Земную жизнь пройдя до половины…

Данте Алигьери

— Горько!

Черт бы подрал эту пьяную свору! Сколько раз он бывал на свадьбах у друзей, завидовал их счастью и благополучию и мечтал оказаться в подобной роли. И вот тоже стал новобрачным, правда, не успев даже толком побыть женихом. Два часа назад вернулись из загса в квартиру жены. Бесконечные тосты и дурацкий рев: «Горько!» — начинали выводить из себя.

Оказывается, не такое уж это и удовольствие — целоваться на глазах у всех; особенно когда твоя молодая жена явно смущена, держится скованно и подставляет свои чудные губы с видом монашенки, которую вздумал поцеловать римский папа. Впрочем, в этом обязательном «поцелуйстве» было и нечто комическое, что он не преминул заметить, когда они наконец оторвались друг от друга и снова опустились на свои места.

— Забавно, что до сих пор мы целовались с тобой всего однажды — три года назад во время нашей первой встречи. А вот теперь, всего за час, целуемся третий раз.

— Ты этим недоволен? — с легкой иронией поинтересовалась Галина, и он усмехнулся.

Доволен… хотя когда это делаешь по обязанности, пропадает самое главное…

— А что является самым главным?

— Твое желание, разумеется!

— А твое?

— О, мое желание дожидалось этого момента целых три года, но ты отталкивала меня и постоянно твердила: «Хватит!» Мне и сейчас еще кажется, что, когда нас оставят наконец в покое и я попытаюсь поцеловать тебя наедине, ты снова возьмешься за свое.

Она засмеялась и слегка покраснела, а Денис, с откровенным вожделением глядя на лицо жены и представляя себе их первую брачную ночь, вдруг почувствовал такое волнение, что потянулся за бокалом шампанского. Три года, три долгих, но теперь вдруг казавшихся одним мгновением, года, он ухаживал за ней, непременно наталкиваясь на самое упорное сопротивление и теряя всякую надежду. Все друзья уже давно были женаты и имели детей, а он продолжал ходить по пятам за этой строптивой двадцатитрехлетней девчонкой с выразительными карими глазами, которая была моложе его почти на двенадцать лет.

Сколько раз он впадал в самое черное отчаяние и начинал пьянствовать, давая себе зарок никогда ей больше не звонить! Сколько раз он пытался найти ей замену, но дело ограничивалось какими-то шлюхами с последующей невыносимой тоской. Проходило какое-то время, одиночество становилось! нестерпимым, и тогда он снова встречал ее после работы с каким-нибудь дорогим подарком и букетом роскошных роз — и все начиналось сначала! А ведь за эти три года между ними так ничего и не было, не считая того первого и оказавшегося совершенно случайным поцелуя. И даже тогда, когда она неожиданно согласилась на его настойчивую просьбу выйти за него замуж, даже тогда она ухитрилась уклониться от его жадных губ, подставив лишь румяную от мороза щечку. Он был уверен — несмотря на лукавые намеки друзей — в ее абсолютной целомудренности, и как же ждал сегодняшней ночи, как старался держать себя в руках и ничего не пить, хотя этого требовало нарастающее по мере приближения ночи, волнение. Чтобы хоть как-то усмирить его и немного охладить распаленное воображение, он курил сигарету за сигаретой. Поэтому, дождавшись того момента, когда в очередной раз начались танцы и к ним приблизился Сергей — усатый ловелас и отъявленный шутник, друг детства, который был у него в загсе свидетелем, Денис сказал с облегчением:

— Ну, вы тут пока попляшите, а я пойду покурю. К Гале не приставай, а то в окно выброшу!

— Каков ревнивец, а?

И не прижимайся к ней слишком сильно! А ты, котик, если что — зови меня!

Все трое улыбнулись, Галина и Сергей смешались с толпой танцующих, а Денис, увернувшись от расспросов родителей, прошел на кухню и закрыл за собой дверь. К счастью, здесь никого не было и он мог хоть несколько минут побыть один — после сегодняшнего сумасшедшего дня и вчерашней бессонной от волнения ночи это показалось ему настоящим блаженством. С наслаждением затянувшись дымом, он подошел к окну и уставился на унылый зимний пейзаж. Отошли шумные новогодние праздники, — и начались тусклые январские будни — того года, когда ему должно было исполниться тридцать пять лет. Середина жизни! Подумать только, середина жизни! Он наконец добился чего хотел, и теперь его ожидает классическое семейное счастье. Юная и милая жена, интересная работа, отличные перспективы — все начинает приобретать устойчивые и спокойные очертания, глянув за которые, вспоминаешь о прошлом, как о затянувшейся прелюдии к прекрасному настоящему. Вот только не слишком ли долго он ждал, не перегорел ли от этого ожидания?

Иначе чем объяснить то обстоятельство, что едва он остался один, как на смену волнению пришла какая-то тупая усталость? Нечто подобное с ним уже было как ждал он своей первой публикации, как трепетал и нюхал страницы свеженапечатанного журнала со своей первой статьей, но с каким равнодушием принял известие о присуждении ему гранта Сороса за план учебника по истории, который теперь предстояло написать. Ожидание дает разгореться желанию, но главное не переждать. Переждешь — все чувства начинают увядать.

Впрочем, какая чушь! Стоит ему увидеть Галину — а он еще никак не мог поверить, что они теперь муж и жена и могут не разлучаться, — и все это дурацкое настроение тут же улетучится. Она так хороша собой, и ему так не терпится поскорее овладеть ею, что острота этих чувств напоминает остроту первого вожделения, которое он ощутил в восемнадцать лет. Как же ее звали, ту, первую? Ах да, Ольга. Она была на год старше его и на сто — лет опытнее… Желание! Только желание спасает от омерзительной тусклости жизни, и дико представить себе, что будет, когда колодец желаний иссякнет, обнажив сухое дно старости.

А за окном маячил надоевший городской пейзаж — зимнее серое небо, белые многоэтажные дома да длинная череда гаражей, протянувшихся вдоль железной дороги до самой станции Бескудниково… Как было бы здорово вырваться изо всей этой обыденности, отправиться в экзотическое свадебное путешествие и провести брачную ночь в гостинице какой-нибудь европейской столицы! Какую незабываемую остроту обрели бы тогда первые супружеские впечатления! Увы, ни дела, ни финансовые возможности пока не позволяли совершить такую поездку, а потому сегодняшнюю ночь они проведут в небольшой, но уютной квартирке на последнем этаже обычной московской пятиэтажки, расположенной неподалеку от метро «Войковская»… Скорей бы все разошлись! Денис вздохнул и мельком взглянул на часы — было всего только шесть вечера. Сколько же еще ждать…

— Не помешаю?

Он оглянулся. В кухню вошла Ирина — родная тетка его жены, с которой он не был знаком, но сразу выделил среди присутствующих. Грех было не полюбоваться на такую эффектную женщину с большими бархатными глазами, великолепной фигурой и роскошными, словно с рекламы французского шампуня, каштановыми волосами. Ей было не менее сорока лет, но она находилась в прекрасной форме и своей зрелой, умелой подчеркнутой красотой несколько затмевала юную прелесть племянницы.

— Нет-нет, отчего же… — отозвался Денис, с некоторой неохотой отходя от окна. Он приблизился к Ирине и поднес зажигалку к ее сигарете. Прикурив и эффектно выпустив длинную струю дыма, она несколько насмешливо прищурилась на него.

— Что это вы оставили Галину на растерзание своим друзьям?

— Это кто там ее терзает? — принужденно усмехнулся он. — Начинаю ревновать…

— Ну уж сразу и ревновать… я пошутила. Давайте лучше присядем, и вы мне расскажете, как познакомились с Галиной.

Денис кивнул, и они опустились на диван, тянувшийся вдоль стены. Ирина закинула ногу за ногу, и не подумав одернуть черную бархатную юбку, чтобы прикрыть свои идеально красивые колени; туго обтянутые черными чулками. «У Галины не менее красивые ноги, наверное, — это у них наследственное…» — подумал он, глядя на Ирину с некоторым смущением.

— Итак? — спросила она, пряча усмешку в уголках ярко накрашенных губ. — Галка говорила мне, что вы были преподавателем в их группе…

— Да, совершенно верно, и наше знакомство началось с трагикомического случая…

Целый час! Целый час он метался на морозе, периодически обегая дом и пристально всматриваясь в стоящие, на обочинах машины. Он уже охрип от ругательств и непрерывного курения, перебрал в уме все возможные варианты, вспомнил и то, что ему говорила Галина о предложении Сергея похитить ее — и вот теперь вдруг заплакал, прижавшись лицом к ближайшему дереву и кусая губы. Долго сдерживаемое волнение вырвалось наружу, и Денис почувствовал себя настолько плохо, что опустился на скамейку, укутался в свою искусственную дубленку. Он сидел, стуча зубами от холода и вытирая кулаком слезы.

Что могло случиться? Неужели Сергей способен на такую чудовищную подлость? Нет, все это глупо, дико, невыносимо… но что все-таки произошло и где они? А может быть, машина где-то заглохла, и сейчас они звонят ему, чтобы предупредить? При этой мысли он поспешно поднялся и вошел в подъезд. Но, еще не добравшись до своего пятого этажа, понял, насколько тщетна эта надежда. Да где бы ни заглохла машина, запас вполне можно было пешком вернуться обратно!

Открыв дверь, он зажег свет и, не раздеваясь, прошелся по комнатам. Вид широкой двуспальной кровати, застеленной новеньким цветным бельем — подарок родителей! — вызвал у него новый приступ рыданий. Но стоило на улице заурчать мотору, как он стремительно бросился к балкону, надеясь увидеть знакомые «жигули». «Господи, ну что за несчастье! За что мне такое!» — думал он, возвращаясь в комнату, когда машина, не останавливаясь, проехала мимо. Вчера он заезжал сюда, чтобы лишний раз убедиться, что все подготовлено для первой брачной ночи — в том числе фрукты, цветы, шампанское… Вспомнив о шампанском, он решительно отправился на кухню, достал из холодильника бутылку и, стремительно распечатав, наполнил пенящейся жидкостью попавшийся на глаза стакан. Затем, со стаканом в руке, он вышел в прихожую, поднял трубку телефона и набрал номер Сергея. Как он и ожидал, ответила его жена Лена.

— Привет, Элен, — с трудом выговаривая слова, пробормотал Денис, — твой муж еще не возвращался?

— Нет. А что-нибудь случилось? Это ты, Денис?

— Да, я. Насчет случилось не знаю, но как только объявится, позвони мне.

— Хорошо. Он говорил мне, что ты сегодня женишься. Поздравляю…

Разговаривать на эту тему было невыносимо, и Денис, торопливо попрощавшись, нажал на рычаг. Какое-то время он держал трубку в руке, размышляя, кому бы еще позвонить, а затем, так ничего не решив, снова вернулся к шампанскому. Бутылка опустела настолько стремительно, что он даже не успел ничего почувствовать. Но чтобы пережить происшедшее, надо было выпить ещё! Надо было выпить много, очень много, потому что в такие моменты нет ничего невыносимее трезвых мыслей.

Денис сорвался с места; захлопнул за собой дверь и, застегивая на ходу дубленку, побежал вниз. Ближайший киоск находился совсем неподалеку, рядом с трамвайной остановкой, поэтому не прошло и пяти минут, как Денис уже оказался у цели. Денег при себе было много — надавали гости в качестве свадебных подарков, — так что теперь можно было позволить себе любой выбор. И вот странное дело — он мгновенно осознал эту мысль. Поэтому купил себе бутылку не первой попавшейся, а именно «Смирновской» водки. Получалось, что где-то там, в глубине подсознания, за невыносимой болью, тлел уголек самоконтроля: наблюдая за собственными страданиями, он говорил себе: «Страдать тоже надо красиво!»

Впрочем, сейчас ему некогда было прислушиваться к собственным состояниям — а вдруг она уже вернулась? Прижав к груди плоскую бутылку, он бросился бегом, но метров через сто поскользнулся и упал ничком прямо в сугроб. Бутылка выскользнула из рук, но не разбилась благодаря пушистому снежному покрову. Прежде чем подняться на ноги, Денис несколько секунд полежал на земле, прижимаясь горячей щекой к холодному снегу, это ощущение вдруг напомнило ему…

Пятнадцать Лет спустя Юрий возвращался в страну своей юности, туда, где родился и жил до тех пор, пока, выйдя из комсомола и уйдя с третьего курса Первого медицинского института, не уехал вместе с родителями в Америку. Сейчас ему минуло тридцать пять лет, он растолстел, облысел, обзавелся женой, детьми, собственной аптекой на Двенадцатой авеню Нью-Йорка, не говоря уже о квартире, «кадиллаке» и счете в Манхэттенском банке; но где-то там, в неотвратима приближающейся Москве, он оставил плотного, черноволосого юношу с нахальным взглядом и толстыми, влажными губами — себя самого, каким был в те времена, когда еще пил гнусный дешевый' портвейн и имел одновременно трёх любовниц из своих однокурсниц.

Разве это время уродует нашу внешность и заставляет все чаще посещать врачей? О нет, это новые привычки и обязанности меняют нас. И все же время — это поток, через который мы перебираемся по шатким камням воспоминаний. Большинству людей до умиления дороги воспоминания детства, и они готовы бесконечно терзать ими окружающих, нимало не задумываясь о том, что эти воспоминания дороги только им самим. Однако Юрий плохо помнил свое детство, не вызывала у него восторга и школьная пора, но вот три недолгих года студенческой молодости оставались настолько свежи в памяти, что их не смогли затмить даже впечатления от эмиграции — Австрии, Италии, Америки. —

В те времена он был отъявленным ловеласом, и сейчас, глядя по утрам в зеркало на свою растущую плешь, с усмешкой вспоминал себя в этом качестве. И ведь сколько у него было женщин — американок, мулаток, испанок, итальянок… да и последняя по, времени — израильтянка, рекламировавшая женские бюстгальтеры, кое-чего стоила! — но сейчас, подлетая к заснеженной Москве, вспоминались совсем не они — загорелые, самоуверенные, раскрепощенные, — а те скромные, то застенчивые, то разбитные русские девчонки, на которых он так щедро изливал потоки кипящей юношеской спермы. И никакой отдых на Канарских островах со сладострастной красоткой, обладавшей идеальной фигурой и неисправимо глупыми глазами, не вспоминался с Таким волнением, как то потрясение, которое он когда-то испытал в скромном подмосковном Красногорске.

Тогда ему было всего восемнадцать, и у него появилась первая любовница по имени Надежда. Это была девятнадцатилетняя девушка, которая обладала замечательно стройной фигуркой, но каким-то слишком заурядным лицом, училась в автомобильно-дорожном институте и жила в этом самом Красногорске. Первые две встречи прошли у него дома, разумеется, в отсутствие родителей. Он тщательно занавешивал окна, чтобы создать интимный полумрак днем; а перед тем как лечь в постель, они трепетно выкуривали по сигарете, и лишь потом смущенно целовались и начинали раздеваться, разговаривая при этом исключительно! шепотом, словно боясь вспугнуть то невероятное возбуждение, от которого холодели руки. А потом неумелая, лихорадочная возня, застенчивый шепот: «Я этого никогда не делала…» — и, наконец, чувство победы, смешанное с легкой долей презрения к своей скромной возлюбленной, и разочарованность.

Потом он приехал к ней в Красногорск. Пригласить его к себе домой она не могла, поскольку жила вместе с матерью весьма крутого нрава, и им пришлось отправиться гулять в парк. Был уже конец сентября, последние дни бабьего лета, подходил тот самый предсумеречный час, за которым наступает полная темнота. Народу почти не было — навстречу им попались всего две пары, но где-то вдалеке, на открытой веранде, гремела местная дискотека. Юрия, разумеется, одна лишь прогулка никак не устраивала, и он все высматривал место, где можно бы было присесть, а то и прилечь. Как назло, этот парк напоминал корабельную рощу на картине Шишкина — всюду торчали одни сосны, сквозь которые все просматривалось на километр вокруг. Однако ему все же удалось найти едва ли не единственный на весь парк кустарник, в середине которого обнаружилась ложбинка, защищенная с трех сторон от посторонних взглядов.

Надежда упиралась, но Юрий, подстелив свою куртку, сел первым и увлек ее за собой. Сначала он принялся целовать ее трогательно-маленькие ушки, отстраняя пальцами тонкие светлые волосы; затем перешел к мягким теплым губам — и она послушно отвечала на его поцелуи. Чем дальше, тем больше его трясло — бешено колотилось сердце, а проклятые руки похолодели настолько, что она невольно ежилась и отстранялась, когда он забрался под свитер, пахнувший каким-то домашним уютом, и расстегнул лифчик. В тот момент, когда он целовал ее красивые, полные груди, постепенно подбираясь к «молнии» джинсов, мимо кустов, громко разговаривая, прошли двое парней. Юрий так и не понял, заметили они их или нет, но Надежда тут же вскочила, застегнула лифчик и одернула свитер.

— Пойдем отсюда, — тащила она его, но он уже был как шальной.

— Подожди, сядь, давай еще поговорим, — лепетал он, дрожа, и все тянул ее вниз, к себе.

Она вздохнула и села. Он вновь обнажил и целовал ее груди; а затем, расстегнув «молнию» на джинсах, стал жадно ласкать ее пальцами, чувствуя, как она возбуждается. Она не оттолкнула его, когда он достиг высшей степени безумия, а сбросив туфли, сама помогла ему спустить с себя джинсы. Он встал на колени, лихорадочно расстегивая пояс брюк и видя перед собой лишь ее стройные загорелые ноги в белых носках. Только секунду, не более, он был буквально пронзен блаженством но эта секунда запомнилась ему на всю жизнь. Разве сравнится эта секунда с долгими часами, проведенными им в постели с роскошной любовницей на Канарских островах, где у него была собственная квартира в чудесном бунгало на самом берегу, океана. Ее не приходилось раздевать, торопить или уговаривать, но этот здоровый, чистоплотный и абсолютно доступный секс, в строгом соответствии с рекомендациями соответствующих пособий, отдавал чем-то механическим… В том же юношеском приключении была такая возбуждающая романтика!

«Впрочем, дело даже не столько в романтике, — размышлял он теперь про себя, — дело в той обжигающе-острой, всепоглощающей страсти, которая сводит с ума. Она не зависит от красоты или сексуального искусства, поскольку дана нам от природы как движущее начало жизни, и истекает из нас по капле с каждым прожитым годом или вновь обретенным опытом. Сейчас, в середине жизни, мне так жаль этого голодного рева природы, который слабеет со временем и которого уже не пробудить никакими эротическими массажами, как не вернуть и самой молодости. А ведь как щедро и бездумно расходовал я эту страсть — то на переживания, то на попойки, то вообще черт знает на что!

Он вздохнул, с усмешкой погладил свой живот, и подумал о друзьях — как-то они теперь? И узнают ли они друг друга? Последними письмами они обменялись два года назад, и он знал, что Денис, получив степень кандидата наук, преподает в каком-то институте, а Сергей стал бизнесменом и обзавелся собственной фирмой, занимавшейся торгово-закупочными операциями. «Ах, чуваки, сколько воды утекло!..» Он любил их обоих, хотя и по-разному. Денис был застенчив, интеллигентен — и Юрий относился к нему слегка покровительственно, помогая лучше узнать жизнь. В свое время он даже познакомил Дениса с той самой, небезызвестной в их районе, Ольгой, которая и сделала его приятеля мужчиной. Сергея не нужно было ни с кем знакомить — он и сам отличался не меньшей самоуверенностью, а потому их тандем действовал на редкость успешно. Сколько было вместе выпито и сколько девчонок поддалось их нахально-ласковым уговорам!

Сейчас было начало января, но зима в Нью-Йорке не сравнима с московской. О, этот запах русской зимы, запах зимней сессии, запах каникул и незабываемых студенческих попоек в подмосковных домах отдыха! Пьяные ночные походы за водкой на станцию, когда нет-нет и завалишься в сугроб, да это не беда. Хуже, когда буфетчица скажет — «нет», как отрежет. Зато как сладко возвращаться туда, где в теплой и прокуренной комнате тебя ждут нетерпеливые собутыльники. Утренние походы за пивом и похмельный футбол на снегу. Теплые, ароматные шубки из искусственного меха, которые помогаешь снять приведенной в свой номер с мороза румяной и соблазнительной девушке, с которой познакомился два часа назад на танцах под чей-нибудь немилосердно орущий магнитофон в холле соседнего корпуса. Это и яростная возня на скрипучей кровати, когда каждый участок обнаженного женского тела дается после упорной борьбы, смех и злость заставляют краснеть, поцелуи сменяются укусами, а уговоры — действиями. О, этот негодующий шепот: «Что ты делаешь? Оставь! Я кому сказала!» — который сейчас вспоминается милее иных признаний. О, эти расстегнутые простенькие бюстгальтеры и нежные белые груди, о, эти порванные в пылу борьбы колготки… И сопротивление продолжается скорее для вида, потому что горячие тела уже прижимаются друг к другу, и губы послушно открываются для очередного задыхающегося поцелуя, руки не отталкивают, но обжигающими движениями скользят вдоль тела.

«Фу, черт! — он даже вздохнул, заерзав в самолетном кресле. — Ведь были же времена! Да, коммунизм, тоталитаризм, история КПСС, райкомы и комсомольские собрания… но все это не могло омрачить скромных радостей беззаботной студенческой молодости. И где она теперь, та молодость, та любовь! Проклятье, нет ничего мучительнее и милее ностальгии…»

Впрочем, не одна только ностальгия по бесшабашным юношеским приключениям звала его в Москву, были воспоминания и посерьезнее… одно из них звали Ларисой.

Они познакомились ранней весной, за год до его отъезда в Америку. И произошло это на концерте «Машины времени», который состоялся в каком-то захудалом клубе на окраине Москвы. Народу собралось много, и билетеры с помощью милиции с трудом сдерживали натиск разгоряченной толпы, отбирая у входящих, точнее, прорывающихся с боем в узкий запасной вход главный был почему-то закрыт — половинки открыток со штампом полевой конторы заготскота «ветеринарные прививки сделаны», которые и служили билетами. Всему этому сопутствовала яростная суматоха, сдавленная ругань, смех, знакомые громко окликали друг друга, незнакомые с ходу знакомились, Сам Юрий пришел довольно рано, когда в зале еще было много свободных мест. Сцена перед киноэкраном была пуста, если не считать длинноволосого парня, который настраивал невыносимо фонящую старенькую аппаратуру, пытаясь выжать максимальную громкости из потрепанных динамиков. Откидные стулья в основном уже были заняты, и Юрий уселся рядом с какой-то девушкой, на которую поначалу не обратил особого внимания, хотя и машинально отметил про себя, что одета она была фирменно — темно-синее джинсовое платье, красные сапоги на высоких каблуках и пестрый, шейный платок. Он видел ее только сбоку, поэтому вполне оценил лишь роскошные черные волосы, свободно распущенные по плечам. Их стулья, которые администрация клуба поставила в проходе, стояли совсем рядом.

Начало концерта затягивалось, а народ все продолжал прибывать. Те, кому уже нe хватало мест, выстраивались, вдоль стен, довольно грязных и обшарпанных. Юрий попытался было заглянуть в лицо своей соседки, обернулся назад, словно пытаясь кого-то найти, скользнул по ней внимательным взглядом, но она в этот момент смотрела в другую сторону. И тут, довольно неожиданно его ищущий взгляд перехватил какой-то парень в потертом джинсовом костюме, который стоял позади, рядом с невысокой, круглолицей и пухлой девушкой. Юрий отвернулся, но этот парень уже подошел вплотную, облокотился правой рукой на спинку стула соседки, а левой — на спинку его стула; и, обращаясь одновременно к ним обоим, произнес следующее:

— Послушайте, друзья, вот вы вдвоем занимаете два стула, а нам, — он кивнул на свою девушку, — и сесть негде.

Юрий и его соседка повернулись и посмотрели сначала друг на друга, и лишь потом на говорившего. «Черт! — даже кольнуло его. — До чего же эффектна!» И действительно, незнакомка была вызывающе красива. Зеленые, томно-холодноватые глаза ее смотрели уверенно и невозмутимо, ярко накрашенные губы были и без того идеальной формы, так же, как и изящный нос, а гладкие щеки пылали румянцем.

Забавно, что в старости, рассказывая о своей жизни, все люди начинают одинаково: «Когда я был молодым и красивым…», хотя на самом-то деле, по-настоящему красивых людей очень мало. Впрочем, когда уже переваливает за семьдесят и под рукой нет фотографий, способных подтвердить это заявление, подобная — и весьма искренняя — ложь выглядит вполне невинно.

Юрий был покорен с первого взгляда. Он повернулся к парню и спросил:

— Ну и что ты предлагаешь?

— Что я предлагаю? — переспросил тот и медленно повторил: — Вот вы сейчас занимаете вдвоем Два стула и, по-видимому, незнакомы…

— К сожалению, — не выдержав, добавил Юрий, а девушка быстро взглянула ему прямо в глаза.

— Вот видишь, тем более. Так вот, если бы вы познакомились и девушка села к тебе на колени, то на двух стульях мы разместились бы уже вчетвером.

Юрий с невольной усмешкой взглянул на свою соседку.

— Если дама не возражает, то я с удовольствием предоставлю свои колени в ее распоряжение.

Она тоже усмехнулась.

— А вы не пожалеете, я вешу довольно много…

— Красивой женщины чем больше, тем лучше! — с такой непередаваемой иронией произнес Юрий, что она засмеялась.

— Вот так комплимент!

— Ну что? — поторопил парень. — Решайтесь скорее, а то сейчас начнут.

Действительно, в зале уже частично погас свет, четверо музыкантов выбежали на сцену, и зал взорвался дружным ревом. Двое надели гитары, один сел за ударную установку, другой встал за синтезатор, после чего свет погас полностью.

В кромешной тьме девушка пересела к нему на колени, а освободившийся стул ' тут же заняла другая пара. Первое время и Юрий, и его дама чувствовали себя довольно неловко — он старался не шевелиться, чтобы не беспокоить ее и — самое главное — поменьше беспокоиться самому, ибо держать на коленях такую эффектную женщину оказалось довольно волнительным делом! К тому же она так дьявольски благоухала сладким ароматом французских духов…

Между тем сразу и на полную мощность грянул тяжелый рок, через несколько секунд зажглись прожектора, залив сцену красным светом, и концерт начался. После того, как «машинисты» для разгона сыграли пару песен и Макаревич стал что-то говорить в микрофон, Юрий воспользовался паузой, чтобы обратиться к девушке:

— Между прочим, первую часть того, что нам предлагал этот друг, мы уже выполнили, а вот вторую еще нет.

— Какую еще вторую?

— Ну как же вы забыли; а познакомиться-то? Меня, кстати, зовут Юра…

— Лариса.

— Очень приятно.

— А не тяжело?

— Ну что вы… я бы даже посоветовал вам на меня облокотиться… считайте, что я просто стул.

Ответить она не успела, потому что снова грянула музыка. В дальнейшем они уже почти не разговаривали, а вскоре она вообще изъявила желание встать, заявив, что сидеть ей уже надоело. Однако Юрий понял намек и, уступив стул, отошел к стене. Теперь он уже не столько слушал музыку, сколько поглядывал на Ларису и мысленно торопил Макаревича поскорее закончить. Ну вот, наконец, вой сирены и знаменитый «Поворот»…

Проталкиваясь в толпе, устремившейся к выходу, он все-таки упустил девушку из виду и, выйдя на улицу, растерянно, остановился. И тут кто-то хлопнул его но плечу. Это был все тот же парень в джинсовом костюме.

— А недурственную я тебе телку сосватал, а?

— Да, спасибо, только вот где она?

— Что, упустил, что ли?

— Да вроде того…

— А у тебя закурить есть?

— Держи.

Пока они закуривали, он покрутил головой, хмыкнул:

— Да вон, погляди, не она ли?

Юрий поспешно обернулся и действительно увидел Ларису, которая уже ступила на проезжую часть улицы и подняла руку, пытаясь поймать такси. Ему повезло: машина не остановилась, и поэтому он, запыхавшись, успел догнать девушку.

— Вы позволите вас проводить?

Она небрежно посмотрела на него и, пожав плечами, отвернулась.

— Зачем? Не стоит…

Вероятно, у него был настолько огорченный вид, что она все же сжалилась.

— Впрочем, вон там, по другой стороне, кажется, еще одна тачка едет… — Сейчас, — и он побежал на другую сторону, яростно махая рукой и мысленно прикидывая, хватит ли ему денег, особенно если она живет на другом конце Москвы. Денег-то ему хватило, но вот обратно уже пришлось идти пешком, так что до собственного дома он добрался только в два часа ночи.

А дальше началась долгая история ухаживаний, цветов, баров и дискотек….. а затем бешеных клятв в любви и обещаний жениться с его стороны, и упорного, хотя и не обескураживающего сопротивления с ее. Уступила она ему лишь в тот день, когда узнала, что через два месяца он покинет эту страну, и навсегда… Юрий уже по-настоящему любил ее, хотел взять с собой и даже посещал ОВИР, но…

— Самолет заходит на посадку. Пристегните, пожалуйста, ремни безопасности, — раздался над его головой ласковый голос бортпроводницы, и он очнулся от задумчивости. В иллюминаторе уже виднелись ночные огни Шереметьева, кото-, рое он покинул пятнадцать лет назад, одетый в болгарское пальто, индийские джинсы и имея на голове множество жестких и черных волос.

Самое опасное — это провалиться в прошлое, тут уж никакие ремни не помогут…

Каждое российское официальное учреждение имеет свой специфический запах, и благодаря этому запаху обоняние зашедшего туда гражданина может подсказать ему ряд занятных ассоциаций. Так, солидные ведомства и органы государственного управления пахнут полотерами, скукой, бумагами, дорогой мебелью, телефонами и вечно хмурой озабоченностью обитателей многочисленных кабинетов. Иногда эти запахи поглощает аромат псевдовеличия и монументальности происходящего в этих стенах; иногда к ним примешиваются робкие дуновения, разносимые проходящими по коридорам секретаршами, или растерянными и жалкими посетителями. Но господствующий запах остается классическим — это запах значимости одних и раболепия других.

Этот запах, видимо, не выветрится никогда, правда, в советское время к нему примешивался еще тошнотворный запах бюстов Ленина, многочисленных идеологических стендов да портретов членов Политбюро, что добавляло подобным учреждениям дух застарелой неподвижности, роднящий их с запахами музеев.

Мелкие государственные конторы пахнут справками, дыроколами, вспотевшими посетителями, дешевыми чаепитиями чиновников и чиновниц, хамством и склоками, а также замызганными дрянными плакатами и неизменным планом эвакуации сотрудников при пожаре. Здесь господствует запах безнадежной замученности одних и непроходимой бестолковости других — и это один из самых печальных запахов, не считая запахов погребальных контор. Да, собственно говоря, между этими учреждениями, есть примечательное сходство если, в одних хоронят тела, то в других — души, убивая их многочасовым томительным ожиданием.

Институты пахнут грязью и пылью, дешевой столовкой, прокуренным туалетом, томлением ненужных совещаний и ожиданием аванса. Омерзительный запах в свое время имел Институт международного рабочего движения, где вход в туалету был занавешен тяжелой бархатной портьерой, впитавшей в себя соответствующие ароматы.

