В книгу включены рассказы из трех сборников Збигнева Бжозовского: «Монета с Коперником», «В городке, который точно сад из сказки Андерсена», «Балконы и шляпы». Большинство рассказов посвящено детям, но обращается писатель ко взрослым, которые должны помочь маленьким людям со сложными судьбами.
Когда человек, взрослея, набираясь опыта, ума-разума, сохраняет в себе ребенка, это замечательно. А когда он, повзрослев, не расстается с детством и служит детям, да еще умеет рассказать о них незатейливо и увлекательно, то с горечью, то с улыбкой, — это всем нам подарок. Как говорится, маленький скромный подарок, букет полевых цветов, а совсем не изысканные, невероятно шикарные чайные розы.
В прибалтийском польском городе Щецине есть такой человек. Бородатый мальчик старшего возраста по имени Збигнев Бжозовский. Четверть века назад он окончил педагогический институт. С тех пор работает в детском доме. Воспитателем, а с недавних пор — библиотекарем. Не потому, что подыскал «тепленькое местечко», — просто стало труднее, чем в молодости, находить для себя время и силы при таком поглощающем всю душевную энергию занятии, как работа с несправедливо обделенными детьми. Да и что значит «для себя»? Разве для себя одного пишутся книги?..
Я познакомилась с Бжозовским в 1977 году в Тбилиси. В Москве состоялась встреча молодых писателей социалистических стран, потом они отправились в путешествие по Советскому Союзу. Бжозовский был тогда автором двух книг. Одна из них вышла в семьдесят пятом, другая — в семьдесят шестом году. Пышно-кудрявый, отрастивший для солидности бороду паренек, с радостным восхищением любующийся сентябрьским Тбилиси, — именно таким, на мой взгляд, и должен был быть автор томика «В городке, который точно сад из сказки Андерсена…».
«Я — старый отец, — сказал он смущенно (ему тогда исполнилось сорок лет), — но зато молодой дедушка». Примерно год назад у него родилась дочь и почти одновременно — сын у одного из его первых воспитанников.
Прошло десять лет. Бжозовский написал еще несколько книг, для взрослых и для детей. «Внуков» за это время прибавилось, и, кажется, все они стали для него такими же близкими, как и их родители.
Мы представляем на суд советского читателя рассказы из трех книжек писателя. Сборник «Монета с Коперником» посвящен «мальчикам из группы VI» — бывшим воспитанникам Бжозовского. Они же — главные герои рассказов. Но адресована книга взрослому читателю. Она как будто говорит всем нам: «Пусть наша доброта не минует их». Так называлась показанная по советскому телевидению весной восемьдесят седьмого года передача об одной из важнейших проблем сегодняшнего дня: о судьбах растущих без родителей детей, о положении в детских домах. Тогда с экрана прозвучали горькие, полные тревоги слова о том, что атмосфера во многих домах сиротская, приютская, казарменная, что молодые выпускники пединститутов не хотят работать в домах ребенка и интернатах, что детдомовцам не обеспечено достойное будущее. Прозвучал и призыв к созданию «Всесоюзного общества защиты детства». Устроенные в жизни, обретшие определенный статус взрослые должны, обязаны помогать маленьким людям со сложными, если не сказать трагическими, судьбами. Такие произведения, как «Монета с Коперником», напоминают об этом, тревожат нашу совесть. При этом «Монета» — книга в полной мере художественная, а не публицистическая, она совершенно лишена «лобовых приемов». Поскольку главные действующие лица — дети, реальное на ее страницах смешивается со сказочным. Как и в воображении ребенка быль плотно переплетена с небылицей, а далекая от волшебной действительность — с буйно расцветающей фантазией. Бжозовский впускает нас в известный ему до тонкостей ребячий мир, точно опытный экскурсовод проводит по его лабиринтам и заражает щемящей тоской и глубоким сочувствием к обитателям и в то же время созидателям этого мира.
Вторая книга, из которой взято несколько рассказов, носит необычное название «Балконы и шляпы». Она показывает, что Бжозовский способен не только свободно перемещаться в сотворенном детским воображением мире, чувствуя себя там в своей тарелке. Он умеет и любит забавляться «по-взрослому». «Балконы и шляпы» — результат таких забав. Это сборник фантасмагорий, анекдотов, гротесков, персонажи которых и происходящие с ними события помещены в реальную, иногда нарочито приземленную среду обитания. Смешные, рассказанные с иронической, а то и с саркастической интонацией, на первый взгляд сугубо бытовые историйки, которые вполне могли произойти с кем угодно — а на самом деле ни с кем, поскольку они… просто невероятны. И тем не менее это картинки из жизни, в которой, как всем нам известно, тоже хватает нелепых, а то и абсурдных ситуаций.
Третий сборник, из которого взяты публикуемые рассказы, называется «В городке, который точно сад из сказки Андерсена…». В нем автор возвращается к далеким годам собственного детства, совпавшего с войной. У Андерсена есть сказка «Райский сад». Ведет в этот расположенный на острове Блаженства сад дорога смерти… Герои книги прожили в маленьком, утопающем в зелени садов провинциальном городке, исполосованном дорогами смерти, всю оккупацию и трудные послевоенные годы. Работая над книгой, Бжозовский навязал самому себе жесткие рамки. Кроме того, что он ограничил место действия, «хроникером» описываемого времени он сделал некоего собирательного героя, возраст которого на протяжении книги колеблется где-то от пяти до двенадцати лет. «Мы тогда были еще маленькие». А точнее: «Ветви яблонь свисали довольно низко, но нагибаться нам не приходилось». Это — в начале книги. А в конце: «Ты! Глянь! Красивые у ней волосы», — вдруг обратил один из нас внимание на девчонку, которую до сих пор только дразнили или в лучшем случае не замечали. Но и этого Бжозовскому мало. Он составляет книгу из крошечных — в две, три, четыре странички — миниатюр, строго ограничивая набор изобразительных средств, скупясь на слова (не говоря уж о метафорах или эпитетах), иной раз оперируя лишь… многоточием. А получился — как на полотне ташиста — складывающийся из множества, казалось бы, несочетаемых пятен законченный образ. Еще один (в ряду прекрасных польских «военных» книг) художественный рассказ о драматических событиях, особенно убедительный потому, что все происходящее в нем показано через призму чистого и острого детского взгляда.
Наверное, больше говорить о рассказах, собранных под одной обложкой «Баллады о Чертике», незачем. Дадим слово автору, вслушаемся в его негромкий голос — а там, может быть, и сами посмотрим на наш взрослый мир, на наших и не наших детей его глазами.
Случилось это давно. Еще когда в средней школе было семь классов. Еще когда большой Войтек был такой, как сейчас примерно Зютек. Лет семь назад. За столько лет история эта как бы немного поистрепалась, стала похожа на зачитанную книжку со стихами или на другую, без обложки, где были сказки. Эти книжки, переходя из рук в руки, долго путешествовали по спальням…
Откуда взялся Чертик?
Может, кто-то где-то умер, или попал в больницу, или на долгий срок в тюрьму?
А может быть, Чертик ходил с ряжеными в каком-нибудь далеком селенье и пел колядки? Потом повернуло к весне, ряженые, всякие там Смерти и Ироды, переоделись и разошлись по домам, а он, настоящий, остался один? Может быть, не знали, что с ним делать, и потому отправили в Детский Дом.
Как его привезли? Новеньких всегда привозят перед обедом. Сперва попадаешь в Попечительский совет. Оттуда развозят по детским домам. Пока нового воспитанника оформляют в канцелярии, он ждет и не знает, что будет дальше. Так было с Войтеком.
А когда привезли Чертика, была ночь. И разразилась ранняя апрельская гроза. Под дождем, при вспышках молний к главному корпусу подкатил черный автомобиль. Дом стоял темный и казался пустым.
Из автомобиля вылезли двое неизвестных. Вытащили Чертика, забарабанили в дверь, а потом уехали неведомо куда…
Войтек все это видел. Не в дырочку от сучка — так можно увидеть взрослого черта, — а через надтреснутое окошко.
Войтек в Детском Доме тоже был первый день — а вернее, первую ночь. Он тогда был маленький, на новом месте чувствовал себя неуютно и в ту ночь долго не мог уснуть…
Чертика определили в ту же группу, куда и Войтека.
Прямо на следующий день Чертик подрался с Ангелами. В их группе были два брата по фамилии Ангел.
Началось это так.
У Войтека был с собой пакет, а в нем кое-какие сладости. Печенье, конфеты, два апельсина. Пришли Ангелы. Белобрысые, глаза голубые, рожи туповатые.
Пришли и говорят:
— Твое — мое. Твое — наше! Коммуна.
Войтек не понял, а Ангелы протягивают руки. К пакету. Войтек стал держать крепче. Не помогло. Отобрали и ушли.
В спальне было еще трое таких малышей, как Войтек. Они объяснили, что ничего тут не поделаешь. У Ангелов сила, а жаловаться — только хуже. Если бы Войтек сразу отдал пакет, они, глядишь, чего-нибудь ему б и оставили.
Тут пришел Чертик. Волосы темные, смуглый. Спрашивает:
— В чем дело?
Малыши расхрабрились. Рассказывают, что да как. Ангелы отобрали у новенького сласти. Выслушал их Чертик и ушел.
И вдруг ка-ак загрохочет. Это Чертик хитростью заманил старшего Ангела в умывалку. Хоть он и был меньше, зато знал разные бесовские штуки. И поколотил старшего Ангела. А с младшим вообще справился одной левой.
Возвращается Чертик, несет Войтеков пакет:
— Держи.
Войтек просит, чтоб он взял себе сколько хочет, а Чертик скривился презрительно и отвечает, что ему ничего не надо.
Тогда Войтек вытащил самое лучшее, что там было. Апельсин. Как горящий ярким светом фонарь…
— Возьми, — говорит.
Поглядел Чертик. Огненная красота апельсина, видно, его заворожила. Он заколебался.
— Возьми, ну возьми! — упрашивает Войтек. — Попробуй.
— Ладно, только половинку.
И попробовал. Капал оранжевый сок. Чертика звали Мирек.
На крови не клялись. Если и была капля крови, то не Войтековой, а Чертика. Капелька крови на губе после драки с Ангелами. Но в тот день вместе с пламенным апельсином Войтек отдал Чертику душу.
И Чертик эту душу принял…
Войтек стал ходить в третий класс, а Чертик, хотя по возрасту ему бы надо в шестой, — в седьмой.
В начале мая директор Детского Дома вызвал Чертика к себе в кабинет.
— Чертик, ты заходил вчера с картой к нашей главной поварихе?
— Заходил.
— А правда, что ты ей показывал, как добраться до Лысой горы?
Чертик возмутился:
— Она сама попросила. Собирается в отпуск куда-то в те края.
— Я проверю, — сказал директор, — но есть еще одно дело, поважнее. Пора подумать о будущем. Ты заканчиваешь седьмой класс. Что дальше?
— Я собираюсь в Училище Черной Магии.
Тут вмешалась секретарша:
— Это еще что? Я не первый год работаю в системе просвещения. В нашем ведении такого училища нету. А раз нет в системе просвещения, скорее всего оно вообще не существует.
Чертик покосился на секретаршу:
— У меня есть номер телефона.
— Сейчас проверим, — заявил директор.
Чертик дал ему листочек. Номер был из тринадцати цифр. Директор поднял трубку, набрал номер, с минуту прислушивался.
— Странно, — сказал. — Не то занято, не то просто сова ухает. Послушай сам, если не веришь. — И протянул трубку Чертику.
Далеко-далеко, на другом конце провода, явственно ухала сова.
— Нет уж, извините, — опять встревает секретарша. — По-моему, это недоразумение. Откуда такой длинный номер? Я не первый год работаю в системе просвещения, однако…
Она пододвинула к себе телефон, и тогда из трубки вылетела шаровая молния и прямо ей в перманент.
Приведя в чувство секретаршу, директор продолжил разговор с Чертиком:
— Я считаю, это бессмысленная затея. Выкинь свою черную магию из головы. У меня есть на примете другое училище.
— Какое? — удивился Чертик.
— Школа животноводства. Мне вчера оттуда звонил завуч Путо. Коллега, говорит, у нас полно свободных мест, а желающих мало. Мальчики и девочки из Детского Дома должны идти к нам. Вы, коллега, скорей поймете, что нашей школе нужны ученики, и пришлете детей. А когда у детей есть родители, то родители этого не понимают.
— Я хочу в Училище Черной Магии, — сказал Чертик.
— Школа животноводства недалеко, у них прекрасный интернат. Получишь хорошую специальность. Думаю, не пожалеешь…
А Чертик, выйдя от директора, сказал Войтеку:
— Школа животноводства? Ну что ж. Тогда я выведу василиска.
Почему Чертик решил вывести василиска?
Может, он хотел доказать директору, что не лошади с коровами его интересуют и не овцы, а другие, более диковинные животные? Или собирался сразу же после поступления в Школу животноводства досадить завучу Путо? А может быть… Не исключено, что ему хотелось понравиться… Зоське, дочери завуча Путо, которая училась с ним в одном классе.
Василиск, как известно, вылупляется из яйца, снесенного петухом. У детдомовского завхоза и у директора были собственные куры. И еще у них был общий петух. Этого петуха и присмотрел Чертик.
Петух прогуливал стайку кур в тихом садике за главным корпусом. Туда мало кто заглядывал.
Чертик перелез через ограду, а Войтек остался караулить. Он должен был следить, не идет ли кто.
Петух расхаживал с важным видом — вожак стаи, отец многочисленных цыплят. В первую минуту даже внимания на Чертика не обратил.
Чертик покрошил на землю хлеб. Петух заинтересовался, подошел поближе, за ним куры. Но Чертик кур отогнал, ему надо было поговорить с петухом с глазу на глаз.
Начал он с объяснения, что же, собственно, такое черная магия. Черная магия — это всяческие чародейства, волшебные слова; заговоришь, например, облако, и оно превращается в человека, или человек в облако. А девчонкам вроде Зоськи показываются зеркала — посмотришь в них, а там порхают заколдованные черные бабочки…
Петух недоверчиво склонял набок голову. Бормотал что-то по-своему. Все это не казалось ему убедительным.
Но Чертик не отступился. Поддал жару. Раскритиковал завуча Путо. Заявил, что ему, Чертику, Школа животноводства решительно не по нутру. И, не объясняя зачем, потребовал, чтобы петух снес яйцо.
Тут петух, похоже, встревожился. Стал переступать с ноги на ногу, и в квохтанье его отчетливо послышалось негодование. Чертик тоже повысил голос.
Войтеку стоять на стреме скоро наскучило. Из разговора он мало что понял и принялся вертеть головой по сторонам, глазеть на весенние деревья. Время шло… Солнце снижалось. Того и гляди, петуху пора будет в курятник на насест, а ребятам — ужинать, мыться и спать.
Посмотрел Войтек сквозь проволочную ограду: Чертик устал от уговоров, но не сдается. У Петуха вроде спеси поубавилось. Войтек повернулся к ним спиной.
Глядит: идет толстый важный мужчина, толстая женщина и с ними девчонка. Ничего из себя, лет четырнадцати. Потом выяснилось, что это семейство Путо шло в гости к директору.
Тут и Чертик обернулся. Увидел девчонку. Побледнел, покраснел. Дернулся, точно хотел убежать. Петух скорее всего не понял, в чем дело, но поведение Чертика и вид троих Путо произвели на него ошеломляющее впечатление.
Вдруг он решился.
Присел, закукарекал, заквохтал и… снес яйцо.
Зоська, которая через ограду увидела Чертика, неизвестно почему почувствовала себя оскорбленной. Надулась и отвернула голову.
А петух с ужасом смотрел на снесенное им черное яйцо.
Когда семейство Путо скрылось за дверью дома, петух снова закукарекал страшным, будто и не петушиным голосом и взлетел. Но не упал, пролетев несколько метров, как обыкновенно петухи, а стал подниматься все выше и выше.
Он был похож на коричневого орла.
На коричневую планету, освещенную заходящим солнцем.
На точку.
И совсем исчез.
На следующий день, сразу после обеда, директор снова вызвал Чертика.
— Чертик, нам каждое утро привозят молоко. Верно?
— Привозят.
— Молоко всегда принимает главная повариха. Обычно из него варят молочные супы. Сегодня мы остались без молочного супа. Верно?
— Верно, — согласился Чертик.
— А кто утром приставал к поварихе, чтобы заговорила молоко?
— Не заговорила, а просто не брала, — защищался Чертик.
— Неважно. Так или иначе, молоко она не приняла, и его увезли обратно.
— Да, но молоко-то сегодня было порченое.
— Как это «порченое»?
— Очень просто — водой. Я сам видел, они остановились перед воротами, один сходил за ведром и долил воды.
Директор замолчал. Барабанил пальцами по столу — хотел, видно, еще спросить про петуха, исчезновение которого почему-то связывал с особой Чертика, но не знал, с чего начать.
— Ну ладно, иди. Только запомни: никаких Училищ Черной Магии. Школа животноводства.
Когда Чертик был уже на пороге, директор еще о чем-то припомнил:
— Ага, а правда, что ты обещал дочке завуча Путо корону и полцарства?
Чертик не ответил.
Петушиное яйцо должна высиживать жаба. В ту весну, запомнилось ребятам, под окном спальни Чертика прыгало множество жаб. Но Чертик привередничал. Нелегко найти солидную добропорядочную жабу, которая сумела бы вывести василиска.
С середины мая Чертик почти все время ходил босиком. Семиклассники, даже те, которым исполнилось тринадцать, разутыми ходить обычно стесняются. И раньше тоже стеснялись… Даже в очень теплые дни, когда трудно выдержать в кедах и приятно ступать босыми ногами по нагретой земле.
Босиком Чертик ходил неспроста — это имело отношение к выращиванию василиска. Потому что василиск к тому времени вылупился из яйца. В спальне его Чертик, понятное дело, не держал.
Однажды Чертик позвал Войтека.
— Он уже подрос, хочешь посмотреть?
Войтек хотел.
— Снимай сандалии.
— Зачем?
— Так надо.
Войтек снял. Чертик повел его по тропинке через парк, через луг и рощу в дремучий лес.
Тропинка, по которой они шли, вдруг дрогнула и попыталась убежать. Войтек чуть не шлепнулся, но Чертик ловко придержал тропинку ногой. Надвигались тяжелые грозовые тучи. В воздухе потемнело. Войтеку стало не по себе.
— Мирек! Я слыхал, на кого василиск посмотрит, тот превращается в камень.
— Не бойся, — сказал Чертик и раздвинул ветки.
На полянке стоял диковинный зверек. Похожий одновременно на большого индюка и на маленького змея-горыныча. Сплошь покрытый чешуей. Стоял задом, привязанный к пеньку.
— А если обернется и посмотрит?
И в эту минуту василиск повернул голову.
Но… ничего не случилось. Потому что Чертик заранее нацепил ему на клюв… темные очки.
— Можешь его погладить, — разрешил Чертик.
Войтек протянул руку. Дотронулся до жестких чешуек.
Возвращались по той же тропке. И снова она норовила удрать из-под ног, но не тут-то было. Теперь и Войтек знает, что тропинку, ведущую к заточенному в лесной чаще василиску, нужно легонько придерживать пальцами ног за пучки колышущейся на ветру травы.
Либо просто поддать ей голой пяткой, чтоб успокоилась.
Возможно, Чертик еще и потому ходил босиком, что ни в какую Школу животноводства не собирался. Он был уверен, что все равно попадет в Училище Черной Магии. А поскольку училище это находилось очень далеко, хотел захватить в дорогу память о земле в лесу и парке. Об островках теплого песка и даже острого гравия. В общем, все, что поздней весной чувствуешь под босыми ногами…
Неужели дочка завуча Путо так ни разу и не прикоснулась к чешуйкам василиска? А может, Чертик все же показал его ей, а она фыркнула: подумаешь, невидаль, василиск! Неизвестно.
Еще Чертик начал выпиливать кольцо. Конечно, волшебное и заговоренное. Колдовал над ним несколько дней, но в конце учебного года потерял к кольцу всякий интерес и сказал Войтеку, что все девчонки дуры.
Кольцо это — недоконченное, недозаколдованное — теперь у Войтека, он хранит его как память.
Говорят, на выпускном вечере седьмых классов произошел странный случай.
Выступала Зося — пела песню:
— Крылышек захотелось — получай, — пробормотал Чертик, и у Зоськи выросли крылья.
Она запнулась, но не подала виду, что Чертиковы выходки ее задевают. Продолжала петь:
Чертик разозлился и сказал:
— Ну и лети!
И Зоську Путо вынесло в открытое окно.
Было так на самом деле или не было? Тогдашних семиклассников тоже всех разнесло по свету. Кто пошел в техникум, кто работать, некоторые учатся в институте. Трудно отыскать тех, что помнят…
Завуч Путо, правда, признается, что ездил тогда куда-то к черту на кулички. Только отрицает, что за дочкой.
Во всяком случае, когда директор в последний раз беседовал с Чертиком, о Зоське речи не было.
Директор только втолковывал Чертику, что главная повариха и не думала накликать дождь — просто у нее ревматизм и она наперед знает, когда испортится погода. Говорил, что Чертик он там или не Чертик, а воспитателей слушаться обязан: ему, директору, надоело постоянно вызывать его к себе. Под конец велел, чтобы Чертик готовился к экзаменам в Школу животноводства.
Чего Чертику решительно не хотелось.
Войтек теперь не считает, что Школа животноводства это плохо. Если кто-то любит настоящих лошадей с их светлыми развевающимися гривами… если кто-то любит ласковых, послушных овец, он должен после окончания семилетки идти в такую школу.
Если человек хочет, чтобы у него дома хорошо работал телевизор, то — пускай даже этот телевизор взорвется — нужно еще в больнице написать заявление о приеме в радиотелевизионный техникум.
Однако же, если кому-то по душе черная магия, надо идти… в Училище Черной Магии.
Что бы Чертик делал в Школе животноводства?
Вероятно, и Чертик так считал, потому что не послушался директора. Не к экзаменам стал готовиться, а пошел без спросу купаться. Хуже того: взял с собой Войтека. За ними увязались братья Ангелы, которые — несмотря на свою фамилию — тоже не слушались воспитателей.
Войтек помнит, что в тот день была жара. И пылища. Земля обжигала пятки. По дороге Чертик доказывал Войтеку, что в Училище Черной Магии интернат еще лучше, чем в Школе животноводства. При интернатских столовках обычно держат свиней, которых кормят объедками. В Училище Черной Магии все, разумеется, по-другому. Существуют ведь животные, более подходящие для такого училища. Для Чертикова василиска лучше места не придумать.
Купаться пошли на пруд у опушки леса. Наверное, после того купанья пруд стали называть Чертовой Ямой.
У берега там сперва совсем мелко, но через несколько шагов начинается глубина.
Теперь уже Войтек знает, как страшно может закончиться такое купанье… Чертик и Ангелы заплыли на середину. Надо признаться, плавали они хорошо. Войтек бултыхался у берега.
Но когда он зашел немножко, ну просто чуточку, подальше, тут оно и случилось… Дно убежало куда-то назад, а вода всколыхнулась и в одно мгновенье накрыла Войтека с головой.
Он вынырнул:
— Мирек, спа…
Тогда Чертик быстро поплыл к нему, а Ангелы — к берегу.
Можно неплохо плавать, но спасать утопающего очень трудно. Говорят, это прекрасно; неправда, ничего прекрасного: захлебываешься и чувствуешь омерзительное дыхание смерти.
На берегу стояли Ангелы, прибежали еще какие-то люди, но никто не бросился на помощь.
Наконец Чертику удалось вытолкнуть Войтека на мелкое место.
— Браво, браво! — кричали люди, стоящие на берегу.
Ангелы даже, кажется, запели: «Слава, слава…» Но когда Чертик захотел выйти из воды в том месте, где только что был Войтек, он оступился и упал…
Когда увозили Чертика, был ясный день. Жарища. Проводить его собралось много народу. Всем было очень интересно — не простой как-никак мальчик. Шли большой толпой, впереди завуч Путо с дочкой. Войтека вела за руку главная повариха.
Она убеждала Войтека не убиваться так. Ведь он не виноват. Если ему взгрустнется, пусть заходит к ней. Поговорят о разных чудесах.
Повариха считала, что, возможно, — кто знает! — путь в Училище Черной Магии идет именно через этот пруд.
Обещала давать Войтеку добавку, когда будет молочный кисель, и просила, чтобы он не плакал.
И он не плакал.
Яму Чертику вырыли глубокую. Словно для того, чтоб ему было ближе… до… преисподней.
Когда уже собрались его опускать, повариха шепнула Войтеку:
— Попрощайся.
Войтек протиснулся, сказал: «Пока». И задрал вверх голову, так как ни за что на свете не хотел заплакать.
А в густой листве на дереве сидел василиск. И маленький дружок Чертика не выдержал.
— Мирек!!! — крикнул он. И разревелся.
Тогда Чертик вдруг ожил и выглянул из гроба. К нему подскочил василиск. Подставил спину. Чертик вспрыгнул. Василиск припустил рысцой.
В первую минуту все обалдели.
Раньше других опомнился завуч Путо: он понял, что ученик, которого ждут в Школе животноводства, удирает в Училище Черной Магии.
Завуч Путо бросился в погоню. За ним Зоська — одумалась наконец! — и еще разные люди.
Василиск, почувствовав, что за ним гонятся, приостановился, повернул голову и глянул поверх очков.
Преследователи тоже остановились.
Потому что почти все они ненадолго окаменели.
Два раза в месяц Кругляшку навещает бабушка. Приезжает в коричневом костюме; юбка длинновата. Иногда у нее с собой большой черный зонтик.
Она привозит внуку монпансье. Кругляшка немножко стесняется. Бабушка просит, чтоб его отпустили на часок. Если тепло, они сидят на скамейке в парке. Иногда подолгу — Кругляшке, должно быть, даже скучно становится… Однако он провожает бабушку до остановки, а после ее отъезда не такой веселый, как обычно.
Взрослым Кругляшка не любит рассказывать о доме и о бабушке.
— Как тебе там было?
— Ничего, нормально.
— А бабушка?
— Добрая. Как все бабушки.
— А где бы тебе хотелось жить: здесь или у бабушки?
Кругляшка отвечает очень серьезно, по-взрослому, но уклончиво:
— Если у себя дома нельзя, значит, нужно здесь, где же еще? — А как-то раз он сказал: — Э, если б я остался у бабушки, совсем бы отбился от рук.
Ребята любят Кругляшку. Он знает много сказок — кое-что читал, кое-что помнит со слов бабушки. Еще он часто рассказывает, как жил раньше, про разные свои приключения и прежних приятелей.
Про Кругляшкины приключения и бабушка вспоминает. А кто хочет, может поглядеть на ее жакет, на зонтик…
Кругляшка с ребятами жгли костер на свалке за железной дорогой. Когда зашло солнце, стало холодно и ребята начали расходиться. Кругляшке спешить было некуда, и он остался еще на немножко с одним мальчишкой с соседнего двора. Наконец и тот собрался уходить. Кругляшка пошел с ним.
Важно, что небо было еще бледное, с несколькими редкими облачками, но луна уже светила — большая, близкая, рукой подать. Земля еще не просохла после того, как стаял снег. Слегка попахивало дымом.
Кругляшка с приятелем шагали по мусорным горам и долинам. На краю свалки было небольшое болотце. Там зазывно квакали лягушки. Мальчики свернули к болотцу, хотя это был порядочный крюк.
Когда же они до него добежали, то увидели: на берегу стоит на коленях человек и размахивает руками, точно… дирижирует лягушачьим хором.
Мальчики попятились. Остановились и смотрят, а тот человек не поднимается с колен. Очень это было странно.
Почти в каждом городе, не считая разве что самых больших, есть свой «придурочный». Зовут такого придурочного «Сташек» или «Граф»; это может быть и женщина в старомодной шляпе и нелепом обтрепанном платье. Но этого, у болотца, ребята в глаза не видели.
Кругляшка сам признает: он тогда был — теперь, наверное, это уже не так — отчаянным сорванцом. Потянул приятеля за рукав. Оба легли на землю. Там как раз валялось дырявое эмалированное ведро, они спрятали за него головы. Кругляшка бросил в воду кусок шлака.
Плюх! Лягушки на мгновение умолкли. Человек у болотца обернулся.
И ничего.
Тогда Кругляшка снова бросил. Метил в воду, но промахнулся и попал в стоящего на коленях человека.
Тот опять оглянулся, но теперь посмотрел прямо на луну и сказал ей с укором:
— Лучше б светила, чем кидаться.
Тут даже Кругляшка испугался. И пустились они с приятелем наутек, спотыкаясь о какие-то кочки, железяки, увязая в грязи. Только возле железнодорожной насыпи перевели дух. Где-то вдалеке свистнул локомотив. Цепляясь за сухую траву, ребята полезли вверх. На насыпи остановились. Спокойно поблескивали рельсы, разбегаясь четырьмя бесконечными прямыми линиями в две стороны. Таращил бдительный зеленый глаз семафор. Вдруг зазвенели туго натянутые провода стрелок на железнодорожном полотне. Ребята вздрогнули.
Но нет, никто за ними не гнался.
— Опять где-то болтался с мальчишками! — накинулась на Кругляшку бабушка. Кругляшка смолчал, сел ужинать. Бабушка вздыхала: — О господи, господи…
Уже лежа в постели, мальчик сказал:
— Бабуля…
— Даже разговаривать с тобой не хочу!
— Бабуль…
— Ну что?
— Расскажи чего-нибудь, ладно?
Бабушка оттаивала.
— Совсем немножечко… А?
— Однажды, — начала бабушка, — это еще крестная моя рассказывала, она тогда была молодая и возвращалась из помещичьей усадьбы. Собиралась гроза… Идет крестная, идет, и вдруг перед ней что-то… бац на землю. Ведро упало.
Посмотрела крестная вверх.
А из тучи высунулся такой… черный… и говорит: «Ну его… Все равно было худое».
В школе учительница старательно вывела на доске название темы: «Кем я хочу стать, когда вырасту» — и сказала:
— Тихо, дети, кто будет шуметь, выставлю за дверь.
Ну и все начали писать.
Кругляшка написал: «Я хочу стать летчиком» — и первым сдал тетрадь. Учительнице не понравилось — очень уж мало. Кругляшка же считал, что он прав, так как написал все, что требовалось.
Он обиделся и на следующий день не пошел в школу. Бабушке сказал, что в школе конференция и им разрешили не приходить. Бабушка даже обрадовалась, что кто-то будет дома, — она ждала почтальона с пенсией. И ушла, на всякий случай отобрав у внука кеды, чтоб не удрал.
Кругляшке стало скучно. В бабушкиной квартире ничего интересного не было. Стол, кровати. Над кроватями образа. Возле двери святая вода в маленькой кропильнице.
Кругляшка устроился на подоконнике. Справа был кирпичный завод. Громыхали железные вагонетки на стрелках. На заводскую трубу наползали тяжелые грозовые тучи. Ветер подымал во дворе фонтанчики пыли.
Кругляшка вытащил рогатку. Выстрелил. Камешек блеснул своим твердым брюшком и исчез. У Кругляшки в карманах нашлось еще несколько камней. Они высоко, почти по прямой, взлетали вверх.
Камни быстро кончились, но Кругляшка вспомнил, что у бабушки в шкафу, в нижнем ящике, лежат пуговицы.
Он достал одну — тяжелую, металлическую. Изо всех сил натянул рогатку. Как раз в это время почти над самыми крышами проплывала клокастая тучка. Кругляшка выстрелил. Пуговица взмыла вверх и исчезла.
И тут хлынул дождь. Кругляшка закрыл окно и стал думать, чем бы еще заняться. Вдруг в дверь постучали. Мальчик открыл, вошел человек в темном костюме, мокрый до нитки, вода с его пиджака текла в три ручья.
Кругляшка сразу его узнал: это был тот самый тип, который тогда стоял на коленях возле болотца.
Незнакомец одной рукой держался за глаз, а в другой у него было что-то зажато. Он сказал, что его не то ушибли, не то сшибли, и спросил, как пройти на чердак.
Кругляшка толком не понял:
— Что с вами случилось?
Лягушачий дирижер убрал руку. Под глазом у него наливался синяк.
— Мне кто-то глаз подбил, — объяснил он и разжал кулак. — Вот этим.
На ладони лежала металлическая пуговица.
Мальчик вначале подумал, что, вероятно, пуговица вылетела через забор на улицу, где и угодила в этого чудака.
И ужасно смутился, но признаваться, что пуговица его, не хотелось. Тогда он стал заговаривать незнакомцу зубы. Предложил ему сесть, а сам быстренько вытащил сковородку. Сказал, что приготовит чего-нибудь поесть: не выходить же в такой дождь!
Гость вроде бы отнекивался, но съел кусок хлеба с маслом и глазунью. Похвалил, что не пережарена.
Кругляшка буквально рта ему не давал раскрыть, рассказывал про себя, про бабушку, про приятелей. Наконец спросил, нельзя ли взглянуть на пуговицу.
— Я… это… собираю пуговицы.
Странный человек, растроганный Кругляшкиным гостеприимством, подарил ему пуговицу на память. Кругляшка вздохнул с облегчением; теперь и он растрогался.
Что ж это у гостя вся одежда мокрая! Он ему одолжит пиджак. Висит в шкафу, от дедушки остался.
Человек с болотца начал отказываться, мол, он к мокрому привык и ничего ему не станется, но мальчик даже слушать не хотел:
— Кто ж в мокром ходит, надо переодеться.
И открыл дверцу шкафа. А там… стоял зонтик, который бабушка с собой не взяла, потому что погода утром была ясная.
Кругляшка, держа в одной руке пиджак, уже собрался было закрыть шкаф.
Вдруг… зонтик слегка наклонился, дрогнул и шмякнулся на пол. Потом сам с шумом раскрылся и — огромный, свирепый — бросился на странного гостя.
Тот выскочил в кухню и захлопнул за собой дверь. А зонтик прямо взбесился: стал рваться за незнакомцем, вертелся волчком, колотил рукояткой об пол, даже вверх подскакивал, пытаясь дотянуться до дверной ручки.
Кругляшка вначале ужасно испугался, хотя… что тут было страшного? Зонтик — это всего лишь зонтик. Не хватало еще бояться старого бабкиного зонта! Кругляшка отпихнул забияку ногой и, решив не обращать внимания на его дикие выходки, скользнул в кухню. Зонтик еще попытался протиснуться в щель.
В кухне Кругляшка наконец вручил пиджак странному незнакомцу. Тот горячо благодарил. Уже на пороге обернулся и сказал:
— Принял ты меня как нельзя лучше. Я тебя тоже приглашу к себе и пиджак отдам.
Еще одно было удивительно… Когда смотришь кому-нибудь в глаза, видишь свое отражение. В глазах же гостя мальчик увидел только… облака.
А с полы сухого дедушкиного пиджака, едва незнакомец его надел, закапала вода.
«Дожделей!» — вдруг осенило Кругляшку. Когда же он выглянул во двор, там уже никого не было…
С глазуньей обошлось — Кругляшка взял все на себя. Надо признать, что, хотя с деньгами у бабушки было плоховато, она не ругала внука, когда он съедал лишнее. Наоборот, покупала ему что могла. Хуже обстояло дело с пиджаком.
Пропажа обнаружилась на следующий день, когда бабушка полезла за чем-то в шкаф. Она провела дотошное расследование, но внук не признался.
Соседка в роли сыщика выступила удачнее:
— Пиджак пропал? А какой он был?
Бабушка сказала, что коричневый.
— Да я ж видала, от вас мужчина какой-то выходил в коричневом пиджаке.
— Когда?
— Погодите… сразу как гроза кончилась. Внук-то ваш дома был, должен знать.
Тогда только Кругляшка сказал, что одолжил пиджак незнакомому человеку.
Бабушка даже хотела его выпороть. Это было не страшно, откуда у нее силы! — да хотя бы и были, Кругляшка б не обиделся. Такой пиджак мог стоить триста злотых. Бабушка собиралась сшить из него жакет.
Кругляшка был не настолько уж мал, чтобы не понять бабки.
Однако он не сомневался, что дожделей сдержит слово и пиджак вернет. А думая про пуговицу, пришел к заключению, что она, как и многие другие вещи в бабушкином доме, была волшебная или заговоренная, оттого ей и удалось сшибить дожделея.
К сожалению, в ту весну — может, потому, что он ждал дожделея, скорее всего поэтому — Кругляшка совсем разболтался, как утверждала классная руководительница.
Он теперь сам признает, что почти не готовил домашних заданий. И уроки прогуливал — пропадал на свалке.
Бабушка ужасно огорчалась. Ставила внуку в пример своего деда, то есть его прапрадеда.
Этот Кругляшкин предок был на редкость способный. Если б он сейчас был жив да еще имел возможность учиться…
Прапрадед резал из дерева фигурки святых. И
И Кругляшкин предок сделал святому руку на шарнирах.
Классная руководительница тоже старалась внушить Кругляшке, что следует лучше учиться и лучше себя вести.
— Хочешь стать летчиком, — сказала она ему однажды, — запомни: учиться нужно хорошо. Летчик должен многое уметь. А также быть послушным и дисциплинированным, а ты опять не принес тетрадку, хотя я тебе сто раз говорила, что тетради надо носить в школу каждый день.
Кругляшка, правда, в следующий класс переполз, но еле-еле, и когда учебный год кончился, бабушка сказала, что, наверное, отдаст его в детский дом, потому что самой ей с ним не справиться.
На каникулах Кругляшка с утра до вечера гонял с мальчишками. Он вспоминает, что ребята были неплохие. Только ни один из них не ждал дожделея, который обещал принести пиджак и пригласить к себе в гости…
Дожделей долго не появлялся, но оказалось, что своего обещания он не забыл.
Была очень теплая ночь.
Кругляшка проснулся, бабушка похрапывала. Мальчик пошел на кухню попить воды. Выглянул в окно. На небе полно звезд, но в одном месте огромная косматая туча. Висит совершенно неподвижно.
Кругляшка услыхал самолет. Посмотрел вверх и увидел: высоко в небе движутся огоньки. Медленно, под самыми звездами. Огоньки описали дугу. Пилот кружил над спящим городом.
«Из аэроклуба», — подумал Кругляшка.
Спать ему расхотелось. Он облокотился о твердый подоконник и стал глядеть. Вдруг в шкафу заворочался бабушкин зонтик.
И тут Кругляшка услышал шаги. Это к дому подходил дожделей. Мальчик, не задумываясь, сбежал по лестнице вниз. В чем был: босиком, в трусах и майке.
Дожделей взял его за руку:
— Пошли.
