Пьетро, медвежонок Пьетро… Смогла бы я тебя выдумать, сложить в тот самый прекрасный и торжественный образ, удавшийся двоим смертным и одному богу, если бы тебя не существовало? Или я стала бы грезить совсем о других чертах, совсем не тех, что были даны тебе? Невольно и часто задаю себе этот вопрос.

Иногда думаю, что вообразила бы большие коньячного цвета глаза, но не окунулась бы в их грусть. А ведь именно грусть в них, поняла я много позже, первой привлекла меня. Думаю, что без труда дались бы мне тёмно-каштановые локоны с их непокорностью, дерзостью, но хватило бы моей фантазии на их путаный, разогретый солнцем медовый запах цветов и травы, хлеба, молодости с вином? Кажется, и сам бог уже не смешал бы ингредиенты в нужных пропорциях.

Да, я бы всяко дошла до тела, замышляя его идеально спроектированным, чувствовала бы его силу, знала его тёплую, охристую кожу, догадалась бы, возможно, где прячутся шрамы на этом мягком шёлке, но разве без тебя живого мыслимо, чтобы я представила, как внутри этого тела бьётся сердце в унисон с моим?

Испытать подобное можно только наяву.

Фантазировать – это злое, порабощающее свойство организма! После тебя, Пьетро, я стала чаще сомневаться и благодаря тебе узнала – фантазия о живом человеке бывает губительной для обоих и ещё для всего живого вокруг.

Пьетро, Пьетро… всё-таки, если бы только тебя никогда не существовало…

Я хочу рассказать о двух главных встречах в моей жизни. Первая – встреча со счастьем, тихим, простым и понятным, словом, земным. Но очень редким, как выучила я a posteriori [1]. Вторая встреча – с громким, ошарашивающим, величайшим злом, которого я не могла себе представить.

Я хочу поведать о страсти, что открыла мне бога и дьявола, открыла их во мне. Минуло больше двадцати лет, но мне никогда не забыть этих встреч. Всё живо, как будто случилось только вчера.

Так вот однажды моя мама решительно и бесповоротно поняла, что из меня растёт нечто неясное и непременно пропадёт оно в обществе таких же потерянных. Так она и сказала подруге, а я услышала – нечто неясное в обществе потерянных. Она слишком плохого о себе суждения, думала я и не спорила. В конце концов, я знала, что у отца давно любовница в Милане, что она моложе и красивее мамы, и, скажем прямо, я уже больше понимала, чем догадывалась, что мама сама являлась выходцем из поколения, которое начало ту самую заварушку с дурманящей в юные годы потерянностью. Я была маминым проклятым зеркалом.

Мне сейчас сорок, и я не знаю этой жизни, как хотела бы. А тогда, в шестнадцать, чувствовала себя зрелой и готовой ко всему, что мне предначертано. В окна благоухал олеандр, его пары разносил, как холеру в былые времена, июньский южный ветер, весь город его источал, и даже наши тесные две комнаты на третьем этаже в самом захолустном из районов, казалось, пропахли насквозь. Мы задыхались им и наслаждались, как самой прекрасной чумой. Не знаю, его ли цветов яд или тот, что впрыскивала в мою кровь закипавшая юность, – что-то определённо теперь натравливало меня против всего, что я знала, против любого разумного шага. Теперь меня толкало куда-то в сторону. Хотелось влюбляться, держаться за руки в кино, пить «Мимозу», смотреть на звёзды, и ещё влюбляться, и ещё видеть звёзды, и хотелось, чтобы Гаспар, Филиппо, Джино – да кто угодно – подарил мне первый поцелуй, украв меня вечером с танцев или поздно ночью из тесной квартиры на третьем этаже. Я не ожидала, что мечты порушатся так скоро да с такой унылой обыденностью.

– Сядь.

Я и так сидела. Точнее, лежала и пялилась в телевизор.

– За стол сядь, хочу, чтобы ты точно услышала.

Ну началось. Не то чтобы мама была глухой и немощной. Маме было тридцать четыре, вот в чём дело.

– Послушай. Синьора Нути зовёт тебя к себе на виллу. Лучше соглашайся.

– А в противном случае?

– Мне нужно отлучиться по работе.

Во-первых, синьора Нути была на самом деле синьориной, лет на пятнадцать старше мамы, и звали мы её не иначе, как просто Валентина. Просто Валентина приходилась маме троюродной или четвероюродной кем-то там. В общем, просто Валентина. Во-вторых, вилла принадлежала не ей, а синьору Флавио вместе со множеством акров земли, виноградниками, купальным бассейном и много чем ещё. Валентина присматривала за его угодьями, когда он уезжал, и уезжал он надолго и часто, потому что был слишком богат и потому что не выносил рядом слишком умных женщин.

Валентина давно присматривала за его угодьями, начала ещё до того, как он обзавёлся виллой и всем прочим, и, скорее всего, до того, как он развёлся с матерью своего единственного сына. Синьор Флавио так и не воспылал к Валентине ответным чувством, насколько мне известно, но продолжал по сей день пользоваться её безвозмездными навыками стирать простыни и обметать пыль. Предположу, что Валентина всё ещё ждёт его. В-третьих, работа мамина, по которой она собиралась отлучиться, предательски владела её существом где-то с начала ужина: очередная сигарета в кончиках её пальцев, нервные глаза – под ними пролегли лёгкие тени; наконец, нога, закинутая на ногу, тряслась под столом весь вечер с обидой брошенной женщины.

– Что ты на этот раз ему скажешь? – спросила я.

Как будто я знала, что говорила папе мама в предыдущие вылазки к нему.

– Скажу, что я несчастна.

Нельзя такое говорить мужчинам, даже мне это было понятно, хотя мои губы не знали и сотой части из того, что могли бы выучить к этому времени.

Мама выглядела милой, иногда красивой, и думаю, по-настоящему счастливой она была лишь в неосторожную свою юность. Теперь она переживала, что дочь в её отсутствие может наделать глупостей.

– Надолго?

– Недели на две.

А в прошлый раз обошлось двумя сутками. Всё серьёзно.

– У меня планируется собеседование. Может, получу там работу, – уточнила мама, стараясь выглядеть достойно в моих глазах.

– Конечно, наверняка получишь.

Как глупо пытаться вернуть человека, который находит счастье без твоей помощи. Но я не такая жестокая, чтобы так говорить. Я хуже – только что во мне бесследно исчез всякий интерес к маминым проблемам, и я теперь как высохший кран, не способный дать воды, как ты его ни тряси. Просто наступило лето, время засухи, а мне ещё и шестнадцать. Мама, разумеется, всё это предвидела.

– Только не говори ему, чтобы возвращался ради нас. Мне хорошо и с тобой. Говори про себя, ладно?

– Ладно.

Мама тихо вздохнула. Ведь я только что отняла у неё последний стоящий довод. Оказывается, я ещё хуже.

– Значит, на две недели. Когда хочешь ехать?

– Чем раньше, тем лучше.

Я не стала интересоваться у мамы планами на случай неудачи, мне были по-настоящему безразличны эти её попытки. Я сказала правду – мне хорошо вдвоём с ней. Мы сидели за столом у открытого настежь окна, и временами, когда стихал ветер, в стоячей духоте луна глядела на нас каким-то масленым взглядом, и я решила, что две недели в глуши не решат ровным счётом ничего. Сейчас, вспоминая тот миг, понимаю, что ошибалась в своих умозаключениях с наполеоновским размахом. Я согласилась оставить город и его сети, которые сама себе расставила на три месяца вперёд, в надежде дать маме то единственное, что ей требовалось, и зависящее только от меня – мою разумность.

В конце недели она отвезла меня на вокзал.

– Ты красивая, – соврала я.

Именно в ту секунду мама была какой угодно, только не красивой. Скорее – буржуазно одетая дама едет на похороны.

Она крепко обняла меня и сказала:

– Слушайся синьору.

Затем отцепилась и села в свою машину.

– Мам, прошу, не будь жеманной хоть в дороге. Затяни потуже шарф или сними, чтобы его не намотало на колесо и тебя не катапультировало.

Но даже такой исход казался менее унизительным, чем то, что собиралась натворить моя мама. Она послала мне воздушный поцелуй. Скорее бы всё это кончилось.

Так в чём же смысл существования? С некоторых пор мне нравилось упиваться этим вопросом, потому что однажды я совершила открытие, найдя такой ответ, который меня, бессмысленную, как ни поставь, девицу, устраивал и, к тому же, приятно тревожил. Смысл в том, чтобы получать удовольствие. А вообще, вопросы я не люблю.

За моим окном проносились пейзажи, сначала невзрачные, затем отвратительные, а потом город кончился и потихоньку стали надвигаться горы, и я вдруг поняла, что олеандровый зной почти стёрся из моей памяти. Меня это тронуло. Я представила, каким волнующим будет моё возвращение, когда я смогу заново открыть для себя дурман, утопивший город с его шумной сутолокой и соблазнами, и снова стану мечтать о звёздах, чтобы мне вдруг посреди ночи сделалось прохладно и кто-нибудь рядом наконец-то сообразил, что меня следовало бы поцеловать…

Я поймала на себе прямой взгляд женщины чуть поодаль и ощутила, что сижу с блаженным видом, улыбаясь и ничего не видя вокруг.

Мама, родная, любимая! Ты никогда не требовала от меня быть хорошей, ты просто была рядом и переживала за нашу с тобой жизнь. Смотри, что вышло.

Я бывала на вилле синьора Флавио, когда они с моим отцом водили компанию. Мы жили в гостевом домике, моё окно выходило на склон с оливковой рощей, казавшейся в детстве самым дремучим лесом. В ранний час меня будили, я поёживалась от утреннего холодка, умывалась, отец варил себе и маме кофе, я вгрызалась в апельсин и убегала, терялась в дымке, а отец меня потом находил. Я никогда не скучала с ним, он был лучше всех, мы могли часами болтать вздор и оба считали запахи летних сумерек лучшими на свете. Теперь он в Милане, большом и пыльном городе, который я почему-то никогда не любила, хотя ни разу там не была.

Кончились горы Тосканы, потянулись каскады её холмов. Я вышла из поезда, когда закатное солнце вытягивало косые тени. У залитого розовым светом полустанка ждал автомобиль. Синьора Нути, синьорина, просто Валентина. Как же я по вам не соскучилась!

Она вышла из машины так, словно уже взялась учить меня хорошим манерам: колени вместе, осанка ровная.

– Как вы расцвели, Орнелла!

До чего пошло! Цветёт розмарин в саду, а я взрослею. Думаю, Валентина бы не обрадовалась, заговори я про её увядание.

– Рада вас видеть!

Что-то я целый день вру. А главное – не чувствую за собой вины. Вероятно, во мне укреплялись черты юности, к которым относилось и пренебрежение к условностям.

– Хотите за руль?

– Лучше вы, спасибо.

Я отказалась, потому что не готова была получать оценки за вождение в первый же вечер.

– Вам что-нибудь нужно? Газеты, журналы? Сигареты? – последнее слово она подчёркнуто отделила.

Я покачала головой и улыбнулась. Валентина ответила тёплым взглядом.

– Вот и славно. Я не переношу дыма.

В тот момент я почему-то для себя решила, что непременно должна на этой неделе закурить.

Валентина везла нас пьяными лентами тосканских шоссе, мы временами взлетали и падали, словно чествовали вместе с Тосканой её буколические благолепия. Взлетать и биться головой мне нравилось больше, чем отвечать на бессмысленные вопросы об учёбе, книгах, новых галереях и фасонах. Где ж ты раньше была, если всё это тебя так интересует?

Сколько себя помню, лицо этой изящной привлекательной женщины всегда выглядело каким-то усталым, и всякий раз удивляло, до чего шла её красоте такая особенность. В последнюю нашу встречу Валентине было около сорока, и она так гордо носила это своё лицо, с таким благородным равнодушием, что у меня даже возникали попытки ей подражать. Впрочем, то дела минувших дней, а сейчас отчего-то стало более определённым чувство, что Валентине на самом деле всю жизнь плохо от столь заметной печати и что, вероятно, это как-то сыграло роль в её незамужнем прошлом и настоящем. Теперь ей было сорок девять, а мне – шестнадцать, а лето на улице вообще только зарождалось. Почему-то мне стало жалко Валентину. Выдохся тот её шарм, на лице выразилась в чистом виде усталость, и теперь она со старанием завистливой подруги подкидывала Валентине годков.

Мы вкатили во владения синьора Флавио в стылых сумерках. Со стороны казалось, что вся долина принадлежала ему. Возможно, так оно и было. Тут ничего не поменялось. За воротами встречала аллея кипарисов, их силуэты были прекрасны, прекрасными были и рощи, и виноградники, сейчас они все притаились, чтобы утром постараться восхитить старую знакомую. Узнают ли они меня? Узнаю ли я их? Может, при свете дня я пойму, что поменялось не только лицо Валентины? Хотя вряд ли что-то удивило бы сильнее.

На меня нахлынули сантименты об отце и прошлом при виде гостевого домика, я, покрывшись мурашками, словно приросла к месту. И почему только мы прекратили поездки сюда? Прямо надо мной выплёскивалась бугенвиллея с балкона, что примыкал к спальне родителей, занимавшей почти весь второй этаж. Сейчас там, конечно, проживает синьорина Валентина в безмятежном покое, а возможно, с какой-то тайной страстью в душе. Кто её знает?

Меня ждала моя старая комната на первом этаже, совсем небольшая и чистая, с холодным круглый год каменным полом. Я скинула обувь и как будто вошла в старую жизнь, которую мне посчастливилось прожить когда-то давно. Она с умилением встретила и приняла меня. У кровати по-прежнему недоставало одного набалдашника, ставни отворялись и поныне упрямо, но, в конце концов, я отвоевала себе приток ночного воздуха. Роща под моим окном тихо спала, мне не терпелось последовать её примеру, и я бросила на кровать самоё себя. Мои простыни благоухали вербеной. Какое чудо! Я ощутила себя столетней старухой, у которой украли молодость, потом нашла себя юной и скучающей девицей и порадовалась за себя, потом я с тоской задумалась, что буду делать тут ещё целых две недели, и, наверное, я потом уснула. А наутро к нам явился Нино.

Я разглядывала Нино за завтраком и пришла к заключению, что Нино вполне мог встать в один ряд с Гаспаром, Филиппо и Джино и, в сущности, кем угодно. У него была внешность типичного чада буржуазии – выхоленный гладко выбритый тонкий юноша. Но вот характером был сдержан, даже немного раним. Его деньги, дом и дорогая одежда меня не впечатляли, как не впечатляли меня деньги вообще – не помню, чтобы они у нас водились, хотя в одежде у Нино чувствовался вкус, а ещё у него были гармоничные губы и успевшие выгореть волосы. Из его распахнутого воротника глядело на меня распятие – я глядела на него. Нино это заметил. Мы сидели на террасе под жарким солнцем, пили кофе, рядом вздымалась зелёная волна виноградников.

– Между прочим, – сказал Нино, – распятие Иисуса изготовили из кипариса.

Вот почему нам с ним и его кругом никогда ни за что не найти общего языка! Они всегда знают то, что я знать не хотела.

– И как ты намерен использовать эту информацию? – спросила я, чтобы сказать хоть что-то.

– Никак. Мне просто кажется, что знать об этом приятно.

Тогда-то я и поняла, что у нас разные представления о приятном.

– Ты не носишь крест? – спросил Нино.

– Нельзя крестить шлюху. Это её только оскорбит, – сказала я.

Бедняжка Нино был несколько огорошен, явно не улавливая, всерьёз ли я или у меня такой юмор. Голос Валентины застал меня врасплох.

– Но, дорогая Орнелла, ведь вас же крестили.

Я вжалась в кресло. Валентина пожаловала на террасу, закончив мыть за нами тарелки. Она присела рядом.

– Должно быть, вы забыли. Церковь Святого Антонио. Вы были совсем малюткой.

Всё я прекрасно помнила. Меня же неспроста отправили сюда на хранение к крёстной матери. Но то, как она позволила себе двусмысленность в выражениях, меня тронуло. Вероятно, она вовсе не из моралисток, какой я её воспринимала раньше, хотя в ней по-прежнему чувствовалась какая-то неподкупность, чистота.

– Что касается вашего утверждения, – сказала она, – то церковь рада всем. Особенно – потерявшимся юным девушкам, цитирующим подслушанные где-то разговоры.

Нино её слова рассмешили, меня – укололи. Хотя в них заключалась сплошная правда – я повторяла чьи-то мысли, показавшиеся мне небанальными и взрослыми. В то время за мной водился грешок запоминать и воспроизводить пикантное, а значит – светское.

Я наблюдала тонкий профиль Валентины, и гордый неподвижный взгляд её, обращённый вдаль, заключал в себе столько спокойствия, что я загорелась желанием устроить ураган.

– Вы когда-нибудь были шлюхой? – спросила я как можно непринуждённее.

Но ничего там даже не шелохнулось.

– Нет, серьёзно, вы бывали шлюхой? Ваше сердце же не всегда принадлежало Мадонне?

Она тихо улыбнулась самой снисходительной из всех улыбок на свете.

– От этих разговоров вы не становитесь образованнее.

Я не унималась:

– А что тут такого? До моего рождения мама практиковала промискуитет, и то время было самым счастливым в её жизни. А сейчас-то на неё без слёз и не взглянешь. Вот и что плохого в том, чтобы быть счастливым?

– Сменим тему. Нино, вы надолго сюда? – Валентина теперь полностью от меня отвернулась.

– Да я, собственно, проездом, – ответил Нино. – Так, решил заехать, посмотреть, что да как.

– Вы довольны?

– Ну разумеется.

Валентину, владычицу щёток и мётел, другой ответ не устроил бы.

– А синьор Флавио намеревается посетить наши края?

– Отец сейчас в Риме. Может, к концу месяца заглянет.

Я встала и отчалила, и Валентина даже не бросила мне в спину осуждающего взгляда. Сидите, воркуйте, буржуазные вы мои.

Да она же ничего обо мне не знает! А о юности она вообще слыхала? И о том, что у юности должен быть размах? Общение, развлечения, прикосновения, какие хочешь и с кем хочешь, словом, все атрибуты свободной жизни. Мне шестнадцать, разве в этом я виновата? И то, что я внезапно хочу всего этого и прямо сейчас, в этом нет моей вины, этими желаниями полон и разогрет до предела воздух.

Кажется, что юность – возраст богов. Так и есть. Мы божества, против нас пытается сражаться человечество, но у смертных нет того, что есть у нас, – победоносная юность. А чем второсортна аморальность? У неё столько же прав, как у одной из двух вишен на ветке – червь сам выберет, которая вкуснее. Природа не делает ошибок, и человек от червя в этом смысле не отличается. В конце концов, в чьей-то зависти и неустроенности я точно неповинна.

Упиваясь высокомерием этой мысли, я ощущала себя безгранично правой в вопросе морали, хотя что я знала. Важным для меня был комфорт, который я находила в своей непоколебимой правоте, который мне нравилось находить каждый раз, когда мысли возвращали меня к маминой теперешней ничтожности. Ведь она начинала, в общем, как я. Но я-то понимала, что никуда не пропаду и буду правой, покуда буду верна себе и не впаду в состояние зависимости подобно маминому.

Всё это я тасовала-перебрасывала в голове, пока странствовала, заново исследуя рощи, склоны и тропы, как и прежде, проделывала это босой, и знакомый трепет подсказывал, что ничего здесь не изменилось. Весь пейзаж оставался таким же безмятежным, каким он был на моём последнем с ним свидании, но отчего-то я уже не получала от этого зрелища восторженного удовлетворения. Кажется, я нашла истину: круто поменялись мои интересы в жизни, и не осталось сил и соков в моих чувствах к обломкам того корабля, что вынес меня сюда, имя которому – детство.

Я встретила бук, стоящий одиноко над всей долиной, прислонила голову к его основанию и вытянулась, взору предстали листья, они были очень высоко, их ничто не тревожило, как и меня в тот миг. Я долго их разглядывала, переводила взгляд на небо, синее и высокое, потом обратно на густую зелень и незаметно для себя задремала. Пожалуй, я всё ещё была способна ощущать некоторую прелесть, мир, что дарила природа.

Вернулась я к полудню. Машины Нино не было, и, решив, что могу пользоваться бассейном, я облачилась в купальник и нырнула в нагретую воду. Уже потом заметила, как поодаль в стороне Валентина рисует маслом. На ней была шляпа с полями каких-то комедийных размеров, точно из глупого водевиля, там бы вся труппа уместилась, желая скрыться в теньке. Но таилась под этими соломенными кольцами Сатурна только одна тихая Венера.

Красота сорокадевятилетней женщины, с моей точки зрения, интереснее, чем, скажем, моя. В ней меньше банальности, и она более хрупка, хоть не столь незыблема уже. Но навряд ли со мной согласится даже сама Валентина, которой приходится прятать себя от солнца в длинные балахоны. Вообще теперь не представляю, что буду делать тут с ней ещё две недели, ведь, скорее всего, мы так ни в чём и не сойдёмся мнениями. Даже эта её картина. Из всего разнообразия деталей вокруг Валентина выбрала самое очевидное – пейзаж. Правильный, обязательный пейзаж – словом, квинтэссенцию самого примитивного, – чьи края и пропорции соблюдены, как ни поверни холст. Впрочем, чего ещё ждать от женщины, всю жизнь тонущей в омуте пошлых фраз вроде «как вы расцвели» или «вы не становитесь образованнее». Между нами – бездонная пропасть, дорогая синьора-синьорина.

И всё-таки – лето. Уносившее в знойные свои выси противную мелочь из моей головы. Лето, пахнувшее не свежестью, а нагретой землёй, оливками, цветами и тёплым хлебом. Стоял ослепительный день, вода была нежной и ласковой, такими же казались мне мои мысли, их было немного, все – о чём-то приятном. Наплескавшись, я растянулась на горячих плитах, кожа на спине и ногах поначалу обожглась, и мне понравилось это ощущение, тело очень быстро привыкло к раскалённой поверхности, я закрыла глаза. Я скучала, но не так уж сильно.

За обедом Валентина мне призналась:

– Я очень ждала нашей встречи с вами.

Я подняла на неё глаза, но, разумеется, меня нисколько не тянуло вернуть ей комплимент. Думаю, взгляда моего было достаточно. С её стороны было разумно дать мне поостыть после утренней беседы и не лезть до сих пор.

– Давайте сразу уясним правила хорошего тона. Прежде всего, мы не будем обсуждать с вами личные дела вашей мамы или вашего папы.

И тут я засомневалась – а может, это Валентине требовалось полдня, чтобы вернуть себе этот менторский размеренный тон? Может, вплоть до обеда там, под шляпой, сыпался такой фейерверк из глаз, что только чудотворные руки Девы Марии и уберегли поля из соломы от возгорания? Представить бы это, а лучше – увидеть.

– И мы, конечно, не станем говорить друг другу пошлостей, а в присутствии мужчины даже не будем о них помышлять.

Меня нисколько не убедило это «мы», которое как бы снисходительно нивелировало нас на будущие две недели.

– Что же тогда мы будем делать? – спросила я, не скрывая насмешки, понимая, что если сейчас позволю руководить собственными мыслями, то бессознательно превращусь в тесто.

– Запомните: женщина никогда не должна бездельничать.

А после этой фразы у меня резко пропал аппетит. Конечно, если вдуматься, моя раздражённость была несоразмерна причине, которая её вызвала; всё дело в лете – я не могла перестать о нём думать. У меня было столько дел.

Я попыталась сделать наш разговор хотя бы интересным:

– Вы хотите сказать, крёстная, что мы созданы исключительно для услужения мужчинам?

– Подобное предположение говорит лишь о том, что у вас на уме, – сухо заметила Валентина. – И ещё о вашей ограниченности. Вы должны уже сейчас работать над собой, должны развиваться не переставая, если желаете оставаться самодостаточным и цельным человеком, не зависящим ни от каких обстоятельств на протяжении всей жизни.

Вот куда её несло. Она – мужененавистница. Это ещё хуже, решила я. Валентина великодушно готовила меня к тому, что в сорок девять лет я могу остаться одна. Но до чего хорошо, что она не моя мать! У неё не было и не могло быть на меня серьёзного влияния, и она это понимала не меньше. На сердце приятно отлегло.

– Но мне не хочется быть цельной, – улыбнулась я. – Хочу быть глупой и безрассудной.

– Вы такая и есть, – сказала она, – и ваше стремление быть таковой здесь ни при чём. Тут у вас полная конгруэнтность [2].

Гадина! Дрянь! Я непременно закурю сегодня же! Буду дышать в её загорелое величественное лицо, в её, как сейчас, потемневшие от укоризны глаза, знающие словечки типа «конгруэнтности». И всё равно чувствовать, как отравляют меня разъедающие и гнетущие эмоции…

Я так и не удосужилась придумать что-то в ответ. Валентине, казалось, от этого было ни жарко ни холодно. У неё была цель – посадить семена.

– Я бы хотела поделиться с вами кое-каким опытом. Безусловно, мы не потянем всего за столь короткий срок. Поэтому предлагаю вам на выбор несколько занятий. Садоводство. Шитьё. Рисование. Молитвы. Девушкам вашего возраста следует развивать воображение в правильном направлении.

Мне вспомнился её пейзаж.

– Не люблю примитив, – ровно ответила я.

И Валентина без труда распознала укол в свою сторону. Я дала оценку её сорока девяти годам, сказала одной фразой всё, что о ней думала, дала понять, что думать вообще о ней не хотела. Она же по виду нисколько не оскорбилась – наоборот, скорее, утвердилась во мнении, что перед ней совсем ещё незрелое аморфное существо.

И всё-таки что-то заставило меня подчиниться, какое-то смутное чувство, жалящее очень тонкой иглой. Я не могу подобрать ему имени. Не смятение, не тревога – в них нет той остроты. Пожалуй, это больше напоминало по своей глубине страх, предвестник страха, и даже не страха, а лишь сотой его части, что, в конце концов, глупо, ведь у меня не было причин бояться своей крёстной – видимых, по крайней мере; здесь, вероятнее, подействовала некая монументальность её персоны, как бы громко это ни звучало.

Я ещё не раз обращусь к громким словам, без них не сложить представления о том, кто такая Валентина.

Как бы то ни было, в те дни я ошибалась по любому поводу. И насчёт крёстной в том числе.

Позади кресла Валентины на стене висела плашка с изображением Мадонны, чей лик был мягок и кроток, я невольно переводила взгляд с него на лицо Валентины и могу поклясться – сходство было впечатляющим. Обе эти женщины, а вернее сказать, их образы в ту минуту воплощали милосердие и покой, достигнутый через муки, но мне упорно не верилось ни в правдивость одной, ни в экзистенцию другой ввиду моего тогдашнего невежества.

Мы шили столовые салфетки, два набора – повседневный и праздничный. Сама не пойму, как оказалась замешанной в это. В нашем распоряжении была швейная машинка, а ещё лён, сатин, качественные нити. Я всё гадала, откуда у нашей кружевницы деньги на такую роскошь – рулонов был полный шкаф. Существовала она, с маминых слов, только на арендную плату и кое-какую ренту. А у синьора Флавио Валентина завелась подобно мыши, прибрав к рукам, как случайно обронённую и позабытую губку, гостевой домик – и бессрочное в нём обитание стало её вознаграждением за ведение хозяйства. И вдруг осенённая простой, но такой унизительной мыслью, я тихо возрадовалась: а Валентина-то и была, по сути своей, одинокой дряхлеющей мышью, забившей норку лоснящимися сокровищами – льном и сатином, находя в том высшее блаженство и оправдывая тем самым своё тусклое и позорное существование. Бедная, бедная моя синьора! Как сладко думать о вас в таком ключе!

Наша маленькая гостиная соединялась по-американски с кухней, косые лучи дня выхватывали из неё столбы пыли, поднятые взмахами отлежавших своё тканей, от них мои глаза слезились, я чихала и уже начинала задыхаться. В конце концов я не выдержала и подскочила к открытым дверям, вдыхая зной с улицы. Потом взглянула через плечо на Валентину, мою маленькую гадину, как я стала про себя её величать. Пыль её не брала, разумеется. Я затосковала по дому, но говорить об этом в открытую, чтобы подарить этой женщине лишний козырь, не собиралась.

– Раз уж мы молчим о моих родителях, могу я хотя бы взглянуть на их бывшую комнату?

– Для чего вам это нужно? – спросила Валентина.

– Вообще-то, вы запретили говорить, но раз сами спрашиваете… Просто там мама и папа были в последний раз счастливы – ну, по-настоящему, вот я и хотела…

Я обосновала свой порыв грамотно, на языке взрослой синьоры, Валентина не могла мне отказать. Но она, тем не менее, отказала и приправила свой отказ холодным равнодушием:

– Теперь там счастлива я.

Ну? Что я говорила? Гадина!

Я вышла, ничего не сказав, устав притворяться, что могу быть хоть сколько-нибудь заинтересованной в томлении себя в этом маринаде из пыли, колющих игл и слов, напряжённости и даже жестокости. Следующий час или около того я наблюдала из своей постели, задрав ноги на стенку, лазуритовое небо в окне, становившееся чуточку сизым к горизонту. Я пожалела, что не взяла журналы. Вообще, о чём я думала, когда соглашалась на эту поездку? Телевизор наверняка существовал в этом царстве, но в хозяйскую виллу мне было запрещено входить… Ах, да – телевизор! Вот что милая Валентина заботливо прячет в своей спальне. Прячет от меня!