Но тяжелее всего пахнут отделения милиции — сапогами и алкоголиками, КПЗ и тревожными звонками, грубой силой и самым Откровенным цинизмом. Растерянному и подавленному Денису, пришедшему сюда заявить о пропаже жены, пришлось столкнуться с наглыми усмешками следователей а их было трое, в одном кабинете, и они мучительно долго разговаривали между собой, пока обратили внимание на посетителя.

— Жена, говоришь, пропала?. - наконец гнусно ухмыльнулся один из них по фамилии Зайцев — невысокий, невыразительный, в голубых джинсах и светлом пиджаке. Он набивал табаком короткую черную трубку и, небрежно просмотрев поданное ему заявление, кинул его на стол. — Так подожди, найдется. Может, ей просто захотелось провести медовый месяц с твоим дружком, а?

Двое других неприятно осклабились, и ему пришлось глубоко вдохнуть, сдерживая подступавшую ярость пополам с отчаянием.

— Мой друг пропал, — глухо сказал он, — и его жена тоже собирается подавать заявление…

— А ты возьми да утешь ее, заодно и сам утешишься!

— Послушайте, какого черта!..

— Тихо, помолчи!

Это сказал самый пожилой из следователей, единственный из троих в милицейской форме с погонами майора. Он повернулся на стуле и прибавил звук в радиоприемник погромче. Передавали последние известия, начав, как всегда, с сообщений из Чечни. Внимательно выслушав уже привычные новости об очередных бомбардировках Грозного и «продолжающихся тяжелых боях федеральных войск с бандформированиями Дудаева», все трое, вновь забыв о посетителе, принялись обсуждать ситуацию.

— Давно бы так, — удовлетворенно сказал майор, — а еще лучше сбросить бы на эту е…ную Чечню атомную бомбу и накрыть всех черножопых разом. И в Москве бы стало спокойнее…

— Но там же наши войска, да и русские жители, — заметил другой, самый молодой, с веселыми и наглыми глазами. Он был одет в вареную джинсовую куртку, из-под которой, на манер американских полицейских, торчала кобура с пистолетом.

— Нет, — возмущенно отозвался Зайцев, — я другого не понимаю. Почему эти раздолбаи, — и он дернул головой вверх, — посылают туда новобранцев? Где десантура, спецназ, профессионалы? Для своей охраны их держат, что ли? Полководцы, е… их мать, только и умеют, что танками ворочать.

— Простите, — растерянно вмешался Денис, — ну так как же с моим заявлением?

Зайцев досадливо поморщился, затем, вынув изо рта трубку, быстро написал что-то на листке бумаги и протянул Денису.

— Это мой рабочий телефон. Найдется — позвонишь сам, не найдется, жди моего звонка.

— Но… но как же…?

— Все, до свидания…

Они продолжали что-то обсуждать, а Денис понуро пошел из комнаты. Сунув листок в карман куртки, он спустился вниз, столкнувшись в дверях с патрулем, оформлявшим у дежурного по отделению задержание троих кавказцев.

На душе было тяжело — обращение в милицию не родило никаких надежд. Что будет дальше, как жить и действовать? Милая, милая Галина… а тут еще эта бессмысленная война в Чечне. Казалось бы — масштаб личности человека измеряется масштабом его проблем. А если сравнить его страдания с заботами тех, кто во имя могущества державы, то есть собственного могущества, позволяет себе совершать такие поступки, которые лягут тяжелым грузом на всю страну, но меньше всего — на них самих! Российская политика — это искусство безнаказанности. Это единственное искусство, которое по уму тем, кому нравится считать себя державной властью.

Хмуро потупившись, устало переставляя ноги, Денис добрел до метро, спустился в подземный переход и вышел на другую сторону Ленинградского шоссе. Ему не хотелось даже пить, и все же он зачем-то купил бутылку пива', попросил открыть и, отойдя от ларьков, припал к горлышку. После нескольких дней настоящих морозов вновь потеплело и даже появилось солнце. Впрочем, Россия — это та страна, где пиво пьют даже в двадцатиградусный мороз, с усмешкой подумал Денис, вспомнив о том, как во времена студенческой молодости они делали это в открытом загончике пивного бара, буквально разбивая лед, покрывавший поверхность кружек, запивая и согреваясь дешевым портвейном.

И тут он вдруг почувствовал, как на глаза снова наворачиваются слезы. Ведь все должно было быть так чудесно! Медовый месяц и долгожданная радость от первых объятий, но самое главное — новая, новая жизнь! А вместо этого старое, надоевшее пьянство… И переживав ния, что тяжелее самого мучительного похмелья.

Допив пиво и кинув бутылку в сугроб, Денис задумчиво прошелся вдоль трамвайной линии. Выпить еще? Или поехать домой? Позвонить — может, Сергей объявился? Последняя мысль показалась ему наиболее здравой, и он вновь спустился в подземный переход к телефонам, нащупывая в кармане жетон. Уже сняв холодную, тяжелую трубку, он вдруг заметил, что рядом, на стене, приклеено небольшое, отпечатанное на ксероксе объявление. В глаза бросилось слово, набранное крупными буквами, — СВОБОДА. Он вернул трубку на рычаг и вчитался повнимательнее.

«Не застарелый и рабский религиозный догматизм всех оттенков и вероучений, но новое, оригинальное и абсолютно воодушеляющее УЧЕНИЕ О СВОБОДЕ. Вы обретете мировоззрение, позволяющее вам почувствовать себя хозяином СУДЬБЫ, познаете СМЫСЛ ЖИЗНИ и ИСТИННОГО СЧАСТЬЯ. Мир — это не могила для наших надежд и желаний…»

Погода была чудесной, и она шла, слегка покачивая бедрами, победно глядя впереди себя. Сумку с торчавшим из нее зонтом она несла на плече, слегка придерживая локтем и держа руки в карманах. Распущенные каштановые волосы пушистой волной трепетали на ветру. Кончики белых сапог выглядывали из-под полы модного черного пальто весело и игриво, задорно стучали по асфальту острые каблуки. А под пальто было надето любимое белое платье, великолепно облегавшее фигуру и расписанное черными цветами, напоминавшими средневековые японские акварели.

Она чувствовала себя молодым, полным игривой силы животным, и это придавало ее томным глазам такой яркий блеск, что два солидных пятидесятилетних человека в одинаковых серых плащах и белых рубашках с темными галстуками, как по команде, прервали свой оживленный спор о каких-то годовых отчетах и вздохнули.

— Нет, ты посмотри, какая женщина!

— Хороша, чертовка, нечего сказать!

А она, спрятав подбородок в небрежно повязанный шарф, самодовольно улыбнулась сочными алыми губами. «Как все-таки чудесно жить на белом свете и быть предметом всеобщего восхищения!» От этой мысли у нее сильнее забилось сердце, и, вынув руку из кармана, она поправила волосы. Вдруг ее передернуло — это была не ее рука с перламутровыми ногтями — нет, это была какая-то старая, морщинистая лапа с уродливо вздутыми венами! Она дико вскрикнула, не сумев сдержаться, и ее голос мгновенно отозвался хриплым, каркающим эхом: «Старость, старость, старость!»

О, Боже! Ирина проснулась с тревожно бьющимся сердцем и машинально посмотрела на свои руки. Нет, это были руки красивой молодой женщины, но что за проклятый пугающий сон! Ну да, уже сорок, но она по-прежнему чувствует себя двадцатипятилетней женщиной. Сорок лет, сорок лет… ей все больше приходится трудиться, чтобы никто об этом не догадался.

В комнате, несмотря на задернутые шторы, было уже достаточно светло. Тишину прерывал только чуть слышный ход настенных часов, да мерное, упругое дыхание Вячеслава. Вчера он явился к ней. поздно, уже во втором часу ночи, и сразу же завалился спать, сонно пробормотав на ее неловкую ласку: «Давай отложим до завтра…» И она не обиделась, не решилась обидеться, тем более что чувствовала свою зависимость от него. Он красив, богат, самоуверен, но, самое главное — _ молод, отчаянно молод — ему исполнилось всего двадцать пять! Наверное, он ей изменял и изменяет, а вот она, хотя и пытается иногда поставить его на место, холодно обрывая чересчур циничные шутки, потом с диким сердцебиением сидит дома и ждет, позвонит ли он вновь или не позвонит.

Есть ли у него кто-то еще? И сколько было женщин до нее? Она боялась об этом расспрашивать, тем более что сам Вячеслав всего лишь ее второй мужчина. Притом первым был его родной дядя!

Как получилось, что она; такая эффектная, уверенная в себе и остроумная, дожила почти до тридцати лет и осталась девственницей? Что за глупое удовольствие доставляли ей постоянные издевательства над мужчинами, которые ползали в ногах, сходя с ума от ее равнодушия. Слишком высоко себя ценила? Надеялась влюбиться по-настоящему? Верила, что своего не упустит? Но время шло так незаметно, подруги выходили замуж, поклонники не выдерживали безапелляционных отказов и быстро, утешались, а она, все так же уверенная в себе, все с большим трудом представляла себя в объятиях какого-нибудь мужчины.

И вдруг, когда ей уже исполнилось двадцать восемь лет, она действительно влюбилась, но влюбилась очень странно — в давно и хорошо знакомого чело-' века — старинного приятеля ее покойного отца. Владимир Николаевич был талантливым журналистом, умным и интересным собеседником, но — ровесником ее отца! Почему же тогда произошло то, чего она меньше всего ожидала? Куда девались ее упрямство и непреклонность? Или она боялась обидеть отказом человека, который знал ее совсем девчонкой? Но ведь он же не побоялся всего того, что стояло между ними.

Впрочем, жалеть и удивляться потом было поздно, да она и не жалела, поскольку он был опытным мужчиной и всячески старался, сделать ее опытной женщиной. И она любила его, дважды в неделю ездила к нему домой, и какое-то время все шло прекрасно. «Какое-то время, какое-то время, мысленно передразнила она саму себя, — не надо лукавить, это продолжалось почти двенадцать лет!» Двенадцать лет она была любовницей человека, который годился ей в отцы, и, как минимум, десять из них ее раздирали мучительные сомнения — что она делает?! Молодость проходила, она становилась солидной дамой — доцент, преподаватель университета! — и все равно каждую неделю, как девчонка, ездила к своему стареющему любовнику. Что за глупость, чушь, непоправимые и невыносимые ошибки! Любовь? Нет, это довольно скоро обратилось в привычку. Так почему же и тогда, когда ей было еще только тридцать, она продолжала отвергать других мужчин и встречалась с Владимиром Николаевичем? А ведь с ней по-прежнему Пытались знакомиться на улицах, и у нее всегда был какой-то выбор…

Больше всего ей запомнилась встреча с одним полупьяным типом, выдававшим себя за писателя и фактически сумевшим предсказать ей будущее. Это произошло летним майским вечером, когда после очередной встречи с Владимиром Николаевичем, он проводил ее до троллейбусной остановки, поцеловал в щеку, и она поехала домой. Уже входя в салон, она заметила кудрявого голубоглазого мужчину в потертых джинсах и синей рубашке. Он сразу же вперил в нее нахальные полупьяные глаза. Ей никогда не нравились такие неотвязные ищущие взгляды, а потому она сделала вид, что ничего не замечает, отвернулась и погрузилась в воспоминания о прошедшем свидании.

Однако когда троллейбус доехал до метро и она вышла, то сразу почувствовала за своей спиной торопливые шаги. Прежде чем он успел поравнятся с ней, до нее донесся запах перегара, однако голос был на удивление вежлив.

— Извините за нескромное любопытство, но мне просто необходимо знать — это вы с отцом прощались или с любовником?

Такую бесцеремонность следовало пресечь в корне, и потому она надменно вскинула голову и как можно презрительнее произнесла:

— Какое вам дело и кто вы такой, чтобы задавать подобные вопросы?

Впрочем, он не смутился.

— Меня зовут Андрей, и я писатель, во всяком случае, пытаюсь им стать, поэтому меня интересуют неожиданные — сюжеты.

— И для этого вы пристаете к людям в пьяном виде на улице?

— Пристаю я и в трезвом виде, это не принципиально, но ваш случай заинтересовал меня особо…

— Чем же?

— Слишком большой разницей в возрасте. Кроме того, отец так не целует, так целует любовник.

— Ну, если вы все знаете, зачем же спрашивать?

Разговаривая, они уже спустились в метро и теперь стояли в центре зала.

— Мне тоже в эту же сторону, — добродушно заметил он, прищуривая красивые — в этом ему нельзя было отказать! — глаза. — И, чтобы вы не подумали, что я вас преследую, могу сразу сказать, что мне до «Тургеневской».

— Мне тоже, как это ни странно. Но я вам ничего не собираюсь рассказывать.

— Ну и зря.

И все же она рассказала, и рассказала не только потому, что он был недурен собой, умел обращаться с женщинами и, кроме того, был ее ровесником. Ее давно тянуло выговориться, поделиться сомнениями, которые стали ее посещать с утомительной регулярностью. И это оказалось проще всего сделать, вступив в диалог с незнакомым собеседником. Да и чем это грозило? — они вот-вот расстанутся, и он вновь растворится в толпе.

— Неужели вы не могли найти никого другого? — искренне удивился он, внимательно выслушав ее рассказ.

— Я в этом не нуждаюсь, — надменно заявила она. — Я люблю его, и он намного умнее, интереснее и деликатнее всех тех молодых людей, с которыми я была знакома.

— Но это плохо говорит о ваших знакомых, а не о молодых людях как таковых!

— Чуть?

Она произнесла это категоричным и пренебрежительным тоном, в котором слышалось непроизнесенное вслух обращение «юноша». Он явно почувствовал некоторую неловкость и примирительно произнес:

Очень жаль, но из вашей истории рассказа не сделаешь.

— Почему?

— Потому, что на эту тему уже есть замечательный рассказ Бунина — «Легкое дыхание». Однако вы уже третий раз говорите мне о своей любви и о том, как вы счастливы.

— А вы в этом сомневаетесь?;

— Разумеется.

— Ах, оставьте, — и она презрительно улыбнулась, — вы его просто не знаете, его невозможно ни с кем сравнить.

— Могу вам только позавидовать. А вот я всегда сравниваю своих знакомых дам и вижу, что ни одна из них вам и в подметки не годится.

— Мне вас жаль.

Она словно нарочно дразнила его, и теперь уже в этих голубых глазах блеснула неподдельная ярость. К тому времени они вышли из метро и теперь не спеша шагали по Чистопрудному бульвару. Но, несмотря на умиротворяющий летний вечер, разговор становился все более напряженным. И это напряжение внезапно прорвалось, когда он вдруг предложил:

— А не зайти ли нам ко мне в гости? Я живу совсем неподалеку отсюда…

— Зачем?

— Шампанского выпьем и продолжим нашу увлекательную беседу.

Она позволила себе снисходительно, улыбнуться.

— Мы же взрослые люди, а вы опускаетесь до таких уловок, которые годятся лишь для юных девочек.

И вот тут он начал по-настоящему свирепеть.

— Ни на какие уловки я не пускаюсь, а говорю вам открытым текстом — давайте зайдем ко мне, и вы убедитесь в том, что существуют не менее интересные люди, чем ваш многоуважаемый любовник.

Она сделала неподражаемую гримасу, Чем окончательно вывела его из себя.

— Я вам уже столько раз объясняла… Договорить ей не удалось, потому что произошло неожиданное. Он вдруг резко схватил ее за руку чуть повыше локтя и, одним рывком повернув к себе, так что теперь свет уличного фонаря озарял его искаженное лицо, почти закричал:

— Да, черт возьми! Ты мне уже все уши прожужжала тем, как ты счастлива и как он хорош. Но, милая моя, если бы это действительно было так, то в этом не пришлось бы убеждать первого встречного, да еще с такой поразительной настойчивостью!

— Пустите меня, что вы себе позволяете! — изумленно и даже как-то жалобно воскликнула она.

Он отпустил и продолжил:

— О том, как он умен и талантлив, ты могла бы твердить какому-нибудь болвану, у которого ничего нет за душой. Но я не менее умен и талантлив, и ты мне безумно нравишься. Ну кому ты будешь нужна в сорок лет, когда он умрет или станет импотентом! Какому-нибудь мальчишке, который будет изменять тебе при первом удобном случае? Неужели ты не представляешь себе, как будешь жалеть о потерянных годах? Как станут терзать тебя сожаления об упущенном времени и возможностях! И она еще меня жалеет! — себя лучше пожалей, чем заливать тут о своем счастье!

Он замолчал и полез в карман рубашки, за сигаретами. А она какое-то время ошеломленно наблюдала за его действиями и, только поняв, что плачет, быстро пошла прочь. Ей казалось, что он бросится за ней, но он продолжал стоять под фонарем, курил и смотрел ей вслед.

И ведь насколько же он оказался прав! Еще за два года до смерти Владимира Николаевича их отношения стали неотвратимо портиться, и все закончилось окончательным разрывом, после чего она вдруг почувствовала прямо под сердцем вакуум из потерянных лет. А еще через полгода после того, как они расстались, у нее дома раздался телефонный звонок и молодой мужской голос, представившийся родным племянником Владимира Николаевича, сообщил ей о смерти дяди и пригласил на его похороны.

Она приехала и там впервые увидела Вячеслава — крупного и красивого молодого человека с уверенным взглядом, сильными, волосатыми руками и густыми черными бровями. И с ней произошло что-то непонятное, необъяснимое и пугающе, невыносимо блаженное. Этим же вечером, когда гости стали расходиться после поминок, он попросил ее задержаться. и помочь ему убрать посуду. Но посуда так и осталась стоять неубранной, потому что они почти сразу же перешли в другую, полутемную комнату и там принялись бесстыдно и безмолвно ласкать друг друга, обнажая лишь самые откровенные участки тела и почти не отрывая губ друг от друга. Никогда в жизни она не испытывала такого сотрясающего до самых глубин оргазма, как в тот траурный вечер.

И только после того, вспоминая привычные и достаточно вялые любовные объятия Владимира Николаевича, она отчетливо поняла, как много потеряла. Теперь же она безумно боялась потерять Вячеслава. Он чувствовал это, посмеивался, но ведь и любил ее, гордился ею и неоднократно демонстрировал своим приятелям весьма криминального вида.

«Сорок лет, — подумала она и беспокойно заворочалась на постели, — лет через шесть уже может наступить менопауза, груди обвиснут, кожа огрубеет, на бедрах появятся жировые складки; начнутся раздражительность, слабость, тошнота и… что там еще пишут в медицинских пособиях? Какой кошмар!»

Надо было отогнать эти гнусные мысли, и она повернулась на бок, лицом к Вячеславу, и тихонько подула ему в лицо. «Ну, просыпайся же, бездельник…» Он не отреагировал, и тогда она осторожно просунула руку под одеяло и принялась легко пробегать пальцами по его волосатой груди, животу, бедрам… Веки Вячеслава дрогнули, и он что-то пробормотал. Ирина сделала еще несколько умелых движений рукой, и по тому, как напряженно, хотя и не открывая глаз, задышал ее возлюбленный, поняла, что он проснулся. Тогда она откинула одеяло и принялась быстрыми, мелкими поцелуями покрывать его лицо, губы, грудь. Его рука скользнула по ее ногам и проникла между бедер. Ирина возбуждалась достаточно легко, вот и теперь, почувствовав в своей промежности его умелые, сильные пальцы, покраснела и задохнулась…

— Ты изумительная, невероятная, потрясающая женщина, — шептал он ей в ухо, а она гладила его бока и ноги…

Через полчаса Вячеслав отправился в душ, а Ирина на кухню — готовить завтрак. Он ел быстро, жадно и молча, почти не разговаривая и лишь изредка кивая, когда она его о чем-либо спрашивала. Наконец, насытившись, он поблагодарил ее торопливым поцелуем и отправился в прихожую одеваться.

— Ты приедешь сегодня? — спросила она, выходя из кухни вслед за ним.

— Не знаю, — и он пожал плечами, — жизнь так устроена, что только за удовольствиями приходится гоняться, заботы и неприятности приходят сами.

— Ну, за мной-то тебе не приходится гоняться…

— И это единственное, что меня утешает!

Они обменялись улыбками, поцелуями, и он выскочил за дверь. Ирина задумчиво запахнула халат и снова прошла на кухню. Началась сессия, и теперь у нее было много свободного, времени. Стоя у окна, она закурила, подвинула поближе пепельницу и стала смотреть на мелкий, вьюжный снегопад. Снежинки, похожие на тополиный пух, то устремлялись к земле под острым углом, а то мчались почти параллельно. Но изменялся ветер, и они, так и не долетев до земли, снова взмывали вверх. Интересно, как там себя чувствует Галка после своей первой брачной ночи? А муж у нее весьма интересный мужчина, хотя и трудно предсказать, как сложится их совместная жизнь… Позвонить сестре и поболтать о прошедшей свадьбе?

Не успела она докурить сигарету, как мелодичный дверной звонок вывел её из задумчивости. Подумав, что Вячеслав что-то забыл и вернулся, она даже не стала смотреть в глазок и сразу щелкнула замком.

Это была Галина.

Главный недостаток пьянства состоит даже не в похмелье, терзающем тело и душу, а в том, что события выходят из-под контроля и влекут за собой столь стремительно, что не успеваешь их осознать или оценить. Денис пил уже третий день, пил, хотя и понимал, что надо остановиться и решить, как жить дальше. Тем более что события начинали развиваться таким образом, что требовали если и не полной трезвости, то, во всяком случае, готовности принимать трезвые решения.

Но именно это и было самым страшным! Впервые он так близко заглянул в лицо смерти и теперь отчаянно прятался от нее в хрупкой скорлупе хмельного восприятия жизни. Денис осознал страх смерти еще в возрасте десяти лет, когда вдруг понял, что наступит момент, после которого его уже не будет никогда-никогда. Разумеется, это произошло ночью и так напугало маленького Дениса, что он встал с постели, пришел в комнату родителей, разбудил их и долго плакал, жалуясь на то, что обязательно умрет. Они утешали его, гладили по голове и говорили, что к тому времени, когда он вырастет, ученые обязательно изобретут эликсир бессмертия.

И вот он вырос, закончил школу и готовился поступать в институт, но страх смерти не оставлял его, диктуя порой самые странные решения. Так, несмотря на свою явную нелюбовь к химии и биологии, он вдруг задумал поступить в медицинский институт, чтобы потом, после окончания, самому работать над изобретением эликсира бессмертия. Но он стал историком и постепенно начал забывать о своих детских страхах, увлеченный общим потоком бесшабашной студенческой жизни с ее сессиями, попойками и хождениями «по бабам».

Только теперь, достигнув зрелого возраста и осознав, что юность, которая не боится ни Бога, ни черта, уже позади, он снова начал страшиться смерти. Ночное одиночество — вот главный источник страхов перед таинственной бездной, и что может лучше избавить от этого, чем нежные ласки и горячий смеющийся шепот?

Но он снова один, снова несчастен.

Допив последний стакан «Монастырской избы», Денис вяло взглянул на часы и поднялся с места.

Выйдя в прихожую, он стал медленнее одеваться, двигаясь, как в полусне. Даже звонок в дверь не удивил его и не взбудоражил. Не заглянув в глазок и ни о чем не спросив, он распахнул дверь и изумленно уставился на толстого, лысоватого человека в роскошной белой дубленке.

— Здорово, хрен моржовый, — радостно завопил тот, — да ты, я смотрю, не узнаешь? Пьян, собака?

Денис растерянно помотал головой. Не может быть!.. Да нет же, этот акцент и эти _ габариты… Но глаза, глаза, буквально излучали веселую и нахальную самоуверенность, ту самую самоуверенность, которой он так завидовал пятнадцать лет назад. Да, несомненно, это был он, автор бессмертной фразы, которую потом цитировала мужская половина двух институтов: «Они лежали и дружили».

— Юрик?

— Ну наконец-то!

Они обнялись прямо на. пороге, а затем, когда уже вошли в квартиру, Юрий спросил:

— Ты собрался куда-то уходить?

— Да, — кивнул Денис, — и тебя могу взять с собой… — он помолчал и, отводя налившиеся слезами глаза, добавил: — Гроб поможешь нести.

— Какой гроб? У тебя кто-то умер?

— Серега…

— Вот это да! — ошеломленно пробормотал Юрий. — Нет, ну как же это… пятнадцать лет не виделись, и вдруг… Как все это произошло?

— Поехали, а то опоздаем. По дороге я тебе все объясню.

Они вышли из дома, поймали такси, и, пока ехали в морг, Денис рассказал о своей «брачной» ночи и о том, как на другой день он увидел машину Сергея, когда ее вытаскивали из кювета.

— Его труп нашли там же, неподалеку от машины, — закончил он. — В милиции говорят, что Серега был задушен удавкой и что они начали следствие. Вот, собственно, и все, что я знаю.

— А твоя жена так и не нашлась?

— Нет.

Дальнейшие события этого бесконечного дня показались Денису сплошным непрекращающимся наваждением, причем главная задача состояла в том, чтобы это наваждение пережить. И рыдающая жена Сергея, и мертвое лицо друга, и мрачная суета похорон, и томительный ритуал поминок — все это словно бы проступало сквозь пелену, размывавшую цвета и приглушавшую звуки, К счастью, от него уже не требовалось почти никаких усилий, поскольку Юрий мгновенно взял все на себя. Через пятнадцать лет разлуки он увидел своего друга только в гробу и повел себя так, словно бы прилетел из Америки специально для того, чтобы распоряжаться на его похоронах.

К тому времени, когда они вернулись к Денису, тот несколько приободрился и почувствовал себя лучше. Ни один из них не хотел спать, а потому на столе появилась очередная бутылка, и постепенно завязался неспешный разговор, в котором оба тщательно избегали темы сегодняшних похорон.

По просьбе Юрия Денис показал ему фотографии жены, но вопреки своим ожиданиям восторгов в ответ не получил.

— Н-да, ничего девочка, — рассеянно заметил Юрий.

— Привык там к голливудским звездам, американец хренов… — недовольно буркнул Денис, отбирая фотографии и пряча их в альбом.

— Напрасно обижаешься, старик, — сказал Юрий, — дело совсем в другом. Мне никогда не нравились жены моих друзей, хотя это были весьма милые дамы, с которыми, кстати, у меня всегда складывались прекрасные отношения. И ты знаешь, я понял, в чем дело! — он усмехнулся. — Просто мне, неугомонившемуся, скучны женщины, которые, если так можно выразиться, выведены из свободного сексуального обращения.

— И ты не пытался ни одну из них соблазнить?

— Ну что ты! Дружба — это святое…

— Святое — это любовь, — с таким надрывом произнес Денис, вновь наполняя бокалы, что Юрий быстро взглянул на своего приятеля, лицо которого скривилось от готовности заплакать.

— Оставь, старик, — мягко заметил Юрий, — я прекрасно понимаю твои чувства и, поверь моему инстинкту, который, сам знаешь, никогда меня не подводил, что твоя Галина найдется раньше, чем я уеду обратно, так что ты еще сможешь нас познакомить.

— Если бы…

— Понимаешь, я женат уже больше десяти лет, — продолжал он после того, как они чокнулись и выпили, — но мне иногда приходит в голову забавная мысль. По-настоящему любимой женщина может быть только тогда, когда она недоступна, а не тогда, когда просыпается рядом с тобой, обдает тебя несвежим дыханием, а потом надевает халат и идет в туалет/

— Действительно, забавно, — согласился Денис, — тем более что это говорит человек, который, как мне помнится, всегда добивался от женщин, чего хотел.

— И тем не менее.

— А меня, когда я вспоминаю свою молодость, забавляет другое. Если в те времена у меня бывали дамы сердца, то я ходил в потрепанных джинсах и рваных ботинках, зато пил вместе с ними шампанское и ел бананы; если же дам не было, то я покупал себе и новые джинсы, и новые ботинки, зато пил по-черному. И еще — благодаря инфляции, с которой мы познакомились совсем недавно, теперь совсем не жаль бессмысленных трат молодости. Что такое десятка, которая когда-то была для нас целым состоянием…

— И на которую можно было приобрести больше удовольствий, чем на ваши нынешние сто тысяч!

— О да! Но грустно другое — не так ли и жизнь, обогащая нас опытом и лишая прежней остроты чувств, обесценивает все те мысли и эмоции, которыми когда-то так дорожили?

— Вот здесь я с тобой согласен, — поддержал Юрий и даже подался вперед, и вообще мне теперь кажется, что лучшие годы жизни — это от двадцати пяти до тридцати пяти, и вот эту самую лучшую пору мы, к сожалению, уже миновали.

— О! — встрепенулся Денис и подошел к книжной полке. — Я тут недавно читал Юнга и встретил у него по этому поводу такую прекрасную фразу, которую надо обязательно процитировать, если, конечно, ты захочешь слушать.

— Конечно, захочу.

— Ну, тогда слушай, — Денис вернулся на свое место, держа в руках раскрытую книгу. — Сначала он пишет о том, что в середине жизни, когда человек достигает устойчивого положения в обществе, ему начинает казаться, что уже найдена правильная линия, верные идеалы и принципы, и остается только им следовать. Однако многое, слишком многое — жизнь, которая могла бы быть прожита иначе, — остается лежать в чуланах, покрыта пылью воспоминаний, оказываясь порою раскаленными углями под серым пеплом.

— Но я не хотел бы, чтобы жизнь была прожита иначе…

— Погоди, тут самое главное другое, и об этом он пишет чуть дальше. Я не буду. цитировать, — Денис быстро пробежал глазами страницу, — но здесь он говорит о том, что если смысл жизни в молодо-. ста — утвердить себя в обществе, добиться успеха, жениться, сделать карьеру, то к середине жизни, когда эти цели уже достигнуты, глупо и дальше следовать только им.

— Ты имеешь в виду…

— Не я, а Юнг имеет в виду, что глупо тратить другую половину жизни на дальнейшее развитие завоеванных успехов — зарабатывание денег, стремление к большему влиянию или большей власти, ну и так далее. Он уверяет, что вторую половину жизни стоит посвятить культуре.

— То есть чему?

— Мудрости, своему «я», может быть, Богу… Кстати, а ты приехал в Россию только для того, чтобы повидать старых друзей?

Вопрос застал Юрия врасплох, и ОН^ вскинул изумленные глаза на своего приятеля.

— В общем-то, да, конечно… почему ты об этом спросил?

— Ну, а Лариса?

— Ты ее помнишь?

— Еще бы, мы же вместе провожали тебя в аэропорту. Такая женщина… Но я забыл, почему ты не взял ее с собой. Что помешало?

— Не что, а кто.

Юрий наполнил бокалы, закурил и лишь затем начал рассказывать.

— Знаешь, как тогда трудно было выехать и как различные чиновники измывались по всякому малейшему поводу… Суки! — он скрипнул зубами. — До сих пор не могу забыть. Короче, мы с Лариской не успели вовремя зарегистрироваться. Точнее говоря, дело было так — мы уже подали заявление и ждали положенные три месяца, как вдруг стало известно, что отъезд всей нашей семьи — я имею в виду меня и моих родителей — должен произойти через два месяца. Чтобы загс перенес срок свадьбы, необходима была справка из ОВИРа. Вот там надо мной поиздевались вдоволь, обзывая «предателем родины», а думая при этом «жидовская морда». Наконец, я попал к начальнику. Холеный такой, вежливый и довольно пожилой мужик… Сначала он намекнул, что хотел бы получить доллары, потом, когда я ему сказал, что долларов нет, согласился на золотой перстень с печаткой и несколько тысяч рублей. Но тут вдруг получилось так, что он увидел Лариску, которая ждала меня в коридоре, и при следующей встрече стал намекать на то, что хотел бы с ней переспать.

