Мой муж красив, силён и властен. Он не любит домашнюю еду и не ел ничего, что я готовила. Ему скоро исполняется тридцать четыре. И это всё, что я знаю и должна знать, как его жена. Он возвратится в наш дом после очередной командировки, как всегда, ненадолго скрасив своим незримым присутствием моё одиночество. Мы будем жить долго… и счастливо? Думаю, все эти сказки о любви очень красивы, но те никогда не коснутся нас. Он не обязан любить и быть со мной тоже. Я умею жить без него и умею жить с ним, когда приходится быть тише, чтобы не тревожить его половину дома. Но что, если нынче он захочет остаться? Что будет, если он поймёт, что я существую? Захочет отправить меня к родителям? Я сделаю всё, чтобы он обо мне и не вспомнил. И оставил мне наконец-то ребенка, о котором я его попрошу.
Я сижу за столом и тру соломкой вареную морковь для сумсы*, рядом мама разделывает мясо на азу и хмурится, явно раздумывая, как начать со мной этот повторяющийся год от года разговор. Разница сейчас лишь в том, что отец в феврале умер и теперь она не пугается каждого шороха, из-за которого она всю жизнь молчала перед ним. Отец её бил и вообще не считал за равную, впрочем, я воспитана в этом.
— Гульназ, — наконец решается.
— Да, матушка.
Откладывает нож на разделочную доску и убирает ломтики ягнятины в железную тарелку.
— Ты помнишь, сколько лет вы в браке?
Отвожу взгляд в сторону.
— Почти одиннадцать.
Тяжело вздыхает. Верно. Уже одиннадцать лет повторяется одно и тоже. И если вспомнить, что к браку с Маратом меня готовили с восьми, а договоренность между семьями появилась и того раньше… то выглядит это явно удручающе.
— Почему ты… — прищуривается, — разве ты не хочешь деток, Гуль?
И пока не начала каяться за меня, обрываю.
— Хочу.
— Хотя бы одно дитя…
Молчу, посмотрев в окно.
— Что в этом такого сложного, Гуля? Марат приедет, надави сама, раз он не хочет. Ты уже большая, взрослая давно, неужели тебя надо учить такому?
Пока мама всё-таки решает покаяться, вспоминая тауба аль-истигфар, я задумываюсь. Учить чему? Совратить своего мужа? Самой? Не скажу, что я не думала об этом, проводя одинокие вечера и ночи. Но всё-таки… самой? Лицо начинает заливать пунцовой краской, так что решаю лучше разглядывать, как красиво нынче сирень обрамляется почечками в нашем с ним саду.
Я рассаживала кусты пару лет назад, решив сделать небольшую аллею. Красиво так… волшебно.
— Гульназ! — Чуть строже говорит мама, которую я на миг перестала слушать.
Смягчается и продолжает говорить тихо:
— Пожалуйста, ты же понимаешь! После смерти твоего отца… — замирает, — мы не сможем удерживать Марата. Он и так предпочитает жить не с тобой… а если надумает развестись? Нынче это просто, Гуля! Неужели ты этого хочешь? А что люди скажут? Даже его мама недавно начала со мной разговор, спрашивая, есть ли у тебя какие-то проблемы. Со мной, Гульназ! У них же он единственный сын, ты понимаешь? Нам всем нужны внуки. Очень. Ты роди одного и нам хватит.
Определенно, хочется провалиться под землю.
— Поэтому, птичечка, пожалуйста… — мама даже вспомнила моё детское прозвище, хотя едва ли оно сейчас к месту.
Так неловко.
И если первые пару лет удавалось скрывать, придумывая какие-то оправдания и небылицы, то где-то на четвертом мама после его очередного отъезда потащила меня к женскому врачу и всё-таки узнала простую истину.
— Не пойму, — говорит тише, — почему ты его не интересуешь… ты здоровая, не красавица, но и не уродина же. Волосы у тебя карие, роскошные от меня, глаза да губы не дурные. А скулы, а? Ну как у татарочки! Папа твой в роддоме восторгался, какую дочь я ему подарила.
Кажется, только в роддоме.
На выдохе встаю, убирая натертую морковь к другой горочке, солю и отхожу к плите, выключая сварившиеся вкрутую яйца. Остужаю те, чищу и вдруг вздрагиваю, когда хлопает входная дверь.
Мама подскакивает со стула и покрывает лицо, ошарашенно взглянув на меня.
— Это Маратик? Он прилетел уже? — Успевает произнести прежде, чем кухонная дверь отворяется.
К нам заглядывает мужчина, значащийся моим мужем. Замечает нас и улыбается мне, возможно, искренне.
— Так и думал, что вы тут.
У него пробирающий до мурашек голос, к которому я всё не могу привыкнуть. Задерживаю дыхание, давно не боясь смотреть на него прямо. Марат же от этого растягивает улыбку шире и кивает мне непринужденно.
— Я к себе, Гульназ. Не голоден. — Переводит взгляд на его свекровь. — Матушка, прощаюсь заранее.
Мама, как всегда, молча кивает, пока тот скрывается от нас и явно уходит в его половину дома. Красивый… и сколько мы не виделись? Лишь пару месяцев. Обычно доходило до года. Насколько он вернулся нынче? Не помню, чтобы писал об этом во вчерашней короткой переписке.
— Гуль, — мама сразу переходит на мелодичный шепот, боясь разгневать мужчину в доме, — поди и спроси, почему он так рано! Ну поговори с ним уже.
— Мам, — обрываю, продолжая сверлить взглядом закрывшуюся дверь.
— И к делу приступай, поняла меня? А я побегу. Мясо сама доготовишь, завтра, как уйдет куда-нибудь, загляну!
Слышу, как снимает фартук, моет руки и старается поскорее исчезнуть. Как обычно. Хорошо, что идти ей тут наискосок — отец постарался приобрести нам с Маратом этот участок, уговорив старых хозяев продать его нам перед свадьбой.
Бессмысленной свадьбой. Смотрю на столешницу, перевожу взгляд на холодильник, забитый блюдами, приготовленными к его приезду. Бессмысленно — он ничего из этого не попробует, никогда не ел домашнее. Прикусываю губу, вдруг подумав, что и меня никогда не брал… тоже. Ох уж это всё матушкины разговоры!
____
* Сумса — это татарское национальное блюдо, печёные или жареные пирожки из дрожжевого либо пресного теста. Начинка может быть разнообразной, чаще несладкой (мясной, рыбной, яичной, из субпродуктов и др.). Сладкая начинка делается из пастилы или свежих ягод. Подаётся на праздничный стол, к чаю или как второе блюдо.
В доме всегда должно быть чисто и ухожено, даже если в том никто не живёт. Я создаю уют, который хоть и может быть незаметен, но всё равно очень важен. Я обязана создавать, созерцать и молчать. Меня этому с детства учили, с пеленок я внимала, что женщина должна быть хозяйственной и кроткой. Я прекрасна в этом…
В этом мире лжи…
Поэтому же не волнуюсь сейчас, точно зная, что в его половине дома всё чисто и лежит на своих местах. Бельё на пустующую годами кровать я стелила пару дней назад ещё до его сообщения. И на книжных полках, которые никто не тревожит, нет и пылинки.
Но всё-таки вслушиваюсь, выходя из кухни в наш общий коридор. По правую руку — его спальня, кабинет, спортзал и санузел, по левую — мои покои. Нас бы связал зал, да связывать нечего.
Совсем ли мы чужие друг другу люди? Даже не знаю.
В конце концов, он предложил и даже помог организовать в им же открытом выставочном центре мне выставку, на которой я впервые почти в открытую решилась представить свои картины. Это было так страшно… но Марат пытался быть рядом, и мне казалось, что у нас наконец-то хоть что-то изменится. Но нет, умер отец, и хотя мама врала, но младший брат обмолвился, что тот скончался в квартире его содержанки. Марат же помог организовать всё, утряс здесь дела и… уехал. Снова.
Без слов, без предупреждения, в день, когда я посмела снять траур.
Уже пару часов он дома — пока я всё там доготовила и отмыла, он так и не выходил. Может быть, даже спит. Не знаю.
Вспоминаю мамины слова по поводу ребенка, развода и прочего. И думаю, что наш “брак”… нет, я давно не питаю таких иллюзий, что наше… сожительство… когда-нибудь точно подойдёт к концу. А мне это не нравится.
Я готова на всё, лишь бы продолжать свою такую тихую и спокойную жизнь, я готова молчать и казаться несуществующей, я готова жить одна годами, но если же он… решится? Разведется. Что его со мной держит? Зачем ему наш штамп? Это так глупо.
Чувствую, как сердце бьётся внутри часто-часто. Всё-таки делаю шаг к его спальне. Стучу тихонько и уже радуюсь, подумав, что Марат не услышал. Почти успеваю шагнуть назад и развернуться, но вздрагиваю, когда он открывает дверь…
Ну что за провидение!
— М, — осекаюсь и отвожу взгляд наконец, перестав разглядывать его очерченный торс и эту дорожку от пупка к линии шаровар.
Он сцепляет руки под грудью и ждёт.
— С приездом, — произношу, зажмурившись.
— Аха, благодарю.
Неловкость затягивается. Выдохнув, поднимаю взгляд к его лицу и встречаюсь с прищуром. Он словно изучал меня всё это время. Ну ещё бы — я за все эти года беспокоила его сколько раз? На пальцах можно пересчитать.