Я дождалась, когда она ушла в большой дом проверить, остался ли её порядок нетронутым после Нино, и поднялась на второй этаж. Подёргала ручку. Дверь оказалась закрытой на ключ. Это уже не забавляло или удивляло, а настораживало. Валентина темнила. У меня своей комнаты никогда не было – кроме этой тосканской, если я могла называть её своей за пределами мыслей. Но и та не запиралась. Я была насквозь прозрачна и настолько же проста, насколько прямой и нехитрой была красота моих шестнадцати лет. Что же могла прятать там эта женщина – прятать в доме, который даже не закрывался на ночь? Разумеется, не пристрастие к игровым шоу и мелодрамам. Нет. Там точно хоронился некий её позор, какой-то её срам, нечто вульгарное и чёрное, как её душа затворника.

Замочная скважина не дала подсказки, в неё проглядывался только краешек кровати, угол ковра и туалетный столик, которым раньше пользовалась мама, и больше, кажется, ничего. Но там было что-то ещё, я уверена, где-нибудь в потаённых безднах шкафа или на втором дне одного из ящиков. Я ж не дура. Но, боже мой, какая прелесть! Синьора-синьорина, да не просто Валентина! Почему-то тогда, в шестнадцать лет, мне доставляло дикое удовольствие уличать сорокадевятилетнюю интеллигентную даму в наличии у неё некой тайны. Что говорить, боги юности часто бывают глупыми.

В тот же день за ужином я не удержалась и с издёвкой спросила:

– Так вы у себя там, что ли, труп держите?

И поняла, что попала в некую чувствительную точку, вроде мозоли. Не окажись там чего-то важного, Валентина дала бы с лёту сухой ответ. Она промолчала, и это значило, что ответ ещё не успел так быстро созреть в этой хитрой головке.

– Знаете, крёстная, а я даже поверила, что вы с нетерпением ждали меня.

Но Валентина, моя гранд-дама полусвета-полутьмы, не позволила себе опуститься до глупой моей простоты. Её замечание прозвучало строго и одновременно учтиво:

– Любопытство – черта положительная, когда не возникает от недостатка воспитания. Доверьтесь мне, дорогая, и я научу вас тратить свободное время с пользой.

Я только усмехнулась.

– За две недели? Сомневаюсь.

Умываясь перед сном, я подумала, что, может, уже перегибаю палку и в комнате Валентины ничего такого и не было, и она просто имела некую не нуждающуюся в объяснениях привычку запирать свою обитель. А когда вошла к себе в спальню, я обнаружила томик Библии в чёрном сафьяновом переплёте, аккуратно возложенный к изголовью кровати. В книге была закладка. Ну, это уж слишком! Я хотела взлететь по лестнице и швырнуть – именно швырнуть этот увесистый фолиант в Валентину, но поняла, что сразу открою ей тем самым свою слабость, внутреннюю несостоятельность, покажу, сколь я незрела, неопытна. Нет ничего плохого в том, чтобы быть неопытной в шестнадцать лет, но в обстоятельствах, когда вы живёте под одной крышей с Валентиной и вам прямо, по-взрослому объявляют о начале баталии, это может оказаться проблемой.

Но кто я, в конце концов, в глазах Валентины? Несформировавшееся безграмотное существо? Удивительная целина невежества? Значит, могу смело вести себя соответственно. А чёрная эта книжка – что для меня? Если честно, она похожа на сгнивший искусанный фрукт; её, то есть мыслей, записанных в ней, касались до меня миллионы, их вкушали, пережёвывали, и бессмысленнее и бессвязнее занятия я себе с трудом могу представить. Книжка с грохотом полетела в тумбочку. Валентина мысленно отправилась к чертям. Я погасила свет. Сладких мне снов!

Но до чего же неприятно видеть угрюмые руки Валентины по утрам! Я столкнулась с этим феноменом на следующее утро, едва подсмотрев сонными глазами новый день. Изящные и одновременно жилистые и тусклые, словно высушенные солнцем, как раскалённая земля в пустыне, руки Валентины, оказавшиеся передо мной, держали длинными пальцами шляпу с большими полями. Держали понуро как-то, неловко, что ли. Валентина в молчании ожидала, когда я наконец проснусь. На секунду я попыталась представить, сколько же она вот так простояла, и стало не по себе. Вместе с тем я ощутила, что утро только начало расцветать – воздух был ещё не разогрет, касался меня с нежностью, в окно струились лучи бледного солнца, чуть розоватые, словно щёки юности, и к моей стене прилип прямоугольник света, с трепетом улитки сползающий на холодный пол.

Но вернёмся к моему недоумению и Валентине, к силуэту её стройной фигуры, облачённой в шифон, безупречно подчёркнутой там, где это выгодно. Платье, мастерски смоделированное, ловко скрывало любые недостатки. Тем не менее один, как подлый, злейший предатель, предстал передо мной сам, я его не выискивала. Её руки. Не то чтобы я, на тот момент примитивная гедонистка-дебютантка, презирала натруженные руки, а тем более такие, что способны создавать своей обладательнице дивные платья. Мне вообще было плевать на чужие руки, если уж вдаваться в подробности. Однако в то утро Валентина – полагаю, не намеренно – как бы открыла мне вдруг свои карты, демонстрируя незащищённость, своё уязвимое место, она будто пришла ко мне с белым флагом после так и не состоявшейся битвы. Побоялась, что я, молодая соперница, одолею её, и здравомысляще решила не доводить до кровопролития.

Какая чушь и в который раз! Пустые выводы! Следствие моей безжалостной неопытности, плоды моего скудного воображения и, разумеется, непомерной самоуверенности. Руки синьоры случайно попали в неудачное боковое освещение, только и всего, а сама синьора отступать и не думала. Как только моё сознание начало пробуждаться, Валентина поинтересовалась, не хочу ли я отправиться с ней на воскресную службу. Я, впрочем, моментально сориентировалась, выразив готовность к сопротивлению в любом состоянии, и обрубила парой слов всякое зарождение дальнейшего диалога, способного перерасти в спор. А мудрая Валентина, оказывается, дважды не повторяла. Нет так нет. Как просто. Я даже смягчилась, растерявшись, и зачем-то кинула ей вдогонку своё сожаление по поводу отсутствия Нино. Уж он-то составил бы подходящую пару для поездки в церковь.

Я бы точно придала этой мысли саркастически-издевательский тон, будь я к тому моменту хоть с полчаса на ногах. Но хитрая синьора знала, когда подкрадываться. Ответа от неё не последовало. Вернее, он был, но в виде рёва мотора, сорвавшегося со двора; звуки гравия под колёсами и скорая тишина послужили точкой или, во всяком случае, многоточием. Что ж, этот маленький бой выиграла она. Я завелась, но, надо сказать, быстро остыла. На обеденном столе меня ждали сваренные яйца, сыр и свежий хлеб. Террасу затопило жаркое солнце и прекрасное одиночество. Всё это поправило моё настроение, и завтракать я закончила почти в полном умиротворении.

А подлинное счастье я обрела там же, где вчера случайно его позабыла, – у бассейна. Теперь, вновь болтаясь в воде, а затем обсыхая на горячей плитке и становясь прежней – беспечной и пустой, я уже ничуть не стыдилась своей утренней неудачи. Похоже, что счастье становилось рутинным, но я совсем этому не противилась, да и как я могла, ведь я была так свободна от сил, от мыслей, что к полудню ощущала себя лодочкой, тихо скользящей по сонной реке дня. Я утопала в зное вся без остатка, растворялась, как соль в воде, была одна на планете, позабытой, потерянной сотни лет назад в никогда уже недосягаемых галактиках… Только однажды мной овладело желание смочить горло. И я встала, чтобы подчиниться воле вязкого бессознательного чувства, потянувшего меня не на кухню, а прямиком в большой дом, где в баре я угостилась хозяйским вином.

Не считайте, будто я совершала нахальную глупость. Я и раньше пробовала алкоголь, но тогда мой организм его не воспринимал должным образом, всерьёз. А в шестнадцать, когда быть легкомысленной было моим обоснованным решением, мне подумалось, что в таком месте, как вилла синьора Флавио, вино, как ни крути, покажется вкусным. Однако напиток по-прежнему не хотел открывать мне свои тайные прелести, и первый бокал на вилле синьора Флавио подарил мне терпкую кислоту и никакого наслаждения. Самовнушение не работало, да и не такой я человек, чтобы намеренно обманываться.

Всё поменялось, когда я увидела Валентину, а она – меня. Моя маленькая гадина вернулась к обеду, а с ней – Нино. Выражение неловкости на его лице отозвалось ухмылкой на моём. Бокал в моей руке – я держала его над водой, находясь в бассейне, как голливудская дива, – вызвал озадаченность на лице Валентины. «Мы не берём вино из хозяйского бара», – хотели бы произнести её чуть сжатые в тот момент губы и, разумеется, не произнесли – договорились же не собачиться в присутствии мужчин. Но взгляд её зелёных глаз, словно исполненный яда, поспособствовал вдруг пробуждению, яркому взрыву адреналина в моём теле, и внезапно мне начало нравиться вино, и его неподвластная мне ранее суть раскрылась внутри меня в одно мгновение.

Так я утвердилась в мысли, что по-настоящему ненавижу крёстную, хотя и не могла сформулировать тогда какую-то вескую причину возникновения этого чувства. Но все грозы, с которыми придут ответы, были ещё впереди.

Оказывается, малыш Нино надеялся повстречать меня в церкви и, так и не встретив, впал в какую-то мягкотелую печаль, отчего выглядел вдвойне трогательно. За обедом, когда он поделился этим, во мне проснулась несвойственная мне жалость, и я ему сказала:

– Ты очень милый.

Нино смущённо на меня посмотрел, я улыбнулась. Сегодня он интересовал меня как мужчина ещё меньше, чем вчера. Я даже почти ощутила себя его легкомысленной и циничной матерью, что, на мой взгляд, вопреки итальянской традиции, худший комплимент для мужчины. Однако вернули меня в реальность его ко мне чувства, за ночь они успели пустить корни и теперь искали, когда и как им прорасти. Хотя то, что это были именно чувства, а не простое эротическое влечение, я сообразила несколько позже. Сегодня от Нино исходила какая-то особая ранимость – в словах, жестах, взглядах, что, честно говоря, здорово шло его субтильной внешности.

Ещё я заметила, когда проходила мимо, что от него пахнет горной лавандой. Нет, Нино не мог бы приходиться мне сыном. Слишком это был тонкий, лилейный от макушки до пят юноша. Он сидел передо мной, держал ложку супа в уязвимой, будто самой лаской сотворённой руке и всё не решался вымолвить то, что, вероятнее всего, назрело ещё вчера. Изнеженный, залюбленный ребёнок, попавший за наш с Валентиной стол, словно в паучью сеть, он, разумеется, даже не догадывался, что означает гадливость, коей мы с крёстной в те дни лучились в отношении друг друга. При своей внешности и деньгах Нино мог бы получить любую. Но он отчего-то нацелил свою умилительную робость на меня и всё-таки произнёс:

– Что, если нам отправиться в Сиену на танцы?

– В воскресенье? А церковь это одобряет?

Бедняжка Нино! Почти выронил ложку. Опять я парировала колкостью, да ещё зная, что колю слабое существо в его слабое место. Но я ведь в самом деле не была в курсе, имели ли папа римский или Мадонна что-то против танцев, тем более в такой день.

Нино встревоженно молчал. Возможно, и впрямь вспоминал, как там считалось у просветлённых насчёт танцев. Я начала думать, что Нино – не истый ревнитель веры, а крест на его груди и ориентация в страстях Христовых – лояльность к взглядам матери или отца.

Наконец, найдясь, он утвердительно кивнул.

– Но это же настоящие танцы? С музыкантами и алкоголем? – уточнила я.

Трагическое лицо этого нервного тицианского юноши просияло. Словно музыканты, алкоголь или то и другое приходились ему такими родными, знакомыми с детства предписаниями, даже требованиями, которые его сословие обязано было соблюдать.

Но меня очаровало, с какой простотой, банальностью я могла перевоплощаться во взрослую женщину… ну, играть взрослую, имевшую вес в обществе таких, как Нино. Моё согласие стало для меня незатейливым инструментом манипуляций, а для Нино, не знавшего когда-либо нужды, – игрушкой, которую ему вдруг не покупали за его ангельские глаза.

Инструмент мой был зыбким, и парадокс в том, что я могла воспользоваться им всего однажды. Эта игра с новым для меня привкусом и тонкой, как первый лёд, поволокой опасности определённо мне нравилась – вплоть до её финала я, как ни крути, была в лидерах. Я была обладательницей чего-то ценного, владела призом ещё во время игры, а не по её завершении. И… понятия не имела, знать не хотела, какой стану, о чём буду думать, когда лишусь первенства. Понимала, что начнётся игра следующая и что я вообще таким образом входила во взрослые игры.

Пока что моя роль сужалась до задиры на заборе. Я решила, что для начала с Нино хватит.

– Я буду только счастлива! – свой пафосный ответ я позаимствовала у одной старлетки из какой-то голливудской ленты.

Очевидно, Нино в ту минуту был тоже счастлив. По сути, он был созданным только для счастья. Кто я такая, чтобы нарушать целостность его природы? Подул лёгкий ветерок, потрепав его мягкие волосы. Я улыбнулась, отметив с упоением, как поднималось моё настроение. «Танцы в Сиене» – до сих пор звучит в моей голове как весть об оазисе для измученного жаждой путника. Мрак, скука начинали рассеиваться.

Но могла ли чуткая мадонна не уловить моей греховной радости? Тем более что она доедала свой луковый суп в метре от меня.

Моя пресвятая гадина, приставленная ко мне, чтобы следить, заботливым пленяющим голосом заметила:

– Что ж, петуха зарежу завтра. А сегодня поужинаем в городе.

Я обомлела, всё было написано на моей физиономии.

Нино, похоже, не видел тут проблемы.

– Я закажу столик и ещё кое-что улажу в Сиене, а потом заеду за вами…

– Вы очень галантны, Нино, но мы с Орнеллой всё-таки предпочитаем независимость. – Крёстная взглянула на меня. – Верно, моя дорогая?

Я пожала плечами, их мгновенно сковала апатия.

Вечером, смыв с себя день и ряд неприятных мыслей, я заколола волосы – несколько прядей оставила обрамлять лицо – и надела платье, весьма простое, ничего экзотического или шикарного. Косметика меня не привлекала, на губы я нанесла только бальзам с малиновым вкусом, мне нравилось ощущать его сладость и аромат. Нюанс вроде алой помады, может, и не был бы лишним, но я не собиралась производить фурор. Я желала потанцевать и знала, что Нино хотел меня поцеловать. Зачем нам посредник в виде помады? Хватало и одной Валентины.

– По-моему, Нино – славный мальчик, – сказала она, когда мы встретились в коридоре.

На ней было платье в пол из тёмной струящейся ткани. Я была очарована и так восхищена её зрелой грацией и подлинным шармом, которому нельзя научиться, что машинально оставила её замечание без комментариев. Сама она не выразила никаких эмоций по поводу моего вида. Её загадочно-усталые зелёные глаза посмотрели в мои, словно вдруг попытались передать что-то, какую-то мысль, просьбу или бог знает что ещё. Так как я не мастер разгадывать шарады, я кротко улыбнулась, и мы загрузились в её автомобиль.

Я всё ещё не была уверена, какую роль играла моя крёстная – противной наседки или благородного сводника. С одной стороны, ей нравился Нино, его манеры, покорность, деньги, отец. С другой, была наша с ней междоусобица, а в ней – шитьё, воспитание, молитвы и независимость от мужчин.

В дороге мне удалось рассмотреть её макияж, он был безупречен, как и её аккуратная причёска и стиль вождения. Может, меня раздражал её врождённый лоск? Я уже тогда понимала, что не догоняю Валентину в вопросах класса. Но тогда я и не стремилась ни к чему такому.

Летняя ночная Тоскана прекрасна не меньше, чем в ярких лучах дня. Разогретый воздух был пьяняще нежен, и нас сопровождало большое небо, усеянное ранними звёздами. Сиена встречала нас огнями, голосами, музыкой из кафе; всюду мерещился запах вина – мне не терпелось напиться и забыть два первых тоскливых дня.

Ужин прошёл, в общем, мило. Нино заказал какое-то немыслимо дорогое шампанское и пасту с устрицами, от которых меня едва не стошнило, но, может, дело было в выпитых перед ними трёх бокалах алкоголя. С тошнотой ко мне подкрадывалась скука.

– Как вы думаете, Иисус тоже ел устрицы?

Валентина тактично проигнорировала мой выпад, однако Нино явно не уловил издёвки.

– Понимаете, – живо заговорил он, – Иисус питался рыбой, но «чистой», той, что с чешуёй. А так как у моллюсков нет чешуи, они считаются «нечистыми»…

– Это была шутка, – перебила я, глядя с тоской сквозь Нино.

Он притих, и я великодушно добавила:

– Прости меня, Нино, просто я никак не пойму: можно ли почитать Иисуса и при этом есть устрицы?

У меня не было цели доказать двуличность Нино – как понимаете, это было слишком просто. У меня вообще никакой, кроме танцев, цели не было. Но возможно, если бы Нино не вытряхивал из башки так много всего, он бы больше походил на мужчину в моих глазах.

Минуя десерты, мы наконец добрались до цели – бурлящей магмы счастливых лиц и тел на открытом воздухе. Мы с Нино сбросили балласт в виде Валентины у бара и протиснулись поглубже, в гущу танцующих. Я обратила внимание, как несколько синьоров проводили взглядами нашу странную компанию, только мы вошли, но в основном их интересовала Валентина. Я танцевала, и тёплая ночь становилась всё прекраснее. Оказывается, Нино отлично двигался, хоть и чересчур старался меня впечатлить. Я где-то слышала, что о мужчине можно судить по тому, как он танцует. Что бы эта премудрость ни означала, я и без неё уже давно всё решила.

Через полчаса я прокричала Нино на ухо:

– Давай сбежим!

Он посмотрел слегка испуганными глазами, напоминая школьника. Его лицо и волосы взмокли. Я обвила его шею руками, почти повиснув на ней, и прильнула к его губам. Время вокруг замедлилось, стук моего сердца стал ощутимее. Это было приятнее, чем всё, что я до сих пор испытывала. Нино прижал меня к себе, тут кто-то из танцующих толкнул нас, я почти упала.

– Я сейчас!..

Я ощущала приятный озноб во всём теле. Пока я пробиралась сквозь толпу, пыталась грамотно составить план действий, чтобы поскорее разобраться с Валентиной и как можно яснее и кротче ответить на её возражения. Внутри меня был сплошной кисель, и, кажется, не только в голове.

Валентина сидела там же, у бара, её вниманием владел взрослый синьор, его губы клонились к её уху – так и норовили чмокнуть, он эмоционально о чём-то рассказывал. Когда перед ними явилась я, Валентина протянула руку, чтобы я подошла ближе.

– Ваша сестра? – поинтересовался улыбчивый синьор.

– Дочь, – равнодушно ответила крёстная.

На смуглом жизнерадостном лице синьора проступило разочарование.

– Ну, всё, – сказала я, – вы добились своего.

– О чём вы? – спросила Валентина.

– Ну, как. Я и славный мальчик Нино. Спасибо, крёстная, можете ехать домой. Дальше – я сама.

Мужчина сурово, по-отечески, на меня взглянул и, по правде, на секунду меня напугал. «По-отечески» – я говорю фигурально, ведь отец ни разу не смотрел на меня подобным образом, тем более когда был под хмельком, как сейчас этот господин. Я всегда была его совёнком, забавным и глупым, могла говорить ему всё, что вздумается, любые фривольности. Он только смеялся и всё покачивал головой.

Я впилась глазами в крёстную, ища вдруг поддержки. Она продолжала держать мою руку в своей, сохраняла невозмутимый вид и почему-то молчала. Лучше бы она говорила – я бы обязательно ей возразила, что как-то бы укрепило моё состояние. Она резко стала мне чужой, и люди вокруг внезапно показались врагами, чужими, от них веяло обманом. Я захотела домой. Мне становилось хуже. Настолько хуже, что, едва я почувствовала сжатую кисть Валентины на моём запястье, меня скрючило и стошнило прямо под ноги синьора. Он разразился проклятьями и жестоким хохотом.

– А ведь совсем ещё малютка! Надеюсь, не забудете позвать на крестины! – балагурил он, явно презирая меня.

Он решил, что я беременна. Валентина преспокойно полезла за платком. Я понемногу разогнулась, боясь смотреть в стороны. Я могла смотреть только на крёстную, на её руку, вытиравшую мне губы. В огнях веселья – теперь они чудились мне чёрно-белыми – её рука была самой женственной и нежной. Я боялась, что за спиной стоял Нино. Я надеялась, что он ничего из этого не видел.

Милая синьора быстро прочитала всё на моём лице.

– Ждите меня у машины, – велела она ласково.

Она сделала вид, что ушла искать Нино. Я направилась к машине, не оборачиваясь, но гадкое чувство, что Нино стоял позади и видел мой позор, не отпускало меня всю дорогу до самого дома.

Одно из правил беззаботной жизни отца гласило: похмелье стирает лишнее из памяти. Однако прошлый вечер овладел мной в паре с пульсирующей головной болью, едва открылись не без усилий мои глаза. Я помнила свой позор во всех подробностях. Во рту была горечь, словно ночью там сдохла устрица. Проклятые устрицы! Я вмиг ощутила припухлости под глазами, лицо ныло, почти кричало, ненавидя меня, от неудобной позы затекли конечности. Мои волосы были повсюду, но главным образом на моём лице. Когда я убрала их назад, в глаза ударил резкий солнечный свет, затопивший мою комнату.

Утро было не раннее, если то вообще было утро. Я чувствовала себя безобразным мешком с костями, сваленным в овраг, и, наверное, хуже я в своей жизни не выглядела. Теперь обо мне будут помнить как о барышне, чьи внутренности видел весь свет Сиены. Меня это неожиданно развеселило, придало сил, и я села и, пока вытягивалась, коснулась носками холодной плитки. Шло «пробуждение милого чудища», как прозвал сей процесс отец, обычно он посмеивался в дверях с чашкой кофе. Я даже сейчас ощутила его присутствие, он стоял и наблюдал за своим совёнком, родным очаровательным чучелком, трогательным, точно агнец на заклании.

Только не в дверях, почему-то он смотрел из окна, где роща… Я метнула быстрый взгляд на окно… Я взвизгнула, подскочила в кровати, пытаясь прикрыться одеялом, на котором стояла.

– Ты что, дурак?! – крикнула я.

Я приняла его сослепу за дикое животное. Но дураком оказался человек, обладатель глубоких тёмных глаз на смуглом лице, наблюдавших без стыда моё ниже некуда состояние. Его голова с копной тёмных волос безмятежно покоилась на согнутых на моём подоконнике руках.

– Господи, да уберись же ты! – Я пыталась выдернуть из-под себя одеяло и, в конце концов, рухнула на пол.

Он поднял голову, убрал локти с подоконника, словно потеряв интерес к зрелищу. И пропал.

– Эй!..

Я зачем-то попыталась его остановить, но он исчез. Растворился. Я подлетела к окну, солнце ударило прямо в глаза, и я почти обожгла зрачки. Минуты две я сидела на полу и держала ладони у лица, пока не полегчало. Я умылась холодной водой, пришла в себя и тогда только решилась на встречу с отражением в зеркале… Вам знакомо изображение Бефаны [3], бродящей по улицам в крещенский сочельник?

Я вошла на кухню. Валентина… Бог мой, что это был за ангел на фоне залитой светом террасы! Она вся сияла, как молочница Вермеера. И белоснежный фартук на ней сиял, и нож в её руке сверкал сталью.

– Дорогая, вот и вы! Вам нетрудно принести петуха из курятника?

Я замешкалась, соображая. Почему я должна была нести петуха? Я хотела сказать про юношу в окне… С другой стороны, я бы хотела принести петуха. Не знаю как, рассуждала я, но это странное действие могло бы мне как-то помочь разобраться с мыслями… могло бы отвлечь. Во всяком случае, оно не выбивалось из череды странностей этого утра. В конце концов, кто ж ещё, если не я? Мой вид располагал более чем для похода в сарай. Куда ещё? Я всё драматизировала. Очевидный признак никчёмности.

Я нашла петуха рядом с дверцей. Он всё знает, думала я. Он гордый представитель рода своего и готов доблестно встретиться со смертью клювом к клюву. Я осторожно подобрала его, а он отвернулся. Должно быть, уже был наслышан о моём моральном падении.

– Знаешь что, зато такие, как я, живут дольше, – поделилась я. – Другое дело ты. Сгинешь в расцвете лет, просто потому что гордость не даёт тебе бороться с глупцами.

Да уж, хороша моралистка! Вместо того чтоб отвлечь добрым словом и утешить смертника, я тыкаю живое существо клювом в его грехи, как обвинитель перед приговором на суде. По пути из сарая я останавливалась в попытке уловить где-нибудь признаки моего сталкера [4]. Петух не предпринял ни одной попытки сбежать. Это ли не знак, что судьба наша предрешена?

Второй постулат отца касательно похмелья возвещал о неизбежной тяге к философии.

Мы с петухом вошли на кухню, и я прошептала ему на ухо:

– Вот и твой палач, птичка. Последнее слово?

– Вы что-то сказали? – спросила Валентина.

Петух неожиданно брыкнулся, будто почуяв рядом дьявола.

У меня и в самом деле было что сказать.

– Сегодня… сегодня я проснулась и увидела в своём окне парня.

Я сделала паузу, но крёстная не проявила к этой новости хоть сколько-нибудь интереса. Я добавила:

– Он устроился на подоконнике и подглядывал за мной самым бессовестным образом…

– Не нужно, – отрезала Валентина, будто я намеренно говорю одни пошлости.

– Но это правда! Вы не верите мне?

Она оторвалась от нарезки овощей, подошла ко мне и потянулась за петухом. Он занервничал, но, оказавшись в руках синьоры, замер – она взяла его как-то по-особенному. Её лицо было открытым и расслабленным, в лёгкой испарине. Я что-то почувствовала, как будто покой и тревогу одновременно. Покой источала крёстная, я не сомневалась. Должно быть, мне передавался страх петуха. Мне казалось, будто любое своё движение в руках Валентины он расценивал как смертельно опасное.

– Девочка моя, я сожалею, что вас задело присутствие матроны на танцах, но вы ещё слишком молоды, чтобы понять, как мало требуется для катастрофы.

– Вы преувеличиваете, – я попробовала повторить её размеренный тон.

Она покачала головой.

– Однажды вы будете сильно горевать, что поспешили.

– Всё это – общие слова, – сказала я.

Она с лёгкостью парировала:

– Лишь до тех пор, пока они не коснутся вас, дорогая.

– А разве прелесть жизни не в том, чтобы совершать ошибки? – возразила я.

Она не сводила с меня взгляда, будто пыталась залезть в мои мысли. Ей не стоило так утруждаться, ничего нового для себя она бы там не нашла. Она развернулась и подошла к разделочному столу. Я только сейчас отметила, как потускнел свет в доме после того, как я вернулась с улицы.

– А что, если это любовь? – заметила я.

Синьора обернулась ко мне, у неё были слегка изумлённые глаза.

– Вам известно о таком чувстве? – спросила она.

– Любовь – кратковременные вспышки. Чем короче, тем честнее и прочнее счастье. Всё, что длится дольше одного сезона, – безумие, берущее человека в плен.

Валентина покачала головой. Её губы, взгляд – во всём я ощущала презрение к себе.

– Вы даже представить не можете, как далеки вы от сути.

– Согласитесь, у каждого своя правда, – настаивала я.

Я знала, что говорю. Мысли о недолговечности чувств принадлежали отцу, и я находила их окрыляющими. Представим, что любовь – это облако, белоснежная вата. Ты носишь его на руках, вдыхаешь его, спишь на нём, укрываешься в нём. Со временем облако пачкается, чернеет, наливается влагой, тяжелеет. Превращается в камень, путы. И ты постепенно немеешь под грузом, отмираешь. Отец говорил: «Главное – успеть вовремя уйти, иначе тебя сломает». Разве это не самый гуманный способ любить, когда отпускаешь облако, пока оно ещё способно лететь, пока оно столь же истинное, каким ты его встретил? Желание удержать, оно же зависимость, – чистой воды эгоизм.

Мамочка, как ты там?

Валентина ничего не ответила. Почему-то теперь меня возмутило подобное ко мне отношение, словно я была сущей идиоткой, достойной только сочувствия.

– Да вы же сами никогда не испытывали того, о чём говорите! – почти крикнула я.

Как мне хотелось в тот момент её унизить, так, чтобы ей надолго запало в душу. Растоптать этот её покой, расшатать непоколебимость её слов, убеждений.