— Нет, серьезно?

— Серьезно. Я взбесился так, что чуть не дал ему в морду, мы дико поругались, и на этом все было кончено. Разумеется, я не стал говорить Лариске о его предложении, поскольку если бы она согласилась, то я и сам бы от нее отказался. Впрочем, она бы не согласилась.

— Ты в этом уверен?

— Прекрати!

— И ты ее до сих пор любишь?

— Возможно.

— И еще не звонил?

— Нет.

После этого короткого обмена репликами они внимательно посмотрели друг на друга и поняли, о чем каждый из них думает. Первым поднялся Денис.

— Мне кажется, что сейчас для этого самое время. Одиннадцати еще нет, мы в меру пьяны… так что стоит вспомнить молодость и позвонить девочкам.

— Сказать честно, я боюсь, — отозвался Юрий. — Она наверняка уже вышла замуж, родила… Что я тогда ей скажу? Здрасьте, я только что из Америки?

— Подумай лучше о том, как она изменилась, — на удивление спокойно заметил Денис. — Ведь если для нас лучший возраст от двадцати пяти до тридцати пяти, то для женщин он заканчивается еще раньше. После тридцати они уже начинают борьбу с морщинами, и то если у них для этого есть время и средства, — он усмехнулся, окинув взором лысину и живот своего приятеля. — Ты только представь, что она изменилась так же сильно, как и ты!

— Ох, об этом лучше не думать!

— Так ты будешь звонить?

— Да, но чуть позже. Давай еще выпьем.

— Потом. Пока ты решишься, я пойду позвоню первым.

— Кому?

— А-а, — Денис вяло махнул рукой, — была у меня одна, лет тридцати. Ничего дамочка, но разведена, двое детей, и замучена жизнью настолько, что порой не успевала принять душ перед свиданием. Но главное даже не в этом. Она была дьявольски закомплексована своим положением и тем, что по всем житейским канонам не я ей, а она мной должна дорожить. В итоге она настолько извела меня своим нарочитым пренебрежением, «дескать, плевать я на тебя хотела, и одна проживу», что я плюнул и отстал. Тем более к тому времени я уже познакомился с Галиной, и мне стало не до того.

— И вот теперь вдруг вспомнил?…

— А почему бы и нет? Посиди пока один, не скучай.

Денис вышел в соседнюю комнату, взяв с собой телефон и плотно прикрыв дверь, а Юрий поднялся с места и задумчиво прошелся по комнате. Типичная обстановка гостиной — стенка, телевизор, диван, столик на колесах и письменный стол с пишущей машинкой. Из каретки торчал лист бумаги. Юрий нажал на рычаг, высвободил лист и поднес к глазам.

С самого начала Ирина не стала охать, вздыхать и ужасаться, чтобы не нервировать и без того измученную, пребывавшую в глубоком шоке племянницу.

— Потом, потом ты мне все расскажешь, детка, — только и пробормотала Ирина, поспешно наполняя ванну и помогая Галине раздеться. Ей хватило одного взгляда на изорванное и измятое белое платье новобрачной, чтобы понять, что произошло нечто ужасное. «Изнасиловали? А что с мужем? Как она оказалась у меня в такую рань? Знают ли родители?» — все эти вопросы она усилием воли загоняла вглубь, с сочувствием глядя в заплаканные, отрешенные глаза Галины. «Ох, бедная девочка… На ней же нет белья!

Лишь после ванны, закутав племянницу в халат, напоив кофе и уложив в постель, Ирина присела рядом, погладила до голове и тихо вздохнула. Но ей пришлось тут же пожалеть об этом, потому что Галина, как по команде, принялась плакать. Сначала это были слезы, затем они переросли в рыдания, потом началась истерика, и Ирине пришлось бежать на кухню за успокоительным.

— Ох, тетя, это было так стыдно, больно, страшно… Это было так гадко и унизительно! Я боялась, что меня убьют! — Галина дрожала, лихорадочно выкрикивая фразы и закрывая лицо руками.

«Какая же мразь измывалась над бедным ребенком? — кусая губы, чтобы самой не расплакаться, яростно подумала Ирина. — И где был ее муж, почему не смог защитить?»

— Ну успокойся, Галочка, успокойся, — и она погладила ее по голове, — теперь ты у меня, и ничего страшного больше не случится. Все будет хорошо… Хочешь еще одну таблетку?

Галина отрицательно помотала головой.

— А чего хочешь?

— Ничего…

— Может, поспишь?

— Не могу.

— Ну тогда полежи просто так, успокойся. А когда сможешь говорить, сама всё расскажешь.

— Я и сейчас могу рассказать.

— Нет-нет, сейчас ты слишком взволнованна.

— Я уже спокойна, только очень устала… Я всю ночь шла пешком.

— Откуда?

— От «Войковской».

— Какой кошмар! — не удержавшись, воскликнула Ирина. — А как же муж, как же… он жив?

— Не знаю. То есть, конечно, жив и, наверное, сходит с ума, не зная, что со мной случилось. Этот его друг, Сергей, подвез нас на машине к самому дому, а когда Денис вылез, чтобы открыть мне дверь, вдруг решил над ним подшутить — взял да уехал.

— То есть как уехал? Вместе с тобой? А Денис?

— Денис остался стоять возле дома. Я еще оглянулась и успела его увидеть через заднее стекло. А Сергей говорит: «Подожди, сделаем кружок вокруг дома и вернемся обратно».

— Ну и дурацкие же шутки, — гневно выдохнула Ирина, — и что дальше?

— Ну мы отъехали, но там, где должен был быть поворот, оказалась вырыта траншея. Пришлось ехать дальше, пока не уткнулись в какой-то тупик. Только выбрались из него и поехали вдоль того сквера, где находится голова какого-то космонавта — памятник я имею в виду, как вдруг, когда Сергей притормозил, поскольку было очень скользко, сзади нас ударили в бампер, мы скатились в кювет… ну знаешь, там, где проходит железная дорога.

— Да-да, знаю, — приготовившись к самому худшему, поспешно, кивнула Ирина, — дальше.

— Дай сигарету.

— Сейчас.

Ирина встала с постели, взяла пачку «Мальборо», пепельницу и зажигалку, после чего вернулась к Галине. Они обе закурили, и, как успела заметить Ирина, глаза племянницы стали вновь наполняться слезами.

— Я не успела ничего понять, как сверху сбежало, несколько человек… кажется, их было четверо… они резко распахнули дверцы, выволокли его наружу… ну а я… Ох! — она выдохнула длинную струю дыма и продолжала каким-то жестким, незнакомым голосом? — Ну, а ко мне подсели двое и стали… Господи, как с же это было унизительно и страшно! Не могу, не могу, не могу… — голос осекся, она яростно замотала головой. — Один держал, другой задрал платье, все разорвал… — тщательно сдерживаемые слезы брызнули наружу, и Галина, отвернувшись, уткнулась головой в подушку.

— Они оба тебя изнасиловали? — осторожно спросила Ирина, поглаживая ее по влажным после ванны волосам.

— Ох, тетя, это самое страшное, самое страшное… — отрывисто ответила племянница. — Когда я еще пыталась сопротивляться, а они меня раздевали, один из них вдруг говорит другому: «Э нет, я первый, а то ты еще СПИДом заразишь!» Представляешь! — и Галина зарыдала уже в полный голос. — Они заразили меня СПИДом!

Ирина вскочила на ноги и выбежала из комнаты. Прислонившись к косяку, она зарыдала. Затем перебралась в ванную и, закрыв дверь и включив воду, чтобы не было слышно, как следует выплакалась. Какой кошмар! И это в первую брачную ночь! Когда она наконец немного успокоилась и вернулась к Галине, то та смотрела на нее так странно, что у Ирины сжалось сердце.

— И долго все это продолжалось? — вопрос был бестактным, но надо было узнать все до конца.

— Не знаю, — отрывисто ответила Галина.

— А что было потом, когда они тебя отпустили? Что стало с Сергеем?

— Не знаю. Я кое-как выбралась из кювета, перебралась через железную, дорогу и побежала к тебе.

— О Боже, девочка, но ведь тебя могли еще сто раз изнасиловать и убить по дороге! — буквально застонала Ирина, представив себе племянницу, бредущую ночью в своем разорванном подвенечном платье через всю Москву.

— Мне было уже. все равно, просто ответила та.

— Ну хорошо, — немного помолчав, снова заговорила Ирина, — теперь надо подумать, что делать дальше. Ведь и твой муж, и родители…

— Нет-нет-нет, — закричала Галина, махая руками, — я так и знала, что ты об этом заговоришь! Я не могу, не могу, не могу никому ничего больше рассказывать, я не могу никого больше видеть!

— Но ведь они же заявят в милицию, и тебя начнут разыскивать!

— Ну и. пусть! А я пока буду жить у тебя, если… если ты, конечно, не против?

В тот момент Ирина подумала о том, что сегодня вечером обещал прийти Вячеслав, но уже через секунду ей стало стыдно от этой мысли, и она, слегка покраснев, с жаром упрекнула Галину:

— Ну что ты говоришь! Конечно, ты будешь жить здесь сколько захочешь. Но подумай о том, как все будут волноваться, особенно после того, как найдут машину. Может быть… не сейчас, попозже, но мы все-таки позвоним?

Если ты это сделаешь, то я немедленно уйду! — решительно заявила Галина. — Какая же ты бесчувственная! Я тебе обо всем рассказала, а ты в первую очередь беспокоишься о других!

«Действительно, что это я, — подумала про себя Ирина, — в конце концов, несколько дней ничего не решат… Пусть немного придет в себя, а потом мы вернемся к этому разговору».

Весь этот день и всю эту ночь Галина спала, периодически вскрикивая и просыпаясь. Ирина не выходила из дома, сторожа сон племянницы и отпаивая ее успокоительным. Ей уже звонила сестра, беспокоясь об исчезновении дочери. «Галка жива и два часа назад звонила мне из автомата. Я взяла с нее обещание, что она пару дней поживет на даче у какой-то подруги, а затем обязательно объявится». Поговорив с сестрой, она даже позвонила Денису, желая и его хоть как-то успокоить, но того не оказалось дома.

Еще день Галина провалялась на диване, куря и смотря телевизор. Ирина пыталась ее разговорить, но, постоянно натыкаясь на односложные ответы, в конце концов ушла в другую комнату и принялась размышлять. Вячеслав приезжал ночью того дня, когда впервые появилась Галина; но она даже нс пустила его на порог, объяснив, что с ее племянницей произошло несчастье. Как ей Показалось, он был не слишком опечален тем, что им не удастся провести ночь вместе, хотя повел себя весьма тактично и даже осведомился, не нужна ли какая-нибудь помощь. Уходя, он обещал позвонить — но вот сделает ли это и когда? Ирина гнала от себя сомнения, тем более что сейчас надо было что-то решать с Галиной. Следовало как-то ее встряхнуть, вывести из состояния мрачной отрешенности. То, что время от времени она опять плакала, было видно по ее опухшим глазам.

Решение пришло само собой — надо сводить ее к Анастасии! Это лучшая подруга Ирины, врач. Осмотрев, она наверняка сможет что-то посоветовать Галине. А вдруг она уже забеременела? Впрочем, дело было даже не столько в этом, сколько в мучительной мысли о СПИДе. Ирина поняла это, застав племянницу за чтением какой-то журнальной статьи, в заголовке которой стояли эти проклятые четыре буквы.

Да, конечно, они сегодня же отправятся к Анастасии. Ирина познакомилась с ней несколько лет назад при довольно любопытных обстоятельствах. Тогда еще был жив Владимир Николаевич, и они время от времени ездили в подмосковный дом отдыха Союза журналистов, выдавая себя за супружескую пару; Но в тот раз Владимир Николаевич оказался занят срочной работой, пообещал приехать позже, и она отправилась одна. В столовой она познакомилась с молодой и очень интересной женщиной, которая, как выяснилось, обладала решительным, чуть грубоватым и, можно даже сказать, мужским характером. В этом доме отдыха она оказалась благодаря тому, что была врачом-терапевтом одной московской поликлиники, обслуживавшей членов Союза журналистов. Они сразу понравились друг другу, хотя Анастасия была на десять лет моложе Ирины. Впрочем, она обладала гораздо более богатым житейским опытом, поскольку имела за плечами развод и двоих детей.

В тот вечер в местном клубе должна была состояться встреча отдыхающих с каким-то экстрасенсом, и новоявленные подруги отправились туда вместе. Во время лекции они не столько слушали экстрасенса, сколько разговаривали между собой. Зато потом этот сорокалетний лысоватый мужчина с великолепно поставленным голосом лектора и вкрадчивыми манерами профессионального обольстителя, пригласил на сцену желающих узнать об имеющихся у них болезнях. Анастасия решительно сорвалась с места, а Ирина, завидуя ёе раскованности, осталась наблюдать за происходящим. Впрочем, ничего особенного не произошло — экстрасенс водил руками вдоль тел, называл болезни и ласково улыбался. Анастасия оказалась последней. Продиагностировав ее, экстрасенс поблагодарил всех присутствующих за внимание, объявив, что сеанс окончен.

— А он интересный мужик, этот Александр Павлович, — сказала Анастасия, когда они уже вышли из клуба. — Представляешь, он заявил, что у меня есть подозрение на доброкачественную опухоль груди, и действительно, я сама некоторое время назад стала подозревать нечто подобное.

— А может, он тоже врач? — поинтересовалась Ирина.

— Обычный врач не может поставить такой диагноз через одежду, — ответила Анастасия. — Но главное — он остановился в нашем пансионате и пригласил меня вечером зайти к нему, чтобы провести лечебный сеанс, после которого, как он уверяет, зарождающаяся опухоль полностью рассосется.

Ирина насмешливо посмотрела на нее, Анастасия ответила ей таким же взглядом, после чего обе расхохотались.

— Но я сказала, что зайду с подругой, которая тоже нуждается в диагностировании, — отсмеявшись, добавила Анастасия. — Так что готовься, сегодня у нас будет забавный вечерок.

И «вечерок» действительно оказался забавным. Александр Павлович приготовился к их приходу в лучших традициях отдыхающего ловеласа — шампанское, фрукты, музыка, — однако сначала повел себя весьма сдержанно. Немного погодя, когда уже была выпита первая бутылка, Анастасия напомнила ему о цели их визита. Тогда он предложил ей раздеться до пояса и лечь на постель. Снимая свитер и расстегивая бюстгальтер, Анастасия бросала на Ирину такие лукавые взгляды, что та с трудом сдерживалась от смеха. Однако Александр Павлович сохранял серьезную мину даже тогда, когда водил руками над роскошным бюстом Анастасии, почти касаясь ладонями сосков.

— А вы опасный мужчина, — вдруг заявила она, — от ваших рук исходит такое приятное тепло, что я поневоле начинаю возбуждаться. Признайтесь честно: ведь вы наверняка используете свои необычные способности, чтобы соблазнять бедных женщин?

Александр Павлович усмехнулся.

— Во все времена мужчины использовали свои способности для этой цели. Ради чего великие завоеватели покоряли другие народы, как не ради власти над их женщинами? А зачем нужна слава любому поэту, писателю, музыканту, как не ради того, чтобы обзавестись толпой восторженных поклонниц? Но, кстати, ваша подруга не хочет испытать аналогичное ощущения? — и он искоса посмотрел на Ирину таким взглядом, что она вдруг почувствовала, что краснеет.

Анастасия заговорила раньше, чем ее подруга успела ответить.

— Вы хотите оказаться в обществе раздетых женщин? — насмешливо поинтересовалась она, приподнимаясь на локте.

— Ну, если женщин это смущает, то я тоже могу раздеться, — невозмутимо улыбаясь, ответил Александр Павлович. Тем более что в таком виде удобнее проводить чувственный массаж, которым я, без лишней скромности, владею в совершенстве.

— Интересно… — непередаваемым тоном произнесла Анастасия, и теперь оба — и она, и экстрасенс — посмотрели на смутившуюся Ирину, ожидая ее решения. А та пробормотала что-то невразумительное, злясь на себя и на свою неспособность справиться с этим проклятым смущением. Именно это досадное смущение заставило ее подняться, извиниться и выйти из номера. Сама-то она прекрасно понимала причину своей стеснительности, но как бы удивилась та же Анастасия, если бы узнала, что за всю жизнь у нее был только один мужчина, который уже достиг пенсионного возраста!

— Ну и напрасно, — позже заявила ей подруга, — мужик он действительно опытный, так что…

— Но ведь он же фактически предлагал нам групповой секс!

— Ну и что? Согласись, это было бы весьма любопытно.

«А действительно, — подумала тогда Ирина, — ну и что?» Впрочем, момент был упущен, поскольку на следующий день Александр Павлович уехал.

В течение получаса Ирина пыталась дозвониться до своей подруги, но у той было занято. «Явимся без звонка, — устав нажимать кнопки, подумала она, — тем более что здесь не так уж и далеко ехать, а Галке давно пора прогуляться».

Когда она вошла в соседнюю комнату, то застала свою племянницу на диване и склонившей голову на подушку. Русые волосы Галины слегка разметались, открыв нежное белое ушко. Глаза лениво следили за солнечным лучом, пробивавшимся сквозь легкую тюлевую занавеску, а тонкие пальцы задумчиво водили по мягкому велюровому покрывалу.

Узнав о предстоящей поездке, она не удивилась, ни о чем не спросила, а послушно принялась собираться. Когда они уже вышли из дома и шагали по пустынному переулку, то вдруг наткнулись на маленького худого щенка, который с трудом ковылял им навстречу на трех лапах, поджав перебитую четвертую. Подходя ближе, они увидели, что в его блестящих, умных глазах застыли живые человеческие слезы. Галина остановилась, щенок робко завилял хвостом. Стоило ей двинуться с места, и он с трудом заковылял следом. Галина снова остановилась, остановился и щенок, с трогательной преданностью глядя на нее.

— Пойдем, пойдем, — поторопила ее Ирина, и племянница послушно сделала несколько шагов, но вскоре не выдержала и обернулась. Щенок сидел на асфальте и смотрел им вслед, уныло свесив смешные уши.

— Я хочу взять его себе! — вдруг решительно заявила Галина, бросилась назад и подхватила щенка на руки, — Смотри, какой он милый.

Прежде, чем Ирина успела что-либо возразить, щенок, словно все поняв, признательно лизнул Галину в щеку. Пришлось вернуться домой, напоить щенка молоком и лишь затем снова отправиться В путь.

— Не сердись, — сказала Галина, когда они уже подходили к метро, — но он был такой несчастный, когда сидел там, на асфальте, я просто не могла его оставить.

— Что ты с ним будешь делать?

— Как что? — воспитывать. Я давно хотела иметь собаку, но родители были против.

— Он же наверняка беспородный…

— Да какое это имеет значение…

Ирина подумала о том, что забота об этом щенке поможет Галине хоть немного забыть о случившемся, и согласилась.

Анастасия была дома, хотя и несколько растерялась при виде нежданных гостей.

— Привет, привет, — сказала Ирина, целуясь с подругой и представляя ей свою племянницу, — а где же дети?

— У матери, — Анастасия была не в халате, а в джинсах и свитере, словно бы куда-то собиралась уходить. — А что ж ты не позвонила?

— У тебя постоянно занято, а нам нужно срочно с тобой посоветоваться.

Пока Галина осматривалась, обе подруги прошли на кухню и Ирина вкратце рассказала ей о случившемся.

— Ну, насчет СПИДа пусть раньше времени не беспокоится, — сразу становясь врачом и принимая деловой тон, заметила Анастасия, — анализы имеет смысл делать только через три месяца, определить беременность сможем завтра в моей поликлинике, ну а насчет всего остального давай посмотрим.

Узнав о предстоящем осмотре, Галина нисколько не удивилась и послушно прошла вместе с Анастасией в другую комнату. Ожидая результатов, Ирина нервно курила и прохаживалась по комнате, когда вдруг раздался звонок в дверь…

Не желая отвлекать Анастасию, Ирина пошла открывать сама и… На пороге с букетом цветов стоял Денис. Общее изумление продолжалось достаточно долго.

«Он нас выследил! Но как?»

«Какого черта она здесь делает? А где?? же Анастасия?»

В этот момент в прихожую вышли Галина и Анастасия. Увидев обеих, Денис побледнел и выронил букет.

— Ну и что все это значит? Каким образом ты умудрилась стать шлюхой? — как он ни старался, в голосе его невольно проскользнули нотки трагического надрыва. Лариса уловила их и недовольно поморщилась.

— Оставь этот мелодраматический тон. Ну стала и стала…

Первые мгновения тяжелого оцепенения уже прошли, и теперь они сидели друг напротив друга. Она рассеянно курила, а он внимательно всматривался в ее все еще красивое, хотя и несколько поблекшее лицо, пытаясь сквозь наигранный цинизм уловить знакомое, привычное выражение. Лариса изменилась намного меньше его и была все так же стройна и эффектна. Светлые колготки, светло-серая юбка, белый свитер — и эти чудесные черные волосы, все так же небрежно распущенные по плечам. Только глаза смотрели слишком оценивающе, да еще это усталое выражение лица — возможно, следствие густого слоя косметики.

— Ну, насмотрелся? — утомившись от его пристального взгляда, спросила она. — Расскажи лучше, как живешь…

— Нет, это ты расскажи, как становятся девушкой по вызову. Давно ты этим занимаешься? Шампанское будешь?

Она кивнула.

— Буду. А занимаюсь я «этим» не так давно… с девяносто второго года. Тебе хочется знать все подробности?

— Да, конечно, — он наполнил бокал и протянул ей. — Рассказывай. Неужели нельзя было заняться чем-то другим?

— А что я умела? Ты знаешь, что мой папа готовил меня для партийной работы. Помнишь еще, где я училась?

— Да, помню.

В свое время Лариса училась в Высшей комсомольской школе, куда её устроил отец — заместитель заведующего одним из отделов ЦК КПСС. Тогда это льстило Юрию — еврей и в любовницах дочь высокопоставленного партийного чиновника!

— Ну так вот, после окончания я пошла работать в райком комсомола, сначала инструктором, потом доросла аж до второго секретаря. Еще немного и папа, пристроил бы меня в МГК…

— Прости, но я уже забыл, что это такое. — Московский городской комитет партии, — спокойно пояснила Лариса. — Но был уже девяносто первый год…

— Понимаю.

— Чего ж тут не понять… После августовского путча все было кончено. Точнее говоря, кончено для тех, слишком упертых коммунистов, как мой отец, которые просто не могли поверить, что когда-нибудь их власти придет конец. А те партийные боссы, которые были не слишком зациклены на идеологии и хоть немного соображали, уже давно позаботились о тылах.

— Извини, — поморщился Юрик, — но опять не врубаюсь. Тылы — это что, возможность бежать из страны?

— Нет, — криво усмехнулась она, — для того, чтобы по-прежнему править этой страной, но уже не под красными, а под бело-сине-красными флагами. Короче говоря, когда со всех сторон кричали о крахе коммунизма и суде над КПСС, мой папа слишком поверил в это и посчитал, что жизнь кончена. Однажды, после ужина, он вдруг вышел на балкон, перелез через перила и полетел вниз. Тогда было несколько таких самоубийств, и, возможно, ты об этом слышал. Когда мать выбежала на улицу и увидела то, что от него осталось после падения с пятнадцатого этажа, ее разбил паралич. После этого она прожила недолго — несколько месяцев.

— И ты осталась одна и пошла…

— Нет, я осталась не одна, — делая вид, что не замечает его едкого тона, продолжала Лариса. — В то время у меня был богатый любовник. Красивый парень, моложе меня на пять лет. До этого мы с ним вместе работали в райкоме, а потом его дядя, какая-то шишка из КГБ, организовал для него коммерческую фирму.

Она сделала паузу и прикурила новую сигарету. Не зная, о чем спросить, Юрий задал банальный вопрос:

— И ты его любила?

— Да, очень. Но у него уже была молоденькая жена и ребенок. Какое-то время все шло нормально, он даже помог мне с похоронами матери, помогал и в дальнейшем… Ты думаешь так просто стать шлюхой, боров плешивый! — внезапно взорвалась она и с ненавистью взглянула нал растерявшегося Юрия. — А ты знаешь, как тяжело переступать через свою гордость и ложиться в постель с тем, кого бы раньше и близко к себе не подпустила!

— Подожди, подожди, — пробормотал он, — уж начала, так рассказывай все по порядку. Это он и заставил тебя заняться этим?

— Не заставил, но… — сбавив тон, сказала она. — Все было сложнее, чем ты думаешь. Я надоела ему своей ревностью, и он решил от меня избавиться.

— И что?

— А то! Я просто с ума сходила, металась как проклятая, не зная, за что Схватиться. И тут вдруг звонит его друг и говорит, что его приятель сказал, будто бы я хочу с ним познакомиться. Да я этого друга в глаза никогда не видела и даже не знала о его существовании! Наверное, от отчаяния я и пошла на это. Мне почему-то казалось, что он, то есть мой любовник, обязательно должен ревновать, что все еще не так плохо… Короче, я заявила этому другу, что сейчас приеду к нему. Сначала он изрядно растерялся, потом обрадовался. Уже было одиннадцать вечера, и само собой разумелось, что я останусь на всю ночь. Короче, я взяла тачку и поехала, Друг, кстати, оказался довольно милым и к тому же приготовил кучу выпивки. Сначала мы с ним слегка выпили, а потом я позвонила от него этому, моему. И эта сволочь не захотел сказать мне ничего, кроме как пожелать приятно провести время! В ту ночь я ужасно напилась, потом у меня была истерика, и этот друг меня успокаивал… потом было, ну, сам понимаешь что… А на следующее утро этот приятель вдруг подарил мне сто долларов и заявил, что хотел бы встретиться со мной еще раз.

— Так все и началось?

— Да, — сухо ответила Лариса, — сначала я встречалась только со знакомыми знакомых, потом, когда вошла во вкус и захотелось зарабатывать больше и чаще, позвонила в одну фирму и устроилась туда. Кстати, — она вдруг встала и взглянула на часы. — Мне раздеваться? Только давай побыстрее, а то у нас осталось всего двадцать минут. Потом сюда явится эта морда, и я должна буду уехать — у меня сегодня еще один визит.

Она вопросительно посмотрела на Юрия и уже взялась было за край свитера. Их взгляды встретились, и оба ощутили такую неловкость, что поспешно отвели глаза.

— Оставь, не надо… — неуверенно пробормотал он. Эта неуверенность была звана тем, что ему хотелось эту женщину, она возбуждала его, но сейчас это было абсолютно невозможно…

— Ну ладно, — таким же неуверенным тоном сказала она, опуская руки, — тогда в другой раз. Да, кстати, можно и завтра. Ты мой телефон еще не забыл?

— Перед тем, как позвонить в вашу… фирму, я тебе звонил, никого не было дома.

— Ясно. Кстати, сколько ты отдал этому жлобу?

— Двести.

— А где же твой приятель, если вы заказывали на двоих?

— Спит в соседней комнате. У нас сегодня был тяжелый день — похоронили общего друга, а у Дениса — ты его, наверно, помнишь — еще и молодая жена пропала, даже брачную ночь провести не успел.

— Да? Расскажи, как все случилось. Тем более что нам все равно придется ждать, пока за мной не явится эта свинья.

Юрий кивнул и коротко пересказал ей то, что узнал от Дениса. Лариса слушала с нескрываемым интересом, а когда он закончил, заметила:

— В этом районном отделении работает один мой знакомый следователь. Если хочешь, я завтра позвоню ему, и он сам займется этим делом.

— Знакомый следователь? — с непередаваемой интонацией переспросил Юрий. — У тебя теперь, наверное, повсюду знакомые…

— В общем, да, но это совсем не то, что ты подумал. Это не клиент, а бывший протеже моего покойного отца. Мы встретились с ним случайно, во время одной облавы, когда нашу лавочку накрыл ОМОН и всех отвезли в отделение. Он узнал меня первым, отпустил да еще оставил свой телефон. Ну так что?

— Пожалуй, позвони.

— Тогда договорились. Завтра ты звонишь мне, а я уже скажу, на какое время он тебе назначит. Ты не хочешь меня поцеловать?

Юрий вздрогнул, заглянул в ее вдруг ставшие такими знакомыми хитрые зеленые глаза и, почему-то отчаянно волнуясь, неуверенно приблизился к Ларисе. Она тоже как-то неуверенно обняла его за шею, и они, как неумелые школьники, сначала столкнулись носами, затем нащупали губы друг друга, и лишь потом слились в поцелуе.

— Мои чары тебя еще волнуют? — с тихим лукавством спросила она, когда они чуть отодвинулись друг от друга, продолжая при этом обниматься.

— Да….развратница, да!

В этот момент раздался звонок в дверь. Они с сожалением разжали объятия, Юрий помог ей надеть шубу и еще раз, с какой-то новообретенной нежностью, поцеловал.

— До завтра.

— До завтра.

Лариса ушла, а он вернулся в большую комнату, лег на диван и вдруг с удивлением обнаружил, что глаза его застилают слезы.

На следующий день Юрий с трудом дождался двенадцати часов дня — раньше такие дамы просто не просыпаются! — и нетерпеливо набрал телефон Ларисы.

— Привет, — слегка охрипшим голосом, нежно сказала она, — ты чего так долго не звонишь, я тебя жду с самого утра.

— Не хотел тебя будить.

— А-а, понятно… — и она невесело рассмеялась, — хорошо знаком с образом жизни «ночных бабочек». В газетах пишут, что мы просыпаемся не раньше полудня, а потом до вечера приводим себя в порядок. Но у меня, к сожалению, бессонница…

— А ты уже звонила туда, куда собиралась?

— Да, звонила. Его фамилия Зайцев, зовут Игорь Филиппович, Он будет ждать тебя сегодня во второй половине дня. Лучше идти туда прямо сейчас, а то, как он мне сказал, их всегда могут поднять на вызов. Адрес отделения знаешь?

— Да, Денис объяснил.

— Тогда вроде все. Не скупись, но и слишком много не предлагай, они люди жадные, — Лариса помолчала, а затем добавила: — Ну, а потом ты ко мне заедешь?

— Ты этого хочешь?

— А ты?

— Да.

— Ну тогда заезжай и не задавай дурацких вопросов. Пока.

— Пока.

Следователь Юрию не понравился, и не только потому, что был каким-то плюгавеньким, на целую голову ниже его и к тому же показался слишком «шустрым». В Америке ему приходилось иметь дело с полицейскими, теперь он мог сравнивать и вскоре понял, что же не устраивало его в поведении Зайцева. Американский полицейский ощущает себя представителем закона, который един для всех и составляет самую суть государства. Поэтому служение государству — это следование его законам. В России же главным всегда было и остается служение государству, отождествляемому отнюдь не с законом, а с теми, как правило, чертовски малоприятными персонажами, которые в данный момент находятся у власти. И главная беда состоит именно в этом — суть государства составляют не законы, а воля высших должностных лиц. Отсюда неуважение законов и, соответственно, тех рядовых граждан, ради которых эти законы вроде бы принимались; а также смесь презрения и подхалимства в отношении правителей. Это приводит к тому, что так называемые правоохранительные органы на самом-то деле рассматривают охрану права как далеко не самую важную и не самую главную свою обязанность.

