Если проехать двести миль к северу от полярного круга, двигаясь вдоль берега реки Торн, можно добраться до ледяного отеля «Сиопис». В большом коттедже располагается стойка регистрации, в уютной гостиной пылает камин, а под Рождество сверкает огнями нарядная елка. На огромной территории комплекса под раскидистыми соснами выстроены комфортные бревенчатые домики для гостей. Отель, расположенный неподалеку от геотермальных источников, оборудован по самым высоким стандартам, и гости могут наслаждаться красотой северной природы круглый год. Каждый сезон здесь хорош по-своему, но, когда наступает ноябрь и замерзает река, начинается пора настоящего волшебства! Ледорубы приступают к работе, и округа наполняется воем бензопил и хрустальным звоном льда.

За четыре года работы Лена Вейр не переставала восхищаться талантом, умением, а также силой и выносливостью мастеров и мастериц, которые складывали из глыб льда и снега большое иглу. В течение долгой северной зимы этот удивительный ледяной дом привлекал сотни туристов, и самые бесстрашные могли провести в нем ночь. Когда приходила весна и волшебное творение утекало обратно в реку, Лена не без грусти вздыхала.

Однако сегодня не было поводов для грусти — до весны далеко, зима надолго воцарилась в этих северных краях. Сейчас — в два часа дня — за окном было темно как в полночь. Солнце в последний раз ненадолго выглянуло три недели назад. В тот день Лена вместе с другими сотрудниками отеля вышла на крыльцо и грелась под слабыми лучами целых двадцать шесть минут, которые оно решило им уделить. Следующие недели солнце не показывалось, только сияло золотистым отблеском на горизонте.

Здесь, на севере Швеции, недостаток солнца не беспокоил ее. Лена наслаждалась зимой, ей нравилось проводить это волшебное время на родине матери. Гораздо труднее ей приходилось в летние месяцы, когда солнце ни днем ни ночью не уходило с небосклона, а звезды появлялись лишь в августе.

Через три дня должны прибыть первые гости зимнего сезона. В лобби большого коттеджа проходило собрание персонала перед заездом и открытием иглу. Встречать первых гостей всегда так волнительно!

Когда персонал готовился к перекусу на свежем воздухе, на стойке регистрации зазвонил телефон. Свен, стоявший ближе всех, поднял трубку.

— Ледяной отель «Сиопис», чем я могу вам помочь?

Лена заметила вспышку паники, промелькнувшую на лице Свена, когда он слушал звонившего.

Он энергично закивал и закончил разговор, сказав:

— Конечно. Я немедленно свяжусь с уборщиками.

— Что случилось? — спросила Лена. В ледяном отеле все было так хорошо организовано, что у сотрудников не возникало поводов для волнения.

— Это была Магда. Нас ожидает проверка…

Лена вскинула бровь, но осталась невозмутимой — ей нечего было скрывать. Однако назначение проверки за три недели до Рождества — довольно странное решение, имело смысл перенести ее на более поздний срок.

Но Свен еще не закончил:

— Мистер Сиопис проведет ее лично!..

Лена ощутила головокружение, пришлось ухватиться за стойку, чтобы не упасть.

— Когда?!

Константинос Сиопис наведывался в отель раз в год, и то летом. Он должен приехать только через семь месяцев!

Не удивленный ее реакцией, Свен добавил:

— Он приедет через четыре часа.

Борясь с желанием сбежать далеко в лес, Лена попросила:

— Скажешь горничной, чтобы она подготовила для него номер?

Свен кивнул.

— Хорошо. Я велю, чтобы его встретили из аэропорта. — О том, чтобы отправить за владельцем отеля любимый вид транспорта их гостей — упряжку, запряженную хаски, — не могло быть и речи. — Магда сказала, как долго он здесь пробудет?

— Нет.

Лена не стала упрекать Свена за то, что он не спросил. Магда была настолько ужасной помощницей, насколько это было возможно для владельца сети роскошных отелей и инвестора в передовые технологии. Она была почти такой же ужасной, как и ее босс.

Так уж вышло, что Константинос Сиопис был не только начальником Лены, но и… отцом ребенка, которого она носила под сердцем.

Константинос Сиопис вглядывался в непроглядную тьму по ту сторону иллюминатора. Некоторые люди испытывают удовольствие от бесконечных ночей и безжалостного холода, но он не из таких. Залитые солнцем острова, такие как его родина — остров Кос, — казались ему единственным подходящим местом для жизни. Он никогда не стремился переехать в страну с холодным климатом и старался бывать в своих владениях на самом севере Швеции в разгар лета.

Пилот приготовился к посадке, во тьме заблестели огни домов, исследовательских центров и небольших туристических зон. Солнце здесь не показывалось неделями.

Они необычайно мягко сели на заснеженную полосу, но, как только бортпроводники открыли дверь, в салон самолета ворвался пронизывающий холод.

К счастью, машину подали к выходу из терминала, и Константиносу не пришлось идти под ледяными порывами ветра слишком долго. В прогретом внедорожнике он снял шапку, отряхнул ее от снега и тяжело вздохнул.

В детстве он смотрел рождественские фильмы и завидовал детям, которые весело играли в снежки, лепили снеговиков и катались на санках. Впервые он увидел снег в двадцать один год, когда отправился на уик-энд в Нью-Йорк с Кассией. Ему потребовалось всего пять минут, чтобы возненавидеть его. Вернувшись на Кос, он поклялся избегать холода и снега до конца своей жизни.

Так почему же он отложил запланированную поездку в Австралию и вместо этого отправился в безжизненную ледяную пустыню?

Все свои гостиницы Константинос проверял дважды в год, однако из-за нелюбви к холоду зимние инспекции в Северном полушарии были поручены команде специалистов. Рано утром ему сообщили, что Никоса, директора инспекционной группы, госпитализировали с камнями в желчном пузыре и, вероятно, ближайшие шесть недель он работать не сможет. Никос должен был проинспектировать ледяной отель незадолго до Рождества, до которого оставалось меньше месяца.

Ледяной отель «Сиопис» был одним из самых успешных проектов Константиноса. Этот гостиничный комплекс круглый год неизменно получал восторженные отзывы. Каждую зиму люди со всего мира стекались в отель, чтобы переночевать в иглу, удивительном жилище, которое возводили из льда и снега каждую осень. С момента открытия восемь лет назад Константинос намеренно приурочивал свои ежегодные визиты к летним месяцам, когда наступала весенняя оттепель и иглу таяли, а богатые путешественники, приезжающие на рафтинг, останавливались в бревенчатых домиках.

Инспекцию ледяного отеля можно было бы отложить, но пятью месяцами ранее Константинос доверил управление Лене Вейр, самому молодому и наименее квалифицированному кандидату на должность генерального менеджера. Еженедельные отчеты Лены были содержательными и подробными, отзывы об отеле такими же восторженными, как и раньше, но только тщательная проверка могла показать, все ли так прекрасно на самом деле. А значит, ему придется перебороть отвращение к холоду и тьме и провести проверку самому.

Константинос не забыл, что обещал встретить Рождество в кругу семьи на Косе, а это значит, проверку нужно провести в сжатые сроки, причем немедленно.

Константинос сообщил Магде, что готов выехать, и тут же пожалел о принятом решении. Пять месяцев назад он совершил ошибку, и теперь винил себя в этом.

Возглавив семейный бизнес, Константинос продолжил традицию отца — Сиопис-старший, нанимая нового сотрудника в семейный ресторан, разделял с ним трапезу. Преломление хлеба в их семье стало своеобразным жестом приветствия. В последние годы на компанию «Сиопис» работали тысячи людей по всему миру, и все же, приняв человека на руководящую должность, Константинос приглашал его на обед или ужин. Именно так началось его недопустимо близкое знакомство с новым менеджером ледяного отеля Леной Вейр.

Несмотря на то, что отель находился далеко от цивилизации, на территории комплекса было несколько отличных закусочных, включая ресторан, удостоенный звезды Мишлен, куда Константинос ее и пригласил. Они прошлись по всему дегустационному меню, сочетая каждое блюдо с рекомендованным вином, и каким-то образом умудрились осилить три бутылки на двоих. Проводить ее до номера казалось самой естественной вещью в мире, еще более естественным было принять ее приглашение выпить кофе.

На следующее утро они были чрезвычайно вежливы друг с другом, и Константинос покинул Швецию, полагая, что это не повлияет на их рабочие отношения. С тех пор у него не было причин думать иначе.

Лена Вейр была отличным работником, ее упорство и старательность во всем стали одной из причин, по которой Сиопис доверил ей эту работу. Как мудрая женщина, она понимала, что мужчина не может дожить до тридцати семи лет, не обзаведясь семьей, если только сам этого не захочет, а потому в последние пять месяцев не досаждала ему глупыми вопросами и намеками. И все же…

И все же Константинос вновь и вновь думал о той ночи…

В свете автомобильных фар появились очертания административного коттеджа гостиничного комплекса. В груди все сжалось.

Константинос никогда раньше не выпивал лишнего с сотрудниками. И разумеется, никогда ни с кем не спал.

Это было ошибкой. Они оба решили так на следующее утро.

Это была ошибка, о которой они никогда не будут вспоминать. Он ни за что не признается, что думал о ней все это время, — ни малейшего намека.

Когда служебный джип подъехал к входу в коттедж, Лену вновь охватила паника. Как, впрочем, и всех ее подчиненных.

Она хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание.

— Коллеги! Мы все профессионалы своего дела, у нас повсюду чистота и порядок, никаких нарушений и проблем. Нам не о чем беспокоиться! Если кто-то чувствует, что на его рабочем месте не все в порядке, сейчас самое время это исправить, — добавила она с улыбкой, и несколько сотрудников смущенно выбежали вон.

Лена знала, что ее подчиненные — настоящие профессионалы. Они усердно трудились, были сплоченной командой и всегда прикрывали друг друга. Константинос Сиопис не нашел бы здесь ничего, что не соответствовало бы его строгим стандартам. По крайней мере, она надеялась, что этого не произойдет. Он очень хорошо платил своим работникам, был щедр на премии и разного рода поощрения, но взамен требовал совершенства. Плохой отзыв от постояльцев тщательно прорабатывался до полного устранения проблемы, а сотрудник, уличенный в небрежном отношении к своим обязанностям, рисковал быть уволенным. Страшно подумать, что мистер Сиопис предпримет, узнав о том, какую тайну скрывает менеджер отеля…

Лена нервно сглотнула, увидев высокую худощавую фигуру Константиноса в свете многочисленных ламп, сияние которых напомнило ей о гирляндах, которые отец развешивал по саду на Рождество, когда она была маленькой.

Закутанный в длинное пальто из кашемира, которое даже с поднятым воротником мало защищало от холода, Константинос протопал по утрамбованному снегу к дверям. С каждым его шагом сердце Лены билось все сильнее, и ей пришлось остановить руки, которые хотели защитить живот. Кроме врача отеля, который был обязан соблюдать конфиденциальность, никто не знал, что она беременна. Это был секрет, который она со страхом держала при себе, с тех пор как тест оказался положительным.

Лена не могла потерять должность. Без работы у нее не будет возможности обеспечить ребенка, ведь ее накопления были невелики, и собственного жилья у нее не было. Двери родительского дома в Англии всегда оставались открытыми, но для них с малышом там места не было — в ее маленькой спальне пришлось оборудовать больничную палату для сестры. После ужасной аварии, из которой Лена вышла невредимой, Хайди нуждалась в круглосуточном уходе.

Тот, к кому Лена должна была обратиться за поддержкой, отец ее ребенка, стоял на пороге, сбивая с ботинок снег.

Сердце забилось сильнее.

Свен метнулся вперед, чтобы открыть дверь, Лена схватила толстую папку и прижала ее к животу, надеясь, что Константинос не заметит, что ее фигура изменилась. Отопление в большом коттедже было настолько хорошим, что сотрудники носили только форменные рубашки поло с брюками или юбкой. В последние пару недель Лене пришлось отказаться от привычной униформы, теперь она появлялась на рабочем месте в элегантном платье-свитере черного цвета. Благодаря удачному крою никто не заметил, что ее талия округлилась, и все же Лена ужасно боялась, что ее разоблачат раньше времени.

На пороге Константинос постучал ботинками, чтобы стряхнуть снег, и шагнул внутрь.

Его взгляд остановился на женщине, с которой он провел ночь в свой последний приезд. Большие темно-карие глаза Лены смотрели настороженно, прошло мгновение, прежде чем приветливая улыбка осветила ее лицо. Она шагнула вперед и протянула руку для рукопожатия.