— Мне… — сжимаю кулачки, — нужно с тобой поговорить.
Марат кивает и проходит обратно в комнату, в которую по нормам моей семьи я могла бы заходить только лишь для уборки или для… того, за чем и захожу.
— Я тоже думал с тобой поговорить. Но, сама понимаешь, — кивает на помятые простыни, — после перелёта хотел сперва отдохнуть.
— А, — переплетаю пальцы рук, избегая его взгляда. Ну да, будто смотреть на его постель лучше, — я… могу потом… подойти.
— Да не стоит. Говори, раз пришла.
Марат отходит к кровати, садится, закидывая одну ногу, и указывает мне на огромное кресло напротив. То как раз рядом с небольшой библиотекой, в которой я и протираю полки чуть ли не по расписанию. Сажусь в него тихонечко, но всё-таки решаю закинуть ноги, спрятанные под полами платья. Вижу на его лице едва скользнувшую улыбку, но не придаю ей значения.
Мой муж красив, силен и властен. Он в общем-то идеальная кандидатура, чего не скажешь обо мне. Поэтому начинать этот разговор явно нужно как-то не так, может быть, стоило дождаться ночи и найти в шкафчиках бельё покрасивее. Потому как жене можно быть красивой перед своим мужем. Но ни перед кем больше, я чту это, так что красивой была лишь в собственном отражении. Как это неловко.
— Марат, мы… ты хочешь раз… — на выдохе, — развода?
Он хмурит брови и, хмыкнув, запускает пятерню в волосы, словно выискивает причину моей инициативы.
— Нет. А ты захотела со мной развестись?
Мотаю головой. Уж чего, а уйти обратно в родительский дом, от которого у меня мурашки до сих пор, я точно не хочу.
Чувствую, как в пальцах начинает покалывать, да и он ещё спрашивает:
— Тогда почему ты заговорила об этом? Что-то не так?
Да ещё бы!
— Да, я хочу, чтобы ты… — перехожу на шепот, — сделал… ребенка… мне.
Который удержал бы его и спас бы меня? Такое себе заявление.
Но он всё-таки расслышал.
И сейчас, приподняв одну бровь, шумно выдыхает и почти позволяет себе рассмеяться. Мне хочется его одёрнуть, но я, конечно, молчу.
— Так, я, — прикусывает губу, хмыкнув вновь, — правильно тебя понял?
Я киваю, а он задумывается.
— Ого, ну хорошо. Я подумаю об этом.
— Нет, — почти кротко перечу я, — сегодня… пожалуйста.
Иначе кто знает, когда он опять исчезнет и с какими мыслями приедет в следующий раз.
Плохо удерживать ребенком. Даже то, что мы муж и жена уже столько лет, не даёт и не давало мне права на это. Но я… я хочу что-то для него значить? Или для себя самой? Иметь под сердцем свою частичку… и его, конечно. Мне не нужно, чтобы он жил с нами, я и сама прекрасно справляюсь. Всё будет так, как есть. Я воспитаю его сына или дочку, а он будет папой, появляющимся раз в год на месяц. Что в этом плохого? Все интересы учтены. Он придерживается своей линии жизни, а я своей. Мне нравится!
И по сравнению с моим детством такая альтернатива просто прекрасна. Да и Марат никогда никого ни к чему не заставит. Он другой, не как мой отец. Совсем другой. И едва ли ради собственной выгоды он познакомит свою почти восьмилетнюю дочку с двенадцатилетним мальчиком, сказав при этом ей: “это Марат, на других не смотри, а то убью”.
Итак, он дал согласие. Я вылетела из его комнаты тут же, пробормотав что-то про сегодняшнюю ночь, и как же это… тревожно!
Вбегаю к себе, закрываю за собой дверь, будто он пойдёт следом. Спотыкаюсь о ковёр, но всё-таки дохожу до того самого шкафчика с нижним бельём. Долго копаюсь, раздумывая, на что решиться. Я не знаю, что ему бы понравилось. Спрашивать об этом? Даже если это всего один раз вместе…
Выбираю самое несвойственное мне, самое неожиданное — алый комплект с портупеей, я увидела его недавно в торговом центре, когда ходила покупать в соседнем салоне новые кисти. Просто не смогла пройти мимо, не понимая, зачем такой развратной красоте таиться в моих ящиках. Ну что ж, возможно, пригодится.
Ухожу в свою ванную и долго привожу себя в порядок, наношу масочки, крема, масла, скрабы. Мне хочется быть красивой… возбуждающей, как во всех этих книгах и фильмах с цензом, которые мне всегда запрещалось читать и смотреть. Но я “давно взрослая девочка” и слишком долго живу одна.
Вычищаю кожу, пытаясь очистить разум, повторяющий, что всё это плохая идея и так в нормальных семьях точно не делается.
Но мы не семья. И уж точно не “Нормальные”.
Выхожу к себе, сушу волосы феном и бросаю ещё один взгляд на небольшую коробочку из фирменного магазина. Нет, если тянуть, я так никогда не решусь.
Сажусь на кровать, скидываю полотенце, отгоняя от себя скользнувший по плечам холод. Достаю лиф, который можно было бы счесть вполне пристойным. Ну подумаешь — алое кружево, что в этом такого? Самоубеждение срабатывает, но ненадолго.
Портупея, переходящая в трусики, цепляется тонким ремешком на талии, стекает к ягодицам ещё одной застёжкой и очерчивает каждое бедро. Ну что ж, я подтянула каждый ремешок и пока даже не струсила. Выглядит… пригодно!
Сверху накидываю атласный халат молочного оттенка. И хоть он прекрасен и длина его не превышает колен, всё же, укутавшись в нем, можно сделать вид, что ни за чем смущающим я не иду. А зачем иду? Ну, возможно, за солью. Я устала быть сожителем.
Точнее не так, я хочу разрешить всё это и дальше жить здесь спокойно.
Пока красуюсь раздаётся дверной звонок. Слышу, что Марат выходит сам, и почти молюсь Аллаху, чтобы позвонившие не были незваными гостями, хотя и им мы всегда обязаны быть рады. И я буду рада, как прилежная жена, но придётся переодеться и потом выбросить все эти пошлости из головы.
— Это доставка, — возвращаясь обратно, поясняет он для меня, замершей за своей стеклянной дверью.
Видимо, я напугала его силуэтом? Да, уж дива* из меня сейчас знатная.
Отхожу к столику, немного завиваю длинные каштановые локоны, думая, стоит ли наносить макияж, но все же обхожусь без него.
Допустим, я готова. Допустим, я на это решусь! Допустим, все получится.
Пересекаю коридор и стучу в его дверь. На этот раз раздаётся лишь едва слышное разрешение войти.
Медлю миг, опускаю ручку и… и не нахожу его в кровати. Более того, его нет и во всей комнате с зашторенными окнами. Лишь слабая полоса света льется из его кабинета, в который я и решаюсь пройти.
Марат сидит за своим столом ко мне спиной, так ничего и не накинул, чтобы хоть чуточку скрыть эти широкие плечи и проработанные линии мышц. Зато он кушает. Не мою стряпню, а очередные суши. Возможно, вкусные.
— Будешь? — всерьез интересуется.
— Я такое не ем, — поправляю себя, сглаживая ответ, — не ела, Марат.
Чуть поворачивает голову и, подняв кисть, стучит пальцами палочкой об палочку.
— Никогда не поздно попробовать.
Да уж, точно… прохожу ближе и замираю рядом.
____
* Дива — злой дух. Встречается в разных мифологиях, но, например, в башкирской мифологии дивы описываются как человекоподобные существа, вредящие людям. В ряде сказок дивы и аждахи (драконы) каждый день требуют отдавать одну девушку на съедение. Ясно-понятно, кого будем съедать.
Марат встаёт с компьютерного кресла и, не взглянув на меня, предлагает в него сесть, а я послушно опускаюсь, замечая, как полы халатика на миг разъехались и под ним помимо моей кожи скользнула портупея.
Я прячу ноги под стол, но судя по его взгляду, замершему в той же области, где только что было бедро, мой муж… видел.
И Адамово яблоко сейчас дёргается едва ли из-за того, что тот тянется за новым кусочком суши. И… и подносит его к моим губам.
Я принимаю это, раскрываю рот и тут же прожевываю этот рисовый “рулетик”, улыбнувшись следом.
Марат сглатывает и присаживается на край стола. Он близко и я могу сейчас скользнуть по шароварам к прессу, но все, что позволяет мне моя отвага — это не дрожать и молчать, оказавшись перед ним в таком виде.
— Ты точно хочешь, чтобы я…
Кивок.
— Гульназ, ты понимаешь, о чем просишь? Я могу принять другого ребёнка.
Не понимаю сути. Какого ещё “другого ребёнка”? Сейчас он сомневается? Или пытается вызвать моё сомнение? Что ж, правильно, это не его через не хочу тащили к женскому врачу и не ему напоминали о скорости быстротечности бытия.
Решаюсь взять суши прямо пальчиками, не желая даже пытаться овладеть палочками, протягиваю кусочек ему и встаю, заглядываясь на него.
Возможно, это срабатывает.
У него сбивается дыхание, когда кусочек оказывается возле его рта. Он позволяет мне продолжить и содрогается, когда его губы, закрываясь, касаются моего указательного.
— Мммх, — сквозь улыбку жуётся.
