лестка с дочкой Пакослава, Живой.

— Не будет Петронас давать мне указания, — грозил Палука. — Мой отец сошел с ума по той девке, Зоэ, и сделал Петронаса вождем своей младшей дружины. Но разве не мне дали корону юдекса?

Наступила ночь. В страшном бардаке, который царил в лагере Лестка, никто не отдал приказ, чтобы пустые лодки и плоты переправить на правый берег, в Любуш. В шатре Лестка разожгли масляные лампы; Палука пил с ним сытный мед и грозил Петронасу. А до Лестка дошло, что нашелся некто, кто встал выше него, единственного сына из законного ложа. И эти кем-то был чужак, македонец Петронас, с властью и армией, данной ему Пестователем.

Пакослав же понял, что или сейчас, или уже никогда не породнится он с родом Пестователя, и, утратив град Любуш, не получит ничего, если не совершит обручения своей дочки с Лестком.

— Вот прямо здесь, в этой котловине, мы и устроим тебе свадьбу, мой повелитель, — кланялся он Лестку. — А потом, как приказал это Пестователь, ты получишь в дар всю Землю Любушан, я же возьму себе в заботу какой-нибудь град на этой земле и вновь стану старостой.

— Согласен, — заявил Лестек, который все время помнил про указания и советы своей наставницы. — Но свадьба состоится лишь в Познании, ибо только этот град достоин такого события.

Они пили мед и ссорились друг с другом всю ночь. Палука жаловался, что по причине излишне поспешной переправы Лестка он сам остался в Любуше лишь с горсткой воинов. Лестек же кричал, что никакой Петронас не может ему приказывать и требовать послушания, даже говоря от имени Пестователя. Пакослав рассуждал о свадьбе своей дочери, Живы, что это настолько рассердило Лестка, что когда мед совершенно заморочил ему мозги, вонзил он короткий меч, что был у него за поясом, в грудь Пакослава, убив его тем самым до смерти. А когда это случилось, Палука с Лестком на миг протрезвели; до них дошло, что убийство Пакослава может означать бунт находящихся с ними в лагере жителей Любуша, равно как и других старост этой земли. И, кто знает, а не отберет ли при вести про убийство Пестователь у Лестка власти над всей завоеванной территорией. Потому под утро они тайком прикопали прямо в шатре труп Пакослава и поклялись друг другу, что будет заявлять: «не было Пакослава с нами, неведомо, что с ним случилось, куда он пропал». Несмотря на все советы настоятельницы, решил Лестек, что в полдень возьмет в жены дочку Пакослава, Живу, тем самым доказав свою привязанность к старосте.

Закопав труп Пакослава и дав один другому присягу молчания, оба заснули, поскольку были пьяны. Проснулись они в полдень и отослали лодьи и плоты в град Любуш за отрядом Петронаса. Сразу же Лестек объявил о своем браке с Живой, и все это случилось под радостные крики любушан и его с Палукой воинов. Снова все пировали, пили сытный мед, пиво и даже вино, поскольку так следовало делать на свадебном торжестве. Только вечером узнал Лестек, что те, кто поплыли за воинами Петронаса, застали град Любуш пустым, нигде не встретили они хотя бы одного воина Пестователя или вообще, хоть одну живую душу, которая могла бы рассказать, что случилось с младшей дружиной.

— Похоже, он знает какой-нибудь брод, то ли выше, то ли ниже нас, — догадался Палука. — Продолжим пировать, а вскоре Петронас прибудет сюда. И вот тогда-то мы с ним посчитаемся, чтобы понял он, что следует быть покорным с сыновьями Пестователя.

Всю ночь продолжалось веселье. Лестек поимел младшую дочку Пакослава и убедился, что поял ее без труда; выходит, Пакослав врал, что та еще не стала женщиной. Был у нее уже мужчина. Трезвея под утро, подумал он, что у него ведь может быть несколько жен, и дочка Пакослава, Жива, будет всего лишь одной из них, сам же он, благодаря этому браку, получит право на все земли любушан. Еще он подумал, что правильно сделал, убив обманщика Пакослава, которого теперь безуспешно разыскивали его ближние. И тут Лестек подсказал им, что староста, вероятно, ночью переплыл в Любуш за каким-то оставленным там добром.

Любушане пожелали искать Пакослава в Любуше. Но утром выяснилось, что это невозможно сделать. Кто-то заметил, что на левом берегу крутятся отряды волков, как будто бы Маджак выслал их на разведку. Выходит, не сдержал вождь велетов своего обещания, не ушел, а всего лишь притаился где-то в лесах, а вот теперь послал своих людей в опустевший град.

У Лестка спросили, что следует делать. Тот сказал:

— Это не мое дело, ведь с Маджаком договаривался Петронас. Как только Петронас появится здесь и передаст мне свадебный подарок Маджака, сундук золота, мы отравимся в Познанию.

Время шло, Пакослав не возвращался. Зато вокруг града отрядов Маджака собиралось все больше. Беспокойство о старосте проникло в сердца людей, поскольку звучали опасения, что если их староста поплыл в град, возможно, там его захватили волки и убили. Воины любушан и десятки обитателей града окружили шатер Лестка, требуя, чтобы тот приказал своим воинам переплыть Одру и отомстить за Пакослава.

— Ты, повелитель, теперь нам владыка! — кричали они. — И от тебя мы требуем покарать велетов.

Вышел к ним Лестек и сказал так:

— Слишком мало у нас плотов и лодей, чтобы переправить достаточное количество воинов. Та горстка, которая переплывет, будет выбита волками, а мы только будем беспомощно глядеть, как убивают наших братьев. Весной я организую новый поход и тогда расправлюсь с врагами на левом берегу Одры.

А будучи мстительным и чувствуя себя обманутым со стороны Пакослава, прибавил:

— Я женился на Живе, самой младшей дочке Пакослава, и связал тело свое с вашим народом. Если староста погиб, тогда я проявлю к вам еще одну милость: женюсь и на другой дочке Пакослава, таким образом, буду связан с вами вдвойне.

Ибо, познакомившись на свадьбе со второй, старшей дочкой Пакослава, Лестек возжелал ее так, что буквально пылал от похоти.

Для многих эта речь Лестка показалась странной, но народ начал подготовку ко второй свадьбе, поскольку люди склонны верить тому, кто ими владеет, пока не сделаются явными его вероломство и фальшь. Ибо, кто же мог предполагать, что тело Пакослава скрывает земля в шатре Лестка? Впрочем, с большей охотой народ пьет на свадьбах, чем рискует утратой жизни в бою.

Рассказывают и в песнях поют, что вторая свадьба, все же, не состоялась. Дело в том, что большая ватага волков подожгла Любуш на левом берегу Одры, и давние обитатели града с отчаянием в сердцах глядели с правого берега, как горят их дома. Можно ли в такой момент было устраивать свадебный пир?

Все жители Любуша собрались на высоком речном обрыве и своими глазами, как сотни велетов поджигают их жилища. Даже воины Палуки и Лестка очутились там, чтобы поглядеть на страшный пожар. Крутящиеся на левом берегу волки издавали радостные возгласы, которые были слышны через реку, так как вода несет голоса далеко. Одни лишь Лестек с Палукой сидели в шатре, пыли сытный мед и радовались мыслям об ожидающей Лестка второй свадьбе.

— Мой повелитель, — восклицал пьяный Палука, обнимая Лестка. — Воистину, ты самый хитроумный человек на этой земле, и Авданец верно сделал тебя юдексом.

Но тут в шатер вошел один из владык Лестка, под которым была сотня воинов, и громко известил:

— Выйди, господин, к реке и погляди, что творится на другой стороне!

На дворе уже стояла ночь, хмурая и беззвездная. Но, несмотря на плотную темень и морось, безумствующий на левом берегу пожар града давал столько света даже и на правый берег реки, что собравшиеся тут любушане, а так же воины Лестка и Палуки распознавали свои лица, ну а то, что творилось на другом берегу, видели как на ладони. Застыв от изумления и восхищения, глядели они на то, как из ночной тьмы появляются сотни конных воинов Пестователя, как с обнаженными мечами нападают они на никем не управляемые банды волков и устраивают резню.

Похоже, прежде чем поджечь град, велеты выкатили из дома Пакослава бочки с пивом и сытным медом, упиваясь почти до потери сознания. Теперь, когда их застали врасплох, волки защищались вяло и беспорядочно. Командирам никак не удавалось сформировать их в отряды, все были охвачены паникой. Воины Пестователя отрезали им дорогу к лошадям, оставленным на довольно отдаленном от града пастбище. Так что командовавший дружиной Петронас мог рубить велетов будто речной камыш.

Для глядевших с правого берега стало очевидным, что Петронас не поверил Маджаку. Македонец предвидел, что тот повернет и будет искать возможности отомстить. В связи с этим, Петронас укрыл свои отряды в лесу к югу от Любуша и ожидал, пока войско волков не вернется, пока не почувствует себя безнаказанным и ничем не угрожаемым. Поджог града стал для него наилучшим знаком того, что велеты уже ограбили град, что они, скорее всего, пьяны и действуют не как один кулак. Густая тьма позволила Петронасу подойти на самый край светового круга от пожара, а потом неожиданно воины Пестователя погнали своих лошадей галопом, словно гром с ясного неба, напав на воинов Маджака, бродящих туда-сюда вокруг горящего града.

Без приказа, как бы бессознательно, воины любушан, а так же несколько десятков воинов Палуки и Лестка, возбужденных видом резни волков, пожелали принять участие в бою; они запрыгнули в лодки и на плоты, чтобы переплыть на левый берег и помочь воинам Пестователя. Вместе с ними поплыла и старшая дочка Пакослава — то ли для того, чтобы сбежать от супружества с Лестком, то ли для того, чтобы искать отца в страшном пожаре.

Те, у кого было хорошее зрение, окриками сообщали остальным о происходящем на левом берегу. А там сражался Петронас, без шлема, с развевающимися белыми волосами. Те же, кто переплыл на левый берег, рассказывали потом про бой македонца с Маджаком. Великий вождь велетов изо всех сил бежал к коню, оставленному им на пастбище. Но высмотрел его Петронас, догнал и рубанул мечом по шее, по обычаю Пестователя отделяя голову от туловища. Эту голову, уже без волчьего черепа, насадил на копье кто-то из его воинов и показывал ее сражающимся, чтобы своим прибавить сил, ну а велетов еще сильнее напугать. Конюхов, стерегущих лошадей, тут же перебили, и перепуганные громадным огнем животные тут же разбежались по округе. Рассказывают, что потом любушане пару дней выискивали их по полям и лесам, пока, в конце концов, не собрали более тысячи штук, что было громадным богатством. Раздавлена была великая армия Маджака, жизнь сохранили только те из волков, которые успели добраться до темноты и до опушки леса. Из всей четырехтысячной орды, вроде как, всего тысяча воинов вернулась в свои дома. Таким образом доказал Петронас, что и левый берег реки, где остались развалины града Любуш, тоже принадлежит Пестователю.

Утром все это время моросящий дождь пригасил пожар града, в результате чего всю округу затянуло черным, смрадным дымом, который покрыл побоище и сотни валяющихся на поле убитых воинов. Объезжавшего место боя Петронаса сопровождал согд с копьем, на котором была голова Маджака. Так праздновал свою победу Петронас, одновременно позволяя своим людям, равно как и тем, что прибыли ему на помощь через реку, обдирать трупы. Любушанам он сообщил, что они могут остаться здесь, отстроить дома и защитные валы, поскольку этот кусок левого берега Одры с этих пор принадлежит полянам.

А потом как-то так случилось, что Петронас неожиданно встретил девушку необычайной красоты, которая, вместе с несколькими любушанами, чего-то очень тщательно искала в еще дымящихся горелых останках дворища Пакослава. Руки у девушки были в золе и грязи, на щеках полосы сажи, но, несмотря на все это, поразила она Петронаса своей красотой, полными алыми губами, большими зелеными глазами, благородством черт, гибким телом и длинными светлыми, заплетенными в косу волосами.

Спросил ее Петронас:

— Что делаешь здесь ты, какая красивая и юная? Ты походишь на девушку из высокого рода. Чего же ты ищешь в этом сожженном граде?

— Я разыскиваю своего отца, старосту Пакослава, который, как мне сказали, выбрался в град за своими сокровищами, где, похоже, и застали его велеты. Быть может, развалины нашего дома прячут его останки. Мне бы хотелось похоронить их надлежащим образом. Сама же я — Рута, господин, дочка Пакослава.

Тут же нашлись желающие, которые рассказали Петронасу про таинственное исчезновение старосты Любуша, а еще о том, что здесь, в граде, ожидают найти его тело. Не видели они особого смысла в том, чтобы копаться в пожарище, поскольку тело Пакослава, которого возвращение велетов застало врасплох, могло лежать очень глубоко под развалинами. Но они испытывали жалость к Руте и желали ей помочь в обнаружении отцовского тела.

— Госпожа, — прервал их рассказ один из воинов Лестка, говоря это укоряющим тоном, — пора тебе возвращаться на правый берег, на твою свадьбу с нашим повелителем, Лестком.

Петронас был изумлен:

— То есть как? Неужели свадьба Лестка с дочерью Пакослава, Живой, не состоялась?

— Нет, почему же, господин. Он уже женился на дочке исчезнувшего старосты града Любуша. Но вот теперь он решил жениться еще и на второй его дочке.

У Петронаса в Гнезде имелась жена, дочь короля Арпада, которая родила ему сына Семомысла. Но разве не было законом в этой стране, что мужчина из богатого рода мог иметь нескольких жен? Понравилась ему эта девушка, разыскивающая тело своего отца в руинах града Любуш. Она сама была из благородного семейства, так как была дочерью старосты Пакослава. Так что подумал Петронас: «А может, когда-нибудь, благодаря браку с ней, я получу право на всю Землю любушан и отберу всю эту страну у Лестка?». И охватил го страшный гнев, когда дошло до него, что едва-едва отгуляв одну свадьбу с дочкой Пакослава, захотел внезапно Лестек взять в жены и вторую дочь исчезнувшего старосты. Со злостью вспоминал он, как эти двое, вроде как великаны, Палука с Лестком, бездеятельно торчали на правом берегу, пока он сражался с Маджаком и победил того. «Это я первородный сын Пестователя, — подумал он еще. — Меня родила Дикая Женщина от семени Пестователя, и стал я великаном из великанов. И докажу это не словами но деяниями».

— А желаешь ли ты, госпожа, своей свадьбы с Лестком? — спросил он у Руты.

Девушка жестом указала ему на голову Маджака, торчащую теперь на копье согда.

— Этого человека мой отец предназначил в мужья либо моей сестре, либо мне. Меня не спрашивали, желаю ли я того. А ведь этот человек наполняет меня отвращением.

И вправду: ужасно выглядело лицо Маджака без своего волчьего черепа. И вовсе не потому, что голова была отрубленной от тела, окровавленной и мертвой, с выпученными глазами. У Маджака были густые волосы, которые не расчесывались уже несколько лет, они сбились в вызывающий отвращение огромный колтун, от которого велет, по-видимому, боялся избавиться, поскольку считалось, будто бы это может привести к скорой смерти или болезни.

— Не спрашивали меня точно так же, — прибавила Рута, — желаю ли я быть супругой Лестка. Мой отец желал породниться с семейством Пестователя, вот и отдал ему мою сестру. Но Лестек пожелал себе в жены еще и меня.

Взял себя в руки Петронас и спокойно заявил:

— Приказал Даго Пестователь, отдавая Землю любушан своему сыну Лестку, чтобы взял тот в жены дочь Пакослава и, тем самым, связал свою кровь с кровью любушан. Но он ничего не говорил про свадьбу прямо с двумя дочерьми старосты. Твой отец, Рута, сдал без боя свой град власти Лестка, который, в свою очередь, не смог защитить его от Маджака; потому-то выслали меня, Петронаса, чтобы я защитил его от смерти. Пестователь будет рад, если дочь такого знаменитого старосты очутится при его дворе в Гнезде.

Он повернулся к сопровождавшим его воинам и приказал привести для Руты одного из коней армии Маджака. Он уже принял решение, что Рута отправится в Гнездо.

Несколько воинов из Познании стало громко протестовать, опасаясь гнева своего господина за то, что позволили они забрать у того его будущую жену. Но Петронас приказал своим воинам наказать их батогами, посадить на плот и отправить на правый берег.

А там, на высоком обрывистом месте было вымощено место, с которого Лестек с Палукой могли видеть все, что происходит на левом берегу. Оба уселись на принесенных для них конских седлах, над их головами растянули тент, чтобы не докучал им до сих пор сыплющийся мелкий дождь. Но оба мало чего могли увидеть, так как дым от гаснущего пожара черным облаком покрыл поле и луг, на которых разыгралась битва, и где Петронас праздновал свою победу.

Лестек — о чудо! — на первый взгляд с безразличием принял сообщение, что Петронас забрал у него Руту, еще одну дочь-красавицу Пакослава. Помня, что в гневе он совершенно напрасно убил старосту града Любуш, Лестек решил с этих пор получше следить за собой. Один только Палука видел на его желтом лице сильный румянец, который был проявлением кипящей в нем злости. Крючковатый нос покрылся капельками пота, столь сильно сражался Лестек сам с собой, пытаясь не проявить своих истинных чувств.

— Не будет доволен Пестователь, любящий мир, — сказал Лестек Палуке, — что Петронас вызвал войну с велетами. Лично я, взамен за вечный мир с волками, планировал отдать Маджаку град Любуш и левый берег, только вот все попортил Петронас. А еще он не отдал мне сундука с золотом, который мне обещал Маджак.

— Вождь волков повел себя, как изменник! — воскликнул Палука, изумленный столь странными словами Лестка. — Ты успел переправиться через реку, но вот меня Маджак хотел осадить в граде.

— А откуда ты знаешь, как он на самом деле поступил бы с тобой? — спросил Лестек. — А может и тебе позволил бы спокойно переправиться на правый берег? Похоже, ты ведь не испытывал страха, увидав приближающиеся отряды Волков. Впрочем, за валами града ты мог защищаться, а я пришел бы тебе на помощь или же заключил бы с Маджаком мир на более выгодных условиях, чем Петронас.

Палука был красивым молодым человеком, в чем-то похожим на Пестователя, вот только быстрым умом он не отличался. Забыл он уже, каким страхом наполнил его вид появившихся из леса отрядов Маджака. Не доходило до него и то, что Лестек никак не мог прийти к нему с помощью, поскольку у велетов был громадный перевес в силах, и Маджак вообще не позволил бы выйти на берег воинам Лестка.

— Нет, не боялся я Маджака. И тогда готов я был вступить с ним в бой, — гордо заявил он Лестку.

— Тогда рассказывай всем, как Петронас спутал все наши замыслы. Я уверен, что велеты не простят поражения, и когда выберут себе нового вождя, соберут новую армию, захватят левый берег и, кто знает, переправятся на правый и тогда вынудят Пестователя воевать. Не будет доволен Пестователь тем, что необходимо взять в руки меч, вместо того, чтобы валяться в ложе с новой женой. И пускай Пестователь выгонит Петронаса из Гнезда. Это же чужой человек, что нам по нему тосковать.

— Пестователь женился на сестре Петронаса, Зоэ. Так что не выгонит он его, — отрицательно покачал головой Палука.

— Правду говоришь. Пестователь сделался безвольным карликом в постели этой женщины, — заявил Лестек.

И решил Лестек, что с этого момента станет презрительно выражаться о своем отце, чтобы презрение это передалось и другим. Ибо, разве не проявил слабость Пестователь, который, вместо того, чтобы осудить самовольный поход Лестка и Палуки на Землю любушан — раз уж так желал он мира — принял этот факт к сведению без малейшего противодействия. Более того, сделал Лестка повелителем этих земель и послал ему на помощь свою младшую дружину. Для Лестка то был урок, что Пестователь боится своеволия своих сыновей, ведь не осудил он своеволия Авданца, захватившего Землю шлензан и град Вроцлавию. «Стал Пестователь слабым и трусливым», — подумал о нем Лестек.

Не имея возможности хоть что-то увидеть на левом берегу, он с Палукой возвратился в шатер, где они стали пировать, что, в конце концов, к ним прибудет Петронас и вручит им сундук золота. Только ничего подобного не произошло, а ночью ожило в Лестке воображение. Успокоил он мужское желание со своей женой, Живой, дочерью Пакослава, но, имея ее под собой и будучи в ней — Лестек думал о Руте. Почувствовал он в себе боль, ибо такова уж людская природа: более всего человек жалеет о том, что прошло мимо него, чем радуется тому, что добыл и поимел. А более всего для Лестка болезненной была мыль о том, что околдованный красотой Руты Петронас забрал ее себе, а ведь Лестек уже считал ее своей второй женой. Потому-то, хотя и успокоил он уже свое мужское желание, вновь пробудилось оно у него при воспоминании о красоте Руты, и, не имея возможности успокоить его теперь, стал он неожиданно молотить кулаками спящую рядом жену. Та, поначалу, поддалась побоям, молча принимая удары, но вдруг, когда Лестек уже зашелся в гневе и бил Живу все сильнее, та девка, о которой Пакослав говорил, будто бы она никогда еще не была женщиной, проявила вдруг необыкновенную силу, схватила лежащий рядом меч и приставила его лезвие к горлу Лестка.

— Убью тебе, слышишь? Если хоть раз еще ударишь, убью тебя в тот момент, когда ты менее всего будешь этого ожидать. Убью, даже если потом придется умереть самой.

Лестек перестал избивать Живу, думая, что может быть коварно убит прямо в ложе, причем, от руки жены. А та отгадала его перепуг и с тех пор частенько угрожала ему смертью, вынуждая поддаться ей, заставляя удалять от себя наиболее красивых наложниц. И, как это бывает с мужчиной, воспитываемым женщиной, а такой была незрячая наставница, который подсознательно всегда побаивается сильных и властных женщин, Лестек довольно скоро попал под власть Живы, дочери старосты Пакослава. «Пожалуюсь наставнице, — думал Лестек. — А уж она расправится с девкой, не даст ей меня убить». Но потом оказалось, что стыдится он сообщить о своей слабости слепой опекунше, и с тех пор жил во власти обеих женщин до тех пор, пока одна из них не отравила другую.

На следующий день, утром, вновь Лестек с Палукой вышли на крутой береговой обрыв, чтобы глядеть на левый берег Одры. Пожарище почти что совершенно погасло, дым уже переставал затягивать поля, луга и развалины града. Только там уже не было видно воинов Пестователя, которые, вероятнее всего, ушли отсюда еще ночью. Куда? Этого никто не знал. И только громадные стаи ворон и галок кружили над мертвыми телами велетов.

— Ушел, презирая нас, и не отдал мне моего сундука с золотом, — мрачно сообщил Лестек Палуке.

Оба поняли, что ожидать встречи с Петронасом было бы пустой тратой времени. Тогда они отдали приказ своим воинам выступать в сторону Познании, позволяя оставшимся в живых обитателям Любуша остаться на месте, поселяясь на правом берегу, либо возвращаться на левый, на руины града.

Не прошло и дня, как лисы выгребли из земли в том месте, где стоял шатер Лестка, людские останки, в которых жители Любуша узнали Пакослава. Мертвец был заколот коротким мечом, так что люди усмотрели в Лестке убийцу своего старосты. А поскольку у вестей крылья, словно у птиц, то сообщение об убийстве, совершенном Лестком, опередило его поход через Землю любушан. Лестек был изумлен, когда, вместо приязни, он, повелитель этой страны, встретил на своем пути враждебные, не желавшие его грады. Те же самые, которые раньше принимали его радостно, теперь проявляли к нему безразличие и только лишь притворялись его подданными, поскольку это Пестователь назначил Лестка их повелителем. В конце концов, когда переходил он небольшую речку, над котоой стояли два небольших городка: Лисицув и Нелисицув, и где еще помнили, как Даго Пестователь убил дракона по имени Щек, какой-то старец бросил Лестку в лицо обвинение в убийстве старосты Пакослава. Тогда Лестек приказал вырезать жителей обоих городков, только большая часть из них успела сбежать в леса, так что убили только лишь стариков и старух. И это возбудило такую громадную ненависть к нему, что Страна Вольных Людей взбунтовалась против Лестка, и с тех пор сам он уже не был уверен: а продолжает он быть или нет повелителем этих земель. Ведь никто не платил ему никаких даней, а когда он пытался вынудить их, посылаемых им сборщиков налогов убивали.

Крылатые вести и в Гнездо прибыли раньше, чем младшая дружина под командованием Петронаса. Раньше воинов прискакал туда и посланец от Лестка с жалобой на Петронаса, что тот не отдал ему сундучка с золотом, и что он привел к открытой войне с велетами. Только не знал Лестек, что Пестователь, как и каждый властитель, имел в его армии свои глаза и уши, так что он получил подробный рапорт о том, что произошло на левом и правом берегах Одры, про оборону сыновей от рук коварных волков, о победе Петронаса и смерти Маджака.

Вот только в то время Пестователь продолжал болеть Отсутствием Воли, не хотел он ни видеться, ни говорить ни с кем, кроме жены своей, Зоэ. И как будто бы для большего унижения своих сыновей и лучших людей, приказал он ей, чтобы в парадном зале та в одиночестве садилась на тронфе и выслушивала все дела, которые хотели предложить вниманию Даго. Так что это как раз она приняла посланцев от Лестка и Палуки, жалующихся на действия Петронаса. Женщина молча выслушала их, а потом приказала уйти, не одарив хотя бы словом. Униженные, те вернулись в Познанию, рассказывая, что это не Пестователь правит державой, а его супруга Зоэ.

В том числе и Петронаса, который вернулся из похода на запад, в парадном зале приняла Зоэ, а не Пестователь.

Петронас не дал по себе понять, сколь оскорбительным показалось ему такое поведение Пестователя, и с величайшей покорностью рассказал сестре о том, что случилось на берегах Вядуи, про трусость Лестка, про бессмысленные поступки Палуки, про бой, который пришлось ему самому провести с Маджаком, защищая сыновей Даго.

Под конец возложил он к ногам сестры шкатулку с золотом, которую получил от Маджака, после чего попросил разрешения жениться на Руте.

— Приведите сюда эту девку, — приказала Зоэ.

Когда же увидела, сколь красива девушка, заявила сквозь стиснутые губы:

— Неужто забыл ты, Петронас, что у тебя уже есть жена, красавица Дина, дочь короля Арпада, и что она родила тебе сына, Семомысла? Ты же веришь в Христа, следовательно, второй жены иметь не можешь. Обидится король Арпад, что ради другой женщины презрел ты его дочерью. Зато нет еще жены у нашего Великого Канцлера Яроты; так что воля Пестователя заключается в том, чтобы вторая дочь старосты Пакослава сделалась его супругой, а не кого-то другого.

Потом она указала на шкатулку с золотом, стоявшую у ее ног:

— Забери ее, Петронас, и предназначь золото для расширения и лучшего вооружения младшей дружины. Нас окружает множество врагов, как явных, так и скрытых. Так что нам будут нужны сильные руки и острые мечи.

С покорностью принял ее приказы Петронас, но, очутившись у себя в комнатах, безумствовал он от гнева и унижения. Достаточно было ненадолго покинуть Гнездо и отправиться защищать сыновей Пестователя, как Зоэ отодвинула его от Даго Повелителя и заняла его место.

Три дня и три ночи не покидал Петронас своих комнат, он ничего не ел, только пил вино. Узнал об этом Даго Повелитель и спросил у Зоэ:

— Почему ты не дала ему женщину, которая ему понравилась? Зачем ты так унижаешь его, хотя, наверное, знаешь, что, возможно, он будет нам нужен еще не раз.

Та ответила на это:

— А ты, муж мой и повелитель, зачем все время называешь своих сыновей великанами, хотя те убегали от волков, словно трусливые зайцы, и только лишь благодаря Петронасу были спасены их жизни?

— О своих сыновьях я знаю, что сотворены они из моей крови, а их матери умерли при родах, как это всегда происходит, когда приходит на свет настоящий великан. Можешь ли ты то же самое сказать про Петронаса? Признай, кем был ваш отец, и кем была ваша мать.

— Ты же знаешь, повелитель, что только дети из великих родов могут служить императору ромеев. Но ты же не знаешь Македонии, и имя нашего рода тебе ничего не скажет. Если ты так ценишь Петронаса, назови его великаном, ибо он того жаждет и ради этой цели свершает великие подвиги.

— Невозможно! Он ведь не из рода спалов, — заявил Даго Пестователь. — Тебя же, Зоэ, попрошу переговорить с Петронасом как сестра с братом и постараться успокоить его гнев и горечь.

Зоэ пошла к Петронасу, который поначалу не желал с ней разговаривать, даже презрительно сплюнул ей под ноги. Та не почувствовала себя оскорбленной, поскольку понимала, насколько сильно обидела брата. И, хотя тот не желал слушать, Зоэ сказала:

— Ты отдал меня в объятия Пестователя и не имел по этой причине ни малейшего сожаления, хотя и знаешь, что я люблю не его, но тебя. Тебе хотелось, чтобы я овладела душой Пестователя и сделалась истинной владычицей. Так оно и произошло. Но ты сам даже на миг не подумал о том, как мне больно, что ты стал мужем Дины, дочери короля Арпада, и что это ее, а не меня, ты прижимаешь к себе, и у вас появился ребенок. А ведь я все так же тебя люблю, и потому больше ты не получишь никакой другой женщины, в особенности, столь красивой, как Рута.

— Берегись меня, — предупредил Петронас. — Это я отдаю приказы дворцовой страже. Так что берегись, чтобы не умереть.

— Твоих угроз я не боюсь. Ты не убьешь меня, даже если вместо любви я разбудила в тебе ненависть. Это же по твоей просьбе сделала я Пестователя малым карликом, чтобы ты смог стать великаном. Я не знаю, когда это случится. Через год, через два или позднее. Но он признает тебя великаном.

Зоэ вытянула в сторону Петронаса руку с золотым перстнем, которую он покорно поцеловал, поскольку то была руа жены Пестователя и владычицы полян.

Так неожиданно понял Петронас, что попался в расставленную самим же собой ловушку. Благодаря Зоэ, сделал он Даго Повелителя лишенным воли мелким существом. Вот только мог ли он предвидеть, что Зоэ не останется пассивным орудием в его руках, но начнет смаковать, чем является власть над другими людьми, даже над собственным братом и первым любовником. Мог ли он предполагать, что в один прекрасный день захочется ей точно так же править, как он долгое время правил ею, приказывая ей сделаться женой Пестователя. Никто не предостерег его, что женщины — это самые мстительные на земле существа.

Петронасу не хотелось становиться великаном по милости собственной сестры. Он верил, что заслуживает того, чтобы Пестователь, без чьей-либо подсказки, оценил его великие деяния и признал великаном. А раз такого не могло случиться, поскольку вместо Пестователя правила Зоэ, решил он бросить свои мечтания и вернуться к ромеям.

Рассказывают, что в величайшей тайне приказал Петронас подготовиться к дальней дороге тем согдам, которые не женились на склавинских женщинам и которые иногда тосковал по Византиону. Упаковал он все свое имущество во вьюки, которые погрузили на специального коня. А в качестве верхового для него приготовили самого сильного и быстрого жеребца. Вместе с Петронасом покинуть Гнездо решили десять согдов.

Но, разве может нечто подобное оставаться в тайне перед повелителем, тем более, перед женщиной — женой повелителя.

Внезапно Петронаса вызвал пред свое лицо Даго Пестователь, что было чем-то необычным, поскольку давно уже не видел он никого, кроме Зоэ. В комнате, в которой пожелал он переговорить с македонянином, были они одни.

— Не лги мне и не пытайся обвести вокруг пальца, Петронас, — промолвил Даго Пестователь. — Я знаю, что ты желаешь меня покинуть.

— Да, — признался Петронас, низко склоняя голову перед Пестователем. — Чувствую я в себе Жажду Деяний и желаю отправиться туда, где мог бы их проявить.

— А разве не сделал ты это, победив Маджака?

— В качестве награды за мои деяния ты, господин, даже не показал своего лица.

— Плохо я поступил, Петронас, и прошу у тебя прощения. С этих пор ты всегда будешь иметь доступ ко мне. Я решил тебя сделать не только командующим моей личной стражи, вождем моей младшей дружины, но и всех моих войск.

Принял Петронас власть из рук Пестователя и отказался покинуть Гнездо. Вот только не дождался он, чтобы Пестователь назвал его великаном.

Очень торжественно провели свадьбу Яруты с Рутой. Только не было там Петронаса, так как он отговорился какими-то военными обязанностями. С того же времени избегал он и встреч с Зоэ. Но однажды они столкнулись друг с другом в сенях гнезненского дворища, когда Петронас выходил из комнат Пестователя.

— Не знала я, — заговорила с ним Зоэ, — что какая-то девка могла стать для тебя милее меня.

Петронас не отвечал, и тогда Зоэ продолжила с угрозой в голосе:

— Много раз выпытывал у меня Пестователь, не встречала ли я, находясь при дворе у ромеев, человека по имени Кир. Он его опасается. Бывает, что ночью просыпается с криком и хватает свой зачарованный меч.

Петронас пожал плечами.

— Ты давно уже могла сказать ему, что Кира не существует.

— Именно так я ему и говорю, Петронас. Но будь ко мне милее хотя бы немножко, прошу тебя…

Тот согласно кивнул и ушел. Зоэ же долго глядела ему вслед, размышляя над тем, кем сильнее она себя чувствует: его сестрой или же женой Пестователя.

Рассказывают, что где-то в это же время Лестек приказал изготовить для себя новую корону юдекса, которую с тех пор с гордостью носил на голове.

Осенью, где-то через год, как Лестек захватил Землю Любушан, ко двору Дабуга Авданца в Гече поступили тайные вести о том, что князь Сватоплук, повелитель Великой Моравы, принял решение о приготовлениях к военному походу, цель которого была в том, чтобы отобрать Земли Шлензан и града Вроцлавия. Выступление должно было случиться весной, когда сойдут снега в Моравской Браме, а низинные и горные луга покроются травой, способной прокормить лошадей воинов. Ибо, в связи с нарастающими распрями на границе с тевтонцами, Сватоплук не собирался связываться со слишком медленными повозками с кормом, равно как и с пешими отрядами щитников, и слишком долго пребывать по северной стороне гор Карпатос. Военный поход с целью отобрать Земли Шлензан и Вроцлавии должен был быть коротким и эффективным; впрочем, Сватоплук ожидал, что уже само его появление на полночной стороне гор Карпатос вызовет такой огромный страх в отрядах Авданца, что они сами рванут из Вроцлавии и оставят Землю шлензан. Ну а для выполнения этого задания ему нужна была быстро перемещающаяся и многочисленная армия, по крайней мере три тысячи конных воинов. Захватывать грады Сватоплук не планировал, не собирался он нарушать и вечного мира с Пестователем, пересекая границу между Великой Моравой и полянами, что шла по вершинам Венедийских Гор.

Но стоит знать, что Сватоплук подвинул вассала Великой Моравы — князя Ватая из Червенских Градов, чтобы тот воспользовался оказией, которой станет вступление Сватоплука в Землю шлензан, и снабдил вооружением воинов князя Чемы, сына Сандомира, который уже много лет пребывал при дворе в Червени. Князь Чема должен был отобрать у полян наследие своих отцов, то есть Сандомирскую Землю и Лысогоры, вроде как, слабо осажденные войсками полян. Если бы у Чемы появились дополнительные силы, Сватоплук советовал ему завоевать соседний Край лендзян прозываемых ляхами, которые с какого-то времени, опасаясь могущества Пестователя, платили ему дань. То, что Чема отберет у полян Сандомирскую Землю и Лысогоры, Сватоплук посчитал наказанием для самого Пестователя, причем, нацеленным весьма хитроумно, поскольку Сватоплук не собирался принимать в этом участия, чтобы не нарушать вечного мира с Даго.

Нет смысла отрицать громадной терпеливости и огромной снисходительности, которые проявил князь Сватоплук, когда Дабуг Авданец захватил подчиненные Великой Мораве Землю шлензан и град Вроцлавию. Он не атаковал Авданца сразу же, зато целых три раза направлял послов в Гнездо с просьбой, чтобы сам Даго Пестователь покарал выходку своего бастарда Авданца. И, либо заставил бы его вернуть Моравской державе захваченные земли и грады, либо же заставил бы его покориться Сватоплуку, стать его вассалом и выплачивать громадную дань. Увы, как-то так всегда странным образом складывалось, что посланцы Сватоплука, хотя Великий Канцлер Ярота и командующий войсками Пестователя, Петронас, всегда достойно принимали их, никогда не были допущены пред лицо самого Пестователя. Всякий раз оказывалось, что Пестователь пребывает где-то далеко на охоте или же занят чарами на Вороньей Горе. Ярота же и Петронас давали посланцам Сватоплука уклончивые пояснения, что у них самих недостаточно сил, чтобы наказать Авданца, который обрел огромную силу. Еще послам Сватоплука объясняли, что Даго Пестователь никогда не извлечет меча против собственного бастарда, а без угрозы мечом Авданец никогда не проявит послушания. Так что послы ни с чем возвращались к князю Сватоплуку, самое большее, привозя сплетни о болезни Пестователя, называемой Отсутствием Воли. Князь Сватоплук этим слухам и сплетням не верил, замечая в завоеваниях Авданца сознательное действие самого Пестователя, который столь низменным способом, пользуясь своими сыновьями, желал расширить границы державы полян. Как ему когда-то открылся Пестователь, во время их встречи много лет назад в Венедийских Горах — в соответствии с каким-то там предсказанием, он собирался править землями от Сарматского моря до самых гор Карпатос. Не пренебрегал Сватоплук и тайными вестями, будто бы раздухарившийся победами Авданец договаривался с воеводой Ченстохом ударить на Каракув. Что же вообще оставалось Сватоплуку, как, наконец-то, принять решение о приготовлениях к военному походу через Моравскую Браму на полуночную сторону гор Карпатос, дабы наказать Авданца и отобрать то, что принадлежало Великой Мораве.