Мой эмоциональный вихрь не потревожил ни одного мускула на лице крёстной, как всегда. Её голос прозвучал успокаивающе тихо:

– Есть ошибки, которые не страшно совершать. А есть такие, которые ничему вас не научат, но оставят в вашей жизни чёрное несмываемое пятно. Потому что, потеряв однажды голову, её не вернёшь назад.

Острый нож воспарил и жёстко ударил по каменной столешнице. Голова петуха отлетела на пол, и я почувствовала, как во мне засуетились устрицы. Я прикрыла рот, боясь, что не сдержусь. Я чувствовала, как посмеивалась мысленно надо мной Валентина. Её фартук оказался забрызган петушиной кровью.

– Вы, должно быть, видели Пьетро, – между делом сказала Валентина, теперь она перевязывала петуху лапы. – Я наняла этого юношу для помощи по хозяйству. Очень ловкий, думаю, амбидекстр [5]. Он смотрит за виноградниками, деревьями, чистит бассейн, привозит продукты и ещё по мелочи.

– А подглядывать за людьми в его обязанности тоже входит? – ожила я внезапно.

Крёстная вытерла пот со лба.

– Дорогая, вам не сложно?.. – Она указала на металлический таз.

Я выполнила её просьбу. Тушку подвесили над столом, привязав за ноги к деревянной балке. Теперь вся крошечная петушиная жизнь стекала тихой струйкой. Металлическое дно постепенно становилось алым. Меня захлестнуло чувство дикой несправедливости. Кто решает, кому какая роль достанется? Мне захотелось спросить об этом отца. Я бы могла написать ему письмо, но решила, что у него сейчас и без меня хватает головной боли в виде мамы. Я бы поговорила с Нино. У него всегда есть ответ на вопрос, если вопрос о боге и его обязанностях.

Валентина подняла отрубленную голову с клювом, а я медленно направилась к двери. За спиной спокойный голос крёстной меня спросил:

– Вы будете завтракать?

– Я пройдусь, – сказала я.

Валентина, с кровью на фартуке и мёртвой головой в руках, мне улыбнулась.

Каждый день казался жарче предыдущего. Вчера меня это приятно волновало. Сегодня мне было лет сорок – прямо под стать сорока градусам в воздухе! И я всерьёз подумывала обзавестись гигантским лопухом, вроде синьориной шляпы. Странствие водило меня кругами вокруг нашего дома, затем хозяйского; сегодня оно меня изнуряло. Я прошла виноградники, спустилась по склону и пересекла оливковую рощу. И снова оказалась у своего окна снаружи. Я словно что-то потеряла и не могла сообразить, что именно и где это произошло. Долина пеклась в лучах раскалённого добела солнца. Ни намёка на самый лёгонький ветер. Деревья за моей спиной молчали. Гравий ни под чьими ногами не шуршал. Ни одна птица не звала другую. Я подняла голову и, прищурившись, посмотрела на бледный лазурит неба. Неужели кто-то вправду за мной оттуда следил? По крайней мере, Иисус знал толк в морепродуктах. Но, может, он дошёл до этого путём ошибок? Скажем, съел однажды устрицы, пережил несварение и впредь нарёк эту пищу «нечистой»…

Меня отвлёк урчащий звук мотора где-то вдалеке. Я нырнула за угол, скользнула вдоль хозяйской виллы и, потеряв нить рассуждений, запыхавшаяся, очутилась у аллеи кипарисов. Там, под одним из деревьев, рычал повыцветшего красного оттенка мопед, с которым возился Пьетро. Я спряталась за ствол кипариса, и смелыми оказались только кончик моего носа с краем глаза. Мотор глох, потом взвывал, как зверь, меченный калёным железом, а затем кряхтя, словно испускал дух. И так несколько раз, ещё минуты две-три, пока я наблюдала широкую гибкую спину Пьетро – спина была невозмутима, как и весь остальной Пьетро. Но вот, очень уж скоро, мопед издал здоровый рык. Даже я услышала, что нужный рык отличался от всех предыдущих болезненных рыков. Пьетро, уже не столь флегматично, укротив своего красного коня, вскочил на него и унёсся вдаль, оставив за собой клубы пыли.

Итак, о чём я? О боге, кажется. Я искала его в небе, и, вполне допускаю, он тоже меня давно искал. Но небо молчало, я молчала, и пока мы не находили слов друг для друга, мне было просто необходимо чем-то себя занять. Здесь моя маленькая гадина права – не стоит женщине бездельничать, иначе женщина запутается окончательно.

После бранча – Валентина ни о чём меня не спрашивала и была самим ангелом – мне непременно понадобилось вернуться к позавчерашним салфеткам. По правде, лишь к одной – оказалось, я едва начала. Я провозилась больше трёх часов, и до момента, когда крёстная позвала обедать, вся извелась. Я даже не сразу поняла, что ела блюдо из новопреставленного петуха, так как меня саму в тот миг пожирала изнутри внезапная пустота. Меня съедали заживо, но теперь я уже не сомневалась – ко мне через странную боль в теле пробивался бог.

Я много думала о самых разных и запутанных вещах, и это единственное, что хранит моя память о вечере того понедельника. Но следующий день помнится мне ясным, потому как был совершенно обычным. После завтрака приехал Нино, привёз нам с крёстной по букету цветов. К тому моменту я, позабыв где-то салфетку, уже окончательно протрезвела, и ко мне вернулось самообладание. Так что Нино нашёл меня заново неверующей и бултыхающейся в бассейне. Я ещё никогда не принимала коралловые георгины, находясь в воде.

– Ты сегодня ещё прекраснее, – сказал мне Нино.

Что он имел в виду? Что жалеет меня? Лучше бы он принёс бутылку вина.

– Ты всем это говоришь, – заметила я.

– Только маме, клянусь, – решительно заверил он.

– А Валентине? – подумав, спросила я. – Валентине ты такое говоришь?

Синьоры рядом не было, и ей только предстояло получить свой букет. Нино купил для неё хризантемы, и меня это привело в дичайший восторг. Я никогда не видела этих цветов в начале лета и решила, что Нино – волшебник. Хотя известно, что деньги могут всякое. Но больше меня очаровала мысль о хризантемах для Валентины как о тонком намёке на её прощальную красоту. Они осыплются совсем скоро. Синьоре так недолго оставалось, думала я и находила в этом светлую ещё печаль, от которой мне когда-нибудь предстояло бежать самой.

Нино что-то ответил, но я уже не слушала. Какое всё-таки изумительное время – лето. Тогда я ещё не смогла бы назвать точную причину внезапно объявшего меня спокойствия. Но было ощущение, как если бы я выиграла в лотерею и со дня на день ожидала крупную сумму. Я уже упоминала, что деньги как таковые меня не волновали, но чувство свободы, которое они дарили, её сладостное предвкушение – всё это вполне могло вызывать во мне трепет, комфорт, умиротворение. Я считала, что обрела гармонию.

И ещё – куда-то испарилось чувство стыда. Стыда перед Нино за неудавшийся вечер, стыда за колкие мысли о синьоре, стыда как вообще такового. Вы меня поймёте, когда услышите, что в то утро я плавала без бюстгальтера от купальника. Я не была вульгарна, я находилась в воде и позволяла лишь угадывать себя, однако чувствовала, как это придавало новый виток в наших с Нино отношениях. Ему хватало заученного такта делать вид, словно ничего не происходило, только как же наш состоявшийся поцелуй? Нино был славным мальчиком, но мне хотелось видеть больше решительности с его стороны.

Днём я с порхающей лёгкостью согласилась порисовать с синьорой на пленэре. Синьора моя, синьорина, девочка моя смешная, моя просто Валентина. Длинный балахон забвения, шляпа-тайник, и это если учесть, что мы сели под навесом. На мне всё ещё был купальник – но уже полный ансамбль, я щадила чувства крёстной, – однако долго в укрытии я не продержалась. Мне казалось, что река лета проплывала мимо меня, в неё тянуло вернуться, поэтому я отделилась от крёстной и перетащила свой мольберт за теневую черту, туда, где была моя стихия – с разогретой землёй, сонным временем и пустыми миражами мыслей. Периодически ко мне подплывала гротескная армада из соломенной шляпы и балахона, последний при движении крёстной струился, как знамя. Синьора подсказывала, где я совершала очередную ошибку, напоминала о существовании разбавителя и что перспектива всё ещё не вполне правильно выстроена. А я вообще не знала, что я её выстраивала. Я малевала два холма, стекающихся к середине, образуя нашу долину, и была всем довольна.

Синьора хотела научить меня видеть больше, чем было показано, а меня больше заботило, когда синьора уже начнёт готовить себя к выходу. Нино пригласил нас на ужин с танцами, любезно заверив, что заказал столик в другом ресторане, что недалеко от «танцев, гораздо лучше позавчерашних». Его галантная скрупулёзность подкупала.

Позже я прогулялась, не в виноградники, а к подъездной аллее. Там я немного прошлась вдоль кипарисов и, кажется, тогда впервые отметила их покорную, тихую, будто спящую, торжественность – их гнёт судьбы. А вы замечали, каким сиротливым, бедующим кажется кипарис, этот прекраснейший юноша с закрытыми глазами, обернувшийся деревом, когда стоишь к нему совсем близко?

Вечером мы с крёстной снова были независимой, по её решению, – и комичной, по моему мнению, – парой гордых феминисток. Её карета везла нас в Сиену, и я наслаждалась каждой секундой нашего пути. Я лежала на дверце с открытым окном и вдыхала свежесть, нёсшуюся мне навстречу, мои волосы беззаботно трепетали. Уже рассыпались звёзды. Сегодня я была счастлива и много улыбалась просто так.

За ужином царил бонтон. Я пригубила бокал шампанского, выказывая, что мне кое-что известно о достоинстве. На мне было очень простое платье – свидетель моих лет, не нуждавшихся в акцентировании. Много позже я поняла: в юности мы утрируем только свои драмы, а на свою красоту плюём, пока она что-то естественное, само собой для нас разумеющееся. В зрелости – независимо, сколько головой и душой вобрали, мы стараемся подчёркивать внешние достоинства, если таковые остались.

Валентине повезло: вечер был её временем, её возрастные моменты приглушались, безукоризненный макияж делал ей множество комплиментов. Наконец-то загорались её усталые глаза, очерчивались скулы, складка рта становилась мягче, чувственнее, губы под тёмно-красной помадой заманчиво скучали, как две спелые вишни в летней прохладе вечера в каком-нибудь таинственном саду. Уверена, в своей юности Валентина была интересна, но не так выразительна, какой её делали зрелость и магия ночи. Валентина была женщиной ночи. Великолепной женщиной великолепной ночи. Но я должна сказать о её платье – не сомневаюсь, этот шедевр был её рук творением, – из какой-то диковинной ткани цвета камня оливина, оттенка, который по всем правилам должен бы указывать на ваши недостатки, но это был не тот случай – крёстная выглядела восхитительно.

Мы снова пришвартовали Валентину у барной стойки. Её одиночество вновь не могло быть долгим – статные набриолиненные синьоры чарующе демонстрировали ей крепкие зубы (а кто – протезы) ещё на входе. И мы снова с Нино целовались, уже на третьей композиции, на этот раз по его инициативе. Его губы были мягкими, внимательными, изучающими, и в какой-то момент мои сделались внезапно жадными. Им хотелось – им срочно понадобилось избавиться от желания, от мучения, как вызревшему плоду не терпелось упасть с яблони.

Я впервые ощущала такой порыв при непосредственном участии мужчины и почувствовала, что несколько озадачила – или напугала? – Нино. Его прикосновения не становились требовательнее, мы топтались на одном месте во всех смыслах. Возможно, Нино и в самом деле никому не дарил до меня георгины. Возможно, Нино в свои двадцать пять находил меня идеальной на роль спутницы всей его жизни. Возможно, я в самом деле напоминала ему мать.

С той минуты вечер потянулся для меня одной нескончаемой песней, и в какой-то момент я всё-таки призналась Нино – и самой себе, – что хочу коктейль. Мы протиснулись к бару, где на меня обрушилась феноменальная тоска, обуял момент горького поражения. Теперь я смотрела на Нино по-другому – сквозь шум и скуку. Неужели я в самом деле нравилась ему настолько, что он намеревался превратить наши едва затеявшиеся свидания в нечто особенное? Неужто так требовалось ему впечатлить меня своей теплотой, безобидностью, уважением и неужто не хотел он ничего взамен? И не понимал он, что ли, всей прелести, что несла в себе юность, не чувствовал её банальных основ? Или, может, наоборот – он был гиперчувствительным, а всё, что предлагала юность, по его мнению, было незначительными проделками жизни?

Меня обижало моё глупое положение. «Оскорбить шлюху» – наконец-то я поняла значение этого нелепого сочетания слов, где-то мной услышанных. Ведь я была не по годам безнравственна и цинична, как предпочитала считать, но я совсем не собиралась разбивать Нино сердце. Я заглянула в его лицо прямым, не таящим второго смысла взглядом, провела рукой по его волосам, они чуть взмокли. Он выглядел совсем юным, трогательным, в сущности, он был мальчишкой. Я произнесла с сочувствием к нему, почти торжественно:

– Боюсь, я слишком стара для тебя, мой замечательный друг.

Он ответил всполошёнными, взывавшими к материнской ласке глазами.

– Не расстраивайся, ты хороший. Но слишком хороший, чтобы я нарушала твой образ жизни. – Я закрепила сказанное опрокинутым залпом коктейлем.

– Ты мне необходима, – вдруг обратился к моему состраданию Нино.

– Мне скучно.

– Ты не понимаешь…

– Остановись, прошу. Не унижайся. Мне, в конце концов, неловко, – я соврала.

Было обидно за себя и скучно, не более.

– Дай же сказать! – Он схватился за голову.

Мне и впрямь могло стать неловко, но не за своё равнодушие, а за отсутствие у него гордости.

– Не нужно, – я решила быть с ним резкой, – не нужно говорить, какая я расчудесная. Девушке об этом и так известно.

Бедняжка Нино стоял и набирал воздух в лёгкие. Что сказать этой глупой девчонке, думал он наверняка, когда в его спину уверенно постучалась чья-то ладонь.

– Вот он, живой! А мы его три дня по барам ищем! Вечер добрый! Я – Сатурнино! Наверняка этот засранец вам ни слова обо мне не говорил! А ведь он украл часть моего имени! Ха-ха!

Ловкая, как и её хозяин, рука Сатурнино дружески свисала с шеи Нино, другая держала стакан виски.

– Это Сатурнино, – представил Нино и, кажется, обрадовался, что у него нашлись хоть какие-то слова.

– Орнелла, – я протянула руку.

У Сатурнино было больше, чем имя Нино. Из того, что увлекло сразу, – лисий взгляд и крупный выразительный рот, лёгкая щетина, уколовшая мне при поцелуе опистенар [6] (словечко, позаимствованное у просто Валентины), и ещё одно несомненное достоинство – от него не пахло лавандой, а разило жарким летним днём. Он сообщил, что был тут с друзьями и что с радостью бы от них избавился.

– А вы давно вместе? – спросил он, пока доставал сигарету.

Нино вновь вобрал в себя воздух.

– Мы друзья детства, – опомнилась я.

Нино захлопнул рот.

– А, как мило! Чёрт! – Он хлопал себя по карманам. – Зажигалка в машине осталась. Отдыхайте, голубки, ещё увидимся!

Сатурнино шлёпнул Нино по плечу и подарил мне улыбку, острую, как бритва, а затем пропал с энтузиазмом вихря, разбившегося о скалы. Нино нервно выдохнул и сказал:

– Ты хмурая.

Я и в самом деле хмурилась.

– Скажи, чего тебе не хватает во мне?

– Дело не в тебе.

– Тогда чего тебе сейчас не хватает? – Он пожал плечами.

Он выглядел смешным, я едва сдержала улыбку.

– Мне нужно больше звёзд, Нино, больших и ярких.

Он ничегошеньки не понял.

– Я сейчас…

Он последовал за мной, пришлось останавливаться.

– Я в дамскую комнату, Нино.

Он продолжал жалобно смотреть.

– Закажи мне ещё коктейль, ладно?

Наконец – кивок. Поручение вроде бы его отвлекло, встряхнуло. Нино был верным, я находила в том очарование и тоску одновременно. Хотя просьбой я вернула его в призрачную зону комфорта, не сомневаюсь, что и он понял нелепость похода за огнём в машину, когда некурящими вокруг были только мы с ним. Да, забыла сказать. Валентина занимала другой конец барной стойки, её отвлекал весьма импозантный синьор, зрелый, активный – прям разудалый, потому я нисколько не винила её за халатность. За то, что не уследила за мной.

У Сатурнино был большой рот и пухлые губы, его язык стал первым, побывавшим в моём рту. Толчки моего сердца говорили, что я пустая, неосмотрительная и всё делаю правильно. Мы целовались в его машине, над нами с двух сторон тенью нависали дома. Наверное, Сатурнино всегда парковался в узких тёмных переулках, чтобы водить туда своих жертв. Нас скрывала тьма, и мне нравилось касаться Сатурнино. Мне было тепло от его сочных губ, паров виски, от ночи, музыки, катившейся праздничным эхом с танцев. Его руки были чуть ниже моего затылка, большим пальцем он ласкал мне щёку, я ощущала притяжение и то, как спешила во мне кровь. Он был мужчиной, по крайней мере, в обращении. Он оторвался от моих губ и спросил, хочу ли я сбежать отсюда.

– Хочу улететь на Сатурн.

Думаю, я ответила самой неоригинальной пошлостью, наверняка ему часто приходилось её слышать.

Мотор едва рыкнул, как мою руку кто-то схватил.

– Кажется, мы не знакомы, – сказала Валентина, глядя мимо меня.

Сатурнино выругался, добавив:

– Это ещё кто?

– Что вам здесь нужно? Уходите! Убирайтесь! – я немедленно закричала в страхе за момент – такой волшебный и уже ускользающий. Попыталась высвободить руку, но сделала себе только больнее.

– Вылезайте из машины, Орнелла, – холодно сказала синьора.

Я брыкалась и вопила, как иерихонская труба:

– Кто дал вам право! Вы мне не мать!

Сатурнино был моим вторым голосом:

– Она не хочет, слышали? Кто эта сумасшедшая?

Длинные пальцы Валентины вдруг разомкнулись, моё запястье мигом заныло болью. Помню, какую неловкость я ощущала перед Сатурнино, сидя там, как наливалось краской моё лицо. Я хотела извиниться перед ним, сказать, что он тут ни при чём, прежде чем вгрызться в глотку синьоре, как он заговорил первым – опрокидывая, топча меня как дешёвку, обличая тщету моих надежд:

– Она сама притащилась, приятель. Ты же видел, я её не звал!

Я потеряла нить мыслей и взглянула на него. Это был хитрый жалкий прохвост, чей рот я не побрезговала посчитать воротами в рай. Его руки, лицевые мышцы, сумеречная синева глаз – всё было раздражено. Он поглядывал в сторону, где во мраке чертился силуэт, почти мираж. Нино, покинутый мой преторианец, с коктейлем в руке. Собрав, что от меня осталось, я вытащила самоё себя из машины, словно оплёванную. И попыталась отгородиться какой-нибудь иллюзией, пеленой обмана, прострацией от набухавшего чувства стыда, чувства мне не свойственного.

– Ну, надеюсь, вы там разберётесь. Чао! – Сатурнино сорвался с места.

Быть униженной дважды за вечер – я побила собственный рекорд. А эти двое там в полутьме стояли, будто мать с сыном. Мать только что заступилась за сына. Наше положение казалось на редкость убогим.

Я пыталась стереть тот вечер из памяти, он не вписывался в общую картину моего лета, которую я себе обрисовала. Следующим утром я проснулась очень рано, чтобы успеть наверстать и урвать от моего лета как можно больше. Поставила вариться кофе, взяла из блюда гроздь винограда и вышла на террасу, где июнь встретил меня овевающим шелестом оливковой рощи. Надо мной сверкала небесно-синяя чаша неба. Я не занималась самоедством, не вспоминала Нино и не размышляла, была ли в чём-то моя вина. Я всецело доверялась подсознанию. Подсознание командовало моим телом, и в то утро оно потянуло меня совершить моцион.

Мне нравились мелочи дня, эти крошечные хрусталики, из которых клеилось тихое счастье. Ступать босиком по земле или когда ветер раздувал мои длинные тёмно-русые волосы, и при всём при этом нравилось упиваться мыслями о себе как о явлении природы, с которым нужно мириться, которое столь же объяснимо, как гроза или туман. Конечно, я рассуждала подобным образом и всецело перекидывала ответственность за свои помыслы и деяния на природу, которую, известно, невозможно в чём-то обвинить. Но ведь и юность нельзя в чём-то обвинять, юность – самая уязвимая часть природы. Природа – только она имеет какую-то значимость. Она есть суть жизни, а бог, снобизм, политика – подложные смыслы, придуманные человеком. Я знаю, что бога нет. Зачем вы меня учите? Оставьте! Оставьте меня! Забудьте меня! Ветка падает в реку, её несёт, крутит, бьёт о камни порогов. Есть ли у неё предназначение?

Я заметила издалека мопед Пьетро, стоящий где и раньше, под кипарисом. В памяти всплыли глаза, смотревшие на меня из окна как на предмет в выставочном зале. Меня до сих пор удручало их спокойствие – как экспонат я не вызвала в них ни единой эмоции! Но не хотелось бы вновь во всём этом копаться. Свидетель моих беспокойств, моя салфетка, многое бы вам порассказала, если бы могла.

Бежать и отыскать Пьетро – вот затея куда заманчивей. Я решила, что сделаю крюк вокруг виллы и загляну на всякий случай в гараж – напрасно. А затем, миновав бассейн, сарай и оливы, я вернулась на террасу, откуда мне и предстала фигура Пьетро, обрезающего поодаль побеги винограда. На нём была та же рубаха с закатанными рукавами, те же серые рабочие брюки, а всем его существом владело уже знакомое мне спокойствие. Я наблюдала и раскусывала виноградины, их сок приятно брызгал в рот. В какой-то момент я видела одинокую вольную чайку, с сильным телом, с большим и гордым размахом крыльев.

Я попыталась представить наш с Пьетро диалог. Это было несложно, жизнь Пьетро почему-то виделась мне ещё более плоской, чем моя. Он ходил в одной и той же одежде, ел одну и ту же пищу, видел одни и те же лица. Он жил в какой-нибудь лачуге, круглый год тёмной, спал на стоге сена вместо матраса и вечера проводил, наблюдая пасущихся коров. Его таинственное мрачное жилище увешано крюками для всякой ветоши и металлическими прутьями с разными петлями на конце. Он моется во дворе в лохани, всюду снуют куры, бараны и утки. Он не знает, кто президент Италии, – я, кстати, тоже, – не доучился до последних классов и первые тоже не посещал. Он родился в землянке, его яслями была кормушка для скота, у него шестеро братьев и сестёр и ещё столько же умерло при рождении. На вид ему двадцать пять или около того, но, может, он гораздо младше. У него широкая спина с привлекательным изгибом в профиль, хотя привлекательный – не вполне точное слово, потому как привлекало в нём многое, чисто внешне, и чтобы не быть банальной, я хотела бы подобрать иное, найти более индивидуальное определение изгибу его спины…

Послышался какой-то шум позади меня. Запахло горелым. Я забыла про кофе на плите! Ну да ладно, Валентина вымоет.

Но, возможно, Пьетро был единственным ребёнком и до сих пор жил с родителями. Отец водил его в бордель ещё тринадцатилетним, а мать учила литературе и истории, и теперь в двадцать пять Пьетро был пресыщен всеми полученными знаниями, и лишь работа руками в таком уединённом месте, как вилла синьора Флавио, позволяла ему оставаться наедине с собственными желаниями и помогала обретать своё внутреннее естество, не запачканное внешним миром…

Скрипнула створка печи. Валентина что-то пекла…

Или Пьетро не имел своего жилища, и скитался он на своём мопеде по всей Тоскане, и обрезал побеги, чистил бассейны на виллах, привозил продукты, а ночевал где придётся – в таверне или в поле, может, в чьей-то постели, и тогда получал чаевые. У него был чёткий график работы с картой в заднем кармане брюк. На ней обозначались дома, что он обслуживал, были расписаны дни, было отмечено, у кого имелся виноградник, а у кого ещё какие плантации, у кого был бассейн, а у кого – жена, которой требовался любовник. Или у него совсем не было графика, он разъезжал лишь по тем местам, куда хотел сам, зная, что его всё равно ждут. Ждут деревья, ждут побеги, ждут хозяева и, как выразилась Валентина, разные мелочи.

Резюмируя вышеизложенное, наш с ним разговор наверняка свёлся бы к банальному молчанию. Я вообще не считаю, что разговаривать с Пьетро – самое интересное, что можно придумать… Но тут вернулась ко мне реальность – благодаря звяканью кружки о блюдце. Я обернулась. Валентина вынесла мне кофе и одарила внимательным взглядом. Утро пока что не имело над ней власти. Ранний свет очень деликатно, без всякой грубости, касался её великолепного усталого лица. Я сделала вид, что уже позабыла вчерашнее, улыбнулась, взяла в руки кружку.

– И как часто сюда захаживает Пьетро? – спросила я тоном, каким, должно быть, начинают любую скучную светскую беседу.

Помолчав, Валентина отвела взгляд на виноградники за моей спиной, сцепила пальцы рук.

– Он с головой дружит, сам видит, что и как часто требует внимания.

Клянусь, моё последовавшее ёрничанье вышло само собой.

– Вот как! И что же требует внимания здесь больше всего?

Она медленно вернула ко мне взгляд, подёрнутый дымкой, в нём застыло сомнение, почти недоверие. Спустя долгую паузу, преисполненная своим фирменным самообладанием, она произнесла:

– Я бы посоветовала вам заняться чем-то полезным для ума. Почитайте, наконец, Библию, я оставила для вас закладки. А этот юноша – не вашего образа жизни.

С моих губ слетел смешок.

– А, так с ним спите вы?

– Прошу! – резко сказала она.

Я не удержалась:

– Нет, я почему спрашиваю – не хочу, чтобы потом возникло недоразумение, когда с ним буду спать я.

Я даже не поняла, когда Валентина успела оказаться рядом, но в следующую же секунду она влепила мне пощёчину. Её, вне сомнений, этому где-то учили. Мне сделалось больно, как ещё никогда в моей жизни, пылала вся левая сторона лица. Синьора молча удалилась на кухню. Я отвернулась, испытывая мучительное жжение, понимая, что вчерашний захват запястья мог выйти куда сильнее.

Оказалось, Пьетро стриг побеги уже совсем неподалёку. Конечно, он слышал каждое слово, должен был. Что он обо всём этом думал? А похоже, что плевать он хотел на наши женские склоки. Во всём облике Пьетро сквозила выдержка, его, казалось, волновала только его работа. Но, может, в нём преобладала воспитанность, не позволявшая лезть на рожон в отношениях с хозяйкой? Тоже мне, кавалер! Был бы у него характер, он поднялся бы сюда и защитил меня, даже под угрозой увольнения. Нет, вся его безмятежность меня просто с ума сводила! У него хватало наглости глазеть на меня, спящую в неглиже, а теперь ему безразлично – абсолютно неважно, что я испытывала боль.

Что за животное!

Нино тотчас воспылал бы заботой ко мне, нежно расцеловывал, задаривал бы экзотическими букетами… Нино, Нино… Где ты? Любишь ли ты ещё меня – беспутную глупышку, свою взрослую падшую юную даму, своего предателя?

Я осушила чашку кофе одним глотком и хрястнула ей по столу. Как только не разбила. Тут же юркнула прямиком к бассейну, где скинула с себя всё – майку, шорты, трусы. Постаралась, чтобы мой нырок услышали все. Солнце уже нагрелось и понемногу ползло вверх по пустынной синеве. Наступало моё время, когда палящие лучи, когда зной и горячие струйки ветра, и всё пустое. Дитя тьмы Валентина, как настоящий вампир, запряталась в тенях дома. Старая ведьма!

Но мне всё равно было горько от того, что случилось.

Пролетали часы, один за другим, сотни минут – моего купания, моих страданий, моих смятенных чувств. С каждым мигом их градус опускался, я эмоционально остывала, затем какая-то деталь воскресала в памяти и возвращала былой накал. Но постепенно всё стихло. Я лежала на животе и живой стороне лица, прижавшись голым телом к горячим плитам рядом с водой. И солнце было прямо надо мной. Грело меня, успокаивало, о чём-то шептало. Долго я не могла расслышать мысли, залетавшие в голову, – они испарялись, ещё толком не сформировавшись.

Я задремала и проснулась, только когда захотела пить, или, может, меня разбудили шаги, тихие, почти крадущиеся. Я решила не двигаться. Мной овладело странное любопытство. Кто-то медленно подошёл ко мне, чья-то тень упала мне на спину. Кто мог быть настолько смелым, чтобы предстать перед моими голыми ягодицами, сверкавшими страстным человеческим началом, да не просто человеческим – началом самой юности? В тот момент я испытала загадочное возбуждение. Первое в своём роде. Оно не отпускало и становилось увереннее, я попыталась продлить его и даже перестала некоторое время дышать. Напрасно! Трепет остался, когда я вновь задышала, и был он преисполнен чем-то неизвестным, головокружительным, словно попадаешь в поле ярких цветов, чьи краски и ароматы лишают покоя, открывают тебе секреты, ты видишь новое и только самое прекрасное из мира вокруг.