— Мистер Сиопис, как неожиданно и приятно.

— Уверен, что так и есть, — сардонически ответил он, по-деловому пожимая ее ладонь.

Вспышка тепла пробежала по его коже, и Константинос, забыв о сдержанности, притянул девушку к себе и заключил в объятия. Смутившись, он тут же отстранился и перевел взгляд, чтобы оглядеть безукоризненно убранный зал лобби, отметив традиционные шведские рождественские украшения и наряженную ель. В воздухе витали ароматы хвои, корицы и апельсина, пробуждая непрошеные чувства.

Константинос подошел к пылающему камину и протянул руки к огню. Собравшись с духом, он повернулся к Лене и снова уловил настороженность, которую можно было спутать со страхом. Обе эмоции вполне понятны. Он тоже не знал, к чему готовиться, непонятный страх теснил его грудь, но, кажется, его опасения были беспочвенными.

После предательства Тео и Кассии Константинос избегал серьезных отношений, если ему нравилась женщина, он проводил с ней ночь, не рассчитывая увидеть ее снова. Ни одна из них не задержалась в его воспоминаниях.

С Леной вышло иначе. Все это время он думал о ней, порой проводя ночи без сна, забывая о делах и обязанностях, что было недопустимо для человека, владеющего двумя десятками отелей. Всякий раз, когда ее имя мелькало в рабочих бумагах, Константинос ощущал необъяснимое волнение. Ее электронные письма с еженедельными отчетами — всегда краткие и профессиональные — были единственными письмами, которые он читал дважды, словно надеялся уловить в них хотя бы намек на то, что она тоже думает о нем.

«Это не повторится, — мрачно сказал он себе, — никогда».

И вот она стоит перед ним — темно-каштановые волосы рассыпались по плечам, прядь, обрамляющая нежный овал лица, заправлена за маленькое, как у эльфа, ушко. Большие бархатно-карие глаза, красивый прямой нос, чувственные губы. Стройная фигура с соблазнительной пышной грудью, которую летом так эффектно облегала форменная футболка поло. Он все еще чувствовал тяжесть ее грудей в своих ладонях…

Константинос не без усилия прервал неуместные мысли:

— Мой номер готов?

— Конечно, — подтвердила Лена. — Я подготовила счета за последний квартал, если…

— Бумагами займемся позже, — перебил он. — В первую очередь я хочу посмотреть на иглу.

Покончив с этим, он сможет провести остаток короткого пребывания здесь подальше от проклятого холода.

Лена кивнула, одарила его очередной лучезарной улыбкой и указала на высокого скандинава, который сидел за стойкой администратора рядом с молодой испанкой.

— Возможно, Свен сможет…

— Я хочу, чтобы меня сопровождал генеральный менеджер.

Губы Лены дрогнули, в глазах промелькнул страх, но улыбка не померкла.

— Конечно. Я предложила Свена только потому, что он сын ведущего архитектора и сам участвовал в создании одного из залов.

— Разве ты не участвовала в создании иглу? — Он бросил вызов.

— Участвовала, и остальные сотрудники тоже.

— Хорошо. Свен может показать мне мой номер. Встретимся здесь через полчаса и начнем осмотр.

— Прокатимся на лыжах или поедем на снегоходе?

— Мы пойдем пешком, — ответил он без колебаний.

— Как скажешь.

Константинос встретился с ней взглядом, резко кивнул и пошел со Свеном в свой коттедж.

Как только за ними закрылась дверь, Лена глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Воспоминания о ночи с Сиописом и последовавшим за ним утром всколыхнулись в ее памяти.

Она долго смотрела на Константиноса, уснувшего в ее постели, затем выбралась из-под одеяла, подняла с пола и надела рубашку, сохранившую аромат одеколона и его неповторимый запах.

Подойдя к окну, Лена раздвинула плотные шторы. Яркое летнее солнце коснулось кожи, все еще отмеченной страстью губ Константиноса. Лена готова была прыгнуть обратно в постель и разбудить его поцелуем, но, развернувшись, обнаружила, что Константинос смотрит на нее. Улыбка тут же сползла с ее лица.

— Прошлая ночь была ошибкой.

Эти четыре слова пронзили ее насквозь, и радость, переполнявшая сердце, просочилась сквозь дыру, которую оставило его признание.

Лена кивнула и запахнула на груди его рубашку.

Константинос встал с кровати.

— Я никогда не сплю с сотрудниками. Не сомневайся, это больше не повторится.

Гордость заставила ее сказать:

— Мы взрослые люди и вполне способны разделять личную жизнь и работу. Давай просто спишем это на слишком большое количество вина и забудем о том, что произошло.

Константинос устремил на нее взгляд зеленых глаз:

— Я согласен сделать вид, что ничего не было, и никогда больше не поднимать эту тему. Тебя это устроит?

— Полностью.

Константинос попытался изобразить улыбку, но ей было не до улыбок. Лену охватила тоска.

Лена сходила в подсобное помещение за зимним комбинезоном и вернулась в лобби. Константинос стоял у стойки регистрации и разговаривал со Свеном.

Лена закрыла глаза и глубоко вдохнула через нос, чтобы справиться с волнением. Гормональная перестройка давала о себе знать или дело не только в этом?

Как же вышло, что они переспали? Ведь она даже не считала его привлекательным…

Константиноса Сиописа небезосновательно считали безжалостным бизнесменом и бессердечным человеком. Отчасти это можно было списать на необычную внешность: угловатые черты лица, крупный изогнутый, как у хищной птицы, нос, тонкие губы, всегда сжатые в прямую линию, глубоко посаженные глаза под густыми черными бровями. У него были коротко подстриженные густые вьющиеся волосы и долговязая поджарая фигура. Сиопис носил одежду темных оттенков и редко улыбался, что делало его похожим на мафиози или вампира из знаменитой киносаги. То, что его клыки были чуть длиннее остальных зубов, только усугубляло сходство. Будь он актером, играл бы только злодеев.

Так почему же в тот вечер ее сердце дрогнуло и она пригласила его в номер?

За ужином Константинос улыбнулся, и его лицо преобразилось. Глаза удивительного зеленого цвета, чего она раньше не замечала, утратили холодность, взгляд смягчился. Возможно, дело бы в хорошем вине, но чем дольше длился их ужин, тем привлекательнее Лене казалось смуглое лицо босса, тем более чарующим казался глубокий, хриплый голос — греческий акцент придавал ему особую сексуальность.

Когда они дошли до коттеджа, ее тело содрогалось от напряжения, а горячее желание пронзало насквозь.

Необъяснимо, но за шесть долгих лет это был единственный счастливый момент в ее жизни. А утром Константинос произнес те ужасные слова, которые погасили пламя ее счастья…

Мистер Сиопис коротко кивнул ей и продолжил расспрашивать Свена. Он сменил темный костюм на черные джинсы и толстый черный свитер. Оставалось надеяться, что под ним что-то есть… Впрочем, это ее не должно интересовать.

— Готова? — спросил он какое-то время спустя, наконец обратив на нее внимание.

— Только надену зимний костюм и ботинки.

Он кивнул, направился к камину, где на одном из кресел лежал черный комбинезон, и начал одеваться.

С другой стороны комнаты Лена проделала то же самое с бело-синим комбинезоном с фирменной нашивкой «Сиопис», стараясь не смотреть на Константиноса и не думать о его сильных руках, рельефных мускулах пресса и широкой груди, покрытой густыми черными волосами. Когда он начал застегивать шипованные ботинки, по ее спине пробежал холодок страха.

Лена посещала иглу всего три дня назад и знала, что там чертовски скользко. Ее ботинки были такими же прочными и нескользящими, как у Константиноса, и все же она боялась потерять опору и растянуться на льду, что было опасно в ее положении. Но еще страшнее было выдать свою тайну. Если что-то пойдет не так, и Константинос узнает о ее беременности, — разразится катастрофа. Ему не следует знать об этом — она еще не накопила достаточно денег, чтобы подготовиться к родам и купить все, что требуется новорожденному.

Лена мучительно переживала оттого, что ей приходилось скрывать свое положение от отца ребенка, но холод, волнами исходивший от Константиноса, убеждал ее в том, что она приняла правильное решение. Мало шансов, что босс признает ребенка без теста на отцовство, зато вероятность, что он уволит ее без объяснений, велика.

Застегнув молнии и кнопки, они натянули капюшоны и вышли на бодрящий холод. Пройдя мимо ряда гостевых домиков, здания спа-салона с сауной и бассейном, пунктов проката снегоходов и лыж, они вышли на широкую тропу, ведущую к иглу, расположенному в десяти минутах ходьбы от административного коттеджа.

Дорогу освещали гирлянды лампочек, из скрытых динамиков раздавалась тихая музыка. Оба сосредоточенно молчали, прислушиваясь к скрипу снега под ногами.

— Как долго ты планируешь здесь пробыть? — прервала молчание Лена.

Они прошли мимо ледового катка и заснеженной хижины, где располагался обслуживающий персонал иглу. Вскоре за кронами сосен показался огромный, искусно освещенный купол ледяной постройки. Иглу полностью вынырнуло из темноты, и Лена больше не могла выносить напряжение, сковывающее каждый ее мускул.

— Одну ночь, — наконец сказал он, всем своим видом показывая, что не желает поддерживать беседу.

— Даже одна ночь здесь для тебя слишком долго? — усмехнулась Лена, вздохнув с облегчением.

За одну ночь ничего ужасного не произойдет. Если повезет, Константинос уедет из Швеции, не узнав о ребенке.

Когда она расскажет, босс будет в ярости. Зеленые глаза, горевшие желанием, наполнятся ненавистью; губы, которые так страстно целовали ее, скривятся в отвращении. В голосе не останется чувственной теплоты, лишь гнев и недоверие.

Лене хотелось винить его, но она не могла…

— В это время года здесь даже часа много.

— Не любишь холод?

— Не люблю, — коротко ответил он и положил руку на сенсорную панель у входа в иглу.

Лена нанесла консилер под глаза, чтобы скрыть темные круги, которые появились от жуткого недосыпа. Намазав губы бальзамом, она надела зимний комбинезон поверх рабочей одежды и отправилась в главный коттедж. Дурные предчувствия и страх не отпускали. Она провела всю ночь как на иголках, ожидая, что позвонит телефон и бесстрастный, сиплый голос Константиноса пригласит ее вернуться в кабинет, чтобы написать заявление об увольнении.

Она не сомневалась, что потеряет работу после того, как босс узнает про инцидент с пропажей мелкой наличности — тот, кто ее взял, вернул деньги на следующий день, — и пьяную драку между двумя сотрудниками, которую никто из гостей не видел, но которая привела к поломке мебели в комнате отдыха для персонала. Это тоже разрешилось на следующее утро крепким похмельным рукопожатием, медвежьими объятиями и большим количеством клея.

Повесив комбинезон и убедившись, что маленький животик не проступает под объемным свитером, Лена направилась в офис.

Константинос уже был там, сидел за столом, небритый, но одетый в рубашку с галстуком и черный джемпер, и что-то просматривал на ее компьютере. Желудок скрутило узлом, а сердце совершило тот же трепетный скачок, что и вчера.

Должно быть, он включил отопление, в офисе стало тепло, как в сауне.

— Доброе утро. Все в порядке?

Мистер Сиопис оторвал взгляд от экрана и коротко кивнул.

— Тебе пришло письмо от одного из поставщиков продуктов. Сегодня они задержатся с доставкой.

— Ты читал мои мейлы?

— Твои рабочие мейлы, — поправил он. — И я их не читал. Уведомление появилось на экране две минуты назад. Ведь ничего страшного, если я их прочитаю?

От пристального взгляда его прищуренных зеленых глаз у Лены запылали щеки, но она сохраняла спокойствие.

— Вовсе нет. Как идет проверка? — Ожидание вердикта стало невыносимым.

— Я закончил.

— Уже?

Константинос откинулся на спинку кресла и устремил на нее пристальный взгляд.

— Поздравляю. Ты хорошо справляешься с полномочиями. Все просто идеально. Гости довольны. Персонал тоже. Ты успешно управляешь судном.

— Фух, — с облегчением выдохнула Лена и рассмеялась.

— Ты, кажется, удивлена.

Лена тряхнула волосами.

— Я просто рада, что ты высоко оценил мою работу.

Константинос посмотрел на часы и встал из-за стола.

— Мне пора.

Вместо радости по поводу его скорого отъезда Лена ощутила разочарование.

— Куда дальше? — Ее голос предательски дрогнул.