Возле калитки колыхалось на тонкой серебряной цепочке облачко. Дожделей отвязал цепочку, подсадил отбившегося от рук бабкиного внука и вскочил сам. Облачко было очень мягкое и пахло кипящей водой — у кипящей воды тоже есть свой запах, — а еще стиркой и воздухом после грозы.
А потом они стали быстро подниматься вверх. Кругляшка смотрел, как уменьшаются их дом и труба кирпичного завода, уменьшаются улицы и весь город, который, хоть и разрастался с каждым годом, сверху все равно казался маленьким. Зато постепенно увеличивалась тень самолета. Плыли навстречу разноцветные огоньки на концах крыльев. Колеса висели над темными садами, каждый из которых мог бы уместиться на ладони.
Неплохо было бы пройтись по крылу, но Кругляшка постеснялся морочить дожделею голову. Самолет был какой-то допотопный. Пилот сидел глубоко в кабине под открытым люком. Перед ним огонечки, зеленые цифирки на часах.
Похоже, пилот их не заметил. Наверное, он уже готовился к посадке, потому что выключил мотор. Из светящегося диска на носу прорезались очертания пропеллера, и сразу же самолет со свистом устремился вниз, к огням аэродрома.
А Кругляшка с дожделеем подымались вверх. В косматой туче были вроде бы ворота. У этих ворот дожделей привязал облачко, на котором они прилетели.
Мальчик немного побаивался, как бы не упасть, но дожделей взял его за руку, и они вошли внутрь. Кругляшка чувствовал своими босыми ногами, какая туча мягкая и нежная. Они шли по коридорам, словно проложенным в пушистой белой шерсти. Проходили через большие серебристо-серые залы, а дальше были как будто сады, аллеи, поляны, и все такое мягкое…
Даже когда путь им преградила плотная сизая стена, они запросто сквозь нее прошли.
В Детском Доме Кругляшка про все это рассказывал ребятам. Рассказывал не то как сказку, не то как быль…
Потому что все было как в сказке. Кругляшка собственными глазами видел то, о чем ему давно еще рассказывала бабушка: как дожделеи качают по радуге воду, как железными шестами подправляют на небе планеты и звезды.
Видел он и такие вещи, о которых бабушка не упоминала. Например: как дожделеи в огромных мельницах размалывают специально доставляемый с полюса лед. У них там прямо целая фабрика и вагонетки есть; одни возят глыбы льда, другие присматривают за жерновами, а потом на склады отвозят готовый град.
Работа у дожделеев, как утверждает Кругляшка, налажена превосходно.
У дожделеев Кругляшка наелся за все прежние времена; у бабушки он, правда, не голодал, но в конце месяца, перед пенсией, бывало туговато. Да и куда бабкиным ужинам и завтракам до вкуснятины, которой кормили на облаках. И цыплята, и шоколад, и орехи.
Дожделей предлагал остаться навсегда. И Кругляшка, честно говоря, с удовольствием бы остался. В школу ходить ему не хотелось, хотя, наверное, учительница правильно делала, что старалась привить ему любовь к ученью. И даже без приятелей Кругляшка мог бы обойтись: они вроде его любили, потому что он был веселый, но часто над ним смеялись, когда он и не думал шутить. А тут все было совсем не так, как во дворе и за железной дорогой.
Кругляшка готов был всю жизнь гонять босиком по мягким влажным тучам, взбираться на самые их верхушки и смотреть в небо, когда звезды светят рядом с тобой. Или тихонько лежать на облаке и глядеть, как в лесах охотятся на рыжих лисиц и косуль…
Но что поделаешь, не такой уж он был несмышленыш — понимал, что надо вернуться. Да и бабушка, конечно, ужасно волновалась, а мальчик он был не злой. И еще Кругляшке ясно было, что школу окончить все-таки надо, хотя неизвестно, станет ли он летчиком.
Поэтому он распрощался с дожделеем. Дожделей спросил, что бы ему хотелось получить на память. Кругляшка, разумеется, не стал просить самолет. Он попросил хороший утюг, потому что бабушкин уже никуда не годился. Еще ему вернули коричневый пиджак.
Потом Кругляшка съехал по скользкому желобку с туч прямо в окно бабушкиной комнаты. Спрятал под кровать утюг и лег спать.
Утром просыпается Кругляшка, а дома — дым коромыслом.
Бабушка, соседка и милиционер. Вернуться-то Кругляшка вернулся, но на туче просидел, худо-бедно, целую неделю. Бабушка подняла тревогу, потому что внук исчез ночью и без одежды. Она сон потеряла, так убивалась. Накануне вечером тоже заснула поздно. Поэтому утром разбудил ее только участковый, который пришел сказать, что милиция делает все возможное.
Глядят оба, а на кровати мальчик — лежит и спит.
Бабушка хотела, чтобы Кругляшка во всем признался, милиционер тоже этого хотел.
Бабушка твердила, что она с Кругляшкой не справится, милиционер намекал насчет исправительной колонии.
Бабушка просила, чтобы участковый пустил в ход свою служебную палку и хорошенько отлупил мальчишку, потому что у нее нет больше сил, и все от этого… Милиционер пригрозил Кругляшке протоколом.
Соседка подначивала как могла.
А беглец молчал. Он был не дурак и понимал: уж чему-чему, а рассказам про дожделея милиционер не поверит.
Закончилось все около полудня.
К сожалению, Кругляшка ничуточки не исправился. Целыми днями где-то пропадал. Ему ужасно хотелось хотя бы еще разок побывать у дожделеев. Чем ехать в лагерь, провести на туче второй месяц каникул.
Бабушка начала кое о чем догадываться. Однажды она как бы невзначай заметила, что, когда была маленькая, слыхала, будто дожделеи — нечистая сила. А иногда просыпалась ночью и проверяла, на месте ли внук.
Как-то и Кругляшка проснулся среди ночи. И увидел необычную картину. Бабушки нет, постель в беспорядке. Выглянул во двор.
А там бабушка — стоит на лестнице, прислоненной к стене соседнего дома. В руке у нее зонтик, но держит она его не за ручку, а за другой конец. Кутается в пальто. Спряталась в тени за трубою. Низко в небе лениво ползли тучи.
На одной из них мальчик увидел знакомого дожделея. Огромное брюхо тучи нависло прямо над домом. Оно было довольно ярко освещено луной, только чернели вмятины да какие-то закоулки.
Дожделей присел, съехал вниз, точно с заснеженной горки. Прыгнул и для равновесия замахал руками на краю крыши. Бабушка вздрогнула, а зонтик волчком завертелся у нее в руке. Взобралась ступенькой выше. Дожделей высматривал, где бы лучше сойти. Бабушки он не заметил. Но едва приблизился к тому месту, где она притаилась, бабушка подскочила и ручкой зонта уцепила его за ногу.
Дожделей пошатнулся, взмахнул руками — чуть не свалился. А бабушка потянула зонт к себе. Дожделей в последнюю секунду ухватился за крышу.
Но и бабушка чуть не упала: не так-то просто в шестьдесят с лишним лет, стоя на лестнице, охотиться за дожделеем. Сил у бабушки было мало.
А дожделей выдернул ногу из ручки зонта, подпрыгнул, уцепился за тучу, подтянулся. И был таков.
Бабушка на своей лестнице поделать ничего не могла. (Кругляшка однажды рассказывал, как бабушка выглядела на верхушке лестницы, и даже немножко над ней подсмеивался.) И тогда она заплакала. Тут зонтик вырвался у нее из рук, раскрылся и полетел вдогонку за дожделеем. Оба они становились все меньше и меньше, пока наконец совсем не исчезли среди туч.
Именно после того случая бабушка выхлопотала направление в детдом. В заявлении написала, что Кругляшка очень хороший мальчик, но она слишком стара и не в силах обеспечить ему уход.
Остается еще кое-что пояснить.
Жакет от костюма, в котором приезжает бабушка, и в самом деле сшит из того коричневого дедушкиного пиджака.
Что же касается зонтика, то под утро он вернулся. Удивляться ему трудно: на то он и зонт, чтоб не любить дожделеев! Бабушка до сих пор им пользуется.
А самое интересное — это утюг, который Кругляшка подарил бабушке. Хороший, современный утюг, даже терморегулятор у него есть. Но еще у него есть… душа.
В Детском Доме часто появляются собаки. Возвращаются, например, ребята из школы, а где-нибудь на дороге их поджидает дворняжка. Пока что незнакомая; дети кидают ей хлеб. Она увязывается за ними, позволяет себя погладить. Если прошмыгнет за ворота, машет всем хвостом. Всем радуется, хотя еще робеет. Взрослые ворчат сердито: «Опять притащили собаку?! Они тут скоро псарню устроят!»
Дворняжка быстро смекает, чем дело пахнет. И убирается с глаз долой, но не дальше ворот. Устраивается в парке или возле котельной. Иногда в конуре в кустах. Распорядок дня выучивает назубок. Знает, когда и куда являться за супом к завтраку, за остатками от обеда. Недели через две, как будто вдохновленная примером первой, появляется вторая собака, еще через некоторое время — третья. Втроем они становятся смелее, подходят даже к канцелярии, лежат, развалясь, перед столовой.
Взрослые снова начинают говорить: «Надоели эти собаки, хватит».
И настает день, когда дети возвращаются из школы, а никто им навстречу не выбегает.
Воспитатель шел в группу и тут-то увидел эту суку. Она грызла кость перед входом в дом, а рядом стояли Весек и еще несколько мальчиков. У нее была черная шерсть, остроконечная морда и пушистый, волочащийся по земле хвост. Сука повернула голову. В глазах ее, в самой глубине, промелькнул красный огонек, но не от злобы, это был отблеск зимнего солнца.
Воспитатель спросил у Весека:
— Ты привел?
— Да, но она сама привязалась…
— Еще и сука, — вздохнул воспитатель.
— Она ничья.
— Да ведь у нее щенки будут. Хоть бы кобель, а то сука…
Воспитатель поморщился, но Весек, и Лешек, и другие знали, что вообще-то он собак любит, и стали упрашивать, хвалиться, что сегодня отвечали в школе, и очень даже неплохо, а для суки есть готовая конура…
Сука управилась с костью, подошла и обнюхала руки воспитателя. Он почесал ее за ушами, немного еще поворчал, но в конце концов объявил, что пойдет в канцелярию и договорится, чтоб ее оставили.
И договорился.
— У меня раньше была собака. Все подряд грызла. И пи́сала. Щенок.
— Моя побольше была. Палки приносила и даже камни.
Сука была не такая легкомысленная. Мальчики назвали ее Дельтой. Поселилась она в конуре в заснеженных кустах, невдалеке от дома. Там ей было тепло, потому что ребята натаскали соломы, приволокли старый матрас, вход в конуру завесили тряпкой.
— Ну хорошо, а что будет со щенятами? — спрашивал воспитатель у Весека. — Ведь у ней их и восемь может быть. Куда нам столько?
Весек не спорил. Просто невежливо было бы спорить. На самом деле его не пугало, что на территории Детского Дома может появиться много собак — собак, похожих на черных лисиц.
Главное, что сука изо всех людей на свете выделяла Весека.
Воспитатель собирался уехать на несколько дней. Уже не работал. Обедать пришел с чемоданом. Подсел к ребятам, дежурные принесли суп. Напротив Весек, голова опущена, глаза красные, не ест.
— Что случилось?
— Дельты нету.
— Как — нету?
— Увезли.
— Не болтай чепухи, никуда ее не увезли. Я сам договорился, чтоб она осталась. Наверняка после обеда прибежит.
— Увезли.
— Кто?
— Завхоз…
— Не может быть, тебе показалось. В конуре небось сидит или ощенилась… Не могли они этого сделать. Я объяснил, что Дельту нельзя трогать.
— Я как вернулся из школы, — рассказал Весек, — сразу пошел к конуре. Зову — нету. Ищу повсюду — нет. Пока девчонки не сказали, что нечего искать. Они видели, как он ее схватил. А если я не верю, могу подойти к машине и посмотреть. Там мешок. В мешке осталась черная шерсть.
Воспитатель отодвинул тарелку.
Хотя во время обеда не полагалось вставать, пока все не скажут «спасибо», мальчики обступили Весека и воспитателя.
— Да, и мы видели шерсть в мешке. Кому Дельта мешала?
— Хоть бы сказали…
У воспитателя вдруг заходили желваки на скулах, как будто он что-то жевал. Он резко отставил стул:
— Садитесь на места! И вышел.
Хотя к Весеку это тоже относилось, он выскользнул вслед за воспитателем из столовой. Весек видел, что воспитатель рассвирепел. Что на ходу он сжимает кулаки и что идет к машине, возле которой рядом с шофером стоял завхоз.
Мальчик притаился за дверью столовой. Ему хотелось, чтобы воспитатель ударил завхоза. Он был готов, как только завяжется драка, позвать ребят и помочь отколотить человека, который увез суку Дельту.
И действительно, в первую минуту можно было подумать, что дело кончится дракой. Дракой взрослых.
Мальчик услышал отрывистые голоса:
— …живодер.
— Чего вы ко мне привязались?
— Как так можно!
— Я ничего не знаю…
Но драться взрослым, видимо, расхотелось. Говорить они стали гораздо тише. Воспитатель, кажется, даже извинялся. Почти ничего не было слышно. И мальчик понял, что Дельта не будет отомщена. Стоять у двери было холодно. Воспитатель возвращался. Перед самой столовой приостановился, закурил. Желваки на скулах уже не дергались. Прошел мимо спрятавшегося за дверью Весека. Вошел в столовую. Через минуту появился с чемоданом. Либо завхоз выкрутился, либо воспитатель предал.
Так получилось — уже когда воспитатель уехал, — что Весек после обеда оказался в парке. Заглянул в пустую, холодную конуру; на подстилке вмятина и обглоданная кость. Возле конуры повсюду собачьи следы вперемешку с птичьими: галки и воробьи часто приходили сюда подкормиться.
Поверх некоторых следов отпечатались подошвы мужских ботинок. Мальчик ушел, не хотелось ему на это смотреть.
За воротами он свернул на снежную целину, навстречу заходящему зимнему солнцу. Резкий, противный ветер дул прямо в лицо, крупинками мерзлого снега колол щеки, лоб, сощуренные веки. Весек шел и плакал. Шел за сукой с острыми ушами и пушистым, как у черной лисы, хвостом.
Мальчик брел по сугробам, проваливался в какие-то ямы, спотыкался о полузасыпанные снегом высохшие побеги ежевики. Добрался до самого верха бугра на краю леса. Солнце стояло уже низко, на него можно было смотреть. На макушке бугра росли маленькие елочки, какие-то кусты, с которых еще не совсем облетели листья. Листья шелестели на ветру. Ветер стал такой пронизывающий, что Весек, который не взял шарфа, повернулся спиной к солнцу. Теперь перед глазами у него вместо яркого блеска были расплывающиеся фиолетовые круги, а у ног на снегу — дрожащие тени елок и веточек с остатками листьев. Вдруг тени на сугробе сгустились. Пятна слились в силуэт собаки с торчащими ушами.
Мальчик обернулся. Перед ним была Дельта.
— Дельта, собаченька, ты где пропадала?
Сука позволила себя погладить, кудлатая ее шерсть была припорошена снегом.
— Я так волновался. Ну пошли, Дельта, идем домой. Я схожу на кухню, возьму собачке костей. Поди сюда… сюда, Дельта… на…
Сука отдернула голову. Отскочила и исчезла в кустах.
— Дельта, Дельта! Ко мне!
Дельта не возвращалась.
Весек попробовал еще поискать в зарослях, но почему-то даже следов от лап не смог найти. Непонятно было, куда девалась сука. «Ну и ладно, — подумал мальчик, — дорогу она найдет».
Пора уже было идти обратно. В четыре в группе садились за уроки. Весек еще хотел раздобыть костей. Забежал на кухню. Повариха заканчивала мыть посуду после обеда.
— Может, принести ведерко угля?
— Нет, не нужно. Говори, чего надо?
— Костей суке.
— Это что ж, у тебя новая собака завелась?
— Не новая, та самая. Вы знаете, черная такая — Дельта.
— А говорили, завхоз ее вчера увез.
— Может, и увез, но она от него сбежала. — Мальчик рылся в отбросах, искал кости.
Вторая повариха подняла голову над раковиной:
— А я слыхала… — и замолчала.
Тем временем Весек отыскал десятка полтора костей, покидал их в большую консервную банку, в которой всегда носил Дельте еду, и убежал.
Но Дельта не вернулась. Около девяти вечера Весек пошел выносить мусор и на обратном пути свернул к конуре. Конура по-прежнему была пустая и холодная. Еда лежала замерзшая, нетронутая. Мальчик забеспокоился. Он не понимал, что могло с Дельтой случиться. Уже возвращаясь, у входа в группу, увидел: вдалеке, между деревьями, что-то мелькнуло. Тень? — нет, несколько теней собак, похожих на черных лисиц.
Весек стал кричать: «Дельта! Дельта!» — впустую. Неужели показалось?
Когда уже лежали в кроватях, он обо всем рассказал Лешеку.
— Раз от завхоза убежала, значит, не пропадет, может, просто боится подойти к дому, — успокоил его Лешек.
А утром, едва проснулись, Лешек сказал:
— Знаешь, я ночью вставал и тоже видел черных собак.
А еще, возможно, их видел в утреннем сумраке завхоз. Перед завтраком он пришел к директору, бледный, жаловался, что, похоже, заболел, а ребята слыхали, как, возвращаясь к себе, ругал собак: что, того и гляди, не дом будет, а собачий приют, что вечно новые появляются, что они у него кур пережрут…
После обеда, когда делали уроки, лампочки вдруг замигали, стали красные, бурые и… погасли. В первую минуту в группе поднялась суматоха. За окном темным-темно, ни луны, ни звезд. Стояла оттепель, так что и снег как будто потемнел. Ребята натыкались друг на дружку в коридоре, в спальнях, разыскивали огарки, свечи. Потом в красном уголке все это загорелось. Ребята щурили глаза. Подправляли фитили. Начались разговоры. Лешек сказал воспитательнице, что сука убежала и что теперь на территории уже не одна, а много собак, похожих на черных лисиц. Воспитательница слушала недоверчиво.
Огоньки свечей отражались в оконных стеклах, точно желтые и красные глаза зверей…
Вдруг Весек крикнул:
— Вон они!
Под лиственницей промчалась целая стая, но когда воспитательница выглянула в окно, она уже никого не увидела.
А тут в красный уголок пришел один парень из старшей группы. Услыхал, что малыши говорят о Дельте, и давай рассказывать какую-то страшную историю про дохлую собаку. Черную, косматую. Будто бы он сам видел оскаленную пасть. Недалеко от шоссе…
— Нет! — крикнул Весек и бросился на этого парня. Еле его удержали. Глаза у мальчика блестели, лоб был горячий. Ему измерили температуру и отправили в изолятор.
Изолятор находился в главном корпусе на втором этаже, над складом и канцелярией. После трех в этом крыле всегда тихо. Стоят железные кровати и тумбочки. Пахнет, как в больнице.
На следующий день к больному Весек у приехал врач. Мальчик видел, как он вылез из машины с красным крестом. Вошел вместе с детдомовской медсестрой. Та, видно, по дороге чего-то ему наплела, потому что — выписав рецепт — доктор спросил:
— Ты что, каких-то черных собак испугался?
— Неправда, — сказал Весек, — я вообще не боюсь собак.
— Кажется, у тебя пропала собака?
— Тоже неправда, — ответил мальчик. — Собака убежала. Там теперь много черных собак, похожих на лисиц.
— Хорошо, хорошо, детка. Я все понимаю. Ты славный мальчик. Вот лекарство от температуры, сестра будет делать тебе уколы. Может, ты боишься уколов, но они должны помочь. До свиданья, малыш.
Доктор ошибался. Весек не боялся уколов, да и не такой уж «славный» он был мальчик.
И еще доктор ошибался, если полагал, что черных собак нет.
Когда он уже сел в машину, их выскочила целая стая. Пятнадцать или двадцать собак. И погналась за машиной, в которой он, перепуганный, удирал.
Вот тогда, наверное, взрослые — персонал — поверили…
В тот же вечер черные собаки, похожие на лисиц, подошли к завхозу под окна. Сели на косматые зады, уставились горящими глазами. Кобели и суки, старые, молодые и даже щенки. Завхоз боялся выйти, сидел перед телевизором посреди вазочек, подушечек и салфеточек и пил водку. Притворялся, что не обращает внимания и, вообще, дворнягам его не запугать.
Из дома вышла его жена, вынесла объедки, побросала на снег.
— Вот вам… нате, нате, собачки…
Ни одна собака не шевельнулась. Даже самая маленькая ухом не повела. Завхоз доказывал жене, что собаки охотятся на кур. Дети же, дай им волю, разведут кучу собак. А потом вдрызг напился, даже в изоляторе было слышно, как он кричал.
Директор распорядился, чтоб воспитатели втолковали детям: «Довольно говорить о собаках». Но сам, когда утром дети ушли в школу, стал названивать по телефону. Везде ему отвечали, что он напрасно волнуется, дело не такое уж спешное.
В конце концов приехали с санэпидстанции — специальная санитарная комиссия. Но только все записали и велели директору заплатить штраф за то, что он развел столько собак. А собак было уже, наверное, с полсотни.
После обеда директор объявил в канцелярии, что отсылает жену с детьми. Вроде бы к родственникам на каникулы. Еще до ужина подкатила машина. Жена директора и его дети шли к машине между шпалерами звериных глаз.
Завтрак Весеку принес Лешек.
— Говорят, нас увезут.
— Куда?
— В другой детский дом.
— Почему?
— Вроде ремонт, вроде только на зиму. Занятия кончатся, и сразу уедем… Так сказали.
Начиная со следующего утра дом стал пустеть. Взрослые, которые в нем работали, отпрашивались в какие-то давно им причитающиеся отпуска. Приносили больничные. Ссылались на то, что их собственные дети, дети персонала, болеют. С работы уходили торопливо, с опаской поглядывая на кусты в парке. Все меньше становилось таких, которые возвращались.
Среди луж, появившихся с оттепелью, сидели безмолвные стаи черных собак…
На третий день не пришла даже медсестра.
Вечером пошел тихий, очень белый снег. За детьми приехали автобусы.
Потом из окон изолятора было видно, как в группах поочередно гаснет свет. Что-то шуршало, в батареях стонала вода. Железные ребрышки постепенно остывали. Было начало десятого. С трубы котельной посыпались сорванные ветром кирпичи.
Но Весеку не было страшно. У него опять поднялась температура. И хотя никто не позаботился принести ему ужин, голода он не чувствовал. Только хотелось пить. А кран в изоляторе был холодный.
Весек смотрел в окно.
На тропке, ведущей от автобусной остановки, появилась фигура с чемоданом. Она медленно приближалась; это возвращался воспитатель.
Он шел к Весековой группе. Там у него была комната. Вошел в дом. Видно было, как он зажигает свет в спальнях, ходит туда-сюда и, должно быть, не понимает, почему никого нет. Где-то оставил чемодан. Снова появился на пороге.
Вот он проходит мимо изолятора. Смотрит в единственное освещенное окно. Увидел Весека. Сворачивает в сторону кухни.
И тут зашевелились собаки. Они выходили из заснеженных кустов, с маленьких парковых полянок. Собирались в черную свору.
Шли за воспитателем. Догоняли.
Казалось, еще секунда, и они кинутся ему на спину или — если он побежит — погонятся за ним огромной мстительной стаей.
Воспитатель будто их и не видел. Стал стучаться в кухню. Там еще кто-то был, потому что ему открыли. Собаки сели. Ждать.
Минуту спустя воспитатель вышел с тарелкой и большой кружкой в руках.
Собаки поднялись. Двинулись за ним к изолятору. Те, что были по краям, ускорили шаг. Стали его окружать.
А перед изолятором горел фонарь. Когда воспитатель приблизился к этому фонарю, он оказался в двойном кольце. В кругу света от фонаря и в черном кругу собак.
Тогда вперед вышла сука Дельта. Медленно, ощетинясь, подошла к человеку.
Он поставил кружку на тарелку. Протянул свободную руку. Сука эту руку обнюхала. Он нагнулся — осторожно, чтобы не уронить Весеков ужин в снег, — и погладил суку, похожую на черную лису…
Потом Весек пьет холодный чай. Есть ему по-прежнему не хочется, хотя температура немного упала. Он смотрит на воспитателя.
Воспитатель сидит и молчит, как будто… чувствует себя виноватым. Он не знает, как объяснить, что трудно защищать собак. Собак, которые еще придут следом за возвращающимися из школы детьми.
Жил-был старый портной. В комнате у него поздним вечером потрескивал в печи огонь. Керосиновая лампа погасла, портной задремал. Тут неведомо откуда выполз черный рак. На панцире у него была свеча, горевшая золотисто-зеленым пламенем. Рак вскарабкался на стол. Его глаза на булавочках повернулись в сторону портного, но старичок похрапывал. Тогда рак принялся торопливо кроить материал. Материал был зеленый и блестящий… Так примерно о появлении на свет Зеленых Штанов рассказывал Кругляшка. Ежик, у которого мать была завмагом, а отец работал в управлении швейной промышленности, располагал совершенно другими сведениями.
Зеленые Штаны родились на свет не то на Конвейерном Производстве, не то в Местной Промышленности под стрекот швейных машин. Не успели их подрубить и обметать швы, как они попали в лапы Стандарта и суровых Производственных Показателей. Но Штаны были не робкого десятка и бестрепетно ждали решения своей участи. В сопровождении страшной, клейменной чернильным карандашом Накладной они отправились в неведомое…
Что такое Накладная? Вроде просто клочок бумаги, а силу имеет чудодейственную. Мощь Накладной — в ее печатях. Хуже всех Накладные с разными печатями.
Ежиковой матери Накладные принесли беду. Поэтому сейчас его родители в тюрьме, а Ежик здесь, в Детском Доме.
Что же касается Зеленых Штанов, независимо от того, кто прав, одно очевидно: детство у них было трудное.
Когда привезли покупки, из одного свертка, едва разрезали бечевку, вывалились брюки. Много разных брюк — синие, черные, но это неважно, не о них пойдет речь.
В куче штанов были те самые… Зеленые. Из какого-то особенного, блестящего материала. Да еще, неизвестно почему, вывернутые наизнанку.
Потом воспитательница велела примерять. В красном уголке поднялась кутерьма, а Зеленые подошли почти всем. Отличные были штаны. Воспитательница раскладывала бумажки, счета, требования. Написала: «Закуплено для воспитанников III группы и внесено в карточку учета одежды».
Сразу же после этого было торжественное собрание. Зеленые Штаны тоже пошли. Отмечался Юбилей Дома. Выдавали награды персоналу, то есть тем, кто в Доме работал, а к ужину ожидались сосиски и пирожные. Дети читали стихи и пели. Девочки плясали «казачок», а одна, с толстыми ногами, из VII группы, потом держала на себе целую пирамиду.
Гости сидели в первом ряду и аплодировали. Директор по случаю праздника получил в подарок от остального персонала замечательную шляпу. И завхоз получил награду за труд и самоотверженность в своей нелегкой работе. Гости хлопали, ребята тоже — все было как всегда в таких случаях.
Зеленые Штаны сидели сзади. В последних рядах, честно говоря, к ним проявляли больше интереса, чем к стихам и к тому, что происходило впереди.
Это было первое парадное выступление Зеленых Штанов в Детском Доме.
Скоро, впрочем, выяснилось, что Зеленым Штанам всякая парадность противопоказана. Они усердно — притом успешно и в самых неожиданных местах — пачкались. Сзади появилось темное пятно. Посередине этого пятна — дырка. Когда на дырку поставили заплату, чуть посветлее, пятно стало похоже на подбитый прищуренный глаз. Тем не менее осенью Штаны выглядели еще почти как новые, и их вполне можно было носить.
Правда, чаще всего их обнаруживали на спинке стула или под подушкой, а то и под кроватью.
— Где они должны лежать, если вы их не носите?
Ответить на такой вопрос может даже самый маленький, даже растеряха Зютек.
— Они должны лежать в шкафу или в тумбочке.
— Прямо так, несложенные?
— Нет, их нужно сложить по складкам или повесить на вешалку.
— А если они испачкаются?
— Отдать в стирку.
— А почему так надо сделать?
— Потому что в группе должен быть порядок, а то, если придет Комиссия, мы получим штрафные очки.
К сожалению, Зеленые Штаны не хотели или не могли исправиться. Воспитательницу это очень раздражало. Она спрашивала: «Ну, кто их носил последним? Кто их не сложил?»
Иногда в наказание всю спальню, то есть, конечно, мальчишек из этой спальни, не пускали смотреть телевизор. Четыре раза Зеленые Штаны попадались на глаза Санитарной Комиссии. Приходит медсестра и с нею несколько ребят из старших групп. Медсестра заглядывает во все углы, старшие ребята тоже, потому что каждая группа норовит поймать другую на каких-нибудь нарушениях порядка — иначе какой смысл соревноваться?
Здесь все в порядке, тут все в порядке, там похуже, но еще терпимо, тут лучше, а тут скомканные и замызганные Зеленые Штаны. Штрафных очков, увы, не избежать.
Однажды, когда за окном моросил беспросветный осенний дождь, а мальчики делали уроки, явился Директор с Большой Синей Тетрадью.
Директор поглядел, как ребята пишут, сделал замечание: слишком много болтают. Прошелся по коридору. Воспитательница за ним. Руки у нее слегка дрожали. Директор зашел в одну, в другую спальню. Везде порядок. Руки воспитательницы успокоились.
Директор уже открыл было рот, чтобы похвалить ребят, но тут приоткрыл дверь в спальню Зютека, Ежика и Кругляшки и чуть не выронил Большую Синюю Тетрадь.
На абажуре покачивались Зеленые Штаны. Своим залатанным подбитым глазом они смотрели в окно. На Директора с его Большой Синей Тетрадью и внимания не обратили. Только заболтали штанинами на сквозняке.
Мальчики неделю не ходили на телевизор.
В декабре перед каникулами выпал первый снег, а до того нагрянула Инспекция, или, проще говоря, Проверка. Тоже вроде бы как снег на голову, хотя все знают, что она приедет, заранее и за два дня начинают убираться, наводят порядок в тумбочках, чистят одежду. Потом приезжают несколько человек, самое меньшее четверо, а старшие ребята помнят такую Проверку-Инспекцию, в которой было целых двадцать девять штук представителей и инспекторов.
Эта была на первый взгляд обыкновенная. Четверо мужчин и пять женщин, но, кажется, важная. Понятно, Инспекция. Сначала долго сидели в кабинете Директора, а потом пошли по группам.
Шли по трое. В первой тройке Директор и две женщины, потом двое мужчин и одна женщина и опять двое мужчин и одна женщина. В конце, немного поотстав, еще одна женщина. Довольно пожилая, но какая-то застенчивая, что ли, или не очень опытная.
Остальные шагали уверенно, ясно было, что повидали не один коридор и не одну спальню не в одном детском доме.
Директор показывал, как аккуратно дети застилают постели, как прекрасно убираются. Говорил, что у них есть навык. Есть навык — это значит, что они приучены так убираться. Когда Директор открывал тумбочки, чтоб продемонстрировать, у него тоже слегка дрожали руки.
Нет — на этот раз ни к чему нельзя было придраться. Даже Зеленые Штаны лежали в шкафу на горке чистой одежды. Они пахли мылом и стиральным порошком, но темное пятно вокруг заплаты нисколечко не отстиралось. Все уже пошли дальше, только женщина, которая шла в конце, задержалась.
Похоже было, она хотела заговорить с ребятами, может быть, о чем-то спросить, но не очень знала, о чем спрашивать и с чего начать разговор. Ежик, Кругляшка и Зютек стояли возле своих кроватей и ждали, пока она уйдет.
Дверца шкафа была приоткрыта. Внутри в полутьме лежали Зеленые Штаны с заплатой, похожей на подбитый прищуренный глаз. Этим глазом Штаны поглядывали на застенчивую инспекторшу.
Глядит и инспекторша на Зеленые Штаны. А им хоть бы что — лежат себе совершенно равнодушные, может, немного насупленные. Чудны́е, в общем.
Остальные проверяльщики уже посмотрели дневники, журналы, стенгазеты (замечательно, кстати, оформленные), списки дежурных, лозунги в умывалке и давай звать отставшую инспекторшу:
— Коллега, идемте дальше.
А она стоит и смотрит.
Наконец вздохнула и пошла.
Почему, собственно, потом Штаны улетели?
Засмущались, что какая-то тетка на них уставилась? — и впрямь ведь неловко. Или странное поведение странной инспекторши толкнуло их на поступки еще более странные и даже, пожалуй, непедагогичные?
А может, они и без того собирались улететь?
Дело было так.
Ночью шел тихий снег. В спальне поэтому посветлело, и Ежик проснулся раньше обычного. У батарей явно подскочила температура. У Ежика от духоты пересохло в горле, захотелось пить, он встал и пошел в умывалку. Из окна было видно, что в кухне уже хлопочут поварихи. Ежик окно приоткрыл, чтоб не так было жарко. Подъехал фургон с хлебом. Из фургона вынесли корзину. Двое в халатах, которые, хоть и были белые, казались голубыми. Деревья в снегу стояли спокойные, ветки обвисли под тяжелыми мокрыми нашлепками.
Следом за Ежиком из спальни вышли Зеленые Штаны. Когда он отвернулся от окна, то увидел, что они стоят в дверях умывалки и смотрят на него своим прищуренным глазом.
Ежик тряхнул головой, взял с подоконника горсть снега, приложил к лицу. Зеленые Штаны чуть покачивались. Никто их не держал.
Ежик отступил в угол, к раковинам.
Зеленые Штаны, с минуту поколебавшись, пробежали несколько шагов и — на подоконник. Еще немножко постояли, поизвивались. Прищуренным глазом оценивали обстановку. И взмыли в воздух.
Ежик подскочил к окну. Зеленые летели не спеша, шелестя штанинами. Присели на заснеженную елку. А тем временем стали просыпаться и другие мальчики. Кто-то в спальне кричал:
— Снег! Снег! Вставайте!
Зютек и Кругляшка побежали в умывалку. Уже и воспитательница шла будить ребят в школу.
— Пацаны, Зеленые улетели!
Зеленые Штаны еще сидели на дереве.
— Глядите!
— Да, летают такие штаны, бывает, — сказал Зютек. Он, хоть и маленький, жил в Детском Доме давно и поднабрался опыту.
— Чего с ними будет?
— Вернутся, наверное. Зима на улице, что им там делать? Нет? — сказал Зютек.
Вбегали с полотенцами ребята.
— Видели?
— Ну. Штаны удрали.
— Ага! Правда.
Но за окнами повсюду лежал сыроватый снег, который, если взять его в руку, становится почти такой же твердый, как стеарин, только белый и холодный. Ребята одевались очень быстро. Никто не канителился. В раздевалке натягивали сапоги, не дожидаясь, пока поведут завтракать, выскакивали во двор. Бегали наперегонки и кидались снежками. Кричали и бегали наперегонки. Кричали.
— Сейчас Директор придет, если будете так шуметь, — грозилась воспитательница.
Зеленые Штаны смотрели с дерева прищуренным подбитым глазом. Потом улетели в глубину парка.
На следующий день занятий в школе не было. Начались каникулы, снег валил не переставая, а вечером в группу пришел Директор. Дело было нешуточное. Директор разводил кур. Так вот, кому-то эти куры, видно, приглянулись. Одна пропала. Осталась только горстка перьев и… зеленые нитки.
Директору бы хотелось, чтоб ребята помогли ему найти виноватого. Случилось это недавно. Час, от силы два назад.
— Не заметили, из посторонних здесь никто не вертелся?
Мальчиков собрали в самой большой спальне. Все напряженно думали.
— Я не видел.
— Я тоже.
— Я бы сказал, если б знал.
— Мы делали уроки и убирались, после обеда никто не выходил, — объяснила воспитательница.
Вдруг вылез Кругляшка:
— А от нас вчера штаны улетели.
— Какие штаны?
— Зеленые Штаны.
— Почему мне ничего не сказали? — с упреком обратился Директор к воспитательнице. — Все сходится, нитки были зеленые.
Воспитательница смущенно молчала.
Ежик, который был посмелей других, вступился за Штаны:
— Не такие они были плохие. Может, кто другой украл, а нитки подбросил, чтоб… запутать следствие.
Директор вспылил:
— Ты сам хорош. Нашел кого защищать. Был бы в группе порядок, ничего такого б не произошло. Я уж не говорю о курице, но что же это получается: брюки удирают, охотятся за чужой собственностью. Сегодня Зеленые Штаны, а завтра кто-нибудь из вас, да?
Всем стало неловко, ребята опустили головы. Кроме кур, в Детском Доме разводили свиней. А вдруг Зеленым взбрендит поохотиться на свиней — подумать страшно…
— Увидите, для них это добром не кончится. Ну что стоило прилично себя вести? Все бы их уважали. А так… — Директор махнул рукой и ушел.
В сочельник Штаны спокойно где-то сидели. Ничего не натворили. Приехали из интерната старшие ребята, а часть детей уехала, потому что некоторым было куда ехать. Кругляшку навестила бабушка, но не забрала. Ежик с Зютеком тоже остались, так что в их спальне ничего не изменилось. Воспитательница пораньше ушла из группы, погасила свет. Только в красном уголке сидели большие ребята и крутили пластинки. Заснуть не заснешь, но и выйти из спальни было нельзя, потому что воспитательница перед уходом попросила старших, чтоб приглядывали.
Старшие предупредили:
— Будете путаться под ногами, получите по шее.
Ежик подложил руки под голову. Дом был большой и темный, только в окне у Директора и там, где жил персонал, горели огоньки на елках.
Что-то пролетело между деревьями. Плюхнулось на ветку перед одним из нарядных окошек. Снег бесшумно осыпался. Зеленые Штаны подлетели поближе. Теперь их силуэт четко обозначился на фоне цветного прямоугольника окна.
Ежику стало грустно. Если б не эти зловредные Накладные, сидел бы он теперь с родителями. И Ежик посочувствовал Зеленым Штанам.
Конечно, они нехорошо обошлись с этой курицей, и судьба, наверное, им отомстит. Да и порядок должен быть, это понятно. Но все равно их жалко.
За одним их окошек брызнули бенгальские огни. Снаружи на подоконнике лежал разноцветный снег.
Жалко-то жалко, но, честно говоря, в январе Зеленые Штаны здорово накуролесили.
Идет Санитарная Комиссия. Впереди медсестра — в белом халате, на плечах дубленка; за ней — представители групп. Старшие девочки и мальчики. Медсестра завитая, шикарная. Вдруг из кустов выскакивают Зеленые Штаны.