Рассказывают, что Дабуг Авданец и вправду перепугался, услышав о готовящемся против него походе князя Сватоплука. Он тут же выслал тайных посланцев к епископу Вичингу, умоляя того замолвить за себя словечко, поскольку он, Авданец, распространяет христову веру на завоеванных землях, а так же жаждет когда-нибудь сделаться вассалом Великой Моравы. Во всем этом не было ни слова правды, только Авданцу была важна не правда, но то, чтобы Сватоплук отложил свой военный поход на северную сторону гор Карпатос на какое-то другое время. В течение выигранного времени Авданец желал вооружить завоеванные земли и грады, чтобы Сватоплук познал здесь не победы, но поражения. Но тут оказалось, что епископ Вичинг находится в немилости у князя Сватоплука, поскольку встал он по стороне тевтонцев в пограничных спорах, которые продолжались у Сватоплука то с королем Арнульфом Каринтийским, то с его бвстардами, прежде всего, со старшим из них по имени Цвентиболд, которого могущество Моравской державы уж очень сильно кололо в глаза.

В сложившейся ситуации Авданец обратился за помощью к Лестку в Познании, как к юдексу. Юдекс Лестек отказал ему в военной помощи, тем самым отказали Авданцу Палука и Семовит из Крушвицы. Дело в том, что Авданец выбрал неудачное время, чтобы просить помощи у Лестка. В Познании произошло нечто ужасное: поев грибов скончалась в ужасных мучениях слепая наставница, советов которой Лестек всегда слушался. В отравлении наставницы обвинили жену Лестка, Живу, дочку Пакослава из Любуша. Только обвинение это не находило подтверждения в доказательствах. Потому однажды ночью, Жива, когда пребывала она в ложе с Лестком, коварно приставила ему нож к горлу и заявила: «Повесь фальшивых обвинителей, Лестек. И теперь слушай меня, как раньше слушал слепую. Я заменю тебе ее, раз ты всегда был послушен женским советам».

Понял Лестек, что, либо он послушается своей жены, либо же решится осудить ее на смерть как подозреваемую в отравлении наставницы. Но тут же стало известно, что жена его не праздна. Лестек хотел иметь сына, поскольку давно уже кашлял кровью и знал, что долго жить не будет Ворожеи и жерцы, которых приводили к его супруге, заверяли, чо у него родится сын. Тогда Лестек приказал повесить в Познании всех тех, кто обвинял Живу в отравлении. Потому сбежал из Познании сын слепой наставницы, Наленч, и нашел убежище в Гнезде у Петронаса. А раз уж привык Лестек во всем слушать свою наставницу, то очень легко подчинился он и своей жене. Она же убедила того, что, в связи с плохим состоянием его здоровья, ведь тот и вправду, время от времени, кашлял кровью, не может он отправиться с воинами на помощь Авданцу. Ибо не хотела Жива, чтобы в чем-либо и каким-либо образом проявил Лестек свою слабость и утратил власть, что могло случиться, если бы Сватоплук победил не только Авданца, но и Лестка юдекса. Впрочем, возрастающие постоянно мощь и богатство Авданца вызывали зависть как Лестка, так и Палуки с Семовитом. Они были уверены, что, как не раз уже случалось в те времена, в самом худшем случае Авданец потеряет Вроцлавию и Землю шлензан, а от полного разгрома откупится он от Сватоплука накопленным золотом. Ведь чаще, чем до битв, доходило в те времена до переговоров, в ходе которых более слабый платил более сильному.

Тогда Авданец выслал письмо бастарду Арнульфа, Цвентиболду, прося того начать наступательные действия на границе с Великой Моравой. За это Авданец обещал Цвентиболду много золота, поскольку подобные действия должны были заставить Сватоплука стеречь свою границу с тевтонцами и отказаться от военного похода на северную сторону гор Карпатос.

Цвентиболд согласился начать военные действия, но поставил услоие. Пускай Авданец, если у него имеется столько золота, перекупит короля Мардов, Арпада, и склонит его передать под командование Цвентиболда десятка полтора отрядов вооруженных кочевников; сам Арпад со Сватоплуком воевать не мог, потому что недавно заключил с ним мир.

Авданец понимал, что для короля Арпада его имя ничего не значит, и великий король мардов, прозываемых еще и мадзярами, не пожелает входить с ним в какие-либо договоренности. Другое дело, если бы с подобным предложением выступил сам Даго Пестователь, с которым Арпад много лет назад заключил кровное братство и даже выдал свою дочь замуж за Петронаса, верховного командующего войск Песитователя.

Так что Авданец выслал послов в Гнездо с просьбой, может ли он лично представить Пестователю свою просьбу о заступничестве у короля Арпада. И, о чудо, он получил согласие на то, что он может прибыть в Гнездо и встретиться с Пестователем. Тогда Авданец погрузил на телегу целых четыре сундука с золотом и в окружении полусотни воинов поздней осенью отправился в Гнездо.

Странно выглядела эта новая встреча Авданца со своим отцом, Даго Пестователем. Повелитель полян принял Дабуга в большом парадном зале заполненном воинами. Пестователь сидел на позолоченном троне, на похожем троне заняла место красавица Зоэ, за троном стояли Ярота и Петронас. Авданец оделся достойно, на нем была дорогая и чрезвычайно мастерски изготовленная кольчуга, спина его была покрыта пурпурным плащом, в руках он держал шлем с павлиньими перьями, который снял, чтобы проявить уважение Пестователю. В красивом и тоже дорогом платье из коричневого бархата была одета и Зоэ, на лбу ее и на волосах блестела инкрустированная драгоценными камнями ременная повязка. Один лишь Пестователь был одет небрежно: на нем был старый, во многих местах протертый плащ. Только это не было заметно, поскольку внимание зрителей, прежде всего, привлекало желтоватое сияние камня Святой Андалы, удивительно сильно светившегося у него на лбу. Авданцу показалось, что Даго Пестователь ни разу на него не взглянул, но взор его либо блуждал по балкам потолка, почерневшего от дыма факелов и масляных светильников, либо сам он прикрывал глаза веками, и тогда казалось, будто бы Повелитель засыпает.

У подножия трона Авданец опустился на одно колено, покорно склонил свою голову с белыми, как у Пестователя, волосами и начал долгую речь об угрозе, которая нависла над ним со стороны князя Сватоплука. Он просил, чтобы Даго Пестователь помог ему в этот трудный момент, уговорив короля Арпада предоставить несколько отрядов мардов Цвентиболду, так как король Арнульф скупится в воинах для Цвентиболда, которому солдаты необходимы для непрекращающихся боев с норманнами.

А когда он закончил говорить, в парадном зале повисла глубокая тишина. Пестователь выглядел, словно бы спал, потому что его глаза были закрыты веками. «Да он меня вообще не слушал, — подумал Авданец. — Воистину болеет он Отсутствием Воли».

Тишину, воцарившуюся в парадном зале, перебил звучный голос Петронаса.

— Говорит Даг Пестователь и Повелитель, Авданец, что не дава тебе разрешения на захват Земли шлензан и града Вроцлавии.

— Это правда, — признал Авданец. — Но я несколько раз просил аудиенции у Пестователя, но не был принят. А потом Лестек объявил себя юдексом и поощрил меня занять Вроцлавию и земли шлензан.

— Для кого ты захватил эти земли и все их богатства? — вновь громка спросил Петронас.

Авданец беспокойно огляделся по сторонам. Он хотел сказать, что все эти земли он захватил для Пестователя, но ведь он, Авданец, забрал себе все богатства и не отдал Пестователю хотя бы малую долю из них.

— Не знаю, господин, что мне следует ответить, — наконец-то выдавил из себя Авданец.

— Если ты захватил все это имущество и богатство для себя, тогда ты сам и должен их защищать, — сказал ему Петронас. — Другое дело, если ты сделал это ради Даго Повелителя.

— Да, для него я это сделал! — радостно воскликнул Авданец. — Да, я захватил те земли во имя Пестователя и ради расширения границ державы полян. Я привез четыре сундука золота, чтобы передать их Даго Пестователю в дар.

— Не нужно Даго Пестователю твое золото, Авданец. Но ты обязан очень громко поклясться в присутствии здешних и своих воинов, что как Землю шлензан, так и Вроцлавию, ты занял для Даго Пестователя, ради расширения границ его власти.

— Клянусь! — чуть ли не выкрикнул Авданец.

— Этого мало. Повторяй за Великим Канцлером, Яротой, слова присяги, — приказал Петронас.

Тогда из-за трона Пестователя вышел Ярота и начал читать то, что было записано ним черной краской на березовой коре. И Авданец громко повторял его слова:

— Я, Дабуг Авданец, господин в Гече, Честраме и многих других градах, я, слуга Даго Повелителя и Пестователя, его воевода и воин, заявляю всем и каждому, что для Даго Пестователя и с целью расширения его державы и власти, завоевал я Землю шлензан и град Вроцлавию, которые ему в этот момент передаю в собственность и вековечное владение. Слова свои подтверждаю торжественной присягой, прося дальнейшей милости и защиты, кладу голову под плащ Пестователя. Эту же присягу подтверждаю просьбой о том, чтобы Даго Пестователь принял на свой двор моего первородного сына, Скарбимира, где его воспитанием займется супруга Пестователя, светлейшая госпожа Зоэ…

Прекратил повторять Авданец за Яротой, слова застряли у него в горле. Сложить присягу? Да. Вложить голову под плащ Пестователя? Да. Но вот отдать Пестователю первородного сына, Скарбимира? Нет. Ведь это означало положиться на милость и немилость Пестователя, который за всякое непослушание Авданца мог отрубить парню голову или приказать его удушить. Правда, жена Авданца, Аске, снова была непраздной, и она может родить ему сына, но Скарбимир дорог был сердцу Авданца.

— Да как же это, повелитель? — спросил перепуганный Авданец, чувствуя, что пот покрывает ему лоб. — Ведь Скарбимир еще маленький, он нуждается в материнской опеке…

— Ты думаешь, что ее не хватит для него здесь, в Гнезде? — резко спросил его Петронас. — Светлейшая госпожа Зоэ не будет ему худшей матерью, чем кто-либо другой. Знай, что уже начаты переговоры с королем Арпадом. Тридцать отрядов мардов готов он предоставить Цвентиболду, чтобы весной те могли ударить на Сватоплука, а ты не желаешь отдать своего сына под опеку Даго Пестователя? Твоя жена, Аске, беременна. Но если ты считаешь, будто бы Скарбимир слишком мал, чтобы его воспитывали чужие люди, тогда привези его ко двору в Гнезде вместе с его матерью, Аске.

— Я отдал все захваченные земли. И отдам все свои богатства, — мямлил Авданец.

Он и вправду был потрясен. До сих пор он сам себе внушил, будто бы он великан, который перерос даже своего отца, Даго Пестователя. Каждый его шаг был отмечен победами. Такими же удачными становились его интриги и тайные замыслы. Ибо, разве не он, Авданец, сделал Лестка юдексом, чтобы отщипнуть власти Пестователя и получить от Лестка согласие на завоевание Земли шлензан и Вроцлавии? И вот, неожиданно, в одно мгновение сделался он вроде как карликом, который должен был полагаться на милость и немилость людей из окружения Пестователя, которые, как оказалось, прекрасно знали его тайные замыслы, договоренности с Цвентиболдом, условия начала войны на границы Моравской Державы. А Лестек, Палука и Семовит его, Авданца, покинули. И ничего не значило, что у него армия была в два раза многочисленней, чем у даго Пестователя, что иногда он подумывал над тем, а не договориться ли с братьями, не захватить Гнезло, низложить Пестователя с трона, после чего убить Лестка и объявить самого себя повелителем полян. Знали ли в Гнезде его самые потаенные мысли? А может быть, приезд в Гнездо был тем самым, четвертым неверным шагом, перед которым предостерегал его ворожей с горы Шленза? Только ведь он не мог не приехать сюда и просить помощи, раз ему грозила месть князя Сватоплука, поскольку в этой части света ни у кого не было сил больше, чем у него. Не лучше ли было бы, билась в голове мысль, вернуть Сватоплуку захваченные земли и Вроцлавию, отдать ему все добытые им самим богатства, но сохранить при себе жену и первородного сына. Вот только кто мог поручиться, что мстительный Сватоплук не потребует того же самого, что и слуги Пестователя?

— Прости мне, Даго Господин и Повелитель, все мои провинности, — произнес Авданец дрожащим голосом, — но верни мне свою милость. Разреши, чтобы мой сын, Скарбимир, чуточку подрос. А после пострижин я привезу его к твоему двору.

Авданец почувствовал на себе чей-то взгляд. Ну да, это Даго Пестователь поднял веки и с необычным вниманием глядел на него. Если правдой было то, что был ему знаком язык тела, то наверняка в этот момент пожелал он по выражению глаз Авданца, из наклона его тела, по движениям его ладоней узнать истинные чувства и мысли своего бастарда.

Внезапно Пестователь встал с трона и покинул парадный зал, а за ним вышла Зоэ. Петронас с Яротой все еще стояли за опустевшим троном. Авданец хотел было уже подняться с коленей, но Петронас значаще поднял руку.

— Постой еще так, Дабуг Авданец, — заявил он, — поскольку я буду обращаться к тебе от имени Даго Господина.

И Авданец остался стоять на коленях перед пустым троном, хотя и понимал, что именно таким образом хотели его, Авданца, унизить перед воинами Пестователя и его собственными.

— Дабуг Авданец, — торжественно произнес Петронас. — Даго Пестователь и Повелитель поверил твоим словам. Своего первородного сына привезешь после пострижин. Но достаточно ли у тебя золота, чтобы подвигнуть короля Арпада оказать помощь Цвентиболду?

— Я привез четыре сундука…

— Этого мало, Дабуг Авданец. Эти четыре сундука пойдут королю Арпаду. А что же останется для Даго Пестователя?

— Я вымету всю свою сокровищницу, — пообещал Авданец.

— Сделай это, — приказал Петронас.

После этих слов Ярота и Петронас покинули парадный зал. Авданец же наконец-то поднялся с коленей. В окружении полутора десятков воинов отправился он в посад в дом, специально назначенный для гостей, там приказал подать себе кувшин меду, упился допьяна и заснул. А утром, не встретившись больше ни с Пестователем, ни с Петронасом или Яротой, отправился он в обратную дорогу домой, в Геч.

Его гордость великана никак не желала согласиться с унижением, которое он познал в Гнезде. Потому-то, не имея возможности вынести это ужасное чувство и защищаясь перед ним, Авданец быстро пришел к выводу, что Даго Пестователь, раз уж не обмолвился с ним ни словом, по-настоящему стал лишенным собственной воли карликом. Краем полян правил чужой человек, македонянин Петронас. И хотя по приезде домой Дабуг очень скоро отослал в Гнездо воз, наполненный серебром и золотом, драгоценным оружием и великолепными одеждами, он поклялся отомстить Петронасу, поскольку Даго Пестователя сам он властителем уже не считал.

Рассказывают, что вместе с приходом зимы, которая в том году была практически бесснежной, Петронас во главе отряда воинов Пестователя отправился в далекий путь к своему тестю, королю Арпаду. В Гнезде его не было два месяца, но впоследствии сталось так, что когда князь Сватоплук весной следующего года приказал своим войскам садится на коней, чтобы отобрать Землю шлензан и Вроцлавию, совершенно неожиданно границу с державой восточных франков перешли отряды тевтонцев под командованием Цвентиболда и других бастардов короля Арнульфа. Впервые в истории, тевтонцам помогали отряды мардов короля Арпада. Поэтому, вместо того, чтобы направиться в сторону Моравской Брамы, князь Великой Моравы был вынужден отражать нашествие с запада. Мало того, как будто насмехаясь над Сватоплуком, войска Авданца и воеводы Ченстоха перешли границы Моравской державы и попытались неожиданной атакой захватить Каракув, в котором находился гарнизон из богемов. К сожалению, чуткие богемы не позволили застать себя врасплох и настолько храбро защищали крепость на высоком, обрывистом берегу реки Висулы, что после краткосрочной осады войска Ченстоха и Авданца отказались от попытки захватить Каракув и вернулись по домам. В жизни Авданца то было его первое поражение. Понял он, что не добудет богатств Каракува иным путем, как только изменой и подкупом. Только нельзя было даже пытаться исполнить такого рода намерений, поскольку сокровищница Авданца стояла пустая. За часть его богатств мадзяры помогали тевтонцам, остальное же очутилось в сокровищнице Пестователя. Так что Авданцу не оставалось ничего иного, как, в первую очередь, заполнить богатствами сокровищницу в Гече, накладывая огромную дань как на шлензан, так и на град Вроцлавию вместе с другими подчиненными лично ему градами. Забыл Авданец о том, что он отдал эти земли Даго Пестователю, что сам должен был платить ему дань и слушать его указания, а не самостоятельно действовать. Тем самым не проявил он какой-либо благодарности за то, что Даго Пестователь уберег его от нападения князя Сватоплука.

Рассказывают, что князь Ватай, повелитель Градов Червенских, ничего не зная про обещание помощи, которую Арпад предоставил тевтонцам, и, будучи уверенным, что весной, когда подрастет молодая трава, князь Сватоплук займется тем, что начнет отбирать Вроцлавию и Землю шлензан, предоставил воинов князю Чеме, сыну Сандомира, и позволил ему ударить на слабо защищенную восточную границу державы полян. Чема начал военные действия ранней весной, когда войска Ченстоха и Авданца пытались завоевать град Каракув. Без труда победил Чема небольшой отряд Пестователя и вступил на Сандомирскую Землю, которую считал наследованной ему отцом. А поскольку Даго Пестователь не отдал этой земли во владение никому из своих воевод, равно как и кому-либо из своих сыновей, никто из упомянутых и не чувствовал обязанным противостоять нападению Чемы. Не сделал этого воевода Ченстох, поскольку вместе с Авданцем понес поражение под Караковом. Не спешил в бой с Чемой ни воевода Ольт Повала из Ленчиц, ни Лебедь из Серадзы, ни владеющий Мазовией воевода Желислав.

Так что безнаказанно отобрал Чема Сандомирскую Землю и, обнаглевший от легких побед, атаковал дружившего с Пестователем князя Ляха, владевшего страной ляхов или же лензян, что располагалась к северу от Сандомирской Земли и тянулась между реками Вепш и Висулой, и вдоль правого берега Висулы вплоть до самой Мазовии.

Говорили, что Пестователь потому так слабо обставил Сандомирскую Землю, что считал, будто бы его имя уже достаточно страшно, чтобы удержать всякого, кто пожелает у него ее отобрать. Потому говорили в Гече, в Познании, в Жнине, равно как и других градах: в Плоцке, Ленчице и Серадзе: «Вот и конец Даго Пестователя. Даже имя его перестало страшить». Тем более, никто и не собирался готовить воинов для сражения с Чемой и для обороны края лендзян, прозываемых еще и ляхами. Причем, этот небольшой край был лакомым куском, был он знаменит красивыми и весьма умными женщинами, знающими чары. Только мало помогли эти чары ляхам, раз уже в первой битве князь Лях понес поражение. И только лишь то смог он выбороть, что большую часть народа своего сумел он вывести в Мазовию на которую Чема опасался нападать, поскольку силен был воевода Желислав, а савроматские воины знамениты были своей храбростью.

Не знал Желислав, что ему делать с народом ляхов — насчитывающим более пяти тысяч мужчин и женщин — каким образом обеспечить его пропитанием, где разрешить поселиться. Так что обратился он с этим вопросом к Пестователю и получил указание от Петронаса переправить народ ляхов через Висулу и направить в окрестности Крушвицы, в котором пропитание имелось даже до сбора нового урожая. В то же время в Крушвицу прибыл Петронас лично и заявил Семовиту, Арне и Мыне:

— Пришло время, чтобы и Семовит показал, что он тоже великан. Даго Господин и Повелитель желает, чтобы Семовит взял в свои земли народ ляхов, а затем, с помощью всего войска князя Ляха, войск воеводы Желислава, Ольта Повлы, Лебедя и Ченстоха, равно как и отрядов, которые сумел обучить князь Мына, ударил на Чему, отобрал у него Сандомирскую Землю, край дендзян и победил Ватая, который и является главным инициатором всех этих несчастий. Потому должны быть захвачены Червенские Грады и сокровища скифов, находящиеся во владении Ватая. После того в Червени усядется на троне изгнанный оттуда князь Мына вместе с Арне, его супругой, и станут они вместе вассалами Даго Пестователя. Семовит же обретет бессмертную славу, ему же станут подчиняться Сандомирская Земля и Лысогоры.

Арне и Мына обрадовались словам Петронаса. После столь долгого ожидания в Крушвице перед ними открывалась возможность победить отца Мыны, Ватая, и захвата власти в Червени.

Вот только Семовит как-то не проявил желания принять участие в военном походе. С того момента, как Даго Пестователь овладел Зоэ, сделался он сонливым и ленивым. Ему весьма выгодно жилось в Крушвице, где он предавался пьянству и разврату, так зачем же было ему подвергаться трудностям и неудобствам военного похода? Он был рад принять на свои земли народ ляхов и знаменитых красотой их женщин, что обещало ему множество приятных моментов. Так зачем же лишать себя этих удовольствий ради военных трудов?

Сказал Семовит Петронасу:

— Нет у меня столь многочисленной армии, как у Авданца или Лестка. Даже с помощью отрядов, обученных князем Мыной, и остатков войск князя Ляха не смогу я победить Чему, тем более, добыть Грады Червенские. Не отдадут под мое командование своих воинов ни воевода Желислав, ни Ольт Повала, ни Лебедь с Ченстохом, поскольку во всех градах ходят слухи, что имя Пестователя перестало быть страшным, ибо сам он хворает Отсутствием Воли.

Презрительным тоном Петронас бросил:

— Выходит, ошибаются те, которые говорят, будто бы ты, Семовит, великан. Войной ервого великана назвали победную войну Авданца, который не испугался Сватоплука и захватил Землю шлензан и Вроцлавию. Войной двух великанов называет народ и воспевает в песнях поход Лестка и Палуки за реку Вядую и победу над волками. Ты один до сих пор не дал какого-либо доказательства того, что на самом деле приходишься сыном Даго Пестователя, что в тебе течет кровь великанов-спалов. А раз ты не его сын, тогда по какому праву ты владеешь в Крушвице? Не верь тем, кто говорит, будто бы Пестователь болеет Отсутствием Воли. Ему ее хватит, чтобы назвать тебя карликом и выгнать отсюда.

Испугался Семовит предостережения Петронаса. Ведь правдой было, что только лишь в возрасте семи лет привезли его ко двору в Гнезде от какого-то обычного колесника. Пестователь признал в нем своего бастарда и дал ему во владение Крушвицу с окрестными землями. Но ведь даже на Встрече Четырех Великанов, когда Лестек сделался юдексом, сам Лестек, равно как и Авданец с Палукой, не проявили к нему братской любви, только безразличие. И для них, и для многих людей, даже в Крушвице, происхождение Семовита казалось подозрительным. Не все верили, что он великан, что в его жилах течет кровь Пестователя. Сам же он до сих пор никаким великим деянием эти подозрения не отверг.

— Желислав, Ольт Повала, Лебедь… — начал было Семовит.

Но Петронас резко перебил его:

— Если ты великан, тем, кто не послушает приказа Пестователя, отрубишь голову, даже если бы то были воеводы. Такова воля Даго Повелителя.

Арне с Мыной начали убеждать Семовита в необходимости военных действий против Чемы и Ватая. Петронас прислушивался к их словам с презрительной усмешкой на лице. Ничего больше Семовиту он не сказал. Даже тогда ничего не сказал, когда Семовит заявил:

— В поход против Чемы и Ватая я выступлю сразу же после жатвы. Сейчас же я должен достойно принять Ляха и его народ.

Петронас уехал в Гнездо, а в Крушвице начались приготовления к приему князя Ляха. Только Мына не забывал и про военные приготовления, он школил воинов, увеличивал армию Семовита, силой внедряя в нее всех молодых мужчин из градов и весей, подчинявшихся Семовиту. Он же разработал подробный план войны с Чемой и предложил Семовиту поделить его военные силы на две части, чтобы атаковать Чему с двух сторон: с севера, то есть, со стороны Мазовии, и с востока, то есть, от Ленцица и Серадзы, переходя реку Пилицу. Северную армию должен был вести за собой Мына и князь Лях, ну а восточную армию — сам Семовит. Тот принял этот план, поскольку тот был ему на руку, ибо он хитро предполагал, что сможет все бремя войны возложить на армию Арне, Мыны и князя Ляха. Время военного выступления было назначено на начало месяца цветения вереска.

Арне чувствовала гордость из-за того, что Семовит принял план Мыны, что она сама вместе с Мыной отправится в крупный военный поход против Чемы и Ватая. Это ничего, что уже почти что год не разделяла она с Мыной ложе, поскольку тот был намного моложе нее, и она не пробуждала в нем любовного желания. Самым важным для нее оставался факт, что стала его женой, а после завоевания Градов Червенских она должна будет усесться на троне в Червени как полноправная княгиня. Она позволяла Мыне иметь наложниц и сама укладывала в его постель дворовых девок, сама же — за оплату — пользовалась постельными наслаждениями с молодыми мужчинами. Живя столько времени рядом с Пестователем, поняла она, наконец, его давние науки, что наиболее важной и самой сладкой на свете является власть над другими людьми. И, становясь все старше, все сильнее и сильнее жаждала Арне большой власти. Не только, впрочем, для себя, но и для Семовита, которого любила словно мать. Победа над Чемой и Ватаем, равно как и овладение сокровищами скифов могли перед ней и Семовитом открыть дорогу к настолько могущественной власти, что когда она о ней думала, у женщины даже кружилась голова. Уже на следующий день после отъезда Петронаса Арне была уверена, что если они победят Ватая, и в ее руках очутятся сокровища скифов, она не отдаст их Пестователю. Она сам сделает то, что желал сделать Даго: она поделится сокровищами с королем Арпадом, который победит Сватоплука; Семовит же, сделавшись богаче на часть этого сокровища и захваченные земли, сделается более могущественным, чем не только Лестек, Авданец и Палука, но и сам Пестователь. И кто тогда запретит ему объявить себя юдексом? У кого будет столько сил, чтобы преградить Семовиту дорогу к трону в Гнезде? А тогда Семовит примет титул комеса, палатина или князя и будет править державой полян. Семовит убьет Мыну, а ее, Арне, сделает владычицей Червени, где она до конца дней своих станет править как госпожа княгиня и приемная мать повелителя полян.

Вот какие мечты строила благородная госпожа Арне, когда князь Лях вместе с остатками своей армии и своего народа летом обустроился в окрестностях Крушвицы. Семовит, как будто бы уже был удельным властителем, принял князя Ляха в парадном зале и, по образцу Пестователя, позволил Ляху положить свою голову под собственный плащ, обещая, что высвободит для него Край лендзян. А потом он пригласил князя Ляха на пир.

Рассказывают, что на пир прибыл не только Лях со своими приближенными людьми, но, что была там одна шестнадцатилетняя девушка. Не была она образцом красоты, но каждого, кто очутился рядом с нею, кто только на нее глянул, охватывало какое-то странное очарование: в нем пробуждалась радость жизни, а печали куда-то неожиданно улетали. Девушка была высокой с длинными ногами, буйные груди распирали лиф ее платья, украшенный бусами из гинтараса. На ее белом лице гостила деликатная усмешка, приоткрывающая алые губы. Должно быть, всех восхищали ямочки у рта и пышные, очень светлые волосы, сплетенные в длинную, толстую косу. Синие глаза глядели с пониманием, и на кого бы она ними не глянула, тот чувствовал в себе спокойствие, даже если только что был он чем-то возмущен.

Арне, которая разбиралась в девицах, сразу же отметила, поскольку много лет привлекала их для работы в веселых домах, непохожесть этой девушки ляхов, то необычное и неуловимое, что отличало ее от невольниц с юга и женщин из Крушвицы или из Гнезда. Обратил на нее внимание и Семовит, и, видя, что ее кафтан скрепляют огромные золотые фибулы, и что носит она золотые сережки-заушницы, понял, что это ни жена или дочь какого-то обычного воина, но принадлежит кому-то весьма значительному среди ляхов. Потому он спросил у Арне про девушку.

— Она тебе нравится? — ответила та. — Тогда и спрашивай у ляхов.

Семовит разбирался в придворных обычаях и соблюдал их при своем дворе. Так что не сразу обратился он к князю Ляху с вопросом, но поначалу приказал разлить по кубкам вино и сытный мед. В кубок из чистого золота приказал он налить самого вкусного вина и вместе с миской, наполненной цыплячьими бедрышками под тонким соусом, послал той самой удивительной девушке. И только лишь после того, как кубки были опустошены, он поднялся с места и, кланяясь князю Ляху, задал тому вопрос:

— Только не обижайся, князь. Хотелось бы мне узнать, что это за девицу-красавицу привел ты ко мне на пир? Когда гляжу я на нее, то чувствую в сердце радость.

— Это моя единственная дочь по имени Валяшка, — открыл князь Лях.

Семовит вновь изящно поклонился и сообщил:

— Не удивляюсь уже, князь, что напали на вас воины Чемы, раз столь удивительной красоты женщины и девушки зивут в твоем краю. Знай же, что вскоре вытащим мы мечи, чтобы освободить твою землю и сделать ваших женщин счастливыми. Ведь большего несчастья для женщины, когда ее изгоняют из собственного дома.

Воины ляхов в знак того, что по сердцу пришлись им слова Семовита, ударили мечами о свои щиты, точно так же поступили и приглашенные на пир лучшие люди из Крушвицы.

Вновь все налили вина, вновь приглашенные поедали бараньи ноги и каплунов. Арне шептала Семовиту:

— Нужно тебе, Семовит, наконец-то жениться. Как я слышала, жена Лестка, Жива, вопреки всяческим предсказаниям, родила дочку. Три жены у Палуки, имеется у него несколько дочек и сын. Только одна его жена умерла при родах, но у нее родилась дочка, так что Палука не станет требовать для своих детей прав на власть перед Пестователем. То же самое и с Авданцем. Аске родила ему Скарбимира, но она не умерла при родах, так что Скарбимир ни великан, ни законный потомок Пестователя. Твои две наложницы тоже родили тебе двух дочек. Так что женись на достойной тебя женщине, такой, как дочка князя Ляха, и родить с ней сына. Если при этом она умрет, а уж я об этом позабочусь, твой сын станет законным наследником власти. Ты же знаешь, что Пестователь долговечен и будет жить сотню лет. Так что, если даже и не ты, но твой сын когда-нибудь потребует для себя трона в Гнезде. Так что женись на Валяшке. Девки народа ляхов рождают почти что одних сыновей.

— А ты позаботишься о том, чтобы у меня родился великан?

— Да. Даже если придется для этого задушить Валяшку голыми руками.

— Не знаю, Арне, почему я чувствую себя робким, когда гляжу на Валяшку. Нет у меня храбрости попросить у князя Ляха ее руки, — признался Семовит.

Как-то не было обычая у склавинов, чтобы женщины брали голос во время пиров и дружеских попоек. Так что Арне пошепталась с князем Мыной, а тот неожиданно поднялся и сказал:

— Слушайте меня внимательно, так как говорю я от имени могущественного Семовита, великана из гнезда Пестователя. Спрашивает он у тебя, князь Лях, не желаешь ли ты, чтобы Семовит у которого нет пока что супруги, взял в жены твою дочь, Валяшку? Ибо понравилась она ему, как только он на нее глянул.

Румянец покрыл бледные щеки Валяшки, из-за чего сделалась она еще краше. Князь Лях же, который привел ее с собой на пир только лишь затем, чтобы понравилась она Семовиту и стала его женой, поднялся со своего места и ответил:

— Твоя воля, Семовит, это наша воля. Твое желание — это одновременно и наше желание. С тобой связываем мы свои надежды на возвращение родного края. Я знаю, что у вас, склавинов, нет обычая спрашивать у дочки, желает ли та мужа, которого назначит ей отец. Но у нас, ляхов, дочки рождаются редко. Потому мы спрашиваем у них, за кого желают они выйти замуж. Потому, обращаюсь к тебе, дочь моя, Валяшка, нравится ли тебе Семовит и желаешь ли ты стать его женой, еще сегодня, прямо сейчас, поскольку вскоре мы отправляемся на поле боя.

В пиршественном зале повисла тишина. Взоры всех присутствующих обратились к Валяшке. И хоть поляне тоже не спрашивали у дочерей согласия на женитьбу с мужчиной, определенным отцом, они понимали, что, раз у ляхов так редко рождаются дочери, тогда их должны были весьма ценить и уважать их волю. Так же со временем — как рассказывают — когда кровь ляхов соединилась с кровью полян и создала одно целое, в течение многих столетий сохранился обычай необычайного уважения к женщинам, целования их в руку в знак приветствия и прощания. Опять же, с тех пор, в особенности, среди народов к востоку, полян начали называть ляхами, лехами или лехитами, а их женщин — ляшками. Еще рассказывают, что в течение многих лет, в особенности, повелители северных народов, к примеру, пруссов, литвинов и латгаллов, устраивали против ляхов коварные выступления не для того, чтобы добыть какие-то сокровища, но похитить как можно больше ляшек и сделать их своими женами или невестками. Ибо были ляшки не только красивыми, необычайно умными и трудолюбивыми, а мужчина, который слушал их советы, вскоре становился богатым и могущественным. Шептались между собой люди, будто бы с детства узнавали они науку чар, которыми пользовались ради добра собственных мужей. И все это — было ли оно правдой или же следует признать его сказками — имело свое начало у Валяшки, дочери князя Ляха.

— Да, — услышали все тихий голос Валяшки. — Я хочу быть женой этого мужчины.

После этих ее слов приказал Семовит, чтобы заиграли свирели и пищалки, барабанчики и гусли. Сам же выскочил на пространство меду столами и покрасовался в танце с мечом. После того на пир пригласили множество девиц и женщин из Крушвицы, те украсили Валяшку цветами, после того, на ее голову надели чепец, и так провели обручение с Семовитом.

И, хотя говорить об этом, вроде как, и неприлично, но едва обряд завершился, Семовит, не закончив пировать, схватил Валяшку, затащил в свои комнаты и не покидал их целых три дня и три ночи, а празднество в зале для пиршеств все это время продолжалось. Много девиц и енщин имел в своей жизни Семовит, но то, что пережил он с Валяшкой, показалось ему совсем другим, как совсем другой была и сама Валяшка. Не нашел он у нее рафинированного любовного умения, известного гулящим девкам в Византионе или у тех, которых на ночь подсовывала ему Арне. Не была она и немой и бездеятельной колодой в ложе мужчины. Поначалу очень робко и даже как будто испуганно потихоньку усваивала она искусство любви, с которым Семовита познакомили невольницы с юга. И что Семовиту казалось совершенно великолепным — с каждым мгновением пробуждалось в ней все большее телесное желание мужа, который сам неожиданно открыл в себе наслаждение, которое дает мужчине обучение женщины любви. С величайшей радостью принимала Валяшка науки Семовита, что льстило его тщеславию, а говорят, что ничто так сильно не привязывает мужчину к женщине, как именно тщеславие. Именно это чувство тщеславия некоторые люди и называют любовью.

…В то же самое время одной лунной ночью, лежа в постели с Аске, Дабуг Авданец испытал ужаснейшую тоску по той удивительной девушке, которую встретил он на горе Шленза, которая одаряла его необычайным наслаждением. И тоска эта оказалась настолько сильной, что на следующий день сообщил он жене, что обязан он свою власть укреплять постоянным присутствием на земле шлензан. Тут же, во главе трех десятков алеманов отправился он в град Вроцлавия, там у одного богатого купца взял в долг деньги и с мешком, наполненным бесценными подарками, в одиночку появился у подножия горы Шленза. В свете заходящего солнца въехал он верхом на вершину горы, коня и оружие отдал какому-то грязному жерцу и пешком, навьюченный мешком с дарами, вступил в священное место, окруженное каменной стеной.

На вершине горы, как и каждую ночь, загорелось нескольк костров, и начались пляски одетых в белое девиц и жерцов, которые помогали людям, прибывшим сюда даже из дальних стран, передать их самые различные пожелания богам. Знакомый уже ворожей принял от Авданца богатые дары и спросил, а не желает ли он тоже передать богам какую-нибудь свою просьбу.

— Прибыл я сюда, чтобы спросить у тебя, а не сделал ли я тот четвертый шаг, который способен навести на меня несчастье, — открыл ему Авданец. — А еще желаю вновь познать удивительнейшее телесное наслаждение.

— Нт, великий господин. Четвертого шага ты еще не сделал. Счастье все еще сопровождает твою жизнь.

— Когда-то ты мне сказал, что четвертый шаг — это непослушание. Кому обязан я быть послушным? Даго Пестователь хворает Отсутствием Воли, так что краем полян правит македонянин Петронас. Но боги, наверное, не желают ведь, чтобы я был послушен чужаку из Новой Ромы?

— Этого я не знаю, великий господин. Всяческие предсказания неясны, — ответил ворожей.

Потом он провел Авданца в уже известную тому пещеру, где ему дали выпить опьяняющее питье. После чего пришла к нему голая девица, похожая на ту, которую встретил здесь ранее и с которой пережил наслаждение.

— А что с той? — спросил Авданец, чувствуя, как начинает действовать одуряющий напиток. Все его тело охватили тепло и телесное желание.

— Та, которую ты здесь имел, беременна, — услышал он ответ.

— От меня?

— Да кто же то знает, господин. Не ты ведь один получал от нее телесное наслаждение. Если она умрет родами, можешь быть уверенным, что не сможешь забрать отсюда великана твоей крови. Нам здесь, на горе, тоже нужны великаны. Отовсюду слышим мы, что все больше богатых и славных господ принимает веру в человека, умершего на кресте. Кто же защитит нас пред той верой, если у нас не будет великанов?

Авданец не верил, что женщина должна была бы умереть, рожая великана. Ведь не умерла же его Аске, рожая ему Скарбимира. Только от него, Дабуга Авданца зависело, даст ли он сыну столь большие земли и столь большую власть, чтобы тот в людских глазах сделался великаном. Облапал он голую девицу и тут же забыл про ту, которая сейчас была непраздной. До самого рассвета, словно в теплой ванне, купался он в телесных наслаждениях, а потом проспал чуть ли не целый день.

Поздно вечером покинул он покинул святое место и, несмотря на близящуюся темноту, съехал с горы верхом по узкой и крутой тропе. А потом всю ночь галопом скакал во Вроцлавию. Авданец испытывал радость не только от пережитого недавно наслаждения, но и от слов ворожея, что пока не сделал четвертого, фальшивого шага.

Князь Сватоплук не перешел гор Карпатос, Авданец все еще оставался повелителем града Вроцлавия, земель шлензан, земель между Одрой и Барычью, господином в Гече, Честраме и многих других градах. Чувство, что его сопровождает счастье, наполняло его силой и Жаждой Деяний. Решил Авданец собрать дань и подношения от всех подчиненных ему людей и постановил еще раз завоевать Каракув. На сей раз, с помощью подкупа и измены.