— В Австралию.

— Климат поприятнее?

Его губы дрогнули, и он пробормотал что-то в знак согласия и протянул ей руку через стол.

Лена вспыхнула, когда его длинные теплые пальцы обхватили ее ладонь.

— Что ж… До лета! — отрывисто сказал он.

Непреодолимое желание броситься в его объятия, умолять его остаться, признаться, что у них будет ребенок, разделить ее радость и стать для него отцом, было таким сильным и внезапным, что она чуть не пошатнулась под его тяжестью.

Константинос прищурился.

— Что-то не так?

Отпустив его руку, Лена покачала головой.

Мысль о том, что он уйдет, показалась почти невыносимой.

— Просто здесь жарко.

Константинос смотрел на нее секунду, затем кивнул и обошел стол.

Еще мгновение, и он вышел из кабинета. Остался только аромат цитрусового одеколона.

Удивленное лицо Лены не произвело на Константиноса никакого впечатления. Во всяком случае, оно вызвало у него отвращение. Он подсчитал — сейчас она на пятом месяце беременности. По крайней мере, три месяца она хранила от него тайну о том, что он станет отцом.

Неужели она рассчитывает, что он поверит, будто он единственный, с которым она была за шесть лет? Ведь именно она спровоцировала его на близость в ту ночь.

Он знал, когда принял предложение выпить кофе в ее номере, что совершает ошибку, но впервые в жизни не обратил внимания на предчувствия, слишком захваченный чарами обольстительной женщины.

Ее номер оказался уютным. Константинос сел на маленький диванчик у изножья кровати, Лена достала бутылку водки и две рюмки. Ее руки дрожали, когда она наливала им обоим по глотку. Лена села рядом, они выпили.

Она была так близко, что Константинос ощущал тепло ее тела, сердце громко билось, отдаваясь во всем теле. Опасность, навстречу которой он шел, громко звенела у него в голове.

— Мне пора, — сказал он. Но вместо того, чтобы отодвинуться от нее, повернулся к ней лицом и встретил задумчивый взгляд карих глаз.

— Уже? — вздохнула она.

При мягком освещении он впервые увидел, какая у нее красивая гладкая кожа. Его пальцы покалывало от желания коснуться ее лица, но Лена первой сделала это. Просто нежное прикосновение тыльной стороной пальца к подбородку. У него перехватило дыхание. Дрожь в теле усилилась. Константинос приблизился к ней. Пальцы Лены скользнули вниз по открытой части его шеи, оставляя огненный след на коже. В ее глазах было нескрываемое желание, но также намек на замешательство, будто она была смущена силой их влечения друг к другу и тем, что делали ее пальцы.

Когда их губы слились в поцелуе, все его опасения потонули в потоке жара…

Константинос резко моргнул и оборвал воспоминания. Поверить в то, что он был единственным мужчиной, которого Лена соблазнила или позволила соблазнить себя за те четыре года, что она здесь проработала, было бы глупо. После той ночи он не раз представлял, как она делит постель с другим. И этот другой прикасается к ней, вдыхает ее нежный, женственный аромат, пробует на вкус…

— Я задал тебе вопрос, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Если ты утверждаешь, что я отец ребенка, зачем скрыла это от меня?

Состояние Константиноса было столь велико, что его считали одним из богатейших греков. Верить тому, что Лена прожила шесть лет как заново рожденная девственница, было выше его сил, так же как и верить тому, что она не подумала, что сорвала джекпот, если была уверена, что он — отец ребенка. Зачать от него ребенка — то же самое, что выиграть в лотерею.

Разумеется, Лена ничем не выдала, что она заинтересована в его деньгах. В ее безмятежных карих глазах отражалось лишь желание, переборовшее смущение.

После предательства брата Константинос твердо решил, что никогда не женится и не заведет детей, а потому никогда не пренебрегал защитой. Но не в ту ночь…

— Все в порядке, — прошептала Лена, проводя языком по краю его уха. — Я принимаю таблетки.

Ненавидя трепет, охвативший его при воспоминании, Константинос прорычал:

— Ты сказала, что принимаешь таблетки!

— Я принимала, — ответила Лена, чуть ли не плача, и ее глаза снова наполнились слезами.

— Побереги слезы! — рявкнул он, злясь на обоих.

Как он мог быть настолько беспечным?!

Он схватился за голову и так сильно вцепился в волосы, что ощутил боль. Ему нужно было перестать думать о той ночи.

— Константинос, прости, — сказала Лена, обхватив руками растущий живот. — У тебя есть полное право сердиться на меня. Клянусь, я принимала таблетки, но для выравнивания цикла, а не для предохранения. Возможно, я пропустила пару дней… Тогда мне и в голову не пришло, что будут последствия.

Лена снова всхлипнула.

— Признаю, это полностью моя вина, и я очень, очень сожалею о том, что не сказала тебе сразу, как только сделала тест, но я была в ужасе от того, как ты отреагируешь. Я подумала, что лучше подождать, пока ребенок родится, ведь я знала, что ты захочешь сделать тест на отцовство, прежде чем признать ребенка своим. Словом, я поступила так, как, по моему мнению, лучше для меня и ребенка.

Константинос не скрывал негодования:

— Неужели ты рассчитывала, что сможешь скрыть от меня беременность до самых родов?!

Громкий стук в дверь прервал мучительный разговор.

Константинос открыл дверь, впустив порыв холодного воздуха, и занес свой багаж внутрь.

— Поверить не могу, что остаюсь в этом богом забытом месте, — недовольно пробормотал он, открывая чемодан. — Я уже мог бы лететь в Австралию. Магде пришлось перенести все встречи на неопределенный срок, пока я не разберусь с этим беспорядком.

Слушать обвинения было неприятно, но Лена сдержала недовольство.

— Я удивлена, что ты до сих пор меня не уволил. В конце концов, ты уже назначил Свена главным.

— Не подкидывай мне идей, — проворчал Константинос, выбирая, что надеть. — Кто-то должен быть главным, пока мы здесь разбираемся с беспорядком, который ты сама устроила.

— Беспорядок устроила я, но и ты участвовал в нем, причем добровольно и активно, — с горечью напомнила Лена. — Мы оба знаем, что ты собираешься меня уволить, так почему бы не покончить с этим или тебе нравится меня мучить?

Константинос вытащил черные, плотно облегающие боксеры и без смущения надел их.

— Значит, ты не только предположила, как я восприму новость о твоей беременности, ты предположила, что я собираюсь тебя уволить?

— Ну, ты сделал это с тем, кто был до меня. — Лена отвела взгляд, когда Константинос сбросил халат. — Ты уволил Аннику за то, что она забеременела.

— Я этого не делал.

Краем глаза она увидела, как он натягивает черные джинсы.

— Мне все об этом рассказали. Ты вызвал ее в кабинет. Она думала, ты обсудишь с ней декретный отпуск, но ты уволил ее без всякой причины.

Именно увольнение Анники привело к тому, что Тома повысили до должности генерального менеджера, а одну из девушек с ресепшен — до дежурного менеджера, что, в свою очередь, привело к появлению вакансии администратора, которую заняла Лена. О том, что Константинос Сиопис уволил Аннику, она узнала вскоре после прибытия в ледяной отель, но не вспоминала об этом, пока не сделала тест на беременность.

— Значит, тебе соврали. — Он натянул черную футболку на мускулистую, поросшую густыми волосами грудь. — Я уволил Аннику, потому что из-за нее в приемной не было людей две ночные смены. Ни дежурного менеджера, ни администратора, ни горничных. Во время одной из таких безлюдных смен заболел гость.

Лена не могла поверить:

— Серьезно?

— Думаешь, я шучу? — съязвил Константинос.

— Что случилось?

В этом отдаленном, опасном уголке мира могло случиться все, что угодно, и кто-то из персонала должен был оказать первую помощь в любое время. Лобби всегда посещают в первую очередь, стойка администратора не должна пустовать.

— Тот мужчина споткнулся и получил травму головы, возвращаясь ночью в свой номер. Его жена пошла в главный коттедж за помощью, но там никого не было.

Ее глаза распахнулись от ужаса.

— Совсем никого? Это просто невозможно!

— Теперь ты понимаешь, почему мне пришлось уволить Аннику? Гость пролежал на дорожке полчаса, прежде чем к нему подоспела помощь. Это было в апреле. Температура ниже нуля. Ему повезло, что он не получил переохлаждения.

— Я ничего об этом не знала.

— Я бы не уволил ее, если бы пострадавший не пригрозил подать на нас в суд. Я расплатился с ним и заплатил Аннике, чтобы она молчала.

— Ты заплатил ей, хотя она проявила грубую халатность? — удивилась Лена.

— Я заплатил Аннике, потому что она была беременна. — Константинос откинулся на спинку кресла и снова уставился на нее, натягивая толстые носки. — Я ничего не был ей должен, но ее ребенок не заслуживал того, чтобы родиться в нищете из-за халатности матери. А теперь объясни, как, по-твоему, ты добралась бы до роддома без моего ведома. Или ты собралась рожать в комнате для персонала, а затем требовать немедленного теста на отцовство?

— Не знаю… Я просто решила работать так долго, как смогу, чтобы накопить денег. У меня нет сбережений, нет собственного дома…

— Так тебе нужны мои деньги?

— Разумеется.

На лице Константиноса отразилось удивление, тут же сменившееся отвращением.

— И ты это признаешь?

Лена не чувствовала стыда, желая лучшего для своего ребенка.

— Мой ребенок имеет право на поддержку со стороны отца, и давай посмотрим правде в глаза: у тебя нет недостатка в средствах.

— Так вот в чем все дело? Это такой способ вымогать у меня деньги?

— Боже, нет!

— Ты сказала мне, что принимаешь таблетки.

— Я же говорила…

— Извини, если я цинично отношусь к твоим словам, хотя ты скрывала ребенка, который, как ты утверждаешь, мой. Как удачно, что ты забеременела после одной совместной ночи!

Намек на то, что она либо намеренно подстроила тот вечер, чтобы забеременеть от него, либо пыталась заставить его поверить, что он отец, ошеломил ее.

Лена смотрела в его холодные зеленые глаза, с трудом сдерживая слезы.

Неужели все ее воспоминания о той ночи, которую они провели вместе, — ложь? Все эти месяцы она тешила себя мыслью, что, что бы ни ждало ее ребенка в будущем, по крайней мере, его зачали с неподдельной страстью. То, что она все еще испытывала чувства к Константиносу, только усугубляло ситуацию.

— Видишь? — дрожащим голосом произнесла она. — Вот почему я не хотела, чтобы ты знал, пока не родится ребенок. Ты так цинично относишься ко всем моим словам, что не поверишь, что он твой.

Его глаза заблестели.

— Не забывай о предположении, что я могу уволить тебя за это.

— И ты можешь меня винить?

— Да, могу и виню. И себя тоже за то, что поддался на соблазн.

— Считаешь, что я намеренно соблазнила тебя? — Она всплеснула руками. — Мы оба слишком много выпили, и да, признаю, я сделала первый шаг. Но для танго нужны двое, так что даже не думай выставлять меня жадной до денег соблазнительницей, которая намеренно решила забеременеть. Если ты думаешь, что я хотела оказаться в положении матери-одиночки с чертовыми деньгами и ограниченной эмоциональной поддержкой, ты ошибаешься! Последние месяцы я занималась только тем, что пыталась накопить денег на роды и жизнь с ребенком первое время, пока тест на отцовство ни подтвердит мои слова.

— И что потом? — усмехнулся Константинос. — Чего бы ты хотела? Чтобы я перевел круглую сумму на твой счет?

— Было бы неплохо, — едко сказала Лена, не желая показывать, как сильно ранит его холодность.

Константинос долго молчал.

— Я не женюсь на тебе, — наконец изрек он.

Лена отшатнулась.

— Я тоже этого не желаю.

Мысль о браке даже не приходила ей в голову. Какая женщина в здравом уме захочет связать свою жизнь с таким, как он?

— Я серьезно, Лена. Велика вероятность того, что я отец, но я никогда не женюсь на тебе, так что выброси эту мысль из головы.

— Я только что сказала, что не хочу выходить за тебя замуж, так что перестань тешить свое самолюбие. Может, ты и богат, как Мидас, но ты не та добыча, за которую себя выдаешь. — Лена встала, намереваясь уйти. — Ты меня уволишь?

— Нет, но…

— Можешь не продолжать, если ты не собираешься меня увольнять, я вернусь к работе.

— Ты никуда не уйдешь. Мы не закончили разговор.