И тот красноречивый эпизод, с которогo начался его разговор с Зайцевым, только убедил Юрия в правильности его выводов. Когда он сказал, что надо бы поговорить наедине, следователь понимающе кивнул и повел его по коридору в самый отдаленный кабинет. Однако тот оказался запертым изнутри.

— Ну кто там еще? — дернув дверь, недовольно пробурчал Зайцев и сильно постучал.

В ответ послышалось сдавленное сопение, звук предмета, упавшего со стола, а затем молодой и запыхавшийся мужской голос поинтересовался: «Какого дьявола надо?»

— Опять Серега с какой-то блядью закрылся, — с доверительно-насмешливой интонацией пояснил он Юрию, а потом постучал еще раз и потребовал:

— Младший лейтенант Овчинников, немедленно освободите помещение!

— Сейчас, Игорек, я уже заканчиваю допрос подозреваемой.

Через пару минут дверь отворилась, и Юрий увидел молодого парня в джинсовой куртке, с весьма наглой ухмыляющейся физиономией. Кроме него, в комнате находилась юная, не старше девятнадцати лет, особа самого красноречивого вида. Нимало не стесняясь и в упор смотря на вошедших мужчин красивыми густо накрашенными глазами, в которых совершенно отсутствовало всякое выражение, она пошевелила задом, подтягивая черные ажурные колготки, сквозь которые просвечивали белые трусики, и лишь потом опустила и одернула юбку.

— Здорово, мать, все блядуешь? — приветствовал ее Зайцев.

— Ни х…, - хрипло ответила она, — мы сидели, разговаривали…

— Понятно. — Зайцев прошел к столу, осмотрелся и сказал: — А почему гондон на полу валяется?

— Обвиняемая забыла, — в тон ему ответил Овчинников и сурово прикрикнул на девицу: — А ну, гражданка, поднимите свое имущество.

— Да пошел ты.„

— Что ты сказала? — на этот раз тон его уже был по-настоящему угрожающим. Юрия отнюдь не забавляла вся эта сцена. Он нетерпеливо кашлянул, и Зайцев, заставив своего напарника поднять использованный презерватив, быстро выставил его и девицу в коридор, чтобы они уже там продолжили выяснять отношения.

— С двенадцати лет е…ся, — заметил он, запирая дверь и проходя к столу, — а в тринадцать уже родила. Дочь на следующий год в школу пойдет.

— Меня это не слишком интересует, — спокойно заметил Юрий, — курить здесь можно?

— Да, конечно.

Зайцев принялся набивать трубку, а Юрий закурил и молча, выжидательно посмотрел на него.

— Итак, что вас интересует? — официально поинтересовался следователь, быстро и цепко взглянув на Юрия. Тот медленно, старательно упирая на свой американский акцент, рассказал о деле, связанном с убийством Сергея и пропажей Галины.

— Да, я его помню, два дня назад он приходил подавать заявление, — кивнул Зайцев. — Но об этом деле я пока ничего определенного сказать не могу. Ведется следствие…

— Надеюсь, не младшим лейтенантом Овчинниковым? — криво усмехнулся Юрий.

— Младший лейтенант Овчинников, между прочим, год назад был тяжело ранен при задержании вооруженной преступной группировки, — сухо сказал Зайцев. — А следствие ведется мной. Что вы еще хотели узнать?

— Я бы хотел, чтобы и убийцы, и жена моего друга были найдены прежде, чем я вернусь в Америку, — заявил Юрий, — и… - тут он сделал небольшую паузу и посмотрел прямо в глаза следователю, — готов возместить все затраты, связанные с расследованием. Разумеется, в валюте той страны, гражданином которой я являюсь.

Они прекрасно поняли друг друга, и Зайцев не стал лукавить, но и не заторопился. Лишь раскурив трубку и выпустив первую струю дыма, он спросил:

— Сколько?

— Пять.

— Десять.

Юрий открыл было рот, чтобы запротестовать, но Зайцев оказался проворнее.

— Подожди, не перебивай, — заговорил он, переходя на той дружеской деловитости, словно они не один раз бывали партнерами. Ты говорил о нахождении жены и убийц, а я тебе хочу предложить нечто другое. Подумай сам: что будет, если я их найду и даже сумею доказать вину? Ты знаешь, сколько дел у нас в России разваливается, так и не доходя до суда? А знаешь, какие мягкие приговоры выносятся? Судья ведь тоже человек, и его можно запугать. А адвокаты, которые за бешеные бабки берутся доказывать, что это не преступник насиловал, а его насиловали? А тут еще на ваш западный манер стали отпускать под залог…

— Короче, что ты предлагаешь?

И тут повисла долгая, напряженная пауза, сопровождаемая многозначительным обменом взглядами.

— Самая подходящая формулировка «убит, оказывая вооруженное сопротивление при задержании».

— А где гарантии, что вы убьете именно того, кто участвовал в деле?

— Я покажу тебе материалы расследования, и ты сам сможешь убедиться. Более того, если не побоишься, то я даже смогу взять тебя на операцию, чтобы ты сам все увидел.

«Да, — подумал Юрий, гладя в жесткие глаза следователя, — кажется, я его недооценил. Может быть, он действительно профессионал высокого класса, которым хочет казаться. Черт с ними, с деньгами, но за Серегу надо отомстить. Да и жену Дениске найти…»

— Хорошо, — сказал он вслух, — тогда пять я плачу после того, как вы находите жену, и пять после второго дела.

— О’кей, — усмехнувшись, кивнул Зайцев. — Вы остановились у потерпевшего?

— Да.

— А уедете?

— Через неделю.

— Ну, тогда в ближайшие два-три дня я вам позвоню.

Они вместе покинули кабинет, обменялись рукопожатием и разошлись. Юрий вышел из отделения и задумчиво побрел по улице. А ведь несколько минут назад он фактически заказал убийство! По американским законам его и самого могли бы за это судить, а по российским? Что за дикая страна, в который возможны такие вещи! Все-таки хорошо, что он покинул ее пятнадцать лет назад и теперь может чувствовать себя здесь уверенно, имея в кармане американский паспорт!

Очнувшись от задумчивости, он зашел в телефонную будку — телефон оказался без трубки, зашел в другую — телефон проглотил жетон прежде, чем он успел набрать весь номер, и только из третьего телефона ему удалось дозвониться до Ларисы.

— Ну, все в порядке, я сейчас приеду.

— Хорошо, жду.

Взяв такси, он по дороге вспоминал их последнюю ночь перед его отъездом. Тогда она была так необыкновенно нежна, страстна, послушна и прекрасна! Что ждет его сейчас?

Однако его настроение несколько испортилось, когда он выходил из лифта: на лестничной площадке нос к носу столкнулся с каким-то высоким красивым парнем без шапки, но в распахнутой дубленке. Пока Юрий выходил из лифта, а тот входил, оба обменялись подозрительно-настороженными взглядами, но не произнесли ни слова.

Достаточно оказалось позвонить в дверь и увидеть хмурое лицо Ларисы, чтобы убедиться в том, что этот парень вышел от нее.

— Кто это?

— А, ты его встретил… — вяло сказала она, рассеянно расчесывая волосы, — тот самый, про которого я тебе вчера рассказывала.

— Но ты же говорила, что он тебя бросил, — стоя в прихожей, Юрий медленно раздевался и при этом искоса наблюдал за ней. Она была чертовски хороша в кремовом платье с темно-вишневной розой на плече. Светлые чулки, бежевые туфельки, искусный макияж — да, она явно старалась ему понравиться, и нравится безумно, нравится настолько, что хочется начать раздевать ее прямо сейчас!

— И это было чистой правдой, — все еще стоя у зеркала вполоборота к нему, ответила Лариса, — мы с ним не виделись два года, и вдруг он явился сразу после твоего звонка и заявил, что любит меня по-прежнему.

— А ты?

— А я послала его куда подальше!

— Хочется верить…

— И больше ничего не хочется?

О Боже, после такого тона и той улыбки, с которой был задан этот вопрос, у Юрия буквально перехватило дыхание. Это была та, прежняя Лариса, той самой незабываемой ночи! Он стал нежно целовать ее волосы, плечи, шею, затем поднял на руки и перенес на постель. Она молча улыбалась, поглаживала его волосы и, полуприкрыв веки, наблюдала за тем, как он ее раздевал. А это изысканно-развратное белье, которое даже не хочется снимать, этот изумительный аромат, эти будоражащие вздохи… И, надо отдать ей должное, — она вела себя именно как возлюбленная, а не как профессионалка, что заставило Юрия окончательно потерять голову.

Все было просто восхитительно, но… сам не зная зачем и почему, Юрий вдруг вспомнил и рассказал ей о требований, того чиновника, от которого зависело? разрешение на ее отъезд в Америку.

— То есть он хотел со мной переспать, и тогда бы я смогла уехать с тобой? — напряженно спросила Лариса, привстав на постели и расширившимися глазами, глядя на Юрия.

— Да, видимо, да…

— И ты мне тогда об этом не сказал и говоришь только сейчас, пятнадцать лет спустя?

— Черт возьми! — неприятно пораженный ее тоном, неуверенно произнес он. — Ты хочешь сказать…

— Да, разумеется, идиот!

И в конце этой фразы он получил яростно-звонкую пощечину.

— Неужели ты мне так ничего и не расскажешь?

— Нет.

— Почему?

— Не могу и не хочу.

— Тогда поедем домой.

— Нет.

— Как же так, мы все-таки муж и жена.

— Ну и что…

Они медленно шли по улице, и Денис все время пытался заглянуть ей в глаза, но Галина отворачивалась. Первое волнение, радость, растерянность уже прошли, и теперь все его попытки хоть что-то выяснить о том, что случилось той ночью, наталкивались на ее холодные, односложные, невыразительные ответы. Все-таки надо отдать должное Анастасии — она не стала устраивать никакого выяснения отношений, ограничившись Одним-единственным взглядом, в котором Денис без всякого труда прочитал: «Ну и подлец!» После этого она ушла на кухню, а вскоре к ней присоединилась Ирина, оставив молодоженов одних. Денису хотелось поскорее выбраться из этого дома, поэтому он предложил жене пойти прогуляться, она равнодушно кивнула, и вот теперь они идут рядом, но… Что, черт возьми, все это значит? Они женаты или нет? Почему она даже не попыталась выяснить, каким образом он оказался у Анастасии, да еще с этим дурацким букетом?

— Пойдем хоть зайдем в какое-нибудь кафе.

— Не хочу…

Все-таки Галина улыбающаяся и оживленная и Галина хмурая и замкнутая настолько отличались друг от друга, что это просто сводило его с ума. Одну из них он нежно любил, другой боялся. Да, наверное, произошло что-то ужасное, может быть, ее изнасиловали или она потрясена убийством Сергея, если произошло на ее глазах. Но почему она ничего не хочет говорить своему мужу? Кто же еще должен о ней заботиться и утешать? Когда она наконец избавится от детских привычек и будет вести себя как взрослая женщина?

— Ну тогда скажи мне, чего ты хочешь? Что будем делать?

— Не знаю… ничего не хочу.

— А куда мы тогда идем?

— Я хочу вернуться к Ире.

— А как же я?

— Не знаю.

Денис стиснул зубы, чтобы сдержать рвущееся наружу раздражение, а затем отвернулся и закурил. Нет, это совершенно невозможно! Он так искал свою жену, так бесновался от ее пропажи — и вот теперь… хоть бы она вовсе не находилась!

И тут он вспомнил про экстрасенса, и про то, что обещал расплатиться с ним, когда жена будет найдена. Зная о ее увлечении мистикой и чудесами, он рассказал Галине о своем посещении экстрасенса, рассчитывая хоть этим пробудить в ней какой-то интерес. И действительно, она слушала его достаточно внимательно.

— Может быть, заедем к нему? — предложил он в конце своего рассказа.

Она заколебалась, но затем кивнула головой.

Денис отправился звонить, и хоть в этом ему повезло. Александр Павлович должен был проводить занятия со слушателями и предложил ему приехать прямо сейчас.

Встретила их все та же миловидная и приветливая девица, которая запомнилась Денису по предыдущему визиту. Она предложила раздеться и провела их в большой зал с высокими потолками, который когда-то служил мастерской художника, а теперь был переоборудован для проведения занятий — то есть перед небольшим подиумом было расставлено несколько рядов стульев. На стене развешаны изображения знаков зодиака, сделанные, как показалось Денису, из папье-маше и весьма искусно, хотя раскрашены мрачновато. В углу стояла лекторская трибуна, на которой возвышался какой-то странный, притягивающий взоры предмет, совершенно непонятного предназначения. Сверху, видимо из спрятанных колонок, лилась экзотическая музыка, похожая на звуки индийских ситаров. Шторы плотно задернуты, помещение освещали лампы дневного света.

Усадив Галину, Денис с любопытством стал присматриваться к собравшимся, которых было не меньше двадцати человек. Конечно, здесь присутствовали и неизменные пенсионерки в шерстяных шалях, головных уборах и с толстыми тетрадками в руках. Сидели и несколько бородатых, дурно одетых и неопрятных Молодых людей из тех, которых всегда можно встретить в редакциях с толстыми папками собственных рукописей. Трое из них привели с собой и девиц — бледных, застенчивых и некрасивых. «Красивые нынче все по ночным клубам обитают», — не без ехидства отметил про себя Денис. Неподалеку от него, на первом ряду, вальяжно раскинулся какой-то седовласый, тщательно выбритый господин в элегантном сером костюме и ярком фирменном галстуке. Он как-то высокомерно и с явным пренебрежением осматривал остальную публику, делая при этом резкие, отрывистые движения, которые выдавали в нем потенциального, а то и действительного пациента' психдиспансера.

Денис отметил и несколько скромно одетых женщин лет тридцати-сорока, пенсионера с орденскими планками, приколотыми на карман черного пиджака, и трех девушек, судя по всему, студенток. Они постоянно перешептывались и оглядывались по сторонам. Одна из них была типичной старой девой — полная, безо всякой косметики да еще в очках, зато две другие имели круглые и весьма симпатичные мордашки, которые с таким любопытством уставились на Дениса и Галину, что ему захотелось им подмигнуть.

Короче, публика была весьма типичной для любого бесплатного сборища, и Денис почувствовал себя здесь весьма нелепо, снова начиная утрачивать всякое уважение к экстрасенсу. К тому же и начало лекции показалось ему на редкость традиционным, отдающим очередным шарлатанством «а-ля Кашпировский». Впрочем, у Александра Павловича вкус был получше…

На подиум вышла высокая благоухающая дорогими духами женщина с весьма благородным, «дворянским» лицом. На вид ей было лет сорок, но фигура еще сохраняла стройность, а модная французская кофта даже привлекла внимание Галины.

— Тоже такую хочу… — очень по-детски прошептала она Денису.

— Купим, зайчик, обязательно купим, — радуясь ее желанию, тоже шепотом ответил он.

А дама тем временем громким звучным голосом рассказала о том, как Александр Павлович сначала продиагностировал, а затем и вылечил у нее какое-то тяжелое женское заболевание, названия которого Денис так и не разобрал. Более того, «благодаря просветляющему духовному влиянию Александра Павловича» она наконец-то «обрела смысл жизни почувствовала себя счастливой». «И даже в отсутствие мужа?» — ехидно подумал про себя Денис. После дамы на подиум вышел один из неопрятных и бородатых молодых людей, который представился аспирантом философского факультета МГУ. То и дело ссылаясь на Платона, Гегеля и Будду, он авторитетно, заявил, что «новое учение о свободе практически не имеет аналогов в истории человеческой мысли», а потому «способно открыть человечеству новые духовные горизонты».

Наконец, одетый во все черное, что придавало ему некоторое сходство с нотариусом или врачом из французского романа девятнадцатого века, появился и сам Александр Павлович. Ласково улыбаясь, он поприветствовал всех собравшихся, дождался полной тишины и начал говорить. Чем дольше он говорил, тем быстрее улетучивался скептический настрой Дениса, ибо за словами экстрасенса стоял не обычный набор высокопарных фраз об «информационно-энергетических полях», Мировой Душе или Тайной Гармонии Вселенной, а четкая и хорошо продуманная концепция.

— Все люди делятся на тех, кто просто живет, и на тех, кто ищет смысл жизни, — говорил Александр Павлович. — Одни руководствуются целями общества, другие ставят перед собой собственные цели. Для первых важна хоть какая-то определенность, для вторых высшей ценностью является свобода. Тоталитаризм живет и будет жить в душах тех людей, которым неинтересно задаваться вопросом о смысле жизни, ибо свобода тревожна, непонятна, и поэтому ненавистна. Либерализм — это естественное пристанище тех людей, которым дороже всего свое собственное «я», которые не хотят жертвовать им, как, впрочем, и «я» других людей, во имя какой-то одной, объединяющей цели — если только этой целью не является свобода. А сознавая самоценность своей личности, разве можно посвящать свою единственную жизнь тем целям, которые поставлены не тобой?

Мы все воспитаны тоталитаризмом, однако это не просто какая-то политическая система, нет, его корни вросли в души людей, и поэтому мало избавиться от власти КПСС, надо избавиться и от духовного рабства. А разве не духовное рабство несет нам религия в лице того же православия? Разве духовный тоталитаризм Поместного собора лучше духовного господства почившего в бозе Политбюро? Александр Павлович сделал паузу и, убедившись в полном внимании слушателей, продолжал: — Любой тоталитаризм начинается с того, что какое-то общество или даже просто группа людей заявляют о наличии общей цели. И не важно, какой будет эта цель — всеобщее счастье или преступление, — важно, что с определенного момента ее достижению будут подчинены все силы и средства данного общества.

Стоит ли говорить о том, что у любой религии есть эта общая цель, которую, обобщая все заповеди, можно сформулировать так — находиться как можно ближе к Отцу Небесному при жизни, чтобы воссоединиться с ним после смерти. Тут непременно возникает иерархия ценностей: «грехи» и «богоугодные поступки».

Второй момент логично вытекает из первого — возникает неравенство, поскольку все люди делятся на более полезных для достижения данной цели — «богоугодных» — и менее полезных. Вообще говоря, стремление к делению окружающих на «своих» и «чужих» заключено в природе человека как стадного, общественного существа. Тоталитаризм делит людей на «преданных» и «подозрительных», национал-фашизм — на «чистокровных» и «нечистокровных», религия — на «верующих» и «неверующих». При таком делении главное достоинство человека состоит в принадлежности к «своим», и лишь потом в дело вступают какие-то иные критерии. Я же в своем учении предлагаю самое простое: деление по личным достоинствам каждого человека. Христиане могут возразить, сославшись на Библию, что «для Христа нет ни эллина, ни иудея», но здесь надо вспомнить о том, что отношение верующих к неверующим всегда оставалось враждебным в те времена, когда у них была возможность карать, и снисходительно-пренебрежительным — когда такой возможности не было. Интересно отметить, что любая вера сильна не «истинностью» своего учения — да и как можно подтвердить или опровергнуть такую истинность, если в основе ее лежит любовь к Богу? — а количеством верующих. Разве можно говорить об истинности любви? Она или есть, или нет. Поэтому всякой религии присуща и еще одна, общая с тоталитаризмом, черта — это стремление к. постоянной экспансии…..

На этом месте две пенсионерки поднялись со своих мест и, пригнув головы, стали пробираться к выходу. Возникла небольшая пауза, воспользовавшись которой Денис коснулся рукой колена жены.

— Ты чего? — спросила она.

— Да нет, просто так… Тебе нравится?

Она неопределенно пожала плечами.

— А тебе?

— Чем-то напоминает Фридриха фон Хайека, был такой знаменитый экономист. Однако я еще не разобрался, к чему он клонит. Останемся и будем слушать дальше?

— Да.

Александр Павлович внимательным взглядом окинул свою аудиторию и продолжил:

— Далее, когда имеется общая цель, то все средства данного общества или данной группы людей направлены на ее достижение, поэтому для удовлетворения интересов простых граждан никаких средств уже просто не остается. Помните, как Остап Бендер, получив свой миллион, так и не смог построить особняк «в мавританском стиле», поскольку строили «только для коллективов и организаций» и все строительные материалы уже были «распределены по заявкам промышленности и кооперации»? А что такое нынешняя грандиозная стройка храма Христа Спасителя, как не тот же рецидив тоталитаризма? Решение о такой стройке принимают государственные чиновники, которые распоряжаются государственными деньгами, большую часть которых составляют деньги неверующих, и что в итоге?

А в итоге этих самых государственных: средств не хватает на нужды людей, в них нуждающихся: на пенсии, богадельни, пособия кормящим матерям и т. д. Но разве вера в Бога нуждается в роскошном храме? Разве сам Бог нуждается в том, чтобы молитвы к нему возносили в окружении ослепительно сверкающей мишуры? Не напоминает ли все это историю с гигантскими авианосцами времен «холодной войны» и противостояния лагерей «капитализма и социализма»? В качестве военного средства такие авианосцы очень уязвимы, но зато способны производить внушительное впечатление на жителей «третьего мира», убеждая их в мощи того или иного «лагеря». И не похож ли возводимый храм на некий «идеологический авианосец», необходимый церкви для того, чтобы, поразив воображение, расширить ряды верующих? Кому нужен этот храм — Богу или русской православной церкви, чтобы, ослепив воображение, увеличить число верующих, а тем самым способствовать собственному процветанию. Верующие ли эти пастыри, живущие во имя земных благ? Нет, они — бессознательные атеисты!

Идем дальше. Чтобы облегчить достижение поставленной цели, вводится запрет на ее критику, поскольку единодушие значительно облегчает любую совместную работу. Ну а цензура — это конец истины. Надо ли говорить о церковной цензуре и религиозном фанатизме? Этому бесконечное множество примеров. Да, существует какое-то Высшее начало, да, есть такие вещи, которые в принципе недоступны нашему разуму! Почему то или иное олицетворение — Христос, Аллах, Магомет — выдается за само высшее начало? Почему именно православие является «правильной верой», а католицизм нет? Каждая религиозная конфессия требует верить именно в ее Бога и исполнять именно ее обряды — почему? Да потому, что нетерпимость к инакомыслию — неотъемлемая черта любой тоталитарной системы! Нельзя мыслить свободно в рамках религиозных догматов — это то же самое, что «свободно» блуждать по лабиринту!

— А что, ей-богу неплохо, — хмыкнул Денис, наклоняясь к Галине, — если бы он был моим преподавателем, то я охотно ходил бы к нему на лекции…

Она в этот момент смотрела куда-то в сторону и ничего не ответила.

— Надо сказать и о том, что. принадлежность к коллективу освобождает человека от совести, и он становится иждивенцем, утрачивая такие качества, как самостоятельность, способность к риску, ответственность. Нравственным становится то, что служит достижению общей цели вне зависимости от средств. Вместо морали вводится квазимораль, одни правила поведения предназначены для избранных, другие — для всех остальных. Религия очень гордится тем, что является основой морали, что следование ее заповедям удерживает людей от совершения антиобщественных и аморальных поступков, то ли из страха перед Божьей карой, то ли из опасения попасть в ад. Но это только у «рабов Божьих», у людей, склонных к тоталитарным формам мышления и поведения, совесть должна обязательно опираться на Бога! Им, как и детям, обязательно требуется Отец, который бы строго следил за их поведением, наказывая непослушных и поощряя отличившихся. Свободному человеку достаточно только одной заповеди: «Не делай другому того, чего не желаешь себе». Или — в положительной форме — «поступай по отношению к другому так, как хочешь, чтобы он поступал по отношению к тебе». Но разве для следования этим заповедям обязательно требуется Божественный Надзиратель? Разве нельзя просто иметь совесть, независимо от угрозы божественной кары?

Александр Павлович сделал театральный жест, за которым последовала небольшая пауза.

— Это дети, совершая нехорошие поступки, оглядываются на родителей, взрослые же не совершают скверных поступков именно потому, что они скверные. Свободные люди уважают свободу других, поскольку она — основа их собственной свободы. И потому мораль либеральная так же отличается от морали, христианской, как поведение взрослых от поведения детей. Одними нужно руководить, другие следуют Моральным заповедям совершенно свободно. Одни — «моральные иждивенцы» религии, которые прибегают к ней за отпущением грехов; другие сами действуют и сами отвечают за последствия своих действий. И, кстати, если главная моральная заповедь — это любовь к Богу, то любовь к человеку поневоле отодвигается на второе место и порой приносится в жертву первой. На этом построено множество коллизий, вроде отказа от земной любви и ухода в монастырь, создавших сюжеты прекрасных романов. Ну а что касается квазиморали — то есть одних правил поведения для избранных, других — для всех остальных, то сама религия и является такой квазиморалью, поскольку является основой моральных заповедей для верующих, тем самым как бы оставляя неверующих за пределами морали.

Что происходит в итоге установления любой тоталитарной системы? К власти приходят худшие! В тоталитарном государстве — к власти над телами, в аналогичной тоталитарной системе церкви — к власти над душами. А то, что религия — система тоталитарная, я, надеюсь, уже достаточно убедительно вам доказал. И дело здесь даже не в постыдных проделках отдельных представителей церкви, а в правах на особо веское слово. Причем это право обеспечивается не личной мудростью говорящего, а Тем, представителем которого этот говорящий является. Вы сами можете уловить сходство с нашим недавним прошлым, когда весомость сказанному придавалась тем обстоятельством, что это говорилось от «имени партии, народа, государства». Но ведь любой религиозный деятель высказывает лишь свою интерпретацию той или иной догмы, применительно к той или иной политической ситуации — вот о чем всегда надо помнить…

В этот момент Денис оглянулся назад и увидел ту миловидную девушку, которая отвечала по телефону и открывала дверь приходящим. Она стояла у двери, прислонившись к косяку, и внимательно слушала экстрасенса. «Неужели у него такая молодая любовница? И чём он её прельстил, неужели этими обличениями тоталитарной сущности религии? Странно…»

…Однако здесь вы можете возразить, что главным делом любой религии является терапевтическая роль. Мы абсолютно бессильны перед лицом неизбежной смерти, и это бессилие способно свести с ума от ужаса. Поэтому религиозные обряды, связанные с поминовением душ умерших, похоронами, поминками и т. д. могут играть очень полезную роль, поскольку способны смягчить душевную тоску.

Но давайте задумаемся вот над чем нам неизвестно, ни что такое Бог, ни что такое душа, ни то, что произойдет с нами после смерти. Но если все-таки есть какие-то иные, внетелесные, формы духовного существования, то можно с уверенностью утверждать следующее: чем более духовно развитым человек является при жизни, тем больше у него шансов сохранить свою духовную целостность и после смерти! А высшая духовность заключена именно в свободе! Пусть мы незнаем, как устроен Мир и что лежит в его основе, пусть не уверены в том, существует ли бессмертие души, но есть такие вещи, которые мы знаем наверняка и которые с большой долей вероятности можем предположить. В мире материи бессмертия нет — там есть лишь постоянный круговорот веществ, поэтому — и я повторю это еще раз — если и есть у нас какие-то шансы на бессмертие, то они заключены лишь в духовности, поскольку только дух способен существовать вечно. Представим себе, что смерть — это задумчивость, из которой нет выхода. Тогда свобода — это способ пробуждения от задумчивости!

И в заключение я хочу сделать лишь еще одно замечание. Духовность духовности рознь. В самом деле, есть люди, которые прославились необычными деяниями, составившими славу человечества, а есть и те, которые известны открытием какой-нибудь зоны. Представляете себе — в честь одних называют планеты и улицы городов, а Графенберг прославился тем, что открыл такую точку в женских гениталиях, при стимулировании которой возникает вагинальный оргазм.

Так что не всякая духовность гарантирует бессмертие, а лишь та, которая имеет отношение к свободе. Во время нашей следующей встречи я расскажу вам о том, какими путями достижима свобода и какими путями мы можем развивать и укреплять свою подлинную духовность. Благодарю за внимание.

— Лучше бы поподробнее рассказал о зоне Графенберга, — не удержался Денис. — Судя по всему, он то ли отставной философ, то ли гинеколог…

— У него такой проникновенный голос.

Денис с любопытством взглянул на жену.

— Хочешь познакомиться с ним поближе? Тем более, что мне еще надо с ним рассчитаться за прошлый сеанс.

— Хочу.

— Ну тогда пошли.

Они дождались, пока основная толпа слушателей оделась и вышла, а затем Денис подошел к ассистентке и попросил проводить их к Александру Павловичу. Экстрасенс сразу узнал его и все вспомнил.

— Я очень рад, что ваша жена нашлась, — ласково сказал он после того, как Денис представил ему Галину. Я был уверен, что все будет в порядке.

— Сколько я вам должен?

— Да вы сначала сядьте и расскажите о том, что вас терзает. Я вижу, что и вы, и ваша жена пребываете в каком-то подавленном настроении.

— Мне нечего вам рассказывать, потому что я и сам ничего не знаю, — хмуро буркнул Денис, искоса взглянув на Гали? ну, — а она ничего рассказывать не хочет.

Александр Павлович пристально, что весьма не понравилось Денису, посмотрел на потупившуюся Галину и неожиданно предложил:

— А хотите, я проведу сеанс успокоительной терапии? Стоит это недорого, зато вы сразу почувствуете себя намного легче. Я разработал методику такой терапии, основываясь на собственном учении.

Денис недоуменно пожал плечами и оглянулся на жену.

— Ты хочешь?

— А что это за сеанс?

— Сейчас я вам все объясню, — охотно отозвался Александр Павлович, — но сначала давайте решим насчет вас, — и он вопросительно посмотрел на Дениса.

— Если позволите, то я бы лучше посидел в сторонке и понаблюдал, — и он кивнул головой на большое мягкое кресло.

— Как вам будет угодно. Только прошу вас сохранять полнейшую тишину и ни в коем случае не перебивать. Ну что, приступим?

Галина кивнула, а Александр Павлович подошел к своему столу, достал оттуда коробочку с какими-то таблетками, затем наполнил стакан водой из графина и протянул ей.

— Вот, проглотите эту таблетку и запейте водой.

— А что это?

— Я объясню вам потом, когда вы уже почувствуете ее действие, — ласково улыбаясь, произнес экстрасенс. — Не бойтесь, ведь все будет происходить в присутствии вашего мужа.

После того, как Галина проглотила таблетку и, сделав один мелкий глоток, поставила стакан на стол, экстрасенс подвел ее к мягкой, удобной кушетке, предложил лечь и закрыть глаза. Пока она устраивалась, он нажал кнопку вмонтированного в стол магнитофона, и кабинет заполнили звуки какой-то странной, обволакивающей сознание музыки. Денис наблюдал за всеми этими манипуляциями с некоторой настороженностью И неизвестно откуда взявшимся беспокойством. Что-то ему во всем этом не нравилось, но что именно, он и сам не мог себе объяснить.

А тем временем экстрасенс заговорил, и голос его был уже совсем не тем, что на лекции, в нем появились какие-то вкрадчивые, убаюкивающие и одновременно властные интонации.