Я поняла задним числом: ты молод, когда мысли о теле рождают в тебе счастье, и ты стар, когда тело, приди оно на ум, взывает к спасению от боли и угрюмости.

Какое чувство вызывало моё тело в мыслях смотревшего? Я желала, чтобы это стоял Пьетро. Пускай узнает, как была я на самом деле прекрасна, пускай забудет, чему был свидетелем в то утро. Вот настоящая я, в своей стихии, вот каким было моё истинное тело – лёгким, живым, исполненным покоя, неги; упругим, как созревающий плод, полный цвета и сока; с шелковистой кожей, стройными ногами, вёрткими бёдрами, отливавшими матовой белизной.

Пускай ему не дают покоя мои волосы, жалеет пускай, что не касается и не гладит их. Пускай будет совестно ему, что не вступился за меня. Пускай не мнит о себе чёрт знает что. Хотелось как следует его проучить. А как же его спина, вы спросите? Я и сама уже вспомнила, что не подобрала спине его точного определения!

Но что, если это всё-таки была крёстная?..

Обычно вот так она и стояла над душой, желая выяснить, что у меня на уме, – хотя там всегда одно и то же. Но, может, она хотела позвать на обед. Я открыла глаза, повернула голову, прищурилась и увидела молчаливого, загадочного Нино, его силуэт находился в немного зловещем контрсвете. Я села и прижала колени к груди. Он продолжал молчать, глядя на меня сверху вниз. А мне хотелось, чтобы он наконец сказал что-нибудь. Что-то скудное и противное во мне поднималось, видимо, неловкость за то, как я поступила с Нино. Ах, если б он отвесил мне оплеуху – по здоровой стороне, разумеется! Мы хотя бы продвинулись в наших хиревших отношениях. Хоть в расчёте оказались бы. Не вижу, честно говоря, у нас более здорового пути.

Ну, давай, скажи уже, что вы оба – ты и твоя мать – презираете меня.

Нино сжал кулаки.

– Орнелла, дорогая Орнелла…

Я закрыла глаза. Сейчас он меня ударит…

– Я, кажется, понял, в чём моя ошибка. Было недостаточно звёзд, так? Дело только в звёздах? Их нужно больше, нужно выше к ним, ты ведь этого хочешь? Скажи что-нибудь. Орнелла! Я знаю место, где они обитают. Я всё буду делать по-другому, как ты хочешь. Согласна?

Немыслимый поток бреда! И я должна была с ним соглашаться, хоть из жалости. А тон, монотонность этой речи… Нино словно путал звёзды с устрицами.

Я молчала.

– Ты согласна? – спросил он дважды, не давая угаснуть своим ничтожным душевным переживаниям.

Я уставилась на наш домик.

– Послушай, у тебя лицо красное, опухшее.

– Я заснула. Должно быть, сгорела, – равнодушно сказала я.

– Как бы не хватил солнечный удар. Хочешь, я принесу чего-нибудь выпить? Фруктовый сок или…

Я качала головой. Где-то у дома послышался птичий гомон, похожий на ссору двух влюблённых.

– Знаешь, кто такой амбидекстр? – спросила я.

– Конечно. Леонардо да Винчи, например. Это человек, хорошо владеющий обеими руками. А что?

Я пожала плечами, как будто это заковыристое слово я только что подслушала у птиц, и сказала:

– Боюсь, злая мачеха меня теперь не отпустит.

Нино нервно рассмеялся.

– Ты ведь несерьёзно?

Я дала понять, что вполне серьёзно. Он тут же успокоился и произнёс:

– Я обсужу это с ней.

Теперь я улыбнулась.

– Ты очень смел. Ты когда-нибудь бывал у Валентины в комнате?

Нино покачал головой.

– А что?

– Нет, ничего.

Он поглядел на балкон с бугенвиллеей, на плотно зашторенные французские двери, ничего не понял и снова воззрился на меня, его брови застыли в смятении.

– Так что… насчёт нас? – спросил он.

Я подумала. Когда я лежала и не видела его, мне было необычайно хорошо. Была ли в том его заслуга? Или на его месте мог быть кто угодно? А если так, то какая вообще разница? Я просто закрою глаза и буду наслаждаться, как и планировала с самого начала.

Я просто улыбнулась в ответ.

Нино, как и обещал, всё уладил с крёстной без моего присутствия. Я же стала с апатией относиться к происходящему. Раз я была упавшей в реку веткой, то решила беззаботно дать себя нести.

Вечером я вышла из спальни, на губах у меня играл малиновый вкус бальзама, он вызывал приятное беспокойство и надежды. Я погляделась в зеркало, висевшее в коридоре. Платье не сильно примялось с прошлого раза, я убрала с плеч волосы. И в этот момент спустилась Валентина. Я невольно наморщила лоб. Она была одета в домашнее, лицо без косметики, волосы без причёски. Значит, мы никуда не едем.

– Вы же обещали, – почти без сил сказала я. – Мне казалось, вы всё уладили…

Она подошла ко мне совсем близко.

– Девочка моя, я хочу помириться. Хочу, чтобы мы обе стали доверять друг другу. Прими от меня, пожалуйста, это.

Она протянула крестик на тоненькой цепочке из серебра, он упал мне в ладонь. Я смутно представляла, что происходит.

– Ты носила такой, когда была маленькой. Надень его, чтобы я могла быть за тебя спокойна.

– Вы выпили? – спросила я, дав волю языку.

Валентина ответила кроткой улыбкой.

– Сегодня я остаюсь дома и не буду вам мешать.

– Вы это всерьёз или сейчас вы рассмеётесь и окажетесь самой подлой крёстной матерью всех времён?

Её рука коснулась моей припухшей щеки.

– Нино уже ждёт. Ты хороша.

Я сконфуженно двинулась к выходу. Уж я была хороша! Особенно хороша была левая моя щека, кстати, которая со значительной частью меня не верила в синьорину искренность. Но вот я в дверях, уже кидала взгляд на прощанье, а коварного смеха так и не случилось.

– Наденьте крестик, дорогая, – напомнила мне Валентина.

Что же задумала ведьма?

Я вышла на улицу, выполняя синьорину просьбу. Крестик коснулся меня и, когда я застегнула цепочку, оказался чуть ниже яремной ямки. Нино ожидал у машины, он был холён, выбрит, от него дорого пахло, но не лилиями. Он ничего не говорил и был гораздо красивее, чем днём, его волосы отливали матовым светом фонарей. Он помог мне сесть и продолжал молчать и загадочно улыбаться всю дорогу. Меня это подкупило, настроение поднялось, я поощрила его старания, сказав, что звёзд сегодня действительно больше, что они выше и ярче, всё как он обещал. Мы заехали в бар, где выпили вина, где Нино обронил единственную за вечер глупость (о том, как крестик шёл моим глазам), где мы поняли, что оба не голодны, и откуда отправились прямиком на танцы.

Всё шло, как я желала, и поцелуй случился, когда мне он понадобился. Манёвры Нино становились убедительнее, его поцелуи – интимнее, наглее. Не казалось ли мне? Не занижала ли я планку? Пока я раздавала Нино оценки за действия, его тонкие руки вдруг обрели силу, он сильно прижал меня к себе, без особой нежности, крестик впился мне в шею. Помню, ещё тогда глубоко внутри я приняла это за нехороший знак. Нино продолжал руководить мной, не отступая, не давая мыслями уйти от него, стал яростно целовать меня. Похоже, он слепо принимал внешнюю грубость за внутреннюю уверенность. Ему категорически не шла любая резкость. Это моя вина. Я бы предпочла его прежнего. Но не брошу же я его в третий раз, тем более сейчас, когда он был не собой только ради меня.

Тогда же мы решили идти дальше. Мы прогулялись до отеля в нескольких кварталах, швейцар приветствовал Нино по фамилии, той, которой был отведён лучший номер на самом верху, «ближе к звёздам». На столе встречало шампанское в ведре со льдом, на кровати – шелка и цветы.

Нино позволил себе оставаться собой в вопросах буржуазности, несмотря на то что исполнял прежде всего мой каприз. Я восприняла это как проявление характера.

Здесь я вздыхаю, даю себе паузу, чтобы решить, как мне следует рассказать о том, что было далее. В каком-то романе я читала, как юная дева с трепетом и подробностями сообщала о своих первых мужских объятиях. Пассаж был смешон, но не вина всякой юной девы в том, что про любовь и плотское всегда читаешь с некоторой ухмылкой и долей снисхождения. Попробую и я.

Я встала у окна и открыла его настежь. Вот и пришёл он, момент таинства, момент расставания, тот каверзный фрагмент жизни, в котором уступаешь миру часть себя, своё прошлое. И неубедительной начала казаться уже моя отрешённость; едва я это поняла – заковал страх. В лицо смотрели звёзды и луна, я чувствовала их равнодушие. Для них мои душевные стенания были стары как мир. И броня моя из цинизма и убеждений, что жизнь есть бренная пустота, размякла и пала. Всё моё на глазах теряло смысл, затягивалось в пески неумолимые, дробилось о скалы – те оказались круче.

Говоря проще, я не хотела Нино. Говоря конкретнее, я, кажется, влюбилась. Не в Нино. Он прильнул к моей спине, пальцами стал гладить плечи, губами прикасаться к шее. Я закрыла глаза, постаралась прислушаться к телу, отпустить мысли. А мысли были об одном – чтобы тело, с которым всё это происходило, было не моим, чужим. «Фортуна ошиблась, пришла не в те двери!» – всё протестовало во мне в комичном духе бульварной прозы. Я не могла заставить себя отнестись к этому серьёзно. Я упомянула страх, но не уточнила его род – я предавала себя, истинную себя, вот что.

Мне подсказывали вспышки, стробоскопический свет в голове – ко мне возвращался призрак, силуэт, в его руках мерцали бликами солнца садовые ножницы. И в медлительности его жестов было что-то напряжённое, тревожное, но это была волнующая тревога. И хотелось задержать его и – неожиданно – любить его, молчать с ним, по-животному обвить его всего.

Пускай это был он, его руки сейчас меня касались, хотели скинуть с меня платье. Но чем больше я хотела, чтобы это был он, тем отчётливее я узнавала скуку в движениях Нино. В тот момент я казалась себе жалкой, ощущала над собой некую издёвку судьбы. Я захотела, чтобы Нино прекратил меня искать, оставил в покое. Да, немедленно оставил меня в покое! Это был не любовный роман, всё происходило со мной, его касания, дыхание, моё притворство. Я вздёрнула плечи, скинув его руки, его поцелуи. Всё это так жестоко!

– Прости… Кажется, я слишком много выпила…

– Конечно, конечно…

– Прости, Нино…

Он уложил меня спать, свалив шелка и лепестки на пол.

– Отдыхай, – успел прошептать он и покинуть номер, прежде чем неловкость сковала бы всё вокруг.

Я начала догадываться, что за игру затеяла моя маленькая гадина. Знала ведь она с самого начала, что отступлю я в последний момент. Да, меня она видела насквозь. И сейчас она, должно быть, сидела у себя на балконе, пила вино и смеялась, жестоко смеялась в компании жестокой подруги своей луны и её звёзд, колючих, точно крестик на моей шее.

Сон ко мне не шёл – какой там сон! – я разглядывала ночь в открытом окне. Эта ночь должна была быть моей. Оказалась она совершенно чужой, проходящей мимо незнакомкой, ставшей невольной свидетельницей моей неудачи. Я лишь на пару секунд удостоилась её внимания, её взгляд, упавший на меня случайно, был полон насмешки. «Очередная страдалица», – если и было что-то в её мыслях обо мне…

Проснулась и очутилась я в какой-то приятной неге. В комнату проникало спокойствие, обитавшее на крышах соседних домов. День был солнечный, в воздухе в косых лучах маялись пылинки, лёгкая уличная сутолока долетала сюда нежным гамом. Первым делом, не знаю почему, захотелось улыбнуться – самой себе, всему вокруг; так в детстве папа учил разгонять опасных чудищ по углам комнаты. Я послушно исполнила это желание. Следом захотелось кофе и фруктов. Поднявшись, я облокотилась на подоконник, и меня охватило сильное ощущение счастья: то ли от вида площадок крыш, пылавших жжёной глиной с желтизной, то ли от свежести, которой недоставало там, внизу. Сиена жила и праздновала жизнь.

Я вдруг прозрела – всё было кончено. Отныне я могла куда лучше ориентироваться в самой себе, в чувствах, которые внезапно вспыхнули и не угасли за ночь. Теперь ни к чему притворство, что я что-то понимаю лучше других. Я осознала, что мне нужен был лишь тот юноша с виноградников, поняла, как это много, почувствовала, каким светом наполнилась пустота внутри меня. Я испытала первое в своей жизни состояние влюблённости.

Минут сорок я принимала ванну. Больше всего меня удивляло – удивляло крайне приятно – блаженство, овевавшее, кутавшее своей лёгкостью, словно одеяло. Я добавила в воду морской соли. Стало покалывать, мне это понравилось, кажется, вот так же неслышно растворилась тяжесть вечера накануне. Всё шло своим чередом, за днями ошибок следовали минуты счастья.

Нино ожидал внизу в крохотном лобби. Перед ним стояла чашка кофе. Интересно, какая по счёту? Он заметил сразу, что я светилась, его внешние переживания свелись до смутной улыбки. По дороге на завтрак мы почти не говорили, он оставался тревожен самую малость, возможно, не отдавая себе в том отчёта. Я всячески давала понять, что всё чудесно – держала его руку, иногда касалась его плеча виском. И улыбалась, много улыбалась. Меня радовало всё вокруг и не сильно беспокоило, что я ненароком давала Нино надежду. Всё, чего хотелось, – жить, только сегодня, только чувствами, что я испытывала теперь. И здорово, если кому-то рядом тоже становилось теплее.

Нино держался почти с достоинством. Я рада, что он не касался темы вечера – ни вчерашнего, ни сегодняшнего. Уже убедившись, что чуткостью он не страдал, я ощущала его искренность, поддержку, мне захотелось, чтобы он был другом, красивым ранимым другом. Иметь такого прелестного друга, как Нино, мне представляется неслыханным счастьем. Даже сама эта мысль звучит как музыка.

В кафе стоял проигрыватель. Я выбрала пластинку, достала её из конверта и аккуратно положила на бархатистое коричневое сукно. Полилась мелодия, шероховатая, такая солнечная, как день за окном. Мой милый Нино, мой милый друг! Это для тебя, пускай расставание наше будет радостным.

Я решила подарить Нино танец – последний наш с ним танец в качестве пары. По тому, как охотно он поднялся и начал двигаться вместе со мной, я поняла, что он ничего не подозревал. Он был наверняка счастлив. Я не спешила его огорчать, что всё не то, чем казалось. Мой бедный окрылённый Нино!

Мы фланировали по горчично-песочным улочкам Сиены вплоть до обеда: несли приятный вздор и ныряли в антикварные лавочки и бары, ели мороженое. Мы дарили друг другу все эти удовольствия совершенно искренне. Ничто не выдавало в нас пару, и ничто не мешало людям со стороны принимать нас за пару – хватало влюблённых глаз Нино и нашего взаимного хохота. Мы отобедали и тогда только вспомнили Валентину, по дороге обратно в наши края. Оба мы пришли к выводу, что сейчас она кусает локти и места себе не находит.

Нино смеялся, точно мальчишка, и одновременно в его облике пробивалась маскулинность. Сама я была преисполнена самых смелых надежд, меня не снедали мысли о предстоящем и горьком для Нино разговоре с ним. Я вообще была довольна собой по многим причинам. Открою вам страшную тайну. Я тянула время, гуляя с Нино, с одной лишь целью: внушить синьоре, что я была с Нино всю ночь и всё утро, и нам было так хорошо, что было мало, и мы провели вместе ещё полдня. Я не чувствовала за собой ни капли вины. Должен же быть и на моей улице праздник.

Ах, бедняжечка мой Нино… Но у него – деньги, купит себе что-нибудь, кого-нибудь. Нино пока ещё в том нежном и беспощадном возрасте, когда возможны резкие замены.

Вскоре мы катили по аллее, обсаженной кипарисами. И разлилось во мне счастье, как река в половодье, едва замелькал-затеплился среди стволов заветный огонёк – потрёпанный красный мопед. Нино его даже не заметил, он был, очевидно, занят мнимым собственным успехом. С его гармоничных губ не сходила открытая, уже без смуты и тревог, улыбка.

Я внимательно посмотрела на него, в последние минуты его ликования. Он выглядел на свои года, в нём всё-таки вызрела уверенность. В его мягких волосах, обдуваемых ветром, трепетала влюблённость, и я собиралась вот-вот её уничтожить. Хотя было ли это в моих силах? Нино мог и дальше по мне страдать, лелея своих призраков, а вот я точно не могла не объясниться с ним. Куда более бесчеловечным было продолжать его обманывать, чем я с утра только и занималась. Ничего. Нино почти на десяток лет меня старше, с чего шестнадцатилетней девице за него тревожиться? Но, разумеется, ответ очевиден – девица была влюблена и хотела счастья всем. Кроме Валентины. В ней пребывало столько зла! Проучить её не казалось чем-то безжалостным.

Мы приехали, Нино помог мне выйти. Теперь, опершись на машину, мы молча улыбались друг другу, точно пара влюблённых. Мы и были ею – оба были влюблены. Над плечом Нино мне открывался вид на балконные двери Валентины, они были распахнуты настежь, портьеры отодвинуты. Валентина у себя. Вот удача! Она увидит, что мы только вернулись…

– Я так счастлив, – проворковал Нино. – Поверить не могу…

Я не слушала. Я смотрела через его плечо. Нет, это я поверить не могла. В распахнутых дверях синьоры я наконец различила Пьетро. Он стоял там, в комнате Валентины, упёршись поднятым локтём в дверной косяк. Он нас не видел, он смотрел вглубь комнаты и как будто о чём-то размышлял. И ещё – я должна это уточнить – он был абсолютно нагим. Абсолютно. Нагим.

И я наконец-то поняла, как же земля так умеет – внезапно уходить из-под ног. Я позабыла, для чего нужны ноги, руки, мысли, губы… И словно видела мираж вокруг себя, из которого более-менее мне ясной оказывалась одна деталь – неподвижная фигура Пьетро, выставленная на залитый солнцем балконный порог, будто неживой предмет. Фигура, неподвластная моему разуму, бугрившаяся всеми мускулами Давида, поражавшая своей неслыханной непристойностью, от неё будто шло рафаэлевское свечение. Я наблюдала её, высокую и стройную, разглядывала гордое, обтянутое загорелой кожей тело, переводила взгляд с воинственной посадки головы, мощной шеи на длинные сильные руки, на гладь торса и дальше, на загадочную плоть, виданную лишь у бесстыдных статуй и картин. Пьетро, как ты мог?!

– …мой подарок судьбы…

Лицо Нино – нос, губы, искавшие мои губы, немного прикрытые глаза – всё надвинулось на меня так внезапно. Я продолжала стоять истуканом. Он принялся долго – мучительно долго – меня целовать. А я смотрела – мимо него, мимо поцелуя смотрела – и видела только одно на целом свете. Пьетро! Я боялась, что он повернётся и увидит меня, блудливую. С другим увидит. Я боялась, тряслась почти что. Ему же так откровенно было плевать – как и всегда ему было на всё плевать! – если кто-то застукает его с Валентиной.

Но, может, это воображение норовило сыграть со мной злую шутку? Может, Пьетро всё-таки один? Валентины не видно и… Боже, ну и вздор! Что ему делать там, да в таком виде? Как бы он туда попал! Я схожу с ума. Нино всё стоял, прижавшись, всё высасывал из меня остатки жалкой моей души, тщедушной моей душонки… Пьетро пошевелил головой. Прошу, не смотри на меня!

Он и не собирался. Это к нему подошла Валентина, это на неё среагировал Пьетро (а не на меня!); её рука вынырнула из глубин комнатной тьмы, потянулась к портьере и одним ловким движением закрыла их с Пьетро от посторонних глаз. От моих посторонних глаз. Теперь я видела лишь портьеру, легонько колышущуюся. А Пьетро – оставался там, с Валентиной, в неизведанных мной мирах.

Первым делом я изобразила, что теряю сознание. Это был самый гуманный способ отклеить от себя Нино. Он забеспокоился, зажужжал, как шмель вокруг люцерны. «Должно быть, солнце напекло голову… Ах, бедняжка!» Нино патологически ничего не замечал. Как можно быть таким чувствительным, но глухим и слепым?

Я сказала, что пойду прилягу, он бросился искать фруктовый сок, я убедила, что не стоит и всё будет в порядке. Он довёл меня до моей комнаты, глядел с тревогой и мягкостью, пока я укладывалась, дождался, пока не перестала шевелиться, только затем он пропал из виду.

А я давай по новой решать своё головоломное уравнение. Да как же это могло случиться? Валентина – образованная сорокадевятилетняя дама, имеющая слова «амбидекстр» и «конгруэнтность» – это вообще что такое? – в своём лексиконе. Я точно или перегрелась, или… Ну сколько ему могло быть? Лет двадцать, двадцать пять, не больше. Почему он согласился? Почему не дождался меня? Неужели… Но откуда ему было знать про меня с Нино? Не следил же он. Конечно, нет, ему-то ни до кого здесь дела нет, ему же плевать на всех вокруг себя, эдакого разгуливающего фавна! Ну, на всех, кроме Валентины, оказалось. Но это же смешно!

Ведь здесь была я! Неужели я была такой… такой недостойной… недостойной такого… В сущности, кто он такой? Обычный сельский и всяко уж пустой без регулярного «внутреннего обогащения» грубиян, невежа. Мужлан. Ну да, кем он ещё мог быть, раз пришёл к увядающей даме, строящей из себя моралистку. Да грош цена им обоим!

А-а! Вот в чём дело-то! Денежки. Валентина купила себе Пьетро. Интересно, какой у него ценник? Поди, невысокий, наша золушка всё ж таки не любовница синьора Флавио, чтоб водились у неё тут с курами ещё и деньги.

Боже, как они мне оба противны! Боже, боже!

А вот, кстати, и он собственной персоной, колол мне шею. Я всё гадала, что меня так душит. Крестик! На то, чтобы его сорвать, я направила всё скопившееся остервенение. Тоненькая цепочка из серебра порвалась, и мне было даже жаль её, она мне нравилась, но я закинула её вместе с крестом за кровать. В раздражении я перевернулась на спину, уставилась в потолок. Они прямо надо мной. Что-то у них тихо всё идёт, не слышу скрипов, животных стонов, кровать почему не ходуном, а? А, знаю, знаю! Валентина, гранд-дама моя, богема, не занимается всякими животными низменностями, она занимается любовью. Так-то. Уж она у меня трепетная умница, за что ни возьмётся, всё выполнит с честью.

А по ходу дела ещё и манерам обучит. Руки, пожалуйста, вот сюда, сударь, на талию, не ниже, ведь что такое любовь, как не танец в постели… Между прочим, я склонна считать вас амбидекстром, мой дорогой. Тьфу! Какая скука там, должно быть, творится! Процесс причащения, иначе не назовёшь ведь.

Эта гордая, бескомпромиссная фраза – «Теперь там счастлива я». Поглядите-ка на эту святошу, Мессалину-мастерицу – соорудила себе спасательный плот от бренных печалей будничных. А мне шитьё-садоводство всучить пыталась. Лицемерка! Дрянь! Гадина! Дважды лицемерка. Вот же дрянь! Лжемадонна. Ненавижу! Ненавижу! Придушила бы, честное слово!

Я сварила кофе, вышла на террасу, сев так, чтобы видеть лестницу в глубине дома. Вскоре моим вниманием завладела моя трясшаяся нога. Тряслась она долго и поразительно мне знакомо – с раздражением брошенной женщины. Я просидела около часа, пережила многие вспышки ярости, гнев сменяла обида, и слёзы не раз обожгли моё измученное лицо. Я мысленно добавила в копилку обид пощёчину, вспомнила другие пустяки и более серьёзные вещи (выходку крёстной при Сатурнино я теперь расцениваю как грубое вмешательство в частную жизнь, без неё я прекрасно завершила бы вечер, не вдаваясь в подробности гадкой мужской сущности прохвостов типа Сатурнино).

Потом всё утихло, я потеряла счёт времени, пока не подул ветерок и не напомнил о моём жалком положении. И тогда уж взвинтилась я по новой, подскочила, схватила яблоко из блюда, вгрызлась в него, попутно неустанно ненавидя всех, кого смогла вспомнить (и Нино зачем-то под раздачу попал). И вот они – шаги на лестнице. Ботинки Пьетро. Валентина-то у нас, как выпускница балетной школы, порхает – правда, с виду это уже больше моль, чем балерина.

Я быстренько кинула себя обратно в плетёное кресло, засунув под себя ноги, чувствовала – физиономия сейчас треснет от ехидства. А вот и он, герой сегодняшних сводок, медленно спускался, попутно заправляя рубаху в штаны. Из ладони его выпала бумажная банкнота. Он поднял её, не глядя сунул в карман. Он продавался, вот оно что…

Но меня тут же отвлёк его молчаливый взгляд, глаза, подёрнутые дымкой. Я попыталась отыскать в них обиду, ведь тогда бы я смогла пожалеть его, утешить, сказать, что я его прощаю. Он ничего вокруг не видел, не желал видеть – так мне показалось, – и моё тело само вжалось в кресло, захотело слиться с ландшафтом, стать невидимым. Я постаралась не двигаться, но ветер будто нарочно играл с моими волосами, как с кухонными занавесками.

Пьетро пересёк маленький коридор неслышно, подобно тени летучей мыши, и скользнул в парадную дверь. Меня, как любой другой предмет, он не заметил. Я облегчённо выдохнула; всё моё существо воспротивилось скандалить с человеком, с которым я даже не обмолвилась ни разу приветствием. Он удалился на виноградники, к своим прямым обязанностям. Опять я наблюдала его спину. Всё казалось столь обыденным, будничным. Кроме этого его взгляда в никуда, выражения лица – гордого и в то же время таящего некую страшную тайну. В этот раз меня глубоко тронуло его загадочное спокойствие.

Мысли прервала главная звезда моего ревю, известная как гадкая Валентина. Встречайте! Она вплыла на кухню в шёлковом халате-кимоно, и я впервые увидела её без собранных на затылке волос, они рассыпались по плечам волнами. Я наивно полагала, вычитала где-то, что женщина после акта любви молодеет на глазах. Я бы не сказала, что синьора как-то посвежела, во всяком случае, отдохнувшей я бы её точно не назвала – но какой уж тут отдых! Безусловно, с её лица легко считывался экстаз или его следы – это при том, что я экстаза раньше в глаза не видела. Но любые знакомые мне чувства – волнение, трепет, упоение – не дотягивали до этой её экспрессии. Значит, это был экстаз. В её дыхании не остыло ещё возбуждение. Как бы я хотела сейчас дышать этим же ритмом!..

Валентина поставила вариться кофе. Наконец она приметила меня на террасе, изобразила удивление:

– О, дорогая, вы уже вернулись?

– Вы не рады?

Она пригладила волосы и улыбнулась.

– Конечно, рада. Просто думала, что вы останетесь ещё на некоторое время в городе.

Святые небеса!

– Вы вправду могли так думать? – дерзко сказала я.

– Конечно. Я думала, что вчера дала вам это понять.

– Вы ошиблись. Я здесь уже больше часа. – Я едко улыбнулась.

– Вы голодны?

– Ну, только если духовно.

Брови синьоры чуть дёрнулись вверх, но она продолжала мягким голосом:

– Как прошли танцы?

– Бросьте, крёстная! Что вы ко мне прицепились? Вы знаете меня лучше, чем я сама, со мной-то всё ясно. Вы про себя расскажите. Просветите, как это у вас так ловко всё получается.

– О чём вы, милая?

– Да вы же находка! Вы же у нас, оказалось, искусница в любом деле, так ведь? Ну, мне ли не знать. Я уже час как тут, а вы… всё это время вы так увлекательно читали Пьетро отрывки из Библии, что мне уже самой стало интересно, о чём там пишут.

– Вы видели Пьетро? – спросила она обычным тоном.

– Я не слепая, крёстная. – Я посмотрела ей в глаза прямым взглядом, который спрашивал: «Надеюсь, ваши чресла довольны?». – Отброшу мораль, что вы скармливаете другим, но не себе. Предположу, что вы очень хороши, раз такой молодец находит время для вас в своём графике. Ах да, вот досада, я заметила у Пьетро банкноту, принятую из ваших искусных рук…

Я откинулась назад, вздёрнув подбородок, неотрывно глядя на Валентину. Она кивнула, в её лице промелькнул интерес.

– Да, Пьетро уделяет мне время, не скрою. Да, я плачу ему. Но, дорогая, он беден и берётся за разную работу, пора бы и вам знать, что деньги не растут на деревьях, как апельсины.

И тут я залилась фальшивым смехом, надеясь уколоть, да побольнее, оскорбить эту ведьму.