— По-твоему, ходить по кругу, обмениваясь любезностями, — это разговор? — произнесла Лена сдавленным голосом, стараясь сдержать слезы. — Можем поговорить завтра, когда оба успокоимся, посмотрим, сможем ли мы найти общий язык. Но если ты не готов признать, что ребенок твой без теста, и продолжишь нападать на меня, тогда нам нет смысла даже пытаться. Поговорим после рождения ребенка.

Константинос промолчал, но его мрачное, напряженное лицо говорило само за себя.

Лена ушла из номера, и Константинос, не меняя положения, просидел в кресле не меньше часа, прокручивая в голове каждое слово их разговора. Он нападал на нее, сознательно причинял боль, желая вывести на чистую воду, но Лена не выдала себя.

Эта удивительная женщина либо превосходная актриса, либо говорит правду, и ребенок действительно от него.

Константинос сменил позу и откинул голову назад. Глядя в потолок, он вспомнил, как двенадцать лет назад в последний раз был с Кассией. Она посмотрела ему в глаза и сказала, что любит его и что все в порядке.

В глубине души он знал, что Кассия лжет, но предпочел поверить. День их свадьбы уже приближался. Они даже выбрали кольца и отдали их Тео на хранение. Константинос давно перестал задаваться вопросом, носит ли Тео его кольцо или купил другое. Время стерло боль, но не предательство — оно ощущалось так же остро, как в тот день, когда это произошло.

Не похоже, что Лена лжет…

Константинос вспомнил, как неохотно она приподняла край свитера, чтобы показать ему аккуратный, едва заметный живот. И все же не стоит принимать все, что она говорит, за чистую монету.

Он достал из сумки ноутбук и начал поиск. В социальных сетях Лена вела себя гораздо более сдержанно, чем большинство людей ее возраста, и поэтому поискал «компромат» в профилях других сотрудников ледяного отеля. Константинос уже знал, что здешний коллектив очень общительный, любит выпить и повеселиться, так что ему пришлось просмотреть много фотографий. Лицо Лены мелькало редко, ни одного компрометирующего кадра.

Отодвинув ноутбук в сторону, Константинос провел ладонью по волосам. У него было два варианта. Придержать цинизм до рождения ребенка, а затем договориться с Леной после того, как тест на отцовство подтвердит то, что подсказывало ему чутье. Или смириться с тем, что она носит его ребенка.

Сплетни распространились по ледяному отелю быстрее, чем лесной пожар, Лена то и дело ловила на себе любопытные взгляды. Все знали, что генеральный менеджер провела два часа в домике мистера Сиописа. Она могла догадываться, чем, по их мнению, они занимались.

Лена постаралась сосредоточиться на работе, но тщетно. Жестокие слова Константиноса не выходили у нее из головы. Чтобы отвлечься, она взяла телефон со стола и позвонила.

— Лена! — воскликнул Том, когда взял трубку. — Какой приятный сюрприз!

На заднем плане плакал ребенок, от чего у нее защемило сердце.

— Извини за беспокойство, — сказала Лена.

— Что ты! Рад тебя слышать! Как у тебя дела?

— Отлично… Как там Нуми? — спросила она, имея в виду плачущего ребенка, появление на свет которого побудило Тома и его жену Фрею уволиться из отеля и переехать в Стокгольм.

После нескольких минут общения Лена, наконец, нашла возможность задать волнующий ее вопрос.

— Помнишь Аннику?

— Конечно. Почему спрашиваешь?

— Мне просто интересно, помнишь ли ты, почему ее уволили. Это было до меня, и до меня дошли лишь слухи, так что я подумала, ты должен знать правду.

— Ее уволили за грубую халатность.

— Но я слышала, что ее уволили из-за беременности.

Том фыркнул:

— Полная чушь, но я понимаю, почему люди могли в это поверить. Мистер Сиопис приказал не разглашать обстоятельства ее увольнения в целях сохранения репутации. Почему это тебя волнует?

— Просто любопытно. В любом случае спасибо, что рассказал. Больше не тревожу.

Повисло молчание, затем Том предложил:

— У нас с Фреей есть свободная комната, если тебе это понадобится. Если будет что-то нужно, звони, хорошо?

От искреннего сочувствия в голосе Тома и осознания того, что она не так одинока, как ей казалось, слезы потекли по щекам. Закрыв лицо руками, Лена разрыдалась.

Когда слезы иссякли, она почувствовала себя немного лучше.

Худшее позади. Константинос знает о ребенке. У нее все еще есть работа, а значит, пора возвращаться к обязанностям. Отсморкавшись и освежив макияж, Лена разбудила компьютер и ушла с головой в работу.

Было уже восемь вечера, когда Лена закончила. Измученная во всех смыслах слова, она встала на лыжи и поплелась по снегу к своему домику в дальнем конце комплекса. Проходя мимо гостевых коттеджей, она старалась смотреть прямо перед собой, чтобы не искать глазами окна Константиноса.

Оказавшись в безопасности в теплых пределах своего уютного жилища, она подумала о еде. За весь день она почти ничего не ела. Аппетита не было, и она решила сначала принять душ, а потом решить, хватит ли у нее сил дойти до столовой для персонала.

После душа Лена надела теплую пижаму, поверх нее — толстый кремовый халат, и без энтузиазма уставилась на готовые блюда, наполняющие крошечную морозилку. Не успела она решить, что разогреть — макароны с сыром или спагетти с фрикадельками, как в дверь резко постучали…

Когда дверь не открыли, Константинос постучал снова, зная, что она у себя.

Когда Лена, наконец, открыла, его сердце замерло.

— Можно войти?

Она замешкалась, прежде чем отступить, чтобы впустить его. Пока он снимал верхнюю одежду, Лена не сводила с него настороженного взгляда.

Может быть, оттого, что она стояла перед ним в самой несексуальной пижаме, но в ней была уязвимость, хрупкость, которая вызывала в нем противоречивые чувства. Ему было неприятно осознавать, что он — причина этой уязвимости.

Пригладив влажные волосы, Лена тихо спросила:

— То, что ты здесь, означает, что ты мне веришь?

Константинос выдержал ее взгляд. Затем кивнул.

Лена закрыла глаза и выдохнула, будто сбросила с плеч тяжелый груз.

— Ты ела?

— Нет.

Лена открыла дверцу морозильной камеры. Ее руки снова задрожали, эмоции переполняли, грозя выплеснуться с потоком слез. Константинос поверил ей и остался!

— Хочешь поужинать со мной?

— Лена, нам нужно…

— Поговорить, — закончила она за него, не отрывая взгляда от скудного содержимого морозилки. — Знаю. И мы поговорим. Просто дай мне несколько минут, чтобы прийти в себя, хорошо?

— Я… — Константинос вздохнул, но не раздраженно, скорее примирительно. — Конечно.

— Спасибо, — выдохнула она, смаргивая слезы. — Макароны с сыром или спагетти с фрикадельками?

Взгляд, которым он одарил ее, заставил ее сдавленно рассмеяться и немного успокоить бешено колотящееся сердце.

— Не любишь полуфабрикаты?

Он поднял бровь.

— Я грек. Полуфабрикаты нам противопоказаны.

Лена улыбнулась. Впервые с тех пор, как она сделала тест на беременность, у нее зародился лучик надежды на то, что отец ребенка захочет участвовать в его жизни.

Константинос наблюдал, как напряжение, сковавшее плечи Лены, ослабло, когда он признал отцовство.

Эта женщина носит его ребенка, а значит, он должен принять этот факт как данность, оставив в прошлом недовольство и гнев.

Он сделал долгий, глубокий вдох через нос, но это не помогло, особенно когда его легкие наполнились мягким цветочным ароматом от волос Лены. Воспоминания, которые он вызвал, пробудили в нем желание.

Стиснув зубы, Константинос отстранился, чтобы ненароком не коснуться ее.

— Иди и сядь, — приказал он. — У тебя был трудный день, ты устала. Я скажу, чтобы нам доставили еду.

Лена нахмурилась в замешательстве.

— Мы не обслуживаем персонал…

— Меня обслужат, — заверил Константинос.

— Прости, — смутилась Лена. — Я не подумала.

Константинос подобрался к ней так близко, что стало сложно мыслить здраво.

— Давай садись, — настаивал он. — И так весь день на ногах. Что хочешь на ужин?

— Выбирай сам. Я не привередливая… Но никаких моллюсков. Сейчас мне нельзя такое. Вредно для ребенка.

Лена забилась в угол своего небольшого дивана, понимая, что им придется сидеть едва ли не прижавшись друг к другу.

— Как насчет арктического гольца?

Она показала ему большой палец и в это мгновение почувствовала движение внутри себя. Ее ребенок проснулся.

Пока Константинос заканчивал давать указания, Лена распахнула халат, чтобы потереть живот.

Малыш словно знал, что мама пришла с работы, и проснулся, чтобы поздороваться. С каждым днем его движения становились все сильнее.

Тишина в домике внезапно стала очень напряженной. Обернувшись, Лена обнаружила, что Константинос смотрит на ее живот. На его лице отразилась тоска отца по своему ребенку.

Лена протянула к нему руку.

— Малыш проснулся. Потрогай.

Константинос глубоко вдохнул.

— Уверена?

Она кивнула.

Приблизившись, он опустился перед ней на колени, стиснув челюсти и тяжело дыша.

— Он не кусается, — тихо сказала Лена, приподняв край пижамы.

Его зеленые глаза блеснули, когда она взяла его за руку и нежно прижала ладонь к тому месту, где движение ощущалось сильнее всего.

Рев в ушах Константиноса был таким громким, что заглушал стук сердца.

Глядя в темно-карие глаза Лены, похожие на растопленный темный шоколад, ощущая ее запах, ее тепло, он снова мысленно вернулся в ту ночь. Теперь он понимал, что произошедшее между ними было гораздо глубже, чем казалось, это затронуло его сердце, сформировав привязанность. И теперь, когда его ладонии лежали на круглом животе Лены, Константинос внезапно почувствовал это. Движение под кожей.

Ребенок… Это его ребенок!

Благоговение, охватившее Константиноса, было столь сильным, что он положил руки ей на талию и поцеловал туда, где проступила ножка его… их ребенка.

Лена запустила пальцы в его волосы и притянула к себе. Он закрыл глаза от ощущения, пробежавшего по коже, прежде чем поднять лицо к женщине, которая только что подарила ему самую чистую радость в жизни.

От нежности в глазах Лены и мечтательной улыбки на лице сердце Константиноса забилось сильнее. Благоговение сменилось желанием, его руки заскользили по ее спине, плечам. Он видел ее губы, которые снились ему все эти месяцы, и страшно желал поцеловать ее. Когда он приблизился к ней, мечтательная улыбка исчезла с ее лица. Губы едва заметно приоткрылись, но этого было достаточно, чтобы он уловил намек на ее теплое, мятное дыхание и его чувства обострились.

Шум крови, стучащей в голове Лены, был настолько громким, что заглушал все, включая способность мыслить. Выражение полуприкрытых глаз Константиноса, прикосновение сильных рук заставили ее сердце учащенно забиться. Не в силах сопротивляться, Лена гладила его волосы.

Словно повинуясь ее желанию, Константинос сел рядом. Его губы приблизились к ее губам и соприкоснулись в поцелуе. Жар охватил каждую клеточку ее тела. Закрыв глаза, Лена сжала пальцами его плечи, желая углубить поцелуй, но Константинос внезапно отстранился.

Лена ощутила холод, его тепло больше не согревало ее.

— Телефон, — отстраненно проговорил он.

Ошеломленная тем, что едва не произошло, она уставилась на него, прежде чем звонок телефона наконец проник в ее сознание.

Константинос протянул руку, взял дребезжащий телефон с кофейного столика и молча передал ей. Звонила мама. Лена выпрямилась и сделала глубокий вдох, прежде чем ответить на видеозвонок. На экране появилось лицо ее мамы.

— Вот и ты, — весело сказала мама на своем родном шведском. — Я уже начала думать, что ты меня игнорируешь… — Она пригляделась к экрану. — Ты в порядке?

— Все отлично. — Лена повернула голову так, чтобы Константинос не попадался ей на глаза. — Просто долгий день. Как вы там?

— У нас все хорошо. Синоптики говорят, что ночью может пойти снег.

— Ты стала говорить как британка, — усмехнулась Лена.

Мама рассмеялась.

— Скучаю по снегу!

— Как Хайди? Выздоравливает? — Сестра недавно перенесла грипп.

— Сегодня утром она отправила меня в библиотеку за аудиокнигами.