В огромном счастье и в громадном наслаждении прошло для Семовита лето, и пришел, наконец, месяц цветения вереска, пора выступить в поход против Чемы и Ватая. Тогда-то, как рассказывают, обвила Валяшка руками шею Семовита и попросила:

— Возьми меня с собой, повелитель. Я умею ездить верхом, и оружием владею. Я стану твоим воином, так как желаю быть рядом с тобой.

Семовит высвободился из ее объятий и сказал:

— Нет, Валяшка. Ты — моя жена, а местом, где обязана пребывать жена — это ее дом… Твоим домом стал град Крушвица. Только лишь Арне, которая когда-то сопровождала в военных походах графа Фулько, теперь будет при князе Мыне, поскольку он человек здесь чужой, а вот ее все знают и уважают.

Склонила голову Валяшка в знак послушания и согласия. Обычаем ляшек было и то, что при чужих не вступали они в ссору с мужьями, но свои аргументы излагали тем же мужьям один на один по ночам. Точно так же Валяшка и поступила. Ночью она сказала Семовиту:

— Ты, мой господин и муж, возьмешь меня с собой в этот военный поход. Ведь тебя ожидает множество ловушек у Ольта Повалы, в Серадзе и у Ченстоха. Известно, что у полян никто не любит, чтобы им кто-либо управлял. Потому, чтобы стать победителем, ты обязан добыть три вещи.

— Каковы эти три вещи? — спросил Семовит.

— Священный змей, который сделает тебя скользким и неуловимым словно змеи. Зачарованный меч, подобный тому, которым владеет Даго Пестователь. Ты будешь держать его в руке, а он сам нанесет удары твоим врагам. Третьей же вещью является волшебница, которая предупредит тебя о несчастье.

— И где мне найти священного змея?

— Я держу его в корзинке, кормлю молоком, лягушками или цыплятами.

— А где мне добыть зачарованный меч?

— Я сделаю твой меч зачарованным, когда ты погрузишь его в крови злейшего своего врага.

— Но где мне взять волшебницу?

— Я сама волшебница, — откровенно ответила та.

Семовит перепугался, но ненадолго, так как изгнали из него страх гладящие его по лицу нежные ладони.

— Тогда я возьму тебя с собой в военный поход, — заявил Семовит.

Валяшка тихонько рассмеялась, а потом сказала:

— Слишком малая это для меня награда, Семовит, за то, что я сделаю тебя непобедимым.

— Чего же ты еще желаешь?

— Твоей любви.

— Но я же люблю тебя, Валяшка. Люблю так, как ни один еще мужчина не любил женщину.

— Неправда. Ты желаешь сына и желаешь моей смерти, ибо, если я не умру при родах, ты не признаешь его великаном.

— Таков закон Пестователя, Валяшка!

— Ты знаешь, что я рожу тебе великана, а это означает — что ты желаешь моей смерти. Не любишь ты меня, ведь никто не желает смерти того, кого любит.

— Я люблю тебя, Валяшка.

— Я сделаю тебя непобедимым. Покажешь, что ты — истинный великан. Вот только жаль мне, однако, что не желаешь ты быть большим, чем Пестователь.

— Помоги мне стать большим, чем Пестователь.

— Только больший и более сильный способен изменить закон. Тем он и доказывает свое величие. Ляшки рожают сыновей, дочерей — редко. Если оплодотворит ее великан, родят великана, но не обязаны они при этом умирать, как другие женщины, ибо знакомо им искусство чар. Смени закон Пестователя на свой собственный и объяви, что ляшки могут рожать великанов, не умирая при этом во время родов.

Семовит ненавидел Пестователя, поскольку тот отослал его в Византион, быть может, и навсегда, а потом отобрал Зоэ, делая ее собственной женой. Тем не менее, хотя и слышал он о странной болезни, которой поддался сейчас Даго, он испытывал перед ним страх.

— И что с того, если я объявлю собственные законы. Кто, кроме меня, признает моего сына великаном, если ты не умрешь при родах?

— Победители могут устанавливать свои законы. Никто не может пренебречь законами победителей.

— А откуда я могу быть уверенным, что стану победителем?

— Пускай скажет об этом священный змей.

Произнеся это, она поднялась с ложа, в котором они оба лежали, и исчезла в соседнем помещении без окон. Там хранились одежды Семовита и самой Валяшки. Оттуда она вынесла корзинку, открыла крышку, и тогда в тусклом свете масляной лампы Семовит увидел, что корзинка выстлана мягкой материей, а на ней, свернувшись, спит жирный, огромный змей.

Валяшка разбудила рептилию, постучав согнутым пальцем по корзинке.

— Змей, скажи правду моему мужу… — тихим голосом попросила она.

Тот поднял свою плоскую голову и громко зашипел.

— Ну что, слышал? — спросила Валяшка и накрыла корзину крышкой.

— Ну, зашипел…

— Я скажу, что сообщил он на своем зачарованном языке. Сообщил он: ты будешь великаном среди великанов, но корми меня молоком, лягушками и маленькими цыплятами.

Валяшка отнесла корзинку в комнату с одеждами, а потом задула масляную лампу, сняла с себя рубашку и, голая, улеглась рядом с Семовитом.

Тот же лежал неподвижно, чувствуя своим бедром ее обнаженное бедро. Только он не желал этой женщины, ибо, как и все, которые его окружали, боялся волшебства и волшебниц. И этот страх подавлял в нем телесные желания. Да если бы он только знал, что Валяшка — волшебница, он никогда бы не приблизился к ней, не сделал бы своей женой.

Так он лежал долгое время, а потом его мысли пошли по другому пути. Потихоньку его наполняло чувство гордости за то, что вот он поимел колдунью, научил ее роскоши, влил в нее свое семя и сделал своей невольницей. Эта волшебница жаждала его любви, а он мог дать ей любовь. Разве не означало это, что он, все же, более могущественный, чем она и все ее чары?

Семовит представлял себе тело Валяшки, и к нему пришло телесное желание. Он протянул к женщине руку, та припала к Семовиту всем телом. Покинул его страх, и подумал он: «Раз родишь мне сына, умрешь, чтобы у меня был великан. Уж Арне об этом позаботится». А вслух произнес:

— Согласен, я поменяю закон Пестователя, и народу придется признать это. Я поменяю и многие другие законы. Себя я объявлю князем, а ты будешь княгиней.

— И пускай так и случится, — услышал он.

Так почувствовал себя Семовит настоящим великаном, пока его военный поход внезапно не встретился с громадными сложностями.

Случилось так, что с началом месяца цветения вереска, когда неподалеку от Крушвицы собиралась готовая воевать армия Семовита и отряд ляхов, прибыл посланец от Желислава из Плоцка и, покорно кланяясь Семовиту, попросил у него от имени повелителя Мазовии, чтобы войска Арне и Мыны в Мазовию не приходили, поскольку Мазовия опасается нападения эстов, в связи с чем не сможет предоставить помощи в сражениях с Чемой, несмотря даже на то, что этого желает сам Даго Пестователь. А через три дня уже и воевода из Ленчиц, Ольт Повала, сообщил Семовиту, что с удовольствием примет его как гостя, но вот воинской помощи дать ему не сможет, поскольку сейчас он слаб, ибо какая-то странная зараза весной погубила лошадей и скотину. То же самое сообщил Семовиту посланец от Лебедя Рыжего из Серадзы. Ченстох никак не отвечал на вызовы Семовита, проявляя полнейшее презрение к нему. Мало того, следующий посланец сообщил Семовиту, что Желислав вышел из Плоцка и, вместе с войском, которое сумел собрать, отправился в град Цехана, ибо, вроде как, именно с той стороны Мазовии угрожала опасность.

Арне была в отчаянии, ведь полностью разваливался план уничтожения Чемы и победы над князем Ватаем. Силами одного только Семовита и ляхов сделать этого было нельзя.

Только случилось так, что именно тогда пожелал Семовит показать всем, что он великан, в котором течет кровь Пестователя. Заявил он Арне, Мыне и своему тестю, повелителю лендзян:

— И все же я отправлюсь на войну и одержу победу на Чемой. Авданец был еще слабее, когда приступил к расправе со своими дядьями. По приказу Пестователя отберу я предательско отобранной у него Самдомирской землей, своей супруге, Валяшке, возвращу ее край — Землю лендзян, а потом усмирю и Ватая.

И еще в тот же самый день, несмотря на плач Арне и предостережения Мыны, Семовит собрал половину своей армии: тысячц всадников и восемь сотен щитников, а еще восемьдесят возов с оружием и провиантом, и направился в сторону Клодавы.

Рассказывают, что почти что целый день проплакала Арне у себя в комнате в Крушвице, никого не принимая, не допуская к себе даже собственного мужа, Мыну, и князя Ляха.

А перед самым наступлением ночи служанки сообщили ей, что у порога ее комнат просит поговорить с ней жерца с Вороньей Горы.

— Его сюда прислал Пестователь? — спросила Арне у служанок, но те не могли ничего на это сказать.

Заинтересовавшись, Арне разрешила, чтобы жерца вошел в ее комнаты. В первый момент пожалела она о своем решении, поскольку увидела перед собой малорослого человека в рваной одежде, с печальными и сонными глазами. Тот опустился перед Арне на колени, коснувшись лбом пола.

— Кто прислал тебя? — шепотом спросила Арне.

Тот ответил после длительного молчания:

— Меня прислал ветер. Меня прислала сила. И прислала меня мудрость.

— И что же приказывают делать ветер, сила и мудрость?

— Под твоим правлением, госпожа, имеются оставленные тебе Семовитом целых тысяча конных, пять сотен щитников и отряд князя Ляха. Вот о чем говорят на Вороньей Горе.

— Неужто сообщения так быстро добираются даже туда? — насмешливо спросила Арне. — Ведь только сегодня утром Семовит отправился в поход, оставляя мне воинов, о которых ты говоришь.

— Нам известно о том, что станется, а не о том, что сталось. А сталось то, что обязано было статься.

Рассердилась Арне. Сдерживая отвращение, схватила она грязного мужика за плечи и стала трясти ним:

— Говори, кто тебя прислал? Говори, чего хочешь? А не то прикажу засечь тебя батогами, а потом и убить, если не скажешь мне правды.

Грязный жерца, не поднимаясь с коленей, сказал:

— Я не знаю правды, благородная госпожа. Никто не знает правды.

— Зачем же ты тогда пришел?

— Хочу тебе сказать, что тебе следует делать.

— А кто тебе сообщил, что мне следует делать?

— Огонь, госпожа. Огонь, который пылает на Вороньей Горе.

Арне пнула его с такой силой, что жерца растянулся на полу и застонал от боли. И тут же она пожалела о своем поступке, так как хотела знать, что следует ей делать по приказу огня, пылающего на Вороньей Горе.

— Говори, — шепнула она страшным тоном. Но тот молчал, держась за то место на груди, куда она пнула жерца. Тогда Арне хлопнула в ладони и приказала служанкам принести жбан с сытным медом. После того налила мед в кружку и предложила гостю, чтобы тот выпил. — Я жолжна знать, что советует Огонь, — заявила она.

В правой руке жерца держал кружку, куда Арне вновь налила меду. Тот вытянул левую руку и сказал:

— Положи сюда, госпожа, четыре серебряных солида…

— Лжец! Лжец! — завизжала Арне. Но потом подошла к стоявшему в углу сундуку и достала оттуда деньги и положила их на грязной ладони жерцы. — А теперь говори! — приказала.

Тот мямлил, как будто бы мед уже подействовал:

— Огонь предсказывает, что ты — благородная Арне, которая позволила вернуться в мир живых повелителю мира сего, Даго Пестователю…

— Он повелитель не мира, а только лишь Гнезда, — возразила женщина.

Жерца не обратил внимания на ее издевательский тон.

— Огонь говорит, что ты должна взять князя Мыну и тысячу всадников… Под животы лошадям прикажи привязать наполненные воздухом свиные пузыри, реку Висулу переплывешь далеко от Плоцка… И к Плоцку подойдешь тихонько, с юга…

— Говори, — теперь уже попросила Арне.

— Повелитель ляхов и его воины, а с ними пять сотен щитников и сотня возов с провиантом пускай подойдут со звуками пищалок и бубнов прямо под Плоцк с запада и остановятся прямо перед отделяющей их от Плоцка Висулой-рекой, ожидая лодьи и плоты. Пускай в Плоцке считают, будто бы это вся армия Семовита. Но поспеши, госпожа.

— Почему?

— Не знаю, благородная госпожа. Огонь этого не сообщил.

— Что дальше?

— Ты будещь знать, что дальше. Огонь приказывает тебе…

Он замолчал, напуганный тем, что ему следовало сказать.

— Ну, говори же, что там еще приказывает Огонь! — заорала Арне.

— Приготовь мешочек золотых нумизматов для норманнов.

— Откуда они там возьмутся?

— Не знаю, госпожа. Еще Огонь приказывает, чтобы ты повесила Здзислава вместе с псом. На одном дереве.

— Зачем?

— Потому что Здзислав и пес, это одно и то же. И, госпожа, на исполнение приказов Огня у тебя только четыре дня.

Вновь Арне начала дергать жерца за плечи, чтобы тот четко открыл, от кого получил он приказы. Только неожиданно поняла она, что прибывший человек потерял сознание, что тело его обмякло, и что он свалился на пол. Тогда она приказала слугам вынести его на конюшню. Арне решила еще переговорить с ним утром. Только утром человека этого нигде не смогли найти. Он исчез, провалился сквозь землю. Только четыре серебряных солида лежали в том месте, где его оставили.

Про встречу с жерцом Арне не сказала ни Мыне, ни повелителю лендзян.

В полдень она приказала дуть в рога и трубы. Во главе тысячи вооруженных всадников вместе с Мыной очень быстро направилась она к Висуле, чтобы тихонько пересечь реку с юга и, не обремененная ни пешими воинами, ни телегами, подойти к Плоцку. Лях же вел возы и щитников через леса и поля в направлении Плоцка с западной стороны, там он должен был остановиться на берегу Висулы. Это Лях вместе с щитниками должны были считаться головными силами Арне и Семовита, в то время, как она с Мыной, уже с другой стороны реки, кралась к Плоцку.

— Скажи, зачем мы так поступаем? — выпытывал у Арне Мына. — Разделяя свои силы, мы становимся более слабыми.

Арне сидела на боевом коне. Одета она была по-мужски, у нее имелся панцирь и меч, с которыми много лет назад вступила она на эту землю вместе с графом Фулько. Только шлем теперь она носила другой, который позволял заслонить лицо, чтобы никто не знал, что он скрывает женскую голову.

— Не спрашивай меня, — резко ответила она. — Быть может когда-нибудь, когда поглядишь в пламя костра, ты поймешь мои приказы.

Потому что в самой глубине своего сердца верила она, что жерца, который прибыл к ней и передал странные слова и приказания, был послан самим Пестователем. Это ничего, что собственными глазами на Вороньей Горе видела она Пестователя, лишенного воли к действию и страдающего после утраты Зоэ. Но ведь потом он обрел ее и, вроде как, чувствовал себя счастливым. Но почему своим счастьем не желал он делиться ни с сыновьями, ни с воеводами, ни со своим народом, ни с такими людьми, как она, Арне, которая помогла ему вернуться к власти? Было нечто таинственное в поведении Пестователя, так что следовало сохранить осторожность по отношению к этой тайне. Арне знала и любила Пестователя, начиная с долгих лет. В те давние времена у нее имелась глубокая уверенность, что Пестователь на самом деле великан, ибо творил он деяния и дела по меркам великана. Возможно ли такое, что — как ходили слухи — неожиданно сделался он карликом? А если так обстояли дела, что, по несчастью или счастью, лишился он воли, то ведь от его имени правил столь же таинственный и непостижимый Петронас, прекрасно обученный в Византионе искусству правления людьми. Именно этот Петронас по-настоящему победил Маджака и спас жизнь двух сыновей Пестователя. Это он позволил Арне увидеть Пестователя на Вороньей Горе. Это он, в конце концов, как будто бы предвидя, что должно было случиться, приказал ей выйти замуж за Мыну, изгнанного из Червенских Градов. Ворожеи и жерцы на Вороньей Горе всегда служили Пестователю — они становились его ушами и глазами, а иногда и устами, которыми он что-то нашептывал народу. Вот и теперь прибыл один из жерцов и ей, Арне, говорил странные слова, а потом отдал странные приказы. Неужели она не должна была их не послушать? А вдруг те были отданы самим Пестователем?

Арне спросила у Мыны:

— Ты, муж мой, был единственным человеком, пребывавшим в Гнезде, когда Пестователь заболел Отсутствием Воли. Скажи мне правду: он болен?

— Я не видел Пестователя и не разговаривал с ним. Но я узнал его вождя, Петронаса, который соединил нас с тобой. Потому неважно, страдает ли Даго Господин Отсутствием Воли, ибо огромной волей обладает его вождь. Я верю, что он вернет мне Грады Червенские. Он словно та птица, которую лестки носят на своих флажках. Даже теперь время от времени я гляжу в небо, не увижу ли где-нибудь высоко ту удивительную птицу, у которой самые замечательные во всем мире взгляд и слух. А на свои жертвы она спадает неожиданно и бесшумно. Признай мне правду, Арне, не Петронас ли приказал разделить нашу армию, чтобы подобраться под Плоцк с двух сторон?

Та не стала ни отрицать, ни соглашаться. Ударила коня шпорами и выехала перед конную армию, направляющуюся сквозь пущу в сторону Висулы.

Догнал ее Мына и заявил:

— Знаешь ли ты, госпожа, почему пришлось мне сбежать со двора моего отца, Ватая? Народ признал меня самозванцем. А когда правит самозванец, народ умирает от странных хворей, идет падеж скота, урожаи небольшие. Если с нами случится такое счастье, что захвачу я Грады Червенские и одержу победу над отцом своим, Ватаем, власть над добытыми землями обязан буду получить из рук Пестователя. Ибо власть не добывают, моя госпожа. Власть получают, подобно тому, как получил ее Пестователь от своего народа.

— Авданец, Лестек и Палука раздавят дружину Пестователя, словно куриное яйцо.

— Разве ты не слышала, Арне, что считаются только названные дела и вещи? Имя Пестователя более грозно, чем имена Авданца, Лестка или Палуки. И даже Семовита. Учитывай то, госпожа, если в будущем, возможно, пожелаешь уговаривать его изменить Пестователю. У этого народа все так же имеется повелитель. А кто-то иной будет всего лишь самозванцем. А когда его объявят самозванцем, реки выйдут из берегов и зальют поля, днем и ночью будет греметь гром с ясного неба, пробудятся спящие до сих пор спалы. Разве не так случилось, что когда заточили в башне Голуба Пепельноволосого, родились лестки и прибыл великан по имени Даго Пестователь? Власть — штука священная, госпожа. Я не знал об этом, и потому должен был убегать из Градов Червенских.

— Ты говоришь, словно бы булл христианином. Это для них власть священна.

— Ты же знаешь, что я не тот человек, который почитает того, кто умер на кресте. Но ведь то, что провозглашается среди франков и ромеев, давно уже проникло даже в наши стороны, точно так же, как ветер приносит семена даже из самых дальних сторон. Я не ворожей, Арне, тем не менее, могу тебе предсказать, что вскоре все властители пожелают принять веру в человека, умершего на кресте, ибо вера эта придает святость властителю. Действительно тебе хотелось бы, чтобы тобой правил первый встречный, только лишь потому, что у него есть могущество и сила?

Арне со страхом подумала о власти Авданца, Лестка и Палуки, Желислава, Пльта Повалы, Лебедя Рыжего или же Ченстоха.

— Ты прав, Мына, — тихо произнесла она. — Власть священна, ибо ее дают боги и только они способны ее отобрать. Священна и моя с твоею власть над этой вот армией. Это боги устами жерца приказали мне разделить нас и ляхов, перейти через Висулу и подобраться к Плоцку с юга. Вчера был у меня жерца с Вороньей Горы и говорил мне о том, чтобы я выполнила приказы Огня.

— Я спрашивал тебя об этом, Арне, но ты уходила от ответа. Теперь я знаю, что мы поступаем верно. Твои слова дают мне веру в победу.

Та не успела ему ничего больше сказать, потому что их насчитывающая тысячу всадников могучая армия неожиданно остановилась. Дело в том, что разведчики увидели реку, а потом ее же увидели и Арне с Мыной. Висула несла громадные массы воды и разливалась перед ними словно море. Могло бы показаться, что никто не в состоянии перебраться через нее. Арне почувствовала страх.

— А разве сможем мы здесь переплыть на лошадях? — спросила женщина у Мыны.

Тот не отвечал. Его тоже поразила эта широко разлившаяся вода с быстрым течением. И вместе с этим в нем собиралась бессильная злость. Так долго ожидал он того момента, когда выступит он в поле во главе армии, чтобы стать повелителем Червени, и вот теперь задержать этот поход должна была река, а не люди, которых следовало опасаться. Про себя он оценивал, что не менее семи дней придется вырубать деревья в лесу, чтобы построить плоты для тысячи лошадей и тысячи человек.

— А говорил ли тебе жерца с Вороньей Горы, когда мы должны очутиться под Плоцком? — спросил он у Арне.

— Он сказал: «поспеши, госпожа».

Мына стиснул губы. Он верил в чары. Странный жерца приказал спешить, а злобная река перегораживала дорогу. Нельзя ли как-нибудь упросить бога этой реки, чтобы тот стал к ним милостивым?

Князь подозвал к себе проводников, которых нанял еще в Крушвице. Это были три рыбака и кметь, проживающие на левом берегу Висулы. Это они довели армию вплоть до этого места, где, вроде как, имелся брод, пригодный для переправы верхом.

Мына вытащил меч и указал ним на реку.

— Предали нас! — крикнул он им. — Это не брод, а страшная глубина.

Те грохнулись на колени и, перебивая друг друга, говорили умоляющим тоном:

— Река — она же такая же живая, как человек или зверь, благородный господин. Здесь в течение множества лет имелся пригодный для переправы брод. Не знаем мы, что с ним случилось. Река, она ведь тоже может обманывать и лгать.

— Это вы лжете! — не мог Мына сдержать гнев. — Мы построим плоты, а вас я отдам богу реки в качестве священной жертвы. Бросьте их в реку! — приказал он воинам, которые окружали их на своих лошадях и прислушивались к разговору с проводниками.

— Погоди, погоди, господин! — закричал один из рыбаков, вырываясь от воинов, которые сразу же схватили его и теперь тащили к реке. — Позволь мне испытать воду. Бога реки можно умолить.

Мына вложил меч в ножны и приказал подвести этого человека к себе. Тот был самым грязным и ободранным. На жирном, красном лице бегали глаза.

— Дай мне, господин, заводную лошадь. Под живот ее прикажи привязать два наполненных воздухом свиных пузыря. Разве не видишь ты, что река только в двух местах синеватая, а в других — желтая? Там, где она имеет синий оттенок, глубоко. А вот там, где ты замечаешь желтый цвет, там песок. Дай мне свой золотой перстень, и я брошу его в реку как жертву богу. И переплыву на коне, а вы за мной. Нужно только обходить водовороты, которые видны даже с этого места. Водовороты способны затянуть на глубину.

Мына дал знак, чтобы этому человеку привели коня, под животом которого привязали два свиных пузыря. Потом стащил с пальца золотой перстень и бросил его под ноги рыбаку. Тот с жадностью схватил перстень и насадил себе на палец.

Рассказывают, что Мына приказал всем воинам наполнить воздухом свиные пузыри, прицепить их под животы лошадям и быть готовыми к переправе, если рыбак сможет пересечь реку.

Это было утром, небо покрывали тучи, но внезапно показалось солнце. И тогда воины увидели, что река, и вправду, местами синяя, а местами — желтая. Видели они, как смело рыбак направил коня к реке, поначалу попав в синюю глубину, и поток подхватил животное. Но через мгновение оно выбралось на мелкое место, уперлось копытами в песчаное дно и выбралось с глубокого места. На средине реки конь снова попал в синюю полосу сильного течения, и вновь вода понесла животное и всадника. Но конь не утонул, а позволил понести себя к отмели. Рыбак добрался до другого берега и, без слова, исчез в густых кустах лозы, забирая с собой лошадь и перстень, который так и не бросил в воду.

— За мной! — крикнул Мына воинам и направил своего коня воду.

Рассказывают, что за ним поспешила Арне, а потом и вся тысяча всадников. Только не все смогли перебраться на другой берег. Два десятка воинов захватили водовороты и затащили с лошадями на глубину, несмотря на прицепленные пузыри с воздухом.

В тот вечер вся армия Мыны и Арне встала лагерем в густых лозах на правом берегу Висулы. Воинам было позволено разжечь небольшие костры, у которых они могли согреться и просушить мокрую одежду. В полночь Мына приказал эти костры погасить, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь их заметил и сообщил про них в Плоцк. Все олжно было случиться так, как приказал Арне странный жерца.

Той ночью Мына не заснул. У гаснущего костра сидели они, он сам и Арне, голыми, ожидая, пока не высохнет их одежда. Своей наготы они не стеснялись, поскольку свои тела были им известны. За всю ночь Мына только раз отозвался к Арне, задав ей вопрос:

— Тот рыбак не бросил в реку мой перстень. Значит ли это, будто бы можно обманывать не только людей, но и бога?

— Не знаю я того, — сонно ответила ему Арне, покрываясь уже высохшей попоной.

А Мына подумал, что раз боги позволяют сбя обманывать, то тем более можно обмануть и Арне с Семовитом.

Рано утром они направились к Плоцку вдоль низкого в этом месте правого берега реки. Висула здесь разлилась, и вправду, очень широко, но когда ее воды спали, остались крупные мелкие озера и пространства болотистой почвы, которые следовало объезжать, по причине чего дорога до Плоцка удлинилась. А дальше берег немного поднялся, копыта лошадей начали ступать уже по твердой и сухой почве среди приречных лугов появлялись купы ольхи и березняки. Через какое-то время они даже очутились в сосновом лесу, наполненном птичьими голосами. За лесом обнаружился разъезженный колесами возов широкий песчаный тракт и направились по нему, зная, что тот должен привести их к Плоцку.

В полдень — а небо как раз сделалось совершенно чистым от туч, на землю лились потоки солнечных лучей — армия задержалась, чтобы позволить лошадям отдохнуть, чтобы воины покормили их с рук овсом, который в льняных мешках везли грузовые кони.

— Ты бывала когда-нибудь в Плоцке? — спросил Мына у Арне.

— Да.

— Я тоже бывал в нем. Град стоит на высокой горе над рекой. Зифика построила крепкие защитные валы, ну а Порай с Желиславом дополнительно укрепили их. Град небольшой, тесный, но нужно иметь больше, чем тысячу конных и восемь сотен щитников, да еще войска князя Ляха, чтобы добыть его. Желислав покинул Плоцк и отправился на войну с эстами. Но он оставил довольно многочисленную стражу, чтобы Плоцк мог защищаться. Только не верю я ни в какую войну с эстами. Желислав из града выступил, но он может в любой момент вернуться и неожиданно напасть на нас сзади, когда мы будем осаждать град. Зачем нам Плоцк? Зачем всю нашу армию мы обязаны занимать захватом града, который не так просто добыть? Нам, Арне, нужно встретиться со своими щитниками и воинами Ляха. И уже вместе, двигаясь по краю Мазовии, ударить с севера на Землю лендзян и на Чему.

— Жерца с Вороньей Горы советовал не так. Он говорил, чтобы мы шли на Плоцк, — ответила Арне, пожатием плеч выражая удивление неожиданным сомнениям Мыны.

— Если мы начнем осаждать Плоцк, нам в спину ударит Желислав, и тогда мы понесем поражение, — упирался Мына.

— Без савроматской армии Желислава мы не сможем ударить на Чему и его воинов. Это тоже означало бы поражение. Жерца говорил…

Мына неожиданно перебил ее.

— Я дал рыбаку золотой перстень, чтобы упросить бога Висулы. Но тот обманул бога реки, и мы сами тоже обманули его, переплыв реку без того, чтобы возлагать жертву.

— И что с того?

— А означает это, что бога можно обмануть. И еще это означает, Арне, что боги тоже могут обманывать людей. А вдруг жерца обманул нас, и все его советы — фальшивы? Огонь на Вороньей Горе может быть лжецом.

— Огонь, так. Но не Даго Пестователь. Приказы жерца шли не от Огня, а от Пестователя.

— Ты уверна, Арне?

— Ну… — заколебалась та.

— Даго Пестователь хворает Отсутствием Воли. От его имени правит Петронас, а это хитроумный македонец. Скажи мне: какое ему дело до того, чтобы Семовит освободил Землю лендзян, победил Чему, а потом и Ватая, отдавая мне власть над Червенскими Градами?

— Потому что он хочет золото скифов. Я никогда не спрашивала его об этом, но теперь открой мне правду: знаешь ли ты, где находится то золото?

— Знаю, — совершенно не раздумывая, ответил тот.

— Тогда зачем же спрашиваешь, зачем Пестователь желает победы Семовита и тебя, Мына?

— Даго Пестователь и Петронас знают искусство правления людьми, поскольку оба учились у ромеев. Искусство это основано на лжи. Откуда ты знаешь, а не займет ли Петронас град Семовита для Пестователя, воспользовавшись тем, что мы покинули Крушвицу?

Арне презрительно засмеялась. Впервые проявила она пренебрежение к Мыне.

— Пестователь — это великан, Мына. Он был в моем ложе больше, чем ты. Семовит — сын великана. А великаны мыслят не так, как обычные люди. Даже если Даго Пестователь хворает Отсутствием Воли, все равно — ее в нем больше, чем в обычном человеке.

Арне не верила в собственные слова. Вот только что могла сказать Мыне, здесь, неподалеку от Плоцка, когда послушалась жерца и разделила армию, данную ей Семовитом? Поздно уже было менять планы похода против Чемы и Ватая.

Внезапно один из воинов закричал:

— Погляди, благородная госпожа, на север! Там виден дым. Все более больший дым. Похоже, это горит Плоцк.

Все перестали кормить лошадей, вскочили в седла и рысью помчались в направлении громадного клуба дыма, который постепенно, будто черный гриб, вырастал перед ними на севере.

Перед закатом они добрались до места, где правый берег Висулы начал резко подниматься, образуя высокий и крутой обрыв. Именно здесь, на вершине обрыва Зифика начала строить могущественную твердыню, строительство завершили Порай с Желиславом. Град мог сопротивляться очень долго, а высокая башня с воротами позволяла стражам наблюдать за обширной частью равнинной Мазовии и за судами, плывущими по Висуле. Под самым обрывом, на берегу реки, иногда заливаемом весенними наводнениями, находился речной порт, а чуть повыше, на искусственных террасах на склоне были построены купеческие склады, и, словно ласточкины гнезда, прилепившиеся к крутой крыше, находились там же десятки домов и шалашей для обитателей не защищенного посада.

Теперь же этот посад догорал, а среди пожарищ крутились десятки норманнов. Это их длинные лодьи были видны в порту, среди десятков судов и лодок, принадлежавших жителям.

Арне с Мыной тут же сориентировались, как происходили здесь события. Наверняка стражники на башне в граде увидели подплывающие по реке длинные лодьи норманнов и предупредили жителей посада, чтобы те спрятались в крепости. Норманны застали покинутые дома в посаде и купеческие склады над рекой. Дома они подпалили, но вот купеческих складов, наполненных просом, пшеницей и ячменем, воском и мехами, приготовленных к плаванию в Витляндию — жечь или грабить не стали. Да и зачем были им нужны зерно или воск? Только лодьи перегружать. Похоже, что их нападение имело какую-то другую цель, чем обычный грабеж.

Увидав почти что тысячу оружных с пиками, на которых развевались красные флажки с белой птицей, нападавшие начали поспешно бежать на свои длинные лодьи. Лодей этих было полтора десятка, и это означало, что норманнов не более трех сотен.

Мына приказал задуть в коровьи рога, звук коровьих же рогов отозвался с надвратной башни. Увидав подходящую армию, некто, управляющий сейчас градом, приказал раскрыть тяжелые крылья врат, чтобы принять неожиданную помощь.

— Град тесный, — сказала Арне Мыне. — Заедешь туда с сотней воинов, я же останусь здесь, чтобы переговорить с норманнами.

— А откуда ты знаешь, что они захотят с тобой говорить? — с изумлением спросил Мына.

Арне приказным тоном сообщила ему:

— Тот, кто раскрыл врата Плоцка — это глупец. Въезжай и захватывай град, пока кто-нибудь не поймет, что ему угрожает, и не закроет врат. О норманнах же не беспокойся. Это для них ворожей приказал приготовить кошелек, наполненный золотыми нумизматами. Сейчас я уже понимаю, почему мне было сказано спешить с маршем на Плоцк.

Укрепленная твердыня в Плоцке приняла Мыну и сотню его воинов. Когда они исчезли за валами града, и врата закрылись, Арне подняла руку вверх и приказала всей своей конной армии остановиться. Все ее воины были изумлены поведением норманнов. Они сбежали с берега на свои лодьи, но не уплывали, хотя им угрожала битва с более, чем восемью сотнями воинами. Они сидели на своих кораблях, которые были привязаны к торчащим на берегу деревянным столбам. В любой момент веревки можно было перерубить мечом, но норманны этого не делали, словно бы ожидая кого-то или чего-то. Одна только Арне знала, что ожидают ее мешочек с нумизматами.

— Езжай к норманнам и прикажи, чтобы их вождь прибыл сюда, ко мне, — поручила она всаднику, что был возле нее.

Тот, не говоря ни слова, помчался верхом в сторону порта и причаленных там длинных кораблей норманнов.

Теперь наступил длительный период тишины, время от времени прерываемой лишь бряцанием упряжи и ржанием чем-то недовольных лошадей. Вся армия внимательно следила за тем, как одинокий всадник с красным флажком и вышитой на нем белой птицей приближался к порту и въезжал на песчаный берег, где привязанные веревками и перемещаемые быстрым течением были пришвартованы лодьи норманнов.

На крепостные валы выбежали десятки жителей Плоцка. Они тоже видели одинокого всадника, который смело приближался к норманнским судам.

Внезапно — в той всеобъемлющей вечерней тишине — из града прозвучал громкий вопль умирающего человека, а потом все услышали вопли убиваемых людей. Только продолжалось все это недолго. Вновь воцарилась тишина, с тем лишь, что с валов града исчезли любопытствующие, а на надвратной башне появились воины Мыны.

Арне же, сидящей на коне и одетой в воинский доспех, той самой когда-то столь красивой Арне, казалось, что у своего уха в этой тишине слышит она ускоренное от телесного желания дыхание Пестователя, столь близким казался он ей в этот момент. Ей казалось, что вдруг открываются ей тайны слов и указаний ворожея с Вороньей Горы. Пестователь послал его к ней, а теперь направляет ее шаги. Это Пестователь приказал где-то далеко завербовать норманнов и приказал, чтобы те сделались угрозой Плоцку в тот самый момент, когда она с Мыной подойдет к граду. Угроза нападения норманнов должна была открыть врата непобедимой твердыни для Мыны и ее самой.

Посланный Арне воин остановился в порту и начал что-то говорить норманнам. Через мгновение с одной из лодей соскочил в воду и направился к берегу огромного роста мужчина, в панцире, сделанном будто бы из рыбьей чешуи, в огромном шлеме бычьими рогами. Он подошел к воину, спихнул того с седла, затем забрался на коня и поскакал в сторону Арне и ее армии.

Приближался он близко и, в конце концов, остановился перед женщиной в нескольких шагах. В знак приветствия и уважения он снял с головы свой шлем, и тогда его рыжие волосы рассыпались по его плечам, словно золотистая шаль. Норманн был молодым и красивым, с широкими плечами и мощными бедрами, обтянутых тугими шерстяными штанами.

Арне тоже сняла с головы шлем, чтобы норманн увидел, что находится перед женщиной. Усмехнулась ему, поскольку чужак ей нравился, на краткий миг она даже почувствовала в себе боль телесного желания.

Парень заговорил на языке донск тунга, но Арне отрицательно покачала головой, не понимает, мол, этого языка. Тогда норманн заговорил по-тевтонски:

— Имеется ли у тебя, госпожа, для меня и моих людей, то, что было обкщано?

— Лично я тебе ничего не обещала, — отрезала Арне.

Норманн указал рукой крепость на крутом склоне.

— Этот град, госпожа, трудно добыть. Ты захватила его за миг. Теперь заплати мне за это.

— Мне казалось, что вы живете войной и грабежом, а не тем, что может предложить вам женщина, — с издевкой рассмеялась Арне.

— Ошибаешься, госпожа. Я не грабитель. Мое имя — Бйорн, и я владею Градом Около Берега. Моя жена — дочка Пестователя. По его просьбе я прибыл сюда, потому не сжег складов, наполненных всяческим добром. Но, прежде чем отплыть отсюда, мне нужно раздать среди своих людей что-нибудь ценное. Разве не было сказало тебе, госпожа, что у тебя для меня должен иметься большой мешок с золотыми нумизматами?

— А его хватит для твоих людей?

Бйорн пожал плечами.

— Мы отплываем вверх по течению реки вплоть до места, где когда-то стоял град князя Сандомира, а теперь правит какой-то Чема. Там мы станем убивать и грабить. Мой меч жаждет крови, — сказап норманн, касаясь ножен меча, который, по обычаю своего народа, он носил на перевешенном через плечо ремне.

Из седельной сумки Арне вынула мешочек с золотыми нумизматами, настолько тяжелый, что женщина с трудом удерживала его в руке.

— Держи, — произнесла она и бросила мешочек по ноги его коня. Бйорн ловко спрыгнул с седла, схватил мешочек и уже вновь был верхом на коне.

— Ты не молода, госпожа, но все еще красива, — сообщил норманн, надевая свой шлем на голову. — Может, встретимся когда-нибудь?

— Эти нумизматы сделаны из золота ромеев. Только золото древних скифов еще более красиво. Если ты слышал про державу Ватая, плыви туда, и станешь богат.

— Совет женщины холоден, — процитировал Бйорн старинную поговорку норманнов.

— Совет мой, возможно, и холоден, но тело у меня горячее. Плыви по висуле до самого устья реки Бук. В верховьях реки Бук находятся земли Ватая.

— Мне об этом известно, госпожа.

Норманн крепко схватил поводья коня и направил его в сторону порта, где были пришвартованы суда пришельцев.