Мне нравится его взгляд — в нем скользнуло что-то такое дикое, первобытное и неизвестное, отчего его каре-зеленые глаза вспыхнули.
Прожевав, сглатывает и замечает же, как я слежу за этим. Потому, когда я тянусь за другим кусочком, он едва заметно смакует губы и ловит мою руку, тут же отведя еë на своë плечо.
Пальцы пробивает первая дрожь от его тепла и дыхание почему-то меняется, становясь тяжелее. И срывается в миг, когда его ладошка ловко развязывает пояс моего халата.
Я не знаю, как он живёт в Нью-Йорке, кто готовит для него и что он вообще любит. Я не знаю, есть ли у него кто-то или он пользуется услугами мимопроходящих. Я вообще без понятия, безопасно ли с ним. Но… мне почему-то хочется верить, что тот двенадцатилетний мальчик, фыркнувший и рассорившийся из-за меня с родителями, что тот пятнадцатилетний парень, спасший мой велосипед из-под скутера старшего брата, что тот почти двадцатидвухлетний парень, только потерявший лучшего друга и решивший согласиться на условия наших семей, не представляет для меня угрозы.
Я знаю его большую часть моей жизни. И другого не будет, а у него? Я ничего не требую, мне не нужна ни верность, ни присутствие. Это ни к чему.
Пояс падает на пол. Марат, загоревшись, позволяет своим ладоням раскрыть полы и опустить рукав с плеча.
Вдох… под его взглядом, медленно скользящим по сантиметрам моего тела. Он останавливается где-то возле пупка и по вырвавшемуся едва слышному стону, я понимаю, что не ошиблась.
Дышит глубже и еще чаще, словно после тяжелой гонки. А мне хочется быстрее и больше. Хочется победить хоть раз, а потом уже замаливать это.
Моя рука, так и продолжившая покоиться на его плече, наконец решается скользнуть к шее, позволив мне встать на цыпочки и к нему потянуться. Наши тела касаются, он расставляет шире ноги и, еще сильнее притянув за талию, вжимает в себя.
— Вся дрожишь, перепуганная. Пора остановиться.
Я мотаю головой и пользуюсь его замешательством — касаюсь его губ своими. Сама. Наверное, это и есть совращение?
— Гуль… гм… — вместо любого ненужного “прекрати”.
Его руки же вдруг начинают скользить вниз от талии к ягодицам, очерчивают те под его новый стон. И пока губы отрываются и кусают мне шею, он ловко подхватывает меня, приподнимая и усаживая на себя.
Раз… разворот. Расплескиваясь на пол летит соевый соус. Я отгоняю мысли о пятнах, к которым прибавляются крупинки риса, когда оказываюсь распластана на столе.
— Крошечка моя, маленькая…
Марат склоняется надо мной и раздвигает мне ноги, пробираясь ближе.
Я чувствую, как его пах пульсирует прямо в трусики и не знаю, как реагировать. Кажется, доигралась. Так, ладно, не трусим!
— Глаза такие огромные, — с ухмылкой тянет более низким тоном.
Он завораживает сейчас, убирая с моего живота лишние полы. Прикусываает губу и инстинктивно толкается пахом, тут же сглатывая и судорожно вцепляясь ладонью в край рядом с моей головой.
— Что ты наделала, канареечка… — еще более хрипло.
Когда его правая позволяет себе коснуться тыльной стороной пальцев сплетения моих ребер, я аж до боли прикусываю губу и вцепляюсь ладошкой в его вторую руку рядом, это лишь из-за сорвавшегося от его касаний прилива, растекшегося по низу и дошедшего дальше, ниже, глубже…
Веду бедрами, обхватываю ногами его талию. Кажется, так правильно. Да и чувствую, как намокла алая ткань, пока Марат решает подняться ладонью и проникает к груди. Замирает, вдруг улыбнувшись и, отодвинув пальцами лифчик, дотрагивается до заострившегося соска.
— Ммм, — вместо просьбы и покаяний.
Кажется, ему нравится. Он быстро отпускает грудь и ведет обратно, возвращается к талии и вдруг расцепляет один ремешок, ловко расцепляет второй и, откинув немного липкую ткань от моего лона, ерзает, стягивая пояс штанов ниже. Терпкая смесь холода, его кожи и моей наготы, от неё внизу живота что-то взрывается, заставляя меня шипеть.
Лишь на миг успеваю почувствовать скользнувшую по клитеру твердую шелковистую плоть. Марат тянется к моим губам и накрывает меня глубоким поцелуем, на который я отвечать не умею, зато умеет тело — пронзает острейшей болью, когда его член одним резким рывком проникает внутрь меня и замирает, столкнувшись с…
Я шиплю, разорвав поцелуй, отвожу голову и пытаюсь отдышаться.
Надо… надо… надо закончить.
— Перетерплю, — произношу сипло, решившись посмотреть на него и почти выгнав звездочки боли из головы.
Марат замер надо мной и, судя по застывшему взгляду, ошарашен не меньше.
— Правда… я смогу, продолжи. Пожалуйста.
Его брови дергаются, одной даже хмурится, меняясь сиюсекундно. Но произносит вкрадчиво, словно боясь напугать сейчас не меньше моего:
— Ты… девственница?
Кивок и пробравшая нас двоих дрожь.
— Чего? Почему не сказала?
Мы оба тяжело дышим. Марат спустил меня на пол, фактически эмоционально опустив на землю. Я вцепляюсь в его локти, боясь упасть на ватных ногах и боясь позволить осознанию выбить остатки храбрости.
— Почему не сказала мне? — Повторяет назидательно, глядя в мои глаза.
И только по оставшемуся следу от моих ногтей на его запястье я могу понять, что произошедшее не приснилось.
Весь такой правильный и хороший?
— А почему я должна была говорить? — Прищуриваюсь. — Это же понятно…
Его бровь взмывается, но ненадолго. Марат прочищает горло и отступает на шаг, отчего мне приходится перехватиться за край столешницы позади.
— Давай спрошу иначе, да?
Киваю. Он набирает воздуха и произносит:
— Как ты могла все эти годы ни с кем… не попробовать?
Я хмурюсь, осознавая сказанное.
— Ты мой муж, Марат.
Мне уже это не нравится. Особенно не впечатляет то, что он зажмуривается и сипит сквозь зубы.
— Разве я смела с кем-то… — парирую острым раздражением, — “пробовать”?
— Одиннадцать! Одиннадцать лет назад я дал тебя свободу, взяв тебя замуж. Я думал, ты… найдёшь свое счастье. Как ты могла так…
Он аж слова теряет, а я хорохорюсь и впервые в жизни начинаю смотреть на кого-то исподлобья.
— Ты. Мой. Муж.
На вдохе открывает рот и проводит языком по зубам. Мотает головой, опять отстраняясь.
— Тяжелый случай…
Я расправляю плечи и, прочистив горло, собираю всю храбрость.
— Ты обещал. Мы должны закончить.
И что-то в его лице сейчас меняется. Он осматривает меня с ног до головы и вдруг хмыкнув смеётся.
— Птичка, ты мной командуешь? Вау.
Ну что за детские глупости!
— Ты сам согласился.
Иду на крайности, делаю шаг навстречу, спуская халат по рукам, тот падает вниз, следом соскальзывает портупея, а я пытаюсь не разнервничаться ещё больше.
Перестаёт улыбаться. Слишком долго тянет перед тем, как отвести от моего тела взор. Да и его пах слишком очевидно подаёт признаки жизни.
— Зачем?
— Ммм?
Не разрешает себе смотреть.
— Ждала зачем? Сейчас чего хочешь? Ты меня не любишь же?
Странный вопрос. Любить? Меня кто-то об этом спрашивал? Зачем меня спрашивать? Он понимает всё по лицу.
— Я об этом же, Гульназ! Когда Алан умер…
— Прекрати, — впервые кому-то указываю, ещё из-за упоминания старшего брата.
Совершенно не к месту сейчас он заговорил о нём, столько лет прошло.
И этот шепот заставил его посмотреть и удивиться ровно перед моим рывком. Перед тем, как я касаюсь его торса и, чуть потянувшись, целую под ключицей. Марат смеётся, поднимая взгляд к потолку, и вцепляется в мои плечи, немного отдаляя. Вглядывается в запыхавшееся лицо. Поправляет выбившуюся прядь, заправляя её за ухо и, закрыв на миг глаза, шепчет:
— Хорошо, я не каменный. Но потом не забивайся в свою клетку, когда всё изменится.
Меня отчитывает мальчишка, думающий, что стал взрослым за эти месяцы. Но я его не одёргиваю и не отключаю звонок, пока такси едет от аэропорта.
— Свои билеты можешь засунуть себе куда-подальше, понял?
Досадно и грубо. А я всего-то проявил любезность и хотел пригласить шурина вместе с его девушкой здесь на очередную премьеру. Кажется, три прошлые, которые высылал по почте, им пришлись по вкусу.
— Да? Почему же?
— Ты эгоист, Марат. Не надо меня подкупать. И я не хочу видеть тебя рядом с Гульназ.
— Смешно это слышать именно от тебя, Таймурад.
— Я, может, умнею, Шайтан! И учусь ценить то, что имею. Она мне не чужая! Пусть мы и не ладили никогда, но мне её… жалко, ясно?