— Значит, определенно поправляется, — заключила Лена, ощущая на себе пристальный взгляд незваного гостя.

Константинос примостился на крошечном резном табурете, чтобы не мелькать перед камерой телефона. Поцелуй пробудил в нем желание, и теперь он ощущал дискомфорт. Если бы он не заказал еду на двоих, ушел бы.

Или ему все же следует уйти?

Он не мог поверить, насколько близок был к тому, чтобы поцеловать ее. Их губы соприкоснулись, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы не телефон.

Константинос не мог понять ни слова из того, что они говорили. Он знал, что Лена хорошо говорит по-шведски, но не подозревал, что так бегло. Одним из требований для работы в отеле «Сиопис» было знание шведского и английского языков, и Лена успешно прошла тест. В этой беглости было что-то сексуальное, он как завороженный смотрел на ее губы…

Он вскочил и едва не выругался. Домик был чертовки тесным, а за дверью слишком холодно! И теперь он вынужден был стоять у стены, разглядывая акварельные рисунки в деревянных рамках: на одном из них были изображены две девочки, одна купается в море, другая на берегу строит замок из песка. На втором рисунке — девочки, играющие в снегу. В картине со снегом было что-то очень знакомое, но сейчас ему не хотелось смотреть даже на нарисованный снег.

Стиснув зубы, Константинос рывком открыл кухонный шкафчик. Никаких признаков кофе, даже быстрорастворимой гадости… Что это, черт возьми, ромашковый чай?! В одном из его отелей в Тоскане была ромашковая лужайка. Он ненавидел этот запах, но сохранил лужайку только потому, что она стала отличительной чертой отеля.

Внезапно Лена перешла на английский, теперь ее голос звучал иначе. Из трубки доносился другой женский голос, в нем было что-то надрывное, внушающее тревогу.

— У нас завтра намечается вечеринка в иглу, — рассказывала ей Лена. — Компания американцев забронировала несколько люксов, именинник платит за то, чтобы они все померзли ночь.

— Думаешь… они… продержатся… всю ночь?

— Сделаю ставку, как только познакомлюсь с ними.

Константинос, желая утолить любопытство, обошел диван и заглянул Лене через плечо.

— Кто… этот… мужчина?… — спросила девушка в инвалидном кресле, рядом с которым виднелся кислородный баллон.

Лена взглядом попросила отойти. Константинос шагнул назад, скрывшись из поля зрения объектива камеры.

— Просто друг, — ответила Лена.

Девушка была похожа на Лену и, должно быть, приходилась ей сестрой.

— Давно… пора… тебе… завести… друга… — лукаво улыбнулась ее сестра.

— Эй, что за намеки! — возмущенно воскликнула Лена.

— На этой… ноте… я… ухожу… — Девушка послала Лене воздушный поцелуй.

— Я тоже тебя люблю, — сказала Лена, послав ей ответный поцелуй. — Пока! Экран погас.

— Извини за это, — пробормотала она после неловкого молчания, затем добавила: — Это моя сестра.

— Я догадался. Вы похожи. Что с ней?

— Паралич из-за автокатастрофы шесть лет назад.

Он сказал что-то по-гречески, Лена могла поспорить на то, что это ругательство.

— Сколько ей лет?

— Двадцать шесть.

Он снова выругался.

Стук в дверь прервал разговор, который Лена не хотела вести.

— Я открою, — предложил Константинос.

Лена не стала спорить — она настолько устала, что позволила боссу достать из шкафчика тарелки и разложить еду.

Положив подушку на колени вместо подноса, она благодарно улыбнулась, когда он протянул ей тарелку.

— Ты же знаешь, что весь персонал будет сплетничать о нас, — сказала она после того, как они несколько минут ели молча.

Константинос задумчиво смотрел на нее, расправляясь с рыбой.

— Скрывать бесполезно. Пройдет совсем немного времени, и все узнают, что ты беременна от меня… Да, насчет того, что произошло… Это было ошибкой. Извини.

— Ты имеешь в виду поцелуй?

Константинос молча нахмурил густые черные брови.

— Ты уже дважды назвал меня ошибкой…

— Лена, ты на меня работаешь.

— Осталось всего несколько месяцев, — пробормотала она.

— Мы поговорим об этом, но…

— О чем ты?! — встревоженно перебила Лена. — Ты сказал, что не уволишь меня.

— Я не собираюсь увольнять тебя, но ты не сможешь продолжать здесь работать.

— Значит, ты меня уволишь!

— Нет! — Стиснув зубы, Константинос встал и отнес свою тарелку в раковину. — Но ты не хуже меня знаешь, что ты не можешь рожать здесь, и я думаю, было бы безопаснее для тебя и ребенка, если ты уедешь как можно скорее.

— Здесь мы в полной безопасности.

— Пока да, но что, если потом возникнут сложности? Медики и оборудование здесь отличные, но они не специалисты по ведению беременности. Нам нужно решить все прямо сейчас. Свен может взять на себя твою роль, пока не будет назначена постоянная замена… — Он прищурился. — Ты согласна, что не сможешь вернуться после родов?

Она печально кивнула:

— Согласна. Это место не подходит для воспитания ребенка…

— Тогда почему такой вид? — спросил Сиопис.

— Потому что теперь я в твоей власти, и меня это пугает.

— Ты не в моей власти, — отмахнулся он.

— Конечно, в твоей.

— Если это из-за того, что произошло, то я уже извинился.

— Думаешь, это из-за нашего поцелуя? — недоверчиво спросила Лена.

— Я проснулся сегодня утром, не подозревая, что ты беременна моим ребенком. Несколько часов спустя я почувствовал, как он пошевелился. Меня охватили эмоции. Этого больше не повторится.

— Да, я знаю, это была просто еще одна ошибка, — с горечью сказала Лена. — Ты предельно ясно выразил свои чувства ко мне. Ты меня ненавидишь.

— Это не так. Но мне ненавистна мысль, что ты скрывала от меня беременность.

— Из-за власти, которую ты имеешь надо мной!

Ты же знаешь, я собиралась сказать тебе.

— Да, потому что тебе нужны мои деньги.

— Пойми, я просто боялась остаться без средств к существованию. Одним щелчком пальцев ты мог бы сделать меня безработной и бездомной.

— Ты правда веришь в это?

— Посмотри, как ты вел себя на следующее утро после того, как мы переспали. У тебя даже не хватило вежливости пожелать мне доброго утра, ты просто сказал, что все это было ошибкой, а потом… — Лена щелкнула пальцами, — ушел.

Константинос стиснул челюсти.

— А что ты хотела, чтобы я сделал? Притворился, что рад проснуться в твоей постели?

Она была счастлива проснуться рядом с ним.

Очень счастлива.

— Я не лгу, Лена, — продолжил он. — Я презираю ложь.

— Тебе не обязательно было относиться ко мне так холодно.

Сиопис потер затылок и сделал еще один глубокий вдох, прежде чем сказать:

— Мы оба перешли черту, которую вообще не следовало переходить. Лучше разорвать эти отношения немедленно.

— Что ж, ты именно это и сделал. Ты занялся со мной любовью, а потом встал и ушел, будто я была просто игрушкой, с которой ты поиграл и решил, что она сломана.

На хищном лице грека отразилось недоумение.

Лена добрела до кухни, удержалась, чтобы не швырнуть тарелку в раковину. Уперев руки в бока, она повернулась к боссу лицом, практически прижав его к стене.

— Именно так ты и поступил со мной и теперь удивляешься, почему я боялась рассказать тебе о нашем ребенке, когда ты уже так ясно выразил свое презрение? А потом ты вернулся пять месяцев спустя, и твое отвращение стало еще более очевидным. Я не сомневалась, что ты ищешь повод уволить меня. Так что не говори мне, что ты ненавидишь меня только за то, что я скрывала от тебя нашего ребенка. Ты с трудом терпел мое присутствие даже после того, как узнал о нем.

— Пойми, Лена… — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты единственная сотрудница, с которой я когда-либо совершал такую ошибку…

Она ткнула пальцем ему в грудь:

— Перестань называть меня ошибкой!

Он схватил ее за руку и крепко прижал к своей груди. Она почувствовала удары его сердца. Их сердца бились в такт.

— Ты была ошибкой! — прорычал он, зеленые глаза, наполненные темными эмоциями, сверлили ее. — Этого никогда не должно было случиться, и я потратил пять месяцев, пытаясь забыть это и забыть тебя, а потом вернулся сюда, и каждый раз, когда смотрю на тебя, я вижу только это! Прямо тут, в моей голове. — Наклонив свое вампирское лицо к ней, он постучал себя по голове для выразительности. — Вот здесь. Я не могу убежать от тебя. На следующее утро я сказал тебе правду, что это была ошибка, и я был прав. Только дураки смешивают работу и удовольствие, и выставил себя дураком, которому пришлось выбросить из головы самую невероятную ночь в моей жизни и забыть о ней. Видит бог, я пытался, но не могу забыть, и если я был холоден с тобой, то только потому, что мы дышали одним воздухом…

Губы Лены внезапно прильнули к его губам. Это произошло без раздумий или причины, ее тело полностью овладело собой для быстрого неловкого поцелуя, который на одно мимолетное мгновение показался ей таким же необходимым, как сделать следующий вдох.

Константинос замер. Мгновение спустя Лена тоже застыла в ужасе от того, что сделала, и отшатнулась. Ей было страшно смотреть на него, сердце бешено колотилось, кровь пульсировала, она высвободила свою руку из его и быстро отодвинулась, уже планируя запереться в ванной, пока не пройдет унижение.

Внезапно Константинос схватил ее за запястье и притянул к себе, обхватил за талию и впился в ее губы жарким поцелуем. Со стоном, который, казалось, исходил из самой глубины ее существа, Лена растворилась в Константиносе. С каждым мгновением поцелуя в нее возвращалась жизнь.

Тоска по его объятиям, страстным поцелуям, вкусу и аромату его кожи не отпускала ее все эти месяцы. Все ее чувства были обострены до предела, желание наслаждения становилось невыносимым — Лена так долго хотела его и не верила, что это возможно.

Горячее, непреодолимое желание пульсировало в Константиносе, настойчивое, обжигающее возбуждение, которое он держал под жестким контролем, вырвалось на свободу. Прижав Лену к стене, он впился в ее губы; несмотря на слои одежды, жар их прижатых друг к другу тел был таким же всепоглощающим, как если бы они были обнажены.

То, как он реагировал на эту удивительную женщину, не было похоже ни на что другое. Несмотря на все усилия, воспоминания о ней не оставляли его. Он не мог даже выпить бокала вина, не вспоминая улыбку Лены, когда та подносила бокал к своим соблазнительным губам. Возбуждение, мучительное и неуместное, накрывало его томительной волной при одном воспоминании о ее расстегнутой красной блузке. Даже при виде доставки льда в один из его отелей Константинос сразу же подумал о ней, и одного этого было достаточно, чтобы в груди загорелось.

Дыша прерывисто и лихорадочно, он оторвался от ее губ и уставился на раскрасневшееся прекрасное лицо. Когда он посмотрел в ее одурманенные желанием глаза, до него дошло, что большая часть гнева, который он носил в себе с момента их совместной ночи, рассеялась.

— Пожалуйста, не говори мне, что это было ошибкой, — прошептала Лена, откидывая голову назад.

— Лена, я не хочу, чтобы мы друг другу врали. Этого и так было слишком много.

— Знаю. Прости.

К своему удивлению, Константинос поверил ей. — Я потратил столько сил, пытаясь забыть ту ночь, а теперь узнаю, что ты беременна. Я просто не знаю, что с этим делать.

Лена неуверенно улыбнулась:

— Я тоже…

Он посмотрел в ее прекрасные глаза и почувствовал, как снова сжалось его сердце.

— Обещаю, что буду поддерживать тебя финансово и буду отцом нашему ребенку, насколько смогу, но это все, что я могу обещать.

Она еще раз неуверенно улыбнулась и кивнула. — Единственное обещание, которого я хочу от тебя, — это всегда ставить нашего ребенка на первое место.

Напряжение в его груди усилилось до предела. Сопротивляясь растущему желанию поцеловать ее снова, Константинос отстранился от нее и направился к выходу. Пришло время выбираться из этого душного номера и давящего присутствия Лены.

— Даю тебе свое слово.

На следующее утро Лена, пробегая на лыжах мимо иглу, увидела Санта-Клауса. Ледяной отель «Сиопис» не был рассчитан на детей, но в декабре, когда повсюду звучали новогодние песни и крупные хлопья снега засыпали пушистые сосны, взрослые возвращались в детство и снова начинали верить в чудо.