– Я всё поняла, крёстная, всё. Вы завидуете – мне, моей молодости, коже на моих руках, а своими страшными руками вы злостно отпугиваете моих поклонников. Знаете, кто вы? Вы – старая злая завистливая женщина, облезлая кошка, и покупать бедного юношу – ваша последняя возможность испытать любовь, которая ко мне липнет, едва я выхожу на улицу!

В доказательство вышесказанному – но больше самой себе – я немедленно сбежала с террасы и отправилась к виноградникам. Пьетро уже далеко был, кромсал побеги, взобравшись на изгородь. Подойдя, я встала за его спиной и прочистила горло. Вблизи его ножницы издавали довольно жуткий неприятный скрип. Я вся кипела.

– Привет, – вобрав всю нежность в голос, произнесла я.

Не поворачиваясь, он равнодушно продолжал стричь. Я выдохнула и нервно зачастила:

– Ладно… Послушай, я знаю, что нравлюсь тебе, иначе ты бы не смотрел на меня спящую, ведь так? Конечно, если ты не извращенец какой…

Зачем я это ляпнула? И немудрено, что я оставалась для него пустым местом. Но какое поразительное, неслыханное хладнокровие с другой стороны! Тут уж с языка моего полетело:

– Послушай, ты, наверно, думаешь, что я тоже пришла уговаривать? Прошу не путать меня с Валентиной, я за такое не плачу. Мне самой кто угодно заплатит! И не какую-то банкноту…

Что я несла! Не так, не так я представляла наш первый разговор!

Он тяжко вздохнул – кажется, я его обидела.

– Пьетро, извини, Пьетро, я…

Он молча слез, подошёл к следующей лозе, вскарабкался. Всё это время со мной разговаривала только его спина, широкая и длинная, она, как щит, отражала все мои нападки и колкости.

– Пьетро, это глупо…

Сколько презрения, какая усмешка! Я взбесилась, крикнула:

– Самовлюблённый дурак!

Развернулась и помчалась обратно; думаю, точно могла укусить первого встречного. Как часто бывает, когда, обидев кого-то, мы, защищаясь, обижаем его ещё сильнее. Впрочем, и он меня обидел. Оскорбил, сумел, не сказав ни слова. Внутри всё требовало мести за эту их с Валентиной издёвку. Ведь если Пьетро меня любил – а с чего-то я это втемяшила себе в голову? – значит, с Валентиной он так поквитался за моё последнее свидание с Нино, за то, что я не вернулась вчера. Но как он смеет со мной так обращаться! Я не его ножницы или мопед, я не вещь и никому не принадлежу! Я готова была это доказать. Прямо сейчас.

– Пойдём!

Нино дёрнулся. Он читал газету, лёжа на диване, и мой возглас его перепугал. Я влетела в хозяйский дом и схватила Нино за руку.

– Что случилось? – не понимал он.

Я потащила его, растерянного, прямо в виноградники. Я молчала, он больше не задавал вопросов. Мы взошли на холм и оказались между изгородями, за одной маячила спина Пьетро. Нино покорно ждал любой моей команды. В тот момент он не значил для меня ничего, он был хорош, я ощущала его сентиментальность и понимала, что не хотела его ещё больше, чем вчера. Над нами плыли серебристые облака, похожие на барашков.

– Поцелуй меня, – попросила я.

И он прижал ладонями моё лицо к своему. Его губы начали исследовать меня. Дрожащими руками, противясь и повинуясь внутренней горечи, я расстёгивала ему брюки. Нино покорился моей настойчивости, повалил на землю и быстро овладел мной.

Я увидела небо, большое и белое, ощутила сильные толчки крови в голову, в уши, я ничего не слышала и не хотела ни слышать, ни видеть, я хотела только одного – кричать. Нино даже не понял, как больно он мне только что сделал. Он завёлся до пределов, которых я у него не знала, и, по-видимому, своей чувствительностью он пользовался только в разговорах. Мне казалось, что я умирала, меня покидали силы, душа уходила с вырывавшимися стонами, сдавленными под тяжестью тела Нино.

На мне было лёгкое платье молочного цвета, доставшееся от мамы, которое я больше не смогу носить. Сожгу его или закопаю. Я не хотела, чтобы Нино сейчас смотрел и пугался. Мне самой стало страшно, я, в сущности, не думала, каким постыдным и неприятным мог оказаться этот момент. Но таким он оказался. Я принялась стонать громче, чтобы заглушить предательскую боль и ещё чтобы мой голос был непременно услышан адресатом, и, вероятно, в тот момент Нино подумал, что я самая грязная из всех грязных потаскушек.

Плыли облака, пролетали годы, я терпела, старела, но вот кончилась моя экзекуция, Нино отодвинулся, и я поспешила сесть и прикрыться, в надежде вернуть тепло своим подрагивавшим коленям кожей обнажённых рук. Постаралась изобразить на лице не новое для себя удовольствие. Нино, взмокший, взъерошенный, умаявшийся, счастливо улыбался. То была долгая мучительная смерть под облаками. Я поглядела, как бы усмехаясь, в сторону спины Пьетро, белевшей сквозь изгородь. Нино тряхнул головой туда же и тихо рассмеялся.

– Я его даже не заметил, – махнул он рукой и вытер испарину со лба. – Слава богу, у парня воск в ушах.

Я ещё продолжала изображать радостный вид, потому как не поняла сказанное.

– Воск в ушах? – переспросила я.

– Ну да, – кивнул Нино. – В ушах, в горле. Глухонемой.

И земля, которой я только секунду назад доверила свой первый взрослый секрет, предала меня и вновь ушла из-под ног, трусливо и подло. Я сидела, но казалось, вот-вот упаду в пропасть. Нино встал, отряхнулся и протянул руку. Я даже не помню, как говорила ему, что хочу немного полежать здесь, как он сыпал белибердой про нашу любовь, как ушёл, сколько ещё я там просидела. Я ведь не ради него, я так только ради Пьетро старалась… Пречистая Дева Мария! Выходило, я изменила самой себе! Выходило, одна Валентина могла слышать моё грехопадение. Ещё вчера я не пожелала бы ничего другого…

Господи, что я натворила…

Всё моё тело, каждая его мышца изнывали от боли, мучило неудержимое стремление броситься бежать очертя голову – подальше от стыда, самой себя и главное теперь – от Пьетро. Я немного сползла вниз по склону, поднялась, втянув голову в плечи, и неуклюже поспешила к дому. Спина Пьетро, как прежде, гнулась в работе, к тому моменту он продвинулся выше, не подозревая, что неподалёку, совсем рядом, потерпел крушение корабль, полный моих надежд и мечтаний. Но что за провидение спасало меня, пока я отступала, и не давало Пьетро повернуться и заметить меня?.. Что за дьявол его сковал, когда я обращалась к нему ранее!..

С бьющимся в горле сердцем я забежала в ванную, переоделась, потом обернулась к своему отражению в зеркале и всмотрелась в него долгим взглядом. Ничего там не поменялось. Морщин, седины не добавилось, рогов не выросло. Внутри всё онемело, точно атрофировалось. Поднялось нечто гадкое, какой-то привкус тошноты и безразличия с пустотой. И ещё полилась – нет, ворвалась из-под дверной щели музыка и обрушилась подкравшейся волной на всё вокруг. Я потихоньку вышла. Валентина курила в гостиной, слушая пластинку, что-то пафосное, драматичное. Она мне улыбнулась.

– Я думала, вы не переносите запах дыма, – скованно произнесла я.

– Только не сегодня. Взгляните, какое небо! Сплошь облака. Похоже, быть дождю. – Она протянула мне открытую пачку. – Хотите?

Облаков я насмотрелась к тому моменту, сигарет не хотелось, однако я решила, что лучше запомню этот день как день, когда я впервые покурила.

– Вы сделали хороший выбор, – говорила крёстная, она не спеша затягивалась и выдувала дым. – Нино образован, у него есть деньги, и он неплохо танцует. Хорошее качество, кстати. Говорит о манёвренности.

Господи, она действительно слышала… слышала, как вся долина стонала моим голосом. Я затянулась, не зашлась кашлем – я всегда почему-то представляла, что непременно подавлюсь первой затяжкой, – и произвела облачко сигаретного дыма, оно вышло неказистым, совсем не таким уверенным, как у синьоры.

– Разумеется, следует венчаться, церковь Святого Антонио будет прекрасным выбором. – Она сделала затяжку под высоко взмывшую ноту, сорвавшуюся с проигрывателя. – Брак в мэрии, по существу, ничего не значит. Только церковный брак освящает любовь, даёт надежду, счастье.

– Вы это о чём? Вы серьёзно? – Я была как в тумане.

– Моя дорогая, – протянула она, – вы же не намерены играть с чувствами Нино? Он не из таких молодых людей…

– А о чувствах Пьетро вы подумали?

Она сильно удивилась.

– Откуда у вас такие мысли, Орнелла?

– Вы меня за идиотку держите? Я видела вас, видела через балконную дверь! Голыми!

– Вздор! – Она возмутилась. – Запомните, мне не нравятся дурные разговоры и дурное воображение.

Тут я вспомнила, что видела. Целого Пьетро и руку Валентины.

– Пьетро был в вашей комнате, – утверждала я.

– Был.

– Опять скажете, что его нагота мне только померещилась?

Валентина потушила окурок, встала, я проследила за ней взглядом.

– Вам надо чаще бывать в музеях, а не в полях, дорогая. Вы просто в потёмках бродите.

Проходя мимо, она коснулась ладонью моей щеки и заглянула с нежностью в мои глаза. У меня никого, кроме неё, не было. Она думала обо мне больше, чем родная мать. Жестом она позвала меня с собой наверх. Я оставила сигарету, не сделав и двух затяжек, и мы с Валентиной поднялись в её спальню. Наконец я увидела старую комнату родителей. Всё было знакомым, крёстная ничего существенного не поменяла, но я не сразу обнаружила, что она хотела показать. Стоял едкий запах живичного скипидара и масляных красок. Синьора распахнула портьеры, открыла двери на балкон, в комнату задул ветерок.

Валентина указала в сторону небольшого алькова. Я замерла. Передо мной стоял Пьетро во весь рост, всё ещё нагой, его поднятый левый локоть всё так же упирался в балконный проём. Тело – сильное и гордое и ещё прекраснее, чем каким я его помнила. В позе ощущался покой, доступный лишь уверенным в себе людям. Но большие карие глаза были преисполнены загадочной тревоги – всё так же, как тогда на лестнице, когда Пьетро не знал, что за ним наблюдают. Теперь я поняла, увидела яснее – то была не тревога, а печаль, грусть, но живая, трепещущая; грусть была частью Пьетро, как его плечо или бедро.

Это была картина. Великолепная. Честная. Полная ощущений, присутствия. Я любила эту картину, с первой секунды любила. Хотела её обнять, прижаться, услышать её сердце. Я не испытывала ничего подобного в своей жизни.

– Видите ли, Орнелла, я далеко не во всём искусна, хоть вы обвинили меня в обратном, но мне подвластно некоторое искусство, это то, чем наполнена моя жизнь. Я вижу, я восхищаюсь, созидаю, прокладываю себе дорогу, пишу свою маленькую историю. И поэтому я не пуста, я не скучаю одна, это мой мир, он богат, целен, часто у него этот едкий маслянистый запах.

Я смотрела на её мир – её картину – и неожиданно для себя понимала всё, о чём она говорила.

– А красота живёт, только когда её видят. Пьетро не знает, как он красив. Так и помрёт, не узнав, я в этом уверена. Он видит только, на что способны его руки, и больше ничего. Я посчитала кощунством не запечатлеть то, что сотворили руки божьи.

Моё сердце вдруг заныло странной болью.

– Он беден, и когда с приходом зимы я предложила ему позировать, он согласился почти не раздумывая. В наших палестинах с работой туго, но бедному мальчику ещё тяжелее. У него никого нет, кроме хворающей бабушки. И меня.

Последнее вернуло мне привкус дёгтя. Я спросила:

– Зачем вы тогда задёрнули занавеску?

Она сразу поняла, о чём речь.

– Мне не нравилось освещение. В полдень резкий свет даже с облаками, а я не люблю резкость, – сообщила она, повернувшись ко мне, и я поняла, что нам больше не о чем говорить.

Я осталась безоружна, без понимания, с чего начинать, была ли возможность что-то поменять. Чёрная душа крёстной оказалась вовсе не чёрной, просто я не знала этих оттенков жизни, не желала быть поучаемой. Где я теперь? Сама же добивалась, сама сюда шла, называя это пристанище свободой. Почему я теперь чувствую, будто угодила в капкан этой свободы, попала в её плен?

– Напрасно вы сняли крест, дорогая.

Голос синьоры застал меня на ступеньках. Из гостиной продолжала вспыхивать музыка. Позже я узнала, что это Чайковский.

– Я… купалась, решила его снять.

– Это совсем не обязательно. Носите его всегда. И подумайте о венчании, для матери Нино это многое значит. Синьора Флавио хочет внука. Вам следует знать, что обычно она своего добивается.

Я взглянула на небо из лестничного окна. В одном крёстная ошибалась: дождя сегодня не предвиделось. Из-за облаков показалось солнце, совсем белое, жаркое, не жестокое, но без признаков тепла, сострадания, любви. В нём было равнодушие ко всему, что творилось на земле. Когда-то, ещё утром, и я была такой.

«СТАЖИРУЮСЬ ПРИВЕТ СИНЬОРЕ ПАПА ЛЮБИТ НАПИШИ»

Мамина телеграмма походила на меня в те дни: пропущенные знаки препинания, недосказанные слова, ускользающие смыслы… Сумбурная, бессмысленная, ни на что не ориентированная.

Одно я понимала – что совсем не хотела видеть Нино. Было неловко за то, что я с ним сделала. Конечно, и он небезгрешен, но если верить Валентине, ответственность всегда несёт женщина, потому что женщина изначально умнее и лучше понимает происходящее, пока у мужчины туманится разум. Как удобно, решила я, когда «туманится разум». Так можно и вообще что угодно творить себе; впрочем, я же и творила, считая свои поступки промыслом природы, уж не мне обвинять бедных мужчин в их неспособности нести ответственность. Да, во всём виновата одна природа. До чего я жалкая!

Обзавестись бы волшебной лампой из «Тысячи и одной ночи», я бы пожелала больше никогда не встречать Нино. К утру следующего дня мне удалось свыкнуться с фактом, что он был первым мужчиной, которому я «затуманила разум». Школьная подруга уверяла: первого почти никто не помнит, ему доверяют перерезать праздничную ленту, но дальше порога не пускают и быстро забывают, а вот со вторым обживают дом.

С Нино всё-таки нужно было объясниться. Пускай он перерезал праздничную ленту, но жила-то я в его доме. Всё равно что прийти в гости, подсластить гостинцем, побить несколько ваз и усесться пить чай, не объяснившись. Я знала, что мыслила вульгарно… Тогда я искала защиту в чём угодно – то тянулись часы, когда перспектива оказаться перед матерью Нино меня отнюдь не веселила и была вполне реальна; этот страх вгрызся в моё существо подобно тому, как синьора Флавио вросла корнями в своё чадо. Но, полагаю, я просто оказалась не лишена совести.

Нино пытался со мной встретиться вчера, но я, увы, «спала весь день». Я слышала с утра его машину. Я была тенью. Ходила, расшатываясь туда-сюда, по комнате, молчала, мычала, после тихого завтрака села рисовать пейзаж. И постоянно ощущала это око, следящее за мной. Когда Валентины не было в поле зрения, она могла быть где угодно. И это меня злило и пристыжало. В какой-то момент даже захотелось, чтобы рядом оказалась мама, а это странно. Но от этой мысли быстро нахлынул дискомфорт, и я вроде опомнилась.

Итак, я рисовала, опять свои холмы, стекавшиеся к центру. Ничего существенного не поменялось, как в натуре, так и в моей мазне. Только вновь приплыли облака и завесили собой небо. Сегодня они были крепче, гуще. Я не стала добавлять их в картину, хотя не могу сказать, что они мне были не по душе. Но у меня светило солнце, бледный могущественный шар. А начну их рисовать, так они обязательно быстро улетят, и жди их потом. Работа встанет.

А синьорины хризантемы, кстати, слегка понурились лепестками, но стебельки оставались тугими. Правда, только с виду, я сдавила один стебель за завтраком и обнаружила, что он несколько обмяк. Цветы стояли в высоком кувшине рядом с моими георгинами и уже не символизировали прощанье с молодостью Валентины, а олицетворяли мою собственную ошибку, были мне напоминанием.

Как будто тихонько зажужжал шмель над правым ухом… Сердце затомилось, его не обманешь. Вскоре я уже отчётливо слышала приближавшийся мопед. Я задеревенела в ожидании. Мотор заглох. От подъездной аллеи шёл Пьетро с чем-то увесистым в руках и сумкой через плечо. Я отвернулась к холмам. Вид у меня был глупый, должно быть. Сидела там, рисовала. Тоже мне, художница! Меня сковало смущение, я почувствовала вспыхнувшую красноту на щеках. В самом деле, что со мной?

Он подходил, я повернулась к нему, не зная, что говорить и надо ли было. Я поздно сообразила, что на моём лице застыло идиотское выражение, что-то между удивлением и глубокой задумчивостью. Так и встретилась глазами с Пьетро. Он посмотрел на меня тепло и приветливо и улыбнулся. Как печальна, как волшебна его улыбка! Он подарил её мне! Он бы сказал «Добрый день!» или, возможно, сказал бы «Вы мне нравитесь», но мне он только улыбнулся и прошёл в дом, неся большой ящик с продуктами для Валентины. Вот так, ничего не делая, не говоря, он вдруг снял все сомнения, вытащил меня из пут стыда, из моих разъедающих мыслей.

Он оставил коробку на кухне, затем вышел и отправился за угол нашего домика, в сторону оливковой рощи. Я бросила кисть и прошмыгнула в свою комнату, подбежала и села у подоконника, став понемногу выглядывать, как в засаде. Пьетро обходил деревья, трогал их рукой, щупал плоды и жёсткие листья. Он ступал, где я бегала босой в детстве, и меня это глубоко тронуло. Он был большим и сильным, как папа. Он был добрым, как папа. Так я чувствовала. Когда мужчины от природы добры, они – самые прекрасные существа на земле.

– Что это вы делаете?

Как я перепугалась! Вскочила, обернулась. Валентина стояла в дверях, пальцы её рук сцепились.

– Я… уронила крест, – я полезла за тумбочку рядом с окном, дотянулась до кровати, быстро нащупала и достала цепочку. – Вот.

Крёстная внимательно изучала моё лицо. Её взгляд был сосредоточенным, непробиваемым, от него не могло ничего ускользнуть. Затем он сместился на окно за моей спиной.

– Я готовлю обед, – сказала она. – Раз уж Пьетро здесь, вы не могли бы сходить за ним и пригласить его за наш стол. Пожалуйста.

– Да, да, конечно, – ответила я.

Милая синьора ушла. Я забежала в ванную, посмотрела в своё отражение, причесала волосы, оправила майку. Кто в здравом уме зовёт на обед в мятой майке? Я переоделась в платье с цветами. Пускай Валентина думает что хочет, но я предстану перед Пьетро не как чучело, а как я настоящая. Хотя где она была, настоящая я, – вот вопрос. Уже неважно.

Я вышла в коридор, где столкнулась с Валентиной, она подарила мне любезную улыбку, я отзеркалила такую же и, едва оказавшись за порогом дома, поспешила за угол. В роще Пьетро не оказалось, я прошла дальше, миновав холм, взобралась по ещё одному косогору, более крутому, и там, на вершине, я увидела Пьетро, сидящего под одиноким буком. Он нахлобучил шляпу на глаза и ел пшеничную лепёшку. Он заметил меня, только когда я уже стояла под буковой кроной рядом с ним. Моё появление его не испугало и не удивило. Он взглянул на меня, поднялся и продолжал жевать хлеб. Я невольно заулыбалась. Пьетро напоминал в тот момент большого лопоухого мальчишку, хоть уши у него не торчали и детскость скользила лишь в манере поедания лепёшки. Я думала, как сказать ему про обед. Я показала на хлеб, потом себе в рот. Разумеется, Пьетро протянул мне хлеб. Я покачала головой. Он неожиданно рассмеялся, и кусок хлеба вылетел из его рта. Я рассмеялась вместе с ним.

Мы присели, за нашими спинами рос бук, я уставилась вдаль, Пьетро откусывал и жевал лепёшку. Я стеснялась смотреть на него, ведь я знала обо всём, что скрывала его одежда. А потом вдруг обнаглела и повернула к нему голову, стала прямо глазеть. И хотелось его рассматривать, хотелось что-нибудь спросить у него, что угодно. Но ничего не приходило на ум. Куща могучих ветвей и листьев дарила нам уютный прохладный кров, воздух был прозрачен, тени облаков плавали по травянистому откосу, словно поглаживали его.

Наконец Пьетро заметил мой долгий взгляд на себе, поглядел искоса, не смущаясь, продолжая есть. Как будто я наблюдала за извечным банальнейшим процессом в природе, подобно течению ручья, трепету листьев на ветру. Рядом я нашла ветку, взяла её и вначале не придала значения тому, что моя рука непроизвольно вывела на земле слово «мама». К тому времени я утвердилась в мысли, что мама нисколько за меня не переживала, а если переживала, то несоизмеримо меньше, чем за свои личные дела. Определённо, меня сюда отправили, чтоб под ногами не путалась. Над «мамой» я написала «папа», а потом – впервые! небеса мои обетованные! – я коснулась Пьетро, коснулась его плеча, и нарисовала знак вопроса.

Пьетро отобрал у меня ветку (неожиданно, порывом, это сильно взволновало меня), резко зачеркнул вопрос, обвёл «маму» и «папу» прямоугольником, словно перенёс их на могильную плиту, и нарисовал сверху крест. Я кивнула. Он ткнул веткой в «маму» и «папу», затем – в меня. Я зачеркнула крест и между «мамой» и «папой» провела черту. Пьетро кивнул. Затем вновь бесцеремонно завладел веткой (и это мне снова безгранично понравилось), написал «Валентина» и знак вопроса и вернул ветку обратно в мою ладонь. Я нарисовала рядом с «мама» крест и обвела. Он кивнул. Я написала «обед» и обвела «обед» и «Валентина». Он перестал наконец жевать, обдумал, повернул ко мне лицо. Я ощутила некоторую робость в этом взгляде. Он кивнул, и мы поднялись и засеменили вниз по склону, оставив буку наши ребусы.

Было что-то умилительно неловкое, но цельное, правильное – в том, что мы шли вместе; в роще, стлавшейся перед нами; в моём открытом окне, которое мы проходили; в щебете птиц. Даже в том, как мы вместе обнаружили сервированный стол на террасе и в розовощёкой застенчивости подошли к нему с разных сторон.

Валентина приготовила суп. Мы сели, и я мысленно зашлась какой-то панической мелодрамой. Во-первых, суп был просто восхитительным, но я-то понимала, что мне и имбирь покажется сладким, если Пьетро будет есть его со мной рядом. Во-вторых, я страдала, не хватало воздуха, казалось, грудь сдавило тяжестью. Причина та же – Пьетро сидел против меня, взлохмаченный и юный, зачерпывал суп ложкой и отправлял его к себе в рот. Теперь он существовал в одном со мной измерении, в одном времени, и более того – влился в мой быт, и это сильно волновало, бередило меня, не оставляло в покое. Всё было сродни детскому восторгу, когда воспламеняется душа и кажется, что тебя щекочут изнутри.

Иногда мы с Пьетро встречались глазами, я каждый раз трусила и уводила взгляд в тарелку. Мы отобедали в полной тишине, но тишина не казалась неловкой. Может, потому что стоял птичий гомон, и отчасти потому, что я, пока ела, всё пыталась представить мир Пьетро, в котором всегда тишина.

А затем Валентина сообщила, что они с Пьетро намерены пойти наверх поработать.

– Если вы не против, конечно, – добавила она.

Я кротко покачала головой, несколько пристыженная.

И вот я снова в своей комнате воображала всё, что происходило надо мной в те мгновения: как Пьетро отчуждённо, не придавая особого значения своим действиям, снимал одежду, как занимал место у балкона, принимал позу, пока синьора двигала мольберт, выбирала краску, с которой начнёт сегодня работу.

Тишина, эта особенность Пьетро. Чем же она была? Какое дать ей определение? Я очень запуталась. Хрупкая? Нет. Пьетро был целен, горд, умён, я чувствовала, что он умён. Жестокая? Нет. Пьетро отнюдь не выглядел жертвой. В этом смысле тишина где-то даже оберегала его от нападок внешнего мира. Колкие, едкие слова были не способны его пронзить, измучить. Холодная? Возможно. Пьетро не услышать птиц, не согреться о тёплое слово. Но ведь оставались поступки, жесты, прикосновения, поцелуи… И разве мы, те, кто слышит и говорит, не ищем того же самого вместо любых, даже самых добрых слов?

Мне нравилось думать, что в своём молчании Пьетро берёг, не растрачивал душу, словно хранил какую-то тайну, неподвластную другим. Словно был избранным. Конечно, он был особенным, я понимала это с каждой новой секундой, преисполненной моих терзаний и беспокойств.

Ноги маялись не меньше головы: бесцельно ступали, рассекали зной, повисший в доме; когда стены превратились в нестерпимую пытку, ноги вынесли меня во двор к моим покинутым холмам. Нервная рука моя взяла кисточку, тело – изнывающее, в его протоках будто суетно плавали мелкие рыбки – опустилось на жёсткий стул; я продолжала испытывать душевные и телесные муки. Пальцы отвлечённо водили кисть по контурам холмов взад-вперёд, вниз и вверх, я проделала этот встревоженный жест раз триста, пожалуй. На сотом или двухсотом движении я точно рисовала не холмы, перед глазами совсем иное было. И в пиковый момент этого отчаянного наваждения мне всё-таки удалось пересилить окаменелость, так долго владевшую мной, и повернуть голову. В балконных дверях застыл Пьетро, в позе, что и вчера.

Почему-то я сразу подумала об облаках, об их завихрениях, об их нежности. Родилось необоримое желание окунуться в них, почувствовать влагу и мягкость, с закрытыми глазами раствориться в них, ощутить ветер в лицо, стать бесплотной, невесомой… Даже начинало казаться, что всё сбывается, только сомкнулись веки: и пустынная безмятежность мне открылась, и ощущался теперь лёгкий ветерок, но, возможно, он был и раньше, а я его просто не замечала…

Мои слова звучат глупо и мелодраматично. Поверьте, я об этом знаю, ведь я вспоминаю то лето сейчас, в сорокалетнем возрасте, но тогда, в шестнадцать, я действительно испытывала только самые пафосные, самые честные, глубокие и поразительные чувства, которых у меня не случалось больше никогда. Почему мы способны на пафос лишь в юности, почему в зрелости стесняемся его?..

Если позволите, я продолжу. Я сидела, закрыв глаза, всё глубже окунаясь в густую негу чувств, в прохладу небесных волн, куда не проникало время, где во всём жила красота, не было суеты и колкостей, и трепет возносил любое банальное чувство до пределов чудесной поэзии.

Я настолько прониклась этой мечтой, что, простёрши руки, поверила, будто действительно падаю спиной в мягкое облако. И я упала – вместе со стулом на землю. Как только затылок остался цел. А открыв глаза, увидела, что Пьетро, не поворачивая ко мне взгляда, тихо ухмылялся. И это было столь странным, нелогичным, ведь произведения искусства не способны ухмыляться, двигаться! Но даже это не низводило Пьетро до простого смертного, он оставался на своём пьедестале, оставался шедевром, творением гения, божеством. Как далёк от меня, как несбыточен для меня был Пьетро, как далеко я была от всего, о чём грезила. Внутри стало жарче, теснее, это сердце полнилось кровью, хотелось разрыдаться или забыть обо всём. Я ещё раз на него посмотрела. Нет, его взгляд оставался таким же спокойным, как листья бука на холме. Что он мог вообще ко мне чувствовать?

Я вернулась к холмам. Всё время я к ним возвращалась. Надо мной плыли облака, а над холмами у меня светило солнце, оно было тёплым и участливым. И вдруг я заприметила тайну, недоступную чужому взору, нераспознанную мной ранее: между холмами пряталось ущелье. Я нашла это место на своей картине волшебным, зачаровывающим, почти сокровенным. Откуда оно появилось? В нём было тепло или холодно? Мне почудилось, будто там и рождается ветер. Мне многое стало чудиться, я и не подозревала у себя такого размаха фантазии. Так, холмы у меня сами собой преобразились и стали частью Пьетро, выхваченным его элементом, на котором я случайно остановила внимание, сладостно подставленным ласкам моего солнца.

Я захотела избавиться от зелёного цвета на холсте и превратить его в коричнево-золотистый со слегка прохладным оливковым оттенком. Захотела изменить текстуру, сделать поверхность бархатистой, по-летнему сочной, как румяная щека персика. Меня было не остановить. Надо мной плыли облака, те же, а может, уже другие, а я рисовала – не на холсте, а на листе плотной бумаги, что нашёлся рядом, карандашом рисовала. Как умела, как чувствовала моя рука это тело перед моими истомлёнными этой усладой глазами. Я рисовала, чтобы поскорее обладать этим телом, мне казалось, так я касалась его, имела к нему отношение.