Всё-таки в чём-то их родитель был прав, младший вспыльчив. И так многого ещё не понимает. Но всё-таки оправдываюсь:
— Я тоже ценю, — осматриваю руку, понимая, что разговор опять повторяется, — и уберегаю её от многого, в том числе и от твоей семейки.
— От чего ты её там спасаешь? А? Отец гниёт в могиле! Ты должен её отпустить. Ничего с ней не будет. Может, жить наконец начнёт.
— А я ей запрещаю это? Я её не контролирую. Уже не раз тебе говорил, Гульназ сама решает, где, когда и с кем ей лучше.
— Ну ты непробиваемый…
Хмыкаю, когда по ту сторону звонок, скоротавший поездку, скидывается. Мы, как раз, подъезжаем к дому. Расплачиваюсь, выхожу на улицу и отворяю огромные кованые ворота, за которыми так любит прятаться эта птичка.
Не прошу от неё ничего. Не вмешиваюсь в её жизнь. Я сам дисквалифицировался. Дал ей всё, что мог и могу. И хотелось бы верить, что это только из-за Алана, но его кончину мы с её отцом притупили иначе. Не за её счёт.
И, как раз, об этом мне и надо поговорить, подготовить сначала её, потом её матушку, а следом уже и этому твёрдолобому всё объяснить. У меня есть лишь пара дней на это. Ну свыкнутся, познакомятся, привыкнут, сходство же поразительное.
Прохожу к дому, открываю дверь, ставлю чемодан и разуваюсь, заодно замечая черные лодочки её матери. Запахи, доносящиеся из кухни, смешались и теперь уже не поймёшь, что они там в очередной раз наготовили.
Знает же, что не притронусь. А если притронусь, ещё привыкну. Зачем мне это?
В коридоре отмечаю новую картину, повешенную за подрамник. Тёмные тона. И изображен наш дом. Можно подумать, что это ночь. Но едва ли дело лишь во времени суток. Горит лишь одно окно — в её комнате. И всё. И снова эти замершие капли от дождя.
Ну талантливая птичка. Жаль, что грустная.
Здороваюсь, любуясь своей женой. Хотя постоянно чувствовал и чувствую себя здесь затухающим. Словно в стоячей воде барахтаюсь.
Она сейчас такая… ранимая, маленькая, хрупкая канареечка с неидеальной чуть растрепавшейся прической и следом муки на щеке. Пытается храбриться и что-то себе надумывает.
И это же прогресс, нет? Взял её в жены безропотной, вылизанной, вытесанной, та даже скорбь по любимому брату боялась при мне выразить да и, как её мама, дышать переставала, когда я рядом оказывался. Смысл был там оставаться? Силой брать, доламывать? Алан бы не понял, он и в Британию со мной поступил, лишь бы от отца сбежать. Такое себе счастье. Не для меня.
Ухожу в комнату, принимаю душ и падаю на кровать нагишом. Тут идеально чисто, а я не перфекционист и не поехавший, чтобы жить чуть ли не в стерильной операционной.
Хочется что-нибудь испортить, передвинуть, поворошить, только уже завтра она выставит всё на места и поправит всё, что плохо лежит. Словно у неё ОКР*. Лучше бы это было так, я бы успокоился.
Наш дом — как дорогой отель в маленьком безлюдном городке. Хотя, может, я придираюсь. Но в её кабинетике нет этого всего, там царит творческий хаос, видел же это своими глазами. И это мне нравится куда больше, чем всё остальное, что она так искусно создаёт.
Я эгоист?
Ха, а мне так нравилось думать, что это защита. От внешнего мира, которого Гульназ так боялась. От какого-нибудь другого морального урода, которого бы подыскали ей на моё место. От какой-нибудь тяжелой штуки, которой мог прибить её головушку почивший. Да не знаю от чего ещё… ух, а я не муж, а superman просто.
Спасу, уберегу, замок оплачу, в котором так клёво прятаться. А потом уеду, чтобы этого не видеть. Cool же? Wow, motherf*cker shit.
Успеваю заснуть и стону, зарываясь под подушку, когда раздаётся стук. О да… вовремя.
Она едва ли решится постучать ещё раз, а если сама пришла, значит, тревожит её что-то важное.
Встаю, натягиваю домашние шаровары. Пытаюсь проморгаться прежде, чем открою дверь. И слушаю её взволнованную попытку со мной заговорить.
Dammmn, мы столько лет знакомы. Что такого трудного-то? Ну не сожру же я её, если она все выскажет прямо.
Приглашаю внутрь, падаю на кровать. На миг засматриваюсь, когда Гульназ закидывает ножки в кресле. Маленькая такая, красивая моя… и сам не верю, что мы приходим к этому.
Ребёнка? Она хочет ребёнка? Ну, ей двадцать девять, тридцать скоро. Это нормально, наверное, — хотеть завести малыша.
Только от меня-то ей зачем?
Переспрашиваю и всё равно до конца не осознаю. Что она такое придумала?
Обещаю подумать — ей, крохе такой, не нравится.
Соглашаюсь — сбегает.
Нет, не верю, что мы переспим. Это неправильно.
____
* Обсессивно-компульсивное расстройство — психическое расстройство, проявляющееся в непроизвольно возникающих навязчивых, мешающих или пугающих мыслях, а также в том, что человек постоянно и безуспешно пытается избавиться от вызванной этими мыслями тревоги с помощью столь же навязчивых и утомительных действий.
Клетку? Как тривиально. И что именно должно измениться? Я всë обдумала, это неплохой вариант. Тогда почему он вновь делает шаг назад?
— Ты согласился, — вновь уточняю я, словно его согласие написано на бумаге и заверено нотариусом.
— Нет, изначально я… — потирает подбородок, выискивая слова, — был согласен просто с тобой переспать. Один раз и быстро.
Здесь не хватает только “чтобы ты от меня отстала”. Я хмурюсь, а он выходит из кабинета, оставив меня почти голую и почти нетронутую.
И что это? Разве так можно? Ему не стыдно? Я же пришла, решилась, доверилась. Ну почти.
— А сейчас что? — Произношу, собрав свои тряпки и даже накинув халат.
Край пояса вообще заляпан соевым соусом, и пока не поздно, надо его застирать. Но мы ничего не решили! А если он подумает, что я свихнулась, и сбежит… ну, улетит под утро, что мне тогда делать?
Выхожу в его комнату и замираю.
— А сейчас иди спать. — Произносит он, уже спрятавшись от меня под одеялом на своей кровати.
Я должна послушаться! Без слов, без возражений, без претензий. Но мне хочется возразить! Уйти молча? Потому что так положено.
Дохожу до двери и касаюсь ручки. Вот сейчас выйду и всë же!
— Гульназ, — произносит он вдруг тихо.
Разворачиваюсь, замечая, как он поджал руку под голову и сейчас смотрит на меня.
— Да, Марат. — С тоном вечного покаяния.
— Если хочешь что-то сказать, стоит это сделать.
Да вот именно, что стоит это сделать, а не прятаться! Но произношу, конечно же, иное.
— Ты мой муж, — допускаю заминку, заметив скомканные шаровары, валяющиеся под кроватью, — как ты скажешь, так и будет правильно. — Хочется их поднять и вообще заявиться сюда с чистящими средствами, чтобы отмыть тот паркет и его голову. — Разве я могу о чем-то спорить?
Конечно же, нет.
— Можешь, — говорит он, выдержав приличную паузу, — можешь попробовать. Немного.
Он садится, совершенно не заботясь, что одеяло сейчас спало и скрывает лишь ноги.
— Я не смею.
Марат пожимает плечом.
— Как хочешь. Тогда уходи, — кивает за меня и явно ждет, давая мне выбор.
Зачем? Это какая-то проверка? И что я должна сделать? Сжав ладошки, в которых до сих пор моë грязное бельë, всë же решаюсь.
— Ты… — нет, не так, — прошу, закончи то, что начал.
Ну куда уж прозрачнее? И вроде бы даже его это не злит.
— Закончу.
— Когда?
— Когда придет время.
— Но ты обещал. Сегодня.
Мотает головой.
— Появились новые вводные, Гульназ.
Звучит так, будто моя затянувшаяся из-за его же отсутствия девственность — это что-то из ряда вон выходящее. Раз-два и всё! И будет ему "один раз и быстро"!
— Ты сказал, что не каменный. Я тоже! — Возможно, впервые говорю открыто. — Я тоже не каменная и мне трудно было решиться прийти сюда.
— Да, я знаю. — Без тени усмешек произносит он. — На этом заканчиваем?
Улыбается, заметив мои мысленные метания.
— Нет?
Хмурюсь, опять понимает.
— Нет. Что еще, Гульназ?
Тянет ответить безропотно.
— Более ничего.
Он сжимает полосой губы и вновь указывает на дверь.
— Okay, доброй ночи.
Да почему всë это так сложно?
— Точно! — вскрикиваю, едва выбравшись из сна. — Точно-точно!
Сажусь и тянусь за телефоном с тумбочки. Ввожу в поисковике заветное и радостно вскрикиваю, когда дохожу до контактов клиники женского здоровья и репродуктологии.
— Вот и всё! — Победоносно хихикаю, закрывая лицо ладошками.
Сейчас всего пять утра. Начнут они работать в десять, тогда и позвоню на горячую линию и запишусь на приём. Наверное, надо будет подготовить документы, пройти обследования, сдать анализы.
У врачей же есть медицинская тайна? И о конфиденциальности можно будет не переживать.