У входа в большой коттедж Лена осторожно сняла лыжи, стряхнула снег с капюшона и вошла в большой коттедж. Внутри было тепло, все люстры и светильники включены на полную мощь.

Она надеялась, что синоптики ошиблись, предсказав затяжную метель, — нет ничего хуже, чем передвигаться по комплексу при нулевой видимости. Иногда метели становились настолько сильными, что самолеты в местном аэропорту не могли ни приземлиться, ни взлететь.

Как обычно, первое, что она сделала, включив компьютер, — проверила статус рейсов прибывающих и отбывающих гостей. Завтра рейсов нет, так что, если прогнозируемая снежная буря действительно разразится, им не придется искать дополнительное жилье, чтобы те, кто должен уехать, не оказались в ловушке.

Услышав скрип половиц, она перевела взгляд с экрана и увидела Константиноса. Войдя в кабинет, он закрыл дверь и уселся напротив.

Сегодня на нем был дорогой темный костюм, смуглое непривлекательное лицо гладко выбрито.

Лена хотела поприветствовать босса, но горло предательски сжалось.

— Все в порядке? — поинтересовался он.

— Да…

Лена солгала. Она не была в порядке. Ее переполняли эмоции. Всю прошедшую ночь она провела, борясь с желанием позвонить Константиносу, просто чтобы услышать его голос.

— Я изменил свое расписание, — сказал он с ненавистной отстраненностью в голосе. — Я останусь еще на неделю. Нужно найти замену и передать дела новому менеджеру. Я думаю, Свен достаточно квалифицирован, чтобы временно занять эту должность. Согласна?

— Ты хочешь, чтобы я уехала через неделю?

— Мы уже решили, что тебе лучше уехать как можно раньше.

— Я не думала, что ты имел в виду так быстро. — Лена наконец набралась смелости посмотреть ему в глаза. — Мне некуда идти. У родителей нет комнаты для меня, а домик моей бабушки недалеко от Тролларуддена непригоден для жилья. Мне больше некуда ехать.

Константинос повторил незнакомое слово.

— Тролларудден?

— Это недалеко от Борленге.

Он покачал головой. Он никогда о таком не слышал.

— Это в Швеции?

— Да. Моя мать шведка.

— Вот как… — Это многое объясняло.

— В детстве мы проводили лето в доме бабушки. Мои родители — учителя, поэтому у них были такие же длинные каникулы, как у нас. Мурмур — моя бабушка — умерла, когда мне было шестнадцать. Родители продали дом, оставили только домик на озере. — Лена поморщилась. — Нам нравилось там бывать, но после аварии все изменилось. Пару лет назад я ездила проверить, все ли в порядке. Домик медленно разрушается.

— Авария… ты имеешь в виду ту, в результате которой парализовало твою сестру? Лена кивнула.

— Они знают, что ты беременна?

— Нет.

— Почему? Из твоего видеозвонка у меня сложилось впечатление, что вы — дружная семья.

— Так и есть. — Она вздохнула. — Я собиралась рассказать им во время следующего визита домой — не думаю, что к тому времени смогу это скрыть.

— Почему ты хочешь это скрыть?

— Я решила, что лучше подождать до родов. Они не в состоянии помочь мне, и у них достаточно забот с Хайди. Ей нужен круглосуточный уход. Последнее, что им нужно, — провести девять месяцев, беспокоясь еще и обо мне.

У Константиноса сжалось сердце. Он вспомнил выражение ее раскрасневшегося лица прошлой ночью, когда она внезапно прижалась губами к его губам.

Он стиснул зубы в безуспешной попытке подавить дрожащее осознание, обжигающее кожу, и опустил взгляд на стол. Лена поставила на него миниатюрную рождественскую елку и обернула мишурой фотографию в рамке рядом со своим монитором. Он видел это фото вчера утром, когда сидел там, где сейчас сидела Лена, планируя побег из этой ледяной западни.

Перевернув фотографию, он снова посмотрел на двух маленьких девочек — Лену и ее сестру, — играющих в снегу, и внезапно до него дошло, почему акварельная картина на стене ее номера показалась ему такой знакомой.

— С этой фотографии срисована картина в номере?

— Да. Ее нарисовала моя мама. Она часто использовала фотографии как вдохновение для творчества.

— Она все еще рисует?

— Редко… У Хайди огромные проблемы со здоровьем. Она получила такие травмы… — Лена горько вздохнула. — Мама и папа разделяют заботу о ней. Они оба сократили работу до неполного рабочего дня, потому что один из них всегда должен быть рядом. Это не оставляет много времени ни на что другое.

— Тогда почему ты провела годы здесь, за тысячи миль от них, а не с ними, не помогала нести это бремя?

— Хайди — не бремя, — ожесточенно проговорила Лена. — Она моя сестра и их дочь, и мы любим ее и сделаем для нее все, что угодно, и я буду благодарна, если ты не будешь осуждать мой выбор, о причинах которого ты ничего не знаешь.

— Я никого не осуждал, — холодно возразил он. — Я просто высказал наблюдение.

— А прозвучало как осуждение.

Константинос понял, что задел ее за живое. Или чувство вины — просто защитная реакция?

При этой мысли его пронзил укол вины. Свидетельства любви Лены к своей семье и их любви к ней были повсюду. Он озвучил это осуждающее замечание намеренно. Желая причинить ей боль. И ему это удалось.

— Хочешь жить рядом с ними, когда родится ребенок? — спросил он, рассчитывая сменить тему. Когда ее напряженное лицо осталось каменным, он добавил: — Все меняется, Лена, и тебе понадобится дом. Будь у тебя выбор, куда бы ты поехала — поближе к семье или куда-нибудь в другое место?

Выдержав его пристальный взгляд еще мгновение, Лена откинулась на спинку кресла.

— Поближе к семье.

— Тогда я постараюсь, чтобы так и было. Напиши мне их адрес, и я свяжусь с моими людьми. — Свяжешься?

— Чтобы найти подходящий дом для тебя и ребенка поближе к твоей семье. Окончательный выбор останется за тобой, и документы будут на твое имя. Дом будет твоим.

У нее отвисла челюсть.

— То есть… Ты уверен?

— Конечно, — отмахнулся он. — Но я не волшебник. Может пройти месяц или два, прежде чем ты сможешь туда переехать. У меня есть пентхаус в Лондоне, которым ты пока можешь пользоваться.

Лена, наконец, расслабилась:

— Это очень любезно и великодушно с твоей стороны.

— Я добрый и щедрый человек, — насмешливо сказал он.

Лена не смогла удержаться от смеха, который разогнал остатки гнева.

Константиносу было приятно снова слышать ее смех, видеть ласковый блеск ее бархатно-карих глаз. Она снова стала такой, как в день их знакомства, это тронуло его сердце.

— Я прошу только о том, чтобы ты провела Рождество с моей семьей.

Лена резко подалась вперед:

— Ты рассказал своей семье о ребенке?!

— Да. — Он понял, что скрывать такое не следует.

— Как они это восприняли?

— Очень хорошо, — заверил Константинос.

— Ты рассказал им об обстоятельствах?

Ее настороженность была объяснима.

— Только то, что у нас нет отношений, но пусть это тебя не беспокоит. Семья — это все для моих родителей, и они хотят принять тебя в нашу семью.

— Правда? — изумилась Лена.

— Для них это благословение. Они давно потеряли надежду, что у меня будут дети, — признался Константинос. — Мама и отец хотят встретиться с тобой. Они сами как дети, когда дело доходит до Рождества, и им в радость будет привлечь тебя к нашему празднованию. Это же не проблема, да? — уточнил он, когда Лена не ответила. — Ты же не планировала праздновать Рождество с семьей? Предполагалось, что ты будешь работать здесь…

— Это не проблема, нет, — медленно произнесла Лена. — Просто ты застал меня врасплох. Я не предполагала, что у тебя есть родители.

— А как еще, по-твоему, я появился на свет? Думала, меня вырастили в чашке Петри?

Лена искренне улыбнулась, и у Константиноса потеплело на сердце.

— Я правильно понимаю, что это их первый внук?

— Третий.

— Не знаю почему, но я всегда думала, что ты единственный ребенок в семье, — призналась Лена. — Сколько им лет?

— Моим племянникам? Семь и три.

— Большая семья — это прекрасно. У меня есть двоюродные братья и сестры со стороны отца, и мы всегда так смеялись, когда собирались вместе в детстве! Мы обожали гостить друг у друга.

— С нашим ребенком так не выйдет. Я не видел своего брата двенадцать лет.

Он заметил, что это Лену удивило.

Константинос не хотел заводить разговор, но теперь, когда это произошло, он понял, что необходимо все ей рассказать. В какой-то момент Лена узнает о том, почему он не общается с братом. Лучше сказать это сейчас. Возможно, она поймет, почему он никогда не свяжет жизнь ни с одной женщиной…

— Его жена должна была стать моей женой.

Лена нахмурилась:

— Что?

— Мой брат украл у меня невесту… — Держа эмоции под контролем, Константинос поведал свою историю: — Я знал Кассию всю жизнь. Она ходила в мою школу и работала в ресторане моих родителей по выходным. Я боготворил землю, по которой она ходила, но Кассия ни разу на меня даже не оглянулась, пока мне не исполнилось двадцать. — Он постучал по своему изогнутому, слишком длинному носу и сардонически добавил: — Ни одна из девушек никогда на меня не оглядывалась.

Холод пробежал по спине Лены.

— Кассия училась в университете, но через год ушла и начала работать у нас на полную ставку. Когда она, наконец, согласилась на свидание, я был вне себя от счастья. Эта девушка была моей первой возлюбленной. Я надеялся, что она будет единственной. Когда Кассия согласилась выйти за меня замуж, я был самым счастливым человеком на свете. Я никогда не был амбициозен, пока мы не стали парой. Семейный ресторан приносил нам достаточно денег, чтобы вести достойную жизнь, но в моих глазах Кассия была принцессой, а принцессы заслуживают всего самого лучшего. Я хотел подарить ей весь мир. Я убедил родителей взять кредит на ресторан, чтобы на выручку я мог купить собственный. На эти деньги я купил еще один, потом еще один, а потом купил первый отель. Я не был так богат, как сейчас, но пытался как можно усерднее работать и получать приличную прибыль. Я верил, что мы с Кассией хорошо заживем, как мечтали, будем путешествовать по всему миру, растить детей. Только вот я не знал, что пока я усердно трудился, чтобы построить нашу жизнь, она трахалась с моим братом.

Лене стало трудно дышать. Она не знала, что было хуже — то, что рассказывал Константинос, или то, как беспристрастно он об этом рассказывал. Нет, она знала, что было хуже всего — мстительный огонь в его глазах.

Он рассказывал ей все это не просто так…

— За две недели до дня нашей свадьбы Кассия, наконец, набралась смелости сказать мне правду. Она не любила меня. Никогда не любила. Она согласилась на то первое свидание только для того, чтобы заставить Тео ревновать. На самом деле она хотела моего брата. Не меня.

Лена в ужасе прикрыла рот рукой. Ей хотелось заткнуть уши. Это было ужасно. Просто ужасно. Такое предательство способно разорвать сердце.

— И Тео тоже хотел ее, — с горькой усмешкой продолжил Константинос. — Я знал, что он считал Кассию привлекательной. Брат всегда шутил о том, что такая девушка повышает мой статус, придает вес, — но я никогда не думал, что он это всерьез и вот так предаст меня.

— Мне так жаль, — хрипло прошептала Лена.

— Все к лучшему… Если бы они не предали меня, мне не пришлось бы искать утешения в работе. Я не построил бы свою империю. — Константинос воздел руки к потолку. — Я должен был это предвидеть… Тео красив, как кинозвезда. Зачем принцессе уродливый брат, когда можно выбрать прекрасного принца?

— Ты не уродливый! — яростно сказала Лена.

Подавшись вперед, он пристально посмотрел на нее.

— Зеркало не лжет. Если бы я не был богат, ты бы тоже на меня не посмотрела. Ни одна из женщин, с которыми у меня были близкие отношения, не пошла бы со мной.

Константинос отодвинул кресло прежде, чем она успела придумать ответ на его обидное обвинение. Когда он снова взглянул на нее, выражение его лица смягчилось.

— Прости, если это прозвучало горько. Я много лет не говорил о Тео и Кассии, но тебе стоит об этом узнать, услышать это от меня, а не от каких-нибудь сплетников на Косе. А теперь прошу меня извинить — мне нужно сделать пару звонков. Скажи Свену, чтобы он присоединился к нам в конференц-зале через час, чтобы мы перевели его на другую должность.