Карандаш нервно шуршал, я искусала губу, лоб покрывала испарина. Пьетро, как ты прекрасен! Ну почему ты такой? Кто сотворил эту плоть, налитую кровью солнца, и эти глаза, волосы, чья жестокая рука опустила тебя с небес сюда, чтобы залить эту землю слезами, страданиями, одиночествами… Как ты достоин этих драм, мой дорогой, любимый Пьетро! Только, пожалуйста, никогда, никогда не покидай меня! Оставайся со мной, чтобы я продолжала дышать и даже задыхаться…

Не знаю, что со мной было (а может, так начинается экстаз?), но я даже пропустила момент, когда через кипарисовую аллею въехал автомобиль, чей мотор восторженно рычал и разносился по долине эхом, а ведь звук этот был хорошо мне знаком. Очнулась я, когда Нино уже выходил из машины. Улыбка, подаренная обычным безмятежным счастьем, озаряла его лицо. Нино достал длинную приплюснутую коробку с дорогим лаковым отливом и направился ко мне. Я поспешила спрятать бумагу с рисунком за холмами.

– Что ты рисуешь? – спросил Нино.

– Что видят глаза, – констатировала я.

Он взглянул и покивал:

– Да, эти холмы всегда перед глазами. Кажется, что никогда не надоест на них смотреть.

Не в бровь, а в глаз, Нино, мой милый друг.

– А у меня для тебя кое-что есть.

Он открыл коробку. Первое, что я увидела, был переливающийся опаловый цвет, совершенно необыкновенный. Нино достал и расправил аккуратно сложенное платье, и радужные оттенки материи заиграли волшебными глянцевыми струйками.

– Из Рима! – подобно герольду объявил Нино.

Нельзя было придумать в тот момент ничего более пошлого, чем это заявление. Но, возможно, Нино лишь хотел меня порадовать, а я просто ещё витала мыслями на нечеловеческих высотах. Впрочем, с них меня быстро потянуло обратно вниз это изысканное и потрясающе дорогое платье перед носом. Оно напомнило мне о том, дешёвом и порочном, которое я тайно сожгла вчера вечером за сараем. Напомнило о земле грешной.

– Оно чудесное, – призналась я. – У тебя хороший вкус. Но, послушай, Нино, я не могу принять такой подарок. Извини меня.

– Но… так… нельзя, – запинаясь, сказал он. – Ты… делаешь мне больно.

Таков был этот маменькин сынок Нино. Делал больно невинным девушкам, просто потому что не знал, как они устроены – душевно и физически. Но на самом-то деле он и понятия не имел, что означает делать больно. Он был добрым и ограниченным, он знал, как жить и заводить отношения с помощью денег. Но он не знал, как жить и любить без денег. И это не его вина. Это его судьба.

Что-то потянуло меня повернуть голову, какое-то чувство печали поднялось во мне. Я кинула взгляд в сторону бугенвиллеи. Пьетро смотрел на меня, видел Нино и платье в его руках… Это треклятое платье из римского бутика! Я готова была сжечь его тотчас! И та же печаль, моя печаль, словно отразилась во взгляде Пьетро, но как будто это теперь исходила его душа. Какие мысли его тревожили? Какие слова он хотел бы произнести в то мгновение? Что думал он обо мне? Думал ли он обо мне хоть раз не как о крестнице синьоры, а как о живом существе, сгоравшем чувствами к нему, летевшем без него в пропасть… Вопросы сводили меня с ума.

Но Пьетро уже давно отвернулся, чтобы вновь замереть, как на картине. А я вернулась к Нино и его подарку.

Я вздохнула.

– Орнелла, – затянул Нино, – я хочу пригласить тебя сегодня на ужин…

Какое страшное дежавю! Обратно в ад… Усталость! Банальщина! Серое дно печали. Даже плечи мои вздрогнули, словно их коснулась фата, что была бы на мне во время венчания… Я прогнала жестом дурные мысли с их раздражающей фатой, а Нино на всё ответила согласием, лишь бы прекратился этот кошмар. Нино расплылся в улыбке. Ну на редкость выдающийся слепец.

С того момента я больше не решалась смотреть в балконные двери синьоры. Мы с Нино разошлись по домам. Спустя час или около того по лестнице прошагал Пьетро, затем гулко зарычал и тут же стих его мопед. Я ждала вечера, чтобы скорее закрыть свой гештальт по имени Нино.

У меня было время прикинуть возможные пути развития этой встречи и понять одну вещь: Нино не отцепится, пока я здесь. Я решила сориентироваться на месте. Мы пили вино в ресторане при частной ферме. На мне было новое платье, а у Нино были, как всегда, странные мысли:

– Прости за вчерашнее. Я подумал, что не должен был…

– Ну что ты, ты был джентльменом.

Он улыбнулся.

– Валентина считает, что мы подходим друг другу.

Я сделала вид, что удивилась этой новости, и с отвращением внутри себя спросила:

– И твоя мама так считает?

Вы бы видели это просиявшее обаятельное личико.

– Мама, – сказал Нино, – доверяет синьоре Нути.

Зря, подумала я.

– А ты сам как считаешь?

– Вообще-то… ты ещё так юна, – Нино засмущался своей первой за вечер дельной мысли. – Но ты так прекрасна… Но я не хотел бы тебя торопить. Но, с другой стороны, я понимаю, что ты очень зрелая… То есть, я хочу сказать, мы оба этого хотим…

Он полез в карман блейзера. На этот случай у меня был подготовлен трюк. И прежде чем робкая рука Нино вынырнула на романтический свет от свечей, моя «случайно» опрокинула бокал красного вина на платье (я настояла на красном, хотя Нино, не посвящённый в мои планы, рекомендовал белое). С соседних столиков потянулись ахающие возгласы, подбежал официант с чистой салфеткой, как всегда, вокруг меня зажужжал Нино.

Вскоре я вышла из дамской комнаты, «придя в себя», Нино в тревоге ждал у машины. Он предложил купить мне новое платье, он знает владельца бутика в Сиене, тот сможет по его звонку открыть и…

– Нино, я беременна.

Он замолчал. Он не спрашивал, как я это обнаружила. Я могла что угодно ему наплести, ведь он ни черта не смыслил в физиологии любви, только словами о ней упивался, как всякое блаженное буржуазное дитятко.

– Значит, мы…

Я покачала головой.

– Я на втором месяце. Это не твой ребёнок, Нино. Его отец живёт в Милане, мы собираемся обвенчаться.

Я подошла ближе. Нино стал похож на побитого зверька в углу клетки. Он сделался ещё тоньше, ещё хрупче, ещё милее. Мне показалось, он готовился расплакаться, но, возможно, он просто не решался наброситься с кулаками. Я коснулась его щеки, через мгновения моя ладонь ощутила тёплую влагу.

– Прости меня, – сказала я. – Я тебя недостойна.

Он схватил мою руку, но не отнял от щеки. Это был очень мужской жест, которого я никак не ожидала от Нино. Но было поздно.

– Ты… просто меня использовала, – тихо разоблачил он лейтмотив моих к нему интересов.

Больше нам не о чем было говорить. Что ж, мы были квиты. Я разбила ему сердце, он – испортил мне мои первые звёзды, превратив их в грубые искры, но, может, это и не столь важно на самом деле.

Я ждала утра. Ждала, что проснусь и обнаружу Пьетро, сложившего локти на моём подоконнике. Разумеется, я не утруждалась поисками объяснения, с какой радости ему захотелось бы теперь там стоять. Ему и за год не заработать тех денег, которых стоило треклятое платье из римского бутика. Наверняка он размышлял в таком духе, наблюдая с балкона вчерашние события. Он решил, что я люблю деньги? Эта мысль ещё невыносимее, чем дождь, зарядивший с ночи.

Мы с Валентиной, эдакие две благочестивые кудесницы, сидели в нашей маленькой гостиной и с монастырским смиреньем шили салфетки. Валентина посвящала меня в секреты разных техник, то и дело закидывала в мой лексикон новые словечки, цитировала Библию и каких-то известных еретиков, упоминала картины и скульптуры, которые я непременно должна посмотреть в галерее Уффици. Ещё мы слушали «Спящую красавицу» Чайковского, и я уже смирилась, что, похоже, этот день не кончится никогда. Шелестел дождь, стуча по гравию монотонно, серо. Гремел гром. Кстати, у некоторых народов, делилась синьора, гром считался предвестником какого-то там святого на колеснице. Очень интересно, прокомментировала я. Кстати, я соврала Нино про беременность. Вновь выстрелил гром. Дело в том, что хотелось уже поскорее выслушать нотации о бедном мальчике и жестокой девочке и забыть обо всём. Реакция Валентины меня сразила.

– Я рада, что вы кое-чему научились, – произнесла она то ли лукаво, то ли искренне.

Тут до меня стало доходить, что идея «внезапно забеременеть» принадлежит не мне, а крёстной – это она мне её подкинула, сказав, как сильно синьора Флавио желает внука. Она, а не я, поняла первой, что будь я уже не святой, надобность во мне у семейства Флавио моментально отпадёт. Мудрая моя синьора, ангел-хранитель мой. До чего прозорлива маленькая ведьма!

– Я хотела, чтобы вы поняли – мужчин можно использовать, но осторожно. Они тоже пользуются нами, только делают это по-животному грубо. Нам же дано нечто более мудрое – способность манипулировать, искусство женщин, такое же древнее, как шитьё или вынашивание ребёнка.

– Но как же чувства Нино? – удивилась я. – Вы же говорили до этого…

– Вы неглупая девушка, Орнелла, но вы быстро попались в сети куда более опытной женщины – матери Нино. Так что иногда мужчин следует направлять хитростью. Я сомневаюсь, что Нино, будучи сам ещё ребёнком, желает скорее стать отцом.

– Но я-то всё равно причинила ему боль…

– Дорогая, вы бы её причинили так или иначе, даже если бы совсем этого не хотели. Мужчины сами выбирают, о кого им обжигаться, а о кого вытирать ноги.

Возможно, подумала я, но ведь и с женщинами происходит то же самое.

– Пенелопа, будучи умной и преданной Одиссею, тоже разбивала сердца, даже самым благородным, любившим её мужчинам, просто в отличие от вас она умела хорошо вязать, потому, скажем так, это помогло ей не выходить за рамки приличия. – Валентина кротко мне улыбнулась. – Запомните: великими становились только мудрые женщины. Царицы, жёны, даже блудницы. Все они были дальновидны, а их руки обязательно что-то умели.

Я так далеко не метила. Я хотела лишь вернуть своё лето, вернуть запахи земли, деревьев и солнца, вернуть бурлившую кровь и мелочи, вроде масленой луны и касаний кончиками пальцев нагретой воды в бассейне. Но как мне нравилось, что крёстная видела теперь во мне куда больше, чем шестнадцатилетнюю прожигательницу жизни. Словом, она разговаривала со взрослой женщиной в моём лице, и приятно было обнаружить, что я понимала всё, о чём она говорила; я без шуток всё чувствовала как взрослая.

Захотелось курить. Всё-таки хорошо, что дождь пошёл. Напряжение прошлой недели как рукой сняло, потухла злоба, агрессия, скопившаяся во мне и вокруг. Я ощущала себя опустошённой, но это было приятным чувством.

Итак, мы вроде как стали подругами. Я и Валентина. Мы курили. Фоном играла пластинка, тёплый блюз разливал по дому покой и уют, и было что-то магическое в сплетении жалобного стона трубы с шорохом дождя. Иногда мы смеялись, и в этом тоже ощущалось немало приятного и непривычного. Со стены за нами наблюдала Мадонна своими нежными керамическими глазами. Мужчины сегодня не посещали нашу женскую общину. Оставшийся день я старалась не думать ни о чём серьёзном, и, должна заметить, мне это даже удалось. Я – сама себя не узнаю в который раз за одну неделю – завершила работу над вышивкой салфетки. Я управилась гораздо быстрее Пенелопы.

Утром я готовила нам завтрак. Ну как готовила – ходила, мешалась у Валентины на пути. Мы проснулись рано, небо было умытым и синим, солнце улыбалось, ласковое, обновлённое. Это было воскресенье, и мы собирались ехать на службу в церковь. Валентина укомплектовала свежую выпечку собственного приготовления в плетёную корзину, а мне напомнила не забыть мою салфетку. Вскоре мы парковались в деревне. Люди потихоньку сползались к церкви.

Валентина здоровалась с синьорами и их редкими спутниками, на меня кидали взгляды, исполненные милости и оценочных вычислений. Валентина раздала большую часть выпечки нищим, тянувшим руки на паперти, остальное предназначалось священнику, его жене, детям и худенькому министранту лет двенадцати. На синьорах были сатин, поплин, батист и, конечно, кружева, много кружев, всё представительно, грандиозно, и я не могла не заметить, как выгодно отличалось от этих «роскошеств» изящное платье Валентины. Пока она обсуждала с двумя дамами неслыханный рост цен на яйца и овощи, я стояла в стороне. У Нино хватило такта не являться в деревенскую церковь. Наверняка он водил маму куда-то в более престижное местечко.

И вдруг я увидела Пьетро, красивого (впрочем, это не новость), в чистых брюках и выглаженной рубашке, он медленно двигался, ведя под руку маленькую пожилую синьору. Свою бабушку. Он заметил меня и улыбнулся, кивнул. Вот и не верь в бога после таких моментов. Они вошли в узкие двери церкви. Мне стало необычайно хорошо на душе. От того, что Пьетро всё ещё улыбался мне; и ещё – лицо его бабушки выглядело таким мягким, родным, самым добрым на свете…

Мы тоже вскоре вошли. Пьетро с бабушкой сели наискосок от нас, чуть впереди. Дама с покрывалом, что таращилась на меня с выражением глубочайшей заинтересованности у входа, проворно заняла место рядом со мной. Пока священник ещё не начал, она мне сказала:

– В январе это непременно Бенедетта, что значит «благословенная».

Спереди, звякая бусами, обернулась синьора, полная негодования:

– Лучше Аделаида, ведь, скорее всего, девочка родится в середине месяца.

Её соседка, овеваясь чёрным, как смоль, веером, источая тяжёлый запах духов, также включилась в спор:

– Нельзя, Аделаида – это вдова, всегда вдова. Нельзя. Лучше Лоретта, значит «лавровое дерево».

Напряжённый голос позади меня возразил:

– Нет, Лоретта – моя свекровь. Она будет очень недовольна. Лучше Италия, хорошее имя.

Бусы впереди меня недовольно брякнули на пышной груди. Сильнее замахал рядом с ней веер.

– Орнелла не занята этим делом, менструация началась на неделю позже, и только, – успокоила заботливых синьор Валентина.

Женщины отвернулись, их будто по углам раскидали, и в повисшей тишине возмущённо трещали теперь только их веера и бряцали украшенья. Синьоры словно обиделись от такой бестактности с моей стороны – не оказаться беременной после того, как они проявили столько заботы и внимания. Значит, Нино поплакался маме, и потрясённая синьора Флавио вместе с молниями разметала по округе слово о моём грехопадении.

– Всё равно, – прошептала синьора рядом со мной и положила сухую кисть в кружевах и перстнях на мою руку, – лучше бы это была Бенедетта.

Заговорил священник:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь…

– Аминь… – раздалось следом со всех мест.

– Милость господа нашего Иисуса Христа, любовь Бога и Отца и причастие Святого Духа да будет всегда с вами…

Но мне стало дико интересно, с чего все решили, что у меня непременно должна быть девочка. Это что, наказанье в некотором роде? Она будет блудницей, а я буду страдать? Так, что ли? Мне кажется, я бы больше страдала из-за сына: ревновала бы его, как синьора Флавио своего пушистого зайчика Нино…

– …Исповедуюсь Господу всемогущему, творцу неба и земли, и Сыну его единородному Господу нашему Иисусу Христу, и преблагословенной Деве Марии, и святому Иоанну…

Я наблюдала затылок Пьетро в густых зарослях волос. Как бы мне хотелось уткнуться в него носом и вдыхать с закрытыми глазами…

– …и святому Михаилу Архангелу, и апостолам Петру и Павлу…

…В эти минуты я верила в бога. Как не верить? У меня перед глазами были доказательства его существования – волосы, шея, спина, этот наклон головы… Передо мной был его триумф, венец его творения. А если не его, если бога всё-таки нет, то всё это могли создать только руки, дотянувшиеся в двадцатый век откуда-то из чинквеченто[7]. Уж столь торжественным, праздничным, возвышенным, как самая светлая католическая церковь во время венчания, напоминавшая воздушный пряник, являлся Пьетро. Его улыбка озаряла всё вокруг, способна была разогнать любую печаль. И он даже об этом не подозревал.

– …и всем святым, и всем моим братьям в том, что я совершил множество грехов помышлением, словом, делом и упущеньем…

Я представила, как мы венчаемся, как нежна и невесома фата на мне, как сокровенно таинство нашей любви. Каким тихим и бесконечным могло быть счастье на земле среди войн, катаклизмов, лживых взглядов, политиков, глупых умов и предрассудков. Всё это мне открылось, всё это могло бы с нами случиться. Я поклялась, что буду думать об этом тихо-тихо, чтобы не спугнуть.

– Боже, непорочным зачатием Девы Марии ты уготовил достойное лоно…

Но меня всё равно выдавал мой вид – полагаю, блаженный, – пока я наблюдала призраков – Пьетро, меня, священника, благословлявшего нас, облака вокруг. Я ощущала, как прилипли ко мне чьи-то взгляды. В ответ я, глядя только на священника (живого, а не призрака), подарила всем лёгкую улыбку.

По окончании службы Валентина велела положить мою салфетку у статуи Мадонны. Это мой ей подарок. Я совершила этот жест под всеобщим наблюдением синьор, под стук их перстней и бус о неумолимо дёргавшиеся веера. Я чувствовала себя вавилонской блудницей, в которую вот-вот полетят плевки и камни. Я поняла: их возмущало то, что я занималась сексом и не оказалась беременной, то есть, по сути, не несла никакого наказания. Положение забавляло, и я даже думала выкинуть какой-то дурной фокус, но, завидев выходящих Пьетро и его бабушку, планы изменила и поспешила к Валентине, чтобы скорее отчалить.

Мы встретились с ними на улице. Валентина приветствовала пожилую синьору, они обменялись любезностями. У синьоры Джаннотти, бабушки Пьетро, оказался негромкий хрипловатый голос и очень красивое имя – Розабелла. Валентина представила меня. Синьора подарила мне тёплый лучистый взгляд, исполненный одобрения. И как я хотела в тот миг спрятать всё своё прошлое с его равнодушием к миру, с его снобизмом подальше от умных глаз синьоры Джаннотти! Я хотела предстать перед ней чистой помыслами, телом и душой, чтобы, не дай боже, не уловила она во мне моих недавних вульгарных настроений.

Да, я хотела ей понравиться, ведь кто, если не она, сопроводит Пьетро в церковь на наше торжество? И это было вовсе не притворство с моей стороны – я хотела стать лучше на самом деле, чтобы быть достойной Пьетро. Мы попрощались, загрузились в наш автомобиль и стали отъезжать. Я смотрела из окна, не желая расставаться с Пьетро взглядом. Они стояли и глядели нам вслед. На лице Розабеллы застыла улыбка, преисполненная их фамильной светлой грусти.

Ничего важнее встречи с Пьетро и его бабушкой в то воскресенье не случилось, так что остальной день я опущу и перейду к утру следующего, когда я вспомнила, что собиралась написать письмо маме. Я сидела на террасе, не зная, чем из недавно пережитого поделиться с бумагой, когда услышала милые сердцу звуки красного мопеда. Приехал Пьетро. Я подскочила, зажглась, щёки вспыхнули румянцем. Нет, ничего не ушло, всё осталось со вчера – частый стук сердца, неровное дыхание, желание любить, любить ещё больше. Пьетро! Его улыбка. Я подарила в ответ свою – простую, самую уязвимую, что нашлась у меня. Его сильные руки в закатанных рукавах. Мои были открыты до самых плеч. Его держали ящик, чем-то наполненный. Мои чувствовали скованность, одна держала другую за локоть. Его лицо, безмятежное, несколько отстранённое. Моё, розовощёкое, с волнением в глазах. Он поставил ящик на кухонный стол, и подоспевшая крёстная, взглянув, сообщила мне, что эти овощи передала синьора Джаннотти со своего огорода.

Пока свет был ещё утренним – мягким и золотым, Валентина с Пьетро отправились наверх поработать. Я была вновь предоставлена самой себе, я взяла вечное перо, постучала по бумаге, постучала ногой о стол, постучала пальцем по голове, закрыла глаза. Чтобы понять моё тогдашнее состояние, представьте пустыню, покрытую ровной сухой землёй, полную безотрадной меланхолии, замаявшуюся от жары и зноя, и где-то в её середине – остатки растения, горящие огнём. Это я. Пылала от мук.

Я тихо поднялась по лестнице и приоткрыла дверь в комнату. Валентина стояла ко мне спиной, в руках она держала кисть и муштабель. Один Пьетро был с ней рядом, почти дышал ей в лицо, они почти целовались. Другой – позировал у балконных дверей. Лица обоих Пьетро были обращены в мою сторону. Оба – настоящие, оба – живые. Во взглядах обоих – торжественный свет грусти. И тот, что стоял у балкона, вдруг заметил меня, устремился прямо в мои глаза, в его лице ничего не поменялось, и я продолжала смотреть на него сквозь щель. И вдруг – он улыбнулся мне. Тогда я едва не потеряла равновесие.

Как вам объяснить? Он стоял полностью обнажённый, уязвимый, совершенный. Розовато-жёлтый свет лучей касался его загорелой бархатистой кожи. И вот он, живое божество, живое блаженство, живая поэзия, – смотрел на меня и улыбался. Ах, как ещё передать, как убрать патетику, перестать быть смешной в своих эфемерных описаниях? Нет, пожалуй, таких слов, что смогли бы передать те мои чувства без пафоса и сопровождающих насмешек, просто не существует. Хотя и красноречием я никогда не страдала, понабралась только бессвязной патетики тут и там. Ведь получилось-то у Валентины, хоть и не в словах, а в картине выразить эти мои чувства. Ей вообще удалось передать то, что витало в воздухе этой комнаты, словно удалось схватить и запечатлеть сам воздух, его температуру, его ароматы и мечты, и всё остальное, что рождалось здесь в эти секунды. Ах, боже ты мой, как же это всё сложно…

Нас поймали. Точнее, Валентина перехватила улыбку Пьетро, адресованную мне, и обернулась. Я отпрянула от двери.

– Входите, дорогая, – приветливо произнесла крёстная.

И я вошла, уже не тушуясь.

– Берите карандаш и бумагу, садитесь за стол. Я видела ваши работы во дворе. В пейзаже у вас нет будущего, но вот к академическому рисунку у вас определённо тяга и, даже сказала бы, имеется нужный трепет.

Мне стало стыдно. Я ведь забыла про свой рисунок, спрятанный за холстом с холмами!

Но я присела. Пьетро смирно стоял, не меняя позы. Теперь я видела его совсем близко, до него оставалось три с половиной или, может, только три метра. Совсем близко. С неприкрытым рельефом мышц он казался больше.

Мы рисовали. Мы «работали», как предпочитала выражаться Валентина. Но какая уж там работа! Я преклоняюсь перед Валентиной, не купившей себе это тело для более личных целей. Преклоняюсь перед всеми художниками-гомосексуалистами, годами рисующими эфебов, и перед мужчинами, желающими, но касающимися своих мадонн-натурщиц только на полотне. Сколько ж нужно иметь терпения, а главное – таланта, внутренней богатой жизни и тяги к искусству!

Нет, у меня определённо не получится сосредоточиться… Я сидела глупым, незрячим, глухим и немощным существом во всех моральных смыслах, но ещё – предельно искренним. Чтобы утихомирить вобранную с воздухом пригоршню сладких мечтаний, выйти из положения, я постаралась пустить своё горячее желание на топливо для работы. Наверное, как раз о таких случаях говорят – делать работу с любовью. И очень скоро удалось уловить некоторую гармонию. По крайней мере, в руках я ощутила явный прилив уверенности, и карандаш ходил теперь плавно, не спотыкаясь о всякие мысли.

Валентина периодически заплывала ко мне за плечо.

– Форма у вас получается, но она пустая. Видите? – она ткнула деревянным кончиком своей кисточки в мой рисунок в районе желудка Пьетро. – Вам нужно учиться видеть содержание, с ходу ловить смысл. Даже если смысла там нет, вы должны наполнить работу собой, «договорить» за тот объект, что вы взялись представлять на бумаге. Вы должны учиться проникать в суть вещей.

Мы говорили так, словно Пьетро не было в комнате. Словно мы рисовали комод с пустыми ящиками. Иногда я забывала про его некоторые особенности, поэтому, когда мне вдруг делалось неловко за наши с крёстной сухие фразы, мой взгляд становился чуточку испуганным. Пьетро, должно быть, уловил это и, наверное, стал понимать, что в эти моменты речь шла о нём. Но он блестяще владел собой, продолжал не двигаться, и я подумала о том, сколь преисполнен Пьетро уважения к любой работе. Он был кормильцем в их с бабушкой семье и по праву мог этим гордиться.

Полагаю, что я неправильно, по-своему, поняла сказанное крёстной насчёт формы и содержания. Потому что в суть вещей я стала проникать через собственную призму фантазий. Теперь я не просто переносила данные тела Пьетро на лист бумаги, я рисовала конкретный образ, поднявшийся с каких-то тёмных омутов моего сознания. Передо мной стоял гладиатор, уставший от боя, раненый – ещё не настолько, чтобы измученно пасть в ожидании приговора императора, но достаточно серьёзно, чтобы мне кидаться вспаивать, вскармливать его, менять бинты, обрабатывать раны, хотя он всё ещё с достоинством держался на ногах и лишь немного опирался локтем о стену… А одежду ему разорвали в клочья львы, с которыми он сражался… Да, там, куда ткнула кисть Валентины, нужно нарисовать шрамы… Что со мной не так?

Я не хочу ни в коей мере быть вульгарной, особенно описывая такой интимный момент, как рисование обнажённого гладиатора, но как ни старалась я, как ни пыталась вызвать в Пьетро ответное чувство, он не пошевелил ни одним, ни единым мускулом за всё время нашей работы.

После совместного кофе с фруктами Пьетро что-то чинил в сарае, в это время я, оставаясь на террасе, писала письмо маме. Если в общих чертах – рассказала, что всё хорошо, что мы с крёстной не разлей вода, что небо голубое, а солнце яркое. Ни слова о львах. Встал вопрос о доставке меня на почту. Валентина посмотрела куда-то вдаль, как если бы проверяла погоду на вечер.

– Пьетро вас отвезёт и вернёт обратно.

– Я могу и сама, – зачем-то сказала я. – Вдруг у него дела?

Синьора покачала головой:

– Я оплачиваю его время, а также расходы на горючее. Всё в порядке.

Через кухонное окно я наблюдала, как Валентина объяснялась с Пьетро, её руки проделали несколько ловких жестов. Он кивнул, невозмутимо и кротко. Я быстро переоделась в платье, расчесала волосы и нанесла на искусанные губы бальзам. Именно так и отправляются на почту, подумала я, глядя в зеркало. Снаружи донёсся мотор подъехавшего к дому мопеда. Я едва не забыла письмо.

Пьетро встретил меня спиной, сидя на мопеде, его руки упирались в руль, плечи поднялись и замерли в ожидании. Как было сказать ему, что я уже вышла? Долго не думая, я аккуратно умостилась на оставленное для меня место на сиденье и ещё аккуратнее – во имя Отца и Сына и Святого Духа – коснулась Пьетро, будто Святого Грааля. Колеблющиеся мои руки скользнули дальше и обхватили его за широкую талию, преисполненную силы и крепости. Не знаю, законы ли физики виноваты или ещё какие, но удивительная уверенность и спокойствие Пьетро вдруг передались мне через эти касания, утихла дрожь, кровь полилась по конечностям, они перестали быть ватными, и тогда я прижалась уже всем исстрадавшимся своим телом к мощному телу Пьетро. Глаза закрылись. Я прыгнула со скалы в океан после долгого колебания. Сердце тревожилось, работало на износ, но я была согласна на короткую жизнь, если в ней никто и ничто не отлучит меня от спины Пьетро.

Мы сорвались с места неожиданно, резко, я взвизгнула, и это меня рассмешило. Поняла я, только минуя аллею кипарисов, что Пьетро меня не слышал. Но улыбка моя продолжала жить, а счастье – молча кутать наши тела. Я впилась в надёжный стан Пьетро сильнее, прижалась щекой к его разогретой солнцем широкой спине, сомкнула глаза, его волосы на ветру щекотали мне лоб, и в один из моментов я едва не потеряла равновесие и не повалила нас на бок. Мы ехали самыми прекрасными местами, хотя они не были мне незнакомыми, и серая лента дороги казалась мягкой, как шёлк, хотелось потрогать её рукой, словно это были волны, над которыми мы летели.