И ещё как-то Марата уговорить.
Хотя, думаю, этот вариант понравится ему больше вчерашнего.
Дома тихо, словно никого и нет кроме меня. Но это явно не так — его обувь стоит в обувнице, в которой я, как раз, навожу порядок. Заодно мою пол, протираю всё, в том числе каждую картину на стенах.
В восемь накладываю завтрак и даже не смущаюсь, когда слышу шум воды — Марат проснулся и ушёл в его ванную принимать утренний душ.
Воображение, конечно, пытается рисовать сцены, где я бы к нему присоединилась и мы бы продолжили кое-что на фоне произошедшего, но греет меня совсем другое.
Есть иной вариант.
Да, он более сложный, более прагматичный и более затратный, но… мы вполне богатая семья и наша обеспеченность не пошатнется, даже если потребуется несколько таких операций.
— Какая ты довольная, — Марат опирается о дверь, улыбается и заставляет меня поперхнуться кусочком морковной сумсы.
И один Аллах знает, сколько он так простоял, пока я витала в мыслишках, попивая смородиновый чай и пожевывая выпечку.
Он только из душа, волосы толком не высушил и с них скользят по скуле капельки, стекают к щетине и опускаются по шее, огибают ключицу и катятся вниз по торсу прямо до полотенца.
Молчание затягивается, хотя я уже прокашлялась и проглотила всё, что смогла проглотить.
— Я вчера забыл про чемодан. Не разобрал его.
Бывает, я видела.
— Ты стирала одежду?
Кивок.
— Нижнее бельё? — Улыбается шире.
— В сушилке. — Отпиваю глоток, пряча неловкость. — Сложено. Но я побоялась заходить к тебе, пока спал.
— Побоялась? — Спрашивает, выходя в коридор.
Приходит спустя минуту, натянув на себя лишь трусы.
Зачем-то садится за стол, а я встаю.
— Накормишь?
По моему ошарашенному лицу всё, видимо, ясно.
— Доставку ждать долго. — Точно оправдывается.
И? Его это никогда не смущало. Выдохнув, подхожу к холодильнику, раскрываю его и начинаю перечислять всё, что таится в контейнерах.
— Азу, плов, токмач, сумса, сладости и моя вчерашняя овсянка.
— Каша сойдёт, — отвечает мне.
И по позе и рваным жестам, я понимаю, как ему здесь неловко. Ну как и мне. Тогда зачем? Голоден? Не особо похоже.
Ставлю перед ним разогретую кашу с кусочком сливочного масла, наливаю чай, в который он сам добавляет кусочек сахара. А потом предлагает сесть мне и поесть с ним.
Секундочку… Мне? Сесть и поесть с ним? Ха-ха, смешно.
— Так не делается, — тихо произношу я, вытерев руки о полотенчико, — мне лучше уйти тогда в столовую, — показываю пальцем направление.
Указывает на мою кружку.
— Сядь, Гульназ.
Кривлю губы, но слушаюсь, присаживаясь на край и вытягиваясь струной.
Спустя минуту решаюсь коснуться кусочков пирога. И старательно отвожу взгляд, чувствуя, как он таращится, улыбаясь и пожевывая своё.
— Как спала, Гуль?
Пожимаю плечом.
— Как обычно. — Опять молчим. — А ты?
Его дежурная улыбка вдруг почти искрится.
— Эмм, — размешивает кашу, — давно не видел влажные сны. Так что не очень.
Только сила духа не даёт подавиться ещё раз. И, может, встать и уйти, зачем он такое сказал?
— Знаешь, кто в главной роли? — Оголяет клыки и отпивает из кружки. — А вкусно!
Хвалит, надеюсь, чай.
— Марат…
— Что?
— Я, как раз, хотела об этом поговорить.
— Об этом?
Смущение…
— Нет, не совсем.
Кивает и, облокотившись, прикусывает губу, вглядываясь.
— Я… нашла вариант.
— По поводу?
— Ну… думаю, тебе он понравится больше. Только надо будет пройти обследование.
Слегка прищуривается. Я продолжаю:
— И сдать анализы. У нас есть хорошие репродуктологи. Моё состояние для них не проблема, так что…
— Так, я не совсем понимаю. Ты… — ведёт в воздухе рукой, — анализы, обследование. Ты хочешь запланировать… — немного шипит прежде, чем произнести, — беременность?
— Да. То есть, нет. Не совсем, Марат. — Выдохнув, решаюсь говорить вкрадчиво. — Речь об ЭКО. Ты просто сдашь, — опускаю взгляд к виднеющимся кубикам, — материал. И всё. И если он подойдёт, я пройду процедуру и у нас будет наш общий ребёнок.
Я его заморозила сейчас, да? Почему он застыл?
Марат потирает переносицу, рот и выдыхает, потупив взгляд.
— Так. — Концентрируется на моём лице. — А такое возможно? Ты же… нетронутая.
Будто это моя вина.
— Да, я же говорю, это сейчас не проблема. Я пока не уточняла подробности, но в общих чертах — да.
Сдувается, отодвигаясь от столешницы.
— Мне… надо подумать.
— Я понимаю, что это ответственное и очень серьёзное решение. Но для тебя ничего не изменится, честно. — Произношу мелодично и убедительно.
Судя по выражению лица, не понимает.
— Ты продолжишь жить, ну, где угодно, но не здесь. И всё будет совсем как обычно. Я ничего от тебя не требую. Только этот дом, — улыбаюсь виновато.
Сцепляет руки под грудью и выгибает бровь.
— То есть, если ты вдруг пройдёшь через это, то предлагаешь мне… быть… как ты сказала? Донором био-материала и папой по праздникам?
— Ну да, наверное… это же хорошо?
Надувает щеки и выдыхает одними губами, чётко показывая, что заявление моё спорно.
— Нет? Ты же тоже не хочешь играть в семью? Зачем нам это? Это же смешно, и не про нас совсем.
— Я вообще об этом не думал, птичка.
— Ну вот, — пробую улыбнуться, — это отличный вариант, честно! И тебе не придётся со мной… — скрашиваю виновато, — спать. Я просто погорячилась вчера, прошу прощения!
Нелепица. Марат спрашивает:
— Тебе так хочется ребёнка?
Вместо “да” пожимаю плечом. Он это улавливает, так что приходится исправляться.
— Конечно. Дети — это же прекрасно!
— И ответственно.
— Ну-у-у… я справлюсь.
— Точно? Ты одна со всем этим хочешь справиться?
— Ну есть же, в конце концов, мама… и няни? Такси, частные клиники, частные ясли, детские сады, элитные школы с особым отношением? Я не думаю, что это настолько сложно и я буду такой уж ужасной мамой. Ну, наверное…
На едва заметный миг закатывает глаза и шумно встаёт со стула.
— Можно я… запишусь всё-таки?
— Сама? Не испугаешься?
Он неплохо меня знает. Да и не так давно я же лично переложила все организационные моменты на его плечи, предоставив ему и его команде лишь свои работы. Хотя и этого мне хватило для волнения. С ответственностью у меня проблемы — я настолько боюсь всё испортить, что начинаю этот провал визуализировать и в итоге почти всегда порчу.
— В общем, я понял. — Убирает тарелку в посудомойку и ополаскивает кружку. — Если для тебя это так важно, дерзай. Но мне надо подумать. Я же могу отказаться?
— Пока что да. Конечно, — утвердительно киваю, — я попробую проконсультироваться для начала, можно?
Вздохнув выходит из кухни, оставляя меня с мыслью, что он всё-таки ну почти разрешил. Только простой поход в больницу вызывает у меня трепет, а такой… да еще и с анамнезом почти тридцатилетней девственницы… — не дойти бы вместо клиники до уныния, с которым я тоже вполне знакома.
Видел её маму, когда отъезжал от дома. Та пряталась за шторами, но её выдал траур, мало отличный от её черной обычной паранджи. Как обычно, ждала когда можно будет заявиться к Гульназ. Хотя я никогда не был против неё или кого-либо ещё. И даже если младший брат явится в дом, я буду ему только рад. Но дело тут не во мне и не в моём отношении, не в моих интересах.
Сложная семья, подарившая мне сложную жену. Хотя почивший глава семейства всегда хвалился тем, как её воспитал “под меня”, даже не задумываясь, как ей живётся такой переломанной.
Судя по круглому переводу со счёта на её карточку, Гуля всё же решилась, но сейчас, под вечер, когда я вновь сел “ужинать” на кухню, мельком заметив в своём кабинете идеальную чистоту, она молчит и глаз на меня не поднимает.
Спросить что-то самому? Поймёт, что моё “не контролирую” не такое уж и стопроцентное. Довольствуюсь сегодня свежеприготовленной сёмгой с овощами, запивая всё черным татар-чаем, о горечи которого уже подзабыл.
— Я… — наконец произносит хоть что-то, — вкусно?
Натянуто улыбается.
— Да, очень.
— Ты решил питаться дома? — Тут же поясняет, опустив взгляд на свой чай. — Я просто спрашиваю, чтобы знать.
Будто в этом доме когда-нибудь бывает не наготовлено на целую ораву?
— Не хочется ждать доставку, — называю всё тот же повод, продолжая копаться в рыбе.
Вновь молчит, не развивая темы. И это вполне на неё похоже, но сегодня же произошло что-то важное, верно? Даже если всё прошло отвратно, я могу знать об этом?