Он вышел из кабинета, не оглядываясь, и закрыл за собой дверь.

— Сегодня ожидаются метель и буря, — сказал Константинос вместо приветствия, когда на следующее утро вошел в кабинет Лены.

— Вероятность есть. Нас может замести.

Он сел в кресло.

— Ты предусмотрела все непредвиденные обстоятельства?

— Разумеется.

Лена рассказала о том, как они обеспечивают безопасность гостей и персонала в экстремальных погодных условиях.

— Свен обо всем знает?

— Весь персонал в курсе. Это часть нашего вводного курса, и мы проводим постоянное обучение, чтобы освежить память людей. Через два часа он придет, можешь еще раз побеседовать с ним.

— Хорошо. У тебя будет время взглянуть на дома в Великобритании, которые мои люди отобрали для тебя?

— Спасибо, но мне придется взглянуть на них позже — через десять минут я должна провести тест для Иокасты.

Константинос ощутил легкую досаду. Он рассчитывал, что Лена будет счастлива выбрать дом.

Из всех его менеджеров она была самой дотошной и добросовестной. Теперь она не сможет работать в отеле, потому что у них появится ребенок. Эта мысль не приносила ему никакого удовлетворения. Все эти дни Константинос чувствовал себя не в своей тарелке, просыпаясь ни свет ни заря и не видя солнечного света. Он спал ужасно и винил в этом Лену.

Их разговор о его брате и предательстве Кассии возымел желаемый эффект. Лена поняла его невысказанное послание, оно было очевидно, и больше не предпринимала попыток сблизиться. За ужином, устроенным для Свена, она показалась ему излишне отстраненной, вела себя по-деловому сдержанно. Так она и должна была вести себя с ним пять месяцев назад… И все же он ощутил досаду.

— Я останусь на аттестацию Иокасты, — сообщил Константинос, скрестив руки на груди.

Если Лена и была возмущена этим заявлением, она этого не показала.

— В таком случае я попрошу, чтобы принесли дополнительную порцию выпечки. Он поднял бровь.

— Ты предлагаешь напитки на аттестации?

— Я считаю, что это создает приятную атмосферу и помогает людям расслабиться.

— Оценка работы сотрудников должна проводиться профессионально, а не за чаем.

— Все будет на высшем уровне, — заверила Лена. — Ты убедишься в этом, когда придет Иокаста.

— Предпочитаешь налаживать деловые отношения с помощью пирожных?

Лена улыбнулась:

— Я предпочитаю подход кнута и пряника. Это создает ощущение открытости.

— Звучит как болтовня про психологию.

Она пожала плечами:

— Я так работаю.

— Потому что не любишь ссориться?

— Не люблю ссориться по пустякам, — поправила Лена, и в ее спокойном голосе прозвучал намек на сталь. — Я аттестовала дюжину сотрудников с тех пор, как вступила в должность, и отправила тебе полные отчеты. Если тебя что-то не устроило, стоило сообщить мне.

Константинос не нашел, что ответить. От размышлений о том, почему он делает все возможное, чтобы придраться к ней, спас стук в дверь. Он выдохнул и приготовился понаблюдать за аттестацией.

Лена только вышла из душа, как зазвонил телефон. Катя — дежурный администратор иглу — сообщила, что ее ночной сменщик, Нильс, заболел. — Хорошо, — сказала Лена, — я сменю тебя в иглу сама, а потом найду того, кто выйдет на замену. Возможно, Рейчел сможет выйти. Есть еще какие-нибудь проблемы, о которых мне следует знать?

— Нет, но метель приближается.

Выглянув в окно, Лена убедилась, что снегопад усилился, и нехотя начала одеваться. Что ж, зато у нее появился благовидный предлог, чтобы отказаться от ужина с Константиносом.

Лена отправила сообщение и быстро надела комбинезон. Прежде чем встать на лыжи, она приняла меры предосторожности, заменив батарейки в своем налобном фонаре и в портативной рации.

Лена отправилась в путь, не переставая думать о Константиносе. Эмоциональная дистанция, которую она пыталась установить, ничего не изменила, — стоило только Константиносу войти в комнату, как внутри ее вспыхивало пламя.

Еще четыре дня, и она уедет отсюда. Он поселит ее в своем лондонском пентхаусе, в тридцати минутах езды на поезде от родительского дома, а затем уедет. Правда, ей придется провести с ним Рождество, но это всего несколько дней. После этого они расстанутся до тех пор, пока не родится ребенок. Этого времени будет достаточно, чтобы привести в мысли порядок и усмирить свои неуместные чувства к нему.

Сквозь падающий снег ничего не было видно, но Константинос упрямо держал курс, пока впереди не показался купол иглу. Заглушив снегоход, на котором мчался на полной скорости, он ворвался в ледяной дом.

Шок на лице Лены при его появлении был бы забавным, если бы ее безрассудные действия не лишили его чувства юмора. Константинос был почти уверен, что женщина, носившая под сердцем его ребенка, заблудилась в лесу, попав в эпицентр снежной бури.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Он стряхнул снег с ботинок и сорвал перчатки. — Тот же вопрос я хотел бы задать тебе.

Ее сообщение об отмене свидания пришло, когда он принимал ванну, и смог прочитать его спустя сорок минут.

— Я подменяю Нильса, пока не приедет Рейчел. Она уже в пути.

— Итак, два безрассудных сотрудника, которым я плачу зарплату.

— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурилась Лена.

— Выходить на улицу в такую ужасную погоду — верх безрассудства.

— Не так безрассудно, как оставлять иглу без персонала, — спокойно возразила она. — Нильс болен. Кроме того, как мы обсуждали только сегодня утром, нас учат справляться с погодными условиями.

Константинос ткнул пальцем в направлении двери.

— Это не погодные условия. Это ад.

— Мы недалеко от полярного круга. Здесь нередко идет снег. Мы с этим справляемся. За это ты платишь нам хорошие деньги.

— Это не просто снег.

— Да, это метель. Это прискорбно, но, как я уже сказала, мы справимся.

Спокойствие Лены приводило Константиноса в бешенство не меньше, чем ее безответственные действия.

Подойдя к стойке администратора, он хлопнул по ней ладонями.

— Мне смириться с этим? Лена, ты на пятом месяце беременности.

— И?

— Не будь дурой! — прорычал он. — Я не могу поверить, что ты могла подвергнуть опасности себя и нашего ребенка подобным образом.

Лена, пылая от негодования, наклонилась вперед, приблизив свое лицо к его.

— Извини, крутой босс, но это оскорбительная чушь. Когда я выходила, снег шел не так сильно, а даже если бы и сильно, я живу здесь уже четыре года и могу пройти весь комплекс на лыжах с закрытыми глазами. При мне не было ни одного несчастного случая, связанного с погодой, потому что я с уважением отношусь к погодным условиям и осознаю, на что способна. Я не инвалид, и мой живот еще не настолько большой, чтобы вызвать проблемы с равновесием, и то, что ты предполагаешь, будто я подвергаю опасности нашего ребенка, настолько оскорбительно, что меня начинает тошнить, так что засунь свою критику туда, куда не достает солнце!

Если бы дверь иглу не открылась и внутрь не ворвался человек, настолько густо покрытый снегом, что его можно было принять за йети, Константинос взорвался бы от ярости.

— Извини, Лена, — сказала женщина, сбрасывая капюшон. — Там ужасно!.. — Заметив Константиноса, Рейчел пискнула: — Мистер Сиопис!

Он коротко кивнул в знак приветствия.

Свирепо взглянув на Константиноса, Лена устремилась к Рейчел.

— Давай-ка я помогу тебе снять это! Там правда так сильно метет?

— Я ничего не видела. Если бы у нас не было путеводных веревок, я заблудилась бы.

Лена выглянула в окно. Рейчел не преувеличивала. Мысль о том, что Константинос доехал на снегоходе — она увидела сияние фар всего за минуту до того, как он ворвался внутрь, — только усилила ярость от его лицемерия. Может, он и владелец этого места, но он не знает местность. Он не проходил обучения, которое прошла она и весь персонал. Этот самодовольный южанин легко мог заблудиться или застрять в сугробе. Она готова была поспорить, что у него даже не было с собой рации.

— Если бы я знала, что все будет так плохо, я велела бы тебе оставаться в своем номере и сама закончила смену, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы злоба на Константиноса не прозвучала в ее словах, обращенных к Рейчел.

— Ну, теперь я здесь, так что ты можешь идти, если…

— Она никуда не уйдет, пока метель не утихнет, — грубо перебил Константинос.

Рейчел удивленно заморгала, а Лена снова сердито уставилась на него.

— Буря может не стихнуть всю ночь. Уже поздно, я устала и еще не ела.

«И он тоже…», — подумала Лена с жалостью, но тут же осеклась. Пусть властный лицемер голодает.

Подбежав к двери, Константинос рывком распахнул ее. В тот же миг внутрь ворвался порыв ветра с колючим снегом.

— Ты хочешь выйти туда?!

Осознав, насколько плохи дела снаружи, Лена побледнела.

— Ладно, ты прав, похоже, мы здесь надолго, — согласилась она с притворной веселостью, глядя куда угодно, только не на него, в поисках решения. — Я думаю, нам придется остаться здесь на ночь. Есть свободная ледяная комната — можешь воспользоваться ею. Уверена, тебе понравится. Я останусь здесь, посплю в кладовке.

— Ты не будешь спать в кладовке, — категорично сказал он. — Сколько ледяных комнат свободно? — Только одна, и я не буду в ней спать.

— Лена, ты не будешь спать на полу.

— У нас куча спальных мешков. Я устрою себе гнездышко. Со мной все будет в порядке. Или… Точно! Я могу поспать на диване в гостиной. — В иглу было несколько постоянно отапливаемых помещений, куда можно было попасть через сеть ледяных туннелей.

— Мне обязательно напоминать тебе, что ты беременна?

Не обращая внимания на реакцию Рейчел, Лена запротестовала:

— Нет, я ни за что не буду спать в одной из этих ледяных комнат, не после прошлого раза!

— Не выключай свет, если боишься темноты.

— Я думала, ты беспокоишься о том, что я подвергаю опасности ребенка?

— Ты сказала, что вполне здорова. Мы знаем, что для ребенка нет риска, если ты будешь в тепле. — Меня беспокоит не тепло! Ты хоть представляешь, насколько ужасна паническая атака, когда ты один?

Константинос нахмурился.

— Ты никогда раньше не говорила о панической атаке.

— Я видела твою реакцию, когда призналась в клаустрофобии. Этого было достаточно. Я не буду спать в ледяной комнате, и ты не имеешь права заставлять меня это делать.

— Я буду спать в одной комнате с тобой, лишь бы ты не спала на полу или на диване.

Совершенно ошеломленная, Лена уставилась на него.

— Ни одна беременная женщина не должна спать на полу или диване, не говоря уже о матери моего ребенка. Это единственное решение.

— Но… — Предложение Константиноса было настолько неожиданным, что на мгновение она даже не смогла придумать «но». — Ты ненавидишь холод.

— Я готов пойти на эту жертву ради нашего ребенка, — сказал Константинос, понимая, что это не совсем правда.

У него вырвался глубокий вздох.

Это его поведение было неправильным. Он взял снегоход, на котором никогда раньше не ездил, и отправился в снежную бурю по незнакомой местности. Им двигала ярость и… страх за Лену.

Он намеренно спровоцировал ее на бурное выяснение отношений, чтобы добиться от нее эмоциональной реакции, растопить лед отчуждения. Вместо того, чтобы радоваться, что они смогут воспитывать ребенка, обходясь без эмоциональной близости, он запаниковал. Константинос возненавидел маску невозмутимого спокойствия и профессиональной вежливости, которую она надевала.

Что было такого в этой женщине, что вызывало в нем столько противоречивых чувств? Почему, видя гамму эмоций, сияющих сейчас в ее глазах, он испытывал такой прилив радости, что был готов пробиться сквозь снежную бурю, добраться до луны и вручить ее Лене?

Напряженную тишину прорезал кашель.

Они оба моргнули и одновременно повернули головы.

Рейчел смущенно смотрела на них.

— Сказать персоналу, что у нас на ночь будут дополнительные гости?

Лена кивнула. Румянец окрасил ее щеки.