В деревне оказалось тихо, но вот на почте случился маленький ураган: две статные синьоры – те, что «Лоретта» и «Аделаида», – выясняли, какая из партий честнее – либеральная или христианско-демократическая. Как бы не с утра они там околачивались. Вошла я, и они, продолжая спорить, стали кидать на меня взгляды. Пьетро ожидал снаружи. Я купила конверт с маркой и вложила в него письмо, заклеила, написала адрес и бросила в металлический ящик. Я столь возмутительно нарушила царившую там накалённую атмосферу, залетев, словно ветерок в знойное пекло, что «Аделаида» с «Лореттой», едва я вышла, последовали за мной, не прерывая словесной баталии.

Вот и всё, пожала я плечами, подойдя к Пьетро. Он кивнул. Я вновь опустилась позади него и плотно обвила его руками. Боюсь и представить, сколько тем для обсуждений я подарила вечно голодным синьорам.

«Неужели вправду всё?» – думала я, пока мы двигались неспешно по улице, словно не имели цели и уж точно – желания возвращаться. Или так казалось мне одной? И мопед вдруг зарычал, подхватил нас, как ошалелый неук, и резко свернул с главной дороги, потерялся с глаз почтовых синьор и помчался куда-то в неведомую мне сторону. Пьетро услышал мольбы! Будто они закусали, налетев вдруг назойливыми мошками, но, может, они всё-таки были ему милы не меньше, чем мне. Я знала, что он слышит меня, всегда это знала.

Мимо устремились минуты, замелькали цветы на окнах, чьи-то тени и велосипеды у крылец, и всё в итоге сливалось в проносившуюся желтизну камней на стенах, вскоре и улица осталась позади. Дома сиротливо раскидало по холмам, густой плотный воздух, плавившийся в тесноте домов, трясшийся от зноя, наконец-то расступился перед нами. У белоснежной акации в самом цвету мы повернули и остановились перед старым каменным домиком, и я тогда уже знала, клянусь святым, что там мне будет лучше всего на целом свете. Из печной трубы взлетал дымок. В траве пели цикады. Пьетро взял меня за руку уверенной своей рукой и повёл за собой по дорожке, минуя заросли молочая и ломоноса. У входа он постучал три раза и отворил дверь. На нас набросился пряный аромат поспевшего обеда.

– Пьетро! – синьора Розабелла, сидя в кресле, радостно воздела руки. – О, моя девочка, как хорошо, что вы приехали! Наконец-то! Пьетро столько о вас рассказывал.

Я приросла к порогу. Пьетро обо мне говорил? Я едва не рассыпалась на мелкие осколки и тут же, окрылённая, вся превратилась в ветер. Синьора потянулась за тростью, чтобы самостоятельно попытаться встать. Мы разом подскочили к ней, приподняли за локти и помогли дойти до стола, где она вновь присела, а затем протянула ко мне руки. Я наклонилась и обняла её.

– Пожалуйста, Орнелла, достаньте из печки доску, я приготовила рыбу. Вон там возьмите прихватки. Это пеццони, рыба редкая, я готовлю её не в пасте, а только со свежими помидорами. Пьетро с детства очень любит это блюдо. Я стараюсь его баловать по возможности. Прошу, не обожгитесь.

Час пробил кормить моего гладиатора и его бабушку, я принялась за работу. Вначале достала рыбу – неуклюже, с грохотом, зато без травм, затем расставила тарелки и приборы – их я сама нашла. Конечно, много ума их найти не требовалось, но, пресвятая Мадонна, как же я старалась! Старалась всё сделать правильно, так старалась, что даже не понимала и не ощущала в тот миг, что сдаю самый настоящий экзамен, который так много значил для синьоры.

Пьетро наблюдал за моими действиями, держа синьору за плечи, стоя позади неё. У них обоих при виде моей косорукой суеты на лицах с трепетным ожиданием застыли улыбки. Ну, вроде как я справилась. Аж выдохнула.

Еда была удивительно вкусной. Пьетро не утратил своей некоторой «лопоухости» при поедании пищи, но, может, сейчас он казался мне ребёнком, потому что рядом была обожавшая своего внука бабушка. И это было по-особенному трогательным. Мне нравились их отношения, в них жила любовь без побочных эффектов, таких, как эгоизм и больная привязанность, которой неизлечимо страдают некоторые матери по отношению к своим сыновьям. Примеры опустим.

В открытое окошко лилось тёплой рекой солнце, в маленькой обласканной заботой комнате царило взаимное тихое счастье. Лицо синьоры Джаннотти светилось. Я, честное слово, не знала, моя ли была в том заслуга. Но я также видела, как рядом с ней весь сиял Пьетро, хоть на губах его по-прежнему бывала только кроткая улыбка, словно иногда он чего-то стеснялся.

Но не было за столом неловкости. Я будто жила в этом доме уже много лет, заботилась о Пьетро и его бабушке, готовила им, убирала, ждала Пьетро с работы и никогда не знала счастья крепче, а печали светлее, чем хранили его глаза для меня. Эти два лица за одним со мной столом были самыми добрыми лицами во всей Италии и на целом свете. Они зажигались друг о друга. И больше всего в те минуты невыносимо хотелось стать частью их света, чтобы я так же зажигалась о них, а они – о меня. Я мысленно поклялась, что не оплошаю, что справлюсь со всем от меня зависящим, что буду регулярно ходить в церковь и славословить Христа и Богоматерь. Свою, между прочим, «церковь» – бассейн – я не посещала уже которые сутки. Зачтётся ли мне где-нибудь это?

Синьора Розабелла поделилась:

– В детстве у Пьетро были сильные и пухлые руки и ноги, я звала его медвежонком. Я и сейчас продолжаю его так звать, а он продолжает меня не слышать.

Вздохнув, она мутно-голубыми глазами, исполненными ясного ума, посмотрела на меня и покачала головой.

– Иногда совсем не понимаешь – зачем нужны людям разные языки? А их вон сколько, целый земной шар! Говорят, этого не будет когда-то. Дожить бы Пьетро до тех дней, да боюсь, совсем юность свою растеряет к тому времени! А без юности что там за разговоры – всё про хворь да политику, да рыбалка сплошь. Там уж всё молчать хочется.

Она улыбнулась.

– Интересно, – сказала я, – что же будет, если языков не останется?

– Надеюсь, что любовь, голубка, – ответила она. – Надеюсь, когда-то любовь останется единственным языком. Как было бы здорово, вы не находите?

– Разумеется, – кивнула я. – Но, может, не у всех есть способности к осваиванию этого языка? У меня, например, ничего с английским не вытанцовывается, сколько ни пыталась я его учить. Почти перед каждым английским словом мой язык как будто деревенеет. Просто ужас!

Синьора глядела с пониманием:

– Моему поколению с трудом давались иностранные языки. Вот в войну раздавали листовки на немецком. Пресвятая Мадонна! У нас-то не все на родном языке читать умели, хоть и букв в алфавите у нас меньше, чем у остальных, а тут – невиданный какой зверь! Приходилось далеко ездить, к одной препротивной старухе – она убеждала, что понимала всё, что там пишут, а выяснилось, что сказочницей была, сплетала нам такие страсти, упокой её душу! Потом говорили, её дьявол крестил. А мы ей – сахар, и масло, и оливки, только чтоб читала бестолковым крестьянам… Испокон веков языки эти всегда к войне подводили. А что требуется для языка любви, милая? Только сердце, а оно есть у каждого. Так нас учили в школе, во всяком случае.

Мы посмеялись, и Пьетро нас поддержал своей довольной улыбкой.

– Он впервые такой, понимаете? – сказала синьора. – Уже неделю ходит такой, что я не узнаю его. У него душа, как луч света. Иногда ярче, иногда тусклее. А вот последние дни – это целое солнце, а не луч.

Я задержала взгляд на Пьетро. Он почти сразу смутился, опустил голову в тарелку, как будто всё слышал. Я почувствовала мягкую ладонь синьоры на своей руке и обернулась.

– Ласточка моя, берегите его, моя голубка, прошу, – взмолилась она очень тихо.

Пьетро устроил бабушку в кресле, она быстро задремала. Я вымыла посуду, прибралась на кухне. Теперь – наше время сиесты.

Это была крохотная комнатка с узенькой тахтой в углу, укрытой стёганым полотном, и окошком над ней. Комната Пьетро. Тайный атолл средь зелёного океана холмов. Сокровищница. Вертеп Рождества. У стены теснился комод, на полу у тахты лежало несколько книг. Я уже знала, что прочту их все и пропущу через себя каждое в них слово, чтобы услышать фразы, пережить диалоги, чтобы обладать всем, что побывало в голове Пьетро. Но не сейчас, сейчас – тишина.

Пьетро лёг к стене, я – рядом под его руку, обнявшую меня, он прижал меня к себе, моя щека прильнула к его груди. Мы просто лежали, просто были вместе под низеньким потолком в две щербатые балки, наблюдали в косых лучах солнца танцующие пылинки. На самом деле мы беседовали. Не шевелясь, не произнося слова. У моего уха билось его сердце. Моё отзывалось так же – чуть встревоженно, без напора.

Я придумывала ему голос. Мне казалось, что он бы звучал сдержанно и негромко, иногда с хрипотцой, и вдруг пригрезилось, что я и так его слышу и на вкус он, как шелковистое вино. Его голос был бы добрым и мягким, как у его бабушки. Как у моего отца.

Он дремал, и я постепенно растворялась в возрастающем зное тесной комнаты, в стрекоте насекомых. Но ещё в полусне успела подглядеть, как заглянула к нам синьора Джаннотти, как она крестила нас в воздухе, благословляя на счастье. Дальше – только тихий сон ребёнка. Мы проспали около трёх часов, над нами летали ангелы. Спросить бы их, за что Пьетро был ниспослан именно мне. За мой скромный подарок статуе? Или салфеткой я благодарила за Пьетро? Что было раньше – курица или яйцо? Всё потом, потом…

Я не переживала сна столь безбурного, полного лишь чистой истомы, ни до, ни после, как не случалось со мной пробуждения прекраснее. Я обнаружила совсем рядом тёмно-золотистые глаза Пьетро, казавшиеся густыми, как масло. Он наблюдал за мной, к привычной светлой грусти его взгляда примешалось ещё что-то. Мне показалось, он был встревожен, а может, я уже со страху выискивала что-то, что могло порушить наше благоденствие. Его чётко очерченные губы тронула лёгкая улыбка. Меня это успокоило, ведь всё оказывалось просто и понятно, и ни к чему было себя накручивать. Кажется, что только дети способны испытывать столько же счастья в одно мгновение, сколько его было тогда в нас.

Мы покидали дом на цыпочках – синьора Джаннотти всё ещё отдыхала, сидя в кресле. На безопасном уже расстоянии Пьетро завёл мотор, и мы двинулись в сторону виллы синьора Флавио. Лучи солнца ложились нам на спины, оно уставало, лениво готовилось к скорому закату. Я утонула носом в густых волосах Пьетро. Они пахли вкусной едой, как мои, и ещё в них была молодость, её очарование, в них путался ветер, сопровождавший нас. Солнечный диск казался огромным, я не оборачивалась к нему, пока мы ехали, но таким он мне запомнился в тот вечер.

Зачем мы ехали обратно? Я не хотела отпускать от себя Пьетро. Теперь любое расставание с ним бессмысленно, думала я. У кипарисовой аллеи я похлопала его по плечу, он остановил, заглушил мопед, я потянула за собой. Мы почти подкрались к хозяйскому дому, стараясь не наделать шума, я огляделась и открыла дверь. Пьетро замер у порога, давая понять, что дальше ступать не осмеливался. Я коснулась ладонью его щеки. Даже в робости его чувствовался характер, решимость стоять на своём. Его вид выражал неспособность нарушить какой бы то ни было закон. И тогда я не сдержалась и прильнула к его губам своими.

Кажется, в этот момент Пьетро и растерял всю твёрдость привычных своих убеждений. Он побоялся прикоснуться ко мне, а может, не посмел этого сделать в хозяйском доме. Его руки поднялись и застыли в воздухе в мальчишеской неуверенности, и я воспользовалась этим, взяла его за края рубашки, расстёгнутой на груди, втянула за собой.

Что задержало этот поцелуй? Почему он случился лишь сейчас, если всегда был готов оказаться таким особенным? Целовал ли Пьетро кого-то до меня? Я ничего о нём не знала.

Я бы попыталась рассказать вам о вкусе того поцелуя, но позволю себе сохранить эту тайну лишь для своих воспоминаний…

И вот мы внутри, на втором этаже, в комнате, распознанной по знакомому блейзеру на спинке стула. В платяном шкафу висела некоторая одежда Нино, вся – безупречная, с лоском, но простая, что и требовалось. Выбор пал на тонкую рубашку и брюки, всё изо льна, всё светлое и невесомое, как мои безоблачные мысли. В довершение были конфискованы туфли – по виду ни разу не надёванные – из мягкой рыжеватой кожи. Я протянула одежду Пьетро. Он упорно не желал её надевать, возможно, я даже пугала и могла всё разрушить, но уже сама была не в силах совладать с исходящей от меня настойчивостью танка, прущего напролом. Вещи оставались в моих протянутых руках. В конце концов, Пьетро отдал себя в мою власть.

Я ждала в коридоре. Вы спросите, был ли в том смысл? Но мне требовалось доказать нам обоим, что из нас двоих взрослый – не только он, что и я тоже способна разделять искусство и работу, не заходя в личное пространство.

Прошло не больше минуты моего одиночества, дверь в комнату снова отворилась, и вышел Пьетро – услада, музыка для глаз, самое прекрасное, что могло попасться взору. Он был хмур, элегантен, молод, от него пахло летом, я обожала этот запах. У рубашки были стильные неаполитанские манжеты, однако Пьетро по привычке закатал рукава. Мне нравилась некоторая резкость в его манерах. Я запустила обе пятерни в его волосы и немного потянула за них, сделала вращательные движения, чтобы попытаться его расслабить. Он по-прежнему ко мне не притрагивался, и я поняла, что нужно скорее покинуть холодные стены этого дома.

Наступила его очередь ожидать меня. Он остался стоять на улице, прячась за углом виллы, словно совершалось преступление. Я прокралась через окно в свою спальню, переодела платье, собрала волосы в подобие причёски, взяла деньги, все, что были, и вылезла обратно. От кого мы, в сущности, прятались? Почему я так не хотела тревожить Валентину? Стеснялась умных её глаз? Не время об этом думать.

Я коснулась Пьетро со спины, бережно, чтобы не напугать. Он ещё пребывал в некотором недовольстве. Одежда, которая так ему шла, казалось, его обжигала, всюду колола. Я взяла его за руку, прильнула виском к его плечу, чтобы поддержать, успокоить. Мой дорогой, любимый, суженый, потерпи, ты привыкнешь, даю тебе слово, не сердись… (наша первая ссора!). Права была Валентина – он понятия не имел, как выглядел.

На земле я написала «Сиена». Мопед, наш верный соратник и свидетель, как гончак, напавший на след, одобрительно зарычал и понёс нас в самый прекрасный на свете город. Это мог быть Рим, могла быть Флоренция или Лукка, но ближе всех оказалась Сиена. По её мощёным артериям уже разгуливал вечер, дул тёплый ветерок и теребил моё платье, а Пьетро взлохмачивал волосы. Мы купили мороженое рядом с Пьяцца-дель-Кампо и принялись бесцельно слоняться по бесконечным улочкам.

В воздухе ещё теплился зной, в нём мешались нескончаемые ароматы города – густые, резкие, цветочно-душистые и терпкие кофейные, жирные запахи пиццы и редко когда – ночной свежести. Иногда контрады [8] сменяли друг друга, об этом нам говорила символика на кирпичных стенах. В одной контраде пышно отмечался какой-то локальный праздник. Люди танцевали прямо на улице, горели гирлянды лампочек, их свет ложился на каменные поверхности вокруг жёлтым туманом, и шумели террасы ресторанов, допоздна работали местные лавочки.

В витрине одной такой я увидела большую шкатулку, с виду вроде простую, но, присмотревшись, на краях я обнаружила интересный орнамент, почему-то дико меня восхитивший. Мы вошли, чтобы взглянуть поближе. Антиквар, худой высокий мужчина с острыми залысинами и тонкими бледными губами, полными снобизма, явно оценивший нас ещё на входе как болтавшихся зевак, с неохотой поставил шкатулку на стол перед нами и поднял крышку. И на свет полилась музыка, словно из глубин детства, а представшая балерина из хрусталя – она буквально озарила нас! – принялась исполнять танец.

Я держала Пьетро за руку. Из таких моментов состоящей и представлялась мне жизнь рядом с ним – щемящих, интимных, удивительных, только наших. Я не могла прогнать восторг с лица, я глядела то на вращавшееся внутри шкатулки чудо, то на Пьетро. Он с улыбкой наблюдал за мной. Но чудо кончилось, когда я внезапно осознала – ведь Пьетро ничего не слышал… И восторженный взгляд мой резко сменился встревоженным. Я до того расслабилась, что забыла о самом главном! О строгой тишине города, об утомлённом молчании листьев на ветру и потоков рек вокруг Пьетро, о том, каким хрупким он был на самом деле, мой Пьетро, медвежонок мой…

Он прощал меня, продолжал дарить мне кроткий любящий взгляд. Я постаралась стереть с лица тревогу, расчистив место для моей ему улыбки.

Была среди нас и третья улыбка – фальшивая и скользкая, принадлежавшая антиквару. Должно быть, он успел присмотреться к брендовой одежде на Пьетро.

– Синьорина понимает в искусстве, – сказал он снисходительно-одобрительным тоном.

И тут же вывел на карточке цену. Я, культурно выражаясь, опешила. Столько, пожалуй, и стоила вся одежда, что была в тот момент на Пьетро.

Я бросила на прощанье этому крайне неприятному существу за прилавком:

– В искусстве любви, разве что.

Мы ретировались без оглядки, как нашкодившие дети. Я чувствовала себя обязанной каким-то образом рассказать Пьетро, что такое музыка. Мы вернулись на «танцующую» улицу, брошенную на карту города вихляющей ниточкой.

У стены дома – в его дружелюбно распахнутых окнах стояли и наслаждались вечером жильцы – играли музыканты, разодетые в национальные костюмы. Играли ладно, с душой, их симпатичные лица были румяными и светлыми. Их руки дарили жизнь мандолине, гитаре, тамбурину и кастаньетам. Уже в который раз за вечер звучала и исполнялась тарантелла. Я взяла руку Пьетро, другую свою руку положила ему на грудь, он коснулся моей талии. Мы стали двигаться под музыку, но не ту, что играла для всех, а ту, что звучала только между нами – в темпе осторожном, анданте или, может, даже ленто.

Покачиваясь, прижавшись друг к другу, топчась на одном сером каменном квадрате, который нас выбрал. Мы вновь разговаривали. Я – с его ключицей, он – с макушкой моей головы. Я вбирала в себя его неостывший запах солнца и надеялась раствориться и представить себе наши движения без единого сопроводительного звука. Мечтать об этом оказывалось проще, но я не оставляла попыток, пока мне не открылась банальная истина, разметавшая по сторонам любые мои переживания – Пьетро танцевал под стук моего сердца. Он слышал самое главное, и этого было достаточно нам обоим. Вокруг никого вдруг не осталось, только тени всё вздрагивали, двигались по стенам зданий и камням улицы. Но кроме нас – никого. Над нами раскинулись древние созвездия, видавшие много любовных историй, больших и коротких. Они точно улыбались нашему танцу. Стать частью их воспоминаний – это ли не высшая, истинная цель влюблённых?

До чего равнодушно солнце, этот бледный и одинокий, подобно нарциссу, цветок неба. Как скоро, бесцеремонно вмешались в нашу тайную ночь его лучи. Покинули нас посеребрённые лица свидетелей-мудрецов – Геркулеса, Змееносца и прочих, все ушли на второй, невидимый план. Пречистая Мадонна! Мало ты времени отвела ночи! Сколь коротка её каждая новая жизнь! Несправедливо, коварно это правило, а я слишком немудра и пьяна любовью, чтобы признать его разумность.

Озарил Сиену рассвет, тихий и нежно-розовый, точно цветы магнолии. Мы наблюдали его и кривоватый абрис города под густой пинией на холме. Растворилась ночь, в ней остались наши прогулки, касания, танцы и некоторые другие события, которые отчего-то я не решаюсь перечислить.

Стебли трав ещё клонились к земле, отягчённые каплями росы. Впервые за ушедшие сутки я по-настоящему прочувствовала холодок свежести, мои плечи дрогнули, и тогда Пьетро обнял меня со спины, прижав к себе, и мне вновь сделалось тоскливо, потому что недавнее настоящее стало прошлым. Вскоре мы направлялись в наше будущее – я надеялась, счастливое, – Пьетро вёз меня домой. Я, как и в прошлый раз, просила остановиться у аллеи кипарисов, у конкретного дерева. Там мы вновь поцеловались… В кронах над нами щебетали чижи, а может, вьюрки, а над кронами стлалась холодная ещё высота синих небес, и мир вокруг полнился какой-то священностью, по-утреннему хрупкой, чистой, словно вдруг по нему разлилась тишина мира Пьетро. Вновь я глядела в его глаза. Могли они быть глубже, ещё печальнее? Могла ли зелень холмов блестеть ярче? Мог ли тот, едва родившийся, день стать юнее?

Пьетро переоделся и на прощанье сжал мою ладонь в своей. Я падала в сон. Когда мы расстались, я коснулась щекой подушки, исчезла для всего живого и проспала до трёх часов. Озорник Морфей не посыпал меня из волшебного своего мешочка с чудесами, и снов я не видела, потому смогла набраться как следует сил. По возвращении из крепкой тишины меня приветствовал свист какой-то птицы в открытом окне. Он показался мне безрадостным, но меня это нисколько не трогало, ведь я снова увижу Пьетро, совсем скоро. Я привела себя в порядок, беззаботно гадая, кто же всё-таки моя крёстная – фея Сирени или фея Карабос. Она нашлась на кухне, раскладывала яркие разноцветные овощи. Что-то в её руках, во взгляде почудилось не вполне нормальным, так обычно на ветвях застывает предчувствие грозы. В её ко мне смутной полуулыбке бледнело сомнение. И я напряглась. Я-то решила, что натворила чего-то непоправимого.

– Случилось горе, – сказала она. – Синьора Джаннотти…

Хотелось заткнуть уши, спрятаться под одеялом и ждать, пока не стихнут слова, прокатившиеся громом, хоть и озвучены они были тихим голосом крёстной.

– Когда это случилось?

– Утром. Пьетро успел с ней попрощаться. Эти продукты мы приготовим на завтрашний стол.

Пьетро, мальчик мой, как он там один? Без сна и сил… Осиротел, мой медвежонок… Да как же это так? Внутри меня бушевали злость, обида, неприятие. В конце концов я успокоилась достаточно, чтобы зашевелиться, сдвинуться с места, потянуться за ключами от машины. Валентина, прочитав мои мысли, сказала:

– С Пьетро сейчас священник и его жена. Они побудут с ним до утра, а пока нам нужно приготовить еду. Синьора Джаннотти просила меня об этом.

– Она говорила вам?..

Кивок.

– Когда?

– Каждый раз на воскресной службе на протяжении трёх последних месяцев.

Я поостыла и нашла в себе ума никуда не рваться, в частности – в бой со смертью.

Этот день казался нескончаемым, самым долгим на моей памяти, он выгорал, становился чёрно-белым, немым, как старое кино. Мы готовили еду на поминки из продуктов, что передала синьора Джаннотти со своего огорода. Значит, она уже со всем порешила ещё в воскресенье, после того как увидела меня! Значит, я всё-таки хорошая, богом поцелованная…

Потеряв ориентиры во времени, я кружила вокруг дома и всего, как заблудшее насекомое, беспокоя нервным рокотом обломленных крыльев виноградники, оливы с их седыми на солнце листьями, тревожа взглядами холмы вдалеке, одетые в тёмный кафтан зелени. Я взялась шить салфетку, крёстная поддержала меня, организовав нам рабочую зону за обеденным столом.

Поздно вечером я поуспокоилась. В мои мысли явился светлый лик синьоры Розабеллы. Она выполнила свою задачу – нашла того, вернее – ту, кто будет теперь беречь её лопоухого медвежонка Пьетро. Она покинула этот мир с лёгкой душой. Только эта мысль, благословившая меня нежной рукой синьоры Джаннотти, позволила в грядущую ночь ненадолго уснуть.

И вот над нами уже встало солнце, могущественное, надменное, встало взглянуть, что там у нас стряслось опять. Душисто пахли цветы, принесённые в церковь. Синьора Розабелла выглядела маленькой фигуркой, помещённой в узкую шестиугольную домовину, точно в египетский саркофаг, её лицо разгладилось и застыло в покое, словно сейчас ей было очень хорошо. Моя салфетка, сшитая за один день, лежала под её пальцами. Мы с Пьетро держались за руки. На нём были его воскресные рубашка и брюки. Я собиралась погладить их – мы с крёстной явились ни свет ни заря, но Пьетро к тому времени подготовил себе одежду сам.

Месса проходила под гладкие умиротворяющие звуки органа, пел хор. Облачённый в сутану и стихарь священник читал молитву. В воздухе витало добро, много добра, и чудо какими ароматами наполняли церковную залу цветы. Были с нами «Аделаида» и «Лоретта», «Италия» и, конечно, «Бенедетта», завёрнутые в кружева, увешанные каменьями, брошками, перстнями… Синьоры вели себя пристойно и тихо.

Кладбище стлалось на равнине за церковью. Над землёй мрел воздух, стояло пекло. Могила Розабеллы оказалась в красивом тенистом уголке, под сенью небольшого, зато густого ветвистого орешника. Кладбище выглядело удивительно скромным, будто смерть плохо помнила сюда дорогу, а может, уводила умирать в другие края. Видать, проворный какой-то чёрт в этот раз надоумил её сюда вернуться. «Спите спокойно, дорогая синьора, я вас не подведу», – обещали мои губы.

И вот мы снова на кухоньке синьоры Джаннотти, облепленной по периметру синьорами в чёрном. Стояло монотонное цоканье их вееров о бижутерию, и точно эхом вторила трескотня насекомых за окном. В воздухе плавала духота, на столе ютились наши с Валентиной яства. «Лоретта» декламировала о знаменитой хозяйственности и практичности новопреставленной, «Аделаида» заметила, что важно даже совсем не это, а как раз то, что Розабелла с лёгкостью закрывала глаза на ежедневные трудности и продолжала улыбаться. Но, конечно, сочла необходимым уточнить «Италия», всё это пустяки, главное ведь, что Розабелла чтила закон божий, уж она-то наверняка окажется в раю, поскольку не пропустила ни одной воскресной мессы за последние годы, даже когда город был осаждён во время войны. И только «Бенедетта» сказала, что, вообще-то, главным добром, сотворённым и оставленным после себя Розабеллой, являлся Пьетро.

Мой раненый воробушек забился в своём крохотном укрытии в угол тахты, оставив за стенкой сочувственные взгляды. Временами я к нему наведывалась. Он тихо грустил, реагируя, как щенок, потерявший хозяина, – всё глядел своими большими глазами, опустошёнными и влажными, изредка поскуливая… Мы с Валентиной по-хозяйски вели этот печальный приём. Спустя час или около того, когда поиссякли темы для разговоров и поубавилось пищи на столе, синьоры вспомнили важные дела и удалились восвояси. Священнику и его милой жене мы сообщили, что Пьетро пока поживёт у нас. Я оставила Валентину заканчивать с уборкой, чтобы собрать скромные вещи Пьетро в сумку.

Солнце повисло прямо над нами, сожрав тени вокруг. Воздух плавился, казался мутным, день разгорелся жаркий. Крёстная вела машину. Пьетро и я сидели сзади, он положил голову мне на колени, я гладила ему волосы и в какой-то момент почувствовала, как моё платье становилось мокрым от его слёз.

В жизни я мало сталкивалась с ответственностью, а чистить зубы научилась скорее из эгоистических целей. О том, что война, нищета, бедствие способны взрастить мыслящего человека за временные крохи практически в любом индивидууме, я, конечно, слышала. Потому не заподозрила бы, что существо вроде меня может повзрослеть без войны, нищеты и всяких катаклизмов, а вот так, стоя прямо, будучи здоровым, сытым, в сущности, счастливым. Но вот она я, только представьте: шестнадцать лет, цинизм, резкость, непроходимая глупость. И вдруг – за считаные дни научилась любить, точно в кроличью нору провалилась, попала в некое зазеркалье собственных чувств. И вдруг – осознала, что такое ответственность, в чём её смысл. И вдруг – мне не ещё шестнадцать, а уже. Мадонна родила Иисуса в двенадцать. Учитывая моё мутное отрочество, шестнадцать лет – достойный возраст, чтобы начинать умнеть. Стоит ли дальше пытаться оправдать свой кардинально новый взгляд на мир?