Было видно, как он приблизился к берегу, отдал коня воину Арне, а потом с мешочком нумизматов в руке шел по воде к одной из лодей. Через мгновение из бортов выдвинулись весла, швартовы были сняты. Суда медленно поплыли вверх по течению реки.

Арне повернулась к своим воинам и сообщила:

— Плоцк наш. Только в нем мало места, чтобы азместить всех нас. Возвращайтесь в лес и разбейте там лагерь. Постройте шалаши из ветвей, разожгите костры. Из Плоца вам привезут еду и овес для лошадей.

Сказав это, она не спеша направилась к вратам града, которые широко распахнулись перед ней.

Той ночью, в большом парадном зале двора в Плоцке, на троне, на котором когда-то сиживала королева Зифика, а потом Порай и Желислав, заняла место Арне. Зал был заполнен ее воинами и савроматами из Плоцка. Человек по имени Водзислав, который по милости Желислава стал градодержцем Плоцка на время отсутствия последнего, со связанными за спиной руками бил лбом в пол перед троном.

— Обманул, госпожа, Желислав повелителя нашего, Пестователя, — громко признавался Водзислав в провинностях своего господина. — Никакая война с эстами нам не грозит. Желислав покинул Плоцк только лишь для того, чтобы не дать тебе помощи в сражениях с Чемой. Когда сюда прибыли норманны, почувствовал я угрозу и послал к Желиславу гонца с просьбой о помощи. Вскоре он сам прибудет сюда.

— А если бы не страх перед норманнами, разве тогда не открыл бы ты передо мной врат Плоцка? — наполовину вопросительно, наполовину утвердительно заявила Арне.

Водзислав согласно кивнул.

— Такие приказы я получил. Но с этого момента стану я тебе верно служить, поскольку благородный Мына сообщил мне, что ты выполняешь приказания Пестователя.

Арне гневалась на этого человека, потому что, когда Мына въехал в град во главе сотни воинов, Водзислав вдруг понял, что это равнозначно сдаче Плоцка армии из Крушвицы. Окруженный кучкой наиболее верных себе воинов начал он драться в углу двора. Прежде чем были перебиты его воины, а самого его обезоружили, пало двое оружных из армии Арне.

— Повесить его! — решила она.

Но Мына, который стоял рядом с ее троном, склонился к уху Арне и шепнул:

— Он, вроде как, из древнего рода. Дед его был невольником у Диких Женщин. А кто-то ведь должен повести Мазовию против Чемы.

И тогда Арне заговорила голосом, переполненным милостью:

— Если завтра ты поклянешься Солнцем, будешь жить и служить моему делу. А у меня нет иного дела, чем то, что принадлежит Даго Пестователю.

— Я поклянусь Солнцем! — торжественно пообещал Водзислав.

Только Арне не до конца верила ему и приказала отвести в подвал.

А через два дня на левом берегу Висулы показалась армия князя Ляха, щитники из Крушвицы и сопровождающие воинов возы. Нужно было выслать на левый берег все лодьи и суда из пора в Плоцке, чтобы переправить все это на правый берег. Но, по совету Мыны, сделано это было не сразу. Подождали, пока не прибудет Желислав.

Рассказывают, что на следующий день, в полдень, перед вратами Плоцка появился Желислав во главе двух сотен конных савроматов, которых он привел из самого града Цехана, чтобы ударить на осаждавших град норманнов с тыла. Только врагов он не увидел, хотя и бросились в глаза пожарища домов в посаде. Только ничего не знал он о кочующей в лесу конной армии Арне и Мыны. Заметил лишь на другом берегу реки массу войск и подумал, что там сейчас находится Семовит, которому врат града он решил не открывать.

Желислав приказал коннице остановиться у валов града, поскольку Плоц был слишком тесным, чтобы принять столь большое число воинов. Он задул в рог, и ему тут же открыли ворота, которые сразу же, как только он проехал, закрыли. Через какое-то время его воины увидели, как на валу забили два бревна с поперечиной. И на этой поперечине повесили линялого, старого пса, а рядом с ним повис и Желислав.

Мазовяне хотели уже броситься бежать, но на вал вышел Водзислав, которого все знали как любимца Желислава и нового градодержца Плоцка.

— Следует повесить пса, который укусил руку своего хозяина, — громко заявил воинам внизу Водзислав. — Я повесил Желислава, который хотел укусить руку нашего хозяина и повелителя, Даго Пестователя.

Долго еще савроматские воины советовались между собой, даже вытаскивали один против другого мечи. Только имя Пестователя до сих пор вызывало страх. А уж окончательно убедил их вид выступившей из леса армии всадников Арне и Мыны, которая отрезала им отступление к граду Цехана. Вечером, когда громадный багровый шар Солнца стал прятаться за горизонтом, Мына, Арне и Водзислав приняли от воинов клятву на Солнце, что станут они исполнять их приказы, ибо такова воля Даго Повелителя.

В тот день Арне перестала ненавидеть Пестователя за то, что когда-то он отобрал у нее Семовита и отослал его с Херимом к ромеям… Своими глазами видела она на Вороньей Горе Пестователя, болеющего Отсутствием Воли. Но разве не говорил он ей когда-то, что истинная власть — это искусство именования дел, вещей и явлений? Эту державу создал Даго, и имя его — до сих пор — ломало людскую волю. Оно даже могло привести под Плоцк корабли норманнов, чтобы Арне могла добыть самый мощный град Мазовии. И не победят ни Мына, ни Семовит князей Чему и Ватая, если не будет у них на устах имени Пестователя.

Глядя из окна двора в Плоцке на валы, на болтающиеся на поперечине трупы пса и Желислава, с испугом подумала Арне, что если Семовит или она сама поверит когда-нибудь в Отсутствие Воли у Пестователя, быть может, будут и они, как Желислав, повешены вместе с псом. Франки захватывали целые державы во имя своего Бога. Они же здесь должны кричать: Пестователь. Власть обязана иметь имя, в противном случае, она становится пустым звуком. Вот только, сумеет ли она убедить в этом Семовита?

Удивилась Арне, а вместе с тем и обеспокоилась, когда после переправы войск князя Ляха через Висулу, дала она в Плоцке пир для наиболее славных вождей армии, кочующей под градом и готовящейся к походу вглубь Мазовии, а потом — к захваченной Чемой Земле лендзян. Во время этого пира Мына поднял вверх кубок, наполненный сытным медом и воскликнул, перекрикивая голоса пирующих:

— Давайте выпьем за здоровье того, который помог нам покарать измену Желислава и позволил собраться под Плоцком воинам Семовита, князя Ляха и воинам Мазовии.

Арне считала, что сейчас Мына произнесет имя Пестователя. Но тот сказал:

— Да да будет славным имя Петронаса, вождя Пестователя!

Вдруг до Арне дошло, что все то, что в последнее время приписывала она Пестователю, быть может, не его было делом, но именно Петронаса. Ведь именно благодаря Петронасу смогла она встретить Пестователя на Вороньей Горе. Это Петронас приказал ей и Мыне заключить брак и обдумать поход против князя Ватая. Возможно, что это как раз Петронас прислал ей таинственного ворожея со странными советами, и именно Петронас уговорил Бйорна, чтобы тот с отрядом норманнов приплыл к Плоцку. И если в глубине душе она мечтала, что в будущем, после смерти Пестователя, повелителем полян станет Семовит, который теперь, от имени Пестователя выступил против Чемы, то именно в этот момент поняла она, что существует еще некто иной, кто пользуется именем Пестователя, чтобы добыть власть. И этим кем-то является Петронас.

Таинственный ворожей или же жерца сказал ей, что прибыл по указанию Священного Огня, горящего на Вороньей Горе. И задумалась теперь Арне, чье лицо увидала бы, глядя в языки пламени этого Огня: Пестователя или Петронаса?

Не защищенный посад был построен в месте, где заканчивались обширные болота, и где несколько поднималась вверх сухая земля, возможно, берег древней реки Бзуры. До крепости Ленчиц — защищаемой болотами, высоким земляным валом, двумя крепостными рвами и тремя рядами деревянного палисада из законченных остриями кольев — нужно было идти по узкой дороге, насыпанной на болотах, и по мосту. Путник заходил под высокие ворота, которые охранялись тремя вооруженными воинами, а с высокой башни над вратами к нему внимательно присматривалась еще пара следующих. Крепость была небольшой, плотно застроенная деревянным дворищем, домами для слуг и воинов, амбарами и конюшнями для лошадей. Люди здесь хорошо знали один другого, каждого чужака стража замечала и задерживала.

Но сегодня небольшой двор с колодцем и скрипучим журавлем заполняло множество народу из посада. Ольт Повала готовил пир, потому с посада привели двух телят, тех зарезали, а теперь жарили над разожженным прямо здесь же огнем. Несколько женщин и мужчин, в основном, смердов с посада, потрошили убитых гусей, пивовар прикатил две бочки с пивом, а местный купец вместе со слугами принес четыре больших глиняных жбана с вином, и теперь в доме ключника громко требовал оплату.

Оржи был молодым, но весьма смышленым. Своего красивого коня он оставил в посаде у пивовара, а потом за два кусочка серебра пивовар позволил ему помогать себе при перекатывании в крепость двух бочек. Впрочем, Оржи старался особо и не бросаться в глаза; на нем была бедная одежда, меч скрывал потертый плащ из толстого зеленого сукна. Только небольшой горб на спине мог бы кого-нибудь заинтересовать. Как правило, это дети показывали пальцами на горбатых, смеялись над ними, зато взрослые часто желали прикоснуться к горбу, потому что это, вроде как, приносило удачу. Потому, как только они с пивоваром прикатили бочки во двор твердыни, а тот пошел к ключнику за платой, Оржи спрятался в сарае возле конюшни, где улегся на сене, делая вид, будто бы спит, сам же в щелку между досками наблюдал за двором, а прежде всего — следил за женщинами, которые собрались у колодца, из которого набирали воду в деревянные ведра.

Оржи — на древнем языке склавинов это означало «тот, кто разрушает». Так его называли, потому что, как только исполнилось ему шестнадцать лет, и он научился пользоваться мечом, в твердыне старой Госпожи Клодавы не было никого, кто отважился бы вступить с ним в смертельный бой, насмехаясь над его увечьем или же коснуться горба «на счастье». Горб не позволил достичь высокого роста, зато у Оржи были широко разросшиеся плечи, парень был чрезвычайно сильным, а его мускулистые ноги и крупные ступни крепко держались земли. Те, кто сражался с ним, как правило, наносили удары сверху, поскольку так легче победить низкого человека. Только он научился принимать такие удары на щит, сам же бил снизу, целя острие меча в живот или ниже. Таким вот образом он победил многих врагов старой Госпожи Клодавы и ее младшего сына, который не был столь сильным и отважным, как его старшие братья: один из них был на службе Даго Пестователя, а второй владел Витландией. Именно по причине тех победных сражений и страха, который он возбуждал, парня и назвали Оржи, хотя ведь когда-то должно у него было быть какое-то другое имя. Только никто не совершил его пострижин, никто не дал ему имени, пока другие люди не назвали его по-своему. Более того, многие годы Оржи сам не знал, принадлежит ли он к вольным людям или к смердам или вообще, к вонючкам, как звали тех, кто убирал за коровами или свиньями или же обрабатывал землю. Вплоть до того времени, когда ему исполнилось тринадцать лет, вызвала его к себе старая Госпожа Клодава, приказала ему перестать заниматься стадом гусей, вручила меч и приказала одному из своих воинов, лестку, чтобы тот научил мальчишку воинскому умению. Тогда же узнал от нее, что, хотя происхождение его пока что должно оставаться тайной, следует ему знать, что в нем течет кровь древнего рода, и что когда-нибудь станет он градодержцем, жупаном или, как теперь называли жупанов — просто паном, то есть человеком, занимающимся военным делом и владеющим другими людьми.

Давно уже исполнилось ему девятнадцать зим, когда осенью, неожиданно, в град Госпожи Клодавы прибыла громадная армия Семовита: почти что тысяча конных воинов, почти что восемьсот щитников и бесчисленное количество запряженных волами телег с пропитанием для людей и лошадей. Госпожа Клодава была уже старой, больной женщиной, с трудом передвигалась она по крепости, опираясь левой рукой на палке, зато в правой — как обычно — держа бич для ленивых слуг. Огромными милостями дарил ее Даго Пестователь, потому что когда-то она спасла ему жизнь; дорого платил он за выращиваемых у нее крупных боевых коней, расширил ее владения до самой реки Нер, где имелись замечательные луга, пригодные для разведения лошадей. Старшего сына Клодавы Пестователь сделал практически самостоятельным комесом, отдав ему во владение устье Висулы и земли, называемые Витландией, вместе с портом и градом Гедана. Средний сын Клодавы служил в дружине Пестователя, и Петронас весьма уважал его. Самый младший остался при старой матери и прибавлял ей забот. Ибо не был он толковым и боевым, как старшие братья, а наоборот — в богатой жизни только делался все хуже. Только и того, что нажил нескольких несколько сыновей, старшему из которых было столько же лет, сколько сейчас Оржи. Именно этого внука, которого звали Новиной, старая Госпожа Клодава желала сделать градодержцем и жупаном града Клодава, чему сын ее по лени вовсе не препятствовал. Только, говоря по правде, пока жила старая Госпожа Клодава, только она обладала властью в этом граде и на своих землях, не делила она этой власти со своим пустым сыном, нетерпеливо ожидая, когда подрастет внук, станет сильным и способным к управлению, а так же к военному делу.

И так случилось еще много лет назад, что подаренные Клодаве Пестователем луга над рекой Нер предательски захватил Ольт Повала из Ленчиц, а у Госпожи Клодавы недостаточно было воинов и сил, чтобы эти земли отобрать. Ее сын войны с Повалой боялся, так что пожилой Госпоже мечталось, что когда-нибудь эти луга отберет ее внук, Новина. Много лет назад Даго Пестователь сказал ей, когда она сама отправилась к нему с жалобой на Повалу, что любит Ольта Повалу так же, как и ее, Клодаву, потому не станет вникать в споры между ними, так что пускай договариваются сами по справедливости. Но на какую справедливость могла рассчитывать старая Госпожа, раз у Ольта Повалы имелось больше воинов, более того, он содержал целую небольшую армию? Потому держала у себя Госпожа Клодава у себя парня, который впоследствии вырос в юношу, которого называли Оржи. Это он должен был отомстить за ее обиды, нанесенные ей Отлтом Повалой; он был словно бич, который она сплетала из множества ремней чтобы ним когда-нибудь забить насмерть Повалу из Ленчиц. Ибо, тот самый слегка горбатый Оржи, на самом деле, о чем никто, кроме Клодавы не знал, должен был носить имя Ольт и называться Повалой, поскольку был он его первородным сыном, рожденным от дочери Ленчица Белого.

На четвертом году жизни, когда горб у ребенка сделался заметным, приказал Ольт Повала доверенному слуге вывезти пацана на болота и там убить. Только подкупила того человека дочка Ленчица Белого своими золотыми заушницами, так что, вместо того, чтобы убить, завез этот слуга мальчишку к Госпоже Клодаве, которая ребенка приняла, поскольку случилось это в тот время, когда Ольт Повала захватил ее луга над рекой Нер. «Когда-нибудь ты победишь своего отца, упомнишь ему про свое наследство и вернешь мне мои луга», — так рассуждала Госпожа Клодава, радуясь тому, что, несмотря на горб, парень рос здоровым. Сам Оржи ничего о своем прошлом незнал, хотя иногда и его самого, и других людей из града удивляла любовь пожилой Госпожи, проявляемая к горбатому юноше. И так вот складывались дела, когда ко двору Клодавы прибыла армия Семовита, сына Пестователя.

Старая Госпожа видела уже плохо, потому Семовит — по причине своих почти белых волос — поначалу показался ей самим Пестователем, который, вместо того, чтобы постареть — сделался моложе. Но разве не рассказывали, что жрица Эпония сделала его долговечным? И как еще должно было проявляться это долголетие, как не через омоложение?

Когда же тот рассказал хозяйке, кто он такой и куда идет со своей армией — это ничем не уменьшило ее радости по причине прибытия столь замечательного гостя. Глядя на него все так же, как на молодого Пестователя, Клодава и сама чувствовала себя моложе на много лет. Ну а то, что от нее намеревался он направиться в сторону Ленчиц, чтобы узнать, действительно ли Ольт Повала не может помочь ему в походе против Чемы и Ватая — возбудило в ней надежду, что наконец-то свершится справедливость, и она вновь получит подаренные ей Пестователем луга над рекой Нер.

Для Семовита с Валяшкой и наиболее выдающихся вождей его армии открыла она комнаты своего обширного дома в граде. Для армии, ставшей огромным лагерем неподалеку, Клодава приказала пригнать с дальних лугов табун лошадей, чтобы у Семовита в походе было побольше запасных коней. Еще войскам Семовита отдала она два громадных стога сена и множество мешков овса, позволила им охотиться в принадлежащей ей пуще, чтобы воины снабдили себя свежим мясом. В своем дворе дала она замечательный пир, а когда тот закончился, под утро пригласила она Семовита и Валяшку в свои комнаты, куда приказала привести горбатого юношу по прозвищу Оржи. И сказала Госпожа Клодава:

— Обманул тебя, Семовит, воевода Ольт Повала, утверждая, будто бы по причине заразы погибла его скотина, будто бы умерло множество его людей, и по этой вот причине не может он выступить с тобой против Чемы и Ватая, хотя Пестователь отдал такой приказ. Это правда, что весной случилась у нас зараза, только не сделала она таких уж страшных бед. Не желает выступить с тобой на войну Ольт Повала, поскольку знает, что только лишь покинет он с воинами Ленчиц, я сразу же захвачу принадлежащие мне луга над рекой Нер. Но сейчас погляди на стоящего перед тобой юношу. На спине у него горб, только никто в здешней округе не умеет так владеть мечом, отсюда и прозвище его — Оржи. Это, Семовит, первородный сын Ольта Повалы, так что истинным его именем должно быть Ольт. Убей, Семовит, Ольта Повалу, а его первородного сына усади на троне воеводы Ленчиц.

Таким-то образом Оржи выслушал свою удивительную историю, почувствовал в себе громадную гордость, а вместе с тем проснулось в нем желание мести собственному отцу, который приказал убить его, когда было ему всего четыре года. Еще он узнал от Клодавы, что все эти годы, которые проводил он у нее, Ольт Повала унижал его мать, дочь князя Ленчица Белого, превратив ее в служанку, беря себе в жены все новых и более молодых женщин. Росла и власть Ольта Повалы над давними землями Длинноголовых, равно как и росло его брюхо, поскольку любил он хорошенько и много поесть, а еще пил много пива. Теперь же, не желая идти на войну, лгал он, что слаб по причине заразы, которую пережили его люди и скот.

Мысль о том, что горбун должен будет усесться на троне воеводы, Семовиту была не милой. Только он никак не проявил этого. Он пообещал Клодаве исполнить ее желание, вступить в град Ленчиц, отрубить голову Ольту Повале, а на его месте посадить Оржи. Когда он очутился с Валяшкой в ложе, та спросила его:

— А что сделаешь ты, муж мой, если Ольт Повала закроет перед тобой и твоими воинами врата своего града? Станешь ли ты тратить время и воинов на то, чтобы добыть укрепленный Ленчиц? Похвалит ли тебя Даго Пестователь, что ты, вместо того, чтобы драться с Чемой и Ватаем, ведешь войну с его собственным воеводой?

— И как ты советуешь поступить? — спросил он у нее.

— Послушаем…

Тут она встала с ложа, взяла корзинку, в которой держала священного змея, и позворлила Семовиту услышать его пронзительное шипение. А потом пояснила, что это шипение означает: терпеливо ожидать вестей из Ленчиц.

На следующий день Валяшка попросила, чтобы к ней в комнату прибыл Оржи, и без своего мужа, и без Госпожи Клодавы долго и откровенно разговаривала с ним. Этот юноша весьма нравился ей, а с его храбростью и умением сражаться связывала она свои планы. Не было у нее, как у ее ужа, предубеждений к увечным людям, у ляхов не были известны истории про великанов-спалов и про карликов, живущих среди болот Нотеци. Для нее Оржи, несмотря на свой небольшой горб и невеликий рост, казался необычайно красивым. Ибо природа, покарав его увечьем, вместе с тем щедро одарила красотой его лицо. Черты лица Оржи были такими же нежными, как у самой красивой женщины, а свежести кожи ему могла бы позавидовать люба девушка. Красоты прибавляли ему полные красные губы, крупные карие глаза в оправе длинных и деликатных ресниц. Волосы на его голове были темными и буйными, восхищать могли его узкие темные брови, удивительно контрастирующие с белым лицом и алыми губами. Глаза Оржи, казалось, выражали какие-то необыкновенные мечтания, этот парень воплощал женскую деликатность, удивительную и притягательную при сопоставлении с крепкими и широкими плечами, громадной силой и чрезвычайной отвагой. Да, он нравился Валяшке, и ей хотелось видеть его на троне в Ленчице. Потому, когда полностью он понял слова жены Семовита, получил он мешочек с кусками серебра и еще один — с засушенными и растертыми грибами. Еще в тот же самый день отправился он один верхом в сторону Ленчиц. В его ушах все еще звучали поучения Валяшки:

«Самая сладкая месть, это та, которую совершаешь сам. Столь же сладка справедливость, которую отмеряешь сам. Только еще более сладкими становятся они, когда сам убедишься — что и месть, и справедливость творишь сам по праву».

Теперь, притворяясь, будто бы спит, Оржи лежал в сарае с сеном, и из-под прикрытых век глядел сквозь щели в досках на женщин, набирающих воду из колодца. В своих мыслях он призывал образ Валяшки, когда та говорила ему о справедливости и мести. А поскольку сам он никогда далеко не отъезжал от града Клодавы, жена Семовита, пахнущая мускусом, с гладкой белой кожей, казалась ему прекраснейшим во всем свете. Это она его, горбатого юношу, который только лишь тем выделялся, что умел хорошо владеть мечом, желала возвысить над другими, сделать воеводой, градодержцем, У вождем воинов из Ленчиц. Благодаря ней и Семовитк, узнал он, наконец, от старой Госпожи Клодавы, что сам он никакой не найденыш, но потомок старинного рода Повал. «Стану всегда ей верно служить и сражаться ради нее, даже если бы пришлось отдать за это жизнь», — поклялся сам себе Оржи.

Его не удивляло то, что Валяшка приказала ему самому добыть свое наследство и свои права. Никто ведь не дает другому власть даром. И, как она говорила, не может быть ничего более сладкого, чем месть, которую проводишь сам, и чем справедливость, которую сам отмеряешь. Он завидовал Семовиту, что тот владеет такой женщиной, как Валяшка… Еще завидовал стройной фигуре того и его белым волосам. Быть может, был он столь же мудрый и добрый, как Валяшка, ведь с каким вниманием слушал он от Госпожи Клодавы историю Оржи и не отстранил от себя. Вот только был он сыном Пестователя, а это означало, что, возможно, пытался подражать своему великому отцу. А разве не рассказывали в домах кметей и слуг при дворище, что Пестователь изгнал свою жену, а еще приказал убить своего первородного сына только лишь потому, что подозревал, будто бы в том текла кровь карликов, а не великанов. Возможно, Оль Повала повел себя подобно Пестователю — приказал убить собственного сына, потому что тот рос калекой.

Не знал Оржи, что в то же самое время Семовит, которому надоела собственная бездеятельность, хотел задуть в рог и приказать своим войскам готовиться к дороге. Дело в том, что ему в голову пришел план: вместо того, чтобы идти в сторону Ленчиц, решил он с относительно небольшим отрядом, комуником, отправиться к Серадзи, застать врасплох воеводу Лебедя, ворваться в его град, захватить его и вынудить послушание.

Своей новой идеей поделился он с Госпожой Клодавой и Валяшкой. А та спросила:

— Ты что, муж, не веришь моей ворожбе? Прошу, прояви терпение и жди вестей из Ленчиц.

Дело в том, что ничего не сказала Семовиту его жена про свою беседу с Оржи. И никто — вплоть до нынешнего времени — не заметил, что тот исчез из града.

— Неужто ты считаешь, что при звуке моего имени оборонные валы Ленчиц рассыплются? — насмешливо спросил Семовит. — На Ольта Повалу не подействовали ни имя, ни приказ Пестователя. Все уже знают, что Пестователь болеет Отсутствием Воли, а в Гнезде правит македонянин.

Старой Госпоже Клодаве тоже не по мысли было, чтобы Семовит обошел Ленчиц, не наказав Ольта Повалу. Для нее самым главным было получить назад утраченные луга над Нером.

— Обещал ты, господин, убить Ольта Повалу, а на его трон посадить Оржи, — припомнила ему Клодава.

— Горбуна?… — с неохотой заметил Семовит, поскольку, как и большинство окружавших его людей испытывал какое-то отвращение ко всем видам уродства.

Мрачно глянула на него Госпожа Клодава и гневно стиснула губы. Ибо ведь для того держала она у себя столько лет Оржи, чтобы когда-нибудь посадить его в Ленчиц, тем самым унижая весь род Повалы.

— Не подражай во всем Пестователю, который приказал убить твоего брата, Кира, — сказала Валяшка. — Ты и сам когда-нибудь можешь заболеть Отсутствием Воли. Умоляю, верь моим предсказаниям. Поверь моему змею.

И послушал Валяшку муж ее, Семовит. Только лишь впоследствии дошло до него, что советы женщины бывают холодными и горячими. А слушать женщин может лишь тот, кто способен отличить холодный совет от совета горячего.

Тем временем, в граде Ленчиц не переставал скрипеть колодезный журавль. Оржи знал, что вместе с приближением вечера все больше женщин и девок приходило за водой, чтобы приготовить ужин, напоить свиней в хлевах дворища и птицу. В том числе и десятка полтора воинов, составлявших градскую стражу, приводили к колодцу своих лошадей и наполнили водой поилку, вытесанную из толстого древесного ствола. Девицы у колодца обменивались шуточками с воинами, сами обменивались какими-то сплетнями; были слышны веселые смешки и даже пение. Сонливость начала охватывать Оржи, как внезапно он вздрогнул и приблизил глаза к щели в досках.

Все смешки неожиданно умолкли. К колодцу с ведром в руке неспешно подходила высокая, стройная женщина в нищенской одежде. Она была седая и, похоже, преждевременно постаревшая. Ее способ передвижения и движения говорили о том, что она не из простых, одной из многих служанок во дворище, но когда-то привыкла приказывать. Кто-то из воинов наклонил для нее тяжелый журавль, а потом и наполнил водой ее ведро. Женщина молча поблагодарила его, кивнув, и неся тяжелое деревянное ведро, медленно начала отходить от колодца. Тогда Оржи высунулся из сарая и заметил, что она исчезла за дверями в маленькую каморку, прилегающую к дворищу, в котором проживал Ольт Повала, его слуги и пара десятков воинов.

Опустилась темнота. С грохотом закрыли ворота в башне. Двор был скупо освещен всего тремя лучинами, ясно светилось несколько окон, затянутых пузырями животных. Давно уже занесли туда зажаренных телят и гусей, закатили бочки с пивом. Ольт Повала, наверняка, уже начл свой вечерний пир.

Пользуясь темнотой, залегающей рядом с сараями и конюшней, Оржи осторожно подкрался к двери каморки, за которой скрылась седая женщина. Он осторожно приоткрыл ее и увидел бедное помещение, освещенное маленькой масляной лампой. В углу каморки лежало немного старой соломы и несколько овечьих шкур, это было лежбище для сна. Под стеной стояли лавка и низкий стол, за которым седая женщина ела просяную лепешку, запивая простой водой, которую принесла от колодца. Когда дверь ее каморки заскрипела, она даже не вздрогнула. Только лишь после произнесенного шепотом слова «мама» она сорвалась с лавки и глянула на горбатого юношу. Рот у нее раскрылся, словно бы женщина собралась кричать, только ни малейшего звука из себя не издала.

— Мама, — тихо повторил Оржи. — Это я. Твой сын. Теперь меня зовут Оржи, но я буду носить имя Ольт, как у того, кто приказал меня убить.

Он снял бедный плащ, которым прикрывал мастерски сделанную кольчугу и украшенный пояс с мечом.

— Я знала, что ты жив. Знала, что ты у Клодавы, — прошептала женщина, а потом с плачем обняла парня и начала зацеловывать его красивое лицо. Но тут же, тронутая опасением за его жизнь, оторвалась от сына, погасила светильник и крепко прикрыла дверь в каморку. Прижавшись друг к другу, уселись они на лавке, и тогда Оржи кратко рассказал о себе, о своей жизни, о желании отомстить. От матери же узнал он, как ее унижали, и что она самая младшая дочка Ленчица Белого, как оттолкнул ее от себя Ольт Повала, когда выяснил, что она родила ему калеку. С тех пор брал он себе в жены все более молодых женщин из простонародья, было у него с ними четыре сына и шесть дочерей, ее же, княжну, обрек на неустанные унижения и тяжкие труды. Когда она была еще молодой, ей приходилось прислуживать новым женам Ольта, когда же она постарела, ей приказали работать на кухне дворища, готовя блюда для очередных пиров Ольта Повалы, как наконец, когда она уже еле стояла на ногах от усталости, ей позволили отдохнуть и поесть в своей каморке.

— А через мгновение за мной придут, чтобы я помогала подавать к столу, — предупредила.

Оржи сунул ей в руку мешочек, который получил от Валяшки.

— Подсыплешь эти крошки в мед, пиво или вино, которые станет пить Ольт Повала. Он разболеется и умрет. Этого момента ожидает сын Пестователя, Семовит из Крушвицы, который сейчас пребывает у Госпожи Клодавы. Благодаря нему, я усядусь на троне в Ленчице, а ты будешь рядом со мной.

Они еще долго перешептывались, пока не пришла служанка с дворища и стала колотить в закрытую дверь каморки, после чего передала приказ дочери Ленчица Белого идти прислуживать Ольту Повале и его гостям.

Оржи после того осторожно покинул каморку и до рассвета просидел в сарае с сеном. Утром он покинул град, катя перед собой пустые пивные бочки. У пивовара на посаде он забрал своего коня и поскакал к Клодаве. На следующий день он отдал земной поклон Валяшке и рассказал обо всем, что пережил.

Вот только, похоже, нелегко было самой младшей дочери Ленчица Белого подсыпать отраву в вино или мед для пирующих. Только на третий день после возвращения Оржи к Клодаве кто-то прибыл с сообщением, что в Ленчице в ужасных мучениях скончался Ольт Повала, его жена, три его сына, две дочери, а так же первая жена Ольта, дочь Ленчица. Ибо, как рассказывали, толстый словно бочка Ольт Повала приказал своей первой супруге подать себе на пиру кувшин с вином. А поскольку — как говорили — принадлежал он к весьма предусмотрительным людям, приказал поначалу выпить из этого же кувшина той женщине, которая подавала. Не говоря ни слова, наполнила себе кубок самая младшая дочь Ленчица и выпила его с мыслью, что ее сын, которого прозвали Оржи, воссядет на троне воеводы. Яд действовал неспешно. Так что, перед тем, как женщина упала на пол, извиваясь в мучениях, из этого кувшина выпил вино сам льт, его три сына и две дочки, а еще несколько значительных вождей.

Семовит приказал тут же садиться в седла своим воинам, а за ним в сторону Ленчиц вышли щитники и повозки с провиантом и кормом. Рядом с Семовитом ехали Валяшка, Оржи и старая Госпожа Клодава вместе со слугами своим сыном, чтобы вступить во владение дугами над рекой Нер.

На кладбище, в стороне от града Ленчиц, горели на кострах тела умерших, а их уходящие в Навь души провожал сын Ольта Повалы, которому было только шесть лет, потому вина ему не дали. На время сжигания останков град Ленчиц опустел, потому что почти что все воины, исполняющие в нем стражу, пошли прощаться со своим воеводой; остатки же своей дружины Ольт Повала попрятал в лесах, чтобы иметь возможность притворяться, когда прибудет к нему Семовит, что нет у него достаточно сил, чтобы помогать ему в сражениях с Чемой и Ватаем. И так случилось. Что Семовит въехал в крепость Ленчиц и уселся на троне Повал, в то время, как остальная часть его воинов окружила кладбище и людей вокруг горящих костров. Тогда-то — как рассказывают — кивнула головой Валяшка, находящаяся со старой Госпожой Клодавой среди своих воинов на месте погребения. Это был знак для Оржи, который при горящем костре своей матери объявил всем, что это он первородный сын Ольта и носит имя Ольт, хотя его прозывают Оржи. После того он тщательно собрал в глиняную урну останки сожженного трупа своей матери и приказал жителям Ленчиц насыпать огромный конус, называемый курганом, а над урнами своего отца, сводных братьев, сестер, отравленных воинов позволил насыпать малые курганы.

Жители Ленчиц, которые в большинстве своем вели происхождение еще от Длинноголовых Людей, сочувствовали недоле Ленчица Белого, что-то слышали они, что когда-то Ольт Повала приказал убить своего первородного сына, так как тот был калекой. Так что они поверили рассказу Оржи, тем более, что слова его подтвердила старая Госпожа Клодава. Многих утешила мысль, что с этого времени в Ленчице станет править повелитель из крови Ленчицев и Повал, вот только неприятным стало известие, что править ними станет горбун. Когда же вызвали воинов Повал, укрытых в лесах, оказалось, что они не желают слушать горбуна по имени Оржи. Потребовали они, чтобы Семовит назначил другого градодержца Ленчиц до того времени, пока шестилетний Ольт Повала не станет взрослым. Несмотря на протесты Валяшки, Семовит, который желал, чтобы армия из Ленчиц пошла с ним на Чему и Ватая, согласился с этим условием и назначил сына старой Госпожи Клодавы градодержцем крепости Ленчиц, а маленького Ольта Повалу отдал Госпоже Клодаве на воспитание вплоть до самого его совершеннолетия.

Все это случилось на большом вече народа и воинов, которое собралось на лугах неподалеку от твердыни Ленчиц. Решение Семовита Оржи выслушал молча, казалось, даже покорно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя огромной болью пронзало его чувство, что не воздастся месть и не совершится справедливость, как он о том мечтал. Не дрогнуло у него веко и тогда, когда на этом же вече воины из Ленчиц на время войны с Чемой и Ватаем объявили своим вождем некоего Лютко, мужчину, хорошо владеющего мечом и огромного роста. Только лишь под конец веча Оржи отрыл рот и громко спросил у Семовита:

— А что делать мне, господин?

— Делай, что хочешь, — ответил Семовит, который, подобно большинству ленчицян, горбунов не любил.

— Я желаю сразиться с Лютко, — заявил Оржи. — Пускай народ убедится, какого повелителя теряет.

Загоготали все, собравшиеся на вече, усмехнулся и Семовит, поскольку Лютко был раза в два больше, чем Оржи, и, похоже, раза в два сильнее. «Пускай Оржи гибнет, — подумал Семовит. — И пускай вместе с ним сгорит на погребальном костре тайна смерти толстого Ольта Повалы». И он дал знак Лютко, чтобы тот обнажил меч.

Пошел Лютко с обнаженным мечом на низкорослого Оржи, словно бы придавленного к земле своим горбом. Вытащил свой меч и Оржи, стоя на месте и ожидая, когда приблизится к нему Лютко. А когда великан поднял руку с мечом, чтобы могучим замахом рассечь карликоподобного Оржи на две части, тот еще сильнее съежился, а потом неожиданно выпрыгнул навстречу Лютко и по своему обычаю нанес ему удар снизу, прямиком в низ живота.

Упал на землю Лютко и долго умирал, раз за разом суча ногами по земле. Оржи же спокойно спрятал в ножны окровавленный меч, а потом трижды сплюнул. Один раз — в направлении Семовита, второй — в сторону собравшихся на вече людей, а в третий раз — на умирающего Лютко. После этого он подошел к сидящей на коне Валяшке, которая с изумлением следила за боем великана и карлика, поклонился ей и сказал:

— От тебя, госпожа, узнал я, что означают мест и справедливость. Твои науки и благодарную о тебе память я сохраню навсегда. Ты и Госпожа Клодава видели во мне воина, а не горбуна, потому, если когда-нибудь станет угрожать вам опасность, помните, что есть на свете человек, которого называли Оржи.

Произнеся это, он вскочил на коня и, по совету госпожи Клодавы, в одиночку отправился в сторону ее града.

Валяшка сказала Семовиту:

— Плохо ты поступил, муж мой, что не отблагодарил Оржи за то, что он далтебе Ленчиц. Следи, чтобы с этих пор твои клятвы и обещания не стали для других словно плевелы, которые всякий отбросит, ведь зерно всегда лучше плевел.

Пожал плечами Семовит. Несерьезной показалась ему мысль, якобы уезжающий из Ленчиц горбун мог когда-нибудь представлять какую-либо угрозу. «Не стану я больше слушать женских советов», — подумал Семовит. А чтобы без лишних слов и ссор убедить Валяшку в том, что больше не желает пользоваться ее советами, еще той же ночью, когда Валяшки не было рядом, поднял он покрышку корзинки и ножом отрезал голову у спящего змея.

Увидав мертвого змея, Валяшка заявила:

— Тот, кто убил моего змея, кончит весьма плохо. Это ты сделал, Семовит?

— Нет, — отказался от всего тот.

Женщина не пролила даже слезинки над обезглавленным змеем. Но с этого мгновения у Семовита появилось чувство, что в супружеском ложе обнимает он какую-то чужую женщину.

Рассказывают, что месяцем позднее, когда по всему краю широко разошлась весть про смерть Повал и про несправедливость, с которой встретился Оржи, к Клодаве прибило трое богато одетых и прекрасно вооруженных воина из Гнезда. Старой Госпожи и ее сына в граде не было, так как они хорошенько уселись в Ленчице и, управляя там от имени шестилетнего Ольта, освобождали в свою пользу град и посад от всяческого добра. Ведь возвращение лугов над рекой Нер казалось старой Госпоже слишком малой компенсацией за те обиды, которые узнала когда-то от жирного Повалы. Трое прибывших попросили Оржи, чтобы тот поехал с ними в Гнездо. Старая Госпожа не могла запретить этого Оржи, поскольку ее здесь не было. В общем, поехал он с тремя воинами, а после целого дня верховой езды парень увидел лагерь на опушке дремучего леса. Там была сотня всадников в белых плащах и пятнадцать согдов с белыми пиками. Ими командовал человек, настолько похожий на Семовита, как иногда бывает похож брат на брата.