— Я… — едва слышно повторяет круг.
— Да? — Так же занимаюсь поеданием овощей.
— Я звонила в клинику.
Только звонила?
— Угу, и?
— Ну вот…
— Это всё? Только записалась?
Может, правда, просто подготовила деньги, кто ж знает-то.
— Нет. На самом деле, у них было окошко…
Хмыкаю.
— Повезло?
— Да, там кто-то отменился… и меня записали, — неторопливо вытягивает ниточки.
— Хорошо, ты молодец. И? Ты съездила?
— Да. С мамой.
Я не сомневался. Прячу улыбку за кружкой. Тут же морщусь от вкуса — как-то привык к сладкому или хотя бы нейтральному.
— Та-а-ак, и?
Гульназ прячет руки под стол и становится нашкодившей школьницей, которую сейчас якобы будут отчитывать.
— Ну маме я не сказала, зачем мне к врачу… просто немного соврала про плановое обследование.
— Угу… так?
— И… она не поверила, ну потому что знает, что я к подобному за полгода готовлюсь.
Вновь прячу улыбку за горечью.
— Okay, ладно.
— И врач — женщина. Хорошая. Кажется, у неё высшая категория. Но я ещё про неё почитаю… попозже.
Уточнения для неё важны. Особенно первое.
— Хорошо. Как всё прошло?
Вдыхает, мило надувая щёчки.
— Да так… она выслушала… про всё спросила. У тебя же нет никаких, — запинка, — проблем? Да? Я просто сказала, что нет. Ну в мужском смысле.
Нет, я не смеюсь сейчас, умиляюсь. Прочищаю горло и киваю.
— Не было. Проблем.
— Ага. А… половую жизнь ты активно ведёшь… вёл?
Shit, знай Алан, о чём я говорю с его сестрой, он бы меня прикончил. Хотя интересно, каким бы он сейчас был? Ну у нас есть вполне явный шанс узнать это лет через двадцать. Ай, так и не поговорил же с ней. Так, про что мы?
— Активно.
Даже бровью не ведёт.
— Я так и ответила.
— Умничка.
Мотает головой едва заметно, отбрасывая похвалу. Поднимает глазоньки и произносит, видимо, главное:
— Нужно, чтобы ты завтра заехал в клинику и сдал анализы, ну и тестовую пробу.
— Пробу?
Как рыбка открывает и закрывает рот.
— А, понял, — смеюсь.
Подрочить на журнальчики и фильмы для взрослых в стерильной комнате? А не так уж и ново — здесь такое бывало. Гульназ же смущается ещё пуще:
— Извини, пожалуйста.
Милые у нас нынче разговорчики.
— Вот, и как придёт результат, мы будем знать, какие шансы. Это даже надёжнее, потом со следующей успешной сдачи выберут сразу здоровых…
В груди тяжелеет, я засматриваюсь на её губы. Веду языком по зубам, чувствуя нарастающее возбуждение.
— Я понял, птичка. Что-то ещё?
— Да, там нужно будет соблюдать диету, не пить кофе, не употреблять алкоголь.
Опережаю:
— Поддерживать здоровый образ жизни, ясно.
— И… воздержаться от… — надувает щёчки.
— Секса. — Пузырь лопается, забавляя. — Я уловил. Врач даст рекомендации? Разберусь, не переживай.
— Прости, — вновь скатывается к своему воспитанию.
— Прекрати. Где та отважная канарейка, которая вчера мной командовала? Нет её? Жаль. Мне понравилось.
Закрывает глаза и просит молча продолжить есть. А я обдумываю, всерьёз ли мы пойдём на это.
Дело не в деньгах и отчасти не только в её желании.
Я уверен, что поубавь она свою гипертревогу, и всё станет проще. Но опять же — мы уже повязаны браком. И хоть сам не встретил такую женщину, из-за которой хотел бы всё разрушить и забыть вот эту выросшую девочку, но не хочется не давать канареюшке такого же шанса, связывая нас ещё туже.
Даже если она им не пользовалась. Когда-то же догмы рухнут? И я должен буду её отпустить.
Гульназ уходит к себе первая, а я, убирая посуду, слышу, как хлопает дверь и щёлкает замок, но не в её комнате, а в студии. Ушла рисовать? Интересно, что будет на этот раз.
Каждый мой приезд — полотно. Или мне так хочется думать, так как работ в нашем доме явно больше.
Dammn, почему “нашем”? Это её дом. Она здесь хозяйка. Без оговорок.
Я выхожу в коридор и засматриваюсь на последнюю. На этот дом.
Что тогда было-то? Выставка. Похороны. Что еще?
Она из-за отца это написала? Чувствую, нет.
Одинокая и покинутая. Кем? Мною.
Всю неделю, что готовилась его та самая сп…мограмма, мы ужинали и завтракали вместе. Даже пытались говорить, хотя было очень неловко.
Мама заходила днем, спрашивала, как между нами дела, и на этот вопрос я не находила ответа. Она всё надеется, что я воспользуюсь её советом, и не знает, что частично им я уже воспользовалась. К чему это привело? К новым страхам, но не только…
И что ей говорить, я не знаю. И почему сейчас мы вместе едем на каршеринге, который он всегда арендует, в клинику — кроме того, что так “надо”, я тоже не знаю или не хочу знать.
Марат паркуется и даже открывает мне дверь, пока я замешкавшись поправляю бежевый платок. Зачем-то берёт мою ладошку и ведёт внутрь.
Хотя дорогу я знаю. Но мне сейчас так приятно. У него массивная ладонь, размашистый шаг, но он не передавливает и не торопится. Словно подстраивается под меня, но это не точно.
Мы всю нашу жизнь старались друг друга не трогать. Ну кроме нескольких нейтральный случаев и той недавней ночи, из-за которой он всю эту неделю с утра, очевидно, принимает душ и потом загоняет меня в краску, рассказывая за завтраком мельком об ещё одном приснившемся сне с моим и его участием, а я? А я почти вспоминаю аяты, когда представляю то тут, то там продолжение его снов. Безобразие! Совратила на свою-то голову. И к чему? К демонам только.
Проходим, он представляется нашей фамилией. Даёт мне бахилы, проходит со мной по коридору и замирает возле циферки “7”. Говорят, это число счастливое.
— Даже немного волнуюсь, — улыбается мне, касаясь ручки двери.
Он не обязан. Я это понимаю. И с каждым днём начинаю терять настрой. Мне страшно. День ото дня всё страшнее и страшнее.
Я не люблю перемены. Я не верю в себя, хотя хочется уверять себя в ином. Я не верю в то, что не струшу. И не верю, что если он захочет развестись, малыш или малышка его удержат.
Да, я могу получить наш дом. И обеспечивать он точно будет… но даже редких его появлений я могу… лишиться. Не только я, конечно. Но пока ребенок — это что-то метафорическое, не физическое, зыбкое.
Марат сжимает мне руку и зачем-то приближается, поправляя волосы под платок.
— Глазки напуганные, — шепотом.
Продолжает, пока решаюсь взглянуть на его лицо.
— Хочешь уйти или расплакаться?
Заставляю себя помотать головой. Я всё порчу. Всегда. Всю жизнь. Хотя бы сейчас надо идти вперёд.
— Пойдём тогда?
Мы входим в кабинет, здороваемся с доктором, которая при нашем появлении встаёт и отходит к папкам, бросая на сплетенные кисти взгляд.
— А вы уверены, — произносит она с задором, — что сами не справитесь?
Марат выгибает бровь и садится в одно из кресел, выпуская мою руку. Я сажусь на другое и поджимаю ноги, прикусываю нижнюю губу и потираю ладошки. В общем, снова волнуюсь.
Доктор находит папочку, вновь садится за стол и щелкает что-то на компьютере. Сверяет с распечаткой и довольно угукает.
— Сперма у вас, Марат, хоть донором становись.
Тот смеётся, перекидывая ногу на ногу. И, прикусив довольно губу, бросает взгляд в мою сторону.
— Нет, серьёзно, — добавляет врач, — у нас же как? 3 из 100 только допускаются по статистике.
— Ищите племенных жеребцов?
Слишком открыто смеётся от его пошлой шутки, а я ловлю себя на мысли, что та его чуть старше. И почему-то ловлю укол… ревности? А зачем? Мало ли, даже если она ему понравится, я то тут причём?
— Да если бы. — Отвечает дама, поправляя красивую оправу очков. — Хотя бы здоровых и плодовитых. Как вы. Не хотите посотрудничать? Платят у нас по тысячи четыре за сдачу, но есть женщины, готовые платить больше… намного больше.
Марат хмыкает.
— Не интересует, не хочу.
— Ну вы подумайте! Это же благородное дело, скольких пар вы сделаете счастливыми! — продолжает давить та, которую я уже не считаю такой уж и добропорядочной. — А знаете, некоторые негласно выбирают половую связь…
— Нет. — Строже обрывает он. — Что-то ещё?
Чувствуется скользнувшая досада. Та зажевывает её, кажется, ментоловой жвачкой и чуть краснеет, расстёгивая верхнюю пуговку рубашки молочного цвета. Это из-за него. И как же хочется выйти…
— Гульназ, так, а у вас… — наконец переключается на меня, — биохимия, гормоны и… — пролистывает всё как-то слишком быстро, уже без особого интереса, — всё в норме.