— Держите их! — кричит медсестра.
А Зеленые Штаны бросаются на Комиссию. Хлещут мокрыми штанинами. Комиссия врассыпную и — бежать. Медсестра и тут впереди всех. Девчонки визжат:
— Бегите, бегите! — точно кого-нибудь нужно подгонять.
Или история с завхозом. (Тем самым, который получил награду за труд и самоотверженность.) Он ездил за продуктами и, вернувшись, таскал вместе с шофером коробки.
В темном коридоре его подкараулили Штаны и хвать за ногу. Завхоз падает, на него коробка, на коробку шофер. Зеленые Штаны вырывают у завхоза
К счастью, это была не собственная печень завхоза, а свиная, закупленная для Дома.
О Зеленых Штанах уже прослышали в школе, где учились мальчики и девочки из Детского Дома. Только о них и было разговору. Директор созвал всех воспитателей на совещание: надо что-то сделать, такие истории компрометируют Дом. Это же просто скандал. Совещались часа два.
Когда уже выходили из кабинета — воспитатели с указаниями, что делать, а Директор с Большой Синей Тетрадью, — Штаны внезапно выскочили из-за трубы, красиво и точно спикировали Директору на голову, схватили великолепную новую шляпу, подарок персонала, и улетели.
Директор выронил Большую Синюю Тетрадь — ему дали отпуск, подлечить нервы.
В общем, похоже было, что со Штанами никому не сладить. Но оказалось, что прав был Зютек, который в таких вещах знал толк и с самого начала твердил, что Штаны вернутся, а также Директор, который предупреждал, что для них это добром не кончится. В конце января ударили сильные морозы. К батареям в коридоре нельзя было притронуться — такие горячие. Стоило открыть дверь, в нее врывались клубы холодного воздуха, а из группы вылетало легкое облачко пара.
Вот когда Зеленым Штанам пришлось худо. Истопник раз застукал их в углу котельной, где они притулились к печи. Еле от него удрали. Наружные двери везде закрывали плотно, чтобы не улетучивалось тепло, и проникнуть в дом стало невозможно.
Да и взрослые все теперь были начеку. И поварихи, и ночная сторожиха. А завхоз поклялся отомстить Зеленым Штанам. Зютек как-то углядел их — съежившихся, дрожащих — возле трубы на главном корпусе. Одна девочка видела Штаны под дверью — там все же немного теплее; Зеленые прикинулись половиком.
— Они могут замерзнуть, — сказал Кругляшка Ежику.
Ежик с Кругляшкой в тот день дежурили в столовой. Когда дежуришь в столовой, надо быстро одеваться и бежать — закопаешься, придут ребята из других групп, выстроится очередь, и жди тогда, пока поварихи всем раздадут.
Зимой по утрам еще совершенно темно. Сверкают яркие холодные звезды. В группах во всех окнах зажигается свет. Видно, как снуют туда-сюда заспанные дети, еще в пижамах, застилают постели. На кухне гремят бидоны с молоком. В канцелярию вкатывается с пылесосом уборщица. Все это в морозном зимнем воздухе выглядит как огромная заколдованная погремушка, набитая детьми, сотнями тетрадей, книгами для чтения и домашними заданиями. Ночная сторожиха заканчивает работу и исчезает в дверях столовой.
— Гляди, — подтолкнул Ежика Кругляшка. — Вон они!
Зеленые Штаны взметнулись перед ними с земли. Летели тяжело, похрустывая от мороза. А когда окунулись в падающий из окон поток света, стало видно, какие они грязные и изодранные.
— Надо их поймать, — решил Ежик.
Штаны шарахнулись в заснеженные кусты.
Ребята осторожно раздвигали ветки. Вот они, только протянуть руку… и вдруг рванули вверх и поминай как звали.
— Глупые, — сказал Ежик. — Никто бы им ничего не сделал.
А Штаны забились в гущу парковых елей.
— Только погреться, — звал Кругляшка, — потом отпустим.
Зеленые Штаны притаились где-то за елками, еще настороженные, недоверчивые, но уже подумывая о капитуляции.
— Не бойтесь. Зеленые Штаны, — упрашивал Ежик, — я ведь вас носил.
Светлело. Ребята бродили по кустам, но не было среди веток Зеленых Штанов, только следы мальчишечьих ботинок множились на снегу.
Надо еще раз представить себе зимнюю ночь. Мороз такой, что потом передавали: 30 градусов ниже нуля.
Ежик натянул одеяло до ушей, но не спит. Он видит звезды, много-много звезд, сотни сверкающих зимних созвездий. Деревья черные. Очень тихо.
Что-то примостилось на суку. Серое, маленькое, взъерошенное. Совершенно неподвижное. Кажется, воробей.
Вдруг появились Зеленые Штаны. Летели с трудом, присели на ветку, смотрят на птицу.
Погибшую курицу никто из ребят особенно не жалел. Но других птиц — воробьев, синичек, галок — все любили. Подкармливали крошками и зельцем.
Смотреть не хочется, как Зеленые Штаны набросятся на этого воробушка.
Но Зеленые Штаны только прижимаются к воробью. И вначале даже непонятно, то ли сами хотят погреться, то ли, может быть… погреть воробушка? Но откуда у них тепло в такой мороз? Серый комочек по-прежнему недвижим. Штаны ворочают своим единственным глазом.
А Ежик уже стоит у окна. Штаны его заметили. Еще с минуту колеблются. Ежик приоткрывает окно, и ему кажется, что мороз покусывает его разогревшееся под одеялом тело.
Штаны соскальзывают с дерева. Подают Ежику воробушка и, собрав последние силы, улетают.
Ежик держит воробья в сложенных ковшиком ладонях. Тот помалу отогревается; легонечко бьется воробьиное сердце. Мальчик боится взять его в кровать, чтоб не придавить во сне. В конце концов он прячет воробья в коробочку. Коробочку ставит под батарею.
Утром воробей высунулся из коробочки. Прибежали ребята из других спален. Все смотрели на птичку, а некоторые хотели дотронуться, но Ежик не позволял.
Воробей вспорхнул на стол. Потом на шкаф.
Около шкафа висели на нейлоновых лесках списки в красивых рамках: «Кто где убирает», «Перечень обязанностей детдомовца», «Инвентарная опись».
Воробей чирикнул.
Ребята радовались:
— Ой ты!..
— Ой, как летает!
— Ой, на опись напи́сал…
Но воробей не хочет оставаться. Тычется в стену. Бьется в оконное стекло. Похоже, согрелся. Когда открывают окно, он взлетает высоко-высоко и исчезает за крышей главного корпуса.
Что же касается Зеленых Штанов, то, к сожалению, этот мороз их доконал. Сразу после обеда девчонки нашли их в кустах. Ну и — конечно же, всем скопом, страшно собой довольные — притащили в третью группу.
Воспитательница созвала мальчиков на собрание. Собрание — это все равно что линейка, только сидячая. Показала Зеленые Штаны. Штаны оттаяли, и тут-то все увидели, какие они истрепанные.
— Смотрите: они сплошь в мелких дырочках. Швы распороты, ни единой пуговицы. А теперь поглядите на эти пятна — вот что значит таскаться по помойкам. Куриное перышко пристало — а ты, Ежик, еще их тогда защищал. Вот тебе лучшее доказательство. Подумайте, ребята, стоит ли нарушать порядок и пренебрегать своими обязанностями. Они теперь только на тряпки в умывальную и годятся…
Воспитательница сунула руку в карман Зеленых Штанов. Подняла брови — видно, что-то нащупала. Вытащила ленточку от чудесной новой шляпы Директора.
И прямо побледнела:
— Глядите, шляпу слопали! Чтоб через минуту их здесь не было! В умывальную!!
Зеленые Штаны несли, как лисью шкурку или дохлого ястреба. Только не бывает ни лисиц с драным зеленым мехом, ни ястребов с зелеными грязными перьями…
Зютек, Кругляшка и Ежик признавали, что Штаны хватили через край, однако пришли к выводу, что тем не менее быть тряпкой в умывалке — последнее дело. Когда воспитательница ушла, они обстоятельно этот вопрос обсудили.
— Мне б не хотелось…
— Еще бы, только убирай да вытирай, разве это жизнь.
— А ты видал, чтобы тряпка чего-нибудь другое делала?
— Какие б они ни были, все равно хуже нет — превратиться в тряпку.
— Да были-то они мировецкие.
— А безобразничали сколько?
— Ну и что? Трудное детство у них было, одичали.
— Нужно их пока спрятать, — посоветовал Ежик. — Недельки через две все про эти выходки позабудут, и воспитательница согласится их нам оставить.
И правда, через две недели воспитательница согласилась. Позволила даже взять из кладовки немного стирального порошка. На кухне нагрели воды. Принесли полное ведро в группу. Долго стирали Зеленые Штаны в радужной мыльной пене. Когда Штаны высохли, Кругляшка их погладил. Зютек раздобыл ножницы.
— Носить уже нельзя. Жалко, — вздохнул Ежик.
Зютек задумчиво почесал лоб ножницами. Зеленые Штаны задрожали, но Зютек не стал их резать. Осторожно вместе с Кругляшкой и Ежиком они распороли Штаны по швам, вытягивая нитку за ниткой. И еще раз погладили.
Весна. В парке ребята из всех групп сгребают листья, но потом можно побегать за воротами на лугу, который у мальчишек то считается степью, то прерией, то Атлантическим океаном. Мальчиков человек пятнадцать, все повырезали себе длинные палки. Над ними трепещут на весеннем ветру не то знамена, не то вымпелы. Противники сбегают с двух пригорков, схватываются. Когда крики на мгновенье смолкают, слышно жужжание мух и шелест светлых молодых листьев.
Один из вымпелов такого же цвета, как эти листья. Он реет над Ежиком, Зютеком и Кругляшкой. Сквозь мелкие дырочки видно белое облако. Но это не беда. Дырки… они вроде как весенние созвездия.
Конечно, долго в степях не побудешь. Мальчикам кричат, чтобы шли обратно. Они прячут палки в кустах. Возвращаются.
Только Ежик откололся.
Он бежит к лесу.
Зеленые Штаны шелестят. Ежик бежит вперед…
Небо над полями серое и огромное. Земля припорошена снегом. На краю поля черные шершавые стволы деревьев, рядом копошатся маленькие фигурки.
— Нет здесь ничего.
— Но ведь могло же быть.
— Да ну… пошли дальше.
Мальчики собирают металлолом и бутылки. На дворе мороз. Железо обжигает холодом, руки все исцарапаны. Но нигде не сказано, что собирателям нужно сочувствовать. Правда, не стоит их жалеть…
Ищут они в парке, за воротами, в поле. У них есть тайник — яма в кустах на краю лесочка, — от ограды Детского Дома туда можно добежать за минуту. Ребята стаскивают в яму старые кастрюли, части от велосипедов, приволокли даже проржавленную чугунную печурку. Бутылки — три злотых штука, а металлолом скупают на килограммы.
Нет, они вовсе не голодные. Просто скоро Новый год. Воспитательницы обсуждают прически, обмениваются выкройками платьев. Легче отпрашиваться: «к обеду мы ни за что не опоздаем», «вернемся к ужину», «да, с нами еще Кругляшка и Витек», «я буду за старшего», «мы только впятером».
Новый год — морозный и полный чудес праздник. Ребятам хочется иметь собственные деньги — на вафли, на конфеты и на кино.
Когда всего прилично поднакопилось, побыстрее разделались с уроками. Еще раз отпросились у воспитательницы. Железяки сложили в кучу, обвязали проволокой, а то куча все время разваливалась. У истопника взяли на часок тачку. Вывезли за ограду. Тачка оставила возле тайника петлистый след. Потом тряслась по заснеженной промерзлой стерне, переваливалась с боку на бок на тропке, по дороге покатила ровно. И бойко затарахтела по мостовой.
Приемщик на складе был почему-то злой и заспанный, но металлолом взвесил, бутылки пересчитал и за все заплатил. Ребята возвращались с пустой тачкой, с новогодними планами, а в карманах у них позвякивали монеты и даже — не будь она такая измятая — тихонько бы шелестела бумажная купюра.
— А приемщик этот нас не обдурил?
— Может, и обсчитал, но чуть-чуть, не намного.
— Да ну, клевый мужик.
— И клево, что все загнали.
Но поблизости от приемного пункта жили братья по фамилии — а может, это было прозвище — Жмоты. Еще там жил их двоюродный брат. Было им лет по пятнадцати, по шестнадцати. Братья заприметили полную тачку и увидели, что назад она возвращается пустая. Быстро смекнули, что к чему, высунулись из подворотни.
— Эй, мальцы! Бабки есть?
— Не-е-ту…
Подоспел и двоюродный брат, и еще какой-то их приятель. Кончилось тем, что мальчики возвращались без металлолома и без денег. Позади всех плелся Витек, который посмел чего-то вякнуть и получил за это. Облизывал разбитую губу: Жмоты если били, то били крепко.
Будь это не Жмоты, а кто другой, можно было бы пожаловаться ребятам из старшей группы. Они бы сразу навели порядок, но раз дело коснулось братьев, даже говорить ничего не стоило. Большие ребята дружили со Жмотами, а самого старшего брата, которому весной идти в армию, побаивались. Так что им бы наверняка не захотелось в эту историю вмешиваться.
Мечты о конфетах и кино развеялись. Но осталось кое-что, тоже довольно ценное, — свободное время до ужина. Мальчики пошли к тайнику, к яме, наполовину прикрытой досками с соседней стройки. Последним притащился Витек. В руке у него была сковорода.
— Выпала, когда везли.
— Заржавела малость.
— Ну и что? Можно отчистить.
Лешек сказал, что у него есть топленое сало: он дежурил в столовой и соскреб с лишних порций. Кругляшка взялся почистить сковороду снегом и песком.
— Давайте, что ли, хлеб пожарим.
Витек с Зютеком пошли за хворостом. Заодно приволокли засохшую елочку. Лешек пользовался расположением поварих. Принес хлеб, кусков, наверное, пятнадцать. Смеркалось, сало скворчало на сковородке, ломтики темнели, становились теплыми и хрустящими. Еловые веточки пахли, пока не сгорели. На снегу под деревом — розовый отблеск огня…
За костром была тропка. Там, где кончался огненный круг, она пропадала в темноте.
— Вот бы оладушек… — вздохнул Витек, — вот бы так оладушек нажарить или пампушек…
Вдруг остатки сала на сковороде грозно зашипели. Капли жира брызнули во все стороны, Витек заслонил глаза рукой. Сковородку внезапно охватило голубовато-желтое пламя, и Лешек бросил ее на тропинку.
В одно мгновенье, как будто из сала, возле костра выросла женщина. Пожилая, толстая, одета обыкновенно.
Ребята все же немного струхнули. Уставились на нее и стоят.
— Хлеб жарите? — спросила тетка.
Нагнулась, отломила кусочек. Съела.
— Вкусно, — сказала. — Молодцы, ребятки, что меня позвали.
— ???
Взяла сковороду, над которой уже погасло пламя. Внимательно ее осмотрела.
— Хо-хо, — покачала головой. — Дадите сковородку?
— Да она нам вроде ни к чему. Можете взять, — пожал кто-то плечами.
— И возьму. Пригодится.
Махнула сковородкой раз, махнула другой — и вдруг в руке у нее появился кулек с пампушками.
— Угощайтесь.
Откуда-то она знала, что они детдомовские. А еще сказала, что делать ей нечего и, пожалуй, она пойдет к ним в Детский Дом работать. Непонятно зачем подошла к Витеку и поправила ему шарфик. Непонятно почему он не вырвался и не огрызнулся, только покраснел.
И ушла. Ребята тоже пошли к дому. По дороге гадали, неужели и вправду тетка с пампушками, Пампушница, поступит к ним на работу и станет называться персоналом и какой из нее персонал получится. Еще говорили, что чудна́я она все же.
Витек утверждал, что от ее пальто пахло салом, пампушками и нафталином.
Оказалось, она словами не бросается. На следующий день возвращаются мальчики из школы, а Пампушница идет в канцелярию.
Витек прошмыгнул за ней. Сказал, что пришел за письмами и газетами, чтобы разнести по группам.
Пампушница обратилась к Директору: много ей не нужно, она согласна на любую работу, только хорошо б какую-нибудь комнатенку.
— А направление из бюро по трудоустройству у вас имеется?
— Ваша фамилия?
Тетка краем глаза покосилась на Витека. Витек делал вид, будто ждет, пока рассортируют газеты.
— Пампуша я.
— Что ж, у нас есть свободная единица сторожа. Но работа тяжелая, ответственная. Ходить надо по ночам, караулить. Вы человек немолодой. Справитесь?
Пампушница только усмехнулась:
— Чего ж не справиться, справлюсь.
Витек пробыл в канцелярии до конца разговора. Все слышал. Пампушница и не подумала признаться, что умеет… колдовать.
Значит, она умела колдовать?
Конечно умела. Да и что тут удивительного? Как раз был урожай на чудеса.
Однажды у ребят выкроилось после обеда немного свободного времени. Они охотились друг за дружкой с палками, а парк был совсем как дремучий лес. Витек с Лешеком стояли за деревом и вдруг услыхали шаги. Осторожно выглянули.
Со стороны кухни шла по дорожке к остановке женщина. Ребята ее хорошо знали, она уже довольно давно работала по снабжению. Но что же это такое идет за ней? Трюх… трюх… трюх…
Маленькие, похожие на утят, только бурые.
Рядком, за Снабженчихой. А она — важная, в шубе, в шляпе — возглавляет.
Смотрят ребята. Да это ведь… котлеты. На тоненьких ножках, едва поспевают. Те, что в конце, догоняют бегом.
Витек аж за руку себя ущипнул.
Снабженчиха мальчиков не заметила, прошла мимо дерева. Вдруг впереди, откуда ни возьмись, — Пампушница. Стоит руки в боки. Загораживает дорогу.
— Это куда ж?
— Они со мной, — надменно бросила Снабженчиха, а сама норовит обойти Пампушницу.
— Дальше они не пойдут, — заявила Пампушница и тоже задрала нос.
— А ваше какое дело? — спрашивает у Пампушницы Снабженчиха. — Я колдовать умею.
Ой, не знала она, что Пампушница получше ее умеет колдовать, хотя работает всего лишь сторожихой.
Махнула Пампушница сковородкой, и Снабженчиха стала усыхать, уменьшаться, однако спеси в ней не убавилось, хотя росточку уже было — ну, самое большее Витеку по пояс. Красная, злая — смотреть страшно, И ни слова сказать не может. Зато котлетки сразу смекнули, что куда ей до Пампушницы, обступили волшебницу в должности сторожихи и давай объяснять, оправдываться.
Оказывается, муж у Снабженчихи — человек солидный, и ребеночек есть, маленький, чудо какой умница, а хорошенький — загляденье, и они как раз к этому малютке шли. Скоро Новый год, вот и захотелось им малютку, ребеночка этого, побаловать.
Пищат котлетки, просят отпустить, а Пампушница подставляет сковороду.
— Сюда! — говорит.
Что было котлетам делать? Попрыгали на сковородку. Снабженчиха как завопит:
— Ты, ведьма!
— Сама ведьма! — буркнула в ответ Пампушница.
Снабженчиха ушла оскорбленная и только у ворот сделалась нормального роста, а Пампушница вытащила из-за дерева Лешека с Витеком.
Приказала:
— Зовите остальных!
Ну, они позвали. А с котлет, когда Пампушница их подогрела, чары спали. И стали они обыкновенными рублеными котлетами. Мальчики — все пятеро — сидели в комнатке, которую Пампушнице предоставил Директор. Уписывали котлеты. Жир стекал по подбородкам. Съели все подчистую.
— Пампушница — во тетка! — сказали они потом.
— Ага, и ничего не боится.
Пампушница умела колдовать и знала очень много, почти все. Раза два она разговаривала с Витеком. Витек как-то незаметно тоже много ей рассказал. Узнала она и про братьев Жмотов.
Через территорию Детского Дома проходила дорога. Иногда, чтобы сократить путь, этой дорогой пользовались разные люди. Пампушнице полагалось сторожить по ночам. Но однажды днем на дороге появились Жмоты. Средний и Полусредний. Самого старшего и самого младшего не было. Зато был двоюродный брат. Такой, Полуполусредний. Все здоровые, мордастые.
Шагали уверенно. Можно сказать, размашисто. Старшие ребята их не тронут, у мелкоты — силенок не хватит, взрослые тоже предпочитают с ними не связываться. О существовании Пампушницы они понятия не имели.
Витек как раз выносил мусорную корзину. Пампушница увидела Жмотов в окно и вышла. Быстро шла, спешила догнать.
— Вы что тут, молодые люди, потеряли?
Средний повернул голову:
— А чего?
— А ничего, — ответила Пампушница, — но, во-первых, нельзя ли повежливей, а во-вторых, знаю я вас!
Братья Жмоты удивились: как это, они ее не знают, а она их знает? — но удивились не сильно, больше для виду. Остановились. Полусредний спросил:
— Откуда знаете?
— А оттуда; бандюги вы. Детей обобрать не постеснялись! Таких я с территории буду гнать!
Среднего и Полусреднего сторожихины речи позабавили. Они загоготали. Но Полуполусредний оскорбился:
— Чего цепляетесь? Сдурели?
На что Пампушница коротко:
— Вон!
Средний и Полусредний смеяться перестали: чересчур много эта тетка себе позволяет. Средний открыл было рот, чтобы завернуть чего-нибудь позабористей, насчет глупой бабы и старой перечницы, но тут Пампушница махнула в первый раз сковородкой и… как будто выросла.
Махнула второй раз — выросла еще больше, а братья присмирели.
Махнула третий раз — из окон группы стали выглядывать ребята, из квартир персонала — взрослые. Даже сам Директор высунулся из своего кабинета.
Пампушница огромная, а Жмоты вдруг превратились в нормальных ребят, какие ездят в стройотряды и поют под гитару. И принялись оправдываться.
А потом все трое — бегом к воротам.
Но за воротами оба брата и двоюродный обрели свой обычный вид и поклялись Пампушнице отомстить.
После этого случая мальчики стали заходить к Пампушнице в ее комнатушку. Она позволяла им поджаривать хлеб и варить сгущенку. Заходили часто. От электроплитки шел жар. В комнате было тепло.
Тут все просто, очень просто. Было тепло.
И пришла Новогодняя Ночь…
Наверное, каждому запомнилась какая-нибудь новогодняя ночь. Не такая, конечно, как в зимнем лагере, когда все мажутся зубной пастой, а потом кто-то ходит и успокаивает. Речь идет о настоящей Новогодней Ночи. Чтобы такая ночь на твою долю выпала, нужно, как Витек, жить в Детском Доме. И еще нужна волшебница. Например, Пампушница.
Началось все обыкновенно. Приехал оркестр, собрался персонал. Кто жил на территории Дома, и кто каждый день ездил. Ребята узнали также Гостей из Управления и Представителей. Гости были уважаемые: праздник устраивался для взрослых.
Ежик отправился на разведку, заглянул в щель в дверях и сказал, что уже едят.
Потом пошел Кругляшка, вроде бы за какими-то ключами. Пролез в зал. Вернулся и говорит:
— Уже пьют.
Пошел и Лешек, но ничего умного придумать не смог, и его выставили.
Ребята уже в пижамах, а оркестр как грянет! Да, конечно… И у детей будет праздник. Наверняка приедут с Предприятия, которое, как писали в газете, «осуществляет шефство… по случаю… приносит в дар…»
Это и будут гости. Так скажет Директор. И кто-нибудь из шефов.
Потом все вместе обойдут Дом. А на обед будут цыплята. Под конец все всех поблагодарят и пообещают «упрочать контакты». Так что в общем должно быть весело.
Ребята поверх одеял набрасывают пальто. Истопник наверняка напьется, и под утро станет холодно. У всего персонала праздник.
Только Пампушница ходит под окнами со сковородой. Что-то обдумывает, похоже, чего-то замышляет. Мальчики засыпают.
Когда под утро оркестр побросал инструменты, персонал, который жил вне территории Дома, уехал, а который на территории — погрузился, как в серые плюшевые кресла, в сон, Витек проснулся.
Все уже были на ногах. Витек подбежал к окну. На площадке перед канцелярией стояла Пампушница и как раз в эту минуту в третий раз, точно в гонг, ударила в сковороду.
И немедленно из столовой стали выходить обитавшие там крысы и мыши. Они были в чистеньких фартучках. Несли на тарелках сосиски, и бигос, и бутерброды, в сто раз более красивые, чем на праздничном столе у персонала.
И тарелки были настоящие, не миски. Видно, Пампушница решила рискнуть. Авось не побьют.
Шли старые крысы с большущими тортами. Мыши тащили гроздья винограда.
Небо на мгновение посветлело, а потом стало зеленое, как камень в кольце. Снег тоже позеленел и стал такой теплый, что ребята бегали по нему босиком, в одних пижамах.
Пампушница огляделась. Сделала знак сковородой. Доска с надписью «Детский Дом имени…» соскользнула со своего места над входом в главный корпус и улетела как воздушный змей.
Проснулись и девчонки, но девчонки — что с них взять! — стояли кучкой в ночных рубашках и предостерегали:
— Погодите, погодите — посмотрим, чем это кончится…
Между тем ничего кончаться не собиралось. Начали оживать все предметы. Столы, даже колченогие, выбегали из групп и выстраивались полукругом. Стулья стирали друг у дружки со спинок инвентарные номера.
Из киоска прилетели стайкой губные гармошки. Сели на дерево и заиграли. А ребята уселись за столы. Ели и высоко, как мячики, подбрасывали апельсины. И дурачились, и бегали взапуски, и танцевали…
Тем временем на кухне тоже пронесся шепоток, что добром это не кончится. Там лежала дюжина вареных цыплят, которым, собственно, должно было быть все равно. Они предназначались на общий праздничный обед в столовой. Один цыпленок, ябеда и подхалим, хотя и немного переваренный, улизнул из кухни и — бочком, бочком — побежал к персоналу жаловаться.
Но персонал спал.
Что это была за ночь…
Когда подушки принялись порхать как воздушные шары, а у труб на крышах повырастали уши наподобие заячьих, попытался было прийти рассвет, но Пампушница замахнулась сковородой:
— Нет, еще не пора.
Та ночь очень долго не кончалась. Но персонал все равно проспал. И хорошо, потому что, честно говоря, наутро в группах был ужасный беспорядок.
А Жмоты замышляли месть.
Нетрудно заметить, что все свои чудеса Пампушница творила при помощи сковороды. К сожалению, Жмоты тоже это заметили.
Кончался последний день новогодних каникул. Воспитательница, которая дежурила в группе, где были Витек, Лешек и все остальные, рано погасила свет. Мальчики еще не спали. В окно они видели сторожиху с фонариком и сковородой. Она, как всегда по вечерам, отправилась на обход парка.
Минуту спустя ребята услышали ее крик.
Витек натянул брюки и выскочил в окно. Пампушница сидела прямо за домом. Сковороды у нее не было.
— Что случилось?! — крикнул Витек.
— Мне дали палкой по голове… — простонала волшебница.
— Где сковорода?!
— Отняли… — шмыгнула носом сторожиха.
Прибежали Лешек с Кругляшкой и другие.
И тут начинается последнее из новогодних чудес.
Потому что мальчикам тогда было по одиннадцать-двенадцать лет.
Все пятеро помчались вниз. По той аллейке, по которой отступили с победой Жмоты. На бегу мальчики как будто становились еще меньше, чем были, таяли в темноте.
А впереди, у ворот, колыхались, освещенные фонарем, силуэты тех, что недавно безнаказанно отобрали у них деньги.
Как это часто бывает, когда дело касается чудесных историй, возникли разные версии событий, разыгравшихся возле ворот.
По одной версии, сковорода, услыхав бегущих ребят, внезапно озарилась золотистым светом и сама принялась лупить по головам братьев и их двоюродного брата. Звон стоял такой, что его услышал даже Директор и в недоумении выглянул из дверей, что в конце концов явились строгие, но справедливые милиционеры…
Существует, однако, и другая версия.
Якобы Витек добежал первым и сзади набросился на Полуполусреднего. За ним подоспели остальные. По земле покатился клубок. Средний, Полусредний и Полуполусредний попытались научить мелкоту уму-разуму, но малыши так разъярились, что никакой науки не воспринимали.
Верно ли, что Лешек схватил подвернувшуюся под руку доску и саданул ею Среднего, а Витек впился зубами в лягнувшую его ногу?
Какую-то роль сыграли обыкновенные камни. Не все теперь можно установить. После того, что случилось у ворот, братья перестали появляться на территории Детского Дома. Товарищам своим об этой битве ее участники рассказывали всякий раз по-разному. А взрослым рассказывать у них никакого желания не было.
Мальчики выныривали из темноты один за другим. Фигуры их росли в перспективе аллейки. Возвращались окровавленные, но торжествующие.
Пампушницу повстречали на полпути к дому.
— Досталось нам, — сказал Зютек и выплюнул зуб.
Они были уже возле сторожихиной комнатушки. Пампушница посмотрела на них и нет чтобы обрадоваться, что отобрали сковороду, — расплакалась. Ясное дело — женщина, хоть и волшебница.
Привела ребят в свою комнатку. Суетится, ставит чайник. Благодарит. Наконец села. Положила Витеку холодную примочку на нос, чтобы остановить кровь. Витек как бы даже к ней притулился. Мальчикам немного неловко.
А она вдруг… начинает их жалеть:
— Бедняжечки вы мои…
Ребята попивают чай. Вспоминают, как было. Кто кому врезал.
Теперь они, пожалуй, побольше, чем тогда, когда у костра появилась Пампушница. Очень быстро растут такие мальчишки.
Витеку тепло и хорошо, хотя он чувствует, что нос у него распухает, а лоб щиплет от йода. Ему именно так, как должно быть в сказке.
Остальным тоже тепло, но это они разгорячились в драке. Даже… слишком тепло.
— За меня заступилися… — умиляется расчувствовавшаяся сторожиха, — ох вы, бедненькие…
Решительно чересчур жарко. Зютеку и Лешеку боязно, как бы Пампушнице это не повредило. Даже Кругляшка и тот забеспокоился. Один только Витек (всегда он так, не дорос еще) не понимает. Сидит с нею рядом, позволяет гладить себя по голове.
Ребята считают, что это он зря.
А Пампушница все сильней размякает.
— Пошли лучше, — шепчет Ежик.
Отодвигаются. Оттащили Витека, а Пампушница вздыхает, всхлипывает и, кажется… начинает таять.
— Витусь… Кругляшечка…
Наконец ушли.
Нет, все-таки чересчур много было этого тепла! Больше ребята к Пампушнице не ходили. Да хоть бы и пошли — она ж почти совсем растаяла.
Ведь взялась-то она из остатков топленого сала.
И была всего только новогодняя…
Слыханное ли дело — обычный старый дом и вдруг живой? Живой большой серый зверище?..
Все началось с Генерального ремонта.
Важный и самовластный, ремонт завладел домом: меняли водопроводные трубы, подводили газ. В своем царстве — на лестницах, среди строительного мусора, вынесенной из квартир мебели — он не терпел неповиновения.
Между зверями дом, верно, сошел бы за очень большого зверя, среди других домов он вовсе не выделялся своим трехэтажным ростом, потому, видно, ремонт потерял всякое уважение к нему и удалился. Старые трубы не ужились с новыми. Младший Пируня боялся, когда в доме хрипело и рычало неизвестно где.
Во время ремонта появился некий человек: то ли генерал Генерального ремонта, то ли какой-то африканский колдун с черным от загара лицом. Закуривая сигарету, человек чертил в воздухе таинственные пламенные круги…
Больше всего он интересовался квартирой Пиреков и ее обитателями.
Нынешние летние каникулы Пируня проводил, как и прочие дошколята, другими словами — просто бездельничал.
Пани Пирек — медицинская сестра: дежурила в больнице, ходила по домам делать уколы. В больнице у нее работал один особенный доктор. Пирек-старший знал его и любил. Доктора послали в Африку, и он обещал прислать Пиреку открытку.
Сам Пирек во время каникул пребывал в пограничной зоне между четвертым и пятым классом — из-за переэкзаменовки по природоведению. Пирек не был послушным и воспитанным мальчиком. Увы, он частенько бранился так называемыми нехорошими словами, особенно когда его допекал Пируня. Правду говоря, Пирек вовсе не обожал брата, глупого Пируню, хотя мать постоянно твердила, что малыша надо любить и возиться с ним все свободное время.
Случалось, Пирек давал Пируне хорошего тумака — братец порой чересчур донимал Пирека. И частенько пугал малыша то колдуном, то ремонтом.
Но ему и в голову не приходило…
Да расскажи кто-нибудь, Пирек ни в жизнь не поверил бы, что такое может случиться с обыкновенным домом.
После Генерального ремонта началась Великая жара.
В один прекрасный день — жара и в самом деле стояла великая — даже воздух от зноя дрожал над крышами и над мостовой и лишь к вечеру чуть-чуть успокоился. После восьми на улицах зажглись фонари, из распахнутых окон загремели телевизоры и приемники. Совсем поздно водворилась тишина, улицы опустели.
Уезжай в тот вечер кто-нибудь, например, в Африку… и оглянись издалека на город, увидел бы темно-багровое зарево, словно над догасающим пожарищем.
Несносный Пируня давно спал, когда Пирек услышал с улицы материнские шаги и выглянул в окно, — хорошо знакомые шаги отчетливо раздавались в июльской ночи.
Пани Пирек у ворот. Вошла во двор.
И тогда из-за угла показался тот человек… Его темное-претемное лицо Пиреку не удалось рассмотреть даже при свете фонаря и луны. Человек остановился. Взглянул на дом. Достал сигарету. И горящей спичкой прочертил в воздухе три таинственных круга.
И тут дом впервые вздрогнул…
Мать уже поднималась по лестнице, и Пирек побежал открыть дверь. Опершись на мгновение о стену, Пирек почувствовал: стена теплая и вздрагивает, будто шкура огромного зверя.
Глупый Пируня заворочался во сне, сел на постели и пробормотал:
— Колдун!
Когда мать вошла и зажгла свет, Пируня уже снова спал, из уголка рта у него, как обычно, тянулась тоненькая ниточка слюны.
Мать наказала Пиреку:
— Присматривай за домом, не то выпорю!
И ушла.
А Великая жара продолжалась. Пирек заключил, что в таких обстоятельствах единственное спасение — пойти купаться. Смотреть за домом оставил Пируню и с утра пораньше смылся.
Самый юный из рода Пиреков сначала играл во дворе. Потом осторожно выглянул на улицу, но вспомнил: брат узнает, всыплет за такие дела. И, вздохнув, ретировался.
Тени сиреневых кустов во дворе понемногу удлинились. Пируня захотел есть, а разогреть должен Пирек, и Пируня решил вечером пожаловаться матери.
Брат, уходя, наставлял Пируню: будешь плохо присматривать — дом может удрать. И Пируня очень беспокоился.
Поскольку кто-то оставил открытой дверь в подвал, Пируня решил обследовать дом с самого основания.
— И ничуточки не боюсь, — утешал он себя на всякий случай.
Спустился на несколько ступенек. Потянуло затхлым холодом. Мальчик оглянулся. Светлый прямоугольник двери успокаивал. А вдруг дом все-таки живой?
Внизу, в темноте, что-то шевельнулось.
Мальчик бросился наутек.
Во дворе по-прежнему спокойно и жарко. Ни мать, ни Пирек явно не приходили. А тень от сирени стала длинной-предлинной и могла бы укрыть сколько угодно голодных Пирчат…
Бездельничающий дошколенок с надеждой подумал: может… может, пока он играл на дворе, пришли мать или брат и наверху ждут его. Ой, наверное, пришли, пока он обследовал подвал.
Наверху никого.
Со второго этажа, из самой домашней утробы, пахло жареным мясом. Пируня понял: дом собирается обедать, а стало быть, у него есть живот.
Снова спуститься в подвал Пируня побоялся и, усевшись на ступеньке возле двери, потихоньку от голода и страха захлюпал носом.
А Пирек развлекался на «ямках». «Ямки» — это нелегальный пляж. Пролезать туда приходилось через дыру в заборе. По тропинке, овражком, спускались мимо сломанного вагона. У самого выхода на пляж висело объявление: «Купаться запрещено». Иногда на пляж наведывался милиционер и штрафовал нарушителей.
На «ямках» собиралась целая компания. Купались, загорали, играли в карты. Пирек, проигрывая, цедил сквозь зубы: «Ты, кур-рва»… И краснел — увы, не от стыда, а от жаркого солнца.
И только когда солнце уселось на самом склоне, мальчик спохватился, что уже вечереет.
Дома он застал мать. Не тратя слов понапрасну, пани Пирек выпорола сына. Пока порола, приговаривала:
— Присматривай за домом… Не шляйся на «ямки»…
В книгах часто пишут — больнее, мол, всего незаслуженная порка. Все, кто, вроде Пирека, малость разбирается в таких делах, знают: заслуженно или незаслуженно, не так уж и важно. Насчет своей провинности мальчик не заблуждался, а больно было ничуть не меньше.
И вообще, все зависит от того, насколько жесткий ремень.
Кроме Пирека и Пируни, в доме детей не было. На улице в каникулы тоже почти никого. Следующий день у матери случился выходной, она осталась дома. И, хочешь не хочешь, носа со двора не высунешь.
Во дворе, в углу, мусорная свалка. Отбросы давно не вывозили, и вырос горб из очистков и золы. На горбу лежит кот Бедуин.
А свалка такая зловонная. Пани Пирек и соседки с первого этажа очень недовольны. Выйдут с мусором, встретятся, поохают: всякое, мол, терпение лопнуло; уйдут.
Свалка по-прежнему остается в грустном одиночестве, и кот Бедуин греется на солнце в золотисто-зеленом ореоле мух…
В жару, в экзотическом дрожании воздуха, одногорбая, словно верблюд, свалка и кот Бедуин, верно, стремятся пересечь великую пустыню двора и достичь далеких пределов — благоухающего кофе Марокко или Уганды…
Стран, которыми никто, кроме Пирека, во дворе не интересуется.
Около одиннадцати Пирек попробовал сделать из Пируни льва. Но, как уже сказывалось, Пируня был мал и глуп, из затеи ничего не вышло. Когда в конце концов Пируня заревел, то вовсе не по-львиному, заревел, как ревут обыкновенные дошколята, схлопотавшие от брата подзатыльник. Пиреку пришлось еще и успокаивать его — разумеется, в предвидении нагоняя от матери.