— Имя мое — Петронас, — обратился к Оржи этот человек с белыми волосами, высокого роста и с красивым лицом. — А это ты Оржи Ольт Повала, которого в детстве собственный отец обрек на смерть?

— Да, господин. Меня обрекли на смерть, потому что я горбат и похож на карлика.

Беловолосый великан улыбнулся, а потом неожиданно обнял Оржи и прижал к своей груди. После этого предложил присесть, приказав подать гостю еду и питье Когда они ели, спросил:

— Видишь ли ты, Оржи Ольт Повала стоящих здесь лагерем воинов, любящих Пестователя? Так вот, по его приказу ты возьмешь сотню этих воинов, встанешь во главе их, отправишься в Ленчиц, выгонишь оттуда Госпожу Клодаву и сядешь на троне Повал, ибо там твое место. А шестилетний Ольт Повала обязан умереть.

— Действительно ли это воля Пестователя? — спросил Оржи. — Ведь говорят, будто бы хворает он Отсутствием Воли.

— Я — его воля, его приказ, его меч, — гордо заявил Петронас.

— И страшной кажется мне мысль, чтобы брат убил собственного брата, пускай даже это и сводный брат, — обеспокоился Оржи.

Петронас внимательно поглядел парню прямо в глаза, потом понимающе усмехнулся и заявил:

— Говорят, будто бы жирный Ольт Повала и трое его сыновей были отравлены в Ленчице, а сделала это дочка Ленчица Белого, умирая вместе с ними, поскольку предпочла смерть унижениям. А может, выбрала она смерть, чтобы градом Ленчиц мог править некто, кого она любила? Я слышал, что в семействе Повал это дело обычное. Когда-то, когда они еще правили в Крушвице, один из Повал убил своего отца и брата, его же, за отцеубийство и братоубийство, лишил жизни Даго Господин и Пестователь. А при жизни остался тот самый Ольт Повала, который был отравлен в Ленчице.

— А если Даго Господин и Пестователь и сейчас пожелает покарать отцеубийцу и братоубийцу?

Петронас пожал плечами:

— Так ведь это же не ты, Оржи, отравил толстого Ольта и твоих сводных братьев, это сделала твоя мать, поскольку была унижаема. Так что гляди, чтобы это не ты убил шестилетнего Ольта в Ленчице. Кто желает править, должен убивать чужими руками, не пробуждая гнева народа и гнева Пестователя.

Понял эти слова молодой Оржи. Он склонил голову пред Петронасом и спросил:

— И как должен я заплатить за твои науки, господин?

Заколебался Петронас: что ответить на этот вопрос. Он долго молчал, а потом сказал:

— Знаешь ли, Оржи, что вроде как жив Кир, первородный сын Пестователя, которого собственный сын приказал убить, потому что он показался ему карликом. Придет время, когда этот человек вызовет тебя, чтобы ты встал рядом с ним. Сделаешь ли ты это, Оржи Ольт Повала?

— Да, господин. Потому что и моя судьба подобна его.

А через три дня, где-то под вечер, в твердыню Ленчиц въехала сотня воинов Пестователя в белых плащах. Они подчинили крепость себе, а Оржи вошел в дворище и поклонился старой Госпоже Клодаве и ее сыну.

— Ты хочешь меня убить? — воскликнула перепуганная Клодава. — Ведь это же я тебя воспитала и хотела сделать повелителем Ленчиц.

— Мне известно об этом, госпожа. Сейчас же просто покинь этот град и возвратись к себе. По приказу и волей Пестователя я должен стать владыкой, поскольку это соответствует закону и справедливости.

— Должна ли я забрать с собой маленького Ольта Повалу? — спросила Клодава.

Оржи отрицательно покачал головой.

— Ты должна задушить его, госпожа…

А поскольку у старой Госпожи Клодавы не было достаточно сил, чтобы задушить даже мальчишку, это сделал ее сын. Вскоре старая Госпожа вместе с сыном и небольшой группой сопровождавших ее воинов покинули твердыню и отправились к себе, в град Клодава, оставляя в Ленчице телеги, наполненные награбленным добром. Это награбленное добро Оржи Ольт Повала впоследствии раздал народу в Ленчице, получив за это его благодарность. Так родилась поговорка: «пускай правит даже горбатый, лишь бы нам давал достаток».

Нашлись даже такие, кто видел, как сын Госпожи Клодавы задушил шестилетнего Ольта Повалу. Рассказывают, что, увидав труп мальчишки, Оржи громко заплакал и поклялся отомстить убийце, который уже уехал с матерью в град Клодава. А поскольку старая Госпожа Клодава за краткое время своего правления в Ленчице захапала множество чужого добра, а так же отобрала свои луга над рекой Нер, вскоре уже пошли разговоры, что это она была виновницей отравления Повал. Оржи никогда этих сплетен не отрицал, а когда вскоре старая госпожа града Клодава скончалась, он вновь отобрал у ее сына те самые луга над рекой Нер отобрал.

В то же самое время армия Семовита бнз боя и даже без каких-либо стычек захватила Лысогоры и священные места на горе Лысец. Высланные Семовитом шпионы, задача которых была прослеживать начинания князя Чемы, поначалу принесли сообщение, будто бы армия Чемы готовится к сражению в одной из излучин реки, прозываемой Копрживянка. Но тут же пришла и другая весть. За спиной Чемы вооруженный отряд норманнов приплыл по Висуле севера и разграбил, а потом и вообще спалил недавно отстроенный град Сандомира, расположенный на левом берегу Висулы. Обеспокоенный этим князь Чема, желая отомстить за сожжение своего наиболее важного града, повернул свою армию против норманнов, только по прибытию на место их там уже не застал, поскольку те с награбленной добычей поплыли по течению реки, в сторону моря. Тогда, видя, что на левом берегу реки нет у него никакой опоры, Чема перебрался на правый берег и там, на краю дремучего леса занял оборонные позиции, решая не пускать Семовита вглубь своего края. Благодаря такому положению вещей, Семовит смог без боя захватить все земли вплоть до Висулы и сожженного града Сандомира. С мыслью о переправе, приказал Семовит строить плоты и собирать по округе лодки. И только тогда дошло до его воинов известие, что горбатый Оржи изгнал из Ленчиц Госпожу Клодаву, став владетелем града и всех земель, ранее принадлежащих Повалам.

Армия жителей Ленчиц тут же созвала вече и думать над тем, а не бросить ли Семовита да вернуться в Ленчиц, чтобы спихнуть с трона Повал горбатого Оржи. Отряд ленчицян насчитывал не более двух сотен человек, только их веча и желание возврата домой внесли замешательство во всей армии Семовита. Так случилось, что и и воевода из Серадзи, Лебедь Рыжий, который только лишь из страха после сообщения об отравлении Повал присоединился к Семовиту, начал теперь заговаривать о своем желании вернуться в Серадзь. Он лгал перед Семовитом, будто бы оставил град плохо защищенным, поскольку всех своих воинов повел на войну с Чемой, а теперь, как сам слышал, тот самый Оржи из Ленчиц, которому помогают невероятные и колдовские силы, сговорился с воеводой Ченстохом, чтобы совместно, с двух сторон, напасть на Серадзь и полностью ограбить ее от всякого добра. Ибо, что стоит знать, единственным, кто решительно встал против приказам Пестователя и не дал Семовиту какой-либо помощи, был воевода Ченстох. Посланникам Семовита должен был он сообщить, что получил другие, новые указания от Петронаса, так что своей дружиной он воспользуется для других, чем помощь Семовиту, целей. Для каких — этого никто не знал. Разве что, ходили слухи, что, якобы, вместе с воеводой Авданцем Ченстох желает предательски захватить град Каракув, которым правили Вршовицы.

— Либо ты, Лебедь, лжешь, либо получил обманные вести, — гневно заявил Семовит, когда в его шатер в лагере рядом с сожженным градом Сандомира пришел Лебедь Рыжий, выражая желание вернуться в Серадзь.

Лебедь Рыжий был, как на те времена, человеком пожилым, пришел он в окружении трех своих взрослых сыновей. К армии Семовита он присоединил армию, состоящую из почти что пяти сотен конных воинов и сотни щитников. Так что он мог не опасаться гнева сына Пестователя. Но, если говорить по правде — его опасался. О том, что произошло в Ленчице, и каким образом погиб толстый Ольт Повала, среди людей ходило множество самых странных вестей. Про Даго Господина Лебедь знал, что тому ведомо искусство чар, и что, благодаря нему, он всегда побеждал. Так может, и сын Пестователя тоже был умелым в этом пугающем умении.

Три раза крутнулся Лебедь Рыжий вокруг своей оси, чтобы, на всякий случай. Отогнать от себя сглаз. И покорно, пытаясь подольстить, обратился к Семовиту:

— Ты, господин, великан, подобно твоему отцу, нашему владетелю. Потому можешь и не обращать внимания на Оржи, ибо знакомы тебе способы обращения с чарами. Только вот что сделаю я, обычный человек, если Оржи применит свои силы против меня и моих воинов? Люди насмехаются над горбунами, но вот я их побаиваюсь. Кто знает, какие силы скрывает горб Оржи? Что станется со мной, если Оржи проникнет в Серадзь, подобно тому, как проник он в Ленчиц, и овладеет он моими дочерьми, женами и дочерями моих сыновей? Сколько родится тогда у меня горбунов? Слышал я, что у него имеется не только горб, но и лицо — настолько прекрасное и очаровывающее, что все женщины сразу же поддаются ему.

Остолбенел от таких слов Семовит и хотел было резко ответить Лебедю, как в шатер вбежал один из его командиров, некий Грабша, и сообщил ему, что ленчицяне только что покинули их лагерь и отправились домой, в Ленчиц.

— Возьми пять сотен оружных всадников, догони ленчицян и перебей их всех до одного, — приказал Семовит. — Научу я храбрости тех, что струсили.

А когда Грабиш покинул шатер, Семовит указал Лебедю на выход. Таким вот образом, без лишних слов, предупредил он его, что точно так же поступит и с его дружиной, если Лебедь решит отколоться от него. И трусливый Лебедь Рыжий остался вместе с Семовитом.

Грабиш догнал ленчицян и начал сражение с ними. Боевыми были жители Ленчиц, почти восемь десятков воинов Семовита было убито или ранено. Погибло и пять десятков воинов из Ленчиц, остальные же были разогнаны, и через несколько дней, в беспорядке, вернулись они под твердыню, в которой правил Оржи. По дороге домой куда-то подевалась спесь этих воинов и презрение к горбуну. Потому, когда в одиночку или небольшими группками появились они перед вратами, покорно давали Оржи клятву на Солнце. А поскольку тот пока что не захватил для себя их небольших городков и деревень, с тех пор, как и многие другие, повторяли они присловье: «пускай правит даже горбатый, лишь бы нам давал достаток». Вот так, день за днем, создавал Оржи свое военное могущество, поскольку каждого воина, который приходил к нему служить в его дружине, неважно, был он со стороны Клодавы или Серадзи, или даже из еще более дальних сторон, он щедро одарял. Когда же садился он на троне Повал в плаще из парчи, никто горба его не замечал. Всякий видел лишь его красивое лицо и думал про его воинскую храбрость. Так родилось новое присловье: «кто носит парчовый плащ, у того даже горба не видать». Многие женщины из Ленчиц просто влюбились в Оржи и сделались его наложницами, подарив ему вскоре несколько сыновей и дочек. Но, что было достойно внимания, жены Оржи себе не взял. И многих удивляло то, что никто из детей Оржи Ольта Повалы — так он приказал себя теперь называть — не был ни хромым, ни горбатым.

Рассказывают еще, что когда вернулся в лагерь Семовита его вождь по имени Грабиш, принося известие о разгроме ленчицян, атак же о множестве раненных, никто не приветствовал его с радостью, как победителя. Никого не радует пролитая понапрасну братская или даже вражеская кровь. «Еще не убил ни одного неприятеля, а наших погибло уже много», — так говорили у костров воины Семовита. Он же сам, услышав подобные слова, присел вечером у ложа Валяшки и сказал:

— Плохо я поступил, посылая Грабиша, чтобы тот совершил месть на ленчицянах. Это твоя вина, Валяшка, поскольку ты перестала давать мне советы.

— Как же мне давать советы, если убит мой змей, а ты не нашел и не наказал его убийцу? Говорила я тебе, чтобы ты на троне в Ленциу оставил горбатого Оржи.

Тут в сердце Семовита проклюнулись подозрительность и ревность.

— Красивое лицо у Оржи, — произнес он, немного подумав. — Лебедь Рыжий говорит, будто бы Оржи женщин околдовывает. Ты, случаем, не находишься под его чарами? С тех пор, как я выгнал Оржи из Ленчиц, когда держу тебя в объятиях, у меня такое чувство, что ты сделалась мне чужой и враждебной.

— Это потому, что убили моего змея. Найди виновника и убей его, — ответила Валяшка. — Еще мне неприятно, что ты не послушал моих давних советов. Это Оржи открыл для тебя врата Ленчиц. И это Оржи вызвал, что испугался тебя Лебедь Рыжий, присоединяя к твоей армии и свою дружину. Кто платит неблагодарностью за заслуги, друзей не добывает.

Нет, не открыла она мужу правды. С тех пор, как Семовит дал разрешение на бой Оржи с Лютко, а потом выгнал Оржи из Ленчиц, еженощно снился Валяшке не ее супруг, но именно Оржи. Вот что интересно, что у некоторых женщин не будит восхищения и телесного желания красавец до совершенства, но эти восхищение и привлекательность пробуждает чье-то несовершенство, сопровождаемое жалостью и сочувствием. Женщины одинаково сильно любят и мужское уродство, и мужскую красоту. Каждую ночь снился Валяшке горбатый Оржи и его глаза в оправе из длинных ресниц. И желала она его во сне столь сильно, как никогда не желала своего супруга наяву.

Заканчивался как раз месяц цветения вереска. С высокого обрывистого берега Висулы видел Семовит растягивающуюся на другом берегу громадную пущу, в которой скрывался Чема со своей армией. Время от времени воины замечали кружащиеся по той стороне реки разведывательные отряды Чемы и приданных в помощь Чеме воинов Ватая, одетых в пурпурную верхнюю одежду. Их заданием было вовремя предупредить Чему и его прячущуюся в чащобе огромную армию, что Семовит уже начинает переправу на правый берег Висулы, так что пора вступать в бой. Для Семовита и его командиров было очевидным, что Чема не собирался допустить, чтобы противник перебрался через реку и мог навязать сражение на суше. Гораздо более легкой задачей казалась защита реки Висулы, чтобы воины Семовита не могли перебраться через нее на лодках и плотах. «Чема хочет утопить моих воинов в реке», — утверждал Семовит. Потому он все время тянул с переправой, приказывая строить все больше плотов и лодок. Чему следовало застать врасплох громадным числом переплывающих воинов Семовита. Ведь по сведениям, которые доставили шпионы, высланные на правый берег, Чема прятал в лесу гораздо больше воинов, чем имелось их у Семовита, поскольку помощь ему оказывали отряды повелителя Червеня, князя Ватая. По этой-то причине чуть ли не каждый вечер в шатре Семовита собирались его командиры и, попивая пиво или сытный мед, советовались, то ли ударить на Чему всей силой в лоб, то ли попробовать перебраться в нескольких местах сразу, распыляя силы противника. И каждый вечер спрашивал Семовит у Валяшки:

— Скажи, что мне следует делать? Ударить целой армией в одном месте или же переправиться небольшими группами чуть выше и чуть ниже по течению Висулы. Что лучше: разделить армию или атаковать всем вместе?

Валяшка неизменно отвечала на это:

— Не могу я тебе ничего посоветовать, так как убили моего змея. Найди его убийцу.

Так начался месяц паждзерж — октябрь, а Семовит никак не мог найти убийцы священного змея. Его армия строила все новые и новые плоты, но приказ на переправу никто не отдавал. Никто не мог убедить Семовита, что будет наиболее верным: ударить с фронта или же переправляться небольшими группами в разных местах.

Как вдруг однажды, работая веслами против течения реки, приплыла с севера лодья с несколькими воинами. Среди них был посланец от Арне, Мыны и князя Ляха. Этот посланец сообщил Семовиту, что Арне, Мына и унязь Лях захватили Плоцк, Рацёнж и град Цехана, увеличили свои силы армией мазовшан, захватывая град за градом, дошли до реки Вепш и до берега реки Висулы, что означало, что они отобрали у Чемы часть державы лендзян или же ляхов. С гордостью рассказывал посланец Семовиту, как князь Мына во главе небольшой группы верховых воинов сумел загнать в реку Тышменицу один из отрядов войск Чемы и утопил его в болотах.

— Благородная госпожа Арне, ее муж — князь Мына и князь Лях решили, — сообщил посланец в конце, — что, зная твою доблесть, они оставляют тебе расправиться с головной армией Чемы. Сами же они отправятся в сторону Червени, чтобы там помериться силами с Ватаем.

Семовит отправил посланца, а сам вызвал к себе Лебедя Рыжего и других командиров.

— Вы все трусы! — кричал он на них. — Благородная Арне, Мына и князь Лях провели десятки битв и добыли десятки градов, дойдя до рек Вепш и Висулы. А что делаете вы? Все время лишь считаете построенные плоты и не можете решить, как нам переправляться через реку. Дойдет до того, что Арне, Мына и Лях победят Ватая и добудут грады Червени, а мы все так же не будем уверены, атаковать Чему с фронта или же переправляться группами.

— Мы ожидаем твоего приказа, господин, — робко отозвался Грабиш. — Мы уже давно готовы напасть на Чему. Это ты тянешь с приказом.

Охватил гнев Семовита. Ибо ничто не взывает такого гнева у повелителя, как слова правды о его неправильном поведении. Выступила пена на губах Семовита, вытащил меч из ножен и, крича: «Это ты убил священного змея, и это ты привел к смерти ленчицян», — вонзил лезвие в живот Грабиша и лишил того жизни в своем шатре. После того приказал он вытащить мертвое тело в центр лагеря и известил всем воинам, что Грабиш был изменником и потому напал на возвращавшихся домой воинов из Ленчица. И еще Семовит отдал приказ, чтобы уже утром все войско находилось на плотах, поскольку пришел, наконец-то, день окончательной расправы с Чемой.

Но когда утром в страшном беспорядке войско Семовита вступило на плоты и переправилось на другой берег Висулы, все убедились, что противника там нет. На правом берегу шумела безлюдная пуща. Ведь князь Чема тоже получил весть о победе Арне, Мыны и Ляха, и, опасаясь удара в спину, решил отвести свои войска для обороны Червенских градов… Так что теперь вся Сандомирская Пуща была открыта для войска Семовита.

Рассказывают, что сам Семовит находился на третьем огромном плоту, который пристал к другому берегу. Находясь на средине Висулы, он вытащил меч из ножен и громкими окриками пытался в самом себе и других воинах пробудить запал к сражению. И действительно, вызвал он в себе «волчье безумие» и, выскочив на берег словно сумасшедший бегал он среди кустов лозы и ольшин, рассекая мечом воздух налево и направо. А поскольку никак не мог увидеть противника, хотел, вроде как, броситься на своих же воинов. Но тем удалось его обезоружить и связать. И так, в узах, держали его, пока «волчье безумие» не испарилось. Потом втихую над ним и над его стремлением воевать, насмехались. Говорили еще — и эти голоса доходили до ушей Семовита — что Сандомирскую Землю и победит Чему он без всякого сражения. А если кто в этом походе из его армии и погибнет, то, самое большее, от его же собственной руки. Практически для всех сделалось почти что очевидным, что по правде войну с Чемой и Ватаем вели благородная госпожа Арне, князь Мына и князь Лях. Какой-то злорадный насмешник даже сложил высмеивающую Семовита песню. Говорилось в ней следующее:

Рассказывают, что в тот памятный день князь Ватай, властитель Червени, проснулся в паршивом настроении, поскольку заснуть ему удалось лишь незадолго перед рассветом; травило его какое-то странное, ничем не обоснованное беспокойство, и вызывающее бессонницу. О че он беспокоился, что его беспокоило — Ватай не знал, и потому с смого утра испытывал злость ко всем и ко всему. Сначала дважды ударил уже шестую свою жену, шестнадцатилетнюю Лиду, хотя та не дала ему никакой причины сердиться. Только Ватай с какого-то времени уже попросту не терпел ее, а женился на ней крайне поспешно, сразу же после того, как приказал отрубить голову своей пятой жене, Малуше, которая связалась с его небрачным сыном по имени Мына. Именно Мыну, как самого умного и самого храброго из своих сыновей, выделял Ватай выше двух своих сыновей, рожденных в правом ложе, и планировал объявить его своим наследником на троне в Червени. Да и свою пятую жену, Малушу, похищенную из державы князя Ляха, красивую и необыкновенно боевую, Ватай полюбил любовью шестидесятилетнего старика, то есть настолько крепко, насколько крепка самая толстая конопляная веревка. И эти двое, так им любимых и выделяемых среди других, предали его, втайне связавшись друг с другом, о чем донесли ему услужливые слуги при дворище. Мына успел сбежать к Даго Пестователю; Малушу взяли на пытки, и тогда призналась она, что не только распутничала с Мыной, но и указала ему место, где был спрятан клад скифов, что было величайшей тайной князя Ватая, которую в момент любовного возбуждения открыл он своей любимой жене. Малуше отрубили голову мечом на торге в Червени, а Ватай тут же взял себе новую жену, Лиду, так как считал, будто бы таким способом забудет про Малушу. К сожалению, от воспоминаний о Малуше избавиться он не мог, постоянно сравнивая ее с Лидой, и вот эта последняя показалась ему гнусной, уродливой дуррой. Не подумал Ватай о том, что ему уже шестьдесят лет, что кровь в нем остыла, что не радует его уже, как раньше, молодое женское тело. Он обвинял Лиду в том, что та не испытывает к нему страсти и без охоты ложится рядом с ним, уже не умея возбудить любовного влечения.

О Мыне же он старался забыть. Только ведь нельзя было заткнуть уши ко всем вестям из широкого мира. Так что узнал Ватай, что Мына женился на очень богатой и благородной госпоже Арне, которая воспитывала сына Пестователя, Семовита, и что теперь они вместе были властителями могучего и очень богатого града Крушвица. Еще доносили Ватаю, что Мына не перестает думать о мести и только и ждет случая, чтобы выдрать у своего отца сокровище скифов, которое отец Ватая насобирал, когда был атаманом грабителей курганов над Донапром. Это сокровище было тщательно спрятано в самом сердце Червени, перенести его в другое место у Ватая не было охоты, так как не мог бы этого сделать без помощи других людей, а это казалось ему опасным. Так что, лишь Ватай, а теперь еще и Мына знали секретный тайник. Только опасений старого князя это никак не пробуждало, ведь захватить сокровище Мына мог только тогда, если бы добыл Червень, а вот это было практически невозможным. Ибо Червень был выстроен на подмокших болотах, неподалеку от реки Хучвы. Всякое сухое место представляло собой отдельное поселение и крепостцу, которые были соединены с головной твердыней дорогами шириной в две телеги и выложенными драницами и стволами без веток. Полностью же занимаемая Червенью площадь составляла около сотни квадратных миль — согласно мер, используемых когда-то в Старой Роме. Чтобы захватить головную твердыню, необходимо было занимать отдельные, охраняющие ее поселения и крепостцы, что, в случае, если дороги разобрать, заставило бы захватчиков продираться через топи. Таким же недоступным когда-то был только Город Диких Женщин, и никто его не добыл, только лишь зараза смогла погубить его жительниц.

А ведь сама Червень не представляла собой всей державы Ватая. То, что называли Градами Червенскими, включало в себя обширную территорию, усеянную оборонными градами от реки Бук на востоке и за пределы верховий реки Вепш, на верховья реки Сан и вытекающей из них реки Вислок — на западе. На юге же — вплоть до реки Солокии и истоков реки Сан. Только лишь северная граница Градов Червенских не была точно установлена, но, как утверждали некоторые, доходила до того места, в котором нарождалась река, прозванная Припятью. Жители Червенских Градов в качестве соседей имели бужан, прозванных еще волынянами, княжество Карака и Край лендзян, ну а после поражения Карака соседствовали они с Великой Моравой, а после захвате Сандомирской Земли Пестователем — еще и с полянами.

Несмотря на такие оборонные свойства самой Червени, князь Ватай не хотел воевать с другими властителями. В его поселениях производили желанную всеми пурпурную ткань, которую князь продавал с большой выгодой. Через Червенские Грады шел купеческий путь из Киева на Каракув и Вроцлавию, а потом и дальше: в край богемов и даже к франкам. Так что гораздо лучше было обогащаться на торговле, а не воевать. Потому, когда возросло могущество Ростислава, а потом и Сватоплука, князь Ватай регулярно выплачивал им дань, не желая с ними задираться, а, скорее, иметь их в качестве своих опекунов. И вот, находясь в таком выгодном положении, Ватай не опасался мести Мыны. Зачем он прятал сокровище — он и сам не знал. Вероятнее всего, его удовлетворяла власть в Червени, и уж удивительнейшим наслаждением наполняла единственная ночь в году, когда входил он в секретное хранилище, где гладил, прикасался, чуть ли не ласкал золотые предметы, ограбленные когда-то из гробниц скифов. А уже потом ему на целый год хватало мысли о сокровищах, которыми он владел, об их красоте, а чем старше он становился, тем меньше привлекали его тела женщин; чем меньше мог он выпить пива или меда, тем сильнее был привязан он к своему сокровищу, и мучила его мысль, кому же придется его передать, и как этот кто-то растратит напрасно его сокровища. Отсюда же, когда сбежал Мына, и когда отрубили голову Малуше, решил Ватай, что тайна спрятанных сокровищ превратится в пепел на посмертном костре. Его двоим сынам растяпам — так он решил — хватит сама Червень и прибыли от изготовления пурпура иот торговли. Так что, пускай сыновья делятся Червенью и ее богатствами, но не сокровищем.

И все же, время от времени возникала у Ватая мысль, что когда сам он умрет, и когда сожгут его тело, тайна скифских сокровищ не полностью превратится в пепел. Ведь жил Мына, который знал, где богатство находится, которое так долго и тщательно Ватай скрывал. И если Мына и не сумеет самостоятельно захватить Червень, а вместе с градом — сокровища скифов, то эту тайну он может передать своим сыновьям, а у него, наверняка, будет их много, поскольку парень он еще молодой. Сыновья Мыны будут не такими увальнями, как сыновья Ватая, и когда-нибудь — возможно — с чьей-то помощью сумеют они добыть Червень, а с нею и то, чего никто кроме него самого никогда не мог права видеть.

Мучимый подобными мыслями, как-то раз Ватай пожелал уничтожить Мыну. Потому осенью прошлого года с радостью принял он от Сватоплука известие, что повелитель Великой Моравы весной планирует ударить на сына Пестователя, Авданца, чтобы отобрать захваченные тем Вроцлавию и Землю шлензян. Это был замечательный повод, чтобы и самому принять участие в планируемом Сватоплуком военном походе, ударить на захваченную Пестователем Сандомирскую землю, тем самым, втянуть в войну самого Даго Пестователя, а с ним — и находящегося по его опекой изменника Мыну. Ему казалось уверенным, что если в защиту Авданца, а так же Сандомирской земли выступит сам Даго Пестователь, обязательно вспыхнет война между полянами и Моравской Империей. Ну а победа моравцев для Ватая считалась более чем верной. Столь же уверенным казалось Ватаю и убийство Мыны в ходе такой войны.

Но Ватай был человеком осторожным, впрочем, у него самого не было уже ни здоровья, ни сил на то, чтобы принять участие в военном походе. Тогда он принял решение, чтобы сделать вождем этого похода Чему, сына седого уже князя Сандомира, уже несколько лет пребывающего в изгнании в одном из его малых городков. Так что подбодрил Ватай юного Чему, чтобы тот пожелал отобрать у Пестователя свое наследство, то есть — Сандомирскую землю. Снабдил он его массой наемных воинов, хорошенько вооружил и приказал выступать в бой.

И не было виной Ватая то, что Чема поспешил с военным выступлением, ну а интриги Пестователя привели к тому, что Сватоплук не выступил весной против Авданца, поскольку напал на него бастард короля Арнульфа с отрядами перекупленных мадьяров. Не оказался Сватоплук на северной стороне гор Карпатос, зато Чема захватил Сандомирскую землю. И если бы, быть может, на этом он и остановился, все как-то бы и сложилось. Только Чема в боевом азарте, гордый своей победой, ударил на Край лендзян, которые до тех пор жили в согласии с повелителем Червенских градов, победил князя Ляха, который вместе с большей частью своего народа ушел в Мазовию, а потом отдался в опеку Даго Пестователя и его сына, Семовита из Крушвицы.

Так случилось, что осенью того года две могучие армии: одна, которой командовал сам Семовит, и вторая, которой командовал Мына, князь Лях и благородная госпожа Арне, ударили на Чему с севера и с запада. Мына и князь Лях быстро отобрали Землю лендзян, опасающийся же окружения молодой Чема должен был отступать перед войсками Семовита и без боя оставить только что добытую им Сандомирскую Землю. Таким вот образом война близилась к Червенским Градам.

Испытывал ли старый Ватай страх перед наступающим противником? Нет. Грады Червенские все так же казались ему непобедимыми. «Самое большее, разобью войска Чемы, если тот не успеет сбежать в Червень, — считал Ватай. — А на захват Червени у врагов уже не останется ни сил, ни отваги, потому заставят меня выплатить разовую дань, а я так и сделаю».

Но иногда, точно так же, как и этой памятной ночью, мучило Ватая какое-то удивительнейшее беспокойство. Тогда он беспричинно сердился, бил свою молодую жену и слуг. Доставалось и командирам стражи в городках и головной твердыне, что, вместо того, чтобы днем и ночью бдить на валах, они обжираются, толстеют, а ночами дрыхнут, не заботясь ни про оружие, ни о безопасности Червени.

В тот памятный день гнев Ватая, прежде всего, разрядился на разведчиках. Какое-то время назад выслал их Ватай, чтобы те установили, где находится армия Семовита, и чтобы они установили контакт с отступающим Чемой, чтобы узнали, что делает армия, которой командуют Мына и князь Лях. Разведчики нашли армию Чемы на краю громадной чащобы возле реки, прозываемой Лядой, то есть уже чуть ли не в границах Червенских Градов, а вот на след армии Мыны и князя Ляха не напали. Та армия шла с севера и тоже близилась к границе Градов Червенских, как внезапно исчезла, как будто бы развеялась в воздухе. День и ночь бдили стражи в пограничных градах, но наступление никак не начиналось. Градодержцы просили у Ватая предоставить им военную помощь от Чемы, но тот не желал уменьшать и так уже небольшого отряда, поскольку часть его армии, которую он в свое время выслал против Мыны и Ляха, была полностью разгромлена. Потому Чема решил вступить в открытый бой с Семовитом и провести его над рекой Лядой, что тоже рассердило Ватая. Дело в том, что он слышал, что у Семовита армия в два, а то и в три раза сильнее, чем у Чемы. «Почему не отступает он в мои грады и не укрепляет их своими людьми?» — лился Ватай и приказал попотчевать батогами тех разведчиков, которые не смогли обнаружить армий Мыны и Ляха, угрожающих Градам Червенским с севера.

Не знали разведчики, равно как и не узнал об этом Ватай, что часть войск Мыны и Ляха укрылись в болотах, прозванных Коровьими, а часть отправилась к вёске Собебор, лежащей неподалеку от болот, образованных рекой Буцк. Именно здесь — по указанию Петронаса, который прислал для Арне огромный сундук, наполненный драгоценными вещами — Арне, Мына и князь Лях установили первый контакт с волынянами, что проживали над речкой Буцк.

Очень жадным человеком был повелитель волынян, которых называли еще бужанами — князь Дир. Уже много лет искушали его богатства Червени, только никогда не было у него достаточно воинов, чтобы захватить укрепления Ватая, потому поддерживал он с ним мир. О его жадности прекрасно было известно при дворе в Гнезде, потому-то как раз Дир должен был быть тем, кого хитроумный Петронас избрал в качестве помощника по уничтожению Ватая. Первая встреча Дира с Арне, Мыной и Ляхом произошло в небольшой вёске Собебор, возле северных границ Червенских Градов, на болотах неподалеку от реки Буцк. На эту встречу Дир прибыл в наибольшем секрете, с немногочисленной свитой воинов и вождей — советников. Очень многое слышал Дир про Даго Пестователя и его сыновьях; знал он, что Даго Пестователь считается непобедимым и знающим чары, вот только хворающим Отсутствием Воли. Но войсками Даго полностью владел Петронас, человек, образованный в Византионе, а Дир, живущий по соседству с русскими мелкими владетелями и князьками, подобно им испытывал огромное уважение к могуществу ромеев. Для Дира Петронас был самым настоящим ромеем, а ромеев он побаивался. Потому, получив от него послание, чтобы тот прибыл в Собебор на выгодные переговоры — как его в том заверили — прибыл незамедлительно, хотя и настала уже дождливая осенняя пора.

С Диром переговоры вел князь Лях, повелитель лендзян, соседствующий с бужанами и знающий их обычаи. Это он вручил Диру подарок от Даго Повелителя — сундук, наполненный серебряными гривнями и золотыми нумизматами.

— И это только лишь малая часть оплаты, которую получишь, если поможешь нам, — заверил Лях князя Дира.

— Но с Ватаем я воевать не стану, — сразу же предупредил князь Дир.

Был он человеком рослым, по обычаю восточных склавинов носил густую черную бороду и длинные усы, волосы на голове были у него кудрявыми. Одет он был весьма достойно: на нем был ромейский шлем с павлиньими перьями, ромейская кольчуга, вооружен он был ромейскими мечом и щитом. Но вот его воины не были столь богато одетыми и вооруженными. Ибо, несмотря на величину территории, которую занимали бужане, в этом уголке обитаемого мира никакой силы они не представляли. Дир, в связи со своей жадностью и данями, которые собирал с бужан, уважением своего народа не пользовался, все время вспыхивали против него различные бунты, и никогда ему не удавалось собрать крупной армии. Опять же, все время ему угрожала опасность от руссов и их различных князьков, с которыми он соседствовал. Так что дивился Дир богатым дарам, которые прислал ему Даго Повелитель, и уж тем более старался сохранить осторожность в отношении того, что предложил ему князь Лях.

В шатре в Собеборе состоялся пир в честь Дира. И тогда спросил его князь Лях:

— Ничего более не требует от тебя Даго Повелитель, как того, чтобы ты предоставил нам на реке Буцк сто весельных лодок, способных забрать наших пятьсот спешенных воинов. В величайшей тайне предоставишь нам убежище в своем градк Волынь, откуда мы поплывем в верховья реки Хучвы.

— В верховьях Хучвы находятся Грады Червенские, а неподалеку от реки находится могучий град Червень. Что хотите вы делать?

Лях честно признался:

— Мы собираемся на лодках тайком ночью подплыть под Червень и коварно со стороны реки проникнуть в град Ватая. Ты, Дир, ничего общего с этим не будешь иметь, разве что, кроме того, что дашь нам лодьи и накормишь нас в Волыни.

Град Волынь находился прямо у слияния Хучвы в Буцк. Невозможно было поплыть к верховьям Хучвы, не имя опоры в граде Волынь, который принадлежал бужанам.

Долго в деланной задумчивости качал кудрявой головой князь Дир, раз за разом выпивая по кубку меда, пока не сказал:

— А что случится, если вы не добудете Червени, а вас разобьют, или же если вы потонете в болотах Хучвы?

— Никто не узнает, что это ты дал нам сотню весельных лодей, — заявил на это Лях.

— А что будет, если вы захватите Червень?

— Прикажешь сшить огромное полотнище из льна, а мы наполним его богатством Ватая, — пообещал Лях. — А в победе можешь быть уверен, поскольку с нами идет князь Мына, да и я сам знаю все тайные дороги, которые ведут через болота от Хучвы до града Ватая.

Уж как-то так странно сложилось, что по причине того, что князь Лях вел переговоры с Диром от имени Даго Пестователя, со временем все стали рассказывать, что это ляхи напали на Ватая и Червенские Грады. С тех пор полян начали называть ляхами. У народов на востоке долгое время считалось, будто бы к западу от реки Буцк проживают ляхи, хотя то было маленькое княжество, которое, со временем, при Даго Пестователе, вошло в состав державы полян. Даже через множество столетий у многих народов Польшу называли «Лехистан», хотя это не имело никакого обоснования. А поскольку мадьяры, прозываемые мардами, частенько запускали свои отряды до самых Червенских Градов, то в один прекрасный день столкнулись с Ляхом и лендзянами. По этой причине — вроде как — полян, а затем и Польшу, начали называть «Лендзьер».

В верхнем течении реки Буцк на громадном пространстве находились десятки рыбацких деревушек бужан. Так что для Дира не представляло никаких трудностей доставить не сотню, а целых сто пятьдесят лодей. Радостной показалась ему мысль, что взамен за эти лодки и гостеприимство в граде Волынь, не объявляя войны Ватаю и не потеряв ни единого воина, обогатится он, как никто из повелителей бужан до сих пор. Богатство, полученное, благодаря победы над Ватаем, могло быть потрачено им для подкупа множества противников среди обладавших силой бужан, для усмирения заговоров, пока не сделается он самодержцем. План коварного захвата Червени он посчитал великолепным, ибо, а зачем поочередно тратить время и силы на захват отдельных многочисленных градов, раз можно сразу овладеть всей Червенью. «Нет, не хворает Даго Пестователь Отсутствием Воли, — подумал Дир. — Не может быть больным человек, которому служит такой хитроумный ромей, как Петронас».

Пришел месяц опадания листьев. Днем и ночью, беспрерывно, с неба либо лили проливные дожди, либо моросило. Разлились воды рек Буцк и Хучвы, только ни для Дира, ни для Ляха, Мыны и Арне никакой помехи это не представляло. По большой воде было легче плыть, а кроме того — ну кто в Червени мог ожидать в такую погоду атаки на окруженную болотами твердыню.

Потому-то — как рассказывают — князь Ватай перестал наконец сердиться на своих слуг и на свою молодую жену. Из души его уходило ничем не обоснованное беспокойство.

Наконец-то наступили ранние осенние сумерки, с хмурого неба время от времени что-то моросило, сорвался сильный ветер, который гасил факелы на валах Червени.