Рассказывает про план на дальнейшую неделю, даёт ему распечатку с рекомендациями, где “на всякий случай” пишет свой номер. Я чувствую скользнувшую по плечам дрожь и странное напряжение в грудной клетке. А зачем? Он… свободен. И она об этом знает. Мы поэтому здесь планируем моё оплодотворение в будущем цикле. Всё просто.
Возвращаемся к машине молча. Чувствую, что он поглядывает на меня, но говорить что-то не хочу. Боюсь опуститься и сорваться на него. Так нельзя. Хотя бы потому, что жене положено молчать. Как молчала мама. Я же так смогу, да?
В машине душно. Либо мне не хватает кислорода. Пока он обходит авто, стучу по грудной клетке и глубоко вдыхаю.
— Разнервничалась? — Замечает, только закрыв за собой дверь.
Так очевидно? Бросаю на него взгляд, не сумев спрятать все эмоции.
Марат отрывается от кнопки старта, берёт мою руку с моей же коленки и крепко сжимает ту. Его ладошка тёплая, и если не успокоюсь, слёзы сорвутся.
— Ну ты чего, птичка?
Тихонько забираю кисть и, сжав её, отворачиваюсь к окну.
— Всё в порядке, прости.
Хмыкает и наконец отъезжает. Я настраиваюсь на молчание, которое помогло бы взять эмоции под контроль, но на очередном повороте, он всё нарушает:
— Не снись мне ночью.
— Ч…что?
Приходится посмотреть, как он растягивает губы и на миг ловит меня в свои омуты, аж подмигивая.
— Неделя воздержания. Так что не снись мне, договорились?
Я начинаю алеть, превращаясь в надувшегося краба. И, только лишь прикусив побольнее губу, заставляю себя не парировать ему.
— Ещё у нас в четверг премьера, пойдёшь со мной?
Произносит так просто. И пока я придумываю себе какие-то тайные смыслы, он всё разбивает:
— Тебе понравится. Там тоже гиперреализм. Уэльская художница, всю Европу проехали, а у нас на границе еле пробились. Пришлось даже сроки выставки сдвинуть. Она, кстати, будет лично. Прилетит. Планировала раньше, но не вышло. И ненамного тебя старше. Вам стоит познакомиться. Я помогу с переводом. Хорошо?
Киваю, вновь отстраняясь. К ней я тоже его… ревную? Очень плохо.
Доехав до дома, ухожу в мастерскую, даже не спросив, не голоден ли он. Мне повезло — он самостоятельный и прекрасно справится с микроволновкой, в которой только и требуется, что разогреть один из контейнеров. Ну хотя бы суши больше нет. Их же я тоже невзлюбила из-за него? Завидовала? Как же мои заверения, что я от него не завишу? Ну-ну.
Ещё я злюсь… хотя бы из-за того, что подмалёвок всё никак не выходит да и эскиз на полутораметровый планшет не могу нанести. Из-за чего-то ещё?
Мне нужен поход в художественную лавку. Я там успокаиваюсь. А выставка? Как к ней ещё подготовиться?
___
* Подмалёвок — вариант эскиза в живописи, начальный этап работы над картиной, представляющий собой нанесение на холст композиции будущей работы с проработкой цвета и теней.
Работа так и не движется. Нет, я поймала эмоцию, передала черты, но боюсь всё испортить неловким штришком. Даже масло купила новое и запаслась растворителями, но не могу решиться. Ни на что вообще не могу решиться!
А уже четверг! И выставка вот совсем скоро. Вечером будет торжественная часть и, судя по всему, поедем мы сразу же на неё. Марат раза три говорил, что мне стоит там быть, но зачем?
Я не завидую. Не оцениваю. Не переоцениваю ни свои работы, ни чужие. Но сейчас готова найти любой повод, чтобы не собираться и не ехать туда. Ещё и его “выбери что-нибудь красивое” хочется интерпретировать, добавляя мамино “ты хоть и не красавица”. Но никакая… средняя… неприметная и непримечательная. Не живая и не мертвая, ни рыба ни мясо? Как-то так говорят.
Так я и хотела же такой быть! Тогда почему сейчас всё внутри бушует и тут же замораживается, когда я напоминаю себе, сколько раз Марат уезжал… и сколько раз он ещё уедет.
Но пока что он здесь, в нашем доме. И иногда негодует, вспоминая, что ему нельзя кофе. Сегодня, кстати, нельзя заниматься спортом и напрягаться, о чём меня с утра поставили в известность раздосадованным тоном.
Я не пойму, что изменилось. Но он стал ближе. И это так больно! Потому что мы не играем в семью, семьи нет. Брака нет, есть лишь иллюзия, которую он ловко разрушит. Или я разрушу… не знаю.
Иду в ванную только лишь за успокоением, снова наношу на себя все скрабы, крема и масочки, очищаю, распариваю, срываю. Быстро вытираюсь и выхожу сразу нагая. Бреду до ящика с нижним бельём и отгоняю от себя постыдные мысли о том самом комплекте. Нет его. Я его спрятала, чтобы больше не видеть. Выкинуть сил не хватило, а вот засунуть на верхнюю полку смогла.
Выбираю простенькое кружево. Прячусь в очередном платье в пол, которое лишь чуть красивее обычных. Выбираю платок с вышивкой сирени, которая, как раз, наконец распустилась. Немного завиваю волосы, но всё равно в последний момент их прячу, туго стягивая косу.
Мне не нравятся все мои блуждающие мысли. Я потеряна. И уже очевидно, что мне снова очень страшно. Я заранее продумываю наш финал. Плохой. Придумываю версии событий и останавливаюсь на главной.
Вот мы сейчас приедем, Марат выйдет вперёд, выискивая виновницу торжества. Подойдёт к ней, поцелует эту красавицу в щёку и обернется, представив её мне, как ту самую, ради которой он перестанет со мной играть.
Кусаю губу до боли, смотря в зеркало дамского столика. Зачем-то наношу базу, рисую себе тоненькие стрелочки и слегка выделяю губы. Наверное, чтобы хоть немножечко с ней конкурировать? Дожила! Мама говорит, не красавица. Отец говорил, своенравная дурочка, из которой надо бы выбить спесь. Младший брат говорил, что я всё порчу. Из-за этого мы с ним и не общаемся, не близки. Никогда не были и едва ли будем. А Алан?
Стираю появившуюся слезу. Ещё о нём не хватало вспомнить!
— Гульназ, ты готова? — Произносит Марат, постучав костяшками по двери.
— Конечно. Выхожу, — произношу, натягивая самую стойкую свою маску, значащуюся полуулыбкой.
Алан всегда говорил мне, что я принцесса. Маленькая куколка. И в детстве я этому верила. Ну тайно, украдками, старательно делая всё, что говорили родители. Они хотели замуровать — я замуровывалась, обрастала слоями, сдирала себе кожу, отращивала новую, покрывалась рубцами и…
Сдавливаю локоть, на котором шрам едва заметный. Как раз тогда, когда Алан меня чуть не сбил из-за того, что я засмотрелась, катаясь на велике. Том самом, который дёрнул Марат в последний момент.
За этот шрам отец наградил пощёчиной, разбив в кровь нос. До сих пор помню этот привкус крови во рту. Наверное, потому что лицо он обычно старался беречь. А тут?
“Куда ты, дрянь, смотрела?” криком мнимой заботы. На сирень я смотрела, всегда нравилось. Правда, та была уже увядающая. Таймурад после этого ополчился на отца, пытаясь защитить маму, получившую свою порцию “Любви” за меня же. Но ненадолго. Он быстро стал на него походить, перенял его замашки и отношение к женщинам. Но винить за это его я точно не стану. Никогда бы не стала.
— Птичка… — вырывает из мыслей мой муж.
Мы уже подъезжаем к его центру. Он ловко паркуется и улыбается мне, зачем-то начиная разговор, который я и боялась услышать.
— Я скрывал от тебя кое-что.
— Или кое-кого? — Вырывается.
Извиняюсь, что прервала и вновь ему улыбаюсь. Он красивый… очень… и тройка эта ему идёт. Я смотрюсь с ним явно непримечательно. Но этого же и хотела, да? Да!
Хмыкнув, кивает.
— Кое-кого, ты права.
Жмурюсь, чувствуя привкус страха — железа во рту, крови, из-за которого тянет пасть, как кисейная барышня, в обморок.
— Я про них узнал лет пять назад случайно, когда ездил в Британию. Ты не поймёшь, наверное, почему не рассказал, зачем тянул, но на то были причины. Честно.
Почему он оправдывается? Я не улавливаю и половины сказанного.
Он помогает выйти, но не спешит идти. Приближается и, положив руки на мои плечи, немного сжимает их, легонько поцеловав лоб по линии роста волос.
Я словно в замедленной съёмке решаюсь посмотреть на его лицо. Что это за щемящее выражение? Словно ему сейчас тоже больно.
— Ты же не была на месте аварии, да?
Пытаюсь понять, о чём он.
— Там, где Алан разбился.
Мотаю головой, не понимая, почему всё вновь сводится к брату.
— Ну да, ваш отец тебя бы не подпустил. Алан купил себе свой первый старенький Воксхолл, заработанный на репетиторстве. И на нём же…
Разбился… я отвожу взгляд и жмурюсь, лишь бы не зареветь.
— Помнишь, у него была девушка?
Киваю.
— Гвендолин, — помогает он вспомнить имя.