В полдень даже машины не встретишь на улице — земля нагрелась, обжигала босые ноги. Пирек добрался до забора, Пируня потащился за ним. Отовсюду из раскрытых окон раздавался сигнал времени.
На тротуаре, по другую сторону улицы, стоял человек с черным от загара лицом.
Колдун внимательно осмотрел дом, голубовато блеснули белки глаз. Когда взглянул на окна Пиреков, Пируня судорожно вцепился брату в руку.
— Пускай колдун уйдет!
Незнакомец услышал, глянул на мальчиков, отвернулся и пошел прочь. На углу остановился, закурил и, как всегда, прочертил три огненных круга.
И тогда дом пустил из трубы большой клуб дыма, хлопнул всеми дверями, дрогнул и двинулся с места.
Пирек, недолго думая, швырнул в него камнем, и все утихомирилось. По-прежнему было жарко.
Пирек решил больше не ждать и выяснить дело с домом. Вскоре подвернулся удобный случай — его послали в УЖД, то есть в Управление жилыми домами, оплатить счет за квартиру.
Пирек протянул в окошко деньги, расчетную книжечку и обратился к незнакомой женщине:
— Вы знаете, наш дом после ремонта вроде бы шевелится…
Пани из УЖД неожиданно заинтересовалась. Пирек осмелел и добавил:
— А все из-за того, ну… колдуна.
— Что же делать, мальчик, ты уже большой, должен понять. У нас людей не хватает, вот мы и вынуждены принимать на работу колдунов. В прошлом году работал тут один — настоящий людоед, хоть и держали его на диете.
— Да я-то что, я понимаю, — ответил Пирек, — видите ли, у нас… Мой младший брат пока побаивается всяких дикарских штучек и далеких стран.
Женщина улыбнулась Пиреку и очень складно, точно по газете, сказала:
— Я и сама, дорогой мой, заблудилась в джунглях инструкций.
Ну, и что прикажете делать Пиреку с таким объяснением? Он просто воспользовался случаем. Отправился на «ямки», придумав сказать матери, что в УЖД была очередь.
На «ямках», конечно, засиделся. Возвращается, смотрит — матери, к счастью, нет дома.
Только…
Пируня лежит в постели полураздетый. Глаза блестят, щеки красные.
Хорошо еще, Пирек — сын медсестры.
— Ты что, дурачок, заболел? — спросил он брата. От Пируни ничего толком узнать не удалось. Пирек поставил ему градусник. Малыш бредил о колдуне, колдун, мол, приходит сюда. Зуб на зуб у него не попадает — то ли от страха, то ли от озноба. Ртутный столбик поднялся до 40 градусов.
— Ох ты, — вздохнул Пирек. — Врача надо.
И вызвал врача.
Когда-то давным-давно врачи, как знахари, заговаривали болезни. Еще сто лет назад по любому поводу пускали кровь. Занимались этим усердно и часто во вред больному. Теперь медицина добилась куда каких успехов. Взглянет врач на больного и… тут же прописывает окситетрациклин в таблетках или уколы пенициллина.
Пируне врач прописал пенициллин и ушел.
Что делать? Хоть аптека близко, Пирек бежал по жаркой, пустой, как бамбуковая трубка, улице. А дальше что? Когда еще мать вернется! Кто сделает укол?
Мальчик знал, где живет тетенька, которая тоже работает в больнице. Позвонил.
— …брат заболел.
— Ну и что?
— Мамы нету дома.
— Скоро вернется. Мне из-за тебя одевайся, а твоя мать людям наговаривала, уколы я, дескать, толком не умею делать. Вот пускай и делает сама своему сыночку.
И захлопнула дверь перед носом у Пирека.
А дома у Пирчонка запеклись губы, дышит тяжело, родного брата не узнает.
Больница?
Кто сейчас повезет? Врач «скорой помощи» не оставил направления.
Пенициллин?
Пирек еще зимой выучился делать уколы. Упросил мать, и она научила. Только подкожные.
Известно, подкожные — дело одно, а внутримышечные — совсем другое. Пирек много чего знал об уколах, знал, сколько кипятить шприц, слышал о бактериях, о заражениях, если не продезинфицировать кожу для укола, — много раз видел, как это делается.
Он прокипятил шприц, иглы, все приготовил к приходу матери.
Ждет… А Пирчонок дышит с присвистом, бредит колдуном.
Сделай неумело укол, сломаешь иглу, и она останется под кожей. Тогда плохо. Без операции не обойдешься.
В двенадцать ночи Пирек решился.
Вскрыл ампулу, развел пенициллин, знал — колоть надо в ягодицу, знал даже, как проверить, не попала ли игла в кровеносный сосуд. Только главное-то сноровка, умение ввести иглу. Чтобы не сделать Пирчонку больно. Чтобы Пирчонок не дернулся, а то игла сломается.
Пирек достал пинцетом шприц. И стал учиться. На себе. Колет в бедро — раз, третий, пятый. В другое. Ему, конечно, больно, и Пирек, мальчик невоспитанный, ругается.
Поранился, накапала кровь (надо поскорее вытереть на полу). И после многих попыток решился наконец сделать укол брату.
Рискнул. Удалось.
Мать Пирека так и не узнала, кто сделал укол. Выяснилось про уколы значительно позже, совсем в другом доме, в Государственном детском доме. Пирек сознался во всем, когда во время купания у него на ногах увидели небольшие шрамы, похожие на следы дробинок, — неудачные попытки.
А сейчас Пирек лег в постель. Свет погасил. Пирчонок вроде дышит поспокойнее. Зато у Пирека порядком жжет ноги. Стена в доме теплая, словно звериная шкура.
Тук… тук… тук…
Стучит у Пирека в висках от боли и бессонной ночи, а может, это бьется тяжелое, огромное сердце дома, живого дома.
Маленькие дети вроде Пируни легко заболевают, но и поправляются быстро. Пока Пируня лежит в постели, Пирек еще кое-как выдерживает его капризы. На пятый день Пируня встал, и старшему брату хватило Пируниных приставаний по уши.
Перед самым обедом пришла долгожданная красивая открытка из Африки.
Цветная открытка — озеро, пеликаны. Знакомый доктор, уехавший далеко-далеко, посылал Пиреку привет.
Пеликаны есть и в зоопарке. Африканские марки можно купить в киоске. А вот получить открытку от знакомого, взаправду уехавшего в Африку, совсем другое дело.
Конечно же, Пируня потребовал открытку себе. И мать велела Пиреку не жадничать.
Вскоре она собралась уходить. Гладила платье, долго укладывала перед зеркалом волосы. Пиреку наказала присматривать за домом.
Едва шаги на лестнице стихли, Пирек дал Пируне по уху и открытку отобрал. Пируня принялся реветь, а Пирек удрал из дому.
Что случилось в его отсутствие? Можно ли доверять Пируниным россказням? Этот сопляк наверняка сочинил, будто из-за горшка с пальмой, покачиваясь, гуськом выходили смешные белые птицы с огромными клювами и пропадали в зеркале.
Потом вернулась пани Пирек.
Потом пришел тот, похожий на африканского колдуна.
А под вечер торопился домой Пирек, подгоняемый опасением заработать новую порку, — на сей раз он не был уверен, когда мать вернется.
Начиналась гроза. Первые капли дождя забарабанили по тротуару, и тут Пирек увидел в конце улицы убегающий дом.
Мальчик погнался за ним.
Сначала казалось, вот-вот догонит.
Дождь распугал людей, дом распугал машины. Он топотал посередине — огромный слон с поднятым хоботом дыма из трубы.
На третьей улице дом заспешил и свернул за угол. Спросить, в какую сторону улепетнул дом, не у кого. Пирек насквозь промок, в кедах хлюпало. Лишь на окраине города он снова увидел дом — далеко-далеко…
Смеркалось. В перспективе шоссе дом все уменьшался, пока наконец не исчез за лиловой дугой горизонта.
Пожалуй, кому-нибудь придет в голову, что Пирек растерялся, упрекал себя: «Вот присматривай я сам за домом!..» Так могут подумать люди, не знающие Пирека.
Мальчик перевел дыхание, встряхнулся, как собака, разбрызгивая воду, и не спеша направился обратно. Порка, во всяком случае, ему не грозила. Неважные дела, что и говорить, но мать с братом выйдут из положения, пусть и неясно, куда удрал дом. Для Пируни, пожалуй, все даже к лучшему. Может научиться разным штукам у того колдуна.
Что касается Пирека, у него свои планы на будущее. Пирек никому не признавался, что подумывает стать врачом. Не каким-то там гриппушником, нет, судовым врачом, даже врачом африканским, несмотря на двойку по природоведению.
Конечно, пока он вырастет, надо где-нибудь жить. Пирек знал, у кого нет своего дома, тому обязательно помогут, возьмут в другой дом — в детский.
Он вернулся в опустевший двор — нужно же куда-нибудь вернуться. Дождь утихал, но Пиреку все равно, он и так промок насквозь.
Вошел во двор. Сейчас главное, где бы переночевать. Впрочем, так или иначе все устроится.
А во дворе кто-то есть.
Случись вся история не на самом деле, могло бы оказаться, что это — доктор, знакомый Пирека. И все кончилось бы хорошо. Но ведь доктор уехал в Африку.
И тот, кто стоит во дворе, — очень, очень маленький.
Пируня.
Стоит и хнычет…
Черт побери, только этого Пиреку не хватало.
А заплаканный Пируня увидел брата и — к нему.
На дворе пусто. Темнеет.
Вот незадача… Но Пирек уже знает, что делать. Они вместе отправятся в детский дом.
Там, может случиться, Пирек и стукнет Пируню разок-другой. Но полезет в драку с любым мальчишкой — тронь только кто Пирчонка. Не посмотрит и на воспитателей, коснись дело братца.
А пока Пирчонок стоит и ревет. Пирек подталкивает его к дровянику, там почти сухо. И, успокаивая малыша, начинает рассказывать историю, может быть, африканскую сказку…
Мама помогала людям, если кому нужно было чего-нибудь продать или купить. Даже водку доставала, хотя алкоголь мало что напасть и пагуба — еще и дорогой. В тот вечер пришли какие-то и стали с мамой ругаться. Дядя-квартирант тоже встрял. Все кричали, что хотят по справедливости, но договориться не могли.
Разобраться в этом было трудно, и Яцек улизнул из дома. Во дворе стоял туман. Густой, почти что морской. Пожалуй, даже чуть солоноватый.
С собой Яцек захватил тетрадь. В тетради на первой странице было написано: «Для классных работ», но вкривь и вкось. Дальше начинались рисунки. Разные. В том числе несколько кораблей. Современные и парусники. Между домами, за ажурной загородочкой, стояли мусорные баки. Везде уже было пусто и тихо.
Яцек прислонил тетрадь к открытой жестяной крышке бака. В расплывчатом свете фонаря заголубело море. Мальчик отступил на шаг. Засмотрелся, задумался.
Вдруг раздался шорох. Откуда-то вылезла здоровенная крысища. Пасюк. Приостановился, прыгнул, бак качнулся. Пасюк внимательно посмотрел на мальчика. А потом на рисунки.
Если б между мусорными баками и фонарем стоял не Яцек, а кто-нибудь другой, он бы наверняка кинул в пасюка камнем. И уж во всяком бы случае вскрикнул или испугался. В конце концов крысы, хоть они и умные, — наглые и грязные. Но чего-чего, а грязи Яцек не боялся. Крыс тоже.
С жестяного края свисал длинный, покрытый чешуйками хвост. Пасюк стоял на задних лапках, вертел мордочкой.
— Эй… ты… — шепнул Яцек.
Пасюк ответил:
— А чего? Нельзя, что ли?
— Мне-то без разницы, — примирительно сказал Яцек, — но…
— Я крыса, но не подумай, что сухопутная. Хотя какое тебе дело.
Пасюк скривился, почесал бок, огляделся. Спрыгнул и исчез в тумане.
Яцек озяб, но домой не возвращался. По его расчетам рано было туда идти. А еще куда-нибудь — наоборот, поздно. Да и если б даже — к кому идти? В школе близких приятелей у Яцека не было. Соседки своим детям с ним играть не разрешали. Да и ему случалось то разбить кому-нибудь окошко, то в тихом уголке наподдать какому-нибудь соседскому малышу.
Поэтому, несмотря на поздний час, Яцек был один со своей тетрадкой. Поэтому он думал о встрече с пасюком и об океане, в котором есть острова Общества, а может быть даже, если хорошенько поискать, и острова Дружбы.
Стоит еще упомянуть о вечернем, тоже очень позднем, визите инспекторши. Инспекторы бывают разные. Есть главные — их столько, сколько воеводств, и еще пятеро, по числу самых больших городов, а есть просто инспекторы, помельче. Тем, что помельче, по поводу своих подопечных частенько приходится иметь дело с милицией. Одна такая просто инспекторша захаживала к сестре Яцека и заодно совала нос не в свои дела.
Но откуда все же взялись эти рисунки и две карты, вырванные из атласа? Может быть, атлас остался от сестер, с того времени, когда они еще ходили в школу? А может, это как-то связано с Яцековым отцом? У отца на руке был вытатуирован остров и пальма. Хотя, задолго до встречи Яцека с пасюком, отца несправедливо осудили. Его не было. Он только иногда присылал письма со штампом, что проверено цензурой. Вел себя, кажется, хорошо.
А может быть, эти пароходы и парусники имели отношение к дяде-квартиранту? Дело в том, что дядя был пиратом. Вернее, лихачом — не на морских дорогах разбойничал, а на автомобильных, поэтому у него всего-навсего отобрали права, — но тем не менее…
Не все можно точно установить. Однако доподлинно известно, что Яцек любил рисовать и что иногда он читал газеты. Именно в газете ему попалась любопытная заметка: «На складе портового магазина обнаружена недостача трехсот килограммов ветчины в консервах. Милиция энергично приступила к расследованию. Задача оказалась не из легких. Завскладом скрылся, а на месте преступления обнаружены лишь мелкие следы крысиных лапок…» Немного погодя, когда из раскрытых окон послышался сигнал последних известий, Яцек выносил мусорное ведро. Поскольку ростом Яцек был невелик, а ведро большое и тяжелое, он волок его за собой. Ведро тарахтело по камням.
Все звезды и дома видны были очень отчетливо. Тени от трех мусорных баков слились в большущий черный сапог. Высокий, для дальних странствий. Светили фонари, неярко подсвечивала луна. Пасюк крутился на границе тени. Усы, как серебряную дратву, продевал в нос. Пришивал к сапогу подошву.
Высоко над водосточными трубами коты, капитаны крыш, нараспев выкрикивали страшные проклятья в печные трубы — мегафоны. Пасюк прислушивался, с опаской поглядывал вверх. Мальчик шел не торопясь. Когда он был в двух шагах от пасюка, тот спросил:
— Ну что?
— Не знаю… — заколебался Яцек.
— Там есть остров Рождества, а еще — остров Пасхи.
— Тебе легко говорить, — вздохнул мальчик.
— Смотря с кем, — ответил пасюк.
— А если нас поймают?
— Ну не-е-ет, не поймают! — заверил Яцека пасюк.
И Яцек решился. В тот же вечер он внезапно исчез. Не было его ни ночью дома, ни утром в школе, ни днем во дворе. Не было и не могло быть. Потому что они с пасюком были далеко.
На вокзале пасюк чувствовал себя как рыба в воде. Подошел к буфету, сам заглянул в холодильник, принес несколько бутербродов.
Громыхали и свистели поезда. Яцека клонило в сон, в ушах шумело. Руки посинели от неоновых огней. Людей становилось все меньше. Вокзал пустел. На скамейках, как после отлива, оставался мусор. Близилась полночь. Пасюк отправился добывать билеты.
В начале первого появились два милиционера. С ремешками под подбородком. Огляделись, увидели Яцека. Подошли. Ну и, конечно, взяли, вместе с тетрадкой. В отделений допрашивали и записывали в протокол. Он отвечал, но путался.
— Я бы, — сказал молодой милиционер, — таких, что убегают, в дом не впускал. Пусть сидят на лестнице. И еще б ремнем выдрал.
Дверь с перрона скрипнула. В щель протиснулся пасюк. Вскочил на барьер, услышал последние слова и напустился на милиционера:
— На лестнице бы? Выдрали? Под дверью? Соседи бы вступились.
— А вы тут при чем, пасюк?
— Ни при чем. Просто этот мальчик со мной.
— Не говорите глупостей. Он не может находиться на попечении крысы.
— Почему?
Капрал был молоденький, наверное, прямо из милицейской школы. Замолчал, наморщил лоб. Взял лежащую на столе печать, дохнул, покрутил в пальцах.
— Вы, пасюк, — сказал, помолчав, — особо не хорохорьтесь. Если поискать, то и на вас кое-чего отыщется.
— Ха! Ха! — расхохотался пасюк. — А доказательства есть?
Мальчик уже решил, что все обойдется, но тут из соседней комнаты вышел еще один милиционер. Сержант. Уже в годах. К сожалению, очень опытный.
— Ладно, пасюк. Живите спокойно. Но показания вам дать придется. Только предупреждаю: допрашивать я вас буду в присутствии кошки. Нигде не написано, что кошке нельзя присутствовать на допросе.
Пасюк сразу посмурнел и убрался из отделения.
— Ну так что? — спросила, когда Яцек вернулся, инспекторша.
— Ничего.
— В милиции где сидел — в детской комнате?
— Угу.
— Будешь еще убегать?
— Да нет, наверное.
С Яцеком в милиции еще какие-то сидели, они ему сказали:
— Тебя небось из детской комнаты прямо в детский дом.
Инспекторша, кажется, вплотную занялась Яцековыми делами. И охота ей задарма стараться! Мама считала, чудачка какая-то. А Яцек испугался.
Что же касается пасюка — он куда-то запропастился. А Яцеку хотелось с ним повидаться.
Четыре дня он собирал черствый хлеб, кусочки сыра. На пятый, вечером, сыр и хлеб раскрошил, изорвал в клочки несколько листков с рисунками. Из всего этого насыпал узенькую дорожку, вернее, подобие дорожки. Она вела от подъезда на улицу.
Сестры куда-то ушли, мама разговаривала с дядей-квартирантом. Ночь была ясная. В лунном свете сыр отливал золотом, хлебные крошки покрылись росой и красиво блестели. Ветер поднимал с земли бумажные моря и континенты.
Пасюк явился очень поздно. Никем не замеченный. Вскочил в окно.
— Доберемся до Коралловых островов. Будем кормить альбатросов, — шептал.
Яцек обратил внимание, что пасюк был без усов. Мордочка его была тщательно выбрита.
Два дня спустя перед школой остановился автомобиль. Приехали двое в штатском, но водитель был в синем мундире. Все вылезли и пошли в кабинет к директору, а перед концом урока туда вызвали Яцека.
Ребята из его класса не могли утерпеть. Один взобрался на дерево перед кабинетом, другие стояли внизу. С дерева видно все было хорошо, но ничего не слышно, потому что рамы двойные.
— Ну что? Ну что? — спрашивали снизу.
— Все ему улыбаются… Этот, в мундире, что-то объясняет, а он кивает… Теперь ему чего-то показывают. Не то учебник по зоологии, не то альбом с преступниками. Он думает… О чем-то его спрашивают. Он улыбается и качает головой. Снова ему чего-то втолковывают… кажется, начинают злиться. Он прикидывается дурачком… Они, похоже, кричат. Он вроде плачет, но без слез. Так просто плачет, всухую… Они схватились за головы. Теперь директор что-то ему внушает.
Речь шла о каких-то лезвиях. С этими лезвиями получилась история под непонятным названием «афера». Яцек утверждал, что понятия не имеет, как выглядят пасюки и чем можно бриться.
Инспекторша явилась с утра пораньше. В сумке у нее были книжки.
— Может, возьмешь почитаешь?
Яцек выбрал одну, довольно увесистую. Название попадалось на афишах кинотеатров. Инспекторша ушла, а Яцек раскрыл книгу. Стал читать про приключения героя и его отважных друзей. Грубый и жестокий Левасёр похитил мадемуазель д’Ожерон и беседовал с ее братом:
«— Ха! Ты пустозвон, мерзавец, подлец… — И вслед за этим хлынул поток слов, значения которых мадемуазель д’Ожерон не знала, но все же могла понять их грязный и гнусный смысл».
Потом явился капитан Блад и кинулся в драку, чтоб спасти мадемуазель.
Яцек знал, конечно, намного больше слов, чем мадемуазель д’Ожерон, ему только интересно было, какие конкретно имелись в виду. И еще хотелось бы знать, умеет ли дядя-пират-квартирант фехтовать — хотя бы так же, как Левасёр.
Инспекторша тем временем прохаживалась у калитки. Ждала пасюка. Наконец тот пожаловал.
— Эй, послушай! Оставь в покое Яцека. Он же еще малолетний, а ты его сбиваешь с пути. Кстати, тебя разыскивает милиция.
Пасюк принялся доказывать, что он не виноват, на него возводят напраслину. Глазенки, однако, отводил. На бритой мордочке прямо написано было, что проходимец. Врал. Начал огрызаться:
— Ну чего? Чего? Что вы ко мне привязались?
Яцек услыхал разговор. Выглянул. Но инспекторша, маленькая и худенькая, с лицом, украшенным парочкой оспинок и небольшими усиками, ну никак не была похожа на капитана Блада.
Пасюк ретировался за мусорные баки. Но, видно, хорошенько все обдумал, потому что собрал вещички и смылся…
Объявился он не скоро, когда уже настали холода. Насмерть перепуганный. Вскочил на подоконник. Знаками показывал, чтоб не шуметь.
— Спрячь меня, — шепнул.
— Что случилось? Милиция?
— Нет. Дератизация. Ну, крыс травят.
Яцек спрятал пасюка под кроватью за ящиком, в котором держал учебники, тетради и разные мелочи. Вечером сунул ему свой ужин. Утром, перед тем как уйти в школу, — завтрак. Вернулся раньше обычного. Удрал с двух последних уроков. Бежал бегом.
Время было обеденное, но дома никого. Дверь открыл пасюк.
— Пойми, не могу я у вас оставаться. Пошли, поговорим по дороге.
Вышли к остановке. Ехали на автобусе, потом шагали по бесконечным прибрежным лугам. Сгущались ранние зимние сумерки. Снег начал идти и перестал. Пасюк утром наелся, но у мальчика от голода подводило живот.
Яцек спросил, не прицепится ли опять милиция в связи с кражей в гастрономе: оттуда, как писали, пропало полсотни бутылок морского рома.
— Можешь не беспокоиться, — ответил пасюк, — у меня отличное алиби, не хуже, чем у твоего папаши.
Они брели, спотыкаясь на кротовинах. Становилось все темнее.
— Ты сейчас прямиком в море?
— Само собой.
— Может, напишешь?
По реке уже плыли льдины. Яцек с пасюком поднялись на деревянный помост. Пасюк был заметно возбужден — как всякий перед путешествием. Встал на задние лапки. Хвост сунул под мышку.
(А там дядя-квартирант…)
— Обожаю далекие странствия. Я из морских крыс, хотя и бродячих у нас в роду хватало.
Как раз приближалась большая льдина.
(Или детский дом…)
— Ну, — перевел дух пасюк, — мне пора. Поплыву.
Прыгнул на льдину и поплыл.
— Подожди! — крикнул Яцек.
История близится к концу. В конце очень бы пригодилась инспекторша. Ох, как нужно, чтобы она появилась, чтоб успела! Иначе… Эта зимняя река… А не появится инспекторша, тем хуже для нее — останется с носом.
Как быть с терпеливым гостем? Может, он чувствует себя обманутым, разочарован? Волшебные-то чары его и разочаровали. Гость рассчитывал, что выяснит… разберется… Хотел спросить, почему так… то есть он, конечно, понимает, но, честно говоря…
Гость… (Это женщина?) Так вот, гость… (Или мужчина?) А может быть… Очень рад, что ты зашел, как тебя зовут?
Некто страшно таинственный… Зажги вечером свечу, посмотри в зеркало, увидишь… Или посмотри в зеркало утром.
Мне кажется, следовало бы поговорить с гостем, кое-что ему объяснить. Дети собираются в парк на аттракционы. Мы пойдем с ними. По дороге и поговорим.
Мальчики идут на остановку. Подкатил автобус. Едем в парк, на аттракционы. Довольно долго. А там на подставках из труб уже стоят огромные репродукторы. Оглушают музыкой. Площадка огорожена барьерчиками. Только мы подходим — внезапные сумерки зажигают гирлянды разноцветных лампочек.
— Встречаемся здесь. А теперь можете…
Ребята ныряют в толпу. Занимают очередь перед кассами, усаживаются в креслица карусели. За той загородкой — комната смеха.
Сперва у одного мальчика вытянулась шея, потом он вдруг сам вырос, стал выше всех людей на свете. Потом у него изменилось лицо, он как будто повзрослел, а ростом стал поменьше.
— Ну что? Чего там?
Отвечает Кругляшка или Зютек:
— В обыкновенных зеркалах еще не то можно увидеть. Хотя бы у нас в группе, в умывалке. Надо только встать поближе к углу. Голова отламывается. Честно!
— Правда?
Большим, конечно, такого не увидеть. Но если нагнуться…
Гость… Может быть, предупредить вопросы? Спросить за гостя? Попытаться ему ответить?
— Почему в этом доме иногда все как в сказке?
В старых книгах написано, что были бывают поучительные, а сказки оказывают благотворное влияние. Значит, сказка способна творить добро. Своеобразными, однако, способами. Мельтешат какие-то старухи: одна в ватнике, другая привезла «что-то вкусненькое». Подходят люди.
— Что это? Что здесь творится?
— Добро. Взаправдашнее. Скорее всего, тут будет дом для детей.
— Да это ж на сон похоже. Такое может детям присниться. Давайте выясним: что может случиться наяву, а что во сне.
Это, кстати, нелегко сделать. Во сне тоже не всякое может случиться. Что происходит во сне?.. Ни египетский сонник, ни фрейдистские теории точного ответа не дают. Думаете, с детскими снами иначе?.. Очень трудно разобраться в том, что снится детям. У взрослых сны попроще. Например, одному человеку, который работает воспитателем в детском доме, иногда снится затерявшаяся в романтическом пейзаже — озера, туманы, лунные дорожки — крошечная фигурка. Эта крошка — сон ребенка. В джинсиках. Куда-то бежит…
Или другой сон. Какое-то здание — учреждение. Лабиринт коридоров. Просители в коридорах, служащие. Двери, двери, двери. Разные отделы. Таблички. Дверная ручка. За письменным столом сидит обыкновенная пестрая корова. Говорит человеческим голосом: — Я ориентируюсь в проблематике. Вопрос о детях надлежит…
Воспитатель проснулся в холодном поту.
Но мы-то сейчас на аттракционах, вон пещера ужасов, а рядом — в двух шагах, в броске мячиком, в трех выстрелах из духового ружья — настоящие плитки шоколада, и лимонад, и значки. Мы в городке аттракционов. Сшибаются маленькие автомобильчики, сыплются искры, вертится чертово колесо… Но уже возвращаются мальчики.
— Все здесь?
— Ага.
— Ну и как было?
— Здорово!
— А на чертовом колесе катались?
— Еще нет…
Люди стоят, ждут. При входе у всех проверяют билеты. Колесо подымает в… люльках, что ли, тех, кто уже сел. Люльки покачиваются в воздухе. Ожидающим говорят: «Детям одним нельзя». Потом колесо начинает крутиться. И все вертится вместе с крутящимся колесом…
Еще один вопрос гостя:
— А взрослые?.. Люди, у которых есть дети?.. Или те, что с детьми работают?.. Ведь взрослые…
Сядем-ка в люльку, гость. Чертово колесо крутится. Оно отражается в глазах детей, как в темных маленьких зеркалах. Крутилось бы колесо чуть помедленней, можно было б присмотреться к этим детям, которые стоят в полумраке, задрав головы.
Петух из дома напротив разбудил мальчика чуть свет. Мальчик встал — посмотреть, какая погода. Петух, видно, выбрался из курятника, а может, его позабыли там запереть. Сидел на заборе. Перья блестящие. Заря возвращала им краски, но глаза петуха еще затягивала белая пленка.
Вдруг мальчик увидел цыганский фургон. Воз приближался быстро, но совершенно бесшумно. Мальчик поковырял пальцем в одном ухе, в другом, подпрыгнул на одной ноге — не помогло. Хотя кузнечики и комариный звон уже были слышны. На передке воза сидели цыган с цыганкой, за оконцем промелькнули кудрявые головы, сзади дремал цыганенок. Головой он прислонился к желтой стенке фургона. Смуглые ноги болтались над землей.
— Ц-цу… ц-цу… — тихо понукал цыган лошадь. Лошади на копыта надели большие полотняные лапти. Колеса фургона тоже были обмотаны тряпками.
Через минуту фургон исчез в тумане, подымавшемся от реки. И петух куда-то сгинул. Рассвет был красный, как кровь птицы.
Люди потом много говорили о проехавших цыганах. Давно никто не видал цыганского воза. Его появление — как появление кометы войну — предвещало скорый конец войны.
Цыгане забрались в глубь леса. Все мальчишки быстро об этом проведали. Одному из них цыганка, которая вечером подошла прямо к садам, пообещала показать какую-то невиданную штуку за сахар, соль или на худой конец за черный «пайковый» хлеб.
Немножко хлеба ребята стащили дома, еще у них было несколько таблеток сахарина. Утром отправились в лес. Вообще-то им ходить туда запрещалось — в людей, которых видели на дороге, ведущей в лес, случалось, стреляли. Так что из дому смылись незаметно, шли через ольшаник, потом по торфяному болоту. Там по щиколотку стояла теплая вода. Дерн под водой прогибался. Из-под него выскакивали пузырьки воздуха и щекотали пятки.
В самом лесу было уже безопасно. Немного кололись сухие ветки. Ребята ходили, искали, боялись, что заблудятся. В лесу они бывали очень редко. Там приятно пахло, мухи были побольше домашних, с брюшками в мелкую черно-белую шахматную клеточку.
Цыганка появилась совершенно неожиданно. Сзади, тихо-тихо.
— Чего тут у вас?
Мальчики оробели, отвечали вежливо, хотя цыганка эта была совсем еще девчонка. Она взяла хлеб, прикинула на ладони.
— Мало, — сказала.
Тут появилась вторая цыганка, постарше, о чем-то они поговорили. Вторая, взрослая, похвалила, что принесли.
— Не видели, никто поблизости не крутился?
— Нет.
— А вы не проболтаетесь?
— Мы?!
— Подождите, я вам погадаю.
Гадала она по картам, знала все. Мальчики стояли кружком, почесывали ноги, молча слушали. Война должна была закончиться, а их ожидало счастье и богатство, но при условии сохранения тайны, иначе могла случиться страшная беда.
— Не верите? — спросила цыганка.
Ребята верили. Тем не менее она велела им начертить крест на маленьком светлом островке песка среди травы и капнуть на этот крест кровью. Достала ножик, кончиком уколола одного в руку, он даже не дернулся, не вскрикнул. Красная капелька медленно вспухла на ладони, оторвалась, впиталась в песок. Песок в том месте стал рыжий, как лисья шерсть.
Начали копать; под слоем песка оказалась земля, вся в путанице корней. Рыли палками, выгребали руками. Земля забивалась под ногти. Ямка понемногу углублялась.
Цыганка сидела с сигаретой в уголке рта, смотрела на них из-под сощуренных век. Затянулась в последний раз, окурок был маленький, но она его не выбросила.
— Не умеете, — сказала.
Встала, запустила в яму обе руки, шарила-шарила и вдруг подняла одну руку. На ладони лежала небольшая фигурка. Не то из вара, не то из черной свечи. (Хотя свечи, они ведь белые.) У фигурки были красные сверкающие глазки, кривые рожки. Толстые, какие-то клеклые руки сложены на животе. Сзади торчал хвостик из черного конского волоса. Мальчики попятились.
— Бенгоро, — сказала цыганка, тоже как будто испугавшись и удивившись, — большая беда неподалеку.
Самый маленький из ребят захныкал:
— Не хочу. Зачем мы сюда пришли…
Цыганка задумалась. Может, попробовать Бенгоро этого едой задобрить? Еда нужна, хлеб, сало, яйца. Сытый он спокойный. Никому не рассказывать. А его закопать. Он под землей бродит, где ни вздумается, и сулит беду.
— Чего-нибудь мы принесем, — пообещали мальчики.
— Только помните: никому ни словечка, а то никакая сила на свете не поможет.
Земля была горячая. Обратно шли лесом, по болоту, лугами, краем садов. Боялись ребята маленького цыганского черта. Еще больше боялись, что родители, или бабки, или тетки узнают про недозволенный поход в лес и отлупят. Никому ничего не сказали.
Комендантский час считался с восьми. Спать люди ложились рано. Ночью часто просыпались. Дети лежали в постелях, мокрые от пота. Тоже просыпались. Иногда, просыпаясь, кричали.
Один из мальчиков, которые ходили в лес, проснулся от внезапно накатившего страха. Однако никакой Бенгоро из темного угла не вылезал. Не мог он сюда добраться.
Очень тихо было в ту ночь.
Издалека, с улицы, донесся стук подкованных сапог. Шаги — уверенные, неторопливые — на минуту стихали и снова раздавались. Видно, те, что шли, останавливались.
Мальчик на цыпочках подошел к окну. Окно заслоняла черная бумажная штора, но сбоку осталась щель. Мальчик эту щель сделал пошире. Перед домом остановилась фигура в смоляном мундире. Рядом — трое в касках, с автоматами на изготовку. Черный упер руки в бока. Задрал голову к луне, которая светила откуда-то из-за дома, фуражка, выгнутая как седло, съехала на затылок.
— Богородица, пресвятая Дева, я никогда не буду врать, буду слушаться старших, упаси меня от беды, — молился мальчик.
Сердце, казалось, росло у него в груди, давило на желудок, пол под ногами стал теплый и потный.
На улочке было светло почти как днем, только совсем пусто. Даже травинки в щелях тротуара не колыхались. Мальчик вдруг подумал, что его видят с улицы, хотя нет, это было невозможно.
Черный в фуражке седлом опустил голову, обвел взглядом деревья, палисадники, запертые калитки и ворота. Ослепшая, с зашторенными глазницами окон улочка молчала как могильный склеп.
Снова застучали сапоги. Мальчик сглотнул вязкую слюну. Черные шли по улочке и как будто уменьшались. Опять остановились, уже не такие большие. Сбоку фуражка седлом показалась выросшими на черной голове рогами.
Мальчики были еще маленькие, но дома за ними особенно не присматривали. Гуляли где хотели: во дворах, на улице, на лугах. Карчмареки стянули у отца сигареты, Весек — три яйца у крестной. Припасли немного хлеба. Снова улизнули из дома.
На этот раз цыганка встретила их почти как своих. Повела извилистыми, запутанными тропками в глубь леса. Там была полянка и маленький родничок. На полянке несколько цыганят и костер. Костерок небольшой, без дыма.
— Здесь будет лучше всего.
Хлеб цыганка быстро разделила между ребятишками. Закурила сигарету, вынула толстый граненый стакан. Наполнила его до краев водой из источника. Прикрыла тряпочкой. Перевернула вверх дном. Вода не вылилась.
— Послушайте, — сказала она.
Вода в стакане шумела, как в маленьком стеклянном улье.
— Нехорошо, — огорчилась цыганка. Выплеснула воду и поставила стакан на землю. Старательно выбрала одно яйцо, посмотрела на свет. «Вроде в этом», — пробормотала. Стукнула о край стакана. Скорлупа треснула. Цыганка накрыла стакан передником. Ветром передник прижало к руке. Цыганка высвободила руку.
Желток и белок вылились в стакан, рядом лежал цыганский чертик. Мальчики вытаращили глаза.
Цыганка одним глотком выпила яйцо. Подобрала упавшие на землю хлебные крошки. Худая она была. Нос как птичий клюв. Мальчикам объяснила, что яйцо пришлось выпить для их добра.
По словам цыганки выходило, что Бенгоро долго странствовал под поверхностью земли. По пути, конечно, огибал камни, заглядывал в кротовьи норы, не пропустил ни одного кладбища. Наружу вылезал где хотел.
— А чего он нам может сделать? — спросил Весек.
— Он может вселиться в человека и в тебя может вселиться.
Подошел черномазый парнишка, босой, тоже хотел чего-то показать. Торговлю хотел затеять, но цыганка его прогнала.
Потом она снова вела мальчиков вертлявыми тропками. Лес манил царскими кудрями и земляникой. С опушки цыганка показала колокольню костела и вокруг нее город. Ребята знали, как добраться до своих домов, но поспорили, в какой стороне остался цыганский табор.
Если в ту ночь в лесу горел костер, он, должно быть, сверкал красной точкой во тьме, как зоркий звериный глаз.
На следующий день на рыночную площадь въехали три грузовика с жандармами. Жандармы сидели в касках, с автоматами у колен. Городок сразу притих и опустел. Люди украдкой выглядывали из-за занавесок.
— Будут брать?
— Может, не будут…
— Ждут чего-то.
Потом прикатил броневик и четырехместная амфибия. Машины уехали в сторону леса. У амфибии заглох мотор, она осталась. Возле вертелся водитель. Поднял спереди железную крышку. Копался в моторе.
Ребята осторожно подошли поближе. Им было интересно поглядеть на машину. Водитель потребовал воды. Получив, сказал: «Хорошие мальчики». Даже поговорил с ними, коверкая польские слова. Объяснил, что главное: навести порядок. Он, другие солдаты и офицеры за это кровь проливают. Он тоже был когда-то мальчиком, якобы даже — судя по фотографии — похожим на Весека. Если б Весек родился в нескольких сотнях километров отсюда, как знать… А за сведения о цыганах можно бы получить хорошее вознаграждение. Кучу денег, и велосипед, и часы.
Тем не менее мальчики отошли и ничего не сказали. Со двора Карчмареков виден был лес.
— Поймают их?
— Неизвестно.
Листья акации дрожали в горячем воздухе. Где-то под землей странствовал маленький цыганский черт. А может, и нет. Точно ничего не было известно. Даже, уцелеют ли эти цыгане. Мальчики сидели на поленнице. Примолкли. Ссутулились, как взрослые.
Штуку эту один пацан получил от железнодорожника. Железнодорожник за сто шагов кланялся его матери и часто спрашивал, не нужно ли ей чего. Раз сунул малышу в руки что-то круглое, блестящее. Фрукт. Но не яблоко. Где-то стащил; где — не сказал, и что дает — даже не объяснил.
— Что это?
— Эй… мое!
— Покажи.
Мы обступили малыша. Такие же, как он, и чуть постарше.