В подобный вечер приятнее всего было бы усесться возле огня в уютной избе, выпить пива или меду, поболтать с приятелями или с семьей. Так что стражники на валах охраняли град небрежно, прячась от дождя неподалеку от вратной башни, дающей хоть какую-то защиту от мелкого дождя и порывов ветра. Время от времени ветер прогонял тучи, показывая полную луну, вот только гораздо чаще плотный и непроницаемый мрак окутывал град. Стража не проявляла бдительности, даже не зажигала заново погасших факелов, ибо, как можно было упомнить, на Червень никто и никогда не нападал. И хотя было известно о близящихся войсках Семовита, Мыны и Ляха, сторожам казалось очевидным, что вражеские воины поломают себе зубы в ходе захвата пограничных поселений. Ну а если они попытаются подойти под саму Червень, враги будут ослаблены и не способны сражаться.

И так бы, наверняка, и случилось, если бы тем дождливым и ветреным вечером пятьсот спешенных воинов на сотне лодок не подплыли втихую к деревушке, расположенной на правом берегу Хучвы. Деревушка была маленькой, зато зажиточной, с большими деревянными хатами и сараями под разные товары. Как раз их этой деревушки вел выложенные драницами тракт до Червени, поскольку здесь была речная пристань, которой пользовался град Червень, когда была необходимость сплавить свои товары по Хучве до реки Буцк и дальше, к русам.

Разлаялись собаки, когда почуяли, даже увидели, чужих, выскакивающих из лодей на речной берег. Только деревушка не выставила ни единого охранника, люди сидели в теплых домах, ну а собачий лай не пробуждал чьего-либо беспокойства, поскольку в округе роилось от живущих на болотах лосей, которые подходили под самые ограды, вызывая постоянный собачий лай.

Воины Ляха и Мыны получили приказ подкрасться под самые дома и только лишь по знаку, данному Ляхом, то есть, по голосу пищалки, одновременно ворваться вовнутрь и выбить всех жителей. Им было запрещено поджигать жилища, чтобы с валов Червени никто не заметил огня.

Рассказывают, что тем вечером даже благородная госпожа Арне убила своим мечом целых двух мужей, которых застало врасплох неожиданное вторжение чужаков в их дома. Не успели они схватиться за оружие и гибли под ударами мечей и топоров. Говорят, что были выбиты все мужчины, даже недоросли; погибло и множество женщин, пытавшихся защищаться. Не минула и средина ночи, как воины Ляха и Мыны уже маршировали по выложенной деревом дороге в направлении града Червень. Вел их князь Мына, который воспитывался в Червени и знал эту дорогу так же хорошо, как сам князь Ватай. Но, хотя от деревушки до града Червень было не так уже и далеко, марш воинов продолжался довольно долго. Воинам было запрещено зажигать факелы, так что шли они в плотной темноте, очень редко освещаемой луной, которая показывалась совсем на коротко. Ширина дороги составляла две телеги, воины шли по ней по четыре, иногда держась за руки, так как по причине темени не могли они видеть тех, кто шел спереди. Несколько раз случалось такое, что кто-то из воинов, одурманенных темнотой, падал с деревянной дороги прямо в болото и вопил, прося помощи. Такого сразу же убивали, ведь его крики могли услышать за стенами града. Только подобные опасения были ненужными, так как ветер дул от Червени и гудел в зарастающих болота камышах и лозах, словно море во время шторма.

Путь до Червени казался воинам Ляха и Мыны бесконечно долгим по причине темноты, дождя и пронзительного ветра. Только ни Лях, ни Мына не спешили, не подгоняла воинов и благородная госпожа Арне. Ибо учило искусство воевать, что менее бдительным человек бывает перед самым рассветом, и как раз в это время и планировалось напасть на укрепленный град.

Наконец-то в темноте стали видны несколько мигающих факелов; стало ясно — это уже Червень. Но как во мраке вскарабкаться на валы, окруженные топями и водой? Двери входной башни наверняка были хорошенько закрыты, на самой башне находилось несколько стражей. Как же форсировать башню, не вызывая шума, не ставя на ноги всех оружных, находящихся в граде Ватая?

Только Мына подумал об этом гораздо раньше. Воины несли с собой узкие лестницы. Несколько наиболее умелых приставило лестницы к валам с двух сторон от сторожевой башни. Первыми, кто по этим лестницам забрался наверх, были Мына и князь Лях. А когда наверху уже очутилось достаточное число воинов, они напали на сонную стражу надвратной башни, выбили их до одного, после чего распахнули ворота, и сотни воинов ворвались в град. Тут же загорелись сотни факелов, освещая улочки Червени и позволяя отличить своих от чужих. И так началась чудовищная резня безоружных, поскольку всех их застали врасплох, воинов Ватая. Храбрее всех — как рассказывали — сражались воины князя Ляха. Именно князь Лях со своими людьми ворвался во дворище Ватая и собственноручно убил его; когда же это случилось, Мына отдал приказ перестать убивать местных, ведь это же был его народ, которым он собирался править вместе с Арне.

Наступил день: хмурый и дождливый; воины Мыны и Ляха были измучены дорогой и сражением, они были просто голодны. Потому в одном из крупных сараев закрыли тех воинов Ватая, которые сдались и пообещали служить Мыне. Женщинам из Червени было приказано приготовить еду для завоевателей града. Вот только, Червень — это был не один град, в котором проживал князь Ватай. Неподалеку, соединенные выложенными древесными стволами дорогами, находились и другие оборонные грады, представлявшие с Червенью единое целое. В этих градах поменьше услышали отзвуки ночного сражения, на валы тут же поднялись воины Ватая в полном вооружении. Чтобы всех их победить, нужно было иметь больше, чем полтысячи воинов. Потому князь Мына приказал нескольким воинам поднять тело убитого Ватая, вместе с ним появился он с сопровождающими возле врат других градов, оглашая смерть старого князя и собственное правление, как его наследника. Еще Мына обещал, что тем, которые поддадутся его власти, не будет грозить никакая опасность, что даже воины князя Ляха не вступят в такие грады, ни у кого даже волоса с головы не упадет, все останется по-старому, с той лишь разницей, что теперь Червенью станет владеть сын Ватая, князь Мына.

До самого вечера продолжались советы воинов в тех городках, их результат было легко предвидеть. Понятное дело, что выбрали мир, а не войну. Ибо фактом была смерть князя Ватая, очевидным было и то, что после него власть должна быть передана Мыне. Не прошло и недели, как вся Червень стала послушна воле князя Мыны. А уже на следующий день были освобождены пленные, им отдали оружие, а еще Мына с Арне приняли от них присягу на Солнце, что станут они верно служить сыну Ватая. Такую же присягу Арне с Мыной приняли и от воинов малых городков, и составляющих славную Червень. Тут же были посланы люди во все крупные грады, подчиняющиеся Червени, с приказом, чтобы их градодержцы дали присягу Мыне и выплатили ему дань.

На третий день после завоевания Червени Арне обратилась к мужу своему, князю Мыне:

— Не забыл ли ты, что у границ Червенских Градов стоит громадная армия Семовита. Ты говорил, что знаешь место, где хранится сокровище Ватая. Ты должен отдать его Семовиту, а тогда он повернет свою армию, ты же станешь его вассалом и вложишь свою голову под его плащ. В противном случае, он начнет захватывать пограничные грады и уничтожать страну, которой теперь владеешь ты и я.

— Я отдам Семовиту сокровище своего отца, — согласился с ней князь Мына. — Но вначале Семовит должен разгромить войска Чемы. От здешних воинов я услышал, что Чема ожидает Семовита над рекой Ладой. Именно там и состоится сражение. А вот кто победит, этого еще никто не знает.

Эти слова успокоили благородную госпожу Арне относительно намерений Мыны. Ведь и правда, поначалу Семовит должен был сразиться с Чемой, который стоял у него на пути к Червенским Градам. А поскольку, как уже говорилось, у Семовита был трехкратный перевес над Чемой, результат этого боя нетрудно было предвидеть. «Теперь я стану княгиней», — довольно размышляла благородная госпожа Арне.

Вскоре Мына выехал в сторону пограничных градов, чтобы принять присягу верности от тамошних градодержцев. Тогда-то встретился с Арне князь Лях, который вместе с Арне и Мыной делил обширное дворище Ватая. Сегодня князь держал сеюя таинственно и разговаривал с Арне исключительно шепотом.

— Опасаюсь я, госпожа, — обратился он к Арне, — что Мына замышляет против нас что-то нехорошее. Он уговаривает меня, чтобы, по причине тесноты, царящей в Червени, я покинул град со своими воинами, а так же забрал тех воинов, которых ты отдала под его командование, чтобы обрести отцово наследие. Я должен отвезти богатые дары Диру, соединиться с нашими войсками на Коровьих Болотах и уйти от границ Градов Червенских. Если я так сделаю, ты, госпожа, останешься здесь одна, беззащитная, зависящая от милости и немилости Мыны.

— Это мой муж, — возразила на это Арне. — Не думаю я, чтобы мне грозило что-нибудь нехорошее, раз у врат Градов Червенских стоит армия Семовита. Она без труда победит Чему и доберется до Червени. А вообще-то, говоря по правде, здесь царит страшная теснота по причине тех пяти сотен воинов, благодаря которым мы Червень и захватили.

— А показал ли тебе Мына дорогу к сокровищу скифов?

— Нет. Но и для этого придет время.

— Ты столь сильно ему доверяешь? — спросил князь Лях.

Арне же ответила на это:

— Доверяю, пока армия Семовита приближается к границам Градов Червенских.

— Знай тогда, госпожа, что Мына уехал не за тем, чтобы принять присягу верности, но совершенно с иной целью. Доверенные люди предостерегают меня, что он отправился в путь, чтобы закрыть приграничные грады перед Семовитом, если тот победит Чему. Не так легко будет Семовиту добраться до Червени, раз здесь не будет ни моих войск, ни твоих, госпожа. Грады Червенские хорошо защищены, так что нелегко будет Семовиту обрести над ними власть.

— Не верю я в нехорошие замыслы Мыны, — заявила Арне, но, подумав немного, прибавила: — Делай, князь, что считаешь необходимым. Не выводи наши войска из Червени.

Потому князь Лях и не вывел из Червени своих и госпожи Арне воинов. Мало того, он послал на Коровьи Болота одного из своих доверенных воинов и приказал, чтобы стоящая там армия пересекла границу Градов Червенских, глася, что по приказу своего повелителя, князя Мыны, она должна спешить к Червени. Своим же и госпожи Арне воинам князь Лях приказал проявлять бдительность, поставив их на валы града.

Мыны не было два дня и две ночи. Вернулся он неожиданно на третью ночь, ведя с собой три сотни давних конных воинов князя Ватая, которые дали ему присягу верности. К своему изумлению, он застал Червень с воинами Ляха, которые согласились впустить в град одного только Мыну и пять десятков его воинов.

— Тесно здесь, господин! — кричали с надвратной башни воины князя Ляха. — У наших людей нет уже места, чтобы сложить голову ко сну, а ты желаешь завести в твердыню еще три сотни всадников?!

— Разве не я вами правлю? — гневно спросил Мына.

— Ты, господин. Но еще и князь Лях, но его поразила хворь.

— Разбудите мою жену, благородную госпожу Арне, — приказал Мына. — Пускай выйдет на валы, чтобы я мог с ней переговорить.

Через какое-то время Арне, закутавшись в бобровую шубу, вышла на валы.

— Чего ты желаешь, муж мой? — крикнула она Мыне и его воинам, стоящим у ворот града.

— Отдай приказ открыть ворота моим людям, — ответил ей Мына. — Здесь холодно, и я не могу ночевать на дворе.

Женщина молчала. Ее обеспокоил вид громадного числа всадников, держащих в руках факелы, ибо только лишь при их свете могли они ночью по узенькой дороге проехать верхом к воротам Червени. Неожиданно рядом с ней появился князь Лях и шепнул, чтобы она спросила у Мыны про Семовита.

— А что с Семовитом? — крикнула Арне с высоты оборонного вала.

— Воины Чемы были поражены известием о смерти моего отца, Ватая, они отказались сражаться для Чемы и распылились в разные стороны, перед тем убив Чему. Зачем ты об этом спрашиваешь, когда я тут мерзну перед воротами? Потом я все тебе расскажу.

После сделанной шепотом подсказки князя Ляха Арне ответила ему на это:

— Пускай твои воины заворачивают назад. В Червень я могу впустить только тебя и пять десятков твоих воинов. Нет у нас места для всех людей, которых ты ведешь.

— Согласен! — ответил ей Мына. — Прикажи открыть ворота.

Но когда открыли проход в надвратной башне, в град вторглась огромная толпа всадников во главе с Мыной. Кто-то из них выпустил стрелу, и та попала прямо в грудь благородной госпожи Арне. Отчаянно крича, та упала, но тут же ее голос был заглушен воплями умирающих воинов Мыны. Пятьсот человек Ляха и Арне с обнаженными мечами набросились на въезжавших в град всадников Мыны. А поскольку ворота были узкими, им несложно было справиться с прибывшими. Те въезжали в проход, словно в смертельное горлышко бутылки и гибли, отчаянно крича. Погиб Мына, убитый неизвестно от чьей руки, под ударами мечей и копий погибла почти что сотня воинов Мыны, пока остальные не бросились бежать, поняв, что узкие ворота — это ловушка для них. Во всеобщем замешательстве кто-то поджег дом в граде, и вскоре огонь начал перескакивать с одной крыши на другую. Упоенные победой, воины Ляха и Арне начали резать обитателей Червени как изменников, начались грабежи домов и насилия над женщинами. А поскольку некому было гасить пожар, очень скоро половина Червени и прилегающих к ней городков сгорела полностью. Утро открыло дымящиеся пожарища десятков домов и сотни трупов на узких улочках. Так родилась легенда, что это именно ляхи захватили Червень и стали ее властителями.

А что происходило потом — точно и не ведомо. Точно лишь одно, что никто и никогда так и не обнаружил знаменитое сокровище скифов, собранное князем Ватаем. Точно и то, что при известии о смерти не только Ватая, но и князя Мыны, через какое-то время открытыми стали для Семовита грады, принадлежащие Червени, поскольку Семовит обещал, что те не будут ни ограблены, ни сожжены. Вот как победил без боя Семовит князя Чему, без сражения смог он вступить в наполовину сожженную Червень, где ожидал его тесть, князь Лях.

Тело благородной госпожи Арне, хотя, как говаривал то один, то другой человек, была она последовательницей человека, умершего на кресте, сожгли, в соответствии с древним обычаем, на костре. При горящем траурном костре уронил слезу князь Лях, а потом, на урну с останками несколько слез уронил и Семовит. После того над глиняной урной с ее прахом насыпали курган. А поскольку в ту урну Семовит уложил много ценных украшений из золота, неоднократно курган тот раскапывали и грабили, так что теперь никто не знает и того, где находилось место погребения благородной Арне.

Дворище Ватая в Червени как-то избежало пламени. Именно там — как об этом рассказывают — принял Семовит под свой плащ не только князя Ляха, но и всех градодержцев, управлявших Градами Червенскими. И стал Семовит, который ни разу не вытащил меча против врагов, не только повелителем лендзян или же ляхов но еще Сандомирской Земли и Градов Червенских. Можно ли представить себе больший триумф?

Удивительными бывают переживания и чувства человека, который, не свершив ничего великого, не сделав хот бы одного ни отважного, ни мудрого шага; не проведя ни единой битвы, не обнажив меча против врагов, неожиданно становится своим окружением и даже врагами признан героем и истинным великаном.

Хитроумный князь Лях покорно опустился на колени перед Семовитом и изысканными словами заявил, что, на самом деле, и он сам, и благородная госпожа Арне захватили Червень и подчинили себе все Грады Червенские, затем покарали изменника Мыну, но истинным победителем является Семовит, поскольку именно сообщение о подходе его армии парализовало всяческие начинания противников. Князь Лях вложил свою голову под полу плаща Семовита и со слезами благодарности поблагодарил ему за освобождение Края лендзян, где теперь, совместно с Семовитом, сможет он владеть, как раньше.

Поначалу Семовит при этих словах отрицательно помахал рукой, ведь это именно Арне и Лях отбили от Чемы Край лендзян. Только уже через пару минут чувство благодарности в нем расплылось и куда-то пропало. А ведь и вправду, разве могла состояться победа Арне и Ляха, если бы с запада не наступало войско Семовита?

— Ты, господин, сын великана и сам великий великан, — говорил Семовиту князь Лях, и эти слова за ним повторяли все, собравшиеся в парадном зале давнего дворища Ватая.

И Семовит почувствовал себя величайшим из всех великанов. «Это не мечи Арне с Ляхом победили Ватая, но мое ужасное имя», — подумал он. А то, что подумал, вскоре и поверил.

Совершенно неожиданно родилось в Семовите и полностью заполнило его сладкое чувство собственного величия и могущества. Поднял он с коленей князя Ляха, посадил его рядом с собой на втором троне и сообщил собравшимся воинам:

— Воистину, великое дело свершилось. Отобрал я Землю Сандомирскую и Край лендзян, и добыл я Грады Червенские. Увидав меня и услышав мой голос, распались ряды воинов Чемы, распылилась его армия, а его самого убили. Наказана была и измена Мыны.

У Семовита возникло чувство, что произнесенные им слова приятно колышут его и вдымают его все выше и выше.

— Да ты, господин — великан. Величайший из великанов! — воскликнул князь Лях.

В парадном зале воины застучали мечами о щиты, раздался окрик: «Ты величайший из всех великанов!».

И, быть может, никакого несчастья бы и не случилось, ведь не один из людей на свете, благодаря лести окружения начинает верить в свое величие и безошибочность, если бы в это же время не прибыл в Червень посланец от Авданца, который сообщал Семовиту, что в Познании кровь пошла горлом у Лестка юдекса и не задушила того.

— Это тебе принадлежит Познания! Это ты теперь юдекс! — вопили воины Семовита, а князь Лях вторил им.

Семовит дал в Червени большой пир, на нем он много пил и выслушивал все более изысканную лесть. А когда под утро он отправился отдохнуть в комнату, которую перед тем занимала Арне, и улегся на кровать, застеленную шкурами лосей, то долго не мог заснуть. Ему казалось, будто бы в нем шевелится какое-то новое существо, настолько громадное, что почти что и не помещается в его теле. Совершенно позабыл он сообщения о победном продвижении армии Арне, Мыны и Ляха, о том, что это они завоевали Плоцк и подчинили всю Мазовию, а потом еще и победили отряды Чемы, завоевали Край лендзян, а под самый конец — и саму Червень. В воображении видел он только себя и собственный путь к Градам Червенским. Это каким же мудрым и хитроумным был он, Семовит, человеком, что так легко захватил Ленчиц, а потом еще подчинил себе воеводу Серадзы. Куда бы не направил он свои шаги, противник убегал от него. Почему войска Чемы сражались с Арне, Мыной и Ляхом? А делали они так потому, что верили в свою победу. А вот с ним, Семовитом, никто сражаться и не пытался. Слишком уж страшным было его имя и осознание разгрома. И так дошел Семовит до самой границы Градов Червенских. Но вот поддались бы те грады Арне и Ляху, если бы не его страшное имя? На самом деле, это не Арне с Ляхом добыли Червень, а сделал это он, Семовит. Они же были всего лишь мечом. А вот тем великаном, держащим этот меч, всегда оставался он, Семовит.

Умер Лестек, юдекс, судья сыновей Пестователя. Кто на самом деле был теперь достойным, чтобы после Лестка принять на свою голову корону юдекса? Палука, это всего лишь дуболом, которому нельзя доверить хотя бы крохи власти над братьями, ибо он не знал бы, а что с этой властью делать. Авданец был умный и отважный. Вот только, чего такого Авданец свершил? Добыл Землю шлензан и Вроцлавию, но потом — когда Сватоплук начал ему угрожать — разве не трясся он от страха, как об этом рассказывали, перед троном Пестователя? Сам Семовит никогда ни о чем Даго не упрашивал. Это он отобрал для Даго Сандомирскую Землю, подчинил себе жадных воевод, отдал Ляху Землю лендзян, а еще овладел Градами Червенскими. Потому-то, только лишь он, Семовит, должен надеть на свою голову корону.

Под утро его посетили настолько странные, что буквально пугающие мысли. А кто вообще такой, этот Даго Пестователь? Чего такого сделал он в последние годы, чтобы показать свое могущество великана? Разве не рассказывала Семовиту Арне, каким увидала она Пестователя на Вороньей Горе, когда тот страдал над утратой Зоэ? То был безвольный старец, влюбленный в молоденькой девушке. На самом же деле страной управлял Петронас, чужой человек, македонянин. Не слушали уже Пестователя его воеводы — разве не такое случилось с Желиславом в Плоцке и с Повалой в Ленчице? Имя Пестователя сегодня уже ничего не значило, не пробуждало ни у кого тревоги. Повсюду говорилось, что Пестователь болен Отсутствием Воли.

Так что Семовит должен был стать не только юдексом, но еще ему принадлежала и власть в Гнезде. Разве не было обязанностью Семовита отобрать правление у чужака, у Петронаса? А потом? А потом стать новым Пестователем по разрешению Авданца и Палуки, чтобы никто не объявил Семовита самозванцем.

Авданец могуч и богат. Авданец не захочет, чтобы юдексом стал Семовит из Крушвицы. Вот только как он поступит, когда он, Семовит, обещает ему помощь в завоевании Каракува? Что случится, когда Семовит соберет с Червенских Градов громадную дань, громадные количества золота, серебра, оружия и бросит все это под ноги братьям, Палуке и Авданцу?

Необходимо созвать съезд сыновей Пестователя. Не говорить им, кто должен стать юдексом, а всего лишь только задуматься над этим делом. Пускай сами решат, а не следует ли избрать юдексом величайшего из великанов, именно его, Семовита? Сияние золота затмит им глаза, ослепит. Его изберут юдексом и примут решение, чтобы Пестователь добровольно покинул Гнездо и отдал свой трон. Ибо только лишь Семовит, как новый Пестователь, даст им разрешение на все более новые завоевания, на расширение державы полян.

И с такими мыслями он, наконец, заснул. А когда засыпал, показалось еу, будто бы со всех сторон слышит о собственном величии и могуществе.

Вот только не стояла уже рядом с ним Арне, чтобы предупредить, что, возможно, Пестователь на самом деле не так уже и безволен. Она же знала его как необычайного великана, который даже в момент смерти, которую нанесла ему Зифика, смог возвратиться из Нави, чтобы затем судить своих врагов. Не подумал Семовит, что Пестователь, возможно, и не пожелает добровольно отдать трон и обнажит против неприятелей зачарованный Тирфинг. Мало что знал Семовит про Тирфинг, ибо давно уже Даго не вынимал его из ножен и не разил им противников, вот и Семовит то, что рассказывали ему про Тирфинг, считал сказками.

Арне, к сожалению, не было в живых, и никто не был в состоянии укротить гордыню Семовита. Князь Лях же ничего не желал, как того, чтобы Семовит стал юдексом и основался в Познании, оставляя самому Ляху не только Землю ленндзян, но еще и Грады Червенские. Потому, когда, наконец, пришли войска, скрывавшиеся на Коровьих Болотах, Лях, по поручению Семовита, наложил громадную дань на каждого обитателя Градов, неважно, были ли то вольный кметь, производящий пурпурную ткань ремесленник или же воин. А поскольку Грады Червенские были и вправду богатыми, они насыпали кучи серебра и золота в сундуки Семовита. И тогда, оплатив помощь Дира в ходе похода против Червени, с началом месяца грудзень, по безснежной, но хорошенько промерзшей земле армия Семовита выступила в дорогу. Князь Лях остался в Червени, ибо он получил титул властителя Градв Червенских и Земли лендзян, вляясь вассалом повелителя в Крушвице. Одновременно, в Геч и Жнин прибыли посланцы от Семовита с вопросом, а не должны ли, в связи со смертью Лестка, сыновья Пестователя собраться в для всех удобном месте и в удобное для всех время, чтобы определить и назначить нового юдекса.

Рассказывают, что десять возов, каждый из которых был запряжен четырьмя волами не были в состоянии забрать всего того добра, которое получил от Градов Червенских благородный господин Семовит. Всякий его воин, то ли всадник, то ли щитник, вел запасного коня, нагруженного всякими вещами. По этой причине войско продвигалось медленно, и только лишь в месяце тычень или же сечень, когда пали большие снега, добралось до Серадзы, где Семовит решил перезимовать. Он не очень-то спешил к Валяшке, которая была на сносях. Говоря по правде, Семовит несколько опасался, что та, благодаря своим чарам, в конце концов, открыла, кто же убил ее змея, и пожелает отомстить убийце. «А когда она родит мне сына, я ее убью», — обещал сам себе Семовит. И вместе с тем, боясь ее колдовства, отослал он Валяшке воз, наполненный драгоценной пурпурной тканью и восточной парчой, как следовало любящему мужу, ожидающему ребенка, рожденного из собственных чресел.

В Серадзи Семовит вновь убедился в своем необычном могуществе. Воевода Ченстох, который выкрутился от похода против Чемы, а еще раньше не желал подчиняться Семовиту, неожиданно прибыл в Серадзь, на дворе внутреннего града упал на колени в снег и умолял взять его в пестование.

— Ты — истинный великан и сын Пестователя, — говорил Ченстох. — Позволь мне, повелитель, смазать мои провинности, и прими богатые дары. Нет уже юдекса среди сыновей Пестователя, а как ходят слухи, сам он лишен воли, и ним управляет чужой человек по имени Петронас. Это его приказа я не послушал, когда он приказывал мне помочь тебе в военном походе против Чемы.

Пригласил Семовит Ченстоха в дворище Серадзи, простил ему все провинности, принял дары и сказал:

— Знаю я, что твоим и Авданца желанием является захват Каракува. Я дам вам много воинов, и вы свершите это деяние. Только поначалу я упорядочу с братьями все дела в стране.

Таким вот образом осудив Ченстоха, Семовит отослал его к Авданцу в Геч с покорной просьбой, чтобы тот, как можно скорее, прибыл в Серадзь, где его ожидает богатая добыча, полученная от Градов Червенских. Ибо Семовит — именно так должен был передать Авданцу Ченстох — желает поделиться со своими братьями не только радостью от обретенной победы, но и добытыми богатствами.

К Палуке в Жнин с подобным посольством отправился Лебедь Рыжий, который на зиму уступил Семовиту свой град и дворище в Серадзи. Затем уже целых три лошади навьючил Семовит богатейшими подарками и вместе с несколькими воинами послал их в Познанию, прилагая покорную просьбу к вдове Лестка, чтобы та приняла эти дары и пожелала прибыть в Серадзь вместе с короной юдекса, ибо, являясь вдовой после Лестка, обязана она участвовать в выборе его последователя. Кем тот должен быть — этого Семовит не сказал ни Ченстоху, ни кому-либо другому, оставляя этот вопрос на первый взгляд открытым и ожидающим своего решения сыновьями Пестователя.

Никто не знает, как на самом деле повел Авданец, и что он подумал, когда к нему прибыл воевода Ченстох. Наверняка, будучи самым понятливым из сыновей Пестователя, он сразу же догадался, а с чего это таким щедрым желает быть Семовит и даже обещает свою воинскую помощь в захвате Каракува. Быть может, в самый первый момент он почувствовал возмущение, когда Семовит выразил наглое желание объявить себя юдексом. Разве Авданец не превышал Семовита образованием, количеством воинов и богатством, а тут, за какую-то толику даров он должен был стать послушным ему. Ведь было ведомо — потому что об этом говорили во всех землях полян — что Семовит добыл Грады Червенские и победил Чему, даже не вытаскивая меча из ножен. Только Ченстох напомнил ему кое о чем, о чем в окружении Семовита лишь шептались. Семовитубыла нужна не одна лишь корона юдекса. Еще он желал объявить Пестователя карликом и сбросить его с трона в Гнезде; а вот такая мысль приятна была сердцу Авданца и приятно льстила ему.

Ибо Авданец никогда не позабыл того момента, когда прибыл он в Гнездо, чтобы просить у Пестователя помощи против Сватоплука.

Чуть ли не каждую ночь просыпался он с занозой в душе, все время вспоминая чудовищное унижение, которое познал он в Гнезде. Так что страдала гордость Авданца, и, быть может, правду говорили люди, что с того момента не по вкусу ему были самые изысканные блюда, самое сладкое питье и даже любовь с женщиной. И не было для Авданца важным что, благодаря заступничеству Пестователя и посылке Петронаса к королю Арпаду, бастард Арнульфа начал войну со Сватоплуком, из-за чего была отдалена опасность, повисшая над Авданцем. Вскоре позабыл он про благодарность, надлежащей Пестователю, даже наоборот, это чувство благодарности висело у него словно камень на шее, пока он не откинул его от себя, ибо, как гласит Книга Громов и Молний: «Чрезмерно гордый человек не может долго жить с чувством, что кому-то что-то должен, так что чувство благодарности быстро превращается в ненависть и неблагодарность». Точно так, и у Авданца в забытье ушло чувство благодарности к Пестователю и Петронасу, осталась лишь горечь познанного унижения и жажда мести.

Но вот каким образом должен был мстить он, Авданец, своему отцу, Пестователю? У него была большая, чем у Пестователя, армия, только до сих пор было грозным имя Даго Повелителя, и в решительный момент его собственные воины, возможно, струсили бы перед Пестователем. И не был уверен Авданец в остальных братьях. Возможно, они воспользовались бы оказией, чтобы все хором наброситься на него, поскольку он вырос над ними своим богатством и мужеством.

И вот теперь один из братьев, Семовит — если верить Ченстоху, готов был ценой короны юдекса объявить Пестователя карликом, а это означало уничтожить грозное имя Даго Повелителя и Господина. Что мешало Авданцу принять участие в расколдовывании имени Пестователя, чтобы из великана превратить его в карлика? Если эти чары называния людей, деяний и вещей не сработают, и имя Пестователя останется, тогда гнев Даго падет не на него, а на Семовита.

Но вот если Семовиту удастся искусство называния людей и вещей, Пестователь окажется карликом, а дружина под командованием Петронаса без труда будет побеждена, тогда на троне в Гнезде усядется Семовит, уже не только как юдекс, но и властитель. Склонит перед ним голову Авданец, насытив перед тем свою гордыню видом и осознанием поражения Пестователя. Авданец изобразит покорность, так же, как когда-то изобразил в отношении Лестка, но тщательно познает Семовита, его слабости и его силы. Найдет он все то, что является слабостью, и неожиданно ударит, свергая его, Семовита, с трона в Гнезде. Так что вопрос на встрече братьев пойдет не о короне юдекса, но о троне властителя. Потому вернулся воевода Ченстох в Серадзь с известием, что Авданец на такую встречу прибудет.

Съезд Трех Великанов — так назвали серадзькую встречу сыновей Пестователя — произошел только лишь с началом месяца, прозываемого Строгим или Лютым. Говорят, что, несмотря на суровую зиму и на трещащие от мороза деревья в чаще, на встречу прибыло множество великолепных военных кортежей, десятки красиво одетых мужчин и женщин. Огромные заснеженные луга возле Серадзи превратились вроде как в один огромный град из палаток и шалашей для сотен воинов и их вождей. В наскоро сбитых загонах ожидали своей участи стада волов и коров, овец и баранов. А когда опустились сумерки, загорелось столько костров, что ночью было светло, будто днем.

Первой прибыла вдова Лестка, благородная госпожа Жива, владеющая Познанией. К Семовиту ее пригнал страх относительно ее дальнейшего правления, ибо много было таких, как, например, Наленч, сын слепой наставницы, которые угрожали ей, что после смерти Лестка отберут у нее власть над градом. Жива привезла Семовиту корону юдекса и несколько десятков красавиц из Познании. А поскольку Познания была градом богатым, то эти женщины прибыли в замечательных шубах, сама же Жива была окутана в драгоценные меха горностаев и соболей. Живу сопровождал отряд воинов, насчитывающий более двух сотен человек, рослых и выглядящих весьма воинственными мужей.

Милостиво принял ее Семовит, взял у нее оставшуюся от Лестка корону и пообещал, что Жива сохранит власть в Познании и округе вплоть до реки Одры; а до тех пор, пока сын Лестка мал и самостоятельно не способен защищать свои владения, Жива отдастся под опеку Семовита, он же обеспечит ее достоинство владычицы града Лестка. Если же Жива не пожелает долго жить как вдова, он найдет ей мужа, в соответствии с ее волей и желаниями.

Вшехслав Палука приехал вскоре после Живы. Из Жнина он привел целых пять сотен всадников, поскольку опасался встретить по пути какой-нибудь из отрядов Петронаса. Палука не знал: этот съезд в Серадзи проводится по согласию или без согласия Пестователя, потому предпочел объехать Гнездо по большой дуге. А поскольку Земля Палук давно уже не переживала войн, воины Палуки тоже были одеты богато, у них имелись мечи и кольчуги хорошей работы. Чуть ли не каждый вел с собой трех слуг и несколько запасных лошадей с пропитанием, вином, медом и пивом. Ведь любил Палука всяческие забавы и пиры, обещая себе постоянное празднование с братьями.

Один только Авданец выглядел скромно. Его сопровождала всего лишь сотня воинов. Но на каждом была меховая пелерина и меховая шапка, а на случай боя слуга для каждого держал шлем и короткое копье. У самого Авданца имелась кольчуга тонкой работы; рукоять его меча была выложена золотом, но на спине его, несмотря на мороз, на подобие Пестователя носил он белый, потертый плащ лестка. Когда же Палука прямо спросил он, почему он так бедненько выступает перед братьями и невесткой, Авданец грубо отрезал:

— Не прибыл я сюда богато, но затем, чтобы богатым уехать отсюда.

Семовит правильно понял эти слова и сразу же поделился с Авданцем добром, которое вывез из Градов Червенских. Он думал, что Авданец, воспитанный при дворе короля Арнульфа, захочет похвастаться знанием хороший обычаев, но тот сразу же дал ему понять, что прибыл сюда как купец, который желает что-нибудь за кое-чего. Потому с прибытием Авданца закончились охоты, богатые пиры, показы воинского искусства, а начались самые обычные торги.

Пригляделся Авданец к дарам Семовита и сказал:

— То, что ты дал мне, Семовит, стоит короны юдекса. Прикажи приготовить парадный зал в Серадзи, укрась ее еловыми ветками, и я еще сегодня вечером надену эту корону на твою голову.

Удивился Семовит:

— Неужели, Авданец, не желаешь ты порадовать взор видом своих братьев? Не собираешься с нами попировать, поохотиться, развлечься?

— Спешу назад к супруге, которая родила мне второго сына, — буркнул в ответ Авданец. — Так что не по мысли мне теперь охоты и пиры. Думаю я, брат мой, о завоевании Каракува.

— Я обещал Ченстоху, что помогу вам в захвате Каракува. Но перед тем нам следует оговорить множество дел.

— Это какие же дела имеешь ты в виду? — притворился Авданец не осознающим цели Семовита.

— Подожди здесь несколько дней, и обо всем узнаешь.

— Ладно, — согласился Авданец. — Подожду три дня.

Впоследствии кто-то рассуждал о том, почему именно так, а не иначе повел себя Авданец, изображая из себя, скорее, купца, чем великого воина. И не было иного пояснения, как то, что как только встретился он с Семовитом, сразу же увидел в тот огромную гордыню. При первой же их встрече Семовит начал хвалиться, как повесил он Желислава, как победил Чему, как отбил Сандомирскую землю и Край лендзян, а потом хитростью овладел Червенью. «Неужто он настолько глуп и кислив, что не подумал о том, что, подобно Пестователю, я и сам имею своих людей среди его воинов, и потому знаю, кто на самом деле победил Чему и добыл Грады Червенские?» — задавал себе вопросы Авданец. И с тех пор его отношение к Семовиту было презрительным, хотя сам Семовит, засмотревшись в собственное величие, этого презрения даже и не заметил.

И не дождался Семовит выдающегося торжества, каким должно было стать именование его юдексом. Да, он украсил зеленью парадный зал в Серадзи, покрыл его стены драгоценными коврами из Градов Червенских, пригласил наиболее выдающихся воинов, а для Живы, Авданца и Палуки поставил на возвышении похожие на троны сидения. Для себя же, понятное дело, приказал построить особенное возвышение, обитое пурпурной тканью. Ожидал Семовит выслушать заечательные речи о собственных победах и заслугах, которые дают ему право на корону юдекса. Тем временем, Авданец все торжество испортил. Он попросту вынул из сундука корону, подошел с ней к Семовиту и со словами: «Делаем тебя юдексом», — наложил ее ему на голову. Когда же специально подготовленный оратор пожелал воспеть славные деяния Семовита, Авданец прервал его, невежливо восклицая: «Хватит болтовни, хочу мяса и вина, потому что проголодался». Мяса и вина тут же начали громко требовать присутствующие на торжестве воины Авданца, так что Семовиту не оставалось ничего другого, как покинуть дворище и отправиться к шатрам и палаткам во дворе, к приготовленным там столам с едой и питьем.

— А я думал, что Авданец знает хорошие обычаи, — пожаловался Семовит Палуке.

Но простак Палука откровенно ответил ему:

— Так он и вправду был голоден и хотел чего-нибудь выпить. Признаюсь тебе, Семовит, что я и сам предпочитаю есть и пить, а не слушать чужую болтовню.

Не удался и пир возле шатров и шалашей на дворе крепости. Жаркое подали горячим, но по причине сильного мороза оно быстро стыло. Вино и мед разогревали народ очень ненадолго. А потом стал дуть пронзительный северный ветер, посыпал снег, так что пирующие предпочли теплые избы, а не выпивку под шатрами во время метели.

Гордыня Семовита пострадала, только не посмел он проявить неуважения к Авданцу. Трудно было винить и плохую погоду. Так что Семовит проглотил случай с неудачным торжеством, как проглатывают не совсем дожаренное мясо. Ведь в качестве утешения у него имелась корона юдекса — он стал теперь судьей своих братьев. Он польстил своему тщеславию, послав гонца к Валяшке к Крушвицу с сообщением, что сделался юдексом, а теперь с нетерпением ожидает рождения великана. Он считал, что именно теперь могли бы начаться пиры, охоты и забавы, украшающие его коронацию — чего требовала от него гордыня. Вот только не позволил на это Авданец, уже на следующий день он потребовал от Семовита, чтобы тот раскрыл перед ним все проблемы, о которых упоминал ранее, будто бы те крайне важные, более важные, чем даже корона.