Приехали на виллу. Заглох мотор, и в знойной тишине лилось только пение цикад. Пьетро прилёг в моей спальне, ему не хотелось ни есть, ни пить, он быстро уснул. Валентина занялась ужином. Какое-то время я любовалась спящим Пьетро, потом вышла на солнце, чтобы строить планы. Как мы будем жить, на какие средства, через какое время следует венчаться, что делать с учёбой… Всё это отныне мои заботы. Теперь я жена, чуткая, внимательная, добрая ко всему на свете. Мы будем счастливы, потому что нас некому разлучать, нет у нас врагов, а главное – родственников, как у Ромео и Джульетты. Родителям на меня плевать. Как я им за это благодарна! Когда-нибудь я напишу о нашей с Пьетро истории любви, в те времена мы будем преклонного возраста, у нас будут дети и внуки, и любовь будет без трагедии, но не менее трогательной, чем у Ромео и Джульетты…

Окно моей спальни очень скоро приманило к себе. Я заглянула внутрь, осторожно умостила локти на подоконнике, впилась глазами в своё сокровище. Пьетро лежал, свернувшись калачиком, его грудь вздымалась и опускалась в спокойном ритме. Спящим, как и с едой, он выглядел ребёнком, точно делался меньше, куда-то девались его могучие плечи и шея, корпус, ноги. И он продолжал уменьшаться, всё таял, таял, пока я на него смотрела.

Вновь этот свист… Я обернулась к роще – видать, дрозд или ещё кто. В прошлый раз, подумала я, ничего хорошего это не сулило. Свист был грубый, совсем не мелодичный. Я оторвалась от подоконника и ушла в чащу олив. Птица замолчала. Так-то лучше.

Я испытывала светлое чувство грусти, оно нравилось мне, оно было мне новым, и я знала, что его вызвало – готовность отдать, посвятить всю себя заботе о человеке. Я ли это была? Что, если я нашла великую любовь, о которой говорила Валентина?

Должно быть, прошёл час, как я, услышав свист, ушла странствовать. Вновь оказавшись у своего окна, я обнаружила странную вещь – моя кровать была пуста. Я поспешила в дом, заглянула в гостиную, в ванную. Пусто. Снаружи прошлась вдоль бассейна, виллы, даже сарай проверила. Стала искать вдалеке глазами. У кипарисов. На виноградниках. На дальних холмах. Никаких следов. Только насекомые в траве всё никак не умолкнут, неутомимо нагнетают страсти…

Может, Пьетро потерял меня, вышел, и мы разминулись?

Валентина, как обычно, возилась на кухне.

– Вы не видели Пьетро? – спросила я.

– Я слышала его шаги в прихожей. Думаю, он решил прогуляться, – ответила крёстная.

Вот оно как. Что ж, хорошо. Но куда же он делся? Залёг где-то в траве, потому я не увидела?

Я искала его повсюду, даже до холмов, что рисовала, доходила, а они далеко были. Пьетро, мой воробушек, медвежонок, – исчез. А солнце-то, как воришка, похитивший у меня Пьетро, – потихоньку сползало, сползало, посмеиваясь, и вот уже только последние лучи его озаряли небо на горизонте. Я не заметила, как ушёл день. Я чувствовала нечто гадкое. Куда пропал Пьетро?

Я влетела, заявила твёрдо, что беру машину и еду на поиски.

– Это глупо, – заметила крёстная – она накрыла на стол для нас двоих. – Дайте ему побыть одному.

После таких сильных доводов, разумеется, я села и никуда не ехала. Однако есть совсем не тянуло – тревога, да ещё жара, и Пьетро, в одиночестве бредущий петлистой дорогой в дом, где никого уже не было. Причин считать себя лишней в его жизни я, ворочая мозгами, так и не выявила, это меня приласкало, успокоило. Конечно, ему требовалось время. В конце концов, что я знала о смерти, о том, как с ней справиться, случись она с твоим самым дорогим человеком? Что я знала о Пьетро? Хотя, сказать по правде, как раз о Пьетро я знала почти всё, так, во всяком случае, мне теперь казалось.

Я ждала всю ночь, сидя на кровати, прислушиваясь к шелесту листьев на ветру, не смыкая красных от несправедливых слёз глаз.

Валентина протянула письмо, её рука застыла над моей тарелкой с нетронутым завтраком. Мама сообщала, что продала нашу старую квартиру и купила новую на окраине Милана. Она встретит меня завтра на вокзале, нужно незамедлительно помочь с переездом. Я вообще про то забыла! Завтра я должна покинуть Тоскану! Беспросветная, какая-то мыльная серость вдруг заслонила всё хорошее, что я видела за последние две недели. Это, вкупе с тем, что Пьетро страдал где-то в одиночестве, мучило меня, поедало, я была зла на обстоятельства, ожесточена.

Из-за стола ринулась к машине. Валентина в этот раз не стала возражать. Честное слово, её тепличное спокойствие поражало меня, а всё, что меня тогда поражало, одновременно пугало. Я неслась в её крохотном «Фиате» в надежде, что Пьетро уже шёл или ехал мне навстречу. Опять вспомнилась мама. В её письме чувствовалось отчаяние, я чётко услышала её голос, он будто говорил со мной со дна каких-то лютых бездн, в которые скатываются измученные, жалкие люди. Я туда никогда не сверну. Ведь стремилась-то я к человеку, который тоже меня любил, и вовсе не пыталась эгоистично порушить его свободное счастье. Мне только бы убедиться, что с ним всё в порядке, дальше я съезжу к маме, помогу с переездом, и потом наши с ней пути заведомо расходятся, я вернусь в Тоскану…

Поворот у акации, нарядной, душистой, непроизвольно вызвавшей на моём лице улыбку, – я приехала домой, уже скоро я сюда перееду, буду каждую весну и лето любоваться этими ослепительно-белыми гроздьями цветов. Я обошла дом. Мопеда, моего вылинялого доброго друга, нигде не обнаружилось. Поскольку дверь оказалась не заперта, я всё-таки решила проверить внутри. В комнатках спала тишина. Тахта – над ней повис сонный жаркий луч солнца – была пуста, одеяло смято. Пьетро ночевал здесь. Хоть какая-то благая весть.

Но где же ты, медвежонок мой? Я знала – он отправился к виноградникам, к бассейнам, к оливам богатых синьоров и синьор, к работе своей, живой и невредимый. Даже смерть не обладает той волей, что сломила бы Пьетро, выветрила бы из него дух ответственности. Но мне эгоистично хотелось ему сказать прямо сейчас, шепнуть только – ведь я тоже жива. Мне бы на секунду его взгляд для успокоения.

Не ведая, у кого ещё он работал, помимо синьора Флавио, я направилась в церковь, лишь бы не прекращать поиски. Щуплый министрант рассказал, как найти дом священника. Сам он не встречал Пьетро со вчерашнего утра. У священника мне сообщили, что Пьетро к ним не приходил и что, вообще-то, он очень закрытый юноша и часто исчезал в полях и лесах и подолгу бродил один. Но я прекрасно уже понимала, какая неправда могла скрываться за успокоительным словом священника. После этого я обошла, потом объездила всю деревню и её окрестности несколько раз, избороздила дороги, даже не вполне знакомые и совсем незнакомые, которые смогла отыскать, останавливаясь и разглядывая чьи-то виноградники, пока, наконец, у меня не кончился бензин.

Царил полдень, мрела сухая жара, хотелось пить. Солнце пребывало в исступлении, земля разогрелась, а там, где не было травы, раскалилась, точно готовая треснуть. Захлёстывала обида, хотя я понимала, что всё себе накрутила, не стоило так убиваться. Машина – умерла она с помпой, истратив последний вздох на верхушке холма, по которому стлалась дорога, – оставалась за моей спиной, я брела домой пешком около двух часов, может, гораздо меньше, но без наручных часов казалось, что именно столько.

Однажды замаячила окаймлённая деревьями дорога, и я испытала маленькое счастье. Представила, как напьюсь теперь воды. Но следом хлынуло счастье несоизмеримо масштабнее воды – за кипарисом – тем самым – к земле прислонился мопед, алевший в траве. Пьетро! Как я обрадовалась! Помчалась очертя голову к себе – в спальне его не было, ринулась на кухню, на террасу, а с неё – в виноградники, в рощу, к буку тоже бегала. Я носилась птицей, не мечущейся – вольной, не переставая светиться, чувствуя ветер под крыльями, ощущая прежние силы и то, как они заново наполняют собой любовь и заботу, уготовленные для Пьетро.

Странно, его нигде не оказалось.

Я поуспокоилась, отдышалась, присев на свой подоконник. Рой мыслей затихал, вокруг постепенно оживала реальность – в виде пения цикад и каких-то едва различимых стонов, тихих, будто плач или попытка объясниться. Я подняла голову к потолку. Мой добрый солнечный мальчик вернулся, как клыками жизни израненный, не нашёл меня и поднялся к Валентине! Внутри всё сжалось комом боли.

Теперь я спешила к нему по лестнице, уже почти добралась, а как отчётливее всё услышала, замерла – то не совсем стоны были, а мычание, то немногое, на что способен голос Пьетро, мычание, которого Пьетро так стеснялся. Гулкое, отстранённое, точно ветер завывал в затерявшейся пещере, куда даже случайным энтузиастам-путникам боязно заходить. Странная ассоциация. Я сделала шаг. Нет, не странная – страшная. Только представить это одиночество, неумолимо тебя преследующее, в котором воешь от страданий и не слышишь самого себя…

Ещё ступенька… Тут уж и сковало, осыпало мурашками моё тело – мычанию Пьетро вторил голос из-за двери… из пещеры, он подпевал завывающей песне ветра… В пещеру забрела женщина, синьора моя, крёстная моя. Её голос срывался почти на хрип и ещё – пугал меня, хотя природы был самой прекрасной – в нём беззастенчиво всё выше взлетало наслаждение.

Моя дрожащая рука легонько толкнула дверь в комнату, и проникшие за порог звуки перестали быть заплутавшими голосами пещеры. Открывшееся глазам окатило моё тщедушное существо ледяным колющим холодом, в грудь точно ножом ударили. Валентина лежала в постели целиком во власти Пьетро, нависшего над ней. Их плоть ничто не скрывало. Она задыхалась, её лицо, подставленное небесам, выглядело молодым и свежим, без морщин и усталости. Его спина в россыпи родинок, могучая, как утёс, блестела в поту, их тела сплелись и двигались среди волн белоснежных простыней.

Внезапный подступ горечи к горлу заставил меня попятиться. Я вовремя схватилась за перила, иначе рухнула бы с верхней ступеньки. Увиденное мной не могло быть правдой, поскольку не подпадало ни под какую логику. Я бредила, глаза меня обманывали, мне напекло голову. Мираж в пустыне – я всегда думала, какой он?

Следовало куда-то двигаться, дальше стоять и слушать было невыносимо. Но я не шевелилась. В хаосе мыслей боролись противоречия. Хотелось войти и спросить, почему же так, почему Пьетро оказался пустым местом. Где то безвинное создание с коньячными глазами печали и миром в них, которое я повстречала, прочувствовала, которое знала синьора Розабелла и видели её мудрые глаза – ведь их нельзя обмануть… Где тот Пьетро, распознавший самое лучшее во мне?

Я не понимала, где искать правду. Я очень запуталась. Поскорее бы домой, к отцу.

Пошатываясь, я спустилась и стала собирать вещи. Сил хватило на одно платье, я просто скомкала и швырнула его в сумку. А потом вышла на подрагивавших ещё ногах из дома и направилась к хозяйской вилле. Глупо, конечно, было надеяться застать там Нино. Мне так хотелось с ним поговорить, неважно о чём. Может, я бы спросила, всегда ли люди на самом деле не те, кем кажутся. Нино обо всём знает, у него есть все ответы, потому вдвойне жаль, что внутри его не оказалось. Ну, разумеется, откуда ему там взяться после всего! Он наверняка в городе с более сговорчивой подругой. На глаза попался столик с алкоголем. Я стала вливать в себя всё подряд, плевать, если умру. Как можно было поверить во всю ту романтическую зефирность? Природа – подлая обманщица. Все обладатели двадцати одного пальца – чёртовы сукины дети. И Пьетро в их числе. И мой отец – тоже. Чтоб вас всех катком переехало!

Последовавшие события помню весьма смутно и только лишь примерно.

За окном – сумерки. Наверное, я выключилась. Помню шатающиеся окна и двери… это я, должно быть, выходила из виллы, не понимая, что было, чего не было. Похороны, молодая и счастливая Валентина… Кое-как моё бренное туловище доползло до гостевого домика. Цель – отомстить крёстной. Я точно ещё не решила, что буду с ней делать. Перед глазами разыгрывались мизансцены: я молочу тяжёлым камнем по лицу синьоры, я опрокидываю стул и раскраиваю ей голову, я топчу ногами её лицо… До комнаты наверху я всё так же тянулась по полу, перебирая конечностями… И вот я уже вползла. В спальне – никого, кровать – педантично застлана. Я зачем-то залезла на неё и попыталась сесть. В стеклянные двери глядела бугенвиллея, по периметру поручней от неё выстроились горшки с другими цветами. Над балконом горел фонарь. Запах масляных красок навеял приятные воспоминания… и ещё – поднял содержимое моего желудка. Меня вывернуло прямо на покрывало, сшитое крёстной. После этого я встала, нашла среди тюбиков мастихин и кинулась на юношу, прекрасного, торжественного, прятавшегося в полутьме алькова. Стала наносить ему раны. Трудно сказать, получалось ли задуманное. Могу ручаться лишь за свои руки – они боролись на пределе сил. Боролись, потому как холст сопротивлялся, не давал себя пронзить. Но, кажется, мне удалось искромсать какие-то его части… Я целилась в глаза, в грудь, в пах…

Я рухнула на пол, словно кающаяся Мария Магдалина перед распятием Христа. Только слёзы всё не подступали, внутри точно разверзлась одна сплошная пустота. И посреди пустоты этой послышалось надвигающееся рычание мотора. Я перебралась к стеклянным дверям. Бугенвиллея всё закрывала. Я кое-как приподняла самоё себя, держась за стену и выглядывая из-за шторы, и увидела Пьетро, он направлялся к нашему домику, неся очередную коробку с продуктами или чем-то ещё. КАК БУДТО В ЖИЗНИ НИЧЕГО НЕ ПОМЕНЯЛОСЬ! А ведь в моей жизни поменялось кардинально всё! Он нырнул под балкон и вошёл в дом. Я открыла двери и, оказавшись снаружи, рухнула в розовый водопад бугенвиллеи. Было гадко, мерзко, невыносимо, внутри всё крутило, тошнота пульсировала в горле.

Внизу хлопнула дверь, вышел Пьетро и остановился прямо подо мной, под выплёскивавшимися цветочными каскадами. Я только сейчас поняла, что бугенвиллея не пахнет. Надо же, такое изумительное творение – и начисто лишено запаха. По-моему, цветы должны пахнуть, чтобы сводить с ума, как нарциссы, например. А если цветок в жизни и на картине одинаково прекрасен и ничем не отличается, какой в нём прок? Точно в нём нет души.

Пьетро крутил головой, смотря по сторонам. Кого он искал? Валентину? Или меня? Чтобы напустить в очередной раз тумана. Своими бездонными глазами, исполненными светлой печали, своей трогательной улыбкой, которая давалась ему так легко и естественно, своим «лопоухим» поеданием пищи…

Я с трудом оторвала от пола тяжёлый горшок с цветком и из последних сил вытянула руки. Теперь горшок был прямо над головой Пьетро. Было так тихо, господи, как тихо! Но Пьетро ведь ничего не слышал, совсем ничего, включая меня. Я прошептала его имя, почти беззвучно – Пьетро! Я прощалась с ним. И – не знаю, почему – он всё-таки меня услышал.

Он обернулся и поднял голову, и я увидела его лицо, полное покоя и смирения. Его глаза нашли мои, его губы улыбнулись так же кротко и любяще, как раньше. И я поняла, что не смогу… нет, не смогу… Мои руки мгновенно ослабли… горшок выскользнул из ладоней и полетел вниз… Я упала и, кажется, стукнулась головой о пол…

Я очнулась сломанной растоптанной веткой, неспособной шевелиться. Перед глазами что-то розовело. Постепенно краски обрели очертания чудесных лепестков. Я лежала на балконе. Заря только-только накинула свой нежный полог, виноградники, холмы – ещё дремали. Мне удалось подняться, ухватившись за перила одной рукой, другая рука придерживала нывшую голову. Что я тут делала? На этот вопрос долго не подбирался ответ, затем, по мере того как рассвет наливался кровью солнца, я начала что-то смутно припоминать. Пьетро. Балкон. Горшок, я его держала… Какой-то гулкий стук отдавался болью в моей голове. Вероятно, так пульсировала боль в висках.

Я глянула вниз. Нет, никаких разбитых горшков, только гравий. Должно быть, привиделся кошмар. А Пьетро, ублажающий Валентину? Этого тоже не было? Тогда что я здесь делала? Где Пьетро?

Переход от света к мраку, повисшему в зашторенной комнате крёстной, оказался резок для больной моей головы, и я поспешила к лестнице. В прихожей меня зацепило лохматое пугало в зеркале, я притормозила удостовериться – это была я. Потерявшаяся, испуганная, жалкая кукла, потрёпанная чьей-то рукой. В сомнениях, в страхе кукла вошла в свою комнату, ощутила холод каменного пола…

На кровати лежало что-то, вроде, коробка, ну да, она была перевязана лентой, сверху алел бант. Это подарок. Подарок. Мне. Погодите… Я медленно развязала бант, подняла крышку и, сделав резкий вдох, онемела. Почему? Почему же вид музыкальной шкатулки из антикварной лавки в Сиене так меня встревожил? Я чего-то не учла? Что-то начала понимать? Я натворила что-то непоправимое? И зачем только мои напуганные руки потянулись открывать крышку шкатулки! Как будто не знали они, что польётся мелодия, а хрустальная балерина зайдётся танцем, что от всего этого мне станет только хуже.

Механизм в шкатулке крутил балерину, играл музыку, а я стояла и постепенно начинала задыхаться от слёз. Ведь я не понимала ровным счётом ничего… Откуда этот стук в моей голове? Он длился уже вечность, монотонный, далёкий, противный звук. Я посмотрела в окно. Небо над оливковой рощей тронули мягкие тона рассвета из абрикосовой палитры. Но меня не интересовал рассвет, меня тревожил этот стук, доносившийся с горизонта, из-за рощи.

Я вылезла в окно и с некоторой опаской побрела мимо олив, преодолела спуск, подъём, и вот я уже подходила к одинокому буку на холме. Стук рождался прямо за ним, там что-то происходило. Я принялась ступать ещё медленнее, осторожнее, точно шла по минному полю. Постепенно на другом склоне из-за мощного ствола дерева моему взору открылось большое, вытянутое, завёрнутое в простыни и перевязанное верёвками что-то. Рядом была вырыта яма. В яме Валентина орудовала киркой.

Я еле смогла выдавить из себя:

– Что вы делаете?

Она выглядела неважно: без макияжа, волосы убраны, но кое-где выбивались и неряшливо торчали в стороны. Она прервалась на пару секунд, чтобы поднять ко мне лицо, серое, внезапно постаревшее, и, мельком улыбаясь, произнести:

– А, здравствуйте, дорогая.

Мой взгляд боязливо вернулся к завёрнутому в простыни.

– Что это?

– Сами знаете, – уже не отвлекаясь от кирки, сказала синьора.

– Нет, не знаю… Уверена, что не знаю…

– На вас не похоже, вы всегда в курсе своих дел.

– Что произошло?

– Вы мне скажите.

– Я проснулась на вашем балконе… Ничего не помню… Ничего…

– Не бойтесь, я вас ни в чём не упрекну. Как ваша крёстная, я обязана вас оберегать.

Я перешла в неуверенную атаку:

– А где ж вы были, когда я решила напиться? Чем таким важным были заняты?

– Стало быть, вы помните, как напились?

– Помню! Всё помню. Вам не удастся снова сделать из меня дуру!

– В таком случае позвольте мне сэкономить силы на этом бессмысленном разговоре и завершить начатое, – она взяла лопату и стала выгребать рыхлую землю из ямы.

– Нет, не позволю! – я перешла на нервный шёпот со свистящими гласными. – Объясните… объясните мне, наконец…

– Ох, ну что вам объяснить? – разогнувшись, раздражённо вскрикнула Валентина. – Объяснить, как интеллигентная дама потеряла рассудок, встретив мужчину вдвое её моложе? Как пыталась она купить его, а он ей отказал, потому что был преисполнен чести? Как после этого предложила ему позировать, ибо ближе к нему ей было не подойти? Как ждала она месяцы, прежде чем подвернулся удачный случай, когда ему резко понадобились деньги на шкатулку?

– Стойте, стойте… погодите… – тихо качала я головой, закрыв глаза. – Вы что, сказали ему, что я уезжаю?

Её зелёные глаза сверкнули, как у кошки.

– Упомянула. Вы же не осудите меня за правду?

Я чувствовала, как дрожали мои веки, как тряслись руки, как чесались они придушить эту тварь, рывшую землю. Пьетро – я убила его, случайно, по ошибке… Меня отравил яд этой змеи…

– О… – слетел с моих губ слабый стон, мне не верилось в то, в чём я неожиданно разобралась с пугающей простотой. – Вы… вы же манипулировали мной с первого дня. Вы же всё подстроили. Пригласили меня в гости только ради одного этого… – моя речь шла медленно, слова растягивались, будто под гипнозом. – Вы осознаёте, что вы – ненормальная?

– В чём моя ненормальность, дорогая? В том, что я уподобилась вам? – злобно парировала Валентина. – Куда делся ваш цинизм?

– Я уже совсем другая…

– Ну-ну, только не рассказывайте эту ерунду женщине, прожившей полвека, милая. Стать другой означает набраться мудрости. Вчера вам её не хватило, чтобы понять – Пьетро целиком и полностью принадлежал вам. Если бы вы не поспешили, то увидели бы, как, прежде чем слезть с меня и взять деньги с комода, он с отвращением плюнул мне в лицо…

Её губы тронула улыбка, полная мечтательных воспоминаний.

– Хотя моё мнение – вы не достойны его. Любовь жила в его генах с рождения. Вам же досталось распутство родителей, чем вы весьма гордились, с порога демонстрируя фанаберию, дёшево рассуждая о коротком счастье шлюхи… Всё это вас ждёт, милая, всё это – у вас впереди! А что оставалось бы мне? Продолжать писать Пьетро. Продолжать гореть и тлеть, постепенно разрушая свой созданный годами внутренний мир…

Странно, я перестала дрожать к тому моменту. Наверное, потому что уже ясно представляла, с кем имею дело.

– Да вы же дьявол, – произнесла я обречённо.

Она спокойно ответила:

– Нет, не я, моя милая. Дьявол сидит у вас на плече. Он велел вам напиться зелья, взять горшок и проломить череп Пьетро.

Никогда не слышала слов столь жестоких, какие складывали ту последнюю фразу.

Валентина вернулась к рытью могилы. Я обессиленно села. Ничего не оставалось, кроме как наблюдать происходящий ужас. Весь организм затрясло заново. Солнце уже выглянуло, раскидало лучи в стороны. Глазам постепенно открывалась правда. Я думаю, Пьетро уходил ночевать к себе, чтобы не ночевать под одной крышей с сатаной, а утром, вероятно, не находил себе места, прежде чем отправился заработать денег. Моя ошибка – среди миллиона прочих – в том, что я выбрала неудачный момент вернуться с поисков…

Могила была готова. Крёстная, хотя и вымоталась – пот заливал ей лицо, и одежда на ней промокла насквозь, – не просила меня помочь с телом. Её сухие жилистые руки с длинными костистыми пальцами всё сделали сами. Руки, похожие на голые ветви, тянущиеся из преисподней.

До чего она постарела. Точно кончился её контракт с дьяволом, он сделал её молодой только на момент соития с Пьетро. Теперь ей расплачиваться до конца своих дней, но уже в шкуре одинокой старухи. Страшно и то, что она ни о чём не жалела.

Всё кончилось. Земля проглотила Пьетро. Мы возвращались молча, крёстная тянула за собой лопату с киркой, и нас сопровождало монотонное дребезжание железа по гравию. Солнечный шар толкал нас в слабые спины жаркими своими руками. Я не могла понять, что делать дальше.

Валентина закинула инструменты в сарай и облегчённо вздохнула после тяжкой работы. Я смотрела на неё, она устало, но дружелюбно мне улыбнулась.

– Ваши вещи готовы, дорогая. Я сложила их и сделала вам сандвичи в дорогу.

Я по-прежнему стояла не двигаясь.

– Когда вы всё успеваете…

– Если хотите, сварим кофе. – Она глянула на наручные часы. – Нино подъедет с минуты на минуту.

Но не успела я сказать что-нибудь в ответ, как над долиной тихо зашумел мотор.

– Я звонила ему вчера вечером, просила отвезти вас на станцию. Предвидела, что к утру буду валиться с ног. Надеюсь, вы не против.

Мне не хотелось кофе и ничего не хотелось. Ветка, упавшая в реку, рассыпалась в труху. Подъехал Нино. Подарил неловкую свою улыбку и цветы – нарциссы. Они, должно быть, пахли восхитительно, однако я ничего не чувствовала. Я умылась, а когда вышла, Нино уже забрал мои вещи. Валентина держала антикварную шкатулку.

– Думаю, её лучше повезти в руках, чтобы не разбилась, – сказала она. – Вещь очень хрупкая и дорогая.

Мне стоило хотя бы попытаться её ударить, но я только взяла шкатулку и вышла скорее из дома, страшась ещё хоть раз заглянуть в ядовито-зелёные глаза. Я больше не оборачивалась и никогда не видела эту женщину.

Но я чувствовала, как стояла она, исполненная величественной стати, и улыбалась на прощанье, провожая жестом ласковой руки, как и подобает заботливой крёстной.

– Ещё раз прости меня, Орнелла, что так вышло, тогда, на виноградниках…

Нино, мой старый верный друг. Всё бы отдала в тот миг, лишь бы вернуться в прошлое, до момента, когда в моё окно заглянул юноша. Вспомнились вдруг слова Валентины о Сыне Божьем, о том, как не нашлось ему места в нашем падшем мире. Я плавала в бреду бессвязных мыслей всю дорогу. Я отблагодарила Нино кротким «спасибо» и загрузилась в поезд. И хотела умереть, без мук и поскорее. Мама не встретила меня на вокзале, домой я шла пешком. Город источал духи олеандра – забытые мной, как я и предполагала. Увы, теперь они будоражили тех, у кого впереди было всё лето. А я с той поры этот запах ассоциирую только со смертью.

Мама была дома, складывала вещи. Про меня просто забыла. Спросила, как синьора Нути. Нормально, ответила я. Она только на несколько секунд пристально на меня взглянула, вроде бы исполняя долг матери, и в конце концов заметила:

– Ты нисколько не изменилась.

Затем продолжила свои дела. Сказала, что с папой не вышло, но переезжать всё равно надо. Сказала, в Милане больше возможностей. Мама тоже не изменилась. Сухое отчаяние стало её повседневностью. Я поставила музыкальную шкатулку на пол к приготовленным для переезда коробкам и понемногу стала помогать упаковывать вещи.

В последующие годы я много раз поднимала крышку моей шкатулки, слушала мелодию и наблюдала нехитрый танец хрустальной фигурки. Слёзы случались, но крайне редко. Всегда казалось, что если я начну плакать, то впущу Пьетро – или его призрак, или даже его крохотную частицу – в свою жизнь. Я оказалась слишком трусливой для этого.

Валентина являлась ко мне в воспоминаниях чаще, чем хотелось бы. Довольно странное чувство – знать, где живёт зло. Это как знать месторождение каких-то природных ископаемых. Считаю большим упущением, что на геологических картах не отмечаются залежи зла. Я бы подсказала учёным точку у холмов в одной тосканской долине.

Однако и я не ведала всего, точнее – истинных масштабов этого зла. Только в этом году, когда минуло сорок лет моей жизни, мне открылась вся правда. Я получила посылку с письмом. В письме Валентина сообщала, что умирает от онкологического заболевания, а также раскаивается в том, что заставила меня столько лет напрасно мучиться виной за смерть Пьетро. Выпавший из моих рук горшок на самом деле не убил Пьетро, а только ранил его. Валентина вызвалась обработать Пьетро рану, усадила его, встала сзади и нанесла ряд ударов, довершив дело. Вот как в действительности не стало моего солнечного медвежонка. В этом же письме синьора объяснила свой порыв боязнью, что не сможет прийти к душевному покою, пока Пьетро будет жить и тем самым бередить её высокоморальное существо.

А в посылке оказалась заштопанная картина, написанная Валентиной и мной изуродованная. И краски, запахи, касания тех дней вновь встали перед влажными глазами повыцветшими, пожелтевшими, выдохшимися воспоминаниями. Только юноша передо мной всё тот же – всегда молодой, одинокий, прекрасный. В картине застыло израненное короткое лето. Оно кончилось для меня так же скоро, как и для Пьетро.

Те две женщины – синьора и я, – чьи тени легли на этот холст, напоминали двух хищных зверей, деливших добычу. Я всю жизнь пыталась понять – и ни одна попытка не привела к результату, – кто был виноват в произошедшем? Моя аморальность? Моя влюблённость? Её мораль? Её страсть? Может, солнце было каким-то едким?