— Ого…
— Мое.
— Дай подержать!
— И мне!
Старший Карчмарек взял, подбросил, шарик взлетел вверх, яркий, легче резинового мячика, и упал в подставленные руки. Малыш ныл, чтоб отдали, но мы сказали, что отдадим после. На окнах, выходящих во двор, стояли горшки с петуниями, а в распахнутых оконных створках отражалось небо, синее, как вода после стирки. Пахло акациями и паровозным дымом. Собиралась гроза. А земля была очень теплая.
— Дашь попробовать?
— Он сказал, чтобы я сам съел.
— Чуть-чуть можно. Никто ему не скажет.
Мы шли по дорожке одичавшего сада. Карчмарек нес; голова опущена, волосы упали на лоб. Мы подбегали, заглядывали ему в руки.
— Красивый!
— Если б мне дали…
— Железнодорожникам хорошо!
Тропка стала пошире, потом сузилась, потом сорняки снова расступились в обе стороны.
— Я попрошу, может, и вам даст.
— Попроси.
— Он еще не возвращался.
Возвращался он обычно через этот сад, напрямик, так что мы уселись у края дорожки. Карчмарек положил фрукт в траву. Шарик прямо светился, ни на что не похожий. Только одна вмятинка на нем была, вроде черной звезды. На эту звезду заполз муравей. Весек его смахнул.
— Хорошо бы он всем дал!
— Если есть, может, и даст.
— Попроси его, ладно?
Поднялся ветер. Пальцами босых ног мы прорывали в земле канавки. Перед нами был железнодорожный путь. Рельсы блестели, хотя начинало темнеть.
— Дай, а когда он нам даст, мы тебе дадим.
— Пускай сперва даст.
— Ну да-а-ай!
— Не дам.
— А мы тебе сейчас не дадим.
Он хотел взять, но Весек его оттолкнул. Хотел отнять, но Карчмарек его стукнул.
— Я ма-а-а-ме скажу-у…
— Иди, иди, жалуйся!
Он побежал с ревом. Рубашка вылезла из штанишек. Мелькали, таяли в темноте босые пятки. Карчмарек вытащил ножик, разделил поровну. Пальцы стали липкие от сока, и он их облизывал.
Мы возвращались обратно. Шли медленно. Впереди дома и сады. Дома вырастали. Загорались огни.
— Не надо бы… не надо бы у него отнимать.
— А чего он воображал?
— Я не хотел брать.
— А вдруг бы железнодорожник этот и вправду нам дал?
— Дурак, ничего б он не дал.
— Можно было подождать.
— Горький какой-то…
— С кожурой потому что.
— Сами захотели.
— …наверное, это грех.
Во дворах кричали ребята — чуть поменьше, чем мы, и чуть побольше, — играли в прятки, в салочки. Женщины снимали с веревок белье. Веревки тянулись поперек дворов как телеграфные провода. Застучали крупные капли дождя.
— Вымой руки.
— Я уже мыл.
— Ешь.
— …
Пол под коленками твердый. «…Господи, прости меня…» А по пустым бельевым веревкам тем временем уже летела весть: на железной дороге аресты.
Спустя несколько дней фамилия того железнодорожника появилась на столбе среди других фамилий. В списке тех, «кого первоначально предполагалось помиловать».
Мы были еще совсем маленькие.
Космалиха согнулась над грядками, к улице задом. Рядом вертелся ее племянник, Пырей. Пырей нас заметил.
— Эй!..
— Чего?
— Давайте сюда!
Нам-то не все равно, зашли в огород. Ветки яблонь свисали довольно низко, но нагибаться не приходилось.
— Можете помочь, — сказала Космалиха.
Мы выдергивали махонькие растеньица с двумя листочками и вьющимся бледным корешком. Космалиха нас похвалила. Красивый был у нее огород. На границе тени летал махаон. Грядки подымались в горку, а шоссе заслоняли листья смородины. Очень тепло. На небе облака.
У забора остановилась Весекова крестная. Тоже похвалила Весека, что помогает. Космалиха откинула со лба прядь волос. Подошла к забору.
— Что новенького? — спросила крестная.
— А ничего. Живем помаленьку.
— Почему на хор перестали ходить?
— Времени нет, — вздохнула Космалиха.
— И к обедне сегодня не приходили.
— Что поделаешь. Нету времени. Я к заутрене бегаю, в шесть.
— Жалко. Ксендз такую красивую проповедь сказал, про безбожников, про Вольтера.
— И чего говорил?
— Хорошо говорил, красиво. Про них-то плохо, а говорил хорошо.
Подул ветер, раздвинул ветки на смородиновых кустах. Весек глянул. Глаза у него заблестели.
— А я чего вижу, — похвалился.
— Где?
— На дороге.
Но ветер дунул разок и улегся — пока мы с Пыреем обернулись, уже ничего не было видно.
— Что ты видел?
— Шло чего-то.
— Да ну, чего там могло идти…
Крестная Весека разговаривала с Космалихой. Слышно было, как на рыночной площади булькает репродуктор. Слова сливались. Мы ничего не могли разобрать.
— Принесли б водички! А? — сказала Космалиха.
Пырей взялся за дужку бадейки с одной стороны, мы вдвоем — с другой. Свободные руки вытянули для противовесу. Вода выплескивалась на ноги, оставляла на дорожке темные следы.
— Так и живем.
— Что ж! Жить надо.
— Мне пора, — вздохнула крестная.
— Хорошо, когда хоть огород свой есть, — подытожила Космалиха.
Мы нагнулись над грядками.
— А я чего видел, — шепотом тянул свое Весек.
Пырей оглянулся на тетку и быстро взобрался на дерево. Весек полез было за ним.
— Ветки поломаете! — крикнула Космалиха.
Пришлось слезть.
— Вроде идет чего-то, — признал Пырей.
— Ясно, идет, — вскинулся Весек.
— Толком не разглядишь — пыль.
— На что хоть похожее?
— Отсюда вроде как на дороге гусеница, большая-пребольшая.
— Ну, ребята, — перебила нас Космалиха, — подергаете еще немножко, дам редиски.
И мы снова стали дергать маленькие сорняки с круглыми листьями, с остренькими листьями и похожие на крошечные елочки. Пырей уже учился в школе, но и у него времени было полно, потому что здание школы уже с месяц как заняли под склад.
Опять появилась Весекова крестная. Шла быстро.
— Пленных ведут, — сказала.
Мы побежали навстречу. Люди смотрели, но близко не подходили. Уступали идущим дорогу. Пленные шли очень медленно, шаркали ногами. Заняли всю мостовую. С боков конвойные с автоматами. Сами чистые-аккуратные, а пленные обросшие.
— Зимой, наверное, взяли…
Бурые лохмотья шинелей волочились за ними в пыли.
— Ноги какие толстые, — удивился Весек.
И правда, у многих ноги и руки были такие толстые, что не помещались в штанинах, в рукавах. Кожа отливала желтовато-синим.
Откуда-то сбоку, кажется, из окошка, где жил ветеринар, взлетела кверху булка, за ней вторая. Булки были золотистые, посередке с вмятиной. Сверкнули на мгновенье на солнце, как попки ангелочков, и упали в середину толпы.
Колонна остановилась возле магазина. Часть конвоиров вошла внутрь. Лавочник и тогда, в те годы, торговал разноцветной газировкой, а было тепло.
Пленные сели на мостовую. Вдруг поднялась суматоха. Один из конвойных выстрелил. Народ бросился врассыпную, но через минуту все успокоилось. Зеваки снова подошли поближе, только еще осторожнее. Потом оказалось, что за оградой, которой был обнесен ничейный участок, спрятался Новачек и по водостоку выкатывал буханки хлеба.
Хитрый Новачек все здорово рассчитал — выбрал такое место, чтоб его не могла достать пуля, и хотя искали человека, который выкатывал хлеб, не у кого было спросить, кто такой и куда скрылся.
Когда последние конвоиры выпили воды, один потребовал, чтобы пленные запели. Покрикивал на них, показывал знаками — так понятно, что даже мы с Весеком сообразили, чего он хочет. Если запоют — получат обед.
— Может, они… — начал Весек.
— Дурак, — оборвал его Пырей. — Конечно, понимают, да знают, что он только шутит.
Пленным приказали встать. Они встали. Велели идти. Пошли. По дороге на запад был Космалихин огород. Середина мая, ну и там зеленела рассада, взошла морковь, капуста, цвели тюльпаны.
Один из конвойных открыл калитку, другие стали загонять в нее пленных. Те спотыкались, но протискивались по двое, по трое. Поместились все. Когда их потом выгнали, в огороде ничего не осталось, даже цветов. Съели весь старательно возделанный огород.
— Кто его знает, может, к рождеству все закончится, — сказал Новачек.
Весек закашлялся.
— И отец бы твой вернулся. — Новачек нагнулся, задумался. — Кто его знает, может, и впрямь вернется.
Края проруби отливали темно-зеленым. Рыбы со спины были черные, а животами поблескивали. Некоторые подпрыгивали, потом опять лежали неподвижно. При свете спички карп как будто на мгновенье задумался. Разевал рот, облизывал губы, но так ничего и не сказал.
На излучине сверкнул и погас фонарик. Что-то постукивало по льду.
— Не, ничего, там тоже лед долбят — выудить чего-нибудь к празднику, — сказал Новачек.
На обратном пути мы видели следы на реденькой пороше. Отверстия во льду были маленькие и глубокие, без дна. Вода в них — черная и спокойная. Когда уже отошли прилично, снова сверкнул фонарик. Видно, кто-то выпустил его из рук — свет мелькнул как желтая комета, падающая в сухие заросли.
Давно уже наступил вечер и комендантский час. Новачек велел, чтоб дома сказали: «Были у меня», зачем волновать людей. Спрашивал, довольны ли мы.
— Вы нас еще когда-нибудь возьмите, — попросил Весек, — или одного меня.
— Посмотрим. Если не протреплешься.
Новачек выглянул из-за угла первой улицы. «У, черт», — шепнул.
Подул ветер, обсыпал ледяной крупкой. Шаги приблизились, но через минуту стали удаляться. Новачек закурил сигарету. Махнул рукой.
— Да не такие уж они страшные.
Мы свернули на тропку позади домов.
— Держи, — Новачек протянул Весеку рыбину, — будет вам в сочельник к ужину.
У Карчмареков стоит на квартире лейтенант. Вообще-то он не лейтенант, а унтер-офицер; лейтенант — это так, из вежливости. Да и неплохой вроде мужик. Немного говорит по-польски. Может, силезец или хотя бы австрияк. Намекает, правда, что родные далеко, что праздник. Родители Карчмареков боятся, как бы не приперся в сочельник.
Он говорил, что у них тоже есть колядки. Одна начинается так: «О, танненбаум, о, танненбаум».
— Говорит, его дети вывешивают чулки. Утром глядят, а в чулках подарки, — рассказывает младший Карчмарек.
— Хитренький, чего захотел!
— А если даст, тогда как?.. Лучше, чтоб у них пропадало?
— Попробуй только возьми!
— А ты что, отцу пожалуешься?!
Рано еще, но уже появляются созвездия, которые, кажется, пахнут ванильным сахаром. Скрипит на ветру позолоченная тарелка у парикмахера над дверью. Карчмареки несут противни, взяли взаймы у ветеринарши. Барабанят по ним пальцами. Белинская хвастается, что у них будет много струделей[1].
— А с чем?
— Ну, с повидлом. И с маком тоже.
У матери Карчмареков с матерью Белинской свой разговор: про сахар и сахарин. Сахару не достать. А если подвернется, жуть сколько запрашивают. Вроде у лавочника есть, и он приторговывает налево, да сахар подозрительный. Кажется, его с сахароварни выносят — значит, не мешочный сахарок, а порточный.
Весека послали к крестной. Идем вместе. Весек говорит:
— А если сахарину положить вместо сахара, тогда что? Сахарин тоже сладкий. Мама сказала.
Мы давим ледяную корку на луже.
— А откуда ты знаешь, — говорит еще Весек, — может, на рождество и правда будет конец. И… если отец вернется, уж он точно сахару привезет… и шоколаду.
Остается всего день или два. Послезавтра… завтра сочельник. Карп плавает у Весека в тазу. Сверху такой складненький. Зеленовато-черный, но устал, должно быть, то ли уже ослаб — время от времени показывает кремовое блестящее брюхо.
На улочках нам попадаются формы для пирогов. Чуть не на каждом шагу. Уже полные, прикрытые полотном и бумагой. В руках у женщин, у мальчишек.
Встречаем малявку Яблонского. Он бежит домой, через минуту показывает нам в подворотне «тещины языки», которые можно надувать. Еще выносит разноцветную цепь.
«Лейтенант» этот — унтер-офицер — подошел тихонечко сзади. «Бум!» — крикнул Карчмарекам и ну смеяться, что мы его не заметили. Ушел.
Наконец и Карчмареки дождались причетника.
— Слава Иисусу.
— Во веки веков. Мы уж думали, не придете.
— Вон сколько домов, пока все обойдешь…
Облатки тонюсенькие: с яслями, с ангелами. Есть и цветные.
— А?..
— Сколько можете, — отвечает причетник.
Когда свет падает сбоку, на облатках все хорошо видно. А на свет посмотришь — почти ничего. Причетник тоже считает, что не сегодня-завтра… Слыхал от одного, верный источник…
— Желаю вам того же, чего и всем, — говорит причетник на прощанье. — Всем людям доброй воли.
Уходит. Постукивает палкой, палка блестит на морозе.
— А немец этот мне вчера говорил, что и они уже сыты по горло. Домой хочет вернуться, — рассказывает мать Карчмареков.
Их отец кивает головой.
— Тоже в конце концов человек. Они тоже люди.
Елка у ветеринара красивая. Из «надежных рук» — значит, не из богуцкого леса, где расстреливали.
В сочельник вечером высоко в небе фурчит самолет. Наверное, «наш» — недаром появился с первой звездой.
Начинает сыпать мелкий снежок. За его пеленой постепенно исчезает вилла гестапо.
В сочельник в обоих костелах поют «Gloria, gloria»[2].
Вечером братья Карчмареки удирают из дома, зажигают бенгальские огни, бегут по двору, опережаемые снопами искр…
На первый день рождества родители Карчмареков пригласили и мать Весека. Она приходит под вечер. Весек умытый, чистенький. Когда взрослые садятся за стол, старший Карчмарек говорит, что мы-то как раз могли б пойти к Весеку.
— И верно, чего им тут болтаться, — говорит его отец.
— Только чтобы… — соглашается Весекова мать.
— Нет, нет. Мы будем спокойно играть.
Мать Карчмареков отрезает нам еще пирога. Мы берем картонные коробочки.
Идем. Несем коробочки с надписью «Оловянные солдатики» и еще одну, с наклейкой, на которой римский воин. В коробочках оловянная пехота.
Оказывается, «лейтенант» в сочельник не приходил.
— Может, своих испугался?
— Может быть.
Может, он потому не пришел, что еще их боялся. А хотел прийти, может быть, потому, что уже боялся Карчмареков, и Новачеков, и других.
— А дал вам чего? — спросил Весек.
Оказывается, в кухне возле Карчмарековых чулок он в сочельник повесил только свои носки. Мы входим к Весеку в квартиру.
— Мать думала, от отца хоть письмо придет к рождеству.
— Ну и что?
— Могло б прийти через Красный Крест, но не пришло.
На столе белеют тарелки, на тарелках — остатки рождественского ужина. Зажигаем свет. От света в комнате сгущается темнота за окном. Мы занавешиваем окно. Убираем тарелки, крошки. Белые кости, обглоданный рыбий скелет. Громоздим горы из книг. В расщелинах между ними — окопы.
Расставляем солдатиков. Тщательно прицеливаемся.
— Убит, убит! Не жухай! — кричит Весеку старший Карчмарек.
— Интересно, какая будет погода.
— С чего ей быть плохой.
— Старые люди… — начал Гжибовский и замолчал.
— В январе самолеты низко летали, видать, весна будет дружная.
— А танк в оттепель — не к добру…
— Ничего, вешний лед недолог.
Карчмарек-отец поднял стакан:
— Ну… чтоб весна пришла.
Горела керосиновая лампа — электростанцию отбили, но она еще не работала. У Карчмареков собрался народ, сидели, разговаривали. Конфорки на чугунной печке раскалились докрасна. Было тепло.
Новачек рассказал про одного — неученый был, а толковый, золотые руки, для людей старался, почти четыреста мин разрядил, но до круглой цифры не дошел.
— Старые люди говорят, — вставил Гжибовский, — «с концом января фронт уходит за моря».
Мы с Весеком и братьями Карчмареками сидели в углу возле табуретки. Вытряхивали порох на листок из тетради. С листка ссыпали в маленькие рыльца пушек.
У Карчмареков была коллекция разных порохов. Желтый, артиллерийский, похожий на солому, такие макаронинки с семью дырочками; прозрачные черные квадратики и кружочки. Эти — от винтовочных гильз. Были даже редкостные виды меленького зеленоватого пороха из патронов от английских автоматов.
Мы затолкали по комочку бумаги в дула двух пушечек из гильз. Весек вытащил спички. Поджег. Фукнуло, посыпались недогоревшие крупинки. Оловянным солдатикам закоптило мундиры, а один конник перевернулся.
Весеку снова досталось от матери за то, что разбирал снаряды. Он еще не забыл обиды.
— Когда родители умные, они хоть винтовочными разрешают играть. А если нет — конечно, возьмешься за снаряды.
Карчмарек-отец и его гости сидели за столом, потягивали самогон и запивали ячменным кофе.
— Ну, с того броневика, что стоял под лесом, лавочник уже открутил колеса. Мужикам для телег продал.
— А если б так и пушку открутить?
— Э, какой от нее толк? На дышло не пойдет, тяжела.
Тем временем сестра Карчмареков, сосунок еще, начала кряхтеть.
— Ммм… мм…
Мать взяла ее под мышечки, перевернула, распеленала и посадила голой попкой на каску с двумя молниями SS.
— Старые люди говорят, — отозвался Гжибовский, — и войне приходит конец.
Весек вздохнул:
— А меня мать мало что солдатским ремнем лупит, вчера так обозлилась — не посмотрела, каким концом бьет. Снаряды-то снаряды, но от этой пряжки…
Задрал рубашку, показал — и правда, от пряжки «Gott mit uns»[3] остались синяки.
Лампочка под потолком висела таинственная и темная. В ней отражались красноватые отблески от печки и желтые — от керосиновой лампы. Пламя почему-то вытянулось и стало коптить. Карчмарек подкрутил латунный винт.
— Ну, еще по одной. Чтоб не поздней апреля. Я бы съездил в Берлин или в Гамбург, чего-нибудь привез.
Опрокинули. В горле у Гжибовского забулькало. Он перемогся, проглотил. Задумался. Новачек заговорил:
— Знать бы, что дальше. Все порушилось. Одни говорят, так и будет, другие — будет иначе. Было б хоть радио, послушали бы.
— По радио вроде говорили, утрясется.
— Или хотя б газеты.
— Один, я слыхал, купил где-то газету. Но только соседям дает.
— Всяк к себе гребет.
— Лишь бы погода установилась. Будет вёдро, скорей все закончится.
— Теперь-то уж так и так закончится.
— А все же, если погода, быстрее.
Новачек закусил хлебом с солью:
— До чего ж глупые есть люди. Я слыхал, один нашел фаустпатрон. И знает, что можно стрелять, да не знает как. Взял точно винтовку, упер ствол в плечо и выпалил.
Мужчины рассмеялись, а женщины зашептали:
— Царствие ему небесное…
— Старые люди, я так считаю, много знают и понимают… — Гжибовский опять задумался и, помолчав, добавил: — А может, и нет.
Мы во второй раз зарядили пушечки. Мать Карчмареков посмотрела на нас сердито:
— Снова навоняете в доме, опять мне проветривать и холоду напускать.
Тогда мы побежали на улицу. Там были и другие ребята. В густеющем сумраке пускали трубочки с порохом. Лучше всех горели тоненькие, зеленоватые. Их запускали из-под башмака, они шипели и описывали в воздухе петли, оставляя за собой хвосты сладковато пахнущего дыма.
— Хоть бы уж отец вернулся, — сказал Весек. — С матерью тяжело, ничего не понимает.
А погода была такая.
Хуже всего в первые недели — мало снегу, сильные морозы. Тогда даже мать Весека разжигала сырой торф тротилом, который остался на немецких складах. Такие брусочки — желтоватые, горькие. Без взрывателя тротил не рвался и горел хорошо. Сильно дымил.
А потом-то уж погода переменилась. Началась оттепель, в воздухе больше не пахло зимой. Снег еще лежал тонким покровом, но уже пора было зацвести вязам, тополям. Руки не мерзли…
Нашу школу опять выгнали из школы. На перемене явились: один в тирольской шляпке и двое в мундирах. Шли, и вокруг все замирало. Лавировали по коридору, где мы подставляли друг другу подножки; на шляпке колыхалось перо.
После звонка учительница долго не приходила, наконец в коридоре застучали ее каблуки. Она вошла в класс и сказала:
— Наша школа временно закрывается. Положите карандаши и ручки в пеналы. И резинки спрячьте, и тетради. Чернила возьмите с собой…
Наш класс был в конце коридора. Мы выходили последними. Перед нами шли, а за нами коридор затихал и пустел. Учительница с журналом под мышкой впереди. Не свернула в учительскую. Пеналы грохотали в ранцах и сумках.
— До свиданья, дети, — сказала учительница.
— До-сви-да-ни-я, — ответили мы на лестнице.
Днем по улице в сторону школы проехали грузовики. У каждого за кабиной была печка. В гору их толкал древесный газ и слабая надежда. На грузовиках везли ящики. Еще ящики подвозили на телегах.
Школьная сумка из серого полотна лежала в углу. Той осенью старший Карчмарек где-то раздобыл подпольную газету. По этой газете мы понемножку учились читать, она была на тонкой папиросной бумаге, страшно секретная и интересная. Считать учились на дивизиях: от двадцати девяти дивизий отнять два раза по четыре дивизии…
— Дурак, кто же считает все вместе, простые и танковые.
— А знаешь, сколько вчера бомбило Берлин?
— Ну сколько, сколько?
— Тысяча двести.
— Подумаешь! Тысяча двести это совсем не много.
А пока что вдоль школьной ограды ходили часовые в касках, с которых скатывались капли ноябрьского дождя. Мы несколько раз подходили, издалека смотрели на школу.
Как-то на улице нам повстречалась учительница:
— Утром придете ко мне. Захватите тетради и карандаши.
Мы гордились, что у нас будут конспиративные занятия, как у гимназистов. Утром, по дороге, внимательно осматривались по сторонам. Навстречу шел жандарм. Карчмарек шепнул, чтоб не обращали внимания. Мы сошли с тротуара. Жандарм был слегка навеселе и велел сказать ему «Гут-морген».
Во дворе столкнулись с Каськой Янышек и Мрочковской. Сделали вид, будто их не знаем. В дверь постучали тихонько. Три раза. Учительница усадила нас вокруг стола.
Мужа у нашей учительницы не было. Волосы она собирала в пучок, как все школьные учительницы. Для маскировки на окнах стояли пеларгонии.
— Везет старшеклассникам, — вздохнул Карчмарек-младший, когда тайный урок закончился. — Учились бы мы в старших классах, были б харцерами. Харцерам хорошо. Они на сборах обчищают машины.
У часовых, которые охраняли школу, видно, была стирка. Ударили первые заморозки. Под порывами холодного ветра фуфайки с кальсонами размахивали рукавами и штанинами, словно норовя удрать.
В начале января учительница сказала:
— Фронт двинулся!
Мы-то уже знали, еще бы, мы с Весеком и Карчмареками давно знали и готовились, но фронт прокатился над подвалами домов.
А вскоре заиграли перед школой медные трубы — оркестр пожарников.
— Ребята, — говорил директор, — ребята, теперь, когда пришла свобода…
В зале было холодно. Мы переминались с ноги на ногу. Учительница парами повела нас в класс. Коридор был обшарпан больше, чем осенью, а в классе все осталось как прежде. Только парт мало. Кто мог, втиснулся, остальные — на полу. Поэтому казалось, учительница чуточку выросла.
— Ребята! Некоторые из вас немножко занимались, другие нет. Но вы наверняка многому научились сами…
Пол был холодный, но вскоре с башмаков у нас потекло.
— Ребята, — говорила учительница, — фронт уже не слышен. Постепенно мы начнем забывать о войне. Вы будете играть в мяч на спортплощадке. Нашу школу никто никогда уже не выгонит.
Учительница разволновалась. Мы сидели тихо, но не все слушали внимательно.
— А вы там чем забавляетесь? — спросила учительница. — Вы… Вон ты, сзади…
— …
— Да! Ты! Я к тебе обращаюсь!
— …
— Встань!
Встал.
— Чем ты там забавлялся? — снова спросила учительница.
Тот мальчик покраснел. Учительница сказала строго:
— Ты почему прячешь руки за спину? Дай сюда, не то я тебя выгоню.
— Я больше не буду, — пообещал Вишневский.
— Я сказала, что выгоню, значит, выгоню, — нахмурила брови учительница и сделала шаг в его сторону.
Ребята, которые сидели с Вишневским, стали просить: «Не выгоняйте!»
А у Вишневского была граната. Чеку из гранаты он вытащил. Если б отпустил рычажок, сразу бы бабахнуло.
Учительница разозлилась. Подошла. Вырвала у него эту гранату и выбросила в окно.
Карликового пинчера-крысоловку мы ненавидели давно. Отчасти потому, что раз он ни с того ни с сего укусил младшего Карчмарека за ногу. Но в основном за то, что такие номера сходили ему безнаказанно.
Мы были во дворе, и вдруг за помойкой что-то зашуршало. Показался настороженный блестящий глаз и ухо. Собачонка чего-то жрала.
— Вон, — шепнул Весек и показал пинчера Карчмарекам.
— Спокойно…
Мы медленно приближались, осторожно ступая по промерзлой бугристой земле. Думали его окружить. В последнюю секунду он удрал.
— Догоняй!
Около кучи бревен пинчер остановился и затявкал. Лапами, точно руками, уперся в маленькую трибуну. Верхняя половина туловища торчала из-за этой трибуны. Ну прямо речь держал на иностранном языке. Когда мы подошли, припустил трусцой.
На мгновенье он скрылся за насыпью узкоколейки, выскочил возле садов. Отощал за эти несколько дней, одни уши остались. Бежал на удивление шустро. У забора мы его чуть не поймали. Но очень уж широкие были между досками ограды щели. Пинчер протиснулся в одну. И отступил — на заранее подготовленные позиции.
Карчмареки бежали, задевая за ветки, сзади пыхтел Весек, а пинчер неутомимо удирал. Хвостик, вернее, обрубок хвостика поджал — как будто его вообще не было. Мы отстали метров на пятьдесят. Глаза у нас слезились от мороза, поэтому собачонка по временам сливалась с сухой травой и листьями.
Потом пинчер выбежал на поле. Сбавил прыть. И виден был лучше — в поле еще лежал снег. Стал забирать вправо. Нам совсем немного до него осталось. Весек бросил ком земли, но промазал.
Пинчер бежал к мосту, а луг перед мостом был еще заминирован.
— Как бы не задел, — сказал старший Карчмарек и остановился.
Мы присели за деревьями; коричневая спинка крысоловки теперь передвигалась с осторожностью. Хотя уже смеркалось, можно было разглядеть проволочки на взрывателях. Мины ставили кое-как, наспех.
— Сегодня не убежит! — заверили Карчмареки.
Пинчер пробрался среди мин, дальше побежал по кривой, по-прежнему слегка забирая вправо. У моста еще стоял солдат с флажком, но танков и бронемашин, которыми мост был забит, как не бывало, иногда только проедет мотоцикл.
Если бы пинчер пробегал здесь неделей раньше, та «фройляйн», которая до конца верно сопутствовала мужу, возможно, забрала бы его с собой. Если б дня четыре назад, он мог бы, к примеру, угодить под какую-нибудь пушку с длинным стволом, трясущуюся по брусчатке за «зисом», набитым солдатами в ушанках.
На рыночной площади нам опять показалось, что пинчер в наших руках. Он кружил перед разбитым транспортером. Транспортер брюхом осел на землю. Колеса у него отвалились. Спереди в броне было отверстие с рваными краями.
Крысоловка запрыгнул внутрь. Карчмарек быстро снял куртку, заткнул отверстие. Мы вскарабкались на капот. Сиденье водителя было в разводах запекшейся крови. Воняло бензиновой гарью и чем-то еще.
Но оказалось, что другой снаряд пробил дыру сбоку. Пинчер был уже на противоположной стороне площади около бетонной тумбы с объявлениями. И снова исчез, но теперь уж мы догадались, что он сделает круг и вернется к себе.
К нам присоединялись другие ребята, которые тоже видели крысоловку. Кто с палкой, кто со штыком. Тумба была вся белая от объявлений и плакатов. Свекольного цвета листки с цепочками фамилий застряли где-то под коркой из клея и бумаги.
Всей гурьбой пошли к вилле, мимо которой совсем недавно лучше было не ходить. Там еще висела надпись. Буквы остренькие. Когда-то нам говорили, что они называются «готический шрифт». Надпись была продырявлена пулями.
Калитка сорвалась с петель. В узком проходе между грядок из-под ног разлетались перья. В доме под каблуками хрустело стекло. Пинчер как ни в чем не бывало сидел около разбитой печи.
Здесь он почувствовал себя уверенней и визгливо залаял, но, получив обломком доски, заскулил и стал вертеться на месте, приволакивая заднюю лапку.
— Ну что?
— Давайте поиграем, как будто это наш заложник, — сказал Карчмарек-младший.
— Да ну… лучше выведем из дома и к стенке.
Мы набрали щебня.
— А как его возьмешь? Укусит…
Не укусил. Видно, боялся. Дрожал — то ли со страху, то ли от холода, а может, просто так, как все карликовые пинчеры… Был еще противнее, чем раньше, когда, самоуверенный, пучеглазый, злобный, трусил на поводке.
Мы несли его по комнатам, где на стенах остались светлые пятна от картин. Брюхо у него было ввалившееся, но теплое. Постепенно он становился собакой. Скулил…
Потому только он пережил этот день и последующие.
Карчмарек-старший знал, что они должны выйти из какого-то дома на этой улице, но не знал из какого. Вернее, сначала должны все собраться, а уж потом отправиться. Из-под снега торчали сухие стебли. Солнце потихоньку скатывалось к низкому забору.
Первым явился один с белым узелком.
— Смерть, наверное, — сказал Весек.
Потом пришел Еврей, уже с горбом, с пейсами, сразу видать, что Еврей, а чуть погодя — Улан. На Улане был кивер с орлом. Саблю он нес в руке. Шагал быстро, за ним несколько пацанов, но поменьше нас, так что мы пристраиваться не стали.
Только Улан свернул в садик перед домом, как послышался и мгновенно превратился в оглушительный рев шум моторов. Над улицей пронесся самолет. Разом зачихали зенитки, застрочили автоматы и пулеметы. И с того дома, где на чердаке устроили наблюдательный пункт шесть русских девушек, градом посыпались золотые гильзы.
Минуту спустя самолет вернулся. Летел медленней, моторы захлебывались. Волочил по небу толстые темные хвосты дыма. Еще стреляли, но уже поменьше. Гильзы, подкатившиеся к нам, были теплые.
Из домов повыбегали люди. Со всех сторон слышалось «сукин сын». С третьего этажа кто-то крикнул:
— Недалеко! На горках разбился!
Карчмарек бросился первый, Весек споткнулся. Полоса на небе указывала путь: через две короткие улочки в поле к пригоркам. Но подул ветер, и полоса искривилась. Мы бежали напрямки, ветки хлестали по лицам, кого-то мы обгоняли, кто-то обгонял нас. Слюна во рту сделалась кисло-горькой. Мы замедлили шаг, навстречу облаком плыл пар, мешал дышать. На горку первым взобрался Карчмарек и крикнул сверху:
— Там!
Милиционеры и русские солдаты растягивали редкую цепочку заграждения. Кричали, чтобы близко не подходить.
Дым был черный, пах бензином. Ветер снес его на другую сторону. Из кабины самолета торчало что-то черное, похожее на руку. Показались знаки на фюзеляже — жирные черные кресты. Белая обводка в огне пожелтела.
Цепочка кордона растянулась, расширив круг.
— Назад! — кричали милиционеры.
Пришлось немного отступить. Народу все прибывало, тени голубели и размазывались. Смеркалось. Кто-то кричал:
— Господи-и-и!
— Эй, пошли туда! — сказал старший Карчмарек.
— Господи-и-и! У-у!..
Человек, который кричал, корчился на земле возле изгороди. Одежда обгорела, лицо было похоже на кусок сырого мяса. Тело на спине ярко-розовое. Его придерживали.
— Не могу-у-у… у-у…
Подкатил, подпрыгивая на мерзлой земле, «виллис». Обгоревшего втащили на заднее сиденье. Он метался как рыба. «Виллис» развернулся и уехал.
Мужчины, стоявшие с нами рядом, набивали табаком гильзы в медных машинках. Качали головами:
— Здорово его опалило.
— Может, оклемается…
— То ли да, то ли нет.
Подбежали колядчики.
— Кто, кто? — стали спрашивать. — Ой ты! Неужели он?
— Вы что, его знаете?
— Конечно знаем.
Обожженный раньше ходил с колядчиками. Собирался и сейчас да раздумал, решил, ему уже не пристало. А колядчикам этим дал переписать «роли».
В самолете рвались боеприпасы, милиционеры оттеснили нас еще дальше. Мы стали искать место, откуда лучше видно. Люди отошли к пригоркам, разбились на кучки. Переговаривались:
— И зачем полез?
— Может, чем поживиться хотел, пока другие не подоспели?
— Кто смел, тот и съел.
— Не, он не такой.
— Руки, может, зачесались?
— Навряд ли, он бы подождал.
— А вдруг спасти хотел?
— А сколько они людей пожгли?!
— Может, он, как увидел, захотел.
Столб дыма выпрямился и порозовел. Мы теперь смотрели издалека. Колядчики стояли близко, они были намного старше нас, лет по пятнадцати, по шестнадцати, наверное. Говорили про самолет, какой он был, и про этого обожженного. Вроде все знали, как было дело, но каждый немножко по-своему. Кто-то сказал:
— Знаю я его!
— Да ну, он бы никогда…
И тоже каждую минуту спрашивали: почему, зачем?
Самолет уже догорал, на небе поблескивали звезды, скрипел снег. Народ расходился. Мы шли за колядчиками. Проходили мимо больницы, но криков обожженного слышно не было. В одном доме горели на елке свечи. Где-то пели припоздавшие колядки.
Колядчики вошли в сени. Старший Карчмарек прошмыгнул за ними, мы остались под окном. Видно было плохо, но история про пастухов и короля, который убивал детей, нам была хорошо известна. Мы ждали, когда выступят Смерть и Дьявол.
Вернулся Карчмарек.
— Выгнали?
— Не-а! Ты что?!
Возможно, все-таки его выгнали. Карчмарек сказал, что играют слабо и путают роли.
В других местах во время оккупации патриоты в кино не ходили. У нас не ходил никто. Потому что кинотеатр сгорел еще в тридцать девятом.
Когда привезли первый после войны и в нашей жизни фильм, Весек вспомнил, что Белинская задиралась и ябедничала. Она как раз гуляла одна и делала вид, что не обращает внимания.
— Она еще ничего не знает, — пожал плечами Весек.
— А вот и знаю, — сказала Белинская.
— Все равно тебе места не будет.
— Нет, будет.
— Пошли, — кивнул мне Весек, — пусть она остается. Мы для себя займем.
Шли не спеша, улочки были пустоватые. Забраться внутрь сквозь широкие оконные проемы без рам ничего не стоило. У стен цвели крапива и чистотел. Щебень колол пятки. Кое-где были следы от шальных пуль. Поджидая Белинскую, мы разглядывали дыры в штукатурке.
— Смотри, от станкового пулемета.
— Дурак, это от обыкновенного автомата!
— Много ты понимаешь!
Кое-что, однако, мы понимали. И пяти минут не прошло, как явилась Белинская. Мы устроились на груде штукатурки и кирпичей лицом к экрану, намалеванному на стене. Экран был весь в разводах сажи, а над ним плыли облака. Тени стали длинными.
Погодя Весек приказал Белинской:
— Мы пойдем, а ты, если кто вздумает сесть, говори, что занято.
— Чего захочу, то и скажу, — ответила она.
Мы вылезли наружу через пролом в заржавленной железной ограде. И побежали в пожарное депо, где на самом деле должны были показывать фильм. У входа толпились взрослые и дети. Были Пырей и все Карчмареки.
— Ну, вот и войне конец. А когда следующая, не говорили? — спросил Гжибовский у лавочника, который уже обзавелся огромным приемником «Телефункен».
Лавочник ловко маневрировал в толпе. Через минуту высунул голову:
— Знаете, я не слушал. Не получается чего-то. Наверное, двадцать восьмая лампа внизу барахлит.
— Эй, поживее! — кричали сзади.
Нас внесло внутрь. Стульев в депо не было. Ветеринар, аптекарь и начальник милиции сидели на пожарной телеге. Киноаппарат стоял на столе. Он ни на что не был похож. Ну, может, чуть-чуть на пушку. Маленькую пушку с толстым стволом.
У человека, который его обслуживал, вид был такой, будто он ни при чем. Грыз то ли щепочку, то ли спичку и поплевывал.
— Начинай, начинай, — кричали со всех сторон.
Вперед протиснулся директор школы.
— Граждане, — начал он.
Стало немного потише, но вскоре опять раздались голоса:
— Начинай!
— …мы одолели гидру, — подытожил наконец директор и протянул руку. Перед стеклянным глазом аппарата висела лента.
— Ножницы.
— Ножницы… ножницы, — понеслось по депо.
Ножниц не нашлось. В конце концов директор перерезал ленту перочинным ножиком.
Еще какое-то время человек у аппарата гремел большими жестяными кругами. Свет погас, потом на экране из простынь вдруг заплясали цифры и знаки, а потом — взрывы. Фильм был немой, и взрывы беззвучные. Появились немецкие солдаты, а под конец — флаги трех цветов: белого, серого и черного. Кино было про освобождение Франции.
Обратно возвращались с ребятами. Мостовая уже остыла. Фонари не горели. Только за окнами желтовато светились шведские электролампочки.
Навстречу попалась мать Белинской:
— Мою не видели?
— Н-нет… не видели.
Когда она пошла дальше, мы с Весеком свернули в боковую улочку. И пустились бегом.