Откуда бралось то нетерпение Авданца, чтобы случилось то, о чем он мечтал, и чего требовала его гордость? Почему он желал, чтобы уже здесь и сейчас была брошена перчатка Даго Повелителю?

Разное рассказывали потом на эту тему. Одни говорили, что весьма сильно пострадала гордость Авданца, когда пришлось ему надеть корону юдекса на голову Семовиту, и по этой-то причине пер он к тому, чтобы отказать послушание Пестователю, желая мечами Семовита, Палуки и собственными унизить Даго Господина, а потом, убрав с дороги Семовита, самому усесться на троне в Гнезде. Другие говорили, что воспитанный при дворе Арнульфа владетелем, как всякий человек, стремящийся к власти, у Авданца повсюду имелись свои уши и глаза. Вроде бы как, еще в канун выезда в Серадзь получил он из Гнезда сообщение, что прекрасная Зоэ родила до срока Пестователю сына. Умерли и она сама, и этот преждевременно рожденный ребенок. Авданец не верил этому сообщению, но уже во время его пребывания в Серадзи его тайный посланник подтвердил его, прибавив, что похоронив жену по ромейскому обряду, то есть, без сожжения тела, Пестователь погрузился в страшное отчаяние и, покинув Гнездо, как когда-то, когда Зоэ у него похитили, закопался на Вороньей Горе. Так что дорога к трону в Гнезде лежала практически открытой, пи условии, что он объявит Пестователя карликом, прежде чем тот очнется от своего отчаяния и не возвратится в Гнездо. Только не желал Авданец сообщить об этом братьям, равно как и о том, что о делах страны ему известно больше, чем им. Так что Авданец не мог дотерпеть, и нетерпение свое проявлял Палуке и Семовиту. Пока, в конце концов, угрожая, что вот прямо сейчас он покинет дворище в Серадзи, заставил он Семовита, чтобы тот на второй день после коронации пригласил обоих братьев к себе в комнаты, где и выложил бы им свое желание объявить Пестователя лишенным воли карликом.

И не нужно было Семовиту слишком даже силиться, желая настроить братьев к этому делу. Не только они, но и все лучшие люди в стране знали, что уже несколько лет сложно было попасть к Пестователю, а если кто и получал такую возможность, как случилось с Авданцем, такой не слышал ни единого слова из уст своего властителя. От его имени всегда говорили либо Ярота, либо Петронас.

— Отец наш, Даго Пестователь, лишен воли. Страной управляет македонянин, Петронас. Был великаном Даго Господин, а сделался карликом, — заявил Семовит.

И словно единогласный приговор зазвучали слова Авданца и Палуки:

— Пестователь стал карликом.

— Стал Пестователь карликом.

Произнесли они это, не повышая голоса, но поскольку их встреча случилась поздней ночью, когда все дворище уже спало, и только трещали поленья в камине — показалось им, что эти слова громким эхо отразились ри потолка и стен.

А потом в страшной тишине, что повисла после этого, они услышали шаги за дверью и громкий стук. На короткое мгновение они испугались того, что, благодаря своим чарам, услышал эти их слова Даго Господин и появился у их двери. Но в комнату вошла Жива.

Выглядела она перепуганной.

— Простите, что мешаю вам, — промямлила она. Но потом как-то преодолела свой страх и продолжила: — Ко мне прибыл посланец из Познании. Говорит он, что несколько дней назад умерла Зоэ, родив Пестователю мертвого сына. Пестователь впал в отчаяние и отправился на Воронью Гору, чтобы предаться там искусству чар. И вроде как, его вождь, Петронас, объявил в землях, которыми Пестователь владеет, чтобы все, способные носить оружие, прибыли в Гнездо. Петронас уже знает, что вы, три великана, встретились и желаете решать дела всей страны. Давайте разъедемся поскорее, ведь он в любой день появится здесь со своими воинами и, лишив нас жизни, объявит себя властителем в Гнезде.

Перепугался Авданец, поскольку у него была только сотня воинов. Страх охватил и Палукой, поскольку даже пятьсот воинов показалась ему слишком малой армией для сражения с младшей дружиной Пестователя под предводительством Петронасом. Один лишь Семовит не показал страха. Под Серадзем в шалашах и шатрах была у него вся его армия, которую он вывел из Градов Червенских.

— Не пугай нас, Жива, — заявил Семовит. — Никто не начинает войну, когда дороги и лес засыпаны толстым слоем снега. Здесь у меня больше воинов, чем у Петронаса. Да и кто поддержит его в борьбе с сыновьями Пестователя? Окажется он самозванцем, и ни один его воин не обнажит против нас свой меч.

Авданец справился со своим страхом, и тут пробудился в нем разум.

— Не один только глубокий снег не способствует войне с нами, — сказал он. — Без приказа Пестователя не может начать Петронас войны с сыновьями Даго Повелителя.

— Пестователь лишен воли, — заметил Семовит. — Так что Петронас без труда сошлется на волю Пестователя и будет ее исполнителем.

— А по какой причине должен он был бы с нами воевать? — удивился Палука. — Мы же ничего плохого не сделали. Семовит стал юдексом, вот и все.

Даже Жива с прискорбием слушала глупые слова Палуки.

— Разве не знаешь ты, господин, — обратилась она к нему, — что Петронас — это хитроумный ромей, который давно уже догадывается о том, что вы желаете отцовской власти?

— А ты, госпожа, откуда это знаешь? — спросил у нее Авданец.

Та только пожала плечами.

— Да все об этом говорят. Когда я ехала сюда, же до меня дошли слухи, что Семовит, захватив Грады Червенские, решил сесть на троне в Гнезде.

Семовит опустил голову. Жива сказала правду. О своих замыслах он разговаривал с князем Ляхом, хвастался перед многими из своих воинов. Известия про его планы могли дойти до Пестователя и Петронаса. Это как раз Семовита Петронас имел право объявить самозванцем и вызвать всех оружных людей страны выступить против него.

От стола, за которым они сидели, советуясь, поднялся Авданец. А поскольку встал он между яркой масляной лампой и стенкой, на этой стене появилась его громадная тень.

— Завтра перед всеми нашими воинами и лучшими людьми мы объявим Пестователя лишенным воли карликом. А тот, кто лишен воли, не имеет права отдавать приазов. Завтра наши войска узнают, что единственным истинным великаном сейчас является Семовит, наш юдекс. Так что не осмелится Петронас объявить нам войну или напасть на кого-нибудь из нас. И пускай после того десятки посланцев разнесут по всей нашей державе весть про Пестователя, в котором отозвалась кровь карликов. Петронас будет думать про оборону, а нй о том, как нас атаковать. Мы же сейчас разъедемся по своим землям, а под конец месяца Бржезня снова встретимся под Сеадзем, только на сей раз уже со всеми своими войсками. Ты, госпожа Жива, тоже должна будешь прибыть сюда с послушными тебе воинами. Весной мы пойдем на Гнездо.

— Да, все именно так! — воскликнул Семовит. — Год пребывал я у роме. Там мне сообщили, в чем заключается тайна правления. А состоит все в искусстве наименования людей и дел. Достаточно назвать кого-нибудь великаном, и при нем встанут тысячи оружных людей. Достаточно назвать кого-нибудь карликом, и его покинут даже самые верные приятели.

— Пестователь стал карликом, — сказал Авданец.

— Пестователь стал карликом, — повторил Палука.

— Пестователь — уже карлик, — шепнула Жива.

И когда глядела она на трех сыновей Пестователя — рослых, широкоплечих, с длинными, почти что белыми волосами и красивыми лицами, она была уверена, что те и вправду великаны, которые без труда победят карлика.

Подобно тому, как много лет назад княжна Хельгунда, так и Даго Господин и Повелитель в одиночку вышел ночью на валы Гнезда, чтобы с их высоты охватить взглядом сотни костров, у которых встали биваком три тысячи конных и пеших воинов его трех сыновей: Семовита, Авданца, Палуки и Живы, вдовы, оставшейся после Лестка. В трех озерах, окружающих Гнездо, отражалось сияние тех костров, и, казалось, что твердыню окружило десятка полтора тысяч воинов, в то время, как в Гнезде было всего пять сотен защитников, к тому же не слишком хорошо обученных к бою. Ведь это были всего лишь стражи да верные своему господину слуги, купцы и ремесленники.

Лицо Даго Повелителя было бледным и спокойным, ярко светил у него на лбу камень Священной Андалы. Движения Пестователя, равно как и кго голос, не выражали чувства обеспокоенности, гнева или злости. Не проявил Даго Господин гнева даже тогда, когда Ярота неожиданно прибыл на Воронью Гору, чтобы сообщить ему, что войска трех его сыновей идут на Гнездо, чтобы сбросить с трона своего отца-карлика.

— Где Петронас? — только и спроси Пестователь.

Ярота пожал плечами.

— Он же чужой человек, македонянин. Почему он должен был бы сохранять тебе верность, раз тебя покинули твои сыновья и воеводы? Одни говорят, что он разыскивает по лесам и вёскам остатки твоей дружины, которая разбежалась, услышав весть о бунте твоих сыновей. Другие говорят, что он не позволит закрыть себя в какой-либо твердыне, поскольку это грозит обездвижением и поражением.

— Он прав, если так считает, — кивнул Пестователь. — Мне тоже не следует возвращаться в Гнездо, поскольку, окруженный неприятелями, я стану их невольником. Но именно там находится трон властителя, и именно там мое место.

Такое он принял решение, после чего дал знак двум десяткам согдов, которые находились на Вороньей Горе ради его личной охраны и защиты, после чего отправился с Яротой в Гнездо.

Ярота желал выпытать у него про множество дел, только не достало смелости. Не хватило ему отваги даже тогда, когда всем было ведомо, что Даго Пестователь утратил волю и стал карликом, как об этом громко заявляли его сыновья.

Еще в месяце лютом знали Ярота и Петронас, что произошло в Серадзе на Съезде Великанов. Корону юдекса получил Семовит, а потом получил от братьев согласие на захват трона в Гнезде и объявление Пестователя карликом. Когда братья разъехались, чтобы весной начать войну с отцом, Петронас дважды ездил на Воронью Гору и умолял Пестователя, чтобы тот позволил ему расправиться с каждым из его сыновей. Но все время получал отрицательный ответ.

— Мои сыновья еще придут в себя, опомнятся, — говорил Пестователь. — Не допустят они, чтобы внутренняя война уничтожила эту землю, как это произошло при Пепельноволосом. Владеть этой страной можно только лишь по доброй воле, без кровопролития, получив из моих рук Священную Андалу. А я им ее не отдам. Так что они попросту разъедутся по своим владениям. А что они получат, спихнув меня с трона? Только лишь один из них сможет усесться в Гнезде, а это приведет к неодобрению оставшихся. Я этого побаиваюсь, поскольку это означало бы войну между братьями. Ослабнет наша держава, если они поделят ее между собой.

— Господин мой и повелитель, — объяснял Пестователю Ярота. — Твоя Священная Андала для твоих сыновей уже не считается, равно как и твой титул Пестователя. Они мечтают о княжеских коронах, хотят быть комесами, палатинами. Авданец желает нашу землю сделать христианской, чтобы ввести народ наш в историю, что сам ты обещал сделать, но не сделал.

— Не пришло еще к этому время, — пожал плечами Пестователь.

— Авданец думает иначе, — не скрывал нетерпения Ярота. — Ты все еще колеблешься: от кого принять веру — от ромеев или от тевтонских епископов. Авданец давно уже решил это, так как долго жил у Арнульфа.

— Разве не понимает он, что, для того, чтобы принять новую веру, необходимо быь очень могущественным, ибо слабая страна получит не только новую веру, но и вынуждена будет принять новую власть, — отвечал на это Пестователь.

И еще заявил он Петронасу:

— Не извлеку я свой Тирфинг против собственных сыновей. Не буду я детоубийцей, поскольку однажды уже так сделал, и теперь с тревогой и отвращением вспоминаю тот миг.

— Ты имеешь в виду детей Зифики, мой повелитель? — спросил Петронас.

Но ответа он не услышал.

И так вот проходили дни, недели и даже месяцы. Не сделал Пестователь ничего, чтобы уничтожить бунтовщиков, все время оставался он на Вороньей Горе, переполненный болью после смерти Зоэ. Не мог он отряхнуться от этой боли, и иногда на множество часов впадал в странное онемение. Он не желал ничего пить и есть, целыми часами всматривался в Священный Огонь, подпитываемый ворожеями и жерцами. Когда же ему докладывали, что сыновья объявили его безвольным карликом, бывали такие минуты, когда в глубине души он и сам начинал верить, будто бы отозвалась в нем кровь карликового народа. И вновь ничего не делал, чтобы усмирить мятеж, поскольку не хотел убивать сыновей.

На память знал он каждое предложение из Книги Громов и Молний. Учила та книга, что, чтобы править людьми, властитель иногда должен изображать другого, чем является на самом деле. Последние годы он притворялся безвольным, чтобы побудить сыновей действовать, заставить их обрести новые завоевания, расширить границы державы, поскольку сам он, связанный присягой со Сватоплуком и опасаясь войны с Моравской Державой, не мог проводить новых завоеваний. Он думал, что в один прекрасный день сможет заключить сыновей в твердые властные оковы. Но изображение из себя безвольного, сделалось его второй натурой. После смерти Зоэ он и вправду почувствовал себя безвольным. Ибо только лишь двух женщин любил он в своей жизни — Зифику, которой пришлось умереть по его причине, и Зоэ, которую отобрала у него судьба. Он чувствовал, что никогда уже не полюбит никакой женщины, но и не мог воскресить в себе любви к власти. Ужасной казалась ему мысль, что, как это было ему предсказано, будет он жить очень долго, но жизнь эта будет наполнена лишь печалью одиночества. Охватило его тогда чувство изнеможения властью, и если бы в тот момент появился на Вороньей Горе кто-либо из его сыновей, прежде всего — Авданец, опустился бы он перед ним на колени и вложил бы голову под его посеревший и потертый белый плащ, быть может, даже добровольно отдал бы ему Священную Андалу, точно так, как это сделал Пепельноволосый. К сожалению, не прибыл тогда на Воронью Гору никто из его сыновей, лишь доходили до Пестователя известия, что возле града Серадз накапливаются войска, что там над ним насмехаются и собираются силой стащить его с трона.

И вот пришел месяц травень, потом — май, и вот наступило начало месяца сбора черва. На Воронью Гору прибыл Ярота с известием, что, состоящая из трех тысяч всадников и щитников армия его сыновей и Живы идет на Гнездо.

— Сколько у тебя людей? — спросил Пестователь.

— Пять сотен конных.

— Идем к Гнезду и становимся против моих сыновей, — принял решение Пестователь.

Он отправился в Гнездо и вместе с Яротой начал готовить твердыню к обороне. Силы у него там были небольшие, но сама крепость была могучей, ее сложно было захватить. Здесь он мог бы защищаться хотя бы и год, поскольку Ярота постарался собрать здесь большие запасы хлеба и мяса. Ярота глубоко верил в то, что, уже после нескольких месяцев безрезультатной осады Гнезда, трое сыновей Пестователя и Жива как-то начнут переговоры и отступят от града. Тем более, что, как гласили слухи, сын слепой наставницы, Наленч, собрал большое количество воинов и начал осаждать Познанию, поскольку — как он утверждал — град принадлежал ему, а не Живе, отравившей его мать.

Прибыли войска сыновей Пестователя и плотным кольцом окружили озера вокруг Гнезда. Они не торопились штурмовать град, осознавая, что пришлось бы понести огромные жертвы, но при том, все равно бы не могли они победить Даго. Сыновья Пестователя верили в то, что начнет действовать магическая сила называния людей и деяний. Защитники Гнезда поймут, наконец, что Пестователь — всего лишь безвольный карлик, и в Гнезде начнет шириться измена. В конце концов, кто-то откроет ворота града для их войск, так что Гнездо будет добыто без боя.

Чаще всего Пестователь просиживал в своих комнатах или на троне в пустом парадном зале, где впадал то странное онемение или усталость властью, а может — и жизнью. Он не мог пробудить в себе ненависти к своим сыновьям, сверхчеловеческим усилием казалось ему взятие Тирфинга в руки. Дважды в град впускали послов от его сыновей, только он не желал с ними говорить. И не потому, что чувствовал себя оскорбленным в своей гордости, но — как ему самому казалось — что у него, попросту, не было сил для такого разговора.

— Повелитель, что творится с тобой? — спрашивал его обеспокоенный Ярота.

— Не знаю, — отвечал ему Пестователь. — А вдруг во мне отозвалась кровь карликов? Если бы нас окружали войска велетов или Сватоплука, я бы знал, что делать. Но сейчас против меня стоят мои сыновья. Быть может, именно это лишает меня воли и желания сражаться.

Ярота перестал скрывать, в каком настроении находится Даго Господин и Повелитель. Всякий раз, когда Даго выходил на защитные валы или на двор и встречал воинов, защищавших твердыню, он чувствовал на себе их внимательные взгляды, которые, казалось, спрашивают: «а может, он и вправду сделался карликом?». Потому он перестал днем встречаться с людьми; в одиночку выходил он на валы по ночам и часами глядел на костры, горящие вокруг трех озер, окружавших крепость.

Всякий день ожидали штурма, но наступления не было. Посылаемые в лагерь сыновей Пестователя шпионы приносили известия, что три брата и Жива постоянно пируют, насмехаясь над лишенным воли Пестователем. Слабела в Яроте надежда на то, что им все надоест, и они отступят от Гнезда, каким-то образом договорившись с отцом. Все чаще приходило в голову Яроте, что если сам он желает уйти с жизнью, однажды придется ему изменить Пестователю и приказать открыть врата.

Той ночью, когда Пестователь опять в одиночку появился на валах и молча глядел на горящие вокруг Гнезда костры, ожидая на утро нападения на град, Ярота подошел к своему повелителю.

— Думаю я, что и на завтра не отважатся они штурмовать валы, — утешительным тоном сказал он Пестователю.

Тот, как будто не слыша слов канцлера, спросил:

— Это правда, что все грады и все лучшие и богатые люди обратились против меня, когда стал я признан карликом?

— Так, господин.

— И даже сын Клодавы в Витландии?

— Так, господин.

— И у тебя нет никаких известий о Петронасе?

— Нет, гсподин. Это ведь человек чужой. Македонянин. Возможно, он уже у ромеев, ведь он же оттуда родом.

— А его жена, дочка Арпада? Его сын Семомысл?

— Еще в месяце травне забрал он их из Гнезда и спрятал или же взял с собой к ромеям. Он первым поверил, будто бы ты карлик. Плохо ты сделал, господин, возвышая его над другими.

— Тебя я тоже возвысил. И ты тоже предашь меня, — ответил на это Даго Господин.

— Да клянусь тебе, повелитель… — начал было Великий Канцлер.

Но Даго Господин прервал его:

— Не клянись, Ярота. Властители не верят присягам. Возможно, что я и карлик, но пока что остаюсь твоим повелителем.

Устыдившийся Ярота хотел уйти, но Даго Господин задержал его.

— Если завтра мои сыновья пришлют послов, я приму их в парадном зале.

— И заключишь с ними договоренность? — обрадовался Ярота.

Не услышав ответа, он какое-то время еще постоял на валах возле Пестователя, а потом исчез в темноте.

Той ночью Ярота приказал приоткрыть крылья врат и на миг исчез в ночной темноте, чтобы встретиться с Семовитом, Авданцем и Палукой.

— Наленч занял Познанию, — сообщил ему Семовит. — Нет у нас времени торчать здесь бесконечно по причине упорства карлика. Или ты завтра откроешь нам врата или после нашей победы будешь повешен рядом с псом. Выбирай, Ярота. Мне ведь Великий Канцлер тоже будет нужен.

— Он согласился принять посольство, — открыл Ярота.

— Он всего лишь хочет тянуть время. А мы должны помочь Живе, — отозвался раздраженный Авданец. — У тебя имеется доступ к нему в любое время дня и ночи. Убей его.

— Убей его, — повторил и Палука.

— Ну да, убей его тихонько, а вину мы свалим на согдов, — присоветовал Семовит.

Ярота возвратился в Гнездо. Давно уже проклевывалась в нем мысль убить Даго Повелителя и таким образом разрешить торги между Пестователем и его сыновьями. Да, вину можно было свалить на согдов, а потом повесить их всех как людей чужих, следовательно, способных на всяческую подлость.

После полуночи Ярота вооружился длинным стилетом из дамасской стали и тихонечко отправился в комнаты Пестователя. Два согда, стерегущих двери, не говоря ни слова, расступились перед ним; они были привыкшими к тому, что Ярота в любое время дня и ночи имел доступ к их повелителю. Так что Ярота вошел, закрыл за собой дверь, и в свете догоравшей масляной лампы ему показалось, будто бы видит он на устланном шкурами белых медведей ложе людской силуэт, накрытый белым плащом.

Подкрался он к кровати Пестователя и нанес сильный удар стилетом в это тело под плащом.

Только стилет с громадным трудом пронзил плащ и вошел в шкуру белого медведя. Тогда Ярота услышал голос у себя за спиной:

— И зачем же ты это сделал? Я сам хотел отдать власть.

Лезвие проклятого Тирфинга отрубило голову Канцлеру, а кровь, брызнувшая из его шеи, залила все ложе и пол в комнате.

На следующий день войска трех сыновей Пестователя увидели на надвратной башне прибитую к деревянной балке голову Великого Канцлера, Яроты.

В полдень три посла от сыновей Пестователя опустились на колени перед троном, на котором сидел Даго Господин.

— Твои сыновья, повелитель, — заявил один из них, — обещают тебе жизнь и здоровье, если ты, вместе со своими двумя десятками согдов, завтра добровольно покинешь Гнездо и уедешь либо к ромеям, либо на запад, откуда когда-то и пришел. В сердцах твоих сыновей нет измены, какая была в сердце Яроты.

— Тогда пускай прибудут под ворота Гнезда и дадут присягу на солнце, что я уйду отсюда свободным, и что никто не станет меня беспокоить, — ответил им Пестователь.

И случилось так, что три сына Пестователя: Семовит, Авданец и Палука еще в тот же самый день встали перед воротами Гнезда и, вытянув руки к заходящему солнцу, дали присягу, что если Даго Повелитель отдаст им трон и покинет Гнездо, ни его самого, ни его стражу, сложенную из согдов, никто не станет беспокоить. Пестователь принял эту присягу и пообещал, что завтра утром вместе с согдами покинет твердыню.

Известие о том, что Пестователь решил вместе с согдами покинуть Гнездо, вызвало беспокойство среди защитников крепости. Многие воины, а так же ремесленники, бросились к ногам Пестователя и поклялись ему, что станут защищать его до последней капли крови. Окружили Пестователя и женщины, целовали край его плаща с пятнами крови Яроты, протягивали к нему на своих руках маленьких детей, чтобы повелитель погладил их по головкам и тем самым осчастливил на всю жизнь. Многие из них восклицали:

— Господин наш! Ты никакой не карлик, а великан. Вытащи против своих сыновей заколдованный меч и покарай их за непослушание.

Пестователь стоял среди этой толпы, позволял целовать край своего плаща, гладил детей по головкам, пока, наконец, от него не услышали:

— Не хочу я, чтобы вы гибли в братоубийственной войне. Ужасное дело — убить своих братьев, но еще более страшное дело убивать своих сыновей.

— И куда пойдешь ты, повелитель? — спрашивал народ в Гнезде.

— Туда, — указал Пестователь на запад. — Пойду туда, откуда пришел. Я желал выстроить здесь могучую державу и ввести ее в историю. Но это требует много времени, а сыновья мои нетерпеливы. Уступлю я им, ибо брезгую я проливать братскую кровь.

А подумав, добавил:

— Я обеспечил вам много лет спокойствия, вы могли жить богато и размножаться. А сыновья мои говорят, будто бы во мне отозвалась кровь карликов. Должен ли владеть вами карлик? Мои сыновья — это великаны. Они добыли край любушан, землю шлензан и Вроцлавию, край лендзян и Червенские Грады.

Спросила у Даго какая-то женщина:

— Повелитель наш ясный, разве ты навсегда уже останешься карликом? И никогда уже не вернутся к тебе силы великана?

Рассказывают, что после этих слов Пестователь весь вздрогнул, а золотое сияние камня Священной Андалы столь ярко блеснуло у него на лбу, что людям пришлось закрыть веки, чтобы не ослепнуть. Тогда Даго Повелитель ушел в свои комнаты, а стоящие у его дверей согды получили приказ никого к нему не допускать.

Обитатели Гнезда почти всю ночь кружили по улицам, вознося окрики в честь Пестователя и молясь за него своим богам. Ибо для всех сделалось ясно, что Даго Повелитель был великим властителем, не желал он воевать со своими сыновьями, а их обитателей Гнезда, желал уберечь от несчастий войны.

А вот его сыновья и Жива провели бессонную ночь. У себя в шатре они пили сытный мед, но друг с другом не разговаривали. Каждого из них подкусывали злые мысли. Семовит размышлял над тем, что обязан он сделать, когда усядется на троне в Гнезде, как вынудить дальнейшее послушание от своих братьев и воевод, из которых некоторые, например, сын Клодавы в Витландии, воевода Оржи из Ленчицы и Наленч в Познании желали быть самостоятельными комесами. Авданца пожирали псы амбиций, что сейчас он помог Семовиту подняться столь высоко. «И вновь желает он добыть все, всю власть, не вытащив меча в бою», — с горечью рассуждал он. А вот Палуча испытывал толику страха. У него не помещалось в голове, что со дня на день, с недели на неделю можно, благодаря искусству называния деяний и людей из великана сделать карлика. Боялся Палука того, что все видимое им — это некий странный сон, из которого он внезапно пробудится и снова увидит Пестователя великаном. Только лишь Жива, как мстительная женщина, время от времени шептала:

— Нужно его убить. Вы же не собираетесь держаться присяги? Я должна получить назад свою Познанию.

— Замолчи, женщина! — закричал на нее Авданец, в конце концов. — Мы отберем у Наленча Познанию и повесим его рядом с псом. Но зачем ты советуешь убить Пестователя? Разве ты не знаешь того, что ждет сына, вытащившего меч против своего отца? Он будет назван отцеубийцей и, даже если бы имел он могущественную армию, всегда найдется такой, кто вонзит ему нож в спину. Наш народ ненавидит отцеубийц.

— Правильно, — кивнул Семовит. — Пестователь должен уйти свободно. Не займу я трона, запятнанного кровью своего отца.

— Считается только лишь то, что было названо, — напомнил им Авданец. — Мы назвали Пестователя карликом, и он стал карликом. Только вот искусство называния людей и деяний поняли не только великие, но и малые. Что будет с нами, если народ назовет нас завтра отцеубийцами?

И в качестве предупреждения рассказал им Авданец услышанную у Арнульфа историю короля франков, Людовика Набожного, который, обвиненный тремя своими сыновьями в несправедливом разделе государства, целых два раза свергался ими с трона и трижды должен был короноваться в короли. Особенно поучительным был пример, когда три сына Людовика Набожного — Пепин, Людовик и Лотарь — свергли отца с трона, его молодую жену сослали в монастырь, а самого короля подвергли унизительному публичному покаянию в монастыре святого Медарда. Вскоре оказалось, что не только народ, но и благородные и богатые люди возмутились слишком суровой и унизительной трактовкой их давнего повелителя, они восстали против сыновей Людовика и возвратили трон старому королю.

— Вот какими могут быть результаты, если мы слишком сурово обойдемся с Даго Господином, — предостерегал их всех Авданец. — Народ не всегда готов стерпеть вид брошенного в прах властителя, который в течение многих лет обеспечивал ему мир и благоденствие. Давайте сохраним в этом деле умеренность и осторожность, ибо многие воеводы могут воспользоваться случаем и встать на защиту униженного Пестователя, обратиться против нас и увеличить свою власть. Еще хуже может статься, если мы убьем его и станем отцеубийцами и самозванцами.

— Верно, — соглашался с ним Семовит. — Отпустим Пестователя с миром, не отбирая у него жизни и чрез меры не унижая его. Нам важно лишь то, чтобы он отдал нам трон в Гнезде.

Так советовались они, пока, наконец, не наступил рассвет, и на безоблачное небо не поднялось солнце. И тогда тысячи воинов трех сыновей Пестователя покинули свои шатры и образовали длинную и широкую шпалеру от врат Гнезда вплоть до недалекого леса. В этой толпе на своих конях заняли места три сына Пестователя, чтобы видеть карлика, который покинул ради одного из них свой трон.

Наконец-то врата Гнезда раскрылись. Окруженный двумя десятками согдов, в белых плащах, с белыми пиками в руках, из твердыни выехал мужчина на белом коне. На нем была позолоченная кольчуга; меч на боку, по обычаю аскоманнов, свисал с плеча на ремне. Мужчина носил белый, потертый плащ. На его лбу сиял золотистый камень.

— Это Пестователь. Это Даго и Повелитель, — прошел шумок по толпе воинов сыновей Пестователя.

Никто не мог оторвать глаз от величественной фигуры на белом коне.

Даго же, окруженный согдами, ехал с низко опущенной головой, не глядя ни влево, ни вправо, ни перед собой, ни оглядываясь назад. О чем думал он в этот унизительный миг, когда переставал быть властителем? Возможно, о Зифике или Зоэ? Или о других умерших, которые ушли в Навь и сделали его самым одиноким из всех людей? А может размышлял он над удивительным искусством называния людей и деяний, которым пользовался так много лет, что оно, наконец, обратилось оно против него. Возможно, ин и вправду чувствовал себя карликом и потому уезжал со спущенной головой? Возможно, в этот такой долгий и унизительный момент перестал он верить, что был он из рода великана Бозы, на самом же деле жил обычным человеком, рожденным в карликовом роду Землинов.

Даго не знал, куда он едет. Да, он был тевтонским графом, но примет ли его король Арнульф Каринтийский? Или, может, отправиться к ромеям? Сегодня несколько раз спросил он своих верных согдов: «Куда отправимся?». А те неизменно отвечали: «Куда глаза глядят, господин».

Так что ехал Даго прямо, между толпами воинов своих сыновей, освобожденный от чуства ненависти, ибо чувствовал себя карликом, которого победили великаны из его семени. Вот только, раз они выросли великанами, возможно ли было то, что сами появились из семени карлика? Неужто и вправду сделался он достойным презрения карликом?

Зачарованным было искусство правления людьми. Искусство называния деяний и людей. Что бы случилось, если бы еще месяц или два назад он сам объявил сыновей карликами, а потом, будучи великаном и собрав огромную армию, победил их всех разом или каждого по отдельности? Сколько раз сам пользовался он этим зачарованным искусством? Скольких назвал он извергами, изменниками, живодерами — и этого хватало, чтобы в глазах людей именно таким те и стали. Разве не назвал он Хельгунду — Лже-Хельгундой, и та никогда уже не возвратилась в Гнездо, поскольку народ считал, что настоящую Хельгунду порубили мечами…

До леса осталось еще несколько стай. Через мгновение окруженный согдами Даго Пестователь исчезнет между стволами деревьев и в зелени листьев. Через мгновение братья триумфально вступят в Гнездо, и Семовит усядется в парадном зале на троне Пестователя.

Как вдруг кто-то из толпы воинов пронзительно завопил:

— Это карлик! Даго — он же карлик! Порубим карлика мечами!

Три всадника вырвались из шпалеры перед Пестователем и помчалось к Даго, вопреки приказам Авданца, Семовита и Палуки.

— Отступите немного, — приказал Пестователь своим согдам.

А затем извлек из ножен свой чудовищный Тирфинг и стал ожидать приближавшихся.

Бой длился недолго. Меч Тирфинг несколько раз блеснул на солнце, и трое воинов с отрубленными головами очутились на земле.

Молчание царило в рядах сыновей Пестователя. Никто не шевельнулся, чтобы отомстить за смерть своих товарищей. Всех поразил и парализовал вид этой стычки. Неожиданно дошло до них, что Пестователь не был карликом, хотя и покидал Гнездо как карлик.

Три трупа с отрубленными головами валялись на дороге. Три лошади с громким ржанием бегали по полю без своих всадников. А Даго Пестователь и двадцать согдов исчезли в лесу. Никто и не пытался гнаться за Даго, поскольку его меч показал сверхъестественную мощь. Воинов манило Гнездо и открытые врата града.

— За мной! — отдал приказ Семвит и первым поскакал в Гнездо, чтобы усесться на троне Пестователя.

Тем временем, почти что целый день, с кратким отдыхом в полдень, продвигался через лес отряд воинов, окружавших Даго Повелителя. Согды молчали, они были переполнены тревогой о своих склавинских женах и детях, оставшихся в Гнезде. Только у них самих не было выбора — на них, как на чужаках, разрядился бы гнев воинов сыновей Пестователя. Поэтому они предпочли отъехать подальше со своим повелителем, сохраняя ему верность.

Даго тоже молчал и даже не спрашивал: а куда это они направляют своих лошадей. Он казался онемевшим, полностью погруженным в отчаянии и печали. Пестователь положился на командира согдов, на человека по имени Корвин, который — он один — казалось, знал, куда ведет властителя и свой отряд.

Вот только Даго Повелитевль не был ни печальным, ни отчаявшимся. Если бы его спросили о том, что он чувствует, то не знал бы, как это назвать. Были мгновения, когда он вообще ни о чем не думал, вслушавшись в топот конских копыт, пение птиц в лесу, бряцание упряжи и стремян. Но временами в нем пробуждался настолько страшный гнев, что ему казалось, будто бы ежатся волосы на голове. В такие моменты ему хотелось завернуть коня и, вытащив Тирфинг, готов он был броситься на всю армию своих сыновей. Его пальцы сжимались тогда на поводьях коня так сильно, что костяшки белели. Но через какое-то время его снова охватывало то странное онемение. А потом он чувствовал ужасную горечь. Что такого злого сделал он своим сыновьям, что они изгнали его из Гнезда и согнали с трона? Ведь он же дал всем им тихое разрешение на добычу все новых и новых земель и расширение собственной власти. Он разделил между ними свою державу, как сеньор делит ее между вассалами. Жили все они в богатстве и славе. Почему же не уважили они его любви к Зоэ и отчаяния после ее смерти. Он помогал им в сложных ситуациях — спас от поражения Лестка и Палуку, спас Авданца, открыл для Арне дорогу на Плоцк и к дальнейшим победам. Почему они не понимали, что не мог он вытаскивать из ножен свой Тирфинг, ибо связывал его вечный мир со Сватоплуком. И хотя властители не привыкли сдерживать свои присяги, он должен был остаться верным им, поскольку созданная им держава пока что оставалось более слабым по сравнению с Великой Моравой.

Это правда, что он не желал новой веры. Но разве вводил новую веру на завоеванных собою землях Авданец, хотя обещал это Вичингу и Арнульфу? Новую веру мог принять только лишь могучий повелитель, с хорошо организованной и весьма вооруженной державой, чтобы она не попала потом в руки тевтонских епископов или ромеев. Пример Ростислава и Сватоплука был наилучшим доказательством, что новая вера означала еще и зависимость от епископов. И если ты желал сохранить свободу и независимость, потом нужно было сражаться с чужими войсками так, как это делал Сватоплук. Поэтому Даго поначалу хотел возрасти силой и разговаривать с тевтонскими епископами и маркграфами, как равный с равными. С этой мыслью он обеспечил стране множество лет мира, позволил, чтобы размножался народ, чтобы он оброс жирком богатства. Не принял он короны князя, комеса или палатина. К власти пришел он как Пестователь, и как Пестователь желал умереть, сохраняя веру в то, что всегда и везде будет хранить свободу собственного народа. И это мало чего значило, что слова о свободе народа, на самом деле, мало чего означали, но народ хотел и верил, что ними правит властитель из народа, а не какой-то там комес или князь, которого они возненавидели бы точно также, как это случилось с Голубом Пепельноволосым.

И вот куда должен был он теперь направится? К ромеям, чтобы выпрашивать у них армию и воевать с сыновьями? Не желал ведь он гражданской войны, которая уничтожила державу Пепельноволосого? Поехать к Арнульфу и напомнить тому о любви, которую испытывал он к его отцу, Карломану? Или отправиться к Сватоплуку и отдаться на его милость или немилость, на его помощь или неволю?

Они выехали из леса на поля, поросшие буйно пшеницей и просом, с людными деревушками и громадными стадами скота на лугах. Никто его радостно не приветствовал, никто не знал, что вот едет Даго Господин и Повелитель, изгнанный из собственного дома и лишенный трона.

Вернется ли он когда-нибудь к власти? Книга Громов и Молний учила, что в мире ничто не повторяется дважды одинаковым образом. Когда в Плоцке его бросили в ледяную воду, народ верил, что он бессмертен и возвратится из Нави. Сейчас было иначе. Ему необходимо было бы убеждать простых и лучших людей, что остался великаном. Но вот кем был он на самом деле: карликом или великаном? Ведь великан никогда не позволил бы изгнать себя из укрепленного града. Так что, может они и были правы, называя его карликом? Ведь всю жизнь дергали ним сомнения, а вправду ли зачал его великан Боза.

Снова въехали они в лес, где было больше всего буков и грабов. Преодолели какую-то мелкую речку и очутились в чаще, через которую вела лишь узкая дорога для пары лошадей. Когда же солнце скрылось за деревьями, они внезапно очутились на поляне, на которой стояли десятки шалашей и шатров, на опушке пасся крупный табун лошадей, насчитывающий, похоже с тысячу голов. Даго увидел сотни вооруженных мужчин, а из самого крупного шатра к нему вышел Петронас в пурпурном плаще, в блестящих доспехах, с обнаженной головой с белыми длинными волосами.

— Добро пожаловать, мой господин и повелитель, — смиренно поклонился он Пестователю. — Войди в шатер и поешь. Ведь ты устал от долгого пути.

Пестователь соскочил с коня и, не говоря ни слова, прошел в шатер Петронаса, где его уже ожидал стол, уставленный мисками с мясом и кувшинами сытного меда.

Прежде чем надкусить жареную баранью ногу и выпить первый кубок меда, спросил Даго:

— Зачем ты меня ожидал? Разве не ведомо тебе, что я карлик?

Петронас не уселся за стол вместе с Пестователем. Вытянувшись в струнку, он ответил:

— В момент своего рождения, мой господин, я был назван карликом, а ведь я командовал твоей дружиной и много раз побеждал могучих врагов словно великан. Имя мое звучало: Кир. Я сын королевы Зифики. Ты назвал меня карликом и приказал убить, но Порай из Плоцка и Херим отдали меня на воспитание ромеям.