— Дышите глубоко, спокойно и как можно ровнее. Ни о чем не думайте — только слушайте музыку, дышите ровно и внимайте собственному состоянию расдавленности и покоя. Но самое главное — гоните все мысли, какими бы они ни были — приятными или беспокоящими. Если почувствуете какое-то неудобство — дайте мне знать, слегка пошевелив рукой.

Скоро вас охватит, уже начинает охватывать состояние глубочайшего умиротворения. Во Вселенной, где вы будете пребывать, не существует никаких земных проблем и огорчений — только теплый, спокойный и невыразимо приятный свет. Блаженство, покой и свобода… Свободу нельзя почувствовать, выразить или понять — в ней надо пребывать, и вот вы уже пребываете в ней, вы свободны, раскрепощены, и вас уже абсолютно ничто не тяготит и не беспокоит…

Даже Денис начал поддаваться обаянию этого бархатного, проникновенного голоса. Так и хотелось закрыть глаза и погрузиться в блаженную дремоту, прислушиваясь только к плавной музыке, похожей на долгую вибрацию каких-то волшебно-космических струн. Он, не отрываясь, смотрел на лицо жены и видел, как оно словно бы разгладилось, хмурость исчезла, появился легкий румянец, сделавший Галину необыкновенно привлекательной. Вот она, совсем рядом, любимая, красивая, спокойная и… отрешенная, не думающая ни о чем на свете, даже о нем, ее муже! Эта мысль невольно заставила его встрепенуться. Что за черт! Состояние полнейшего успокоения и отрешенности от всего земного — совсем не то состояние, в котором ему хотелось бы видеть свою молодую жену, которая пока еще так и не стала ею. Она должна быть страстной, нежной, заботливой, а не пребывающей в философско-невозмутимом покое. Как бы этот сеанс успокоительной терапии не успокоил её настолько, чтобы лишить всяких желаний вести нормальную супружескую жизнь!

Через пятнадцать минут сеанс был окончен, Денис расплатился с Александром Павловичем и вслед за Галиной вышел на улицу.

— А ты знаешь, что за таблетку он тебе дал?

— Нет.

— ЛСД. Наркотик.

— Ну и что? Зато мне было так приятно. И я обязательно приду на следующий сеанс.

Денис содрогнулся. Неужели произошло то, о чем он подумал всего несколько минут назад?

— Тебе так понравился этот экстрасенс? — осторожно спросил он.

— Да, понравился! — с вызовом ответила она.

— Но ведь он же подавляет твою волю! Неужели ты не понимаешь, что, критикуя в своей лекции тоталитаризм, он сам действует именно тоталитарными методами?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ну как же… — Денис поневоле начал горячиться. — Он сам говорил, что тоталитаризм начинается тогда, когда у группы людей или у государства появляется какая-то одна, главная цель, на достижение которой идут все средства, люди делятся на угодных и неугодных… ну и так далее. Но ведь если этой целью сделать даже свободу, то все равно тоталитаризм неизбежен! Свобода не может и не должна быть целью, она только средство, позволяющее каждому человеку самому добиваться своих целей! И именно здесь этот экстрасенс и лукавит. Обещая свободу, он незаметно становится духовным вождем, который уже может вести своих последователей туда, куда захочет.

— Александр Павлович не вождь, а учитель! — упрямо возразила Галина.

— Да называть он себя может кем угодно! — излишне громко и раздраженно воскликнул Денис, не обращая внимания на то, что они шли по весьма оживленной улице.

— А что ты на меня кричишь?

— Я не кричу, но и не хочу, чтобы ты случайно попала под чары этого умного проходимца. Музыка, наркотики, вкрадчивые речи…

— Какое ты имеешь право так говорить о людях, которых вид ишь всего второй раз?

«Нам честного лишь время обнаружит, довольно дня, чтоб подлого узнать!»

— Да сам ты кто!

Денис слишком поздно спохватился.

Ссора уже зашла слишком далеко, и он так и не понял, что именно вызвало эту странную вспышку раздражения Галины. Она вдруг остановилась посреди улицы, не доходя ста метров до станции метро, повернулась к нему и гневно потребовала:

— Оставь меня в покое! Ты меня раздражаешь!

— Но подожди, я же не… — растерянно залепетал он.

— Все, пока.

— Куда ты?

— К Ире. И не надо меня провожать.

— Да какого черта, ведь ты моя жена!

— Если ты сейчас вздумаешь меня преследовать, то мы разведемся!

Потрясенный, Денис остался стоять на месте, следя за тем, как она быстро смешалась с толпой и вошла в вестибюль метро. И это — его. супружеская жизнь?

В самом мрачном настроении он явился домой и застал своего американского друга на диване, предающимся черной меланхолии в обществе двух больших пластиковых бутылок пива. Настроение обоих приятелей так красноречиво отражалось на их физиономиях, что первые несколько слов были произнесены лишь после трех стаканов. Первым обо всем рассказал Денис.

— …Вот так я едва нашел и тут же снова потерял свою жену, даже не узнав, что с ней произошло! — закончил он.

Затем настала очередь Юрия. Дойдя до того места, когда он получил оплеуху, Юрий заявил следующее:

— И ты знаешь, меня обозвали не просто дураком, а даже подлецом, поскольку подлость — это, оказывается, такая глупость, которая совершается за чужой счет.

— В этом определении есть большая доля истины, — согласился Денис. — Ну и что будем делать?

— Сегодня — пить и разговаривать, а завтра придумаем, — меланхолично отозвался Юрий. — Кстати, ты мне еще ничего так и не рассказал о своей жизни. В последнем твоем письме, которое я получил, ты писал, что закончил институт.

— О, об этом лучше не вспоминать. После окончания института я был откровенным болваном, замороченным классиками марксизма-догматизма. Ну, представь себе, по одной только работе Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» — паршивой, убогой, ругательной работке — я сдавал экзамены не менее пяти раз! И, тем не менее, несмотря на всю свою тогдашнюю правоверность, я так и не смог вступить в партию из-за райкомовских разнарядок на интеллигенцию. Весь ужас создавшейся ситуации я осознал только тогда, когда обошел и обзвонил все семьдесят с лишним московских вузов и свыше 100 техникумов…

— Неужели все?

— Все, представь себе, все! И, надо сказать, это было крайне утомительное и унизительное занятие — приходилось заполнять бесконечное множество анкет и отвечать на одни и те же вопросы, а в конце выслушивать навязшую в ушах фразу: «К сожалению, вы не член партии…» Доведенный до отчаяния, я даже дважды писал на адрес очередного съезда и дважды встречался с одним инструктором отдела науки и вузов МГК КПСС…

— Московский городской комитет… — вспомнил Юрий.

— Этой е…ной партии! — запальчиво закончил Денис. — Впрочем, все свелось к вежливым беседам «в порядке реагирования на сигнал», и на этом все кончилось. Этот горкомовский хмырь — может быть, даже и отец твоей Ларисы — мне посочувствовал и утешил — оказывается, мое положение еще не самое плохое — хуже приходится тем номенклатурным «философам», которые «выпали из обоймы», а теперь, бедные, не знают, как туда вернуться.

Короче, положение становилось без выходным — хоть в грузчики поступай. Денег не было, перспектив тоже, ну и женщин, соответственно, тоже. Знакомиться я боялся, стесняясь своей откровенной нищеты, однажды обжегшись именно на этом. Представляешь, как-то не выдержал и познакомился с великолепной блондинкой, которая была разведена и жила одна с четырехлетней дочерью. Ну и что я ей мог предложить, когда у меня не было денег даже на цветы? Пару раз погуляли по улицам, а затем стало холодно, и она меня послала куда подальше…

Впрочем, через какое-то время я снова не выдержал, и вот с этого-то знакомства все и началось. В тот день мы выпили с Серегой за его счет, а затем я поехал домой и уже в метро увидел замечательную, круто упакованную малышку в красивых ярко-фиолетовых сапогах. Наверное, я бы даже спьяну не решился к ней пристать, если бы она вдруг не уступила место какому-то облезлому старикашке с трясущимися морщинистыми руками, сжимавшими допотопный зонтик, и абсолютно потухшим взглядом. Я вдруг представил, что и сам когда-нибудь достигну такого состояния, когда меня уже не будут волновать даже самые идеальные женские ноги — и как же я тогда вспомню свою бедную и нищую молодость!

Короче, когда она собралась выходить, я выскочил вслед за ней, познакомился и даже сумел произвести некоторое впечатление. А через пару месяцев, слегка под заработав на сочинении какой-то дурацкой рекламы, я купил шампанского и пригласил ее в гости. О, это было великолепно! Мне достаточно было поцеловать ее один раз, и я уже понял, что все остальное не замедлит последовать. Первый раз мы так торопились, что даже не стали раздеваться до конца — она только скинула юбку и уселась на мой письменный стол. До сих пор помню теплую тяжесть ее изящных, немного толстоватых в бедрах ножек, которые она закинула мне на плечи… А эти белые французские чулки на резинках, к которым я (прижимался щекой!

— Ну, кончай порнографию и переходи к дальнейшему оба приятеля усмехнулись, и Денис продолжил:

— Когда я попытался повторить тот вечер, Нинуля совершенно невозмутимо — объяснила мне; что я зря стараюсь — у нее уже есть любовник, солидный и обеспеченный завкафедрой того института, где она училась, и менять его на меня, у которого нет гроша ломаного за душой, она не собирается.

«Ну а как же тот вечер?» — задыхался я.

«Подумаешь, минутный каприз», — пожимала плечами она.

Совершенно потрясенный этим развратным хладнокровием, я стал все больше опускаться, в отчаянной надежде вымолить еще один такой «каприз». Я стерпел даже ту высшую форму издевательства и унижения, которую только женщина сможет придумать для влюбленного в нее мужчины — то есть выслушивал ее рассказы о встречах с любовником и его подарках. Трудно стать большим ничтожеством, чем тогда, когда твои руки отводят со словами: «кто он, а кто ты», а ты это терпишь и не уходишь, хлопнув дверью.

Я потому об этом рассказываю, что все-таки не вытерпел и «хлопнул дверью». Это произошло на ее дне рождения, куда я был приглашен в благодарность за то, что пару дней провел в очередях, закупая выпивку. А чего мне это стоило, можешь представить, если самым популярным анекдотом тех времен был такой: «Объявление в автобусе: «остановка — магазин, следующая остановка — конец очереди».

Там я впервые познакомился с ее любовником — солидный мужик, с эдакой благородной сединой, с обрюзглым, имевшим постоянно холодновато-брезгливое выражение лицом и весьма характерным носом. Особенно любопытна была походка — монотонно-плавное покачивание сознающего свой вес советского, вельможи, никогда и ни в чем не позволяющего себе торопиться, ибо уверен, что ему простят любое опоздание. Эх, хотел бы я посмотреть, как бы он двигался, случись с ним понос! Не знаю, что в нем нашла Нинуля, но даже его рукопожатие было противным — словно держишь в руке дохлую рыбу. Впрочем, я терпел, поскольку он был заведующим кафедрой философии и ему требовался ассистент. Мы с ним уединились и выпивали, а день рождения проходил весьма традиционно — спьяну били бокалы, орали и целовались или танцевали под бешено орущие динамики. Одна пара уже уединилась — в ванной и там предавалась бурным ласкам.

Наверное, один только Серафим Тимофеевич Фролов сохранял спокойствие, ожидая, пока его Нинуля разгонит пьяных гостей и разберет постельку. Когда он уже основательно выпил, раскраснелся и, фамильярно похлопывая меня по плечу, принялся нести какую-то чушь, я не выдержал. Сбежав от него, я нашел Нинулю, высказал ей все, что о ней думаю, и хлопнул дверью. Как ни странно, но после этого поступка она меня, видимо, зауважала, поскольку не стала ничего говорить Фролову. Только этим я и могу объяснить тот факт, что, когда приехал к нему на кафедру, он без лишних слов послал меня оформлять документы.

Каким зловонным омутом была эта кафедра, я понял почти сразу. Впрочем, еще во время своих странствий по различным вузам я достаточно насмотрелся на преподавательский состав кафедр философии и даже подметил, что этот состав на удивление однообразен. Во-первых, обязательно имелось два-три ветерана войны и умственного труда — старые сталинские догматики, иногда откровенно злобные, иногда мнимо добродушные. Один из них, как. правило, являлся бывшим заведующим кафедрой и по состоянию здоровья занятий не проводил, а педагогическую нагрузку набирал за счёт экзаменов, на которых задавал обязательные вопросы по постановлениям любимой партии, дала счет консультаций, на которых пускался в пространные воспоминания о боевом прошлом. Подобные представители закаленного в подлостях сталинского племени до сих пор еще не остыли от того накала классовой борьбы, который всю жизнь согревал их холодную змеиную кровь. Полковничьи пенсии, звания профессоров и доцентов, полученные за диссертации типа «Борьба за демократию и разоружение в странах капитала» — и непроходимая уверенность в праве воспитывать молодежь «на идеалах Великого Октября».

Другое, среднее, поколение составляли догматики брежневского розлива мужики от сорока до шестидесяти, среди которых иногда попадались и не слишком большие ортодоксы. Но в основном это были люди, запуганные парткомами, партвыговорами, партсобраниями, персональными делами и тому подобными вещами. Они умели держать язык за зубами, любили выпить — и выпивали вплоть до того момента, пока не запрещали врачи, а в хорошем настроении охотно заигрывали с молоденькими лаборантками кафедры. Женская половина того же возраста являла собой самое несчастное и неприглядное зрелище — именно благодаря им их же собственные коллеги называли родную кафедру не иначе как «серпентарием».

Это были немолодые, некрасивые, неинтеллигентные и очень неумные женщины, у которых не сложилась личная жизнь и для которых единственным доступным развлечением во всем их беспросветно-безрадостном бытии оставались склоки. В этом отравляющем занятии им не было равных. Перед ветеранами они откровенно лебезили, хотя и не стеснялись потом бегать с доносами в партком, а с мужчинами-ровесниками отношения складывались крайне напряженно, порой перерастая в откровенные и безобразные скандалы. Как правило, это происходило на заседаниях кафедры, к которым тщательно готовились обе стороны. С молодыми же ребятами-ассистентами они расправлялись как гарпии — быстро и безжалостно. Впрочем, и об этой, самой малочисленной, категории так называемых молодых особенно хорошего тоже не скажешь. Умных и толковых ребят я среди них практически не встречал, ибо такие здесь просто не приживались. Ну а те, которым удавалось за-’ крепиться и пройти конкурс, или имели блат, или соответствующий характер — и вскоре они вливали свое звонкое молодое тявканье в общий лай. О молодых женщинах-преподавательницах сказать практически нечего — это случайная и малоинтересная публика, трудолюбиво корпевшая над какой-нибудь диссертабельной темой вроде «Диалектической единство субъект-объектных отношений социально-философского познания».

Мне до сих пор неприятно вспоминать те полтора года, что я проработал под руководством Фролова. Я встречался с ним почти каждый день и сумел досконально его изучить, что было совсем несложно, поскольку это был типичный невежда, хам и дурак, но дурак, обладавший большим жизненным опытом и отменным знанием психологии тех дураков, которые стояли выше его на номенклатурной лестнице, и тех, что стояли ниже. Последних, как своих подчиненных, он считал своей первейшей обязанностью всячески давить и унижать. Как-то, в порыве откровенности, он хвастливо заявил мне, что главное искусство — это умение «вовремя перескочить с одной льдины на другую, прежде чем расстояние между ними станет слишком опасным». Кстати, свою докторскую он защитил в Высшей партийной школе, по «сверхсекретной теме», попросту списав ее с, отчета о работе по выявлению количества верующих в Ростовской области.

Цель его появления на кафедре была проста, как огурец: ему хотелось стать профессором, и как можно быстрее. Для этого он придумал весьма недурственную комбинацию — тут надо отдать должное его конъюнктурной находчивости. Со всех трибун твердили о перестройке, обновлении партии и социализма, новом «мышлении» — с ударением на первом слоге — и в соответствии с этими шаманскими заклинаниями задуманный им проект носил гордое название: «Специализированный комплекс с информационно-справочной системой по углубленному изучению трудов классиков марксизма-ленинизма, документов партии и Советского государства».

Ректорату института эта затея Фролова могла принести определенные политические выгоды, тем более, что там знали о его знакомстве с первым секретарем райкома. И то, что все создание «специализированного комплекса» сводилось лишь к периодической перестановке мебели в кабинете кафедры да обновлению рукописных плакатов на той двери, мимо которой институтское начальство ежедневно ходило обедать, абсолютно никого не волновало.

Действия таких людей, как Фролов, весьма характерны для всей нашей бюрократической системы — затеяв одно дело и не доведя его до конца, ибо этого самого конца они себе и не представляли, они тут же выдвигали новую затею; прежде чем в ней успевало разобраться начальство, на нее плюхалась новая — и так до бесконечности. В итоге все время что-то происходило, а результаты отодвигались и отодвигались.

Спустя полгода кафедра раскололась ровно пополам — на одной стороне были три доцента, которым надоел весь этот бред и был ненавистен сам Фролов; три ассистента — в том числе и я — и одна милая дама — старший преподаватель по имени Наталья, которая была некрасива, но обладала замечательно зрелой фигурой, что называется «в самом соку».

Компанию Фролова составляли два ветерана войны, один из которых, одиозный сталинский полковник, уволенный из НКВД после разоблачения Берии, двадцать лет возглавлял эту самую кафедру, набирая ее нынешний состав по классическому принципу советской бюрократии брать тех, кто глупее тебя. Таковыми были и четыре гарпии, смотревшие в рот любому начальнику и всегда готовые на любую подлость, причем как «за» так и «против». Я тебя не слишком утомил?

— Наоборот, это очень занятно.

Ну тогда слушай дальше. Почти год велась упорная борьба: коллективные письма в горком и министерство; тайные собрания, участники которых расходились поодиночке, как молодогвардейцы, чтобы не обвинили в «групповщине»; сбор компромата и всевозможные проверочные комиссии. «Мы» добивались отставки Фролова, «они» яростно протестовали. Решающий бой произошел на партийном собрании четырех кафедр общественных наук, куда собрались все хромые, полуслепые и полуглухие, дурно одетые и дурно пахнущие пожилые люди — короче, весь цвет преподавателей общественных дисциплин «в свете очередных решений».

В начале этого собрания, на повестке дня которого стоял только один вопрос — «О персональном деле коммуниста Фролова С.Т.», — произошла комическая дискуссия о том, быть ему открытым или закрытым. Весь комизм ситуации состоял в том, что из сорока шести присутствующих беспартийным был один я, и решалась проблема — позволить мне остаться или нет. В итоге все же решили «в духе времени» проводить открытое собрание, «поскольку у коммунистов нет секретов от народа».

Первым взял слово «наш» доцент — неплохой, но очень недалекий мужик лет пятидесяти, невысокий, энергичный, с нестандартной фигурой и узкой головой, покрытой посеребренным ежиком волос.

Женщинам он всегда представлялся: «Володя», опуская отчество, а переход на дружеские отношения символизировался обращением «мать» или «отец». Все его обвинения, составленные вместе о мной, сводились к трем пунктам — бессмысленная имитация Фроловым бурной деятельности не принесла институту ничего, кроме многотысячных убытков, а ведущие технические кафедры годами не получали денег на обновление оборудования и вынуждены учить студентов на приборах еще довоенного выпуска. Вторая группа обвинений относилась к денежным проблемам самого Фролова — и тут я его понимал: Нинуля была девушка дорогая! — которые он решал двумя замечательно простыми способами. Во-первых, брал в долг у своих единоверцев, угрожая им увольнением за профнепригодность; а во-вторых, читая лекции аспирантам, прикрепленным к кафедре для сдачи кандидатского минимума, ухитрялся получать за них деньги из четырех касс одновременно.

Самое смешное, что этот метод Фролов с блеском перенял у Дежкина — того самого сталинского полковника, который был заведующим до него. А ведь в свое время Дежкина спасло от разоблачения только то, что он, кем-то вовремя предупрежденный, передал крупную сумму в Фонд мира, принес квитанцию в партком и воздел руки к небу: «Я чистый!»

Третья группа обвинений носила морально-этический характер: груб, бесцеремонен, чванлив и так далее.

Начало было положено неплохое, и зал возмущенно загудел. Тут же выскочила одна из тех старых дам, о которых я уже рассказывал, и с очень наигранным возмущением стала говорить о том, что на Серафима Григорьевича возводят совершенно беспочвенные обвинения те люди, которые сами ни на что не способны». Эта тощая и сутулая женщина, постоянно ходившая в одной и той же серой юбке и серой кофте, причем ходившая совершенно бесшумно, но очень стремительно, не столько оправдывала Фролова, сколько нападала на нашу оппозицию. Досталось на орехи и мне:. «А этот молодой человек, ничего еще не сделавший в своей жизни, уже сумел перессорить дружный коллектив кафедры? Его никуда не брали, пока Серафим Григорьевич не решил дать ему испытательный срок, и вместо того чтобы оправдать его доверие, он занялся грязными махинациями в ущерб своей основной деятельности». Из ее гневных речей вытекала прямо-таки идиллическая картина — кроткий и доверчивый Серафим Григорьевич горько обманулся, пригрев на груди коварную змею — то есть меня.

Все это было так комично и прямолинейно, что особой пользы Фролову не принесло, зато насмешило зал. Третьей выступала та самая Наталья, о которой я уже упоминал. Звонким комсомольским голосом — а чтобы вступить в партию, она долгое время была секретарем комитета комсомола — Наталья поведала о «научно — педагогическом уровне товарища. Фролова». Лекции он читал по чужому тексту, составленному для него той самой женщиной, которая его только что защищала; читал плохо, не понимая смысла написанного, а потому глотая слова и искажая окончания, в результате чего получались дикости вроде: «В аппарате мозга существуют следующие блоки: группа аппаратов, расположенных в глубине мозга, программирование и регулирование движения и действия». Кроме того, она рассказала и о моей первой публикации: однажды я написал для Фролова тезисы для внутриинститутской конференции, а он потом их издал под своим именем.

Но гвоздь ее выступления состоял в эпизоде, опять-таки связанном со мной. Сначала в ее взволнованном пересказе всплыла знаменитая история с коньяком, который я покупал по просьбе Фролова.

Впрочем, в этой правде была не вся правда. В те времена, о которых шла речь, Фролов еще старался дружить с нашей группой, а потому коньяк, как и многое другое, мы пили вместе на квартире одного ассистента, и при этом присутствовали Фролов, два «наших» доцента, Наталья и я. После того, как Фролов, пивший полными фужерами, в буквальном смысле рухнул под стол, мы уложили его на кровать в соседней комнате и продолжили вечер. Чуть позже хозяин квартиры последовал примеру своего главного гостя; оба доцента чуть не передрались, выясняя отношения; ну а я целовался с Натальей, стоя у изголовья мирно похрапывающего Фролова, жадно мял ее литые груди и ужасно жалел о том, что кровать уже занята. А на следующий день мы все вышли на работу, кроме Фролова и ассистента — хозяина квартиры, которые остались опохмеляться. Таким образом, налицо был «срыв учебного процесса».

Наталья не вдавалась в подробности, но эту «ошибку» поспешил исправить именно Дежкин, взявший слово сразу после нее. Его речь была выстроена в классически осторожном стиле старого лиса, что на номенклатурном языке носит название «взвешенного подхода». Начало было лирико-эпическим;

«С болью в сердце гляжу на кафедру, охваченную непримиримой борьбой. Тяжело видеть, как рушится все то хорошее, что нарабатывалось годами…» Дальше он заявил, что хотя Серафим Григорьевич глубоко не прав, но надо дать ему время на осознание своих ошибок. Дежкина все хорошо знали и не любили, однако всем были известны его тесные связи с руководством института, поэтому после его речи наступательный порыв несколько охладел. Каждый подумал про себя следующее: «Если Дежкин так говорит, значит, он уже посоветовался с руководством, и наверху все решили…»

В заключение этот огромный лысый старик с классически багровым лицом пьяницы и трясущимися руками, похожий в своем фиолетовом костюме на старого облезлого медведя, с неожиданной яростью обрушился на меня, обвинив не больше и не меньше, как в политической незрелости. Поводом послужил подслушанный им ответ — не поверишь, но ведь стоял у двери в аудиторию и подслушивал! — который я дал на вопрос одного из студентов. Меня спросили, что такое идеология, и я ответил: «Это такая ситуация, когда здравый смысл терпит решительную неудачу перед перспективами светлого будущего».

Только потом я догадался о причинах его ярости, тем более неожиданной, что он всегда обращался со мной подчеркнуто дружелюбно. Его взбесило мое «предательство» по отношению к Фролову, который брал меня на кафедру как «своего человека».

Собрание закипело, когда встал вопрос о мере наказания для Фролова — а в том, что он виноват, никто не сомневался. Какой-то старый хрыч крикнул, что стоит рассмотреть и мое персональное дело, раз я с ним так повязан; но ему напомнили, что я лицо беспартийное, а потому нахожусь вне досягаемости этого грозного ареопага. А вопрос о Фролове был принципиальным — наша команда требовала строгого выговора с занесением в учетную карточку и постановкой вопроса перед руководством института о смещении с занимаемой должности; противоположная сторона хотела ограничиться обсуждением и дать срок на исправление. За окном была весна, сияло солнце и пели птицы, а здесь все напоминало дурдом. Дикое озлобление, всеобщая перепалка, разгоряченные вопли: «Опозорил звание коммуниста!» «Нет, возвели поклёп!».

В этот момент я сбоку взглянул на него. Он сидел с задумчивым видом, подперев ладонью щеку, и рисовал чертиков на лежащем перед ним листе бумаги. Казалось, что все происходящее его не касается, но цвет обрюзгшего, все более краснеющего лица помимо воли выдавал внутреннее волнение.

Собрание грозило стать неуправляемым, и тут к доске вышел еще один «наш» доцент — Юрий Иванович. Высокий, худой, уверенный в себе, с великолепной артикуляцией — сказывалось войсковое командное училище, — он обладал талантом преподавателя и умел общаться со студентами, хотя всю жизнь оставался чиновником, для которого главная святыня — инструкция. В свое время его вынудили уйти из министерства за пьяный скандал — выпив, он становился неуправляемым. Все знали, что Юрий Иванович, как и Дежкин, имел доступ к руководству института, а потому стихли и приготовились слушать.

«Хорошо, — произнес он, откашлявшись и стараясь сохранять спокойствие, хотя по его дрогнувшему голосу и было видно, чего это ему стоило. — Вы хотите ограничиться обсуждением и дать Исправительный срок? Валяйте. Серафим Григорьевич, — неожиданно обратился он к Фролову, — сколько вам лет?»

«Ну, Юрий Иванович, — с заминкой отозвался тот, — вы же знаете…»

— Странное совпадение, — бормотал Александр Павлович, прохаживаясь по кабинету после ухода супружеской пары, — какое странное, невероятное совпадение!

Ему вспоминался тот страшный вечер, угрозы, опасение за судьбу дочери и — как следствие — та невероятная подлость, на которую он пошел, надеясь никогда, больше не столкнуться с той девушкой, которая поневоле стала жертвой этой подлости. А ведь он даже не узнал ее по той фотографии, которую во время первого визита показывал ее муж… И только во время сеанса «успокоительной терапии» та самая мистическая интуиция, которой он так гордился, вдруг подсказала ему ужасную догадку.

Впрочем, находясь «на крючке» у этих людей, приходилось быть готовым ко всему. Рано или поздно, но они должны были заставить его совершить нечто подобное — так чему же тут удивляться? Теперь нужно решать, что делать дальше, тем более, что сегодня вечером у него как раз должна состояться очередная встреча… и что от него потребуют на этот раз? Должен же быть какой-то выход, и самое главное — как уберечь от всего этого дочь?

Как и большинство одиноких вдовцов, он безумно любил Александру, перенося на нее всю ту нерастраченную страсть, которую когда-то испытывал к ее матери. Ах, если бы не эта нелепая смерть Марины, которая погибла, проходя мимо офиса одной фирмы как раз в тот момент, когда взорвалась припаркованная рядом иномарка. И ведь не исключено, что это сделали те же люди, от «делового» знакомства с которыми он теперь так страстно желал избавиться…

Задумавшись, Александр Павлович и не заметил, как вошла дочь, и, только услышав какой-то легкий звук, недоуменно вскинул глаза.

— Прости, я тебя испугала? — с улыбкой спросила она. — Наверное, мне надо было постучаться?

— Да нет, ну что ты, — ласково ответил он, улыбаясь в ответ. — Я должен был почувствовать твой приход намного раньше… А что это ты так сияешь, влюбилась в кого-нибудь?

— Ну что ты, пап, вечно об одном и том же, — нахмурилась Александра, — лучше вот посмотри, что мне один из твоих посетителей подарил. Он, оказывается, поэт, а это его первая книжка…

Александр Павлович с плохо скрываемой брезгливостью взглянул на тоненькую, в половину листа, брошюрку, на обложке которой крупными буквами красовалось: ФИЛИПП ЗНАМЕНСКИЙ. «На свет восходящего солнца».

— Это кто же такой? Как он выглядит?

— Высокий, длинноволосый, в джинсах и свитере. Глаза серые… — присаживаясь в кресло, затараторила Александра.

— Они все длинноволосые и в джинсах… А вот когда ты его глаза успела рассмотреть?

— Ну я же встречаю и провожаю всех твоих посетителей. А глаза у него, между прочим, очень даже трогательные.

— Смотри не расстрогайся окончательно.

— Ну ты опять! — с досадой воскликнула дочь, наклоняясь к отцовскому столу и смотрясь в круглое зеркало на подставке. — Можно подумать, что ты ревнуешь. меня ко всем парням и в глубине души мечтаешь, чтобы я так и осталась старой девой.

— Совсем нет, — глубоко вздохнул Александр Павлович, исподволь любуясь дочерью. Вообще-то в глубине души он действительно чувствовал какую-то мужскую ревность. Ведь он так любил эту стройную миловидную девушку, которая была точной копией его собственной возлюбленной — и, естественно, не слишком горел желанием делить ее любовь с другими мужчинами — пусть даже это другая любовь. И все же главным с недавнего времени стало беспокойство: о том, чтобы Александра не влюбилась безответно, Не так давно он убедился, что несчастная женская любовь намного страшнее такой же, мужской, и теперь отчаянно боялся будущего увлечения своей дочери. А вдруг и она, оказавшись обманутой, проявит такую же дьявольски безумную отчаянность, как та статная, хотя и не слишком красивая девушка — с каким-то изнуренным, землистого цвета лицом и бородавкой на левом крыле носа, — которая была у него на приеме несколько месяцев назад.

История ее была вполне классической — какой-то молодой лейтенант, недавний выпускник военного училища, пообещал на ней жениться, соблазнил, а через некоторое время бросил. Судя по всему, для него это была всего лишь очередная гусарская победа, составлявшая приятное отвлечение от тягот армейской службы. Однако для самой Елены, воспитанной родителями в строгих домостроевских правилах, все выглядело совсем иначе. Он был ее первым мужчиной, которого она давно ждала и в которого безумно влюбилась, и потому с такой тяжелой, испепеляющей ненавистью восприняла его неожиданное исчезновение.