Белинская была еще там. Она заснула. В развалинах кинотеатра пахло ромашками и жасмином. Тени от стен были черные, а между ними все зеленое и голубоватое.
У ног Белинской вертелась мышка в штанах на помочах. С большими ушами и смешной мордочкой. Эту мышку мы знали по какой-то старой картинке.
На лугу еще остались незасыпанные воронки от снарядов. Коза Духа спустилась по откосу, сжевала затесавшийся в воронку сорняк. Мы сидели на лугу. Божья коровка пригнула к земле травинку и улетела на небо принести нам хлеба.
Кто-то подходит по меже. Вроде Карчмареки, но пока еще не видно. Волосы у Карчмареков светлые, в пшенице их не разглядишь. Весек лежит на боку, грызет колосок.
— Ну и жара!
— А я люблю, когда жарко.
Если прищурить глаза, солнце выкидывает во все стороны дрожащие змейки. Если совсем закрыть и повернуть к солнцу лицо, видишь только красное.
— Глядите, чего у нас есть, — говорят Карчмареки.
— Что это?
— Штука такая, еврейская.
Странная штука. Черная, похожая на оторванный каблук. Один малый дал. Дух говорит, что внутри бумага огромной силы и на ней знаки.
— Они это себе на лоб надевали, — рассказывает старший Карчмарек.
— Пошли расколотим!
Рвем зубами — не получается, слишком большая. Набираем камней. Ложимся на землю. Бьем камнем. Не поддается.
— Для чего им такие?
— Говорю, на лоб надевали, когда молились. Ты что, никогда не видел?
Бог из синагоги — мы это знали и раньше, когда евреев еще не вывезли, — в родстве со Святой Троицей. Вроде он был богом-отцом и одновременно как будто всего только его дальним родственником, к тому же виноватым, что убили сына. В квартире на первом этаже — вся семья в шапках. Раскачивались, сидя. Сквозняк гнул пламя свечей.
— Чего это они?
— Молятся.
— В шапках?
…Или праздник Тела Господня. Очень жарко. Очень много людей. Крестный ход. Звонят колокола. Толкотня. На каменной ограде можно сидеть. Бледно-голубое небо. Ксендз под балдахином. Золото; желто и бело. Девочки раскидывают цветы. Дальше, за оградой, — столы с леденцами на палочках. А еще дальше — прошмыгивают евреи. На руках повязки, на повязках звезды, почему-то похожие на зимние. Вернее, контуры звезд.
Солнце очень высоко. Железная кровля костела ослепительно сверкает.
Сидим на лугу, вспоминаем.
— Был такой старик, огурцами торговал. Не сказать чтобы жадный, подкатишься — давал иногда рассолу, задаром.
— А Шмуля нашего помните? — говорил Весек. — Не любил я его. Подлиза, ябеда.
— Может, кто вернется.
— Мама считает, навряд ли. Хоть кто-нибудь мог бы уже вернуться.
Дух говорит: его бабушка рассказывала, что спросила раз у одного еврея, чего ихний бог плохо им помогает. Советовала даже помолиться нашему.
— А он что?
— Он вроде, что бог бессмертный, а бабушка ему… Не, я точно не помню.
Жена Новачека вспоминала: «Они говорили: только бог может нам помочь». Мы спорим, сидя на лугу, всякий ли бог бессмертный.
Дух утверждает, что боги бывают разные, но настоящий — бессмертный. А вот людей бессмертием обеспечить не может.
И еще Карчмареки рассказывают, что их родители носили еду к стогу, где прятались эти… ну, из семьи сапожника. Отец Карчмареков пообещал сыновьям всыпать по первое число, если кто подойдет к стогу, но старший Карчмарек и без того знал.
— Я тоже знал.
— Ничего ты тогда не знал.
— А вот и знал!
Насчет бога — правда ли он бессмертный — у нас тоже нет единого мнения. Но что люди смертны — это да, это уж точно.
Люди смертны, и были смертны. Смертные люди по-настоящему мало чем могли помочь, да и долго помогать не могли. Новачеки, к примеру, два месяца — благо был свободный подвал. Но смертные из-за такой помощи становились еще более смертными. Новачекам повезло…
— Одни больше боялись, другие меньше…
— Уж я бы…
— Дурак ты!
День — кажется, накануне того дня, когда им всем велено было явиться. Беготня. Раздача вещей.
— Подушки могут пригодиться. Пользуйтесь на здоровье. Вернемся, заберем.
— …
— Нет, нет — не беспокойтесь.
Одна сестра, которая почему-то не попала в список, хочет пойти за другую. Чтобы той, другой, не идти. Две бегающие по двору еврейские девушки. Перебранка в квартире на третьем этаже. Крик в квартире на первом. В тот день к вечеру стало очень душно…
Маленькие мальчики во дворе, перед ними ряды окон. Тени в окнах. Хлопанье дверей. Подул ветер. Стегнул по голым ногам.
— Домой!
Шествие.
— Уже идут.
Шли по мостовой, но пока еще не наши, не из нашего города. Другие. Незнакомые. Шли к вокзалу, запыленные, пейсатые, с узлами. Строем, но неровно. В шапках… Вспотевшие лица.
Дух схватился за веревку от козы. Штуковина эта, похожая на каблук, — лежит.
— Был бы ножик…
— Я уже пробовал, да только конец сломал.
— А правда, внутри ихние молитвы?
— Молитвы, я точно знаю.
— А может, это грех?..
Рузя, та сестра, которая осталась — как потом рассказывала жена Новачека, — ну совсем ума решилась. Жена Новачека ей говорит, чтоб сидела тихо, а та будто и не ей говорят. Жена Новачека раз на нее прикрикнула, но больно громко-то не покричишь. Да еще Новачека, на беду, не было дома. В конце концов ее такое зло взяло, что она подумала: «Ну и пусть идет на свою погибель». Хотя и боялась, что Рузя проболтается, у кого была. Но на следующий вечер, когда чуть стемнело, согласилась. Вышли они с Рузей. Шли садами, подальше от домов. Боязно было: луна и довольно светло, а ведь комендантский час.
На дороге еще опаснее. Слава богу, что ни души.
И вдруг: сидит какой-то под деревом на обочине. Рузя заколебалась. Жена Новачека ей, чтоб не смела. «Это наш, — говорит Рузя, — я его знаю». В общем, подошли. Он сидит. Сидит и не оборачивается. Рузя ему вполголоса: не видал сестер, или матери, или отца, или хотя бы Шмуля, ее брата?
Он — ни звука.
Она тряхнула его за плечо.
Как рассказывала потом жена Новачека, он вовсе не спал, он был мертвый. Когда Рузя схватила его за плечо, голова у него свесилась, будто он этой головой кивнул и показал, куда они пошли…
Жара. Мы сидим на лугу.
— Пошли поиграем в салочки.
— Неохота.
— Ну в прятки.
— Дурачок, где ты будешь прятаться?
Волосы у нас прямо золотые от солнца. Показался паровозный дымок, приближается к станции.
— Мне надо идти, — говорит Весек.
— Ну пошли.
— Ух ты, земля горячая…
Все разутые. Нам нравится, когда тепло, бегать босиком. Тропинка мягкая. Выходим на дорогу, потом идем по железнодорожной насыпи, по мелким камушкам. Рельсы жгутся. Мы снимаем рубашки. Идем почти нагишом.
— А знаете, — говорит старший Карчмарек, — евреям обрезали кожицу.
Мы оглядываемся, не видит ли кто, и показываем друг другу. Ни у кого не обрезано.
Когда-нибудь на небесах мы обретем наши нагие тела, и наденем белые рубашки, и будем бессмертны.
Еще мы говорим о том, был ли Иисус Христос евреем. У евреев были темные волосы, а у Иисуса — нет. И еще Карчмареки препираются, кто из них и в каком месте оставил на лугу эту «еврейскую штуковину».
На вокзале запах дыма от поезда. Стоят двое с чемоданами. Озираются. Пусто. Увидели нас.
— Ребята! Ребята!
Подходим.
— Скажите, вы не знаете…
Мы, разумеется, знаем, и объясняем, и даже хотим помочь нести чемодан. Идем через вокзал. Мужчина спрашивает, как тут у нас, в нашем городе, живется, потому что они здесь будут жить.
— Жить можно, — резонно отвечаем мы.
Женщина мужу вполголоса:
— Симпатичные мальчики… Такие беленькие…
Пахнет дегтем. В треугольнике под крышей станционного здания круглое, пламенеющее на солнце окно, точно всевидящее око.
Мы стоим на мосту, сколупываем засохшие комочки смолы с перил, смотрим: со стороны леса идут Карчмареки с двоюродным братом, который недавно к ним приехал.
Хотя трудно сказать: идут — больше похоже, Карчмареки этого двоюродного брата ведут. Он, самый маленький, посередке; чего-то они ему говорят. Подходят. Весек спрашивает:
— Где были?
— Да там! — махнул куда-то за спину Карчмарек-младший.
Брат их, малышонок этот, стоит как вкопанный и дрожит. А глаза будто ничего не видят.
— Что это с ним?
Старший Карчмарек показывает на младшего:
— Это все он: «Возьмем его, возьмем, что нам, жалко?» А я говорил…
— Ты сам согласился, — защищается младший.
— Может, ему по шее дать? — предлагает Весек.
Карчмареки пожимают плечами. Возможно, они уже пробовали, да не помогло.
Солнце садится, Карчмарекам боязно идти домой, за этого братца три шкуры могут содрать.
— Ну скажи что-нибудь… — просит старший Карчмарек.
Малыш молчит.
— Чего захочешь, дадим, правда-правда, только скажи, хоть одно словечко, какое-нибудь.
Тот все дрожит. Карчмарек-младший рассказывает, как было дело. Пошли сразу после обеда. Знали, что в лесу будут откапывать. Карчмареки даже подумали: а вдруг знакомых? Добрались наконец до этой поляны, а тут на них какой-то мужик: «Вас только не хватало! Марш домой!»
Они чуть не повернули назад, да обидно стало, что такой путь прошагали зазря. Обогнули поляну, зашли с другой стороны. Оттуда было хуже видно, потому что и дальше, и немного кусты загораживали. Трупов вытащили уже порядком, женщины плакали, но не особенно. Те, что вытаскивали, были в противогазах…
Да, в военных таких, с резиновым хоботом. И в перчатках. Карчмареки подползли поближе, двоюродный брат был сзади, они думали, там одни только кости, — все, что вытащили, было закрыто брезентом.
Люди в противогазах как раз вытягивали из ямы женщину. Волосы длинные, значит, женщина. Лицо у нее было — черное только. И без глаз. Тут сзади что-то шмякнулось. Карчмареки оглянулись: двоюродный брат лежит.
— Если б не я, — говорит старший Карчмарек, — ты бы удрал, не стал откачивать.
— Никуда б я не удрал.
— Нечего было вообще его брать!
— Откуда я мог знать, что он такой.
— Ты, — толкает малыша Весек, — скажи чего-нибудь.
У старшего Карчмарека уже руки опускаются, но он ведь не просто старший — он здесь самый старший. Задирает малышу подбородок. Говорит спокойно:
— Ну, уже все прошло… Ты что, никогда мертвецов не видал?..
Лес и вправду далеко на горизонте, полоска пальца в два шириной. Бревна, из которых мост, пахнут смолою. Лето.
Что же делать? Как его, такого, вести? Карчмареки еще храбрятся, но, похоже, вот-вот заревут. А если попробовать водой обрызгать или хоть у берега с ним побродить, вдруг поможет?
И мы спускаемся с ним вниз, цепляясь за кусты бузины, которая растет на откосе. Вода темная. Очень тихо. На западе облако — кажется, что кровавое, но спокойное. Плюхнулись в воду лягушки. Пескарь светлой змейкой метнулся от берега. Наши лица приближаются к неподвижной воде. Отражаются в ней.
Малыш вдруг завопил, вырвался и бросился бежать. Мы за ним. Догнали только возле рыночной площади. Он тяжело дышал. Но уже его отпустило.
— Потому что вы меня пугали! — сказал он Карчмарекам.
— Когда, когда?! — кричали братья. — И не думали!
Мы шли, дымя теплой пылью сточных канав. Втолковывали малышу:
— Никому ничего не говори. Ничего не случилось.
Он кивал головой. Было ему лет семь. Здесь, на улицах, лето было еще взаправдашней, чем около моста, и ничего плохого произойти не могло. Перед домами стояли люди, разговаривали, курили.
Здесь даже в прошлые годы в такие летние вечера часовой перед виллой гестапо сидел на стуле, ослабив ремешок каски.
Директор вошел и шепнул учительнице на ухо. Учительница дала задание и вышла. Мы сидели по трое за партой. Учебников было мало. Все поставлены в ряд, корешками к доске.
Дверь учительница оставила открытой. С директором в коридоре стояли ветеринар с женой. Оба в темном, серьезные. Что-то говорили, а учительница кивала головой. Кроме них, в коридоре никого не было. Пусто и солнечно. Где-то хором декламировали стихотворение.
— Стрелецки-и-ий, — вполголоса позвал Лясота.
— Чего?
— Стреле-е-ец, застрелись.
— Сам… сам застрелись, — выпалил Стрелецкий.
Дух укусил Епископа.
Вернулась учительница.
— Послушайте! — сказала она.
Мы приготовились слушать.
— Завтра в класс придет новенький. Фамилия его — Муха. Он много пережил в войну. Отец погиб, остальных родственников, всю семью… никого у него нет. Его взяли к себе ветеринар с женой, им хочется, чтобы он обо всем забыл и чувствовал себя хорошо. И чтобы в школе никто его не дразнил. Вы любите донимать новеньких, но я надеюсь…
Подняла руку Каська Янышек:
— А Топольский хвалится, что его дядя с тетей были в подпольной организации. А я знаю, что их просто так расстреляли, как заложников.
— Скажи лучше, что тебе завидно…
— Ни вот столечко. Папа, пока его не увезли в Освенцим, был вместе с Топольскими. Папа вернулся, папа рассказывал.
— Ребята, — сказала учительница, — некрасиво ссориться. Покажите задание.
После уроков нас уже поджидал Весек. Дух обещал принести ему марки. Весек собирался марками торговать. Стал рассматривать.
— Да ну, только из Генерал-губернаторства[4]. Гитлеров везде полно.
— У меня и другие есть, — сказал Дух.
— Эти?! Дурак! Польские?
— Ну и что?
— Их всюду навалом, можешь оставить себе.
Мимо проходили ребята из «А» класса. Кто-то крикнул:
— У Духа жирное брюхо.
Дух кинулся в погоню. Загрохотали деревянные пеналы. Дух нырнул следом за обидчиком в подворотню, и оба исчезли.
Марки остались. Польские были без зубчиков. На каждой справа — нормальные дома, посередине — черточка, слева — развалины.
Весек еще раз все пересмотрел. Покачал головой:
— Не стоит брать.
Домой шли вместе. Высоко в небе плыли мелкие белые облачка. Была весна, и кое-кто уже ходил в школу босиком.
— А к нам в класс завтра новенький придет, — похвастался Карчмарек-младший.
— Откуда?
— Не знаю. Учительница сказала, у него всех поубивали. Ветеринар с ветеринаршей взяли его к себе.
— Родственник, что ли?
— Нет, так взяли.
— Интересно, марки у него есть? — подумал вслух Весек.
Мы шли, перебирая палками по штакетнику. Штакетины отвечали прямо как автомат.
— Муха. Его Мухой звать, — добавил погодя Карчмарек.
Муха пришел перед самым звонком. Привела его ветеринарша, а учительница посадила на первую парту, потому что росточку он был небольшого. Зато ресницы длинные. Одели его ветеринар с ветеринаршей нарядно. Сидел Муха смирно, не вертелся, поднимал руку, отвечал хорошо.
— Да ну, какой-то он… — прошептал Карчмарек-младший.
Епископ оплевал Духа. Учительница поставила обоих в угол.
На переменке мы обступили Муху. Одни спрашивали, откуда он, другие на всякий случай обещали, что он еще увидит, чего будет.
Муха пожимал плечами. Окна в классе были открыты, цвела первая сирень.
— А я умею ходить по стене, — вдруг сказал Муха.
И пошел.
Наискосок.
Всем этот Муха понравился, и никто его потом не дразнил.
Стоят в аллейке женщины, рядом детская коляска.
Мы с Весеком и Карчмареками присели на оградку. Слушаем.
Когда в лохань льется горячая вода, подымается пар и ничего не видно. Когда Фельская добавила холодной, туман рассеялся, а дно лохани поднялось кверху. Фельская попробовала рукой. Закрыла глаза. И почувствовала в воде круглоту плечика, и почувствовала скользкий от мыла затылочек. И будто зашлепала по воде ручонка. А ведь Фельская всего-навсего затеяла постирушку…
— Когда немножко подрастут, все ж полегче… — говорят женщины.
Мимо проходят люди с белыми астрами в горшочках. Откуда-то пахнет палеными листьями, горят в плошках надгробные свечи.
Или же… Услыхала Фельская крик в саду перед домом. Бросила все дела. Выбежала. Везде пусто, тихо. Только ветки колышутся, только один сук сломанный, будто минуту назад кто-то с него свалился.
— А в школу пойдут, — говорят женщины, — один хочет учиться, другой не хочет.
— Иногда и ремнем нужно, — вздыхает мать Карчмареков.
Или… чистила Фельская кастрюлю. Блеск навела — ну прямо зеркало. На дно посмотришь — все видно, да так ясно… Дверь в комнату открыта. Как будто сыновья Фельской сидят за уроками — тени в кастрюле. Тени поднялись из-за стола. Пошли к двери… Теперь такой не купишь. Старая хорошая кастрюля…
— Такая жизнь, — кивают головами женщины.
— А подрастут — за ними только глаз да глаз.
— Ну а ваша малышка как? — спрашивают у матери Карчмареков.
— Хорошо, грех жаловаться. Быстро растет.
— Я вот тоже, — разоткровенничалась мать Весека, — в войну иногда проснусь, положу руку на подушку, говорю: отзовись хоть словечком. А его… а мужа нет. Нетушки.
По аллейке идет викарий. Подходит, останавливается. Все: слава Иисусу.
— Это что у вас за сход? — спрашивает викарий. — Стоят, гляжу, женщины, о чем-то судачат. О чем, интересно?
Поворачивается к нам:
— А, и мальчики слушают. Так о чем разговор?
— Разговор о чем? О счастье и злосчастье.
— От злосчастья, — учит викарий, — самое лучшее — молитва и смирение.
— Э, откуда вам, отец, знать, что для женщины самое лучшее, — вырывается у одной.
— И что для женщины самое важное, важней всего на свете, — добавляет мать Весека.
Возможно, викарий знал, что самое важное и что самое лучшее, возможно, знал, а может, и не знал. Смутился, обиделся. Отошел.
Перед домом могильщика стоит его велосипед. Викарий осматривает велосипед, проверяет. Подоткнул сутану, из-под нее неожиданно показываются брюки. Уезжает.
На шее у викария белый воротничок, будто тугой ошейник.
(Потом, спустя несколько лет, викарий купит себе мотоцикл «Ява».)
Или же… спрашивала Фельская у своих детей, куда они идут и зачем. А в ответ слышала только, что они уже не дети; тогда она им, что скажет отцу, но они уже отца не боятся. Ждала их Фельская к обеду, ждала к ужину. Не пришли. Машина, услышит, проехала, и снова тихо. Шаги патруля за окном, заслоненным черной бумагой. Ночью они возвращались, после комендантского часа возвращались. Возвращались, а неизвестно было, вернутся ли.
— С малыми детками — горе, с большими — вдвое, — говорят Фельской женщины.
Мать Карчмареков достает бутылку с молоком. Кормит маленькую; день теплый, не скажешь, что начало ноября. Малышка выпячивает губки, сосет. В бутылке вскипает пена. Небо уже темное. Люди мимо еще проходят, но лица их быстро исчезают в сумраке. Язычки пламени на могилах вытягиваются, коптят, клонятся от ветра.
— Послу-у-у-шай… Ты веришь, что покойники могут приходить? — шепчет Весек.
— Немножко… немножко верю.
Или… Уже после войны, недавно, Фельская вдруг проснулась и села впотьмах у окна. Смотрела прямо перед собой. Тогда они подошли к забору. А говорили, что их нет… Фельская сразу их узнала, но крикнуть не могла. Сама не знает, как очутилась на улице. Они рядом, только протяни руку. Повернулись и пошли, но шаги неслышные. Она — за ними. Идет, а догнать не может. Куда-то они ее вели… И хоть бы сказали: «Оставьте нас, мама, в покое». Нет, ничего не сказали. Пропали.
— У обоих головы в крови. О господи! Господи! — всхлипывает Фельская.
— Прошлого не воротишь, — утешают ее женщины, — не плачьте.
И обнимают Фельскую, и плачут. Тихонько переговариваются:
— И хорошо, оно к лучшему, что не догнала Фельская сыновей. Куда б они ее завели — разве что в такой дом, где врачи добрые, а санитары сильные.
Мы стоим с Весеком и Карчмареками. Перед нами женщины. Возле них коляска с малышкой. Женщины утирают слезы. В глазах у маленькой огоньки свечей отражаются голубым.
Мать Карчмареков поправляет ей шапочку. Она хлопает глазками, осматривается по сторонам и тоже начинает плакать:
— …а-а-а…а
Пырей взял нас на рыбалку. Велел зайти в воду и загонять. Сеть была маленькая, связанная из веревочек. Дырки все разные, возможно, поэтому мы не могли ничего поймать. Рыба-то должна была быть. В сорок пятом, когда у людей были гранаты и тротиловые шашки, плавала по реке серебристыми косяками. Пырей тянул сеть со старшим Карчмареком, на нас покрикивал.
Мы шлепали им навстречу. Руками загребали воду. Холод пробирал до костей. Наконец и Пырей с Карчмареками замерзли.
На обратном пути нам попалась крестная Весека. Без нее бы, наверное, было лучше, но она дала каждому по яблоку и по образку. Стала рассказывать про рыб. Костистый лещ — так по ее словам выходило — предназначен дьяволу. Иной раз можно увидеть, как сатана гоняется за ним в камышах. Зато щука сама чуть ли не святая. В голове у нее из костей лестница, крест, гвозди, молоток, клещи. В общем, страсти Христовы. Еще крестная говорила, что нужно чтить бога.
Мы слушали, а Пырей, самый из нас старший, корчил рожи и чего-то бормотал. Крестная была глуховата. Грязь у нас на коленках превратилась в песок и понемножку обсыпалась. В воде уже отцветали водяные лилии и желтые кувшинки. Лихо торчали вверх бархатные головки рогоза.
В ту осень Весеку очень хотелось стать прислужником, прислуживать при литургиях. И ксендз его взял. Весек научился отвечать по-латыни. Кроме того, узнал, что знак рыбы имел тайный смысл.
Крестная радовалась, что Весек оказался такой способный. Она чувствовала себя в ответе за его душу. Раз намекнула Весековой матери, что, возможно — хоть это и страшно трудно, — ее сын когда-нибудь станет примасом или на худой конец каноником.
Наш приходский ксендз привез колокольчики. Никелированные, по шесть на одной рукоятке. Прислужники из-за них тишком переругались в ризнице. Вышли вшестером, очень торжественно. Ксендз последний. Заиграл орган.
— Братья мои, — говорил ксендз с амвона, — ширится безбожие.
Люди пели: «Мы жаждем бога, пресвятая Дева…» Двенадцать деревянных апостолов, покрытых позолотой, стояли навытяжку. Лица их были повернуты в сторону главного алтаря.
После проповеди рука Весека начала потихоньку перемещаться в сторону этих колокольчиков. Его сосед не зевал. Оба схватились разом. Колокольчик звякнул. Ксендз от алтаря пытался краем глаза увидеть, что происходит.
Весек отпустил. Сосед успокоился, на что-то загляделся. Может быть, молился? Улучив момент, Весек щелкнул его по лбу и схватил колокольчики. Произошло это так быстро, что, кажется, никто в костеле, даже крестная на первой скамье, ничего не заметил.
До конца спокойно простояли на коленях, драться собирались потом, но неожиданно вмешался Пырей. Взял и стукнул Весека. Силы были неравные, Весек стал обзывать Пырея и едва унес ноги.
Вечером, однако, Пырей сам пришел. Свистнул из темноты. Весеку было страшновато, но Пырей завлекал:
— Иди, ничего я тебе не сделаю.
На всякий случай Весек подходил боком, остановился в двух шагах, но оказалось — напрасно.
— Чего надо?
— Увидишь, — сказал Пырей.
Мы перешли по шпалам узкоколейки темнеющий, уже вечерний мост.
— Мать меня выдерет, — отговаривался Весек.
— Ничего тебе не будет, — успокаивал его Пырей.
В саду у крестной пахло увядшими листьями. Дом стоял темный, только в одном окне розовело слабенькое зарево — от лампадки перед образом.
— Если б я попросил, она бы мне дала, — сказал Весек.
— А мне нет, — объяснил Пырей, — мне б не дала. Да и собака тебя знает.
Что Весеку оставалось делать? Влез на дерево и нарвал темно-фиолетовых слив. Пырей был намного нас старше; по правде говоря, мы его не любили. Ему бы только командовать.
Еще он таскал у своей сестры юнрровские[5] сигареты «Кэмел» с желтым верблюдом. Рассчитывал когда-нибудь протыриться за ним на небеса. Сквозь игольное ушко.
И уроки в первый раз мы прогуляли из-за Пырея. Утром увидели: стоит у входа на школьную спортплощадку. Под курткой с правой стороны прямоугольные очертания книг и тетрадей. Еще была у Пырея сеть.
— Зачем взял? — спросил Весек.
— Как зачем? — удивился Пырей.
— Не, я пойду в школу, — решил Весек.
Мы с Карчмареком-младшим стояли в сторонке. В окнах школы отражалось солнце.
— Боишься?
— Чего мне бояться?
— Хочешь идти или нет?
— Если они пойдут, и я пойду, — подбородком мотнул в нашу сторону Весек.
— Да им небось слабо́.
Звонок мы услышали, когда были уже далеко. На лугу стрекотали последние кузнечики. Трава привяла, пожухла. Расстелили на берегу сеть. Пырей для прочности кое-где довязал веревочки из расплетенных парашютных стропов. Мы зашли в воду — раз, другой, третий. Тени стали короткие, как на большой перемене.
— Вот бы щуку поймать. Интересно посмотреть, — сказал Весек.
— Да ну! Чего там смотреть! — пожал плечами Пырей. — Хотя… я видел в газете. Рисунок такой: щука — империалист.
— Щуку господь бог сотворил в день четвертый вместе с другими рыбами.
— Откуда ты знаешь? — спросил Пырей.
— Ксендз говорил.
— Э-э… Ксендз, ксендз…
— А тебя, скажешь, не бог сотворил? — не сдавался Карчмарек.
— Дурак! Может, сотворил, а может, и не сотворил. Ты знаешь, кто такой Дарвин?
Про Дарвина мы уже слышали — правда, разное.
— Он говорил, что человек произошел от человека, а тот человек — от обезьяны.
Пырей вытащил из-под куртки учебник по естествознанию. Он учился в седьмом классе. В учебнике действительно были разные обезьяны и портрет старика с большой белой бородой.
Мы посмотрели, еще несколько раз впустую закинули сеть. Вдруг оказалось, что уже очень поздно. Смеркалось. Мы боялись, что все откроется. Припустили вприпрыжку по сырому лугу.
Наутро в школе Весек сказал, что его тоже отлупили, хотя не знаю, правда ли ему снился наш волосатый предок Дарвин, скакавший с дерева на дерево.
— Все из-за этого Пырея, пусть только мне попадется, — грозилась мать Весека.
Пырей не попадался. Весек обещал, что из школы «больше никогда-никогда…». На рыбалку отправлялись Карчмареки, а Весек вроде бы шел в «кружок» для прислужников. У нас были палки, веревки и поплавок.
«Кружок» — не школа. Из школы в том году Весек действительно не убегал.
А все потому, что уж очень нам нравилось ловить рыбу. На червяка, на хлеб, на проволочные крючки. Вытаскивать из воды. Рыбины метались бы по песку. Рука чувствовала шероховатость чешуек. А мелочишку можно кинуть в стеклянную банку с водой. Пусть себе плавает в банке.
Течением сносило поплавки из пробок. Вода была цвета пепла. Несла пожолкнувшие листья. Вдруг поперек легла длинная тень. Мы подняли головы: на другом берегу стояла крестная.
— Мать знает, что ты здесь?!
Весек сделал вид, будто голос с той стороны не долетел, и вежливо переспросил:
— Что, извиняюсь?
Мы с Карчмареками стали кричать, что да, знает, сама велела. Крестная еще с минуту постояла, посмотрела. Пробка старшего Карчмарека начала подрагивать, приплясывать на мелкой волне. Крестная ушла. Но на Весека нагнала страху.
— Скажет.
— Может, не скажет.
— Я лучше пойду.
Чем ближе подходили мы к домам, тем сильней беспокоился Весек. А «кружок» и так давно уже должен был закончиться. «Может, сказать ксендзу, что я перепутал время», — прикидывал Весек. Старший Карчмарек сомневался, стоит ли.
— Тогда я зайду в костел.
— Зачем?
— Просто так.
Мы зашли с ним. Тоже помолились. На всякий случай, впрок. Нам было хорошо известно, что человек в конце концов умирает. Карчмарек-младший даже собирал картинки со святыми.
В костеле было холодно и очень тихо. Слева бог-отец сталкивал ангелов в огонь. Справа, на картине, где было избиение младенцев, вооруженные мечами люди делали свое дело. Дверцы дарохранительницы сверкали как золотые зеркала.
— Ты… там что, правда бог? — спросил шепотом младший Карчмарек.
Мы преклонили колени. Встали. Красный «вечный» огонек перед главным алтарем колыхался в висящей на цепи лампаде, как на чаше весов.
Пальцы у нас были мокрые от воды из кропильницы и грязные от прибрежной глины. Солнце падало косыми лучами, в которых плясали крошечные пылинки. Да, лучи уже не были отвесными, от окон по одной стороне они доходили до скамей на другой.
Неф, объяснял когда-то ксендз, означает ладья. Костельный неф и вправду был похож на огромную лодку, вытащенную на берег, перевернутую вверх дном.
Крестная пришла раньше нас. Сидела на скамье. Старая женщина. Деревья уже теряли листву, тени от голых веток сплетались с тенями оконных переплетов в сеть. Сеть теней опутала Весекову крестную. Казалось, она попалась в нее на последней осенней рыбалке.
Инвалиды были довоенные и военные. Мы часто встречали одного слепого. Он подолгу сидел в скверике. Скверик занимал почти всю рыночную площадь. Мы проходили мимо. Весной длинные сережки верб свисали низко и щекотались. Слепой наклонял голову набок. Прислушивался. Иногда заговаривал:
— Сигареты мне кто-нибудь может купить?
— А какие?
— «Триумф».
— Пачку или рассыпные?
— Давайте пачку.
Наконец вернулся Яблонский. Отец того малыша, который жил за углом.
Мы не знали, кто это. Он вышел из магазина. Спрятал в карман карточку с отрезанным талоном. В авоське у него был, кажется, сахар. Энергично, решительно делал несколько шагов и спотыкался. Можно было подумать, пьяный. Палка у него была обыкновенная, коричневая.
Шел он впритык к стене. Плечо измазано белым, кожа на костяшках пальцев ободрана. И шрамы на лице.
— Эй, гляди, — шепнул Карчмарек.
— Ого…
Мы вылупили глаза. Тут как раз из подворотни выбежал этот малыш. Яблонский схватил его за руку. Казалось, он ведет малыша, а не тот его. Кроме шрамов у него еще была сине-черная ленточка «Виртути»[6] на отвороте пиджака.
Яблонская как-то зашла к Карчмарекам. Рассказала:
— Нет, я ничего не знала. Не возвращался и не возвращался. Письма писал на машинке. Писал, что так удобней писать.
— На машинке?
— Если научиться, можно и на машинке.
Яблонская вздохнула и ушла.
— Женщина еще молодая, здоровая, а он… По мне, лучше руку потерять или ногу, — сказала мать Карчмареков.
Недели две Яблонскую часто видели с мужем, потом все реже и реже. Правда, времени у нее особенно не было, она работала. Яблонский стал приходить на скверик. Встречался с тем слепым, который там всегда сидел. Они разговаривали, иногда до самого вечера. Солнце ржаво отражалось в их черных очках.
В углах скверика цвели желтые форсиции. И еще были другие цветы и живая изгородь, а вверху — небо, выгоревшее от зноя, но ведь были слышны голоса птиц и шаги людей, а некоторые цветы пахли.
Нам было интересно, что рассказывает Яблонский, так как сын его — когда мы у него спросили — сказал, что отец, пока не перестал видеть, видел много стран. Хотелось послушать и про города, которые горели, и про то, как они выглядят с высоты, потому что большим числам — пятьсот, тысяча — мы в войну учились на бомбардировщиках.
Так что мы присаживаемся рядышком на скамейку — раз, другой. Сидим тихо. Прутиками чертим знаки на песке, но Яблонский и второй слепой говорят о больницах и о врачах. Яблонский еще о том, что он не пропадет.
Потом мы видим его с огромной книгой, в которой много-много выпуклых точек. Он водит по ним пальцами.
— Нет, он не очень любит мне рассказывать, — утверждает маленький Яблонский, — иногда чего-нибудь скажет…
Уроки у нас начинаются в разное время: то в восемь, то позже. Мы ходим с учебниками через сквер. Когда Лясота хотел стукнуть маленького Яблонского, то Весек стукнул Лясоту. Этот маленький Яблонский стал за нами таскаться, но Карчмарек-старший его гонял — именно потому, что маленький и до нас не дорос.
Вокруг рыночной площади стояли двух- и трехэтажные дома. На двух из них над воротами висели белые орлы на эмалированных табличках. Раз мы увидели на скамейке одного оттуда. Он тоже прислушивался к тому, что говорил Яблонский. Но через минуту отошел. Мы рассказали об этом дома.
Карчмареки, мать Весека, Новачек с женой возмущались:
— Стыда у них нет! Такого человека в школу на митинг надо пригласить, а они!..
Но потом никто к Яблонскому не цеплялся. Его жена снова пришла к Карчмарекам. Говорила, собираются открыть артель для инвалидов.
— А что они будут… то есть, к примеру, что бы ваш муж мог…
Оказывается, однако, что и слепые могут. Яблонская объясняет: к примеру, щетки или корзины.
— А муж-то хочет?
— Конечно, ждет не дождется.
— Ясно, так оно лучше. Человек должен что-то делать. Нельзя только сидеть и думать о своей беде.
Мы считаем, что мать Карчмареков права. Была она права и когда говорила, что Яблонского надо пригласить в школу. Учительница польского как-то стала спрашивать в классе про людей, которые в войну получили награды. Сказала, что таких, что кого-нибудь из таких людей можно бы пригласить на урок. Что их нужно очень уважать. Даже написала об этом на доске, а мы обмакнули перья и записали в тетради.
— Эх, надо было сказать про Яблонского, — сокрушался после урока младший Карчмарек.
— Да он бы, наверное, не пришел.
Тем временем начинается ремонт дома, в котором раньше были магазин и портняжная мастерская. Мы видим, как работают кровельщики и маляры, как меняют водосточные трубы.
И осенью артель открывается. Для начала устраивают собрание. Приходят инвалиды. Одни сами, кое-кто на костылях, других приводят. Есть несколько горбатых. Все исчезают за дверью. Ветер, полно желтых листьев, но еще довольно тепло.
Кажется, довоенные инвалиды не прочь похвалиться, что они инвалиды войны.
Когда мы возвращаемся из школы, собрание как раз заканчивается. Инвалиды выходят на рыночную площадь, усаживаются на скамейки. Некоторые, похоже, немножко выпили. Появились еще двое слепых, у одного отличная собака. Мы спрашиваем маленького Яблонского, правда, что его отец будет заместителем председателя, но он не знает. Ветер сгоняет листья со сквера на мостовую. Люди вокруг улыбаются, потому что инвалиды начинают чего-то напевать.
И собака эта, когда мы подошли к скамейке, слегка раздвинула губы, точно хотела огрызнуться, а может быть, насмешливо улыбнулась.
Позже мы видим: идет Яблонский с сыном. Веселый; что-то рассказывает. Руку положил малышу на плечо. Но тот отворачивает голову и смотрит в нашу сторону. Мы запускаем в осеннее небо воздушного змея.
Карчмареки ждали отца. На скамейку подсела старуха Павловская, которая немножко приторговывала и умела гадать на картах. Завела разговор. Отца Карчмареков очень хвалила.
Наконец грузовик вынырнул из-за поворота. Тарахтел — издалека было слышно. Люди с вещами сидели на ящиках. Торчали женские ноги и угол зеркала. Отец Карчмареков объехал вокруг рыночной площади, сбрасывая скорость. Зеркало ослепительно сверкнуло. Машина остановилась. Люди перелезали через борта. Украдкой совали Карчмареку деньги.
Павловская сразу узнала мужчину, платочком стряхивавшего с одежды пыль. Удивилась: «Помещик?..» Нам мужчина был незнаком.
Вдруг снова что-то сверкнуло, слабей, чем зеркало, но Весек оглянулся:
— Это у них в УБ[7], наверное.
У начальника УБ был отличный большой полевой бинокль.
— Пройдемся немножко, — решился Весек, — нам-то что?
Помещик был еще не очень старый. Шел медленно, осматривался, в руке нес чемоданчик. Мы тащились в полусотне метров за ним. На улочках стояли одноэтажные деревянные и двухэтажные каменные домишки, покрытые серой штукатуркой и ржавыми пятнами лишайника. В садах зрели яблоки.
Мы-то надеялись, но ничего интересного не произошло.
— Нам обедать пора, — сказал старший Карчмарек.
Перед их домом наткнулись на мать Весека. А матери Весека повстречалась Павловская:
— Вы знаете, кто приехал?
— Да вот только что услышала.
— А как богато жили… — вздохнула Павловская.
Помещик снял комнату — третий дом от угла.
— Приятно, что тут живет, — сказала жена Новачека. — Фамилия такая красивая…
— А мне все равно, — пожал плечами Новачек.
Вроде бы помещик объяснял кому-то, что приехал в наши края, потому что они ему напоминают молодость. Вроде бы говорил, что люди встретили его хорошо. Вроде и вправду старуха Павловская несколько раз приносила ему свиные ребрышки и отказалась брать деньги. «Всем тяжело. Я могу подождать. Хоть до весны. В долларах даже лучше, а то злотые наши ненадежные».