Пестователь взял со стола кубок с вином и опорожнил его одним глотком.

— Я знал об этом, — глухо промолвил он. — Догадался в тот самый момент, когда охватила тебя горячка, называемая Жаждой Деяний. Знаю и то, что полюбил Зоэ так сильно, поскольку она напоминала мне твою мать, Зифику.

А потом спросил:

— Зачем ты вернулся?

— Потому что хочу, чтобы ты понял свою ошибку и назвал меня великаном, так же, как признал великанами своих сыновей, которые тебя предали.

— И что тебе с этого будет? Я — карлик. Так как же я могу назвать тебя великаном?

— Не калик ты, повелитель. Только лишь великан способен, как ты, проглотить всяческие унижения, чтобы потом обнажить меч справедливости.

Петронас упал на колени перед Пестователем и вложил свою голову под полу его белого, потертого плаща.

— Назови меня великаном, господин. Я ожидал этого много лет. Это неправда, будто бы женщина обязана умереть, рожая великана. Назови меня великаном, ибо считается лишь то, что было названо. Я буду иметь право говорить о себе: «Великан!», и задрожат от страха изменники, когда узнают об этом. Пускай услышит простой народ и лучшие люди, что не все твои сыновья предали тебя и оставили самого. При тебе остался один великан — твой первородный сын.

Сотряслось тело Пестователя судорогами. Хотел он сытным медом наполнить посеребренный кубок, только кувшин выпал из его рук и широкой лужей разлился по столу. Дошло до него, когда-то, переполненный гордыней, он сделал неверный шаг и пошел кривым путем. Если бы тогда признал он Кира, не должна была умирать Зифика, не очутился бы он, нагой и больной в лесу, среди пожирателей конины, не пережил бы он множество унижений, не нужно было бы вновь сражаться за власть. Он мог создать великую державу, а рядом с ним была бы великолепная Зифика.

— Знаю, что ты сказал мне правду. Никто, кроме моего сына, не может иметь таких белых волос, как у тебя. Твои деяния, твои сражения с велетами давно уже обратили мое внимание, что ты поступаешь, словно великан. Только переполняла меня гордыня. И даже то, что ты не позволил закрыть себя в Гнезде, но находишься здесь, с огромной армией, уже является для меня доказательством, что в твоих жилах течет кровь древних спалов. Я называю тебя великаном!

Петронас поднялся с коленей.

— Этого мало, господин. Назови меня великаном в присутствии своих войск и народа, которым я передам для этого специальное сообщение через посланников. Выйди со мной перед шатер и дай мне имя. Ибо считается только лишь то, что было названым.

Неверным шагом вышел Пестователь из шатра, туда, где собрались сотни воинов его младшей дружины.

Все видели, как опускается перед Пестователем на колени великий вождь Петронас, а Даго Господин и Повелитель вынимает из ножен свой зачарованный меч Тирфинг и бьет им, плашмя, по правому плечу стоящего перед ним.

— Это вот мой первородный сын, рожденный королевой Зификой и посланный на обучение к ромеям. Когда-то имя его звучало: Кир, но теперь же он зовется Петронасом. Он такой же великан, как иные мои сыновья, которые предали меня, я же, не желая их убивать, добровольно отдал им трон в Гнезде. И вот теперь повторяю всем: Петронас — великан. Это он после меня когда-нибудь возьмет трон в Гнезде, поскольку рожден он королевой и моей первой женой.

Поднялся Петронас, гордо взял себя под бока и крикнул воинам:

— Чтобы завладеть троном в Гнезде, сыновья Даго Господина назвали его карликом, себя же объявив великанами. Скажите сами, могут ли от карлика родиться великаны? Остался великаном Даго Господин и Повелитель, ибо, как от зубра не родится тур, так и от карлика не родятся великаны. Вот и я рои от Даго Господина, и потому я великан. Тайной покрыл я свое происхождение, поскольку знал я, что когда-нибудь моему отцу изменят. Имя мое звучало: Кир. А что значит это имя? И трауром покроются жены тех, кто изменил своему повелителю.

Большая лесная поляна наполнилась стуком мечей, которыми воины били о щиты. И стук этот перекатывался по поляне словно гром, отражаясь эхом в чаще и вновь возвращаясь на поляну. Воины любили Петронаса, поскольку именно он показал им, как побеждать велетов, а еще не позволил замкнуть себя ни в какой твердыне, но оставался на свободе, чтобы, прячась по лесам, мог наращивать силу и отомстить за оскорбления Даго Господина.

Пришел вечер. Воины разожгли костры, на которых жарили убитых овец и телят. Между отрядами раздали бочки с пивом и медом. Поляна кипела сотнями голосов, поскольку по-настоящему крупная армия размещалась на ней.

В самом большом шатре друг против друга сидели Даго и Кир.

— Я мог тебя, повелитель, убить тысячекратно, поскольку всегда был рядом с тобой. Мысль о мести за смерть моей матери, за то, что ты обрек на смерть и меня, просто просила применить стилет. Только я хотел, чтобы ты признал меня сыном и объявил великаном. И так произошло, потому что должно было произойти.

— И все же, я повел себя как карлик, — тихо заявил Даго.

— Нет, господин. Один только великан способен был снести такое унижение, которое уготовили тебе трое твоих сыновей. Мне рассказывали, как одним ударом своего Тирфинга ты убил целых троих воина Семовита. Разве способен на такое деяние карлик? Зачал тебя, повелитель, великан Боза, меня же зачал великан Даго. Так кто устроит перед нами, когда об этом узнает народ? Сейчас мы пойдем на Ленчицу, где нас ждет горбатый Оржи, который тоже великан, но его назвали карликом, поскольку у него вырос горб. К нему, с ребенком, рожденным от Оржи, сбежала жена Семовита по имени Валяшка. Это, мой повелитель, дочка князя Ляха. От Ляха мы получим помощь. И от народа, который не желает князьков и комесов, но желает Пестователя. Если народ поверит, что ты остался великаном, а я — спасшийся Кир, Семовит окажется самозванцем.

Тем вечером Пестователь много ел и много пил. А утром проснулся с чувством удивительной легкости и свободы. Не носил он уже в себе бремени вины за смерть Зифики. Королева Зифика вернулась к нему как Зоэ, а потом ушла в Навь, только не было в том его вины. А рядом с ним нашелся его первородный сын, Кир, который выжил, благодаря мудрости Херим, величайшего из приятелей Пестователя. Боги желали, чтобы Даго Господин познал вкус своих ошибок, а еще понял, что такое гордыня. Женщина не обязана умирать, чтобы родить великана, ибо великана узнают только по его деяниям. «Боги способствуют мне», — размышлял Даго, и решил он отослать жерцам и ворожеям с Вороньей Горы выслать горсть золотых нумизматов, чтобы ради славы его возжигали они жертвенные огни и убивали быков. Вспомнились ему последние предложения из Книги Громов и Молний: «Властитель обязан быть великим, чтобы простой народ и лучшие люди сгибали шеи перед его величием». Только часто повелитель обязан стать малым, дабы народ мог сделаться похожим на него и тем более полюбить.

Тем временем, в Гнезде Семовит ожидал целых шесть дней, когда на его голову торжественно возложат корону комеса. Ювелиры делали ее медленно, придавая ей блеска и величия драгоценными камнями. Они были переполнены страхом, понравится ли ему корона, не выгонит ли он их, не угостит плетями или вообще не осудит на смерть. Ибо, как многие уже успели убедиться, Семовит был строгим повелителем. По причине малой, но неудачной вещи вспыхивал он гневом и сурово наказывал, присуждая к бичеванию, стоянию у позорного столба и даже к виселице. Каждого, кто даже в самом близком кругу вспоминал про Пестователя — если об этом доносили Семовиту — он карал самым суровым образом. Народ не испытал нему любви, и потому, возможно, никто не выдал ему женщин, что были женами согдов, не указали и детей, рожденных от согдов.

Вообще-то по природе своей Семовит не был из породы грубых и жестоких людей. Но уже в первый день после овладения Гнездом посланец из Крушвиц принес ему известие, что его жена, красавица Валяшка, родив сына, сбежала к Оржи в Ленчицу, поскольку отцом своего ребенка признала она Оржи. Не мог переболеть Семовит, что Валяшка выбрала не его — красавца-мужчину — но предпочла горбуна, которого сам он презирал.

А потом пришли сообщения о том, что не все признали его преемником Пестователя. Этого не сделал властитель Виляндии, а это была уже не мелочь. Урожай ожидался хороший, множество судов-шкут, наполненных пшеницей и просом, воском и мехами, должно было поплыть осенью вниз по течению Висулы, вплоть до града Гедана. А вот там — какую теперь оплату получит Семовит? Такую самую, как Даго Пестователь, или меньшую, ибо не признал сын Клодавы власти Семовита.

В Познании правил Наленч, и Жива постоянно приставала к Семовиту с нареканиями, что тот не думает о будущем ее самой и ее сына, рожденного от Лестка. Оржи тоже отказался признавать Семовита, да еще и принял к себе Валяшку. Война же за Ленчиц и за Валяшку означала потерю дружбы князя Ляха. А будет ли у Семовита достаточно сил, чтобы одновременно захватывать Познанию, подчинять себе Витляндию и осаждать Ленчиц, рискуя враждебностью лендзян и Ляха?

— Если ты ударишь на Оржи, мы утратим Червенские Грады, — пояснял Семовиту Авданец. — Хорошо, покараешь свою жену, Валяшку, убьешь горбуна, но тогда к тебе перестанут поступать прибыли от Червенских Градов, и, кто знает, а не нападут ли на тебя в один прекрасный день войска князя Ляха. Плюнь ты на Валяшку. Найдем мы тебе другую жену, а с Ляхом останемся в дружеских отношениях. Ты же не можешь одновременно воевать со столькими неприятелями, тем более, что ты обещал мне и Ченстоху помочь захватить Каракув.

Таким вот образом, расправу над Валяшкой и Оржи Семовит отложил на более поздний час, подавляя собственный гнев. Его злило то, что так долго изготавливают для него корону, но опять же Авданец усмирил его злость. «Наш отец, Даго, не имел никакого значения в мире, поскольку не носил титула князя или комеса, а себя приказал называть каким-то там Пестователем. Знаешь ли ты, сколько унижений пережил я при дворе Аргульфа, поскольку каждому должен был обманно объяснять, что „князь“ на нашем языке означает то же самое, что и „Пестователь“. Так что ты обязан стать комесом, а потом и одним из палатинов короля франков».

Только на самом деле скрыто думал, не бросая подозрений на себя, что следует убить Семовита, который опять, ни разу не вытащив меча из ножен, уселся на троне в Гнезде, причем, при помощи его самого, Авданца.

И тут пришло неожиданное сообщение, что изгнанный Пестователь встретил в дремучем лесу над рекой Пилицей тысячу своих оружных мужей, практически всю младшую дружину. Говорили, что Петронас дал ему доказательства того, что он и есть потерявшийся сын Зифики по имени Кир, которого Даго приказал убить еще ребенком. Только теперь Кир ему это простил и теперь встал рядом с ним, а Пестователь назвал его великаном. Если эти известия были правдивыми, это означало, что Кир сделался законным преемником Пестователя, поскольку родился от его первой жены, Зифики.

— Все это ложь! Отрезайте языки тем, которые все это повторяют, — пугал Семовит.

Только вести о Кире и огромной армии Пестователя уже кружили по вескам и малым градам, они проникали в твердыни Гнезда, Серадза, Крушвицы и Познани. И отрезание языков не помогало. То, о чем нельзя было говорить громко, передавалось шепотом. Так что до Семовита и Авданца доходили вести, что, вроде бы как, Даго Господин, во главе войска, которым командует Кир, осел в Ленчице, и только лишь он туда прибыл, у него появился Наленч, спрятал голову под его плащ и попросил титул градодержца Познании. И Даго дал ему его, ничего не помня про маленького сына Лестка. Взамен же он получил более пятисот щитников и сотню тяжеловооруженных всадников Наленча.

— Среди простого народа и даже среди нашего войска, — сказал Семовиту недалекий умом Палука, — что рано мы объявили своего отца карликом. Он, возможно, и карлик, но вот Кир был назван великаном. Что станется, если вступит он в Землю Палук и захватит мой Жнин?

— Не будь трусом, Палука. Твое имя достаточно страшно, чтобы удержать этого Кира от сражения, даже если был он назван великаном.

— А известно ли тебе, брат, что означает Кир? Говорят, что на чужих языках это означает траур и плач.

— Это ложь, Палука. Я был год у ромеев и немного знаю греческий зык. У ромеев слово «Кир» вовсе не означает траура, это такое же самое имя, как и Петронас.

Палука поверил. Но вот поверили ли другие?

В канцелярию в Гнезде приходили письма от послов из различных стран: от тевтонцев, от Сватоплука, от князя Ляха, от эстов, от пырысян. Пестователь убил Великого Канцлера Яроту. Его следовало заменить. Но кем? Кто так же хорошо, как покойный, разбирался в политике державы и владел столькими языками, читал и писал на латыни, по-гречески, на языке тевтонцев. Так что Семовит хлопотал, кого же объявить Великим Канцлером, только подобного человека в своем окружении не нашел. Так что непрочитанными остались рулоны писем. Они валом лежали в канцелярии Семовита, и не было ведомо, а чего же хотят повелители из-за ближайших границ. Только лишь Авданец, заглянув однажды в это сборище рулонов, обнаружил такие, что были написаны на языке франков и сообщали, что умер князь Сватоплук. Власть после него взяли в вои руки сыновья: Моймир и Сватоплук Второй, но война с тевтонцами все так же продолжалась.

— А хорошо это или плохо? — спрашивал у Авданца Семовит.

— Не знаю, брат, — откровенно признавался Авданец. — Только для меня верно одно, что ты должен дать мне много воинов, поскольку хочу я добыть Каракув. Раз князь Сватоплук умер, в Великой Мораве сейчас, должно быть, огромное замешательство. Еще неизвестно, являются ли хорошими правителями сыновья Сватоплука: Моймир и Сватоплук Второй. Это единственная оказия, чтобы именно в подобный момент ударить на Каракув и захватить его.

— Только сейчас я не могу дать тебе воинов. Вначале я должен подчинить себе своих вассалов, — заявлял Семовит.

— В таком случае, забудь про мысль, чтобы это я надел тебе на голову корону комеса. Ты не сдержал обещания, которое я получил от тебя в Серадзи.

— Это сделает Палука, — презрительно заметил Авданцу Семовит.

В ночь перед коронацией Семовит пережил трудные минуты. «Арне, — призывал он про себя. — Только ты верила, что я буду занимать трон Пестователя. Почему так случилось, что перестало мне хватать тебя и твоих мудрых советов». А потом раз за разом звал к себе шпионов и расспрашивал у них, что творится в державе.

— Прости нас, повелитель, — умоляли Семовита посланцы, возвращающиеся из различных сторон. — Да не падет на нас твой гнев. Только много имеется таких, которые видели, как сын Зифики победил велетов и спас жизнь Палуке и Лестку. Многие еще говорили, что это Кир сумел убедить короля Арпада, чтобы тот помог тевтонцам в войне со Сватоплуком. Ведь жена Кира — это дочка Арпада, и у них уже родился сын по имени Семомысл. Ты вместе с братьями объявил, что Пестователь — это карлик. Вот только народ говорит, что он, как никто на свете, познал науку притворства. Нужно было его убить, господин, поскольку не только он, но и его первородный сын стал великаном.

Презрительно относился к этим вестям Семовит. Одно дело, что там болтает простонародье, а другое дело — факты. Сразу же после коронации он обещал себе, что отправится на Ленчиц, окружит Пестователя, а потом отрубит головы Даго Повелителю, Валяшке и Оржи, и пускай это могло означать ссору с князем Ляхом. Ночью перед самой коронацией пришла к Семовиту Жива. Была она все такой же молодой и красивой. Скинула она с себя рубаху и, обнаженная, влезла к нему в ложе.

— Пускай затвердеет твой корень, — шептала она, — ибо ничто не дает такой силы, как проведенная с женщиной ночь. Ну да, ты, вроде как, брат моего мужа, но разве не сказано в наших законах, что второй брат обязан заменить мужа, пока его вдова не найдет себе другого?

И поимел Семовит жену своего брата, Живу, она же стонала от каждого движения его корня. А когда Семовит прыснул в нее своим семенем, сказала:

— Кто знает, господин, а не родится ли вскоре у тебя бастард, подумай об этом.

Только Семовит не услышал слов Живы. Только спросил:

— Придешь ли ты ко мне завтра снова?

— Приду, господин. И очень широко раздвину перед тобой ноги.

Авданец переживал серьезное беспокойство. Близился момент равенства дня и ночи. На Горе Шлензе ожидала его удивительнейшая женщина и удивительнейшее наслаждение. Так что же делал он здесь, в Гнезде? Какое ему было дело до коронации Семовита, раз он и так собирался вскоре отобрать у того власть? Его травила ужасная тоска по Шлензе и по ее священникам. И была эта точка настолько сильная, что Авданец не мог заснуть. Еще до рассвета приказал он разбудить своих воинов, оседлать лошадей, и когда утро сменилось днем, он уже направлялся к Шлензе, подгоняя лошадей плетками, чтобы успеть к моменту равноденствия.

Неожиданный отъезд Авданца Семовита не поразил. Даже можно было сказать, что подарил некое успокоение. Неоднократно предупреждала его Жива, которая считала, будто бы ее связь с Семовитом переродится в нечто более постоянное, что от Палуки ничего ему не угрожает, зато Авданца пожирают амбиции, так что никогда нельзя быть уверенным, когда захочется ему предать смерти того, кто занял трон Пестователя.

Почти что тысячу всадников и щитников насчитывала армия Авданца. И на столько воинов сделалось беднее войско Семовита. Только вот имело ли это значение, раз Кир, известный как Петронас, имел всего лишь половину того, что имелось у Семовита.

Торжество коронации Семовита в комесы державы полян прошло весьма скромно. Да, корона, изготовленная золотых дел мастерами в Гнезде выглядела роскошно, но Палука настолько неуклюже надел ее Семовиту на голову, что какое-то время та торчала криво, вызывая тихие смешки собранных в парадном зале воинов и лучших людей. На торжество не приехал ни один воевода: ни Ченстох, ни новый воевода Мазовии, не говоря уже про Наленча или Оржи, которые явно выступали как враги Семовита. Тем не менее, Семовит был доволен, он дал богатый пир, а потом беднякам на первом посаде бросал серебряные солиды.

Полюбил Семовит свой трон в Гнезде, полюбил и свою корону комеса. Злился он лишь потому, что нет Великого Канцлера, который во все стороны света отослал бы посланцев с сообщением о его коронации. У окружавших Семовита людей иногда складывалось впечатление, что их повелитель, похоже, слишком полюбил свою корону. Бывало, что в пустом парадном зале он стал сидеть один, закутавшись в пурпурный плащ, обшитый горностаями, и часами не гнул шею, чтобы корона на голове лежала ровно. Он познал чуть ли не полноту счастья, когда Жива нашла ему человека, который писал по-франкски — купца из Майнца — и продиктовал ему письмо к Арнульфу с просьбой дать ему титул палатина, взамен за то, что держава полян будет полностью подчинена Арнульфу. Дошло ли это письмо до Арнульфа — неизвестно, поскольку при дворе короля тевтонцев царил беспорядок. Дело в том, что уже год исполнилось ребенку Арнульфа, сыну, рожденному от законной жены. И Арнульф боялся бунта со стороны собственных сыновей, бастардов, которые желали между собой поделить восточную державу франков, а теперь все права теряли, раз родился наследник, маленький Людовик, названный Дитя. Опасаясь того, что бвстард Цвентиболд может прервать военные действия на границе Великой Моравы и пожелает проявить явное непослушание отцу, король Арнульф образовал для него лотарингское королевство и лал Цвентибольду полную власть над ним. Одновременно Арнульф начал приготовления к своему римскому походу, чтобы, наконец-то, позволить сбя короновать императором всех франков. Как известно, поход этот закончился параличем Арнульфа, которого-таки короновали императором. Так что, в такой вот ситуации письмо от какого-то там комеса Семовита, которому хотелось сделаться палатином, не произвел при дворе Арнульфа никакого впечатления, и никто Семовиту даже не отправил ответного письма.

Тем временем, под конец месяца червень, Палука заявил Семовиту, что должен он возвращаться на свои земли, ибо дошли до него слухи, что народ кашебе и другие поморские племена при известии о том, что Палука пребывает где-то далеко, намеревается пограбить деревни и наиболее слабые городки.

— Вот сейчас ты обязан показать, что ты истинный властитель и великан, — все время повторяла Жива Семовиту. — Ударь на Познанию и отбери этот град для моего сына, которого я родила от Лестка.

— И кто должен это сделать? Ушел Авданец, и ушел Палука. У меня не более чем тысяча и еще пять сотен воинов, — объяснял ей Семовит, который в Гнезде чувствовал себя в безопасности, ну а на самом деле никогда в поле и не сражался.

— Но ведь ты же победил Мазовию, обрел Край лендзян, Червенские Грады и Сандомирскую Землю.

— Это правда, — согласился Семовит. — Но теперь мне хорошо в Гнезде.

И тогда сказала ему Жива:

— Опозорил тебя горбатый Оржи, забрав у тебя жену и родив с нею сына. Обнажил ли ты меч, чтобы стереть этот позор? А еще боишься ударить на Наленча в Познании. Быть может, именно потому все больше людей и повторяет, что ты выиграл войну с Ватаем и Чемой, не вытаскивая меча, поскольку за тебя все сделали князь Лях и благородная госпожа Арне.

Очень больно укололи эти слова Семовита, они же предопределили смерть Живы. Еще той же ночью приказал он отравить ее и сына Лестка. А еще разослал воеводам приказы, чтобы сразу же после жатвы подготовили они для него сильные и многочисленные отряды ради войны, которую Семовит решил объявить Киру. Подобные письма выслал он Авданцу и Палуке. Ведь уже долгое время доходили до него сведения, что Пестователь и Кир со всеми удобствами проживают в Ленчице, ба, даже воевода Ленчиц начал им способствовать, точно так же, как и князь Лях, который сделался теперь тестем Оржи. То есть, Семовит желал нацелить мечи на Пестователя, на Кира и на Оржи.

Палука пообещал прибыть с войском сразу же после сбора урожая. От Авданца никаких сообщений не поступало. Только лишь некий полслепой жерца начал в пивной в Гнезде рассказывать, будто бы Авданец, едучи сам на Гору Шлензу, чтобы принять там участие в торжествах равенства дня и ночи, был предательски подстрелен стрелой в спину и умирал целых два дня. Еще говорил тот же жерца, что когда-то Авданец был предупрежден жерцами на Шлензе, что три шага может он сделать безнаказанно, но после четвертого должен будет погибнуть. А этим четвертым шагом было непослушание отцу и помощь в бунте Семовита.

Жерца повесили на третьем посаде. Но от жены Авданца Семовит вскоре получил восковую табличку, что и вправду Авданец погиб, застреленный предательской стрелой, когда поднимался на Шлензу. После этого сообщения Семовит тут же сел на коня и с воинами, как можно скорее, направился в Геч, чтобы захватить земли Авдунца.

Только все грады он застал запертыми и готовыми к обороне: Геч, Честрам, Вроцлавию. Еще узнал он, что жена Авданца, княжна Аске, взяла с собой своего первородного сына, Скарбимира, и второго, только-только родившегося, и отправилась с ними в Ленчиц, чтобы умолять Пестователя о милости для себя и своих детей. В руки Пестователя передала она все земли Авданца, которые тот когда-то пообещал Пестователю.

Но, чтобы осаждать Геч, Честрам или Вроцлавию — Семовит не мог и мечтать. Ему следовало иметь в три, а то и в четыре раза больше воинов, чем было у него. И тогда решил он ударить на Ленчиц, только поначалу подождать поддержки от Палуки и Мазовии.

Но, прежде чем это произошло, по примеру Пестователя, отправился Семовит на Воронью Гору. Там он щедро одарил тамошних жерцов и ворожеев, приказал забить рослого быка и попросил разъяснить ему его же положение. Разве не стал он комесом, которому все поляне обязаны проявлять послушание? Разве не знал народ, что сделался Пестователь карликом и покинул Гнездо, свесив голову?

— Только лишь теперь ты о нас вспомнил, светлый повелитель? — спросил у него в полночь седой ворожей с лицом, настолько заросшим волосами, что с трудом можно было увидеть его глаза. — Разве не ведаешь ты, что Пестователь носит на голове Священную Андалу? Он получил ее в дар от Пепельноволосого. Попроси его, чтобы он добровольно и без кровопролития отдал ее тебе.

— Андала, это всего лишь обычная ременная повязка на голову, — злился Семовит. — Теперь властители носят короны комесов или королей.

— Тогда стань королем, — ответил ему ворожей.

И с этой мыслью Семовит вернулся в Гнездо. Правильно, он станет королем. Примет новую веру от тевтонских епископов, они помажут его священными маслами, делая королем по воле Христа, подобно тому, как по воле Христа правили императоры ромеев, которых он сам видел.

В парадном зале Семовит собрал всех своих лучших людей и выдающихся воинов. Публично назвал он великим вождем некоего Корибута, именовал многих владык.

— Решил я стать королем, — объявил он всем. — Вы сами знаете, поскольку собственными глазами видели, что Пестователь превратился в карлика. Почему тогда этот карлик до сих пор пребывает в моей державе?

Один только Корибут осмелился ответить ему:

— Ты назвал Пестователя карликом, и стал тот карликом. Но назвал ли ты так же и его первородного сына, Кира? Ты говорил, будто бы тот македонянин, а тот, тем временем, оказался сыном королевы Зифики. Знаешь ли ты, повелитель, что вся Мазовия грозит тебе бунтом, поскольку ее законным владыкой является сын Зифики — Кир, великан? Не ты, а именно он обладает правами на Мазовию. Советую я тебе, что, прежде чем соберутся все войска Мазовии, ты ударил бы на Пестователя и провел битву с Киром, потому что сейчас он слаб. Намного слабее тебя.

Только лишь в этот момент понял Семовит, что искусство называния людей, деяний и вещей было не из легких. Чтобы заниматься им, недостаточно было иметь силу и произнести несколько слов. Еще следовало иметь в себе или на себе какую-нибудь волшебную силу или, хотя бы, ту Священную Андалу, которой сам он пренебрег. Быть может, в других краях считались короны юдексов, комесов и королей, но здесь более всего значила как раз Священная Андала.

Метался Семовит по бывшей комнате Пестователя, не зная, как дальше направлять свою судьбу. Не стало даже Живы, чтобы послужить ему хитроумным женским советом. Погиб Авданец, не приходил и глупый Палука. Остался он один, полагающийся исключительно на себя самого.

Но, наконец-то, под конец следующего месяца подтянулись войска Палуки силой в тысячу всадников и пять сотен щитников. Сам он тоже прибыл, чтобы помочь брату. Семовиту хватило пары дней, чтобы приготовиться к воинскому походу. А потом они выступили с Палукой под Ленчиц, где сидели Пестователь, Кир и жена Авданца, княжна Аске. А когда Семовит вступил в ленчицкую землю, приказал все вёски жечь и рушить гумна, наполненные не обмолоченным зерном. Ослепила его ненависть, не понял он, что тем самым возбуждает к себе ненависть простого народа, и никто уже не верит, чтобы был он законным наследником Пестователя, поскольку сам Даго Пестователь никогда не уничтожал свои вёски и грады.

И, наконец, встал он перед градом Ленчиц с замкнутыми вратами, а на валах стояли лучницы и те, что должны были метать камни и лить смолу на головы осаждающих.

К войскам Семовита выехал на старом коне седой старец, которому жизнь уже не была важна. Бормоча себе под нос, заявил он:

— Нет в граде Ленчиц ни Даго Пестователя, ни сына его, Кира. Покинули град воевода Оржи и его жена, Валяшка. Здесь находится только Аске и ее сын, Скарбимир. Если ты, господин, начнешь осаду, сзади атакуют тебя войска Кира и Оржи.

— Хочу драться! — воскликнул Семовит. — Пускай не прячутся за женскими юбками, за валами града, но станут в открытом поле.

— Пускай так и будет, господин. Они ожидают тебя там, где земля превратилась в песок. Это место они выбрали для того, чтобы кровь воинов удобрила ту землю и сделала ее урожайной.

Семовит отпустил старика, а потом начал советоваться с Палукой, Корибутом и другими владыками. Все они слышали, что к югу, не так далеко отсюда, имеется громадный кусок земли, где не растет трава, нет ни капли воды, и только в самом центре этой пустыни высится одинокое сухое дерево. Окрестный люд боялся этого места, поскольку было оно неким чудом природы в этой плодородной земле. Место это называли Блудищем, поскольку не было там каких-либо дорог или тропок, а всякий след тут же засыпался ветром, так что путник долго мог блуждать там, чтобы в конце упасть мертвым по причине отсутствия воды и от усталости. Пустыню Блудище отмечали отбеленные солнцем скелеты людей и животных, безрассудно зашедших туда.

Почему именно это место выбрали Кир и Пестователь для проведения открытого боя? Может хотели одним только видом его посеять страх в сердцах воинов Семовита и Палуки?

И на самом деле: Палука перепугался.

— Пойду с тобой куда угодно, лишь бы там был достаток воды и травы, — признался он. — А в пустыне я сражаться не умею.

— А они: Кир и Пестователь? Или ты думаешь, что у них другие, чем у нас, лошади, что у них сколько захотят воды и травы?

— Пестователь же волшебник, — сказал Палука. — Вот и выбрал заколдованное место.

— Тогда, почему он не зачаровал нас, когда мы изгоняли его из Гнезда? — спросил Семовит.

Не мог объяснить этого красивый, но глуповатый Палука. Семовит же приказал убить несколько коров, чтобы из их шкур сделать бурдюки для воды. Еще приказал к каждому коню привязать охапку травы и погрузить на запасных лошадей мешки с овсом. И вот так, под конец месяца, прозываемого серпнем, выступили они в сторону Пустыни Блудища. И им пришлось поспешить, чтобы провести с Пестователем решающую битву, ибо, как стало известно, из Плоцка уже выступил отряд мазовян, для которых Кир, сын Зифики, был истинным властителем.

Через пять дней медленного продвижения, чтобы лошади не слишком уставали, Семовит, наконец-то, добрался до края Пустыни Блудища, и вот тут-то беспокойство и неуверенность начали прокрадываться в умы его воинов. Все они были, в основном, родом с земель плодородных, в которых было полно сочных лугов, пересекаемых речками или ручьями, из болотистых окраин или дремучих лесов, в которых шумели громадные деревья. Потом-то они сразу же начали чувствовать себя неуверенно, когда копыта их лошадей начали топтать все более редкие купы травы, леса уступили место карликовым деревьям со странными и даже пугающими формами. Могло показаться, что эти деревья скрючились в муке, вызванной отсутствием воды, борьбой за каждую капельку влаги. А потом перед воинами неожиданно отрылось громадное, кажущееся бесконечным пространство желтого песка, который вел себя будто некое удивительнейшее, живое существо, поскольку легкий ветер постоянно перемещал песчинки, и постоянно изменял поверхность, то насыпая небольшие дюны, то вызывая исчезновение только что насыпанных холмов. Воины, которые когда-то плавали в Витландию в качестве охранников на судах с зерном, и которым было дано видеть море, готовы были поклясться, что снова имеют дело с морем, только теперь не полным воды и шумящих волн, но морем песка, где, подобно тому, как морские валы, вздымались огромные дюны, либо же, песок морщился, словно морская глубина после легонького дуновения ветра. О море им было известно, что оно скрывает чудовищные глубины. А в них пропадал всякий, кто выпал с лодьи и не умел плавать. А вдруг, и в этих песках грозила такая же опасность?

Стоял жаркий полдень, над пустыней висело чистое, синее небо, белизна песка обманывала глаза. Легкий ветер с пустыни, вместо прохлады, приносил еще больший жар. У людей пересыхали глотки, языки делались, словно сделанными из дерева; то же самое испытывали и лошади, постоянно тряся головами и прося воды. А тут еще тот страх перед пустыней, который воины все меньше скрывали от своих командиров. Никто не верил, будто бы где-то там, в средине того самого безмерного моря песка прятались Пестователь, Кир и их воины, хотя высланные на юг разведчики вернулись с известием, что величина пустыни не превышает здесь ста двадцати парсангов, и на противоположном ее краю неприятели разбили свой войсковой лагерь. То есть, через пустыню можно было проехать в течение нескольких часов, только ни Палука, ни Семовит, не смели отдать воинам подобного приказа. Поездка через пустыню должна была вызвать ослабление сил как воинов, так и лошадей. И тогда легко мог Пестователь победить усталое войско.

— Подождем карлика здесь, — принял решение Семовит. — Пускай он пересечет пустыню.

Воины с радостью приняли это решение и ревностно взялись расставлять шатры и палатки на краю пустыни. Приказ Семовита звучал разумно, только всем было ясно, что продиктован он не разумом Семовита, а его страхом перед пустыней и Пестователем. Обратил на это его внимание Палука, говоря в укромном месте:

— А что будет, если карлик не пожелает прийти к нам? Ведь это не он должен доказать, будто бы он не карлик, но ты обязан доказать всем, будто бы стал великаном.

— Тогда выступай против него, — резко заметил ему на это Семовит.

Но Палука только лишь пожал плечами и насмешливо сказал:

— А разве это я уселся на троне в Гнезде? Я прибыл, чтобы тебе помочь. Но вот драться за тебя не стану.

Семовит замолк, поскольку именно сейчас менее всего желал ссоры. Вшехслав Палука был единственным, кто остался у него в сражении с Пестователем. Так что дождался он, когда жердники поставили ему шатер, где он спрятался перед жгучими лучами солнца. Точно так же поступил и Палука, а так же те воины, которым хватало тени в палатках.

После полудня солнце и небо покрылись легкой мглой. Солнечные лучи уже не так палили, но воздух был полон духоты. На горизонте показался край громадной черной тучи, отозвались далекие раскаты грома. Видя приближающуюся бурю, воины согнали лошадей в средину палаточного лагеря и начали их привязывать к утлым сосенкам. Они же тщательно крепили жерди палаток и шатров, понимая, что их ждет сражение с сильным ветром. Все были счастливы, что Семовит не приказал им ехать в пустыню, а именно здесь, на ее краю позволил расположиться на отдых.

Тем временем, черная туча все быстрее стала заполнять небо, напитываясь бурым цветом. Раскаты грома сделались более слышными, зигзаги молний рассекали небо. Воздух словно бы застыл, но все чувствовали, что вот-вот сорвется страшный вихрь. Люди боялись бури, звуки грома и молнии переполняли их страхом, так как они считали их проявлением гнева Сварога.

Перепуганный Палука вбежал в шатер Семовита.

— Предупреждал я тебя перед чарами Даго Повелителя. Это он направил на нас бурю.

— Ты сказал: «Даго Повелителя». Он уже не Даго Повелитель, но карлик, — презрительным тоном заметил Семовит.

Палуке вдруг показалось, что понял он смысл дел, которые до сих пор были недоступны его разуму.

— Следовало его убить или оставить на троне в Гнезде, — с гневом в голосе заявил он. — Авданец во сто крат был достойнее трона, чем ты, Семовит, а ведь не согласился он ни принять корону юдекса, ни занять трон в Гнезде. Разве не известно тебе, что Пестователь много месяцев провел На Вороньей Горе среди ворожеев и жерцов? Те научили его чарам, и вот теперб своим искусством он уничтожит нас.

— Да это всего лишь буря. Да, большая, но не больше того, — успокаивающим тоном говорил Семовит, хотя и сам был переполнен страхом.

Они вышли из шатра и поглядели на пустыню, на небо, покрытое черной тучей. А потом они, и все их войска, увидели, как через пустыню движутся к ним три достигающие неба, вращающиеся громадные столбы или трубы, сложенные из мелкого песка. Двигались они с юга, на своем пути всасывая в себя все находящееся на земле — маленькие деревца, какие-то ветки, листья, а прежде всего, песок. Три смерча были похожи на трех великанов, стремящихся от Пестователя в направлении лагеря Палуки и Семовита, уничтожая все на своем пути.

Палука грохнулся на колени и протянул руки к южной стороне горизонта.

— Господин мой, Даго Повелитель! — кричал он. — Сохрани мне жизнь, и я буду тебе верно служить. Отступлю я от Семовита, ибо не заслужил он твоего трона в Гнезде. Знаю я, что тебе предсказали сто лет жизни. Не карлик ты, и никогда им не был, но всегда ты был величайшим из великанов.

Слышал этот вопль Палуки его брат, Семовит, слышали и все воины. Разгневанный Семовит вытащил меч из ножен, и хотел уже было вонзить лезвие в спину стоящего на коленях Палуки, но окружили его воины и вырвали меч из его рук.

— Не совершай, господин, преступления братоубийства, — поясняли они разоруженному Семовиту. — Это ведь может лишь увеличить гнев Пестователя. Давайте же примем на себя удар великанов, поскольку они направляются к нам так спешно, что даже бегство ничего не даст.

— В седла! — скомандовал Семовит.

Воины быстро исполнили его приказ. Уселись в седла, сформировали боевые порядки и с обнаженными мечами ожидали прихода трех могучих, вращающихся вихрей, которые казались им безумными великанами.

А вскоре им сделалось видно, что когда великаны добрались до края пустыни, где они уже не могли захватывать мелкий песок, вихри как будто бы ослабели, съежились. Три могучих вихря прошли через лагерь Семовита и Палуки, обсыпав всех песком, вырывая из земли жерди и вздымая вверх полотнища палаток, но особого вреда никому не причиняя. Один из вращающихся великанов, вроде как, подхватил двух всадников на лошадях, приподнял на пару шагов вверх и вновь поставил на земле.

Люди и животные отряхивались от песка, закрывая глаза от вспыхивающих молний и затыкая уши перед не смолкающими раскатами грома, который раздавался то на одном краю пустыни, то на другом. Воины все вместе завели умоляющую песнь своему богу по имени Сварог, стараясь удержать боевой порядок. Великаны оказались не такими уж страшными, как все ожидали. И теперь воины уже не так опасались громов и молний.

А потом хлынул дождь, а точнее — ливень. Пересохшие уста людей и рты животных почувствовали облегчение, дождь смывал с них песок, а душный воздух делал свежим.

Буря быстро прокатилась над ними, и теперь молнии и громы безумствовали за спинами у всех.