Александр Павлович провел с ней несколько сеансов, да и помимо них много часов беседовал и пытался внушить более спокойное отношение к этому, в сущности, житейскому делу. Однако для Елены он так и осталось крушением мира и всех надежд, а потому требовало самого жестокого мщения. Во время последнего визита она сказала Александру Павловичу такую фразу, которая заставила его поежиться и мысленно пожелать удачи беззаботному лейтенанту.

«Я узнала, что их часть направили в Чечню, и теперь сама поеду туда. Я обязательно найду этого мерзавца, и он еще горько пожалеет о своей измене… если — только успеет это сделать».

Больше он ее не видел. Он вспомнил о ней лишь тогда, когда прочитал в газете историю об одной из легендарных девушек-снайперов, которые воевали на стороне чеченских ополченцев. Эта девушка, которую в статье называли Елена, прославилась тем, что убивала только офицеров и ни разу даже не ранила ни одного солдата. Дочитав до этого места, Александр Павлович отложил газету и, запершись в кабинете, попытался восстановить в памяти образ своей пациентки. Он полностью отключился ото всех посторонних раздражителей, расслабился и постарался провести диагностику, избегая всякого угадывания и назойливых подсказок сознания. Через несколько минут этого интуитивного настроя всплыла нужная информация: «Мертва, тяжелые раны головы, груди, брюшной полости. Искать на открытом месте».

После этого он снова взял в руки газету и дочитал статью до конца. Елену выследил спецназ, разъяренный гибелью своего командира. Не желая сдаваться живой, она пыталась застрелиться, но не слишком удачно; и тогда ее, тяжело раненную, изнасиловали всем взводом, после чего добили и бросили на растерзание одичавшим уличным собакам.

С этих пор, как и всякий нормальный человек, потрясенный этой дикой историей, Александр Павлович всерьез забеспокоился и стал интересоваться малейшими увлечениями своей дочери. Но разве можно было открыть Александре причину этого раздражавшего ее поведения?

— А ты знаешь, пап, я тебе так завидую, — снова заговорила она, беря в руки фотографию одной из его пациенток, лежавшую на столе. — Как бы я хотела обладать такими же способностями и уметь диагностировать по фотографиям. Ну вот скажи, чем, например, больна эта милая девушка, которую я сегодня уже видела — она еще приходила с мужем?

Александр Павлович с досадой вырвал из рук дочери фотографию Галины, забытую Денисом во время первого визита. положил в ящик письменного стола.

— Сколько раз я тебе говорил, что зависть — это чувство, недостойное свободного и умного человека!

— А почему?

— Да потому, что его могут испытывать, только те люди, которые не дорожат собственным «я» и всегда готовы от него отказаться. Если завидуют внешний успехам другого да еще мечтают поменяться местами с предметом собственной зависти — значит, фактически признают собственную ничтожность и незначительность.

— Но я вовсе не хочу отказываться от своего «я», — упрямо заявила Александра, для которой не впервой было вести долгие и упорные споры с отцом, — я просто говорю о том, что, оставаясь самой собой, хотела бы иметь такие же таланты, которыми обладаешь ты.

— Ну, а это вообще детский лепет! — решительно заявил отец, доставая откуда-то из-под стола черный «дипломат» и проверяя, тщательно ли заперты замки. — У каждого свои собственные таланты, данные ему природой и закрепленные воспитанием и обстоятельствами. Пойми, что обстоятельства — это отражение нас, а мы — отражение обстоятельств. Иное сочетание тех или иных факторов плюс наше «Я» уже не было бы нашим «я».

— То есть ты хочешь сказать, что, обладай я твоими необыкновенными способностями, то была бы совсем иной, чем та, какой являюсь сейчас? — нахмурив лоб, поинтересовалась Александра.

— Вне всякого сомнения.

— А ты сам никому не завидовал? Александр Павлович улыбнулся.

— В юности, одному сокурснику, писаному красавцу и отчаянному ловеласу. Но эта зависть быстро прошла, когда он влюбился и женился на такой серенькой мышке, что все его бывшие подружки моментально успокоились, если не запрезирали своего потенциального любовника. Именно после этого случая я и понял, что глупо завидовать даже успехам у женщин, поскольку мужчинам везет лишь с теми, в которых они находят отражение своего собственного «я». Поэтому даже такая зависть — это косвенное признание собственной ничтожности.

— Ох, как ты хорошо все объясняешь, — не без лукавства заметила Александра, — позволь же мне хоть в этом тебе позавидовать! Так чем все-таки больна та девушка?

— Она не больна, с ней произошло несчастье, — сухо ответил отец, боясь дальнейших расспросов. — Я еду в центр, тебя никуда не надо подбросить?

Александра отрицательно покачала головой, а затем спросила:

— А когда вернешься?

— Точно не знаю, но не раньше одиннадцати. А ты ложись вовремя и особенна не засиживайся за видео. И, самое главное, никому не открывай дверь.

— Хорошо, я запрусь, как Даная в подземелье, и буду ждать, чтобы мой возлюбленный, подобно Зевсу, проник ко мне в виде золотого дождя. Ну пока.

— Пока.

Уже сидя в машине и прогревая мотор, Александр Павлович подумал о том, что он в очередной раз слукавил перед дочерью; и хуже всего то, что она это, кажется, поняла. Говоря о зависти, как о чувстве, недостойном умного и свободного человека, он лишь повторял вслух те рассуждения, которыми когда-то пытался успокоить сам себя. А успокоиться оказалось не так-то просто, ибо кровь у него была горячая — сказывались гены далекого кавказского предка — и мгновенно вскипала, и, случалось, в самый неподходящий момент. Сам Александр Павлович, усмехаясь, называл свои слабости «благородными пороками». Ну, действительно, сколько знаменитостей отличалось пристрастием к игре и женщинам! И сколько лет ему, доценту кафедры научного коммунизма, приходилось эти пристрастия прятать!

Все то время, с 1985-го по 1991-й, Александр Павлович жадно принюхивался к новым возможностям, но боялся совершить решительный шаг — уж слишком мало верилось ему в то, что прежняя жизнь безнадежно закончилась. И только поздно вечером двадцать второго августа 91-го года, глядя, как сбрасывают с постамента памятник Дзержинскому, он с облегчением вздохнул и этой же ночью. принялся строить планы своей новой жизни. Надо было начинать зарабатывать, но чем? Торговать шоколадками — разве это деньги? Да и несолидно для бывшего доцента. Бывшим он стал 28 августа, когда положил перед заведующим кафедрой заявление об уходе.

Там, на площади Дзержинского, когда собравшихся буквально опьянила неожиданная свобода, ему вдруг пришло в голову, что хорошо бы зарабатывать именно на этом, самом дефицитном изо всех дефицитов СССР. А для большей убедительности, чтобы его учение не выглядело очередным прожектом очередного шизофреника, свихнувшегося на почве внезапно свалившейся вседозволенности, надо было подкрепить его чем-то необычным, стать если уж не Пророком, то хотя бы Учителем. О своих необычных способностях он знал достаточно давно, жадно скупал брошюрки экстрасенсов и пытался повторять описанные там опыты. Однако до поры до времени его способности проявлялись лишь тогда, когда требовалось снять головную боль у какой-нибудь старой и истеричной дамы коллеги по институту. Нужен был какой-то толчок, импульс, кредит… и только после случайной встречи с одним крупным чиновником ОВИРа, с которым они когда-то вместе учились в Высшей партийной школе, Александр Павлович обрел необходимый ему импульс…

Остановившись на перекрестке неподалеку от «Сокола», напротив магазина «Книжный мир», Александр Павлович с любопытством уставился на странную сцену. Какой-то толстый мужчина в роскошной дубленке отчаянно пытался отвязаться от преследовавшей его невысокой невзрачной женщины. Она что-то лепетала, хватала его за рукав, но он, резко вырвавшись, бросился на другую сторону улицы, выскочил на проезжую часть и яростно замахал рукой. Загорелся зеленый свет, Александр Павлович переехал перекресток и, недолго думая, притормозил. Мужчина, поспешно оглянувшись, открыл дверцу и, ни о чем не спрашивая, втиснулся на переднее сиденье.

— Куда вам ехать? — с любопытством наблюдая за ним, вежливо поинтересовался Александр Павлович.

— Да куда угодно, командир, — с явным акцентом ответил мужчина, — только подальше от этой крысы.

Александр Павлович усмехнулся и тронул машину с места.

— Ну а все-таки?

— Сам-то ты куда едешь?

— В казино «Тарс».

— Ну, прекрасно, тогда и мне туда же. Посмотрим, что тут у вас за казино.

— Иностранец, что ли?

— Теперь можно сказать и так. Да вот не все еще признают иностранцем, хватают прямо на улице за рукав и требуют каких-то алиментов…

— Понятно.

Александру Павловичу действительно все стало понятно, и потому он уже больше ни о чем не расспрашивал своего неожиданного попутчика. Они доехали до казино, он поставил свои «жигули» на платную автостоянку, и вместе пройдя контроль на наличие оружия, дружески кивнули друг другу и разошлись в разные стороны. Мужчина отправился в бар, а Александр Павлович разменял деньги на жетоны и подсел к ближайшему игровому столу. До встречи с Вячеславом оставался еще час, и ему хотелось попытать счастья заранее. Кто знает, чего еще потребует этот «крутой» и не испортит ли ему настроение предстоящим разговором.

Устроив «дипломат» так, чтобы постоянно ощущать его ногой, Александр Павлович начал с того, что поставил на свой любимые числа — день рождения дочери и свой. Быстро проиграв оба жетона, он не слишком-то расстроился и уже хотел было повторить ставку, как бармен, одетый в безукоризненный черный костюм с черной «бабочкой», незаметно наклонился к его плечу и вежливо произнес:

— Простите, но вас просят подойти к телефону.

«Ах, черт, значит, он уже здесь и ему сообщили обо мне. Не дал поиграть, скотина.

— Хорошо, я иду.

Сунув оставшиеся жетоны в карман пиджака и с сожалением оглядев игровое поле рулетки, Александр Павлович взял «дипломат» и пошел вслед за барменом. Впрочем, тот довел его только до входа в служебное помещение.

— Куда идти дальше, вы знаете?

— Разумеется.

Александр Павлович прошел по коридору, поднялся на второй этаж и постучал в полированную дверь, на которой, красовалась черная табличка: «Директор казино».

Дверь открыл сам Вячеслав, обдав его запахом шотландского виски.

— Добрый вечер, — Александр Павлович старался говорить с максимально холодной вежливостью, чтобы удержать — этого молодца от хамского панибратства. К сожалению, это не всегда удавалось, но сегодня Вячеслав был в хорошем настроении.

— Добрый… — отозвался он и, впустив Александра Павловича, запер за ним дверь.

Тот прошел в роскошно обставленный кабинет, где, кроме Вячеслава, никого не было, и сразу же поставил «дипломат» на большой стол, рядом с початой бутылкой «J & В».

— Все в порядке?

— Да, разумеется.

— И вы не пробовали раскрыть «дипломат»?

— За кого вы меня принимаете?

— Ну, прекрасно.

Вячеслав, не торопясь, сел за стол, достал из кармана ключи, щелкнул замками и приоткрыл крышку — так, чтобы содержимое не было видно Александру Павловичу, сидевшему в кресле напротив и делавшему вид, что изучает настенный календарь с Синди Кроуфорд.

— Ну — что?

Вместо ответа Вячеслав достал из ящика стола небольшую пачку стодолларовых купюр, кинул ее Александру Павловичу и, пока тот пересчитывал, наполнил оба бокала.

— Извините, но я за рулем, — произнес экстрасенс, отодвигая свой бокал.

— Как хотите.

Вячеслав выпил, а Александр Павлович внимательно всмотрелся в его лицо, пытаясь угадать дальнейшие действия своего собеседника. Он всегда ощущал. себя выше этого молодого ублюдка и одно время даже надеялся подчинить его своему влиянию — но тот не поддался. Это злило и сбивало с толку.

«Странно, что он так доволен и спокоен, ведь последний раз мы виделись в тот проклятый вечер, когда я указал ему совсем не на ту девушку… Что случилось и почему у него такая довольная рожа?»

— Что вы на меня так смотрите?

— Да нет, ничего… — слегка растерялся Александр Павлович, — просто… Ну в общем…

— Короче, вы хотите узнать, чем все закончилось?

— В общему да. Вы же планировали ее похитить?

— Была такая мысль. Надо было надавить на ее дядю, поскольку эта сволочь решила выйти из дела, — Вячеслав коротко засмеялся. — Вот такие вы, коммунисты, пока распродаете богатства Родины — все в порядке, но стоит перейти на то, чем занимаются во всем цивилизованном мире — оружие, девочки, наркотики, как тут же вспоминаете о своем возрасте… Этот деятель заявил мне то же, что когда-то заявил Ворошилов в ответ на предложение принять участие в одной политической авантюре: «Я хочу, чтобы меня похоронили у кремлевской стены!» Но ведь у кремлевской стены уже не хоронят!

— Честно говоря, я не очень понял, что вы имеете в виду, — осторожно заметил Александр Павлович. На самом-то деле он прекрасно все понял, но его сильно пугала эта ненужная откровенность Вячеслава. В конце концов, зачем ему обо всем этом знать? Он только посредник — посредник, и ничего больше!

— Я имею в виду, что мы свое дело сделали…

Услышав это, Александр Павлович заметно поежился, но Вячеслав не заметил.

— … Зачем нам было похищать эту девчонку, да еще занимать под нее целую квартиру, да еще ставить кого-то сторожить? Мои ребята ее трахнули, дядя напуган, и все в порядке. Впрочем, теперь, это, уже не имеет значения…

— Постойте, постойте, какие ребята, кто трахнул? — Александр Павлович побледнел.

— Ну, Палыч, ты меня удивляешь; — Вячеслав хмыкнул и, закурив, снова придвинул собеседнику бокал, предварительно отпив из своего. — Ты не знаешь, что значит трахнуть?

— Знаю, но ведь…

— Да, мы собирались ее похитить. Но поскольку обстоятельства изменились, я решил дать своим ребятам возможность поразвлечься. Тем более, они люди простые, деревенские, один из какого-то захудалого горного аула, а другой с Рязанщины. Что они видели в этой жизни и что знают? Если хотя бы один из них назовет любой, самый известный, из школьной программы стишок Пушкина, я готов заплатить сто баксов.

— Да им проще кого-нибудь убить! — не удержался Александр Павлович.

— Верно, — охотно согласился Вячеслав. — И именно поэтому ты их боишься, а они тебя — нет. А знаешь, почему они ничего не боятся? Да потому, что ни хрена не дорожат собственной жизнью! Зачем она им и что они могут в ней делать, если только не будут выполнять мои приказы, а потом тратить полученные бабки на блядей и приличные рестораны? Да ничего! А как говорил кто-то из древних, человек, презирающий собственную жизнь, становится хозяином чужой…

— Это сказал Сенека.

— Правда? Ну вот видишь, ты это знаешь, я это знаю, у меня дядя был журналистом, а они этого не знают. Давай лучше выпьем, Палыч, тем более, что я тебя уважаю. Это ж надо — найти пугач, даже на заходя в квартиру!

Действительно, однажды Александр Павлович сумел по одной только схеме квартиры найти то место, куда сам же Вячеслав спрятал по пьяному делу свой пистолет, а потом никак не мог найти.

— Я на машине, — неуверенно отодвигая бокал, сказал он, но Вячеслав в этот момент закусывал и ничего не ответил. — Кстати, вы говорили о том, что теперь все это уже не имеет значения?

— Не имеет, — немедленно подтвердил Вячеслав, — эта старая гнида вздумала утаивать от нас доходы, так что теперь ему все равно хана…

«Надо немедленно рвать отсюда, — судорожно подумал Александр Павлович, вставая с места и ругая себя за ненужное любопытство, — мне надо немедленно отсюда рвать».

— Пойдем вместе, мне тоже надо спуститься в зал, — согласился Вячеслав, истолковав его движение по-своему.

Александру Павловичу уже было не до игры и хотелось только одного — поскорее добраться домой. Но еще меньше ему хотелось появляться в обществе Вячеслава.

Юрий был уверен в том, что в назначенном месте его должна ждать именно милицейская ярко-желтая машина. Поэтому он два раза прошелся вдоль ряда припаркованных неподалеку от института автомобилей, прежде чем заметил, как опустилось стекло у светло-бежевых «жигулей», и оттуда высунулась чья-то призывно махнувшая рука. Приблизившись, он сразу на переднем сиденье узнал Зайцева рядом с тем самым лейтенантом Овчинниковым, любителем бесплатных услуг платных женщин.

— Садитесь сзади, — коротко скомандовал следователь.

Юрий послушно забрался внутрь и стал ждать, что последует дальше.

— Вон, вон они, голубчики, — возбужденно воскликнул лейтенант, указывая своему напарнику на только что подъехавшую и остановившуюся неподалеку от них иномарку. Это был темно-синий «шевроле», в котором сидели два молодых, «упакованных» в черную кожу бугая, один из которых, с безжизненной, изрытой оспой физиономией, тут же вылез наружу и закурил, вглядываясь в толпу студентов, выходивших из центрального входа.

— Вижу, — отозвался Зайцев, доставая фотоаппарат и делая несколько снимков. — А теперь посмотрим, кто к ним подойдет. А ты, кстати, тоже присмотрись к этим жлобам, — последние слова он произнес, полуобернувшись к Юрию.

— Зачем?

— У нас есть сильное подозрение, что именно они-то и насиловали жену твоего друга.

— Тогда почему…

— Не торопись, всему свое время. За ними уже столько всего тянется, что им предстоит получить на полную катушку. Видишь, к машине подходит студент с двумя телками? Ага, а вот теперь начинается самое интересное… — и Зайцев снова взялся за фотоаппарат.

Юрий пристально всмотрелся через лобовое стекло и увидел, как студент подошедший к одному из бугаев, о чем-то коротко с ним переговорив, залез в машину, оставив девиц топтаться снаружи. Не прошло и пяти минут, как студент вылез, что-то сказал девушкам, после чего обе сели в машину, и она тронулась с места. Студент проводил ее взглядом, а. затеей поспешил в институт.

— Порядок, — удовлетворенно хмыкнул Зайцев, убирая фотоаппарат, — Косому действительно можно доверять.

— И что все это значит? — поинтересовался Юрий.

— Наркота. Ты и сам видел, что мужики расплачиваются наличными, а телки — натурой. Чует мое сердце, что с этими шестерками мы еще встретимся, — последнюю фразу Зайцев произнес, уже обращаясь к своему напарнику.

— А зачем ты меня вызвал?

— На вот, взгляни на эти рожи, и пусть твой друг покажет их своей жене. Если она кого-нибудь опознает, то можешь считать, что дело в шляпе.

Зайцев протянул ему через плечо несколько фотографий. Кроме двух бугаев, Юрий сразу же узнал того типа, которого видел выходящим от Ларисы.

— С этим типом я сам недавно столкнулся, — не раздумывая, сказал он, показывая Зайцеву фотографию Вячеслава. Тот моментально оживился, и Юрию пришлось рассказать обо всех обстоятельствах, предшествовавших этой встрече.

— А ты парень не промах, — одобрительно заметил Зайцев, внимательно выслушав. — Ну так знай, что это у них главный. Кличка — «Слава КПСС». Те двое рядовые исполнители, а вот у этого п… есть выходы на самые верха. Ну ничего, Косой уверяет, что они готовят заказник, на этом-то мы их и возьмем.

— Не понял…

— А тебе и не надо ничего понимать, — задумчиво ответил Зайцев, но потом все же пояснил: — Наш осведомитель говорит, что они готовят заказное убийство… ну вот и мы приготовим то же самое. Наш договор остается в силе?

— Разумеется.

— Тогда жди моего звонка. А фотографии все же возьми, пусть девушка посмотрит.

— Хорошо, но она опять исчезла, поэтому это не так просто сделать.

— Как исчезла?

Юрию пришлось рассказать о ссоре Дениса с женой.

— Тьфу, блин, все бабы одинаковы, — прокомментировал этот рассказ молчавший до того Овчинников. — О них заботишься, любишь, ухаживаешь, а в ответ никакой благодарности.

— Короче, если твой друг не сможет с ней договориться, то сам ей все объясни. Она же главный свидетель и потерпевшая, так кого же еще это больше всех касается?

— Хорошо, — согласился Юрий. — Когда ждать твоего звонка?

— Дня через два-три. Ну и, разумеется, если она кого-нибудь опознает, звони сам. Тебя куда-нибудь подвезти?

— Спасибо, не надо. Я лучше пойдут прогуляюсь.

— Тогда будь здоров.

«Жигули» проскочили, а Юрий перешел на другую сторону Волоколамского шоссе и углубился во двор. Ему хотелось взглянуть на свой старый дом, где он прожил двадцать лет до самого отъезда за границу.

Ностальгия — это самое странное и самое щемящее изо всех человеческих чувств. О чем мы жалеем? О времени? Родине? Молодости? Чего нам не хватает из того периода жизни, когда мы постоянно испытывали какие-то желания? Самих желаний или возможности совершать бесконечные ошибки, которые, казалось, всегда можно было исправить благодаря бесконечному запасу времени?

А может быть, ностальгия — это всего лишь страх перед приближающейся старостью? Ребенок ничего не знает и поэтому ничего не боится — зато боятся его родители, сознающие хрупкость и беззащитность своего чада перед острыми углами враждебной действительности. Юноша отважен — он думает, что старость еще далеко и умирать будут другие. Зрелость же, та самая середина жизни, о которой они столько говорили с Денисом, уже начинает ощущать смутную тревогу, которая порой пробивает толщу дел. Причем тревожит даже не столько здоровье, сколько некая зловещая символичность, заключенная в круглых датах — тридцать пять, сорок, пятьдесят…

Денис еще что-то говорил о том, что в России эта тревога постоянно усугубляется дешевизной человеческой жизни, поскольку общественное сознание привыкло считать ее всего лишь средством реализации задач гигантского государственно-бюрократического монстра.

И все же ностальгия — самое трогательное чувство! Юрий подумал об этом, уже стоя во дворе своего дома рядом с детской площадкой и разглядывая подъезд, балкон, окна. А вот там, по соседству, когда-то жила очень красивая девушка, которая была на год старше его и за которой он безуспешно ухаживал. Они всю жизнь жили рядом, но их роман оказался коротким, хотя и весьма бурным. Она была у него на дне рождения, когда он отмечал круглую дату — двадцатилетие, и там признался ей в любви. Они поцеловались на кухне, поскольку в большой комнате плясали гости, Серега заперся с какой-то девицей в спальне, а Денис, который никогда не умел пить, уже блевал с балкона… Впервые, впервые, тогда все было впервые. А может, в этом и заключается суть ностальгии как сожаления об утраченной свежести?

Однажды, возвращаясь пьяным после какой-то студенческой вечеринки, он остановился под ее окном — а она жила на втором этаже — и принялся кидать в него мелочь, надеясь, что она услышит и выглянет. Не повторить ли это сейчас? И он, глядя на это окно, освещенное светом настольной лампы, усмехнулся и полез в карман дубленки. Впрочем, мелочи у него все равно нет, да и она уже, наверное, успела выйти замуж… если только не повторила судьбу Ларисы…

Юрий вздохнул, закурил и задумчиво пошел со двора. Настроение было светлым, легким и… труднообъяснимым. Все-таки он правильно сделал, что зашел посмотреть на свой старый дом. Какие прелестные воспоминания увезет он с собой в Америку…

— Юра? Юра!

Он вздрогнул. Вдоль ярко освещенных витрин магазина «Смена» стоял ряд женщин самого разного возраста, державших в руках кто детские вещи, кто водку и консервы, кто какую-то бижутерию. И вот одна из них, с вязаным женским свитером в руках, невысокая, невзрачная, в каком-то мешковатом сером пальто с потертым меховым воротником, вдруг пошла ему навстречу.

— Юра, ты меня не узнаешь?

Тщетно он всматривался в ее бледное лицо с покрасневшим носом, тонкими бесцветными губами и узкими, широко расставленными глазами. Она была некрасива, выглядела совсем пожилой женщиной, но даже голос ее почти ничего ему не напомнил. Впрочем…

— Юра, это же я, Надя, — настойчиво повторила она, жадно следя за выражением его глаз. — Ну как же ты меня не помнишь! Красногорск…

О Боже! Ну конечно же, это была та самая Надежда, его первая женщина, с которой было связано самое яркое и романтическое воспоминание. Именно о ней он думал в самолете «Американ эйр лайнз». Но, черт возьми, лучше бы она ему не встречалась.

— Ну вот, я вижу, что ты меня узнал, — радостно заявила она, — а я так сразу тебя узнала, хотя ты растолстел, стал таким важным и солидным, — и она как-то жалко захихикала, — ну скажи, скажи, что вспомнил меня.

— Да, вспомнил, здравствуй, Надежда, — медленно произнес он, доставая очередную сигарету.

— Вот и хорошо. Как ты живешь, столько лет прошло, я слышала, что ты теперь в Америке… давай отойдем немножко в сторонку, чтоб не мешать прохожим…

Они отошли к витрине, и Юрий прикурил, стараясь смотреть в сторону и рассеянно слушая щебетание Надежды. «Вот тебе и ностальгия!. Посмотри на эту немолодую и жалкую женщину, юношеская страсть к которой когда-то сводила тебя с ума, посмотри и подумай — чего тебе жаль в прошедшей юности? Вот же ее лицо, этой самой ностальгии, так что же ты морщишься и отводишь глаза?…»

— Ты меня не слушаешь? — тревожно спросила Надежда.

— Слушаю, но извини, меня Ждут… Был очень рад тебя увидеть.

— Как, ты уходишь? И даже не хочешь узнать о ребенке?

— О каком еще ребенке?

— Да о нашем, о твоем ребенке! Он теперь уже совсем взрослый, в этом году в армию идет, и я так боюсь, как бы его не забрали в Чечню. Ох, Юра, я так хотела тебе о нем написать, да не знала адреса…

— Да подожди ты молоть чушь, — резко оборвал ее Юрий. — Что ты плетешь, какой ребенок. После того, как мы с тобой расстались, я еще два года жил в Союзе, и ты прекрасно знала, где меня найти. Так что не вешай мне лапшу на уши, и вообще, я должен идти.

— Какую лапшу, — запричитала Надежда, да еще так громко, что Юрий затравленно оглянулся, увидев любопытствующие взоры. — Да я все это время была тебе верна…

— Охотно верю, — успел вставить он, брезгливо ее оглядев.

— …И воспитывала твоего сына в одиночестве, не требуя никаких алиментов.

— Сколько ему лет?

— Семнадцать, нет, восемнадцать. Нет, точнее семнадцать с половиной.

— Ну, тогда все ясно. Извини, но я пойду.

— Нет, подожди.

Она попыталась было ухватить его за рукав, но Юрий резким движением освободился и торопливо пошел прочь. Однако Надежда и не думала отставать и побежала следом, что-то выкрикивая об алиментах и порываясь его остановить? «Да она еще, кажется, пьяна. Вот комедия, пытается сделать меня отцом какого-то ребенка… Что за чушь. Нет, ну как орет, этак еще менты заподозрят, что я у нее что-то украл».

— Замолчи, — резко поворачиваясь к ней, сурово приказал он. — Вот тебе, и оставь меня в покое.

Он быстро сунул в ее холодную красную от мороза руку смятую стодолларовую бумажку и, увидев зеленый свет светофора, поспешно побежал на другую сторону улицы. Свернув налево, на Ленинградское шоссе, он вскинул руку, и почти сразу же рядом затормозили заляпанные грязью «жигули». Юрий резко открыл дверцу, оглянувшись, увидел, что Надежда бежит следом, и быстро втиснулся в машину.

— Куда ехать?

— Куда угодно, только подальше от этой крысы…

— Все-таки согласись, Сима, обидно, что коньяк, который раньше нельзя было получить даже в праздничном заказе ЦК КПСС, теперь продается чуть ли не в каждом сраном ларьке, и его может купить кто угодно, — говоря это, Виктор Сергеевич снова наполнил рюмки коньяком «Метакса» и сделал приглашающий жест своему гостю.

— Согласен, Виктор Сергеевич, — отозвался Серафим Тимофеевич Фролов и потянулся за своей рюмкой.

Они выпивали в просторной шестикомнатной квартире Виктора Сергеевича, расположенной в одном из цековских помов на Профсоюзной улице. Жена хозяина, приготовив закуску, ушла в гости, и теперь два закадычных приятеля, знакомые еще по Высшей партийной школе, вальяжно раскинулись в креслах, ведя неторопливую беседу о былых временах.

— Я даже больше тебе скажу, — продолжал развивать свою мысль Виктор Сергеевич, одетый в серые брюки, белую рубашку и расшитую золотыми нитями домашнюю куртку, перепоясанную широким кушаком, — порядок в государстве рушится именно тогда, когда то, что раньше было доступно немногим, становится доступно всем. Ну, посуди сам, про коньяк и всякие деликатесы и говорить нечего; за границу теперь — пожалуйста, платишь тысячу долларов и езжай хоть в Италию, хоть в Египет. Даже в ОВИР самому заходить не надо, все турагентство сделает. А книги! — и он указал на свою роскошную библиотеку, занимавшую три книжных шкафа. — Ведь это все куплено еще в те времена, когда мне приносили списки всего, что издают наши издательства, и я мог заказать себе любое количество экземпляров.

Серафим Тимофеевич читать не любил и потому к последнему аргументу остался равнодушен.

— Нет, власть должна держаться на избранности и исключительности — убежденно заявил Виктор Сергеевич — если же этого нет, то о каком уважении к ней можно говорить? Ну кто будет уважать сотрудника администрации президента? Президента! То есть Генерального секретаря, если любой паршивый бизнесмен за свои вонючие доллары может иметь все те же привилегии, а то и больше. Те же дачи, санатории, продукты, да ту же охрану может нанять! Что ты на это скажешь?

— Так что ж тут скажешь, Виктор Сергеевич, — медленно заметил Фролов, — остается только выпить за прежнее уважение к власти.

Они смачно выпили, закусили бутербродами с икрой, а затем Виктор Сергеевич дружелюбно потрепал собеседника по плечу.

— Давненько я тебя не видел, Сима, давненько… Впрочем, нет, вру, где-то около года назад ты выступал в программе «Добрый вечер, Москва!». Что там, в этой твоей социологической лаборатории, хорошо платят?

— Да какие деньги, Виктор Сергеевич, — обиженно отмахнулся Фролов, — подарок жене не на что сделать.

— Жене? — усмехнулся хозяин. — Да никак опять с женой спишь? Что уж, совсем плохо, студенток нет?

Фролов понял, на что намекает его собеседник, и довольно усмехнулся. Когда он еще был заведующим кафедрой, то грешил, да, грешил, вызывая то. студентку, то аспирантку для сдачи экзамена прямо к себе домой, предварительно отправив жену в какой-нибудь санаторий. Но, увы, после того скандала, когда ему пришлось оставить этот пост, так и не получив звание профессора, времена изменились. Ну кого и чем можно теперь «прищучить» в этой паршивой лаборатории с ее мизерными окладами и отсутствием дорогостоящих заказов на исследования?

— А что Нинуля, как она поживает? — закуривая сигарету «Данилофф», поинтересовался Виктор Сергеевич.