— Точно, — произношу шепотом, — но я даже фото её не видела.
Марат прикусывает губу и кивает.
— Она была беременная. И ехали тогда они из общаги ко мне, я уезжал в провинцию на стажировку и оставлял на них снимаемый дом. Алан гнал, торопился успеть до моего отъезда.
— Не доехали, — констатирую очевидное.
— Аха, — на выдохе замечает он и вдруг разворачивается, утягивая мою ладошку, которую уже успел взять, — ну пойдём?
Шмыгаю носом, спрашивая:
— Мне точно надо?
Чувствую его улыбку. Более искреннюю, чем у меня.
— Ну конечно.
Ну если “ну конечно”. Бреду за ним, а он здоровается чуть ли не с каждым здесь, не выпуская мою руку из своей. Но даже в веренице этих людей Марат старается что-то мне рассказывать, а я пытаюсь поймать суть, которая всё ускользает, как маленькое юркое привидение.
— Алан говорил, у вас много общего с Гвен. Она тогда, как и ты, рисовала. А потом… после аварии… её доставили в госпиталь в критическом. Шансов не было.
— И не спасли, так отец говорил.
— Я её не навестил, побоялся, и не узнал о ней ничего. Твой отец быстро всё организовал, перевёз тело Алана и тогда выдернул меня со всех своих стажировок, напомнив, что не только я потерял лучшего друга, а он лучшего сына. Говорил, что кое-кто ещё будет искренне горько плакать, а он не в состоянии ещё и тебя успокаивать. Это был мой выбор, птичка. Я подумал, что тебе больно, но, увидев тебя, понял, что ты даже это боялась показать. Такая забитая и забытая… маленькая принцесса, канареечка в клетке, из которого тебя хер вытащишь. Я дал тебе время. А потом официально взял в жёны. Думал, освобожу, а ты всё никак улетать во спасение своё не хочешь.
Входим в холл, он снова с кем-то болтает и здоровается. Это уже его ребята, те даже пытаются говорить со мной, помня меня по выставке. Но собеседник из меня скудный. Я отхожу немного в сторону, выбравшись из хватки Марата. Оглядываюсь, замечая только постеры, с которых улыбается статная и шикарная брюнетка. У неё горящий взгляд и явно шикарный характер. Не вчитываюсь, хотя анонсы на двух языках.
Скольжу лишь до подписи, думая узнать, как же ту зовут, но не успеваю, оборачиваясь на голос Марата. Тот, как в моих думах, отошёл ко входу и зовет подойти к нему, когда ему навстречу выходит она… даже лучше, чем на этих фото.
Смеясь, целует моего… мужа… в щёку. Тот улыбается ей, обнимает, смеётся в ответ искренне и опять подзывает меня.
Ну а что я ещё хотела?
Делаю шаг. Второй. Третий. На четвертый смиренно опускаю взгляд, на пятый усмиряю сердце. На шестой придумываю повод уйти, который сейчас, на седьмой и озвучу.
Не успеваю. Меня почти сбивает пробежавший черноволосый мальчишка. Тот зачем-то подбегает к ним и, когда эти двое его слишком громко по-английски ругают, оборачиваются ко мне.
Мир рушится, крошится на части, разлетается по атомам. И слеза, Аллах, скатывается, потому как этот черноволосый мальчишка — копия.
Мальчик, поразительно похожий на мои воспоминания, подходит ко мне и звонко взрывает мне душу своим голосочком.
— Hi! Я Айлан. Я… есть… I’m… твой…
— Племянник, — помогаю ему.
Тот смеётся, как и его мама пару секунд назад, на которую тот сейчас и указывает.
— А это… мо-о-оя…
— Гвендолин.
— Дыа! — Смешливо радуется он, вдруг приблизившись и вцепившись в меня объятиями.
Марат оказывается рядом. Ломано улыбается мне, представляет Гвен, но я даже не слушаю, вглядываясь в этом детское личико и не веря.
Касаюсь его щёк ладошками. Настоящий. Не призрачный.
— Ты…
— Как Алан, — договаривает Марат, приобнимая Гвен за плечо. Та что-то щебечет на смеси английского и стирает слезинки, замершие в уголках голубых глаз.
Ругаюсь с Гвен, которая доказывает мне, что Гульназ никто здесь не съест, если я оставлю её на пару минут и обсужу с ней детали предстоящих дней, который мы раз сто уже обговаривали.
— Я бы поспорил! — Перехожу на русский, указывая на маячащий рядом с птичкой силуэт. — What is it… dammn?
Гвендолин разводит руками и смягчается, засмеявшись. Говорит идти спасать жену свою такую красивую.
Как там? Как там эта татарская поговорка, а? Как она? Как она… если собака не умеет лаять, то в деревню придёт лесной волк? Я научусь лаять. Я так сейчас облаю эту шкуру, посмевшую попытаться взять под локоть мою жену.
Таймурад не прав был, я не эгоист. Я собственник. Это разные вещи.
К счастью, птичка шарахается и выставляет ладони, шагнув назад.
Но это пока.
Если я её отпущу, точно найдётся другой волк, другой пёс, другой тигр, другой зверь…
Подхожу и с улыбкой отодвигаю от Гульназ известного арт-продюсера. Тот улавливает зрительный посыл убить его в подворотне и ретируется на пару шагов назад, пытаясь оправдываться, что такая драгоценность выглядела потерянной.
— Это моя жена.
— Вам повезло! — Говорит на ломанном русском.
Киваю. Так и есть. Мне всегда с ней везло. Беру Гульназ под руку, а та только сейчас медленно скользит взглядом к моему лицу. Этот шайтан снова прав, она выглядит потерянной. Ну ещё бы.
Хотел же рассказать, подготовить. И тянул до последнего, опасаясь, что она растревожится и не поймёт меня. Не поверит или даже обвинит в том, что я раньше ей не признался.
Отчасти из-за отца их, который все эти годы обеспечивал жизнь Гвен и малого. После смерти обеспечение подошло к концу, я взял это на себя, но не вижу смысла больше скрывать эту чужую тайну.
Они скоро уедут. Не знаю, стоит ли знакомить их с младшим Амировым. Или тому стоит ещё подрасти. А матушка? Тоже ещё не решил. Может, когда-нибудь вытащу это сложное семейство туда, где нет всех этих условностей. Но пока что волнует только Гульназ.
Только её сейчас я пытаюсь понять.
А та тихо просит увезти отсюда, от картин, посвященных её брату. Это, наверное, больно. Наверное, вскрыло что-то, выдернуло и вывернуло.
Мы едем молча. Гуля всё покусывает губу и поглаживает локоть, блуждая взглядом по салону. Глубоко вдыхает и выдыхает. Снова кусает губу и опять погружается в мысли.
Я так хочу её обнять сейчас. Остановился бы на аварийке, сжал бы и не выпустил.
Но продолжаю ехать. И молчать. Будто это правильно.
Мы добираемся до дома, ладно, может быть, нашего. Я открываю ей дверь, впускаю и слежу за тем, как она стягивает лодочки и, ничего не замечая, бредёт к себе.
Иду следом. Замираю возле двери в её комнату, в которую та заходит так просто. Она закрывает за собой, едва ли заметив, что оставила здесь меня.
Опускаю взгляд к ручке и расшатываю мысли, как маятник. Те бьются друг об друга, но не рождают ничего лучше, чем то, что я делаю.
Раз. Два. Три. Стук.
Я пойму, если не откроет. И уйду к себе. Даже постараюсь не сорваться, потому что завтра с утра ехать на…
Открывается дверь. Гульназ успела лишь снять платок и сейчас распускает волосы, от которых не могу оторваться. Сердце ухает и заставляет перешагнуть… этот порог, который надо было преодолеть раньше.
Я заставляю попятиться и посмотреть наконец именно на меня.
— Ммм? — Прищуривается, но тут же едва слышно ахает и делает ещё один шаг назад.
Её грудь вздымается чаще. Как и моя. Она облизывает губы. Как и я.
— П… п… подожди, — выдыхает, — тебе же завтра сдавать уже… ну, сперму.
— Да пофиг, — смеюсь и закрываю за собой дверь, планируя целовать и не отпускать эту птичку столько, сколько смогу… и столько, сколько она захочет, — можно?
Зарываюсь в её волосах, а она вместо ответа тянется, вставая на цыпочки. Я подхватываю её под попу и в два счёта оказываюсь с ней на кровати. Слишком маленькой, но вполне…
— Приемлемо? — По-девчачьи засмеявшись, играет с огнём Гульназ, замирая подо мной. — Или к тебе?
— Гггм… — смеюсь в ответ, — можем и на полу. Хочешь?
— Да что ты? И не испугаешься?
— Че-го?
— Я же девственница, муж. — Точно дразнит, становясь игриво-серьёзной.
— Так мы это поправим, хочешь?
Она замирает на вдохе и словно сейчас начинает осознавать.
— Очень хочу.
Моя маленькая канарейка, спасшая тигра. Моя маленькая птичка, целующая сейчас в ответ. Расстёгивающая пуговицы рубашки и добирающаяся прямо до сердца.
На стене коридора новая картина, под которую я заказал рамку.
Думаю, будет ещё не одна, но эта — особенная. Больше никакого дождя. Первая такая. Нежная.
На которой я улыбаюсь, а она тает передо мной в ответ.
Вся такая хрупкая, вся такая гордая, вся такая моя.