Как-то он отправился к старосте. Долго не возвращался. Павловская сказала Новачекам: «Вы еще увидите, увидите…»
Вернувшись, помещик будто бы спросил у Белинского, в чем, собственно, заключается работа референта.
Бежали утром мы с Весеком и Карчмареками в школу.
— Гляди, — шепнул Весек.
— Куда?
— Гляди, идет…
Помещик шел с портфелем, свернул в переулок, где была канцелярия старосты.
Еще можно сказать об ожидавшемся приезде епископа, о том, как люди гадали, пригласят помещика в плебанию[8] или не пригласят. В результате епископ так и не приехал.
А раз Карчмарек-младший сказал:
— Слышьте, он к нам придет.
— Зачем?
— Пока не знаю. С отцом будет говорить. Павловская устроила. Павловская тоже придет.
Разговор состоялся в глубокой тайне от всех. Никто ничего не знал, только братья Карчмареки подслушивали. Помещик пришел первый. Павловская чуть погодя, с бутылкой в сумке. Водка была цветная — Павловская в хороших манерах знала толк. Выпили по рюмочке. Павловская наклонилась, зашептала участливо:
— Чего там говорить — нельзя так. Страна развивается. Люди что-то делают, добро наживают. А вы?
— Ну да, я… но, собственно…
— С паном Карчмареком уже договорено. Машина служебная, но все будет в порядке. Расходы беру на себя. Потом сочтемся.
В общем, дня через два Карчмареки упрашивали отца:
— Пап, и нас возьми…
— Отстаньте от меня, ради бога.
Вмешалась Павловская:
— Возьмите их, пускай ребятишки прокатятся. Жизнь узнают. Да и пригодиться могут.
Братья ужасно радовались. Грузовик миновал последние дома.
На дорогах в ту осень все чаще стали появляться списанные из армии тяжелые машины. Проносились также черные «шевроле» и «симки» — эти были поменьше.
— Видите, ребята, — объясняла Карчмарекам Павловская, — какая там, у них, культура. И Вашингтон этот ихний даже с лица благородный.
Помещик сказал, что в его семье предпочитали вкладывать в землю. Так казалось надежнее.
— Чего-нибудь, глядишь, и отыщется, — сказала Павловская.
На полях уже было пусто. Кое-где жгли сухие стебли, летали в воздухе паутинки. Леса переливались разными цветами. На лугах мычали коровы. Осень была в разгаре, золотая польская осень. Кое-где еще стояли подбитые танки.
Карчмареки потом все рассказали про эту поездку. Что же касается машины, которую вел их отец, в дороге она отказала только один раз.
Павловская, воспользовавшись остановкой, вытащила карты. Разделила на три кучки. Перекладывала левой рукой. Помещику неожиданно выпал успех на казенной службе.
— Ну-ну. Интересно, куда меня занесет.
Карчмарек-отец копался в моторе.
— Проволока нужна, черт побери, кусочек проволоки.
— У нас есть веревка, — предложили сыновья.
Карчмарек-отец еще повозился. Починил, вытер руки. Поехали дальше и вскоре свернули вбок, на дорогу-аллею, обсаженную старыми деревьями. Опять остановились.
— Нет, не пристало вам самому идти в деревню, — решила Павловская.
— Да, но кто же… вы, женщина?
— …Ну и отец согласился, чтобы я пошел, — рассказывал потом Карчмарек-старший. — Я сказал, что сделаю все как надо, ничего тут особенного нет. А нужно было отыскать какого-то Лозика, этот Лозик раньше служил в усадьбе и ему очень доверяли…
Карчмарек-старший свернул в кусты, пошел по заросшей дорожке. Нашел. Кухня чистая, побеленная.
— Лозик здесь живет?
От плиты с печным колпаком к нему повернулась женщина:
— Здесь.
— Я от помещика.
— А кто ты ему будешь? Родственник?
— Нет, мне просто велели. Он ждет.
— Садись, сынок, уставши небось с дороги.
— Да я только… чтоб пан Лозик пришел.
— Поешь, сынок. — Жена Лозика взяла серебряный половник и налила гостю простокваши. Карчмарек сел.
Ножом с выгравированной короной хозяйка отрезала хлеба. Пока Карчмарек ел, вернулся с поля Лозик.
— Что за малый?
— Помещик его прислал, чтобы ты пришел.
— Ну и чего?..
— Да надо, думаю, сходить.
Взял Лозик шапку, пошли. А тем временем возле машины весь изнервничался отец Карчмареков. Павловская раскинула карты, но ничего у нее не выходило. А младший Карчмарек втихомолку радовался, что если их всех посадят — вот когда будет о чем рассказывать. Наконец на дорожке показались Карчмарек-старший и человек с пышными усами.
— Ну что? — спросил помещик.
— А ничего, — поклонился Лозик. — Поделили и раздали.
— Все?! — вскрикнула Павловская.
— Подчистую.
— О черт, — сказал помещик.
Карчмареки потом рассказывали, что обратный путь грузовик одолел быстро и уверенно. Почти все время ехать было с горки. Расстроенная Павловская сошла на рыночной площади. Отец Карчмареков поставил машину; с помещиком им было по дороге, они шли и разговаривали. Мы с обоими братьями, немного поотстав, брели за ними. Помещик остановился с отцом Карчмареков перед их домом. Настроение у обоих, наверное, было неважное, но все же они по-приятельски присели на минутку и закурили.
Тут-то и появился со стороны рыночной площади начальник УБ с одним из своих подчиненных. Как всегда, при оружии. Солнце садилось в конце улочки.
Двое с пистолетами приближались к сидящим. Жена Карчмарека выглянула из окна и так в окне и осталась. А начальник УБ был уже в двух шагах от скамейки. Наконец беседующие его увидели. Замолчали.
Начальник остановился и стал приглядываться. Брови у него были темные, кустистые. Ремень слегка отвисал с того боку, где пистолет. Второй остановился сзади, за его спиной.
Отец Карчмареков нервно сглотнул.
А помещик побледнел, но, чуть помедлив, встал. На лице его явственно отразилась мысль: «И так, и эдак…» И он смерил начальника УБ взглядом.
Мы смотрели разинув рот. Нам уже приходилось слышать о самоуправстве и разнузданности шляхты, но и о… Кирхольме[9] тоже.
Начальник УБ, хоть и при оружии, рядом с помещиком выглядел неказисто. И в бесстрашные глаза помещика не смотрел. Изучал его одежду. До войны он был подмастерьем портного.
— Если у него ринграф[10] есть… — шепнул старший Карчмарек.
— Тогда что? — тихонько спросил Весек.
— Балда. Кто носит ринграф, тот сразу стреляет…
Если б помещик был помоложе, если б носил бриджи… Если б на его груди угадывался контур… намек на контур ринграфа… Если бы на нем хоть был костюм из английской шерсти…
Но помещик одет был скромно, хотя и опрятно. В юнрровскую спортивную куртку и брюки из материала, который продавался по карточкам.
Начальник УБ отошел. Не сказал: «Нам все известно». Только, проходя мимо нас, буркнул — непонятно, то ли самому себе, то ли своему товарищу:
— Кто его знает…
Гжибовская рассказывала матери Карчмареков:
— А что, бывает, доктора только руками разводят… Мать моя: уж так болела, думали, ничего не поможет. И пусть говорят чего хотят — это тоже пропаганда, — а знахарь посмотрел, посмотрел да и сказал, что с ней.
— Ну и как она?
— Померла, конечно, но через сколько лет…
В школе на переменке мы говорим о Кутяках, потому что все о них говорят.
— А вот и нет. Я точно знаю, как было. Молодого Кутяка не было, одни, значит, старики. Старый Кутяк, это все он, ни за что не хотел врача, ну и позвали к ребенку Ручинскую.
— А мать?
— Тоже дура…
Оттепель, но вечера еще ранние и темные. На кружке выступает Бончинская. Умничает. Начинает, конечно, с того, как развиваются пропашные культуры в обобществленном секторе и как в необобществленном. Какие достижения и правильный подход. Потом рассказывает о семействе пасленовых, к которому относится и картофель, в народе еще называемый барабошкой или чертовым яблоком. К этому же семейству принадлежит красавка — сонная одурь. С красавкой связаны суеверия и легенды…
Руководитель кружка добавляет, что в старину лечили зверобоем. И никакого даже вреда не было. Потому что народная мудрость. Лечили колючником, плауном. Когда болели глаза, когда высыпали чирьи и схватывало живот, пытались также лечить красавкой. Выкапывали ее ночью, в новолуние. Землю раскидывали на все четыре стороны. Красавка кричала. Конечно, все это суеверия. И сейчас еще есть суеверные люди, но это пережиток прошлого…
Мы выходим после кружка. Фонарей перед школой нет. Идем через спортплощадку. Дух пугает девчонок. Они кричат:
— Дурак!
Он смеется.
— Отстань, я в школе скажу!
С Духом нам дальше не по пути. Расходимся, идем с Карчмареком-младшим. Дом Кутяков совсем в другой стороне, но мы гадаем, что бы было, если б именно сейчас понадобилось мимо него пройти…
— Неприятно как-то, я, конечно, не боюсь…
— Да ну, чего особенного случилось?
— Особенного вроде ничего…
Мать Карчмареков рассказывает, чего знает, про Ручинскую. К Ручинской пришли, спросили, она ли Ручинская.
Она: а что?
Они: лечит она людей?
— А что?
Они были в штатском. Спросили еще, правду ли говорят, что она «ведунья». Ручинская смекнула, что к чему, и ответила:
— Знать ничего не знаю и ведать не ведаю.
Тут и они поняли, что насчет ведуньи — правда. И на нее:
— Мы все знаем!
Ручинская не стала спорить:
— Ясное дело, надо ведь кому-то все знать.
Карчмарек-старший рассказывает, что Кутяк не умел ни читать, ни писать. Карчмарек точно знает, что после войны тридцать процентов населения не умели читать и писать. Знает потому, что школа посылала его бороться с неграмотностью.
А брат его рассказывает, что когда Карчмарека-старшего послали и он пришел к одним, постучался и сказал, что пришел бороться, те давай его ругать. Неграмотный схватил палку и на них — Карчмарек был с товарищем. Они — деру. Он спустил собаку. Собака догнала Карчмарека у забора.
— Дурачок, много ты знаешь! — обиделся старший Карчмарек.
— А то не знаю, как ты через забор маханул?
— Да ну, с тобой говорить!
Весек спросил, был ли Карчмарек у Кутяка.
— Нет, у Кутяка не был. Но в списке неграмотных он стоял, я сам видел.
Гжибовская — матери Карчмареков:
— Бывает, доктора руками разводят, а ведуны…
— Хуже, когда они и руками развести не могут, потому что не видели. Или потом разводят. Ведь все перво-наперво к знахарю бегут, а уж если знахарь не поможет — к врачу.
Когда Ручинская пришла к Кутякам, она определила, что у маленького всего только «ребро за ребро зашло» и нужно «вправить». Велела ребенка распеленать и вправляла, и кадила в углах.
— Надо же, в такое верить… А ведь у них радио было. Радио слушали…
— И это в середине двадцатого века, — встревает Карчмарек-старший.
— Глядите, какой умник выискался!
— Кутяки хотели как лучше, только…
— Господи Иисусе, да ведь старики во внуке этом души не чаяли.
— Вот горе!
Красавку, кажется, отыскать очень трудно. Растет она в урочищах, иногда на меже под деревом, на котором висел удавленник…
— Да ну, сказки…
А если серьезно, зацветает красавка в июне. Цветы у нее коричневато-фиолетовые, ягоды появляются к осени. Лясота раз чуть не отравился. Он нам рассказывает. В нашем городке вдруг выросла в заброшенном саду одинокая красавка…
Лясота рассказал: идет он, глядит — ягодки. Взял и сорвал одну, другую. Довольно сладкие, но не так чтобы очень. В общем, он всего три или четыре съел. Потом ему стало не по себе, хотя вроде весело, только сухо во рту. Пришел домой, а дома на него: «Чего это ты весь красный?» Попил воды, тут уж ему совсем стало худо, его сразу и спросили, что он съел. Дома не знали чего делать. Господи, что поднялось! Врача не было…
— Ну и чего?
— Ничего, живой. Слава богу, Ручинская помогла.
— Сонная одурь, я слыхал, вырастает, если удавленник обмочится, или на могиле у преступника, который умер без покаяния.
— А-а, сказки.
— Ну и пускай сказки. Я просто так говорю.
— Врачи тоже не всегда помогают.
— Если слишком поздно, даже самый лучший врач не может помочь.
Молодого Кутяка не было, жена только и старики родители. Про молодого Кутяка ничего худого сказать нельзя. Ну, выпьет когда, но Гжибовская утверждает: «Он ребеночка этого без ума любил, смеялись над ним даже». Сам возил в колясочке, гордый до невозможности, да вот не было его, когда заболел ребенок…
Видят старики, что Ручинская раз пришла, второй, а толку нет. Ребенок криком кричит. До смерти так можно накричаться. Тогда они к врачу. Пришел врач и руками развел: «Что ж вы меня раньше не позвали?!» Кутяки чего-то бормочут, а врач: «Немедленно в больницу!» В больнице тоже развели руками: «Где же вы раньше были?!» А ребенок кричал-кричал и вдруг затих. И тогда начал кричать старик.
Нам, конечно, интересно посмотреть. Идем по грязной улочке, на которой почти всегда пусто, редко когда проедет телега. Поравнялись с домом, в котором Карчмарек-старший боролся с неграмотностью.
— Вон, глядите, — издевается младший брат над старшим. — На заборе небось еще его штаны.
— Дурак ты, хуже последнего неграмотного.
— Ты зато больно умный.
Мы проходим этот дом, идем дальше, вот и дом Кутяков. Одноэтажный, деревянный, дерево потемнело от старости. Стоит в саду. Перед домом какие-то женщины.
— Что ж теперь будет?
— И сад какой был красивый, кто за ним приглядит?
— Заглохнет сад.
Про молодого Кутяка женщины говорят, что он, когда вернулся, еще ничего не знал.
— Нужно что-то сделать!
— Что?
— Когда так кричат, чего-то надо делать.
— Вернулся человек и узнал, что ребенка ему загубили. С топором за стариками гонялся…
— Да это ж злодейство! На родителей с топором!! И хорошо, что его забрали. Старый Кутяк на ладан дышит.
— Может, выживет.
Жена молодого Кутяка хотела повеситься. Так говорят. В доме кто-то кричит. Прямо воет, как собака к покойнику.
Утром, не успевает Весек встать, в дверь стучится молочница. Весек натягивает штаны и открывает. Молочница здоровается: «Слава Иисусу» или: «Доброе утро». Весек подставляет кастрюльку. Вспухает белая пена. Входит мать Весека и спрашивает:
— Что слышно?
— Чего слыхать-то? А ничего.
— А погода как?
— Поясницу от этой погоды ломит. Будто к весне, то ли к осени.
Потом молочница завязывает концы большого белого платка, в котором у нее жестяной бидон, и вздыхает:
— Много людей нынче полями шли.
— И куда же?
— Так просто шли.
Потом она идет по двору. На ней панева, бидон в платке колышется, как белый горб. Еще она заходит к Карчмарекам, к Новачекам, в другие дома. После ее ухода в кастрюлях поднимается кверху, норовит убежать молоко. Молочко…
У нас тоже есть платки — называются галстуками, мы в них ходим на сборы. Надеваются под воротник. По всему городу теперь платки одинаковые, а харцерские отряды преобразуются в звенья. Нашему звену надо подготовить доклад. Для доклада нужны данные. Мы набрасываемся на молочницу.
— Не знаю я ничего, — говорит она.
— Да нам только для школы нужно.
— А что?
Карчмарек-младший достает из кармана бумажку. Заглядывает в нее и снова прячет.
— Э… существует ли в вашей деревне… э… проблема кулака?
— Кулака?
— Да, нам нужно про кулаков.
— Есть у нас несколько кулаков, но все середняки.
Карчмарек опять заглядывает в бумажку:
— А какова позиция духовенства?
— Это еще кто?
— Ну, ксендз какой: противник или, может быть, патриот?
— Ксендз как ксендз. Обыкновенный. Органист зато прогрессивный.
Раз молочница приходит заплаканная. И плачет, и плачет, наливает и плачет. Слеза упала ей на руку.
— Что случилось?
— Ой, беда.
— В чем дело?
— Брата в тюрьму посадили.
— За что?
— За сахар с сахароварни.
— Какой?
— Да государственный.
— Сахар украл?
— Не крал он, взял! А молоко я могу не носить.
— Зря обижаетесь. А с братом все будет хорошо.
— Дай-то бог.
Молочница вытирает слезы передником. Лицо у нее в морщинках. Второй брат живет в Лодзи. В город перебрался, может, сумеет помочь. Сын в гимназии, младший осенью пойдет. Мужа нет, помер. Но сынок, говорит, хороший. Успокаивается. Уходит.
Идет к Карчмарекам, к Новачекам…
Старший Карчмарек уже ходит в гимназию, и при случае мы у него спрашиваем:
— Ты сына молочницы знаешь?
— Ясно, знаю.
— А какой он?
— Ничего.
Еще Карчмарек-старший говорит, что деревенских у них много. У Карчмарека в классе, если кто зарвется, того дразнят «лаптем».
— А какие они, деревенские эти?
— В нашем классе-то?
— В вашем и так, вообще.
— Одни получше, другие похуже — разные.
Наша школа отправляется в деревню. Не вся, только старшие классы. Выходим рано утром. Это называется агитпоход. С собой мы прихватили расчески и зеркальца. Расчески алюминиевые, зеркальцами пускаем зайчиков. На поле с озимыми и на девчонок.
Девчонки грозятся:
— Мы про вас в стенгазету напишем.
— Ну и пишите.
— Успокоитесь вы или нет?! — спрашивают нас учительницы.
Мы успокаиваемся. Девчонки начинают петь, а мы подшибаем ногой камни, ломаем строй. Жарко, а над горизонтом собираются тучи. Мы идем по шоссе, потом по дороге. Потом межами. Довольно долго… Вверх-вниз по зеленым складкам холмов. Красным цветет в хлебах полевичка, вьюнки пахнут миндальным маслом. Вот и деревня. Жужжат пчелы, тихонько шелестит транспарант над дверью.
В зале обитый фанерой стол превратился в трибуну. Мы уселись на скамейку. Председатель долго читал по напечатанным на машинке страничкам об угнетении, о буржуазии. Под конец перешел к событиям второй мировой войны.
Суетливые стаи мух сновали по потолку. Стоило нашим учительницам заглядеться в окно, мы начинали стрелять бумажными катышками из аптечных резинок. Девчонки хихикали.
В художественной части мы читали стихи. Все было подготовлено. Органист в порядке общественной нагрузки аккомпанировал на гармони прогрессивным песням, специально разученным девчонками. Духота усиливалась. В дверь вдруг ворвался пыльный вихрь.
У нас в программе был еще час для установления дружеских связей с деревенскими ребятами из этой школы, но уже пора было возвращаться.
— Строиться! Пошли.
Небо темнело, с луга гнали коров.
— Быстрей, быстрей! — покрикивали на нас учительницы.
Мы с Весеком и Карчмареком-младшим шли позади. Сразу же за деревней нам повстречалась молочница. Она возвращалась из города, нас не заметила. Поглядывала на небо, заслоняя глаза ладонью, а горб из бидона и вздутой ветром паневы казался тяжелым, как груз предрассудков минувшей эпохи.
Первые капли настигли наших под грушами, а нас — возле стога. Деревня маячила вдалеке за стеной дождя. Дома в ней были крыты соломой или черным гонтом. Страшное черно-синее небо, казалось, вот-вот обвалится. Вода стекала с соломы за шиворот, а молний испугался бы даже слепой музыкант из школьной хрестоматии.
После грозы мы догнали школу на меже. Ребята растянулись длинной, как змея, цепочкой. «Где вы были?» — накинулись на нас учительницы. Межа была узкая, а трава высокая и мокрая. Наши учительницы подоткнули юбки. У двух из них икры были свекольно-красные, деревенские. Серое небо нависло низко над головами. Грязь прилипала к ногам.
Опять мы идем позади всех. Весек начинает валять дурака, передразнивает учительниц, и председателя, и эту молочницу.
— …нынче полями…
— Чего?
— …нынче полями много людей идет.
После каникул учительница пришла с перманентом. Карчмарек на нее загляделся.
— Симпатичная, да? — спросил тихонько.
Учительница сказала, что у нее для нас сюрприз, и велела, чтобы двое самых сильных помогли. Через минуту они внесли в класс большой, совершенно плоский пакет. Из-под веревки и бумаги показалась настоящая картина.
— Это для нашего класса.
— Откуда? — спрашивали девчонки.
Учительница только улыбалась:
— Это — чтоб вас приохотить, чтобы вы научились хорошо рисовать карандашом и красками. Красиво, правда?
Некоторые повставали из-за парт.
— Картина эта — реалистическая. Художники-реалисты рисуют жизнь такой, какая она есть. На этой картине мы видим полевые работы. Люди работают в поле. Работают сообща. Усталые, но довольные. Что-то собирают. Кто мне скажет, что — важное для народного хозяйства — собирают с полей?
Девчонки друг через дружку тянули руки, рвались отвечать: «Можно я, можно я?!»
— Я вижу, активность в нашем классе растет, — похвалила учительница и стала указывать пальцем: — Ну, что там они собирают?
— Свеклу!
— Помидоры!
— Лук!
— Картошку копают!
— Молодцы, хорошо. А кто мне скажет, что еще? Махонькие такие, в полосочку, газеты об этом пишут. Что еще собирают с полей?
— Ты, чего еще собирают? — тихонько спрашивал у мальчишек Карчмарек.
— Никто не знает? Ну?
— С полей еще собирают колорадского жука, — ответила Мрочковская полным предложением и уселась, довольная.
— Отличный ответ. Собирают колорадского жука, чтобы не поедал картофель и не снижал показателей. Люди на этой картине как раз собирают колорадского жука. Картина реалистическая. Великолепно написана.
— Я б хотел научиться рисовать, — вздохнул на переменке Карчмарек.
Проходя вечером мимо кинотеатра, мы увидели нашу учительницу с молодым человеком. Волосы у него были длинные, но брюки широкие, не придерешься.
— Это художник-живописец, — сказал Весек. — Я его знаю.
Тем для рисования у художника было хоть отбавляй. На заборах везде висели цветные плакаты, а на нескольких балконах даже лозунги — люди старались показать, какие они сознательные. Это был первый художник-живописец, приехавший в наш город. Относились к нему хорошо. И он носа не задирал.
В конце нашей улицы строили дом. Стены клал отец Духа — старый Дух — с помощниками.
— Как идет работа? — спросил Духа художник-живописец.
— Хорошо идет.
— Мне б хотелось порисовать. Можно?
— Почему нет!
Художники тогда любили каменщиков, а каменщики художников. Живописец расставил мольберт.
— А почему б вам не работать как все, по трое? — спросил он.
— Ну. Нас и есть трое, — ответил Дух, махнув мастерком. — Шурин только еще помогает — четвертый, а то работа срочная.
Мы остановились поглядеть. Художник нас не гнал. Каменщики появлялись на туго натянутом холсте все в пятнах, в тенях. Похожие.
— Хорошо рисует, — шепнул Весек.
Младший Карчмарек поморщился.
В конце месяца наша учительница отчего-то стала очень нервная. По любому пустяку кричала и ставила двойки. Как-то после уроков мы играли в футбол. Карчмареки были, Весек. И ее младший брат. Воображал, конечно, хотя мяч был Карчмареков. Когда шли вместе домой, всю дорогу трещал: живописная техника, пленэр, станковая, графика… Мы пытались что-нибудь из него выудить.
— Ты, они еще встречаются или нет?
— А мне-то какое дело, — пожимал он плечами.
Откололся, свернул.
Как раз садилось солнце — красиво, как на картинке в книжке. Мы шли прямо на него. Розовое облако внезапно стало похожим на грудь лежащей женщины. Старший Карчмарек вдруг спросил Весека:
— У тебя стоит?
— Чего?
— У меня стоит.
А с нашей учительницей становилось все хуже. На следующий день на четвертом уроке она вздыхала и украдкой отворачивала манжет блузки. И поглядывала в окно. Часы на башне костела, однако, шли так же медленно.
— Вы устали, верно? — спросила она у нас.
— Да-а-а!!
— Ну, тогда после перемены пойдем на экскурсию.
Построились парами, пошли к реке. Во второй паре шла Белинская. Она выросла. Карчмарек ни с того ни с сего на нее засмотрелся.
— Ты! Глянь! Красивые у ней волосы, правда?.. — сказал он тихо.
У реки сидел на стульчике художник. Склонял набок голову, всматривался, делал наброски. На учительницу не взглянул. Мы постояли немножко. Учительница с усилием сказала:
— Реализм, несмотря ни на что, — явление прогрессивное. Художники-реалисты воссоздают действительность.
Голос ее дрогнул. Мы пошли обратно. Учительнице не везло в любви. Предыдущий ее жених трагически погиб. Подорвался на мине. Как раз возле реки.
Было это сразу после войны. Его так разнесло, что циферблат часов прилип к перилам моста, а один глаз влетел в болотце. Каким-то чудом остался цел. Пролежал там несколько дней, пока его не нашли. Затерявшийся среди белозора и манника, глаз смотрел как живой.
Отец Карчмареков зажимает мундштук между большим и указательным пальцем. Хлопает по ладони. Окурок выпадает и еще с минуту тлеет на сырой земле.
— Чего-то вы в последнее время осунулись.
— Чувствую себя плохо. Надо бы к врачу сходить.
— Конечно. На то они и врачи.
— Хотя… знаете… — говорит Новачеку отец Карчмареков, — живет человек, живет… а по правде сказать…
Недели через две Карчмареки говорят, что не смогут с нами пойти, потому что отца забрали в больницу. Мы стоим за калиткой: идут оба брата с матерью. Мокрые вихры приглажены. Несут сумку с компотом; мать сзади, поотстав на шаг.
— Ну что? — спрашиваем мы, когда они возвращаются.
— Может, на той неделе выпишут.
— Вроде немножко получше, — отвечает их мать жене Новачека.
Отец Карчмареков вернулся. Все говорят, что больница ему пошла на пользу: помолодел, похудел. На работу еще не ходит, но перед домом посиживает. Когда мы с Весеком забегаем к ним во двор, он с нами заговаривает:
— Что нового, ребята?
— Да так… ничего.
— Учитесь хорошо. А после школы куда?
— Еще не знаем.
— Главное, чтоб, когда вырастете…
Жена кричит ему из дома. Мы рады, что она его позвала, так как не знаем, о чем говорить. Но отмечаем, что он стал посимпатичнее.
Карчмареки рассказывают, что у отца чего-то выросло под мышкой и на боку. Во двор он уже не выходит. Мы провожаем то младшего, то старшего брата, когда их посылают в аптеку.
Кажется… кажется, это у него… Только не пятится назад, а продвигается вперед. А может, все-таки что-нибудь другое? Мы утешаем Карчмареков:
— Вы что?! Теперь люди так не умирают. Война закончилась. Теперь только жить и жить.
А они скрываются за дверью. Однажды нас позвала ихняя мать:
— Зайдите, он про вас спрашивал!
Мы стягиваем шапки, входим. Он кивает нам с постели.
— Видите, скрутило меня.
— Да ну, вы хорошо выглядите, — говорит Весек.
На табурете салфетка, на салфетке пузырьки. По кафельной печи разбежались ветвистые трещины. Дождь исчертил прожилками оконные стекла. Кто-то постучался в дверь.
— А, пани Гжибовская, — радуется на кухне мать Карчмареков.
Мы молчим: неизвестно, о чем с их отцом разговаривать.
А он вдруг начинает рассказывать, что лучше всего… Например, выскакиваешь ты из окопа. Раз, раз, и даже не заметишь когда. На войне человек иногда предчувствует, что его убьют. Но все равно так лучше. Даже перед расстрелом люди кричали: «За!..» Знали за что. Опять же легче.
Карчмарек-отец считает, что ему хуже.
И замолкает.
Мы сидим.
— Хотя умирать и на войне… кто его знает…
И снова молчит.
Гжибовская в кухне:
— Такой хороший человек.
Мать Карчмареков:
— Святой человек!
Мы переглядываемся. Ну, может, и не такой уж он был святой. Над изголовьем кровати, однако, висит свадебная фотография в золоченой овальной рамке. Рамка сияет прямо как нимб.
В кухне Гжибовская:
— Если у него самец, наверняка выздоровеет, хуже, когда самка.
— Вот, и войну пережил… — делится с нами, почему-то именно с нами, Карчмарек.
Приходит Новачек, веселый, открывает дверь в комнату.
— Добрый день! А вы, я вижу, получше выглядите!
— Какое там…
— Про пенициллин еще не слыхали? Что-что, а уж пенициллин непременно поможет.
— …
— Ну чего это вы, пан Карчмарек?! Выше голову.
Мы выходим, спотыкаясь в темных сенцах. Идет дождь.
Через несколько дней — говорят, уже все.
— Когда?
— Ночью. Верней, под утро.
На деревьях белый иней.
— Все умрем, — говорит Весек.
Вечером мы заходим. Становимся в сторонке. Отца Карчмареков стерегут огоньки двух свечей. Руки у него сложены. Нам случалось видеть покойников, но сейчас можно разглядывать без помех. Мы стоим тихо. Через минуту закрываем за собой дверь.
— Если б можно было не умирать…
— Дурачок. Никто тебя не избавит. Хотя… это еще через сколько лет.
— Но когда-нибудь и ты умрешь.
Воздух очень холодный, дни все короче, чувствуется, что скоро зима.
В самом начале весны стоим мы с Карчмареками, Весеком и Мухой возле дровяных сараев. Рассуждаем, кому легче умирать: верующим или неверующим.
И как лучше: просто когда смерть придет, или если думаешь, что умираешь ради кого-то.
— Мировой был у вас отец.
Карчмареки кивают, но говорить им не хочется.
— Хорошо бы так жить, чтоб поездить по свету…
— И чтоб куча денег была.
— Ну и какой толк от этих денег? Лучше… лучше быть знаменитым…
У Весека была довоенная хрестоматия. В ней написано про одного такого… его повесили, а мог бы спастись, если б сказал неправду. Внизу нарисовано дерево.
— И зря не сказал.
Оттепель. Смеркается. Кругом все черно-синее. Следы на снегу глубокие.
— Живет человек — и что?.. Как жить-то и как умереть?
— Ладно вам, расфилософствовались, — махнул рукой старший Карчмарек. — Пошли, — говорит он брату, — нам пора.
Мы расходимся в разные стороны. Как будто все же, чтобы поискать ответ.
— По полю идет человек. Поле пустое, без единого деревца. Погода ясная. Почти нет ветра — это важно. Вдруг на голову человека плюхается черепаха и раскалывает ему череп…
— Белиберда какая-то, — пожал я плечами. — Ты, конечно, извини, Богдан, но я тебя спросил про Метека.
Богдан минуту помолчал. В глазах его мелькали тени деревьев, проносящихся за окном нашего вагона. Поезд опаздывал и теперь мчался, наверстывая упущенное.
— Сперва, с твоего позволения, про белиберду, как ты выразился. Дело в том, что человек, который шел по полю и таким странным образом расстался с жизнью, был лыс. Над ним пролетал орел, неся в когтях черепаху. Чтоб полакомиться черепашьим мясом, орлу необходимо было разбить панцирь. Плешивую голову он принял за валун. Вероятно, лысый приостановился. В сумерках у птиц, даже у орлов, зрение слабеет. История эта произошла или могла произойти в древности.
Артур рассказывал, что казус лысого анализировался Демокритом. По мнению Демокрита, все, что с нами случается, заранее предопределено. Существуют причины, которые неизбежно вызывают те, а не иные последствия. Черепаха вышла из воды, побуждаемая, очевидно, могучей силой инстинкта. Для выведения потомства нужно, чтобы черепашьи яйца основательно прогрелись в теплом песке. Голод выгнал орла на охоту. Его добычей стала черепаха. Ну а лысый? Лысый, как всегда, в это время возвращался домой.
Богдан наклонился ко мне:
— Пожалуйста, не упрекай меня в наивности. И не настолько уж я сентиментален. Внезапная смерть лысого, конечно, драматична, но в конце концов дело происходило много веков назад. Правда, почти все мы лысеем (и это сознаем), а у Метека, когда я его видел в последний раз, голова была просто как бильярдный шар… Не в том суть. Годы, к сожалению, бегут. Мы лысеем, и ничего тут не попишешь… Однако…
Вообрази эту минуту. Фаэтон в своей солнечной колеснице уже достиг горизонта. По тропинке, бегущей вдоль оливковой рощи, пастушка гонит домой овец. Юноши играют на свирелях. Идиллический вечерний покой. Все какое-то обыденное, непримечательное и… мелкое. А тут вдруг что-то огромное.
Услыхав шум орлиных крыльев, лысый наверняка задрал голову. Может быть, перед тем он выпил немного вина. Представь себе именно эту секунду. Долю секунды. Беспредельное удивление лысого, на голову которого с ясного неба внезапно падает черепаха.
Демокрит, как известно, родоначальник атомистики. Даже если саму идею атома ему подсказал Левкипп. Даже если, еще не зная о существовании гравитации, Демокрит считал, что атомы соединяются между собой по принципу «дырочка-крючок».
Помнишь наши студенческие споры? Ребята с физфака тоже учили философию. Для Метека занятия не прошли впустую. Философия была на первых двух курсах. И уже тогда поговаривали, что Метек — один из тех, кто постарается пробить себе дорогу в науку.
Желающих было немало, но именно Метек своей курсовой заинтересовал декана. Не знаю точно, был ли это полностью оригинальный проект или только любопытная разработка. Какой-то суперсовременный прибор.
— Метек иногда проявлял чрезмерную гибкость…
— Не знаю, чрезмерную ли, думаю, такую, как надо. Квартиру он получил один из первых, быстро защитил диссертацию. Потом я на несколько лет потерял его из виду. Но фамилию слышал часто — она постепенно начала приобретать вес. Появился и довесок в виде слова «доцент». Доцент доктор. Метек много разъезжал, представительствовал. С Янкой разошелся давным-давно. Был женат, кажется, в третий раз. Быстро лысел: проплешины ото лба тянулись прямо к темени.
Когда мы встретились, он очень обрадовался. Зашли выпить кофе; незаметно переключились на более крепкие напитки. Я ему тогда немного помог в одном деле. Он скоро нашел способ меня отблагодарить. Да, Метек умел жить…
— А та история, вокруг которой было столько шума? Премиальные сотрудникам, обслуживающим циклотроны, начислялись в зависимости не от подлинной энергии альфа-частиц и дейтронов, а от величины частиц. Это якобы способствовало генерированию никому не нужных частиц, больше того: с помощью дефлектора отбирались целые атомы, которые потом приходилось наново расщеплять. В печати появилась резкая критика. Кажется, там все перетряхнули.
— Что-то он мне об этом говорил. Но Мечислав был достаточно искушен для того, чтобы не встревать в подобные ведомственные игры. Трудности — это всего лишь люди. Были ли у него враги? Да, немало, притом влиятельные. Под него подкапывались. Я сам слышал такое мнение: «Что-то вроде он делает, но если хорошенько присмотреться…» Человек, который это сказал, не стал даже договаривать. Что мы с Метеком дружим, он не знал…
Вернемся, однако, к Демокриту. В молодости Демокрит для обогащения своих знаний путешествовал по свету. Истратил на эти путешествия целое состояние. А теперь я возвращаюсь к путешествию Метека. К последнему его путешествию. И к истории с черепахой.
Конференция могла обогатить запас знаний Метека. Он приложил много стараний, чтобы попасть в делегацию. Интересовали его как проблемы sensu stricto[11] научные, так и… тебе я могу сказать — одно лекарство. Купить это лекарство можно было именно в той стране, которая устраивала международную конференцию атомщиков. Оно способствует росту волос. Метек к тому времени совершенно облысел.
Тебе кажутся странными двигавшие Метеком побуждения? Удивляет, зачем было тратить столько энергии ради такой цели? Что ж… А впрочем… В нашей жизни многое заслуживает удивления.
Метек летел на самолете. Вот тут-то и повторилась история с лысым. В несколько ином варианте (если не сказать, в зеркальном отображении). Там орел, здесь стальная птица. Было это как раз над Грецией.
Греция… Вся атрибутика античной культуры. Белые колонны, полуразрушенные лестницы, развалины храмов. Крохи человеческой мысли в останках архитектуры. Оливки и мирт. В Греции и сейчас живут черепахи. Греческая черепаха… Животное, рожденное и взращенное среди памятников античного мира…
Метек возвращался из туалета. Кажется, перед этим он чуть-чуть выпил. Может быть, он полагал, что преодолевает случайную преграду? А может, в этом и проявила себя его личность? Его пресловутое умение жить? Иностранные языки наш друг знал слабовато и мог не понять, что означает надпись. Короче: это мнимое препятствие он одолел. Открыл дверь самолета.
Сколь же ничтожно изумление описанного Демокритом человека, на голову которого падала черепаха, по сравнению с изумлением греческой черепахи! Черепаха, услышав шелест Метекова пиджака, вероятно, в последнюю секунду посмотрела вверх. И увидела, что с неба на нее падает лысый.
— Может ли отношение человека к другим живым существам служить мерилом его гуманизма? К свиньям, например, если говорить конкретно? Не знаю, как ты, Артур, но я считаю, что эта проблема недостаточно глубоко изучена философией. Так вот, дорогие друзья: я тогда работал… — начал Богдан.
Богдан тогда работал в институте феноменологии, в должности замзавотделом. Работу эту он рассматривал как некую временную зацепку. Институт был учреждением наполовину исследовательским, наполовину прикладным. В сферу его деятельности входило установление для нужд административных и хозяйственных организаций что́ есть непосредственно продукт сознания, а что́ является лишь умозрительной конструкцией.
Создание подобного учреждения прежде всего было вызвано потребностями различных социальных групп, хотя не последнюю роль тут сыграли местные амбиции. Институт пребывал в несколько затянувшемся организационном периоде. Собственным автомобилем дирекция еще не обзавелась, что способствовало развитию сотрудничества с другими организациями. В рамках такого сотрудничества и состоялась поездка в район вместе с самим Чеславом Задовичем.
Задович оказался человеком непосредственным и общительным, а поскольку Богдан в разговоре не преминул сослаться на общих знакомых, время в пути — хотя снегоочистка на дорогах оставляла желать лучшего — пролетело быстро. Снега, впрочем, почти не было.