— Так это мне у вас об этом надо спросить! Я, можно сказать, передал ее в ваши надежные руки и с тех пор больше не видел.

— Ах да, помню, помню, склероз, понимаешь, — Виктор Сергеевич явно лукавил. Он прекрасно помнил тот вечер в ресторане «Прага», когда Фролов привел с собой Нину, и, познакомив ее с Фроловым, вскорости удалился, сославшись на неотложные дела. Немного поколебавшись, он встал с дивана и подошел к секретеру. Достав ключ из потайного места где-то на книжной полке, он отпер дверцу, вынул несколько цветных фотографий и вернулся к приятелю.

— На вот, погляди. Это мы с ней в Венеции, на площади Дожей, это Рим, а вот это гостиница.

Фролова больше всего заинтересовала именно гостиница, поскольку на этой фотографии обнаженная Нина лежала на животе, поверх красного покрывала, болтала ногами, демонстрируя розовые пятки и нахально щурила свои карие глазки.

— Это вы сами фотографировали?

— Ну, разумеется, «Поляроидом», мгновенное фото.

— Вот здесь, перед Колизеем, где вы ее держите за руку, можно подумать, что это ваша дочь.

— А, ну это моя любимая фотография. Кстати, когда наш экстрасенс случайно увидел ее, то сказал то же самое: «О, а я и не знал, что у вас есть дочь!» Пришлось выдать ее за племянницу…

— Да, вы славно съездили, — подавляя завистливый вздох, заявил Фролов, возвращая фотографии, — а что дальше?

— А что дальше? Не знаю, эта стерва не звонит, а мне, как сам понимаешь, неловко это делать. Впрочем, нет, однажды она все-таки позвонила и попросила взаймы тысячу долларов.

— А что же вы?

— Я ей сказал, что в долг женщинам не даю, но могу оплатить этой суммой пять наших встреч. Она обещала перезвонить и исчезла. Ну давай, еще по одной.

Фролов выпил и вдруг охнул, схватившись за сердце.

— Ты что это? — ничуть не встревожившись, поинтересовался Виктор Сергеевич.

— Да сердце покалывает, возраст, наверное…

— Возраст? Ну это ты брось. Ты же на десять лет моложе меня, так тебе ли говорить о возрасте. Вот послушай лучше, что я недавно обнаружил, — Виктор Сергеевич снова встал с места, достал с книжной полки две книги и вернулся обратно, открыв их на заложенном месте. — Я тут на досуге стал классику почитывать и выяснил очень интересное отличие старости российской от старости американской. Послушай, как описывают классики двух пожилых людей, причем обоим по шестьдесят. Вот как описывается русский: тусклый, безобразный, лысый, со вставными зубами, голова и грудь трясутся от слабости, грудь впалая, спина узкая, при улыбке все лицо покрывается старчески-мертвенными морщинами, и, вдобавок ко всему, при виде его у окружающих возникает мысль: «Этот человек скоро умрет».

А вот описание американца — еще раз говорю, того же возраста: красивый, сильный душой и телом, исполненный уверенности и внутреннего огня, всегда стремится вперед и отнюдь не похож на старика, хотя виски уже посеребрила седина, что очень к лицу некоторым мужчинами и весьма нравится некоторым женщинам. Впечатляющая разница, не правда ли?

— Да уж, конечно…

— А вот послушай об их отношениях с женщинами, причем с женщинами двадцатипятилетнего возраста. Итак, русский: заменил ей родного отца, любит, как дочь, выслушивает ее признания типа «я полюбила» и, разглядывая фотографию ее любовника, дает такие советы — «замуж бы поскорей выходила», «займись чем-нибудь», «поезжай домой спать». И, наконец, обращается к ней с совсем уж неприличным вопросом: «Значит, на похоронах у меня не будешь?»

Теперь американец: внушает своей возлюбленной симпатию и нежность, чуть ли не материнскую, кажется ей личностью необыкновенной и в то же время своенравным, упрямым мальчишкой. Отсюда и его победы над молодым соперником и бесконечные измены стареющей жене с молодой возлюбленной. Впрочем, и ей он тоже изменяет, недаром же держит в Дрездене дворец для одной дамы, а в Риме — для другой, еще более юной и прекрасной.

Так-то вот! Старость не наступает прежде, чем мы сами не почувствуем себя стариками и не дадим окружающим повода считать нас таковыми. А ты говоришь, возраст…

— А кто авторы? — кисло поинтересовался Фролов.

— О русском писал Чехов в рассказе «Скучная история», об американце — Драйзер в романах «Титан» и «Стоик». И ты знаешь, Сима, меня очень заинтересовало, почему же Чехов описывает своего героя такой развалиной, а Драйзер своего — пылким и неотразимым любовником. Я решил выяснить, сколько лет было Чехову, когда он писал свой рассказ, и сколько лет было Драйзеру. Представь себе, Чехову было двадцать девять, а Драйзеру — семьдесят! Может быть, все дело именно в этом — когда тебе тридцать, то шестьдесят кажется безнадежной старостью, а когда семьдесят — то порой расцвета? Что ты обо всем этом думаешь?

Фролов придал своей заметно покрасневшей физиономии задумчивый вид, а потом изрек:

— Мне кажется, вы правы.

— В чем именно?

— А вот в том, о чем вы сейчас говорили.

Виктор Сергеевич снисходительно взглянул на своего гостя и захлопнул обе книги.

— Ну хорошо, давай по последней и пойдем. А то я обещал встретить жену и зайти с ней в ювелирный магазин.

Они допили бутылку «Метаксы» и, выйдя в просторную прихожую, стали одеваться. Фролов надел скромное черное пальто, а Виктор Сергеевич натянул роскошный кожаный плащ на меху.

— Ну, надеюсь, ты помнишь, о чем мы с тобой говорили в самом начале?

— Конечно, помню, Виктор Сергеевич.

— Когда решишься — позвони.

Провожая Фролова, Виктор Сергеевич открыл дверь, и вдруг откуда-то сверху упала черная тень. Он поспешно вскинул голову и увидел высокого молодого человека, стоявшего на лестничной клетке. Мгновенно узнав одного из подручных Вячеслава, Виктор Сергеевич тут же метнулся назад, наткнулся на растерявшегося Фролова, и оба тяжело рухнули на пол.

— Никогда не чувствовал себя уверенным в этой стране, все время всего опасался. — Почему?

— Раньше здесь хозяйничала партийная номенклатура, теперь хозяйничает мафия.

— Мафия, старик, это неотъемлемая часть свободного общества, ее и в Америке полно.

— Это понятно, но в Америке хоть есть шанс отличить — где государство, защищающее права и жизнь своих граждан, а где сама мафия. У нас же надеяться на государство могут только самоубийцы.

— И это ты говоришь, сидя в милицейской машине?

Действительно, Юрий и Денис вели этот разговор, сидя на заднем сиденье синего «москвича». Строго говоря, машина была не милицейской, а самой обычной, хотя в ней, кроме них, находился и лейтенант Овчинников. Следователь Зайцев, который позвонил вчера поздно вечером и предложил им стать свидетелями «операции по предотвращению заказного убийства», вышел наружу несколько минут назад, чтобы лично убедиться в том, что все готово и все на местах. «Москвич» был припаркован напротив подъезда большого бежево-красного дома, подъезды которого были роскошнее, чем вход в какой-нибудь Дворец культуры.

«Ну хорошо, — заявил вчера Юрий во время разговора с Зайцевым, когда тот напомнил ему о деньгах, — но ведь вы еще не убедили меня в том, что это те самые гниды. А фотографии я показать не успел, так что девушка еще никого не опознала».

«Покажешь потом, когда все будет кончено, — невозмутимо заметил Зайцев, — а окажутся не те — не велика важность. Они вооружены и будут сопротивляться при задержании, так что им в любом случае не миновать пули. Наши ребята теперь не церемонятся и стреляют на опережение. Сейчас в Чечне, чтобы прикончить одного боевика, кладут нескольких новобранцев. Так неужели мы здесь будем брать этих боевиков живьем, чтобы потом брать их снова, когда они откупятся от суда?»

— Кстати, а ты не спросил, за что убили Серегу? — поинтересовался Денис.. — У следователя пока только предположения. Возможно, он был кому-то должен или отказался платить рэкетирам…

И тут раздалось два выстрела один за другим. Приятели, не сговариваясь, дружно выбрались из машины. Зазвенело разбитое стекло, и из низкого полуовального окна прямо на козырек подъезда быстро и проворно, как ящерица, выбрался какой-то человек.

— Стоять!

Денис увидел, как Зайцев и еще два оперативника помчались к подъезду, вскидывая на ходу, пистолеты. Человек дико оглянулся, увидел их и быстро сунул руку в карман куртки. Два выстрела слились в один. Он закачался, сделал несколько неуверенных шагов и тяжело свалился с крыши подъезда на асфальт.

И в тот же момент из ряда припаркованных у самого входа машин резко вырвались бежевые «жигули» и рванули вперед. Один из оперативников не успел отскочить и был сбит, отлетев в сторону, словно большая резиновая кукла. Зайцев и другой оперативник несколько раз выстрелили вслед мчавшимся «жигулям», но те, вильнув в сторону и сбив еще какого-то старика, вырвались со двора на улицу и влились в общий поток машин. Синий «москвич», которым управлял Овчинников, рванул следом, в открывшуюся на ходу дверцу поспешно запрыгнул Зайцев, и машина помчалась за «жигулями».

Не прошло и двух минут, как во дворе показались две желтые милицейские машины с включенными синими мигалками. Оттуда выскочило несколько омоновцев в масках и с автоматами. Предводительствуемые капитаном, они вбежали в подъезд. Возле сбитого оперативника суетился его товарищ, а второй оперативник осматривал труп бандита, из разбитой головы которого текла дымящаяся на морозе кровь. Женщина громко причитала и требовала «скорую», стоя над неподвижным телом старика, а изо всех окон выглядывали испуганно-любопытствующие лица.

— Одного пристрелили, но тот, что был в машине, кажется, ушел, — заметил Юрий, невозмутимо закуривая и давая прикурить Денису. — А что, неплохо сработали… Посмотрим, что будет дальше?

Денис согласно кивнул, и тут из подъезда вышел капитан с омоновцем. Омоновец остался отгонять любопытных, а капитан быстро добежал до «уазика» и включил рацию.

Через десять минут подъехало две машины «скорой помощи», санитары быстро переложили на носилки пенсионера и оперативника и, задвинув в салоны, тут же уехали. Но зато появилось еще два милицейских «уазика», и теперь уже милиция полностью оцепила вход в подъезд.

— Кажется, кто-то еще остался, — заметил Юрий, дойдя до оцепления и вернувшись обратно к Денису, который стоял в ста метрах от подъезда. — Иначе бы они так не суетились.

— Где, интересно, твой друг Зайцев?

Юрий пожал плечами, и, словно бы: разрешая его недоумение, во двор снова въехал синий «москвич». Явно раздосадованный, Зайцев вышел из машины, что-то сказал подошедшим к нему оперативникам и оглянулся по сторонам. Заметив обоих приятелей, он махнул, им рукой.

— Пойдем, послушаем, что он скажет, — заявил Юрий, решительно направляясь к оцеплению. Денис не слишком уверенно пошел за ним.

— Упустил я этого третьего, который на «жигулях», — сразу заявил Зайцев, отойдя немного в сторону вместе с обоими приятелями, — лихо водит гад. Но, ничего, ГАИ оповещена, номер машины известен, так что его должны задержать…

— Если только он не бросит ее по дороге, — скептически заявил Юрий.

— Вот и я о том же, — тут же согласился Зайцев, доставая трубку, — тем более, что эти «жигули» были угнаны три дня назад. Но одного мы все-таки положили, скоро положим и второго, можете не сомневаться…

— А где он? — спросил Денис.

— Засел в квартире вместе с двумя заложниками. Нам бы только подманить его к окну, а уж остальное дело техники.

— Снайпер? — поинтересовался Юрий.

— На крыше противоположного дома, — одобрительно взглянул на него Зайцев, — а ты соображаешь.

— Чего ж тут соображать, столько боевиков пересмотрел… Кстати, а тот, кого вы упустили, случайно не «Слава КПСС», которого ты мне позавчера показывал?

— Точно не знаю, — настороженно ответил следователь, цепко взглянув на Юрия, — но очень может быть. А что?

— В тот же день я видел его в одном казино…

— Где?

Юрий рассказал о своей случайной поездке в «Тарс».

— Понятно. Спасибо за ценную информацию. Ну а теперь отойдите немного в сторонку, когда все будет кончено, я вас позову.

— Оба приятеля снова вышли за оцепление, а Зайцев взял мегафон, который ему передал один из милиционеров, и, подойдя под застекленную лоджию одной из квартир, громко закричал:

— Армен, сдавайся. Я знаю, что это ты. У тебя нет никаких шансов, и никакие заложники тебе не помогут. Сдавайся и тогда сохранишь: свою поганую жизнь.

Звуки мегафона гулко разносились по двору, однако в том окне, к которому обращался следователь, было тихо. Зайцев немного выждал, о чем-то переговорил с капитаном, а затем снова поднес ко рту мегафон.

— Армен, твой напарник Сурок лежит почти под твоими окнами. Он попытался отстреливаться, и ты сам можешь увидеть, к чему это привело. Сдавайся, черножо… — тут он спохватился и вовремя выключил мегафон.

На этот раз последовало какое-то шевеление занавесок.

— Армен, я тебе последний раз предлагаю… — снова закричал Зайцев, и на этот раз в окне показалась голова какого-то человека. Он, видимо, взялся за ручку, чтобы открыть фрамугу, но тут вдруг стекло мгновенно покрылось трещинами и человек исчез.

Несколько омоновцев тут же бросились в подъезд, а Зайцев отдал мегафон и стал раскуривать свою трубку. Когда он поднял голову, возле него уже снова стояли Денис и Юрий.

— Ну что?

— Все кончено. Наш снайпер не промахивается — афганский опыт. Ага, ну что я говорил…

В раскрытом окне показался капитан милиции и призывно махнул рукой Зайцеву.

— Пойдем, посмотрим, — пригласил Зайцев, и все трое вошли в подъезд, в котором слышались громкие мужские голоса. Стоило им подняться на лифте на четвертый этаж, стоило распахнуться створкам дверей, как перед ними предстал все тот же капитан.

— Наповал, — не дожидаясь вопросов, возбужденно заявил он. — Прямо в лоб.

— Ну и х… с ним, — вяло отреагировал Зайцев, — одним черножопым меньше. Заложники целы?

— У одного сердце прихватило, а так вроде нормально.

— Ну пойдем глянем. Эти ребята со мной.

В квартире топталось несколько омоновцев, держащих автоматы наперевес. Зайцев прошел в гостиную, оба приятеля шли за ним. На диване раскинулся седовласый мужчина. Он держался за сердце, другой стоял перед ним и дрожащими руками пытался накапать в стакан из какого-то пузырька. Неподалеку, у самого окна, лежал убитый киллер, возле которого сновали два оперативника.

Денис оглянулся на Юрия, но тот, не обращая внимания на окружающих, приблизился к пожилому джентльмену, который держал в руке стакан и пузырек. Затем пристально взглянул через его плечо на страдальческое лицо лежавшего на диване. Он сделал еще два шага вперед и…

— Ах ты старая сволочь!

Оба приятеля произнесли одну и ту же фразу почти одновременно, только Юрий обращался к Виктору Сергеевичу, а Денис — к Фролову. Последовала немая сцена, во время которой Фролов перестал держаться за сердце и испуганно приподнялся на диване, Виктор Сергеевич уронил на ковер стакан, а оперативники вдруг замолчали и удивленно вскинули, головы.

Денис переглянулся с Юрием; и оба; неожиданно как-то истерично расхохотались.

— В чем дело? — поинтересовался Зайцев.

— Нет-нет, все в порядке, — улыбаясь, заметил Юрий. — Пойдем, Дениска, и ну их на х… — он кивнул в сторону обоих джентльменов. — Тут слишком воняет дерьмом!..

— «А наступит сорок пять, баба ягодка опять»!

— Ах, брось, брось, не напоминай мне об этом.

— Ты выглядишь просто замечательно. Вот что значит не иметь детей… — Анастасия поняла, что ляпнула бестактность и прикусила язык. Они сидели в квартире Ирины и болтали, неторопливо попивая из крошечных рюмочек сливочный ирландский ликер. На том же столе стояли две чашки дымящегося кофе и пепельница, рядом с которой лежали зажигалка и пачка ментолового «Мальборо».

— Извини, — после недолгой паузы сказала Анастасия, трогая подругу за. рукав, — я не то хотела сказать, но выглядишь ты действительно здорово. Ждешь кого-нибудь?

— С чего ты взяла?

— Да нет, я просто так спросила…

Кстати, а где твоя племянница?

— Поехала в ветеринарную лечебницу делать прививки своему щенку.

— Собаку купили? Какой породы?

— На улице подобрали, когда к тебе ехали. Какая там порода — дворняжка.

Ирина достала из пачки сигарету и закурила. Вчера она целый день посвятила уходу за собой — приняла целебную ванну, сделала маску и вызвала на дом массажистку — так что сегодня выглядела замечательно молодо, а умелый макияж придавал общему выражению законченную многозначительность. «Крамской, «Незнакомка»«, - подумала Анастасия, любуясь своей подругой. Тем более, что на Ирине было надето строгое черное платье с серебряными блестками, черные чулки и черные лакированные туфельки. Сама Анастасия заехала к подруге после утреннего дежурства в поликлинике, а потому была одета намного проще — в голубые джинсы и розовую мохеровую кофту.

— Как она, кстати, себя чувствует? Понемногу успокаивается?

— Да вроде бы.

— Но в милицию заявлять не хочет?

— О чем ты говоришь? — отмахнулась Ирина, выпуская тонкую струю дыма. — Она даже родителям ничего не хочет рассказывать. Я уж сама звонила сестре, успокоила ее как могла, но что будет дальше…

— Бедная девочка. А что ее муж?

— Она не хочет его видеть.

— Ну а как у тебя с твоим Вячеславом?

Ирина неопределенно пожала плечами. Она не видела своего возлюбленного с того самого дня, когда в ее квартире появилась Галина. Правда, пару раз он звонил, но, узнав, что племянница все еще живет у нее, произносил несколько необязательных фраз и прощался.

— Ох, Ирка, все-таки женщинам нашего возраста просто необходим любовник, — заявила Анастасия, томно потягиваясь и лукаво смотря на свою подругу. — Иначе по ночам такие эротические фантазии одолевают….. Знаешь, что мне приснилось этой ночью?

— Что?

— Ну, сначала я очень долго не могла заснуть… — Анастасия сделала небольшую паузу, вспомнив о том пикантном эпизоде, который и послужил причиной бессонницы. Впрочем, ради того, чтобы наказать Дениса и увидеть его растерянную физиономию, когда он стоял с расстегнутыми штанами и… Она фыркнула.

— Ты чего?

— Да нет, ничего, слушай дальше. Я два часа ворочалась и все думала о том, что не могу заснуть. И вот эти мои размышления о том, что я не могу заснуть, и были основной причиной моей бессонницы. И вдруг через какое-то время я обнаружила, что на самом-то деле уже сплю и мне снится, что я не могу заснуть и размышляю о том, что не могу заснуть. Все это было так странно… То есть мой сон был точной копией того состояния бодрствования, которое ему предшествовало.

— Все это интересно, но при чем тут эротические фантазии?

— Фантазии начались дальше. Я проснулась, потом снова заснула и вдруг увидела себя в собственной больнице. Вокруг меня суетились какие-то медсестры, раздевали, что-то делали, короче, готовили к операции. Затем меня переложили на носилки и покатили по коридору. Причем все это я помню очень отчетливо и даже насчитала два поворота по пути, которым меня везли в операционную. И вот я лежу на операционном столе, вижу свое отражение в металлических ободках ламп и чувствую себя до пояса голой. Откуда-то доносятся приглушенные голоса, затем лампы ярко вспыхивают, я прищуриваюсь, поворачиваю голову в сторону и вижу хирурга. Высокий, здоровенный мужик, с пышными черными усами, густыми бровями и волосатой грудью, которая выглядывает в треугольнике халата. Мне становится так хорошо-хорошо, я чувствую себя расслабленной, разнеженной, блаженствующей и терпеливо жду начала операции. И вдруг этот самый хирург как-то зловеще подмигивает мне и вместо скальпеля достает… — Анастасия не удержалась и захихикала. — Ну сама можешь догадаться, что он достал, задрав свой халат.

Ирина слегка засмеялась и покачала головой.

— Ну и что дальше?

— А дальше он поднимает мне ноги и начинает эту самую «операцию», причем я чувствую, какой он у него могучий, и почти мгновенно проваливаюсь в оргазм. Ох, это было так чудесно, что когда я внезапно проснулась, то буквально горела, а сердце просто выпрыгивало из горла. Неужели у тебя не бывает подобных снов или каких-нибудь фантазий?

Ирина с комическим сожалением покачала головой:

— Не бывает…

— Ну, не может быть, — продолжала наседать Анастасия. — Ведь в твоем институте полно мужиков, те же студенты, — например…

— Ну что ты говоришь, они еще дети!

— Они не дети, а юноши, то есть самые пылкие и бескорыстные самцы, Озабоченные только одним. Ну, представь себе, — Анастасия так оживилась, что на ее лице появился румянец, — ты входишь в аудиторию, где сидят одни юноши — писаные красавцы с горящими глазами, и, вместо того, чтобы читать им какую-то лекцию, начинаешь медленно раздеваться…

— Анастасия!

— Ну, послушай. Итак, ты медленно расстегиваешь и снимаешь платье, вешая его на спинку стула, затем томно потягиваешься и приподнимаешь бюстгальтер, так, чтобы стали видны груди… А они смотрят затаив дыхание и боясь пошелохнуться. Ты снимаешь белье, остаешься в одних чулках и туфлях и…

— Ну что, что, договаривай уж.

— И начинаешь семинар!

Они дружно расхохотались и, все еще продолжая смеяться и лукаво поглядывая друг на друга, подняли свои рюмки, чокнулись, выпили.

— Нет, ну серьезно, Ириша, продолжала болтать Анастасия, — я тут пришла к одному, нет, даже к двум, можно сказать, философским выводам.

— По поводу эротических фантазий?

— Нет, по поводу нашей жизни. Задумалась я как-то раз над ее смыслом, ничего не поняла, но зато решила так — если совершенно неясен смысл нашей жизни, то ничего больше не остается делать, как только наслаждаться ею!

— И это говоришь ты — мать двоих детей? — усомнилась Ирина. — Уж тебе-то чего жаловаться на отсутствие смысла жизни?

— Так вот это и послужило поводом для моих дальнейших размышлений, — проворно отозвалась Анастасия, беря сигарету и зажигалку. — Природа устроила так, что в юности мужчины гиперсексуальны, а девушки, напротив, относятся к сексу достаточно спокойно, и, если и уступают мужчинам, то сами особого удовольствия не получают. То есть в этот период для мужчин смысл жизни в сексе, а женщинам, напротив, хочется чего-то иного, возвышенного и неземного. Ты согласна?

— В общем, пока да.

— Но проходит время, наступает зрелость, мужчины успокаиваются — теперь им уже достаточно заниматься сексом один-два раза в неделю — и посвящают себя работе и карьере. Зато женщина, родив ребенка, ощущает резкое повышение сексуальности. Она уже почувствовав ла и осознала себя самкой, и теперь ей хочется самцов. Поэтому в зрелом возраст те ситуация меняется. Для мужчин смысл жизни состоит в. том, чтобы добиться успеха или совершить то, что они задумали в юности; а для женщин, уже выполнивших свой долг перед обществом и природой, смыслом жизни становится именно любовь. Ну, что ты на это скажешь?

— Да ты философиня! — усмехнулась Ирина. — Даже не знаю, что и сказать. Самой-то мне казалось, что и женщина, если она умна и толкова, обязательно найдет смысл жизни в своей работе или творчестве…

— Ох и скучная ты баба! — неожиданно вздохнула Анастасия. Никакой в тебе изюминки, не говоря уже о духе г авантюризма. Ну давай еще выпьем.

Ирина несколько обиделась на последнее замечание подруги, но, ничего не сказала. В этот момент раздался сильный и уверенный звонок в дверь.

— Ага! А говорила, что никого не ждешь, так и подпрыгнула Анастасия.

— Да успокойся, это, наверное, Галка. Ирина пошла открывать и, к своему изумлению, увидела Вячеслава, державшего в одной руке шикарный букет роз, а у в другой полиэтиленовый пакет, из которого торчал колючий хвост ананаса.

— Привет.

— Привет.

— Это тебе, — он вручил ей букет и, перешагнув порог, потянулся и поцеловал в щеку. — Я так соскучился, что решил заехать без звонка.

— Ты пьян? — тревожно спросила она, уловив явный запах алкоголя.

— С чего ты взяла? — изумился он. — А, нет, выпил немного, но это все ерунда. Я тут с собой кое-что привез…

Видя ее растерянное лицо, он слегка замешкался.

— Ты мне не рада? Можно хоть раздеться?

— Я не одна… у меня подруга.

— Ну и что?

— Да, в общем, действительно ничего. Раздевайся и проходи. Я пойду ее предупрежу.

Пока Вячеслав снимал куртку и причесывался перед зеркалом в прихожей, Ирина с букетом вошла в гостиную, где ее с любопытством ждала Анастасия.

— Кто это?

— Вячеслав.

— Мне уйти?

— Еще чего!

Ирина взяла вазу, прошла на кухню, наполнила ее водой и, держа в руках, вернулась в гостиную. Вячеслав, уже успел познакомиться с Анастасией и теперь доставал из своего пакета ананас, коробку шоколадных конфет, бутылку водки «Абсолют» и французское шампанское.

— А у тебя замечательная подруга, — повернулся он к Ирине, — что же ты меня раньше не познакомила?

— А зачем? — вдруг резко спросила она. — Тебе одной меня мало? Что вообще случилось и что все это значит? — и она кивнула на заставленный стол.

— А это значит, что вчера у меня был очень тяжелый день и сегодня я решил слегка расслабиться. И, кажется, не просчитался, — он указал на сливочный ликер и весело улыбнулся. — Вы тут уже начали гулять без меня. Ириша… — он взял со стола бутылку шампанского и принялся снимать фольгу. — Ну перестань дуться и неси бокалы. Давайте выпьем за знакомство!

— В самом деле, поддержала его Анастасия и слегка подмигнула подруге, — ты же помнишь, о чем мы с тобой только что говорили?

— А мне можно об этом узнать? — поинтересовался Вячеслав, начиная снимать сетку с горлышка бутылки, пока Ирина доставала из серванта бокалы для шампанского.

— Э, нет, — лукаво протянула Анастасия. — Тайны женской психологии должны оставаться для мужчин тайнами.

— Почему?

— А иначе, если вы все о нас будете знать, то мы с вами просто не совладаем,

— Кстати, Галина может вернуться, — неуверенно заметила Ирина.

— А кто это? — встрепенулся Вячеслав. — Еще одна подруга?

— Это племянница, я тебе о ней рассказывала.

— Ах, ну да. Ничего страшного, мы и ей нальем.

Пробка выстрелила, Вячеслав ловко наклонил бутылку и быстро наполнил три бокала. Они чокнулись и выпили, затем поставили бокалы на стол, сели и закурили. Ирина и Анастасия вернулись на свои прежние места на диване, а Вячеслав, придвинув большое кресло, уселся напротив.

— Ну-с, девочки, чем вас развлекать? А, придумал, — он полез в карман своего темно-вишневого пиджака и извлек от туда сложенный вдвое листок бумаги.

— Что это? — первой спросила Ирина.

— Это произведения моего школьного друга, поэта Феликса Незнанского, — охотно пояснил Вячеслав, — недавно я тут помог издать его первую книгу, а в благодарность он мне вручил свои комические стишки. Это действительно очень забавно, хотя попадается нецензурщина. Будете слушать?

— Конечно, будем, — отозвалась Анастасия.

— Ну хорошо, — Вячеслав уселся поудобнее, расправив полы пиджака, после чего продолжил: — У него есть пес, сенбернар, с которым он регулярно ходит на прогулку, так вот первая серия двустиший называется «Собачьи новости, принесенные со двора моим псом».

— Да, китайская лапша замечательная штука. А это чье мясо — дракона?

— Это морские гребешки. Еще нам должны принести утку по-пекински и жареный акулий плавник.

Оба приятеля сидели в небольшом китайском ресторане «Тай пей», расположенном в переулке неподалеку от Пресни, и с упоением двигали челюстями. Сегодня утром Юрий заявил, что поскольку, через три дня он уже уезжает, да и вообще ему надоело питаться всякими консервами — а ничего иного у Дениса просто не было, — то «следует перейти на светский образ жизни».

— В сущности, Дениска, — заметил он, после того, как они чокнулись бокалами, «шарпен» по двадцать долларов за бутылку, — я уже сделал все, что хотел. С Лариской повидался, за Серегу и твою жену отомстил…

— И расплатился со следователем?

— Пока нет, но сделаю это, как только он позвонит и расскажет о судьбе третьего, того, кто удрал. Ну так вот, а об этой старой сволочи и говорить не хочу… Попробуй капусту, только она чертовски острая.

— Да, восточная кухня не жалеет пряностей и перца, — слегка отдышавшись заметил Денис, — впрочем, в этом ничего странного нет — насколько я знаю, подобная пища способствует разжиганию сладострастия.

— Или усвоению тех продуктов, которые в ином виде есть просто невозможно, — усмехнулся Юрий, лениво ковыряя ложкой в гребешках. — Короче, я подумал, что перед отъездом мне осталось сделать только одну вещь.

— Какую?

— Помирить тебя с женой.

Денис заметно помрачнел и даже отодвинул от себя тарелку с лапшой, взявшись за пачку сигарет.

— Это было бы замечательно, а то я чувствую себя перед ней таким виноватым. И дернул меня черт спорить с ней, словно я не видел, в каком она состоянии!

— А, оставь, — махнул рукой Юрий. — Ты так и не избавился от своей мнительности, и потому каждую ошибку тебе приходится оплачивать дважды — один раз в действительности, другой — в воображении. Как поссорился, так и помиришься.

Денис выпустил табачный дым вверх, полюбовался на китайскую акварель, висевшую на стене напротив, и тяжело вздохнул.

— Ты чего вздыхаешь?

— Да грустно мне без тебя будет. Раньше хоть с Серегой раз в месяц выпивали, а теперь совсем один останусь.

— А жена?

— А что жена? Даже если с ней все будет хорошо, в чем я, честно говоря, сомневаюсь, то все равно она не заменит старых, добрых друзей, один из которых теперь живет в Новом Свете, а другой пребывает на том свете. Давай еще раз помянем Серегу, ведь столько лет были вместе…

Они молча выпили, и несколько, минут курили. Наконец, Денис загасил сигарету в пепельнице и с новым выражением посмотрел на своего друга.

— Хорошо тебе, кабан ты лысый, находиться здесь в качестве туриста, точнее говоря — свидетеля. А вот каково множить в этой стране ленивых и легковерных идиотов, для которых неважно, кто обещает — коммунисты или фашисты — важно, «чтоб не по частям, а все сразу».

— Ты имеешь в виду Жириновского?

— Не только. А тот же Мавроди с его «МММ»? Знаешь, я в свое время придумал одну остроту, которую, боюсь, потомки уже не оценят — «я вложил бы свой ваучер в «МММ», предварительно привязав к нему гранату». И ведь такой тип стал депутатом Государственной думы! Впрочем, в этой думе есть такие персонажи, что ее вполне можно объявить филиалом дурдома. Ты мне лучше скажи, куда эмигрировать, если в следующем году Жириновский станет президентом, — на Украину или в Белоруссию?

— А ты полагаешь, что это возможно?

— Ты все еще думаешь, что в этой стране, где убивают не только танками, но даже троллейбусами, есть что-нибудь невозможное?

— Какие троллейбусы, ты о чем?

— Так ты не прочитал ту газету, которую я тебе показывал? — удивился Денис. — А ведь было уже два таких случая. В одном какой-то студент проходил мимо стоявшего троллейбуса, и тут с проводов сорвалась штанга и размозжила ему череп. Второй еще круче — парень собирался войти в салон, встал на ступеньку и схватился за поручень. Удар током — и наповал, оказывается, плохая, электроизоляция, а дороги еще посыпают солью. Ну и скажи, когда Россия станет безопасна для жизни?

— Когда к власти придут умные люди.

— А-а, — махнул рукой Денис, — это все утопии. Умные люди не рвутся к власти — им это просто неинтересно. Ведь политика в подлинном смысле этого слова — это искусство управления большими социальными группами людей. Скучно! Наука, искусство, литература, даже религия — вот где возможность прикоснуться к вечности и обрести подлинную славу. А политика… значительное дело для незначительных людей.

— Ну, здесь ты не прав, — возразил Юрий. — А Рузвельт, Черчилль, де Голль? Разве это не примеры умных и талантливых политиков?

— Так это все на Западе, в странах с устоявшейся демократией, а я говорю о России. Здесь главная опасность исходит именно от правителей. Стоит прийти к власти какому-нибудь новому персонажу, и глядишь, через некоторое время у него уже отрастает двойной подбородок, появляется вальяжность, а в глазах возникает выражение хорошо откормленного хряка. Вот здесь бы как раз и поменять его на кого-то нового — да где там! Как сменишь, когда кругом такие же хряки, для которых власть — это единственная возможность осознать собственную значимость и наглядно продемонстрировать ее другим с помощью всевозможных государственных атрибутов — лимузинов, самолетов, кабинетов, почетного караула… Номенклатура! Точнее даже, номенклатурная мафия, которая гораздо опаснее мафии обычной. Та стреляет, взрывает, ворует, занимается наркотиками и оружием, а номенклатурная действует еще хуже — она лишает надежд.

— Ты пессимист.

— Наверное, я просто самый заурядный обыватель, — усмехнулся Денис. — Знаешь, я где-то прочитал такой афоризм: «Размышления Над природой и обществом внушают оптимизм великим, скептицизм — средним и пессимизм самым заурядным людям». Так где же утка и будем ли мы еще пить?

К моменту появления утки, роскошно изукрашенной гарниром, оба приятеля уже настолько опьянели, что восприняли ее без особого энтузиазма.

— Вот оно, тяжкое наследие нищей молодости, — иронично заметил Денис. — Мы привыкли или пить, или есть и не умеем делать одновременно и то, и другое. А когда я пьян, мне уже хочется не пекинскую утку, а какую-нибудь российскую кошечку.

— Знала бы об этом Галина!

— Знать бы мне сейчас, о чем она в этот момент думает. Ну так и что? — и Денис выжидательно уставился на Юрия.

— Ты имеешь в виду — по девочкам? Тогда стоит позвонить Ларисе. А она уж пригласит для тебя какую-нибудь подругу-

— Какую-нибудь — не надо. Мне нужна стройная блондинка, не старше восемнадцати лет, с обязательным знанием китайского языка, — с запинкой выговорил Денис.

— Ну ты уже и хорош!

— Хорош я снаружи, а в душе мне ужасно тоскливо. Доедай ты эту несчастную утку и вперед!

Пока друг ходил искать исправный телефон-автомат, Денису пришлось стоять в вестибюле ресторана рядом с темно-вишневой статуей Будды; а затем и на улице. «Тай пей» находился в скромном двухэтажном здании, одну часть которого занимало какое-то общество помощи детям-инвалидам. В пяти метрах от входа высилась самая заурядная девятиэтажка, через дорогу тянулся забор. Вход в переулок украшали два переполненных отходами мусорных бака. «Забавный контраст — экзотический и дорогостоящий уголок в каком-то паршивом московском переулке, вполне по-нашему».

Впрочем, теперь, в снегопад, при желтом свечении фонарей, даже такой переулок казался уютным, ласковым и слегка загадочным. «Однако, — подумал Денис, отряхивая снег с отворотов куртки, — уютным он кажется лишь тогда, когда знаешь, что где-то, в каком-то многоэтажном доме — книге житейских сюжетов — тебя кто-то ждет… и этот кто-то ж похож на Галину! А не позвонить ли сейчас ей, вдруг она одна и тоже тоскует?» — от этой мысли он качнулся было искать телефон-автомат, но тут же передумал. «Нет, она не любит, когда я пьян, так что лучше этого не делать… О, Боже, а вдруг она действительно больна СПИДом? Мне г так ее хочется, я ее муж и… нет, ну это какая-то немыслимая ситуация! Мне ждать еще три месяца, пока она не проверится! А если результат будет положительным? Разводиться? Я три года за ней ухаживал — и что? Так ни разу и не окажусь с ней в одной постели?»

— О чем задумался? — спросил Юрий, выходя на улицу — дверь услужливо распахнул швейцар, которому он сунул долларовую бумажку.

— Да так… Ну что?

— Все в порядке. Дома ее, правда, не оказалось, но я позвонил в фирму, и мне даже позвали ее к телефону. Короче, мы с ней договорились, что она берет подругу — как ты и заказывал, молоденькую блондинку, — садится в тачку и едет к себе. А мы, в свою очередь, сделаем то же самое.

— А почему не к нам?

— Ты забыл про наш холостяцкий бардак?

— Вот для этого и надо было их пригласить!

— Домработница обойдется дешевле… Ага, наконец остановилась.

К этому моменту они уже вышли из переулка на Красную Пресню и остановили машину. Юрий что-то сказал шоферу, а затем махнул Денису.

— Поехали.

Он сел рядом с водителем, Денис устроился сзади, и машина тронулась с места. Замелькали освещенные витрины магазинов, вывески, огни.

— Что ты там бормочешь?

— Стихи.

— Свои или чужие?

— Свои.

— Тогда читай вслух.

Денис откашлялся и прочитал:

— Вам кого?

— Простите, это вы — Галина?

— Да, я.

— Тогда мне надо с вами поговорить. Меня зовут Александра, я дочь Александра Павловича, ну помните, того экстрасенса, у которого вы были на приеме.

— Хорошо, проходите.

Галина была дома одна — Ирина уехала принимать экзамены — и возилась со щенком, когда раздался звонок в дверь. Она тоже узнала эту девушку, на которую обратил ее внимание Денис.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула Александра, когда щенок выбежал в коридор и весело тявкнул. — Это какая порода?

— Золотистый ретривер, — с затаенной гордостью ответила Галина.

— А как зовут?

— Никак. Я еще не придумала ему имени. Раздевайтесь и проходите в комнату. Хотите кофе?

— Ну, если вам не трудно…

— Конечно, нет.

Галина отправилась на кухню, а Александра сняла короткую расшитую дубленку, изящные черные сапожки, причесалась и, подхватив щенка на руки, прошла в гостиную. Щенок урчал и все норовил тяпнуть ее за палец своими тонкими острыми, как иголки, зубами.

— Ах ты какой негодяй, весело тормошила его Александра, — такой маленький, а уже кусаешься. Вот я тебя сейчас! — и она, словно черепаху, ловко опрокинула его на спину. Повозившись, щенок поднялся на четыре лапы, но тут же был опрокинут снова. Теперь он уже был разозлен по-настоящему и звонко затявкал, призывая на помощь хозяйку.

Галина вошла в Комнату, неся поднос с кофейником и двумя чашками.

— Вы с сахаром пьете или без?

— Спасибо, без. А знаете, как его можно назвать?

— Как?

— Шалун. Или — Резвун. А еще лучше — Филя.

Галина усмехнулась.

— Спасибо за Совет, я подумаю. Но вообще-то это сука.

Она села в кресло напротив Александры и, взяв с подноса кофейник, наполнила чашки.

— Вы не удивляйтесь, ваш адрес мне дал Виктор Сергеевич, — заговорила Александра, делая первый глоток. — Они с моим отцом знакомы еще по Высшей партийной школе. А пришла я к вам по просьбе своего папы, это он просил меня вам обо всем рассказать и извиниться… если вы, конечно, сможете его простить.

— А за что я должна его прощать? — удивилась Галина. — Я его видела всего один раз в жизни.

— Да, но зато он вас видел и раньше, — Александра поставила чашку на стол и внимательно посмотрела на Галину. — Знаете, то, что я вам должна рассказать, просто ужасно. Я и сама узнала об этом два дня назад, но решилась прийти только сегодня. Вы готовы меня слушать?

— Да, — настороженно ответила Галина, все больше удивляясь и уже заранее чувствуя, что речь пойдет о событиях той самой ночи.

Александра вздохнула и спустила щенка с дивана на пол.

— Я вам уже сказала, что мой отец и ваш дядя давно знакомы, и у них были какие-то общие дела. Я ничего об этом толком не знаю, а отец меня всячески уверял в том, что он был только посредником, хранил и передавал какие-то чемоданчики и ни в чем таком не замешан.

— В чем — «таком»?

— Да не знаю я! — с досадой воскликнула Александра. — Это все какие-то темные, мафиозные дела.

Ваш отец связан с мафией?

— Да не мой отец, а ваш дядя!

— Ну, девушка, вы что-то путаете, презрительно сказала Галина. — Этого не может быть.

— Я понимаю, как вам трудно в это поверить, — мягко согласилась Александра, — но то, что вы услышите дальше, будет еще более невероятным. Короче, я просто перескажу вам все, что рассказал мне отец и что просил передать вам. Больше я ничего не знаю, но зато прекрасно понимаю ваше состояние, потому что и сама два дна назад испытала нечто подобное…

— Ну, рассказывайте, рассказывайте.

— Отец уверял, что ваш дядя, Виктор Сергеевич, решил покончить со всеми этими делами и отказался участвовать в какой-то очередной, весьма крупной, афере. И тогда его… — Александра замялась, подыскивая подходящее слово, — …ну, я не знаю, как это у них называется, — сообщники, сподвижники или кто-то в этом роде, решили заставить Виктора Сергеевича изменить свое решение. Ну, в общем, чтобы он, как и раньше, принял участие в этой афере. Детей у него нет, поэтому они решили похитить его племянницу, вас, чтобы он наверняка согласился.

— Меня?

— Да, именно вас. И, представляете! — они заставили в этом участвовать моего отца, — Александра гневно сверкнула глазами. — Им нужно было, чтобы кто-нибудь указал им на племянницу Виктора Сергеевича, и отец не посмел отказаться.

— Почему?

— Они пригрозили ему, что тогда неприятности могут быть у его дочери. То есть у меня.

— Но ваш отец меня никогда не видел, как же он мог им меня указать!

— А вот здесь и начинается самое невероятное. Понимаете, когда он однажды был в гостях у Виктора Сергеевича, то ваш дядя, как мне сказал отец, спьяну показал ему одну фотографию, на которой он снят в Риме перед Колизеем, вместе с какой-то молодой девушкой.

«Это ваша племянница?» — спросил мой отец.

«Племянница, племянница», — поддакнул ваш дядя, после чего сразу же убрал эту фотографию.

Мой отец хорошо запомнил лицо той девушки. Понимаешь… Александра запнулась — может, мы перейдем на «ты»?

— Хорошо, — сосредоточенно кивнула Галина, — рассказывай дальше.

— Получилось так, что в ту ночь должны были похитить тебя, ну, то есть племянницу. Но то, что с тобой произошло, произошло по ошибке.

Как это?

— Отец рассказывал мне так: его посадили в машину и повезли к вашей квартире, куда вы с мужем должны были приехать. Отказаться он не посмел, потому что боялся за меня, но и участвовать в этом ему совсем не хотелось. И по дороге ему вдруг пришла в голову мысль указать им на какую-нибудь другую девушку, чтобы потом успеть предупредить Виктора Сергеевича, и тогда он бы спрятал тебя куда-нибудь.

— Но ведь это же все равно подло! — воскликнула Галина.

— Да, — согласилась Александра, — я и сама ему так сказала. Ну а дальше произошло самое невероятное: возле вашего дома он увидел в машине девушку с парнем и сказал, что это… Да, я понимаю, о чем ты хочешь спросить, — быстро добавила Александра, заметив страдальческое выражение в глазах Галины. — Почему они… ну сделали то, что сделали, если только собирались похитить. Отец объяснил мне, со слов того, главного, кто заставлял его все это делать, что якобы обстоятельства изменились, они хотели просто припугнуть твоего дядю, у них уже не было времени тебя похищать. Вот, собственно, и все.

— Подожди, подожди, то есть должны были похитить меня, твой отец хотел меня спасти, думая, что я — это та девушка на фотографии, и совершенно случайно указал на первую попавшуюся, которой оказалась именно я?…

— Да.

— Но тогда, если им нужна была именно я, зачем они убили Сергея?

— Они не хотели его убивать, но он слишком яростно сопротивлялся, даже выхватил газовый пистолет… в общем, это тоже получилось случайно.

Галина молчала. Встав с кресла и чуть не наступив на щенка, она подошла к окну, отодвинула занавеску и стала смотреть на улицу.

— Мой отец очень просил… ну, чтобы ты его простила, — мягко сказала Александра, поворачиваясь в ее сторону. — Он ужасно переживает, а когда увидел тебя в своем кабинете и понял, что произошло, то у него случился сердечный приступ.

Галина продолжала молчать. Александра поднялась с места, подошла к ней и осторожно коснулась плеча.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет.

Галина повернулась к девушке.

— Будешь еще кофе?

— Нет, спасибо.

— А хочешь ананас?

Александра удивленно улыбнулась.

— Да, хочу, сто лет не ела ананасов.

— Ну тогда пойдем на кухню.

Сопровождаемые смешно подпрыгивающим щенком, они прошли на кухню. Галина достала из холодильника тот самый ананас, который вчера принес Вячеслав, и все так же задумчиво принялась резать его на дольки.

— Ай!

На пальце выступила широкая полоса крови.

— Ну, как же ты так неосторожно, — забеспокоилась Александра, — подожди, давай промоем рану… Где у тебя йод?

— Оставь, я сама.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Пойди, открой, это, наверное, вернулась тетя, — сказала она Александре, открывая кран и смывая кровь над раковиной.

Александра сняла цепочку, щелкнула замком и открыла дверь. В прихожую торопливо втиснулся какой-то высокий парень.

— Привет, — возбужденно улыбаясь, сказал он и закрыл за собой дверь. — Ирина дома?

— Ирина? — испуганно переспросила Александра, сначала приняв его за грабителя и лишь потом узнав одного из посетителей своего отца.

— Да, да, Ирина, хозяйка.

— Нет, ее нет, здесь только ее племянница.

— А, тем лучше. Ну-ка проводи меня к ней.

— Пойдемте… а вы не будете раздеваться?

— Некогда, детка, некогда… Давай, веди.

Увидев Вячеслава, Галина побледнела и испуганно отшатнулась. Заметив ее испуг, задрожала и Александра, тем более, что этот молодой мужчина повадками напоминал затравленного волка. Движения его были резкими и порывистыми, а глаза блестели каким-то злобно-веселым азартом.

— Привет, — сказал он Галине. — А, я вижу, вы лакомитесь ананасом? Хорошее дело… Когда вернется Ирина?

— Н-н-не знаю, — пролепетала Галина, — наверное, скоро. Она ушла еще утром…

В прихожей зазвонил телефон.

— Тсс! — прошептал Вячеслав, заметив непроизвольное движение девушки. — Не надо подходить, и тогда ничего плохого с вами обеими не случится.

— Что вам надо? — вдруг решительно спросила Александра.

— Не твое дело, — внезапно перестав улыбаться, отрезал Вячеслав. — В общем так, сучки, сидите здесь и не вздумайте никуда выходить. Иначе я вас обеих придушу. Все ясно?

Обведя злобным взглядом испуганных девушек, он вышел и закрыл за собой дверь. Телефон продолжал трезвонить, не переставая, до тех пор, пока вдруг резко не замолк.

— Выдернул Шнур, — шепотом прокомментировала Александра. — Ты знаешь этого типа?

Галина кивнула и так же шепотом ответила:

— Это Вячеслав, любовник моей тетки… Один из тех, кто напал на меня той ночью. Вчера он приходил к ней и узнал, что я здесь. Это он принес этот дурацкий ананас…

— Что будем делать?

— Не знаю. А что ему надо?

И обе прислушались к звукам, доносившимся из соседней комнаты. Вячеслав открывал дверцы шкафов и выдвигал ящики, чертыхался и снова что-то передвигал.

— Что-то ищет, — прошептала Александра. — Вот попали… Не стоило было открывать ему дверь, но ты сказала, что это пришла твоя тетка.

— Надо было посмотреть в глазок!

— Да я смотрела, но там никого не было видно. Как ты думаешь, он с нами ничего не сделает?

— Спроси чего-нибудь полегче, — сердито буркнула Галина. — Кстати, а где щенок?

— Он остался в прихожей.

— Надо за ним сходить…

— Ты что? — Александра пыталась помешать, но Галина оттолкнула ее в угол.

— Сиди здесь, если боишься.

Она осторожно открыла дверь и, выйдя в коридор, испуганно заглянула в комнату. Вячеслав пересыпал в карман своей куртки содержимое той шкатулки, в которой, как знала Галина, ее тетка хранила свои драгоценности. Щенок вился у его ног, весело виляя хвостом.

— Тебе чего? — вздрогнув при виде Галины, спросил Вячеслав и, сделав неловкое движение, уронил на пол старинную серебряную брошь, усыпанную мелкими бриллиантами.

— Я за щенком… Положи на место, — пугаясь своей решительности, вдруг заявила девушка, — да ты просто вор! Это же все Ирино…

— Дура! — сердито буркнул Вячеслав. — Это все я ей подарил. А теперь обстоятельства изменились, и приходится забирать обратно.

— Ты врешь! — упрямо воскликнула Галина. — Я помню эту брошку еще с тех пор, как была совсем маленькой. Ты не мог ее подарить!

— Заткнись! Забирай своего щенка и катись обратно на кухню.

Вячеслав так сильно пнул его ногой, что тот, жалобно взвизгнув, отлетел к двери.

— Мерзавец!

— Что? Что ты там тявкнула?

Вячеслав подскочил к Галине и с такой силой схватил и дернул ее за волосы, что она закричала и упала на колени.

— Не трогай ее!

Александра подскочила к нему и попыталась укусить руку, которой он держал Галину. Но Вячеслав другой, свободной рукой влепил ей затрещину, девушка, отлетев на метр, упала посреди гостиной. Выпустив Галину, Вячеслав неторопливо сунул руку в карман, достал пистолет и демонстративно передернул затвор.

— Взбунтовались, бляди? Ну, это вам так не пройдет. Сейчас мы позабавимся… все, втроем…

Обе девушки, онемев от страха, смотрели на блестящий никелированный пистолет, дуло которого попеременно нацеливалось то на одну, то на другую. Вдоволь насладившись их испугом, Вячеслав наклонился и снова схватил Галину за волосы, намотав их на кулак.

— Ну, тебя я е…ть не буду, у тебя СПИД, а вот твою подругу… — и он прицелился в Александру. — А ну поднимись и задери юбку! Быстрее, ну! Иначе Гале будет очень-очень больно… — И он снова дернул девушку за волосы, так что она застонала и заплакала.

Бледная и дрожащая Александра поднялась с пола и бессильно свесила руки вдоль бедер.

— Я кому сказал! — сладострастно глядя на ее стройную фигуру в белой шерстяной кофте и серой вязаной юбке, скомандовал Вячеслав. — Делай быстрее, не то… — и он занес над головой Галины рукоятку своего страшного пистолета.

Александра машинально нагнулась и задрала юбку до пояса, обнажив светлые, телесного цвета колготки.

— А дальше, ты не знаешь, что надо делать дальше? — с какой-то зловещей вкрадчивостью продолжал Вячеслав. — Подойди к креслу, встань на него коленями и спусти колготки…

Александра сделала несколько неуверенных шагов, нерешительно приблизилась к креслу и, медленно стянув колготки вместе с трусиками, повернулась спиной к Вячеславу. Он отбросил Галину в сторону, сунул пистолет в карман и быстро, расстегивая на ходу «молнию» брюк, подошел к Александре. Резким движением нагнув ее, он сладострастно ощупал ладонями ее белые ягодицы и… в дверь резко и тревожно позвонили.

— Проклятье!

Вячеслав отпрянул, застегнул штаны и снова достал из кармана куртки пистолет.

— Это Ирина?

Не дождавшись ответа ни от Галины, испуганно сидевшей на полу, ни от Александры, которая стремительно оделась и одернула юбку, он скомандовал.

— А ну-ка идите обе к двери. Но только тихо, выполнять все мои команды, иначе пристрелю.

Девушки потрясенно слушались, стараясь держаться поближе друг к другу. Забытый всеми щенок тихо скулил в углу прихожей.

— Открой дверь и впусти ее, — скомандовал Вячеслав Галине, теперь уже хватая за волосы Александру и упираясь в ее нежное горло холодным дулом пистолета. Галина молча кивнула, открыла дверь и отступила на шаг назад.

— Привет, зайчик, — смущенно произнес Денис, входя в прихожую. — Ты чего такая растерянная?

Следом вошел Юрий и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Здорово, чуваки, по девочкам решили ударить? — хрипло произнес Вячеслав, отпуская и отталкивая Александру. — Хорошее дело…

Денис растерянно переглянулся с Юрием, который ответил ему многозначительным взглядом.

— Проходите, проходите, — приветливо помахал пистолетом Вячеслав, — я уже закончил, так что теперь ваша очередь. Квартира пуста, а девочки хоть сейчас готовы на все услуги… Освободите дорогу, и я не буду вам мешать.

В прихожей было тесно, и, чтобы освободить проход, Галина, Денис и Юрий должны были пройти мимо Вячеслава, который стоял у самой вешалки. Галина прошла первой, за ней последовал Денис. Юрий, который шел самым последним и увидел, что дуло пистолета на какое-то мгновение отклонилось в сторону, вдруг с силой ударил Вячеслава по руке, пытаясь выбить оружие. Вячеслав непроизвольно выстрелил, пуля срикошетила о стену и… Александра, которая стояла на пороге гостиной, вскрикнула и покачнулась. Юрий попытался было перехватить пистолет, но Вячеслав скрючившись и застонав, свалился на пол.

А Вячеслав поспешно выскочил из квартиры, захлопнул за собой дверь и, не дожидаясь лифта, стремительно побежал по лестнице. Выбравшись из подъезда, он оглянулся по сторонам и торопливо зашагал к Телеграфному переулку, где припарковал машину. День был морозный, солнечный, и снег весело поскрипывал под его зимними сапогами. Стараясь не бежать, он перешел на другую сторону улицы, завернул за угол и невольно приостановился. Возле его машины стоял лейтенант ГАИ.

Вячеслав, держа обе руки в карманах куртки, медленно подошел к милиционеру, стараясь держаться как можно развязнее.

— В чем дело, лейтенант?

— Это ваша машина?

— Моя.

— А почему вы паркуете ее в неположенном месте? Знак для кого повешен? Только для служебных машин банка.

— Извините, не заметил.

— А документы у вас есть?

Лейтенант был совсем молод, не старше двадцати пяти лет, он с пристальной подозрительностью смотрел на возбужденного Вячеслава.

— Документы? — протянул тот. — Конечно есть, но они в машине.

— Тогда доставайте и показывайте.

— Сейчас.

Не вынимая рук из карманов, Вячеслав дважды выстрелил прямо сквозь полу куртки. Лейтенант прикусил губу, схватился за продырявленный на животе полушубок, и медленно сел на землю. Вячеслав выхватил ключи, открыл дверцу — мгновенно взревела сирена сигнализации, — но он, даже не выключив ее, вставил ключ в зажигание. Новенькая «вольво», на его счастье, завелась почти моментально. Только тогда Вячеслав отключил сирену и торопливо выжал газ, выехав почта на середину переулка.

Он не видел того, как раненный им лейтенант, сидя на земле, ухитрился расстегнуть кобуру и, с трудом водя дулом пистолета из стороны в сторону, несколько раз выстрелил. В тихом переулке, зажатом между домами, эти выстрелы прозвучали, как зимний гром. Задняя шина резко спустила, машина вильнула в сторону и со всего размаха врезалась в невесть откуда взявшийся старенький «запорожец», за рулем которого сидел пожилой мужчина.

Мотор заглох, и обе машины замерли посреди проезжей части. Вячеслав поспешно открыл дверцу, выскочил наружу и побежал к Чистопрудному бульвару, чтобы затеряться в толпе. И вновь не увидел, как из офиса «Инкомбанка», находившегося напротив Меншиковой башни, выскочил молодой охранник в одном пиджаке. Увидев бегущего Вячеслава, он выхватил пистолет, пригнулся и, явно подражая действиям американских полицейских, открыл беспорядочную пальбу.

Сначала Вячеславу показалось, что он просто поскользнулся. Только упав на заснеженный асфальт, он ощутил адскую боль в правом боку. Тем не менее он с трудом поднялся, сделал еще несколько шагов и упал на колени. Глаза заволокла кровавая пелена, уши заложило ватой, сознание мутилось, хотелось только одного — лечь и не двигаться. И все же каким-, то неимоверным усилием воли он снова поднялся, сделал шаг вперед и только после этого тяжело упал на землю.

Последнее, что он увидел перед собой, были острые носки белых женских сапог.

— Выпить хочешь?

— Честно говоря, нет.

— Да ладно тебе, что ты как девочка. Надо же принять посошок на дорожку, ведь ты завтра уезжаешь. Если хочешь, я тебе налью по-вашему, по-западному — один дринк.

— Ну давай.

Юрий сидел за столом того же самого кабинета на втором этаже отделения милиции, где они с Зайцевым не так давно заключили свою историческую сделку. Сегодня он пришел расплатиться, и следователь, с большим удовольствием пересчитав пачку стодолларовых бумажек, немедленно полез в железный сейф за бутылкой «Распутина».

— Один дринк по-русски — это стакан, а по-вашему всего двадцать грамм — только на язык капнуть.

Зайцев разлил водку, протянул Юрию пластиковый стаканчик и сразу убрал бутылку обратно в сейф.

— За те десять дней, что живу здесь, выпил, наверное, больше, чем за год в Америке, — заметил Юрий, опрокидывая содержимое в рот, морщась и закуривая. — А Дзержинский все висит… — и он кивнул на портрет в застекленной, раме.

— Ну я его, что ли, снимать буду, — заметил Зайцев, садясь сбоку от стола и начиная набивать свою трубку. — А то, что пил много, так это понятно — там у тебя жена, дети, работа, а здесь друзья, с которыми сто лет не виделся.

— Кстати, вот те фотографии, которые ты мне давал, — Юрии полез во внутренний карман пиджака, — она опознала всех троих. Однако кто же убил Серегу — ведь эти двое ее насиловали, «Слава КПСС», как я понял, только распоряжался, а какая же сука душила моего друга?

— Да, был там еще один, а то и два человека, — согласился Зайцев, раскуривая трубку, которая совершенно не сочеталась с его джинсами, свитером и чисто выбритым невыразительным лицом, — но пока что найти их не удается. Если бы из этих троих, — и он ткнул пальцем в фотографии, — мы взяли живьем хоть одного, тогда все было бы проще. Но не волнуйся, я доведу это дело до конца.

— Между прочим, это твои Люди засаду устроили на «Славу КПСС»?

Зайцев усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Конечно, я мог бы тебе сказать, что мои, но не хочу врать. Там все получилось случайно и началось с того, что он припарковал свою тачку в неположенном месте. Год назад в этом самом переулке убили двух членов совета директоров и одного охранника, так что теперь там бдят со страшной силой. Увидев подозрительную тачку, охрана банка тут же вызвала ГАИ, ну а то, что произошло дальше, ты и сам мог видеть.

— Нет, мог, — покачал головой Юрий, — эта сволочь, убегая, с такой силой лягнул меня в мошонку, что я два часа отлеживался на диване.

— А, значит, у тебя с ним были личные счеты?

— Вроде того. А как насчет его компаньона, ну чиновника из ОВИРа, Виктора Сергеевича?

— Глухо. Ни по нему, ни по третьему — некоему экстрасенсу по имени Александр Павлович Бугаев — пока никаких весомых улик нет — так только, разные соображения и подозрения. Кстати, последний где-то отсиживается, его даже не удается вызвать в качестве свидетеля по делу об изнасиловании. Впрочем, как только он узнает, что его дочь ранена и находится в больнице, то сразу же объявится. Куда она, кстати, ранена?

— В правое предплечье.

— А, ну тогда ничего страшного. Давай еще по одной?

— Нет, спасибо, я уже пойду. Присматривай тут за Денисом и Галиной, мало ли что…

— Не волнуйся, — и глаза следователя вдруг приобрели жесткое выражение, — скоро мы наведем порядок в этой стране.

Юрий криво усмехнулся, вспомнив про пачку долларов, которые ныне надежно покоились в кармане у Зайцева, но ничего не сказал.

Спустившись вниз, он уже хотел было пройти мимо пульта дежурного, как вдруг остановился и отступил назад. Перед окошком стояла женщина, рядом с ней — участковый. Он переговаривался с дежурным, который оформлял протокол задержания, попутно заставляя женщину выкладывать на стойку находившиеся в ее карманах вещи.

— Нет, Надюха, ну откуда у тебя сто баксов? — со смехом спрашивал он, пока дежурный рассматривал купюру на свет, пытаясь определить ее подлинность. — Неужели богатого клиента нашла?

— Я не по этой части, сам знаешь, — вяло огрызнулась женщина. — Говорила ведь — старый знакомый подарил.

— Что, вот так взял и подарил?

— Да, вот так взял и подарил!

— Ничего умнее не могла придумать?

— Ну вот еще… придумывать чего-то. ну, отдай деньги, гад, — и она, перегнувшись через стойку, попыталась выхватить купюру из рук дежурного. Но тот моментально отклонился назад и кивнул дежурному сержанту.

— Запри-ка ее в камеру, чтоб не рыпалась.

Сержант и участковый взяли упиравшуюся женщину под руки и потащили по коридору, а Юрий, успев отступить на лестницу, чтобы остаться незамеченным, судорожно вытер внезапно вспотевший лоб. Эх, Надежда… И он снова вспомнил тот подмосковный осенний парк, сумерки, и стройные, загорелые ножки в белых носках, подарившие ему в тот вечер совершенно невероятное блаженство.

Расставание утомляет. Особенно тягостно оно тогда, когда все уже сказано, сделано, выпито — и остается только дождаться того момента, когда можно будет в последний раз пожать друг другу руки и, почувствовав грустное облегчение, разойтись в разные стороны.