Деревня, бывшая целью их путешествия, произвела чрезвычайно благоприятное впечатление. Состояние сельхозтехники удовлетворило бы самого придирчивого эксперта, урожай с гектара земельных угодий мог служить образцом для подражания, а показатель общественной активности в пересчете на одного жителя был просто рекордным.
Пребывание в гмине[12] затягивалось. Задович, который частенько устраивал подобные неожиданные наезды в район, не забывал отмечать достижения, однако не пропускал и недостатков, а также любил иногда подкинуть головоломную задачку. На сей же раз он не мог найти ничего, заслуживающего иной оценки, нежели однозначно положительной. Председатель тминного народного совета, человек еще молодой, обладал незаурядными организаторскими способностями, живым интересом ко всему новому и широкими горизонтами. Достижения демонстрировал не без гордости, хотя и оговаривался: «Это не моя заслуга, это результат самоотверженной работы здешних тружеников».
Богдан ограничивался констатацией вещей очевидных. А также изучал их сущность.
И вдруг оказалось, что машина, на которой они приехали, вышла из повиновения. Даже специалисты — механики из кружка механизаторов — развели руками: без запчастей сделать ничего невозможно.
Хуже того: водитель слишком поздно обратился за помощью — тянул до последнего, надеясь справиться сам. Поэтому, когда стало ясно, что починить машину нельзя, получилось, что и на рейсовый автобус они опоздали.
Председатель предложил переночевать. Пришлось согласиться — другого выхода не было.
Уже стемнело — дело происходило, как помните, зимой. Из клуба доносилась музыка. Через большие окна видно было, как веселится молодежь; представители старшего поколения, попивая кто чай, кто кофе, увлеченно читали газеты и журналы. В соседнем здании — отремонтированном силами молодежи, как объяснил председатель, — спортсмены сражались в волейбол, а местный ансамбль песни и пляски разучивал народные припевки.
Вдову Яскульскую, чьему попечению была вверена комната для гостей, они застали при деле: она обряжала скотину. В хлеву, как и везде в гмине, царил образцовый порядок и на всем лежала печать достатка.
— Что слышно, пани Яскульская? — приветливо спросил председатель.
— Справляюсь, как видите, — с улыбкой ответила вдова.
— Ну конечно, при высоком уровне автоматизации и работа спорится.
Действительно: как молочный скот, так и свиньи пользовались механическими поилками, а корма перемещались с места на место в контейнерах, приводимых в движение электричеством. Одна только на диво крупная свинья с обвислым ухом грубо расталкивала своих товарок, пробиваясь к еде.
— Принимайте на ночевку гостей из воеводства, — сказал председатель.
— Забота о гостях — моя обязанность, — ответила вдова.
Богдан обратил внимание, что свинья, услыхав слово «воеводство», запрядала ушами и приподняла голову.
— Хорошо выспятся — и с нашими делами быстрей разберутся, — пошутил председатель.
Свинья вдруг встала на задние ноги. И застыла, перебирая в воздухе передними копытцами, чтобы удержать равновесие.
Задович улыбнулся, покосился на Богдана и покачал головой: ну и ну!
— И-и-и, — поморщилась Яскульская, — это она так…
Председатель тоже только пожал плечами: обыкновенная свинья, ничего особенного.
Он уже спешил и распрощался с гостями. При сложившихся отношениях, разумеется, не могло быть и речи об устройстве банкета на общественные средства. Да и председатель явно не желал путать служебные дела с личными. Приехавших по делам службы командировочных в принадлежащую ему лично квартиру он не пригласил.
Комната для гостей оказалась уютной и хорошо обставленной, но тем не менее, после того как вдова Яскульская подала чай и вернулась к своим занятиям, там воцарилось далеко не безоблачное настроение.
Задович злился на водителя. Водитель оправдывался: «А… а что я?», «…а как я мог?..»
Ни один из них не был приверженцем взгляда, что жизнь в деревне ближе к природе, отношения проще и нравы чище. Сомнительно даже, чтобы в такой напряженной атмосфере имело смысл ссылаться на авторитет Жан-Жака Руссо.
Наконец они умолкли. Засохшая виноградная лоза под порывами зимнего ветра раскачивалась как часовой маятник. Время шло.
— А что, если… это… Я бы мог, того… — несмело заговорил шофер.
— Магазин уже, наверное, закрыт, — сказал Богдан.
— Тогда в чайную… Надо спросить у хозяйки… — не сдавался шофер.
Задович, все еще злясь, не отзывался, но во двор вместе с ними вышел.
Вдова хлопотала в свинарнике. От нее они узнали, что чайную давно ликвидировали, а кружок деревенских домохозяек объявил беспощадную войну нелегальной торговле спиртным и одержал в этой войне безоговорочную победу.
Яскульская — очень тактично, правда, — намекнула, что и здесь, в деревне, имеются кое-какие возможности для приятного времяпрепровождения.
Богдан даже немного смутился.
Шофер, однако, человек бывалый, отвел Яскульскую в сторонку. Понизив голос, он объяснил ей, что деревне совсем бы не помешали несколько лишних тонн удобрений, а этот (шофер указал глазами на своего начальника) многое может. Вдова что-то прикидывала в уме, хмурилась, но аргументы явно производили на нее впечатление.
Во время разговора водителя с Яскульской дремавшая в загончике громадная свинья проснулась и начала пятачком энергично толкаться в калиточку.
Яскульская посмотрела на свинью:
— Разве что эта…
Они не поняли.
— Дорожникам летом она откуда-то приносила…
— Свинья? — удивился Богдан.
— А что, бывает. За границей, говорят, свиньи трюфели ищут, — загорелся шофер и первый вытащил кошелек.
Яскульская вынула скобу. Свинья, зажав в пятачке банкнот, припустила галопом в темноту. Не прошло и получаса, как она вернулась с поллитровкой.
На следующий день встали поздно. При бледном утреннем освещении гмина уже не производила столь приятного впечатления. Возможно, причиной тому было злоупотребление спиртным (свинья потом принесла еще несколько бутылок), а возможно, черные деревья и снег вперемешку с дождем. Не исключено также, что некоторый осадок оставили многозначительные похрюкивания, раздававшиеся, когда за столом разговор заходил о председателе и о достижениях гмины. Чешек Задович, человек открытый, непосредственный (иногда даже чересчур), похоже, жалел об излишнем панибратстве с живым инвентарем вдовы Яскульской.
Когда они уходили, хозяйка попрощалась с ними, правда, вежливо, но очень уж официально, можно даже сказать, натянуто. Свинья в хлеву отсыпалась.
Богдан вскоре перешел на другую работу.
О деревне ему, однако, время от времени что-нибудь напоминало: то одобрительная заметка в прессе, то передача по радио, в которой гмина приводилась в качестве примера. Про свинью же он начисто забыл.
С Чешеком Задовичем Богдан потом встречался два или три раза. Весной зашел к нему по какому-то делу.
— Смотри, — сказал Чешек, — получил, представь себе, во вчерашней почте.
Адрес на конверте был написан крупным корявым почерком. Писавшему занятие это давалось явно с большим трудом. Внутри лежал вырванный из тетради листок. На нем несколько слов:
«Чешек, спаси! Если не поможешь, меня прикончат». В том месте, где обычно ставится подпись, виднелось грязное пятно.
— Похоже на… — неуверенно предположил Богдан.
— Именно. Отпечаток копыта.
— Ну и ну, вот это свинья…
— Что ж, инстинкт самосохранения. Ее можно понять. Хотя… — Задович поморщился. — Честно говоря, мне это совсем некстати…
— Что же ты сделаешь?
— Пожалуй, все-таки позвоню. — Он приоткрыл дверь и обратился к секретарше: — Пани Бася, соедините меня с… Да. И пусть дадут председателя.
Минуту спустя зазвонил телефон.
— Як вам, председатель. Приветствую.
— …
— Понятно, ну а кроме этого у вас все в порядке?
— Послушайте, тут еще такое дело… Мы зимой познакомились у Яскульской…
— …
— Что касается Гуссерля[13], то я… Такие, как он, для меня… А что очевидно, мне и самому ясно. Меня тоже, представьте, обучали философии.
— …
— Если не на скуп, то… Дорогой мой, иногда рекомендуется делать исключения… Разумеется, я не хуже вас понимаю, что это свинья… Ах, председатель, уж вы-то что-нибудь придумаете…
— …
— Что же еще тебе, Артур, и тебе, — он посмотрел на меня, — об этом сказать? — задумался Богдан. — Я слыхал, что председатель сменил работу и перебрался в другие края. Задович был недавно в гмине. Он считает, что если даже там и стало немного хуже, то не до такой степени, как говорили люди. А бутылку коньяка ему взять пришлось, сколько он ни отказывался. И хоть она и свинья, но коньяк от этой свиньи был очень даже не плох — он сам признал.
— Я считаю, это сложная моральная проблема, — сказал я.
Артур раскрыл «Книжечку о человеке» Романа Ингардена[14].
«Суть человеческой природы в том, что человек неустанно силится вытравить из себя сидящее в нем звериное начало или подавить его своей человечностью и способностью выступать в роли создателя ценностей».
Как раз были шурин Марьяна и теща. Марьян давно звал зайти. Ну, сели мы — у открытой балконной двери. Суббота, часа два — полтретьего. Высоковато, зато вид.
Устроился Марьян: квартира, мебель, жена. Мы разговариваем, поглядываем на улицу с высоты. Движение большое.
Жена Марьяна говорит:
— Смотрите, как красиво…
Показывает: на перекрестке милиционер в голубовато-сером мундире, посередке белое пятно фуражки, руки раскинуты — прямо цветок с лепестками.
Марьян похуже выглядит, не то что раньше. Куда денешься, годы идут.
Шурин Марьяна включил телевизор. В телевизоре — двадцать три дюйма наискосок — какая-то дама говорит мудреные вещи. И обращается вроде бы к Марьяну. Марьян пересел, но она, точно та святая с картины, все равно на него смотрит.
А машины тем временем замедляют движение.
— Смотрите, — говорит жена Марьяна, — прямо как река.
Милиционер свистит. Шурин Марьяна удивляется:
— Понастроили, заасфальтировали, я читал в газете, наука развивается семимильными шагами. А тут на тебе: такое движение.
— Да ну, — машет рукой Марьян.
— С молодежью беда, — огорчается шурин. — Мы тоже молодые были. По молодому делу и фонарь случалось разбить, и прохожему рожу… Но чтоб хулиганить — этого не было. Вот так.
— Помоги-ка, Марьян, — говорит жена Марьяна. Чтобы, значит, на стол подать. — Это разве жизнь, — добавляет. И еще говорит, что у женщины и на работе обязанности, и дома. — Это разве жизнь. Не пойти никуда, песенки хотя б послушать. Если б муж больше помогал.
— Ну… — говорит шурин.
— Ваше здоровье, дети, — говорит теща.
Марьян вздыхает.
— Все от волос этих, — говорит теща, — в армии раньше под машинку стригли.
— Обрили бы их всех наголо и натерли полиролем до блеска, чтоб на улицах светили, — вот бы и на свете стало красивше и веселей, — говорит жена Марьяна.
Все примолкли, закусили. Тишина.
— Ох, Марьян, Марьян. Ты б хоть ножницы наточил, — погодя говорит жена Марьяна.
А машины все медленней едут. Почти на месте. Стоп, остановились. Шурин Марьяна перегнулся из-за стола к балкону.
— Пробка, — говорит, — обратно пробка.
— Ну, выпьем, — отзывается Марьян.
— Со свиданьицем, — добавляет шурин.
Жена Марьяна смотрит на улицу:
— Как красиво!
И правда, милиционер тот вроде увял, но на подмогу ему другие пришли и расцвели вокруг. Шурин выглянул:
— Их по рации вызвали. Вызвали, видать, по рации. Техника на грани фантастики, а порядку нету.
— Сделал бы что-нибудь, — говорит теща Марьяна.
— Да ну, — отвечает Марьян.
Все замолкают. Теща Марьяна, видно, обиделась. Вытаскивает из сумки шерсть, спицы, быстро-быстро начинает этими спицами мелькать. Не то знаки подает, не то информацию записывает спицами на шарфе. Узор современный. Накид — единица. Нуль — петля. Накид. И снова: единица, нуль, единица.
— Чего это мама? — спрашивает шурин у Марьяна.
А жена Марьяна сердцем угадывает суть.
— Мама, — говорит она про тещу, — этим шарфом выражает, что раньше люди работу уважали, хотя времена были трудные. Мама войну пережила ради детей (жены и шурина Марьяна). Она не против сверхзвуковых самолетов, но в деревне, где жила мамина бабка (а жены Марьяна прабабка), была одна, которая летала на помеле. С вертикальным стартом.
Между тем пробка на улице под балконом засела крепко.
— Хоть с пробкой этой что-нибудь сделай, — подначивает Марьяна жена.
— Оставьте меня в покое, — говорит Марьян.
Мне как-то неловко становится за Марьяна, что он такой.
— Пошли, Марьян, — говорю я.
Мы уходим. И хорошо, наверное, что ушли. На улице пробка, но Марьян заметно оживляется.
— А, это пустяки…
— Конечно, — говорю я, — для тебя это раз плюнуть.
Подходим ближе. Нет, не потерял еще Марьян сноровки. Два раза ударил ладонью снизу. Пробка выскочила. Машины тронулись, поначалу, правда, медленно.
— Возможно, тебе это покажется не слишком эстетичным, однако… — Артур раскрыл маленькую книжечку, — вот «Мысли» Паскаля, прочти…
«Если б молния ударила в отхожее место, даже у поэтов и людей, которые способны что-то из подобных вещей извлекать, не нашлось бы подходящей идеи».
Я пока еще ничего не понимал. При чем тут слова философа?
А может, это камешек в мой огород?
— Не знаю, что и сказать, — ответил я. — У меня бы уж точно идеи не нашлось — я не призван быть поэтом.
— Призван… — повторил Артур, — вот именно… призван.
Заказное письмо Артуру вручили в окошечке на почте. В конверте была повестка с уведомлением, что он призывается в молодые творцы, в связи с чем ему надлежит в указанный день и час явиться туда-то и туда-то для участия в творческом семинаре. На конверте были изображения муз, а на повестке — две печати и неразборчивая подпись в виде закорючки.
Вначале Артур решил, что произошло недоразумение. На следующий день он позвонил в организацию, покровительствующую молодым поэтам. Мужской голос внятно ответил, что семинар действительно состоится в назначенный срок.
Артур счел нужным сообщить, что сам он себя, правда, считает молодым, однако, если заглянуть в метрику… и назвал дату своего рождения.
— Не понимаю, чего вы, собственно, хотите? — удивился голос.
Артур пытался еще что-то объяснять, а тем временем его собеседник (прикрыв — но, вероятно, неплотно — рукой мембрану) сказал кому-то:
— Очередной поэт… вот здесь у меня уже эти поэты!
Артур обращался еще в несколько учреждений, принимающих организационное или финансовое участие в поэтическом движении, однако и там ничего не добился. В конце концов он понял, что миллионную армию поэтов в нашей, прямо скажем, не очень большой стране невозможно сколотить исключительно путем вербовки добровольцев. Следовательно, без призыва не обойтись. Отзывать же призывников без уважительных причин, просто чьей-то прихоти ради, никто не станет.
До отъезда оставались считанные дни. Лето было жаркое, с частыми грозами. Ветер теребил кроны деревьев в парке, который Артур видел из своего окна. Вечерами Артур сидел дома. Честно говоря, ему было страшновато.
Демокрит, кажется, считал, что, не будучи безумцем, нельзя быть поэтом. Аристотель, правда, придерживался иного мнения, но… Впрочем, Артур не ограничивался философами древности. Именно в предотъездные дни, перелистывая страницы книг своей библиотечки, он наткнулся на фразу Паскаля: «Если б молния ударила в отхожее место…». Это был намек на панегирическое сочинение одного поэта, которого удар молнии вдохновил на создание адресованного Людовику XIV льстивого стихотворения.
Артур уложил в чемоданчик томик «Мыслей», бритвенный прибор и еду на дорогу. В коридоре поезда громогласно беседовали какие-то подвыпившие мужчины. Судя по разговору, это были поэты того же призыва. Усталый, одолеваемый сомнениями в завтрашнем дне, Артур загляделся на хмурое небо, на мелькающие за окном поля. Пытался сложить какой-нибудь стих — тщетно.
Вышел он на маленькой станции. На белой вывеске, укрепленной под крышей станционного здания, прочел название той самой местности, которая была указана в повестке. Спросив дорогу, Артур с чемоданчиком в руке зашагал вперед.
Центр, куда следовало явиться, был расположен за поселком, на горном склоне, поросшем величественным старым лесом. Нашел его Артур легко.
Считается, что первые впечатления, полученные в новой среде, определяют отношения, которые в дальнейшем с этой средой складываются. Каковы же были первые часы, первые дни Артура?
Много он о них не рассказывал. Молодых творцов, в том числе и Артура, разместили по комнатам и плотно накормили в просторной столовой. Сразу после завтрака состоялось первое, весьма бурно протекавшее семинарское занятие поэтов. Старая повариха, глядя им вслед, вздохнула и утерла слезу:
— Такие молодые и такие талантливые…
Вначале Артуру, кажется, было там довольно одиноко. Большинство его коллег уже прекрасно друг друга знали. Они не раз оказывались в составе одних и тех же творческих групп, не первый год ездили делегатами конференций в разные уголки страны. Были среди них лауреаты многих конкурсов: те, что в борьбе за Шахтерскую Лампу соперничали с «железными» силезскими парнями, обладатели Рубинового Тюльпана и Золотого Кубка Заочного клуба молодых писателей.
В атмосфере молодости, правда слегка седеющей или лысоватой, Артур с каждым днем чувствовал себя все лучше и уверенней. Вероятно, этому способствовало и то обстоятельство, что среди призывников было несколько творцов, относящихся к прекрасному полу. (Артур никогда не хвастался своими победами, но приключение, которое он там пережил, несомненно, помогло ему в достижении гармонии между личными интересами и необходимостью соответствовать новому призванию.) Платон, называвший и философию искусством муз, говорил:
«Дыхание Эроса превращает в поэта всякого, даже того, кто прежде склонности к поэзии не имел».
Любовь Артура, впрочем, не была любовью платонической. Когда уже защебетали первые утренние пташки и на светлеющем небе мерцала лишь одна утренняя звезда Венера, юная поэтесса шепнула Артуру:
— Знаешь… Я не думала, что ты такой… иберо-американский.
День обещал быть жарким. После завтрака и утренних занятий Артур улучил минутку для себя. Эстетов, возможно, это покоробит, однако да будет и впредь оправданием Артуру служить сам Паскаль. Итак, Артур вышел из прохладного вестибюля и погрузился в знойное марево. Отправился расспрашивать аборигенов об отхожем месте.
В ходе дискуссий, во время бесед о проблемах творчества и расстановке сил Артур познавал среду молодых творцов. Знакомился он и с их стихами, и с прозаическими опусами. Устав от стихов, бросался к привезенным с собою «Мыслям». Правда, суждение Паскаля, ставящее под сомнение безграничность поэтического воображения, казалось ему чересчур категоричным.
Встречавшиеся Артуру жители поселка нужной информации дать, увы, не могли. Работавшая в поле женщина даже не поняла, о чем идет речь, а выслушав объяснение, только сплюнула с отвращением.
Двое подростков, которых он обогнал на дороге, переглянувшись, пожали плечами.
— Не-а, не знаем… А в школе мы на Конопницкой остановились. Учительница болеет…
Когда Артур уже возвращался и, чтобы сократить путь, свернул на полевую тропку, ему повстречался человек весьма почтенного возраста, хотя с виду еще здоровый и крепкий. Они разговорились. Оказалось, что старик родился в этих краях, здесь же провел детство, юность и зрелые годы. Артур, процитировав Паскаля, спросил у своего собеседника, не вызывает ли у него это высказывание каких-нибудь воспоминаний.
— Нужники, что ль? Было дело. И солдаты на маневрах рыли, и харцеры. Только давно уже, давненько. Нынче все по-иному, — вздохнул старик. — Вон там, за тем домом, куда теперь творцы съезжаются, а то и другие какие, был нужник. Но если правду сказать — вы небось не поверите, — худое это место, ой худое…
Артур поблагодарил за информацию. Интеллектуальный зуд, вызванный фразой Паскаля, привел его туда, где, по словам старца, некогда находился нужник. Было это на склоне горы. Место и вправду на редкость мрачное. Возле заросшей ямины валялось несколько потемневших от старости досок и балок. Часть углубления была выложена кирпичом и использовалась в качестве выгребной ямы. Над нею одиноко торчал обугленный ствол когда-то, вероятно, большого дерева. В тени разрослись кустарник и ядовито-зеленые полчища крапивы.
Послеобеденные занятия уже начались. Артур тихонько проскользнул в зал. Было очень душно и парно. В открытые окна влетали поразительно настырные мухи.
Артур помнит, что обсуждались произошедшие в последние годы сдвиги поэтических ориентации. Дискуссия временами становилась очень острой, однако Артур уже успел понять, что даже тревога за судьбы литературы никого не лишает охоты за ее счет кормиться. Люди эти ничем не отличались от всех других людей. Они любили поговорить, мечтали печататься, но и выпить были не дураки.
Артур, хоть и был призван в их ряды, все же оставался больше читателем, нежели творцом. Поэтому ему нелегко было разобраться, чем отличается одна программа от другой, постичь суть споров между отдельными группировками в мощном течении молодой поэзии. Он еще не стал поэтом-профессионалом. Оттого, возможно, все прочитанные и услышанные стихи казались ему чрезвычайно друг на друга похожими.
Между тем поднялся ветер. Захлопали оконные створки, небо сделалось иссиня-черным. Хлынул дождь. Начиналась гроза.
В области сантехники Артур, разумеется, тоже профессионалом не был, и тем не менее в голову ему внезапно пришел странный вопрос: а почему, собственно, выгребная яма расположена выше дома? Сообщающиеся сосуды?.. Разве фекалии могут перемещаться вверх?
Внезапно небо буквально раскололось пополам. Артура оглушил адский грохот. Ослепительно сверкнуло. В бывшее отхожее место, в выгребную яму ударила молния!
Артур был еще оглушен, ошеломлен, когда вспышка повторилась. Нет, он не берет на себя смелость дать ответ Паскалю. Не знает, нашлись ли бы у кого-нибудь впоследствии поэтические идеи. Однако зрелище запомнилось ему навсегда. Где то перо, которое могло бы его описать?
Жуткие призрачные вспышки и хлещущая в окна навозная жижа.
Собственно, он за все уже отчитался, передал все дела. С завтрашнего дня начнется другая жизнь. Никогда уже не понадобится спешить к восьми, мотаться в командировки. Зато будет больше свободного времени. Он займется внуком, станет ходить с ним в походы, мастерить радиопередатчики, поможет с уроками. Родители мальчика вечно в разъездах, подолгу сидят за границей, воспитание подростка практически полностью доверено дедушке с бабушкой. Хотя, по совести говоря, до сих пор эти заботы почти целиком ложились на бабушкины плечи, дай ей бог… то есть только бы здоровье не подкачало.
Он улыбнулся сам себе: «Славный мальчуган. Не по годам рослый, смышленый. Конечно, не помешало бы иногда быть с ним построже. Но все равно деду за внука краснеть не приходится».
И все-таки жаль… Столько лет. Он загляделся в окно. Полез в ящик стола за сигаретами. Кажется, рука наизусть знает все шероховатости деревянной поверхности, форму ключа. Последний день…
Он даже не заметил, что комната опустела, а в неплотно прикрытую дверь поминутно кто-нибудь заглядывает. Не слышал, что идут какие-то торопливые приготовления. Впрочем, может быть, и слышал, но, задумавшись, не обращал внимания.
В комнату вошел шеф. Чуть помоложе его, начальник, но в то же время — товарищ по работе. Можно даже сказать, приятель. Многолетние общие задачи, годы энтузиазма и самоотверженного труда накрепко их связали. Они давно были на «ты».
— Зигмунт! Мы тебя ждем.
Он не понял:
— Кто ждет?
— Ну, знаешь! Мы ждем. Все. Пошли!
— Куда?
— В конференц-зал.
— Да я ведь уже…
— Дружище, — обнял его за плечи шеф, — попрощаться-то с нами ты, полагаю, не откажешься?
Вышли в коридор. Из-за двери зала доносился гул голосов. Они остановились на пороге. Столы расставлены как для банкета. Собрались в самом деле все. Задвигав стульями, встали. Умолкли. Смотрели на него.
Зардевшись от волнения, выступила с речью самая молодая сотрудница — девятнадцатилетняя машинистка из бухгалтерии. Прядь волос упала ей на лоб. Тряхнув головой, она ее отбросила.
— От имени всего Общества… От имени воеводского отделения имени Дени Дидро… От имени всех, кто пока еще продолжает работать, выражаю самую сердечную, самую горячую благодарность за труд и желаю счастливого отдыха.
И вручила ему розы.
— А еще примите от нас на память вот это.
Продолговатая коробка была перевязана блестящей серебряной ленточкой. У пенсионера от избытка чувств на глаза навернулись слезы, да и женщины в зале прикладывали к глазам платочки. Обняв девушку, пан Зигмунт расцеловал ее в обе щеки. Волнение разрядилось в смехе и дружеском подтрунивании.
— Ого!
— Я б тоже согласился уйти на пенсию — дали бы поцеловаться с нашей Марысей.
Пан Зигмунт развернул пакет. «Вот оно что… Молодцы, здорово придумали». Внутри была модель старинного кропила, на конце вместо метелочки — зажигалка.
«Сто лет, сто лет живи на радость нам…» — грянуло от столов. Поддерживаемый за локоть, пенсионер пробрался на свое почетное место. Со всех сторон к нему поворачивались улыбающиеся лица.
— Выпьем за здоровье нашего товарища и коллеги.
В воздух поднялись рюмки. Он хотел ответить и не смог. Перехватило горло.
— Помнишь, Зигмунт? — потрепал его по плечу шеф. — Помнишь…
Он помнил. Первая командировка. Глухая деревня в глухом лесу. Собиралась гроза. Лекцию он читал в пожарном сарае. Говорил о силах природы, о бессмысленном обычае в грозу выставлять на окна образа, об электричестве, о законах, которые им управляют.
Народ настроен был недоверчиво. Слушали, однако, внимательно. Даже седые старики под конец начали согласно кивать головами. Но в них еще крепко сидела внушенная церковниками уверенность, что молнии ударяют в безбожников. А тут как нарочно в сельпо не оказалось наконечников для громоотводов…
Провод заземления привязали ему к ноге. Всю ночь он простоял на крыше. Охранял деревушку от грозной стихии.
— Столько лет… — сказал он.
— Да, стареем, стареем, — вздохнул шеф. — А как твой внук? Давно его не видел. Зайди как-нибудь вместе с ним. Ты ведь, надеюсь, нас не забудешь?
— Конечно не забуду. Послушай… у меня даже есть к тебе просьба. Думаю, я могу еще пригодиться. Вдруг-вдруг понадобится провести где-нибудь секуляризацию[15]… Короче: рассчитывайте на меня.
Шеф покачал головой.
— Ох, Зигмунт, Зигмунт. Ты не меняешься. Каким был мечтателем, таким и остался. Зачем себя обманывать? Ты ведь знаешь…
Да… Он знал. Светское сознание выработалось уже повсеместно. Из-за отсутствия работы Общество сокращало старые опытные кадры. И если тем не менее в штат недавно взяли молоденькую машинистку, то исключительно ради того, чтобы она не сбилась с пути. Мать ее была фанатичная богомолка, а от отца, ксендза-каноника, девочка могла унаследовать фидеистические склонности. Здесь, в Обществе, Марыся обрела дружескую опеку и как бы вторую, истинную, семью. Здесь много лет близкими людьми был окружен и он. Отныне пенсионер.
«Держись, Зигмунт, — мысленно приказал он себе, — они не должны заметить, что ты взволнован. Еще подумают, что на старости лет стал сентиментален». И, вопреки тому, что творилось в душе, улыбнулся.
Его хотели отвезти домой на машине, но он отказался. Предпочел в последний раз проделать путь по знакомым улицам в одиночку. Старый дом на окраине ждал его. Жена открыла дверь. Вероятно, она побывала в парикмахерской. Седые волосы были красиво уложены.
— Уже все? А я готовлю вкусный ужин. — Жена поцеловала его, как в молодые годы.
Он улыбнулся.
— Ну что, моя старушка?! Теперь не будешь ворчать, что меня никогда нет дома.
— Типун тебе на язык! — шутливо возмутилась пани Анна. — Мы, конечно, не молоды, но старушкой себя называть я не позволю.
— А где малыш? — спросил он. Назвал внука «малышом», хотя тот перерос деда уже на полголовы.
— В кино. Сказал, им в школе порекомендовали этот фильм.
— Надо будет сходить в школу, — подумал вслух пан Зигмунт. Он считал, что следует еще раз поговорить с физиком. Мальчик на контрольной по динамике вместо формул привел выдержку из «Элементов физиологии» Дидро:
«Законы движения твердых тел неизвестны, поскольку абсолютно твердых тел вообще не существует.
Законы движения упругих тел не более достоверны, поскольку абсолютно упругих тел не существует.
Законы движения жидких тел вообще не установлены».
Физик, как педагог, разумеется, положительно оценил этот факт, свидетельствующий о том, что ученик обладает широкими знаниями и проявляет интерес к гуманитарным наукам. Тем не менее на родительском собрании он попросил пана Зигмунта заходить почаще. Сотрудничество дома и школы, по его мнению, — гарантия успешной воспитательной работы.
— Если б он еще свою комнату держал в порядке, — вздохнула бабушка.
— Я к нему загляну.
Пенсионер вошел в комнату внука. Везде были раскиданы книжки, транзисторы, валялись радиосхемы. В металлическом корпусе коротковолнового передатчика тускло отражался луч предвечернего осеннего солнца.
«Надо будет во все это вникнуть», — подумал пан Зигмунт. Он отлично понимал, как трудно завоевывать авторитет у молодых человеку, не разделяющему их интересов. И открыл крышку аппарата.
Вдруг…
Меленькие буковки на транзисторе как будто завопили ему в лицо. Зрение у пана Зигмунта, несмотря на возраст, было на редкость острое. Да, он не ошибся:
Сердце бешено заколотилось, кольнуло. Пан Зигмунт тяжело опустился на стул.
— Поди сюда, Анна…
— Сейчас.
— Анна…
Было в его голосе что-то такое, отчего жена бросила все дела в кухне.
— Что случилось? Зигмунт! Почему ты такой бледный?!
Но муж смотрел на нее, точно на постороннего человека. «Как могло до этого дойти?» Внезапно в его мозгу родилось страшное подозрение. Внук тогда был маленький, жена ездила с ним на лето в деревню. Когда вернулась, почему-то казалось, она чувствует себя в чем-то виноватой. Будто хотела что-то сказать и не могла решиться.
— Анна, скажи мне… Анна, тогда, давно, его?..
Она опустила голову. Минуту спустя шепнула:
— Прости. Я не должна была это от тебя скрывать. Прости…
Он отвернул окаменевшее лицо:
— Я хочу знать все.
— Думаю, не надо тебе рассказывать, какие они там, в деревне. Покоя мне не давали с той минуты, когда узнали, что мальчик не крещен. Ничего важнее крестин для них уже не существовало.
(Знал он ту деревню. Деревню, откуда жена была родом. Последний в районе бастион ханжества. Павший лишь два года назад, когда девочке, которая пасла коров, явился под грушей Людвиг Фейербах.)
— Да. Он крещен. Но клянусь тебе: ксендз к нему не притронулся. В костеле как раз кончилась святая вода, а из курии не завезли.
Она замолчала. Разрыдалась. Пан Зигмунт не находил в себе сил, чтобы ее успокоить.
— Дальше.
— Была водка, самогон… Пили три дня… Сам понимаешь, крестины.
— Оставь меня. Я хочу побыть один, — тихо проговорил пан Зигмунт.
У входной двери зазвонил звонок. Резко, нетерпеливо. Вбежал внук.
— Бабуля, дедушка, потрясный фильм! Обязательно посмотрите. Хотите, я вам куплю на завтра билеты?
Ответом ему было молчание. Мальчик внимательно посмотрел на деда, на бабку:
— Что-нибудь случилось?
Человек, у которого сегодня начался бесконечно долгий отпуск, уже взял себя в руки.
— Садись. Поговорим как взрослые люди. Как мужчина с мужчиной.
— Но…
— Выслушай меня внимательно. Молодости свойственно легкомыслие. Тут — и я это сознаю — немало и моей вины. Быть может, даже больше, чем твоей. И уж наверняка больше, чем бабушкиной, которая в электронике не разбирается. Я имею в виду транзисторы. Откуда они у тебя?
— Дал один. Такой… Пожилой. Твоего возраста.
— В длинном черном балахоне, похожем на платье, застегнутое на мелкие пуговички? С жестким белым воротничком?
— Да. А откуда ты знаешь?
— Оттуда, — с горечью ответил пенсионер. — Догадался. Человек этот — приходский ксендз.
— Он говорил, что тебя знает.
Пенсионер невольно усмехнулся:
— О да, они меня знают! А о чем еще вы с ним беседовали? Он обещал тебе спасение?
— Нет. Правда, он крутил толстыми пальцами на пузе, что мне сразу не понравилось, зато спросил, не радиолюбитель ли я случайно? Я говорю: да и как раз, говорю, мне не хватает парочки деталей. Тогда он предложил поменяться. Я ему дал несколько отечественных, а он мне — эти. У них в точности такие параметры, как мне нужны.
— Н-да. Осовременили свои методы. А еще что-нибудь он говорил?
— Чего-то еще говорил… Жаловался, что начальство засыпало циркулярами. Требует отчеты о работе среди населения. Приходится сплошь да рядом представлять фиктивные сведения, иначе затаскают.
По глазам мальчика видно было, что он не врет.
Дедушка покачал головой.
— А на связь выйти тебе удалось?
— Конечно. Я разговаривал с Санта-Тереса-ди-Рива на Сицилии и даже с Санто-Доминго.
Пенсионер встал и взъерошил внуку волосы.
— Если б ты хоть немножко знал языки… Могу тебя заверить, что в Польше ты свяжешься в лучшем случае с местечком Святая Катажина в Келецком воеводстве.
— Дедушка, а почему ты так разволновался?
— Видишь ли, дорогой… Я когда-то воевал с этим самым ксендзом за… в том числе и за твою душу.
— А откуда мне было знать, что ты с ним воевал? — Мальчик, как это бывает в сложном переходном возрасте, неожиданно обиделся.
— Вот именно: ты не знал! Это и была моя ошибка, и я, старый человек, тебе в этом признаюсь. Однако попытаемся исправить зло. Завтра воскресенье. Выспишься. Мы сейчас сядем и переделаем этот передатчик.
— Ого! — недоверчиво взглянул мальчик на деда. — Ты можешь прямо так, по памяти?
— Ох, молодежь, молодежь, — покачал головой дед Зигмунт. — Всегда-то вам кажется, что старики ничего не могут. Я такие штуки мастерил еще в те времена, когда о транзисторах никто и не слышал. Приемники и передатчики работали на лампах. Случалось, даже керосиновые шли в ход, когда не было других.
И дед с внуком, не мешкая, принялись за дело. Внук паял указанные ему концы проводов. Пахло канифолью. Пришла бабушка.
— Поешьте что-нибудь.
— Потом, потом…
— Зигмунт, ты на меня еще сердишься? Да?
Помолчав, пан Зигмунт ответил:
— Уже нет. Сделанного не воротишь. Не будем отравлять себе жизнь попреками — не так уж много нам осталось. Но… поедим мы попозже.
Жена присела напротив. Смотрела молча. Вокруг глаз морщинки, но глаза такие же, как тогда, когда они только что познакомились. Она была слабее его, но — что ни говори — верно ему сопутствовала не один десяток весен и зим, отданных борьбе с религиозными предрассудками.
Внук не мог скрыть тревоги:
— А ты уверен, что получится?
— Еще лучше будет принимать, увидишь. И на больших расстояниях.
В окно залетали ночные бабочки. Вдалеке били часы. Десять… Одиннадцать… Двенадцать. Наконец старый человек устало вытер пот со лба:
— Можешь включить в сеть.
И склонился над аппаратом. Покрутил рычажок. Вначале слышен был только треск. Он еще подрегулировал. Тогда зазвучала тихая нежная музыка и полилась песнь. Внук поправил антенну. Песнь заполнила комнату:
— Алло! — сказал в микрофон дедушка.
Но почему-то никто не отозвался.
— Алло! Алло?!
Минуту спустя раздался приятный голос:
— Да, слушаю.
— Так это Вы…
В ответ мелодично запели арфы.
— Я хочу говорить с Ним.
— К сожалению, это невозможно.
— Почему?
— Потому что сейчас Его нет.
— А во…
Неожиданный треск оборвал связь.
Збигнев Бжозовский (р. 1936) — польский писатель, лауреат литературной премии имени Станислава Пентака. Автор сборников рассказов: «В городке, который точно сад из сказки Андерсена…» (1975), «Монета с Коперником» (1976), «Балконы и шляпы» (1982); книг для детей: «Повесть об Эве» (1983), «Сестра Артура из замка» (1984). Писатель работает в детском доме в Щецине. Главные его герои — дети. Этический кодекс маленьких героев Бжозовского, адресованный взрослому читателю, — это солидарность, доброта, дружба, справедливость.
Струдель с маком — традиционный рождественский пирог.
Католический рождественский гимн, начинающийся словами: «Слава в вышних Богу и на земле мир людям доброй воли».
С нами бог
Генеральное губернаторство — часть оккупированной во время войны немецко-фашистскими войсками Польши.
ЮНРРА — администрация Объединенных Наций по вопросам помощи и восстановления.
«Виртути Милитари» — высший польский военный орден, выдаваемый за особые боевые заслуги.
Управление общественной безопасности.
Плебания — дом приходского священника.
Кирхольм — место знаменитой битвы со шведами (1605 г.), в которой польско-литовское войско одержало победу над превосходящими силами врага.
Жестяная медаль, обычно с изображением богородицы или Христа, которую носили на груди средневековые рыцари; в польской армии подобный знак с изображением герба, а иногда номера полка носили на мундире под воротником.
в прямом смысле
Гмина — единица административно-территориального деления Польши.
Эдмунд Гуссерль (1859—1938) — немецкий философ-идеалист, основатель феноменологии.
Роман Ингарден (1893—1970) — польский философ, ученик Гуссерля; развил свой вариант феноменологии, отличный от идеалистической.
Секуляризация — процесс освобождения различных сфер общества, общественных групп, индивидуального сознания, деятельности и поведения людей от влияния религии.