От прилива адреналина сердце Константиноса заколотилось быстрее, пульс участился. Что ж, этой ночью ему придется нелегко…

Лена с трудом расправилась со стейком. «Ледяной» ресторан, располагавшийся в уютном отапливаемом здании, не был частью иглу — он соединялся с ним так же, как стойка администратора, через сеть ледяных туннелей. Здесь, в плохую погоду, такую, как сейчас, гости и персонал могли проводить время в комфортной обстановке, не выходя на улицу. Большинство из них находили пребывание в иглу волнующим опытом. Они заплатили целое состояние, чтобы переночевать в артхаусной морозилке, и были полны решимости оправдать затраты.

Лена не разделяла их энтузиазма. Однако она боялась не замкнутого пространства — на этот раз ей предстояло разделить постель с Константиносом. Впрочем, эта авантюра с самого начала не была похожа на романтическое приключение, к тому же им предстояло лечь одетыми и спать в разных спальных мешках. Это было больше похоже на детскую вечеринку с ночевкой, и все же ее охватила дрожь.

Ужин прошел в мучительно напряженном молчании, возбужденная болтовня гостей ресторана делала тишину между ними еще более гнетущей.

Во время десерта на телефон Лены пришло предупреждение: местный аэропорт будет закрыт как минимум до шести утра.

Не говоря ни слова, она передала телефон Константиносу. Он безэмоционально прочитал сообщение и натянуто улыбнулся. «Да будет так», — читалось в его глазах.

Вскоре они остались в ресторане одни. Десерт был съеден, кофе выпит.

Лена вздрогнула, когда Константинос резко встал из-за стола.

— Давай сделаем это.

Сделав глубокий вдох, она тоже поднялась.

В молчании они направились к отапливаемым раздевалкам. В каждой ледяной комнате была отдельная раздевалка с отдельной ванной и шкафчиком для хранения вещей. В ледяную комнату нельзя было брать ничего, кроме одежды. Накануне один из участников американской вечеринки проигнорировал это указание и был удивлен, обнаружив, что его телефон намертво примерз к прикроватной тумбочке изо льда.

Они вошли в отведенную им раздевалку. Спальные мешки, подушки и пакет с туалетными принадлежностями были разложены на длинной скамье. Константинос хмыкнул, заметив, что выданные им спальные мешки можно превратить в двуспальные, и Лену вновь бросило в дрожь.

Схватив пакет, Лена быстро попятилась в ванную — ей нужно было собраться с мыслями, побыть одной хотя бы несколько минут.

— Рекомендую снять свитер и брюки, — сказала она, прежде чем закрыть за собой дверь. — Лучше всего спать в термобелье и носках. О, и еще шапка. Возьми перчатки и шарф на всякий случай.

— Ночь в морозилке! Никогда бы не подумал, что соглашусь на такое, — заметил Константинос. — Спальные мешки рассчитаны на температуру до минус сорока, — заверила Лена. — Положи свитер рядом, чтобы сразу надеть утром.

Она исчезла в ванной.

Оставшись в одиночестве, Константинос выдохнул белое облачко пара, размял шею и плечи. После трех бессонных ночей он нуждался в отдыхе и надеялся, что быстро уснет, а когда проснется, метель закончится. Ночь пройдет в мгновение ока.

Закончив умываться и убрав вещи в шкафчики с подогревом, они пошли по ледяным тоннелям в свой люкс.

Оформление номера было вдохновлено японской культурой. Стены искусно вырезаны в виде аркады, увитой цветущей сакурой, в дальнем конце мерцал голубоватой подсветкой искусно вырезанный из глыбы льда синтоистский храм. Огромная ледяная кровать застелена изолирующей тканью и оленьими шкурами, под которыми был положен толстый матрас.

Когда дверь за ними закрылась, в комнате воцарилась тишина. Она была именно такой, как описывала ее Лена, — абсолютной.

Она нажала на выключатель у двери. Свет, исходивший от нависающей ледяной сакуры, погас, оставив только тусклые голубые огоньки у основания стволов деревьев в качестве слабого освещения.

Константинос пристально посмотрел на нее.

— Тебе не слишком темно?

Лена обхватила себя руками и покачала головой.

— При свете уснуть не получится…

— Если станет слишком жарко, скажи, — довольно грубо сказал он, чтобы скрыть смущение. — Договорились?

Лена кивнула.

Повернувшись к нему спиной, она расстегнула молнию на зимнем костюме, затем села на кровать, чтобы снять ботинки. Избавившись от одежды, Лена потерла руки от холода. В том, что на ней было надето, не было ничего сексуального — кремовая кофта и легинсы, длинные плотные носки, — однако в голубом сиянии ее силуэт казался ему безупречным.

Когда Том рекомендовал Лену в качестве своей замены, Константинос с трудом представлял, о ком он говорит. Когда Лена вошла в конференцзал для собеседования, облака, скрывавшие солнце, внезапно разошлись, лучи проникли в окно и упали прямо на нее, — на один краткий миг ему показалось, что силуэт Лены отлит из золота.

А когда она улыбнулась, у него перехватило дыхание. На ней была красная блузка и обтягивающие черные брюки, она была прекрасна, как Артемида. Константинос старался не поддаваться влечению, и все же собеседование с Леной продолжалось в три раза дольше, чем обычно.

После ужина с вином Константинос не сомневался, что Лена Вейр — самая красивая женщина, которую он когда-либо видел.

Как он мог забыть об этом?

Пока Константинос пытался прогнать волнующие воспоминания, Лена сняла ботинки, быстро нырнула в свой спальный мешок, потянулась к молнии внизу и…

Их взгляды встретились. Даже при тусклом освещении он видел, как краска залила ее щеки. Желание пронзило его с такой силой, что перехватило дыхание.

— Ты замерзнешь, если не залезешь в спальный мешок, — смущенно пробормотала Лена.

Замерзнешь?! Константинос едва не пылал от возбуждения.

Лена застегнула молнию до подбородка и крепко зажмурилась, чтобы не смотреть на Константиноса. От одного взгляда на его мускулистое тело, обтянутое термокостюмом, ее охватил трепет возбуждения.

Матрас с другой стороны кровати прогнулся. Лена задержала дыхание и еще крепче зажмурила глаза. Как только Сиопис устроился на своей половине, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием.

Она плотнее закуталась в спальный мешок и пожалела, что забыла накинуть шарф. В раздевалке она была в таком смятении, что засунула его в шкафчик. После ее советов Константиносу она по глупости забыла взять с собой джемпер. У Лены начал замерзать нос.

Время шло. От соседа по кровати не исходило ни единого звука. Она помнила, как проснулась в перерыве между занятиями любовью в ту ночь и смотрела, как он спит, при свете не гаснущего солнца, проникавшего сквозь плотные шторы. Она была очарована. Ее папа храпел так громко, что мог разбудить всю улицу, а Константинос дышал беззвучно, и только вздымавшаяся грудь указывала на то, что он спит, а не умер.

Желание перевернуться и прижаться к нему так близко, насколько позволяли спальные мешки, было невыносимым.

Ее мозг не выключался. Мысли кружились, как карусель. Она больше не могла держать глаза закрытыми. Ей отчаянно хотелось, чтобы Константинос проснулся и сказал что-нибудь, что угодно, лишь бы нарушить пугающую тишину. Чем дольше тянулись минуты, тем больше образов прошлого мелькало у нее перед глазами, тем больше непроницаемые темные стены смыкались над ней и тем сильнее давили глыбы льда и снега, нависающие над ними. Удары ее и без того неровного бьющегося сердца сменились на пугающе рваный ритм, дышать стало почти невозможно.

Несмотря на все усилия, Константинос так и не смог уснуть. Он просто слишком остро ощущал Лену, съежившуюся на другой стороне кровати.

Он слышал каждый ее вздох, улавливал малейшее движение тела. Только сейчас, лежа в этом ледяном склепе, он по-настоящему понял, что она имела в виду, когда говорила, что тишина здесь особенная. Ничто не проникало сквозь толстые стены. Они были только вдвоем, отгороженные от всего мира.

Внезапно ее дыхание стало поверхностным и прерывистым. Что-то было не так…

А затем послышался слабый лепет, Константинос не узнавал ее голоса, это было похоже на… песню?

— Лена?! — Встревоженный, он повернулся. — Ты в порядке?

Она не ответила, просто продолжала петь, но на этот раз более отчетливо, позволив ему разобрать слова песни, которая вообще не имела смысла.

— Отплывает большой корабль, алле-оп, алле-оп… — Она сглотнула. — Алле-оп, алле-оп… — Еще раз. — Отплывает большой корабль, алле-оп, алле-оп, в последний сентябрьский день.

Инстинктивно он расстегнул молнию на спальном мешке настолько, чтобы освободить руки, чтобы обхватить ее и прижаться. Она не сопротивлялась. Из-под верха ее спального мешка высунулась рука и обхватила его.

Он поймал ее и крепко прижал к себе, так близко, как только мог; все это время она пела еще один припев странной детской песенки.

— Лучше? — спросил он, когда пение, наконец, стихло.

Она ответила сдавленным «Спасибо». Он сжал ее руку. Она сжала в ответ.

— Всегда так?

Лена покачала головой. У нее не было приступов паники с тех пор, как она в последний раз спала в иглу. В тот раз ей удалось щелкнуть выключателем, установленным сбоку от кровати, и в комнату проникло немного света, но приступ продолжался еще пятнадцать минут. На этот раз паника ослабла в тот момент, когда Константинос произнес ее имя и обнял. Так быстро с приступами паники не удавалось справляться даже матери…

— Спасибо, — повторила Лена.

Его руки напряглись, он уткнулся лбом в капюшон ее спального мешка.

Сердце Лены бешено заколотилось, а глаза наполнились слезами. Его объятия и сила его тела, плотно прижатого к ней, заставили ее почувствовать себя женщиной, тонущей в океанский шторм, которую подняли на спасательную шлюпку и осторожно направили в спокойные воды.

— Тебе, должно быть, холодно, — прошептала она, едва сдерживая слезы.

Константинос выбрался из своего теплого кокона, чтобы утешить ее.

Приступ прошел, и теперь ее переполнили другие чувства, удары сердца отдавались этим тяжелым рваным ощущением.

— Все в порядке, — сказал грек так беспечно, будто спать на глыбе льда для него не впервой.

Не выпуская руки Константиноса, Лена перевернулась, чтобы видеть его.

— Это не нормально. Ты простудишься.

Он поднял голову. Тусклое голубое освещение придало его резким чертам еще больше контрастности. Однако в его глазах было столько тепла, столько чувства, что Лена подалась вперед и обхватила его за шею. Его кожа была холодной, Константинос действительно замерз, пока утешал ее.

Лена не хотела выпускать его из объятий. Она хотела, чтобы он забрался в ее спальный мешок и поделился своим теплом.

— Тинос, ты замерзаешь.

Сердце Константиноса сжалось, когда он услышал, как Лена назвала его. Он судорожно вдохнул.

Кого он пытался обмануть? Чем больше он боролся с этой горючей смесью эмоций и желания, тем сильнее хотел ее.

Неужели он всерьез думал, что сможет прожить с Леной Вейр, не ведя постоянной борьбы с самим собой?

В ее глазах цвета расплавленного шоколада отражалось чувство — нет, не отвращения, — в них пылал огонь желания и что-то еще… Неужели он что-то значит для нее?

Константинос притянул Лену к себе и приблизил свои губы к ее губам.

Нежный поцелуй Константиноса растопил последний лед, которым Лена так усердно пыталась защитить себя.

В нем не было ничего от обжигающей страсти поцелуев, которыми они обменялись прошлой ночью, но чувства, которые грек вложил в него, заставили ее сердце биться сильнее.

Константинос слегка отстранился и поцеловал ее в нос.

— У тебя нос холодный, — хрипло сказал он, — я тебя согрею.

Действуя быстро, он расстегнул оставшуюся часть своего спального мешка, затем расстегнул мешок Лены и объединил их в один.

Лена обхватила его ладони — они были холодны как лед.

— Зарывайся поглубже, — настойчиво прошептала она, прижимая ладони Тиноса к своему животу.

Как только он последовал ее примеру, согнув колени настолько, насколько позволяла теснота объединенных спальных мешков для его высокого роста, Лена уткнулась лицом ему в шею и, заключив в объятия, начала поглаживать по спине, чтобы согреть.

Решимость, которую проявила Лена, чтобы вернуть ему тепло, тронули Константиноса. Каждое движение ее маленьких ладошек по его спине и плечам, соприкосновение их ног и бедер, горячее дыхание на его шее и подбородке — ее искренняя забота, — были красноречивее всяких слов. Константинос больше не сомневался, что он действительно что-то значит для нее.

Он не знал, дело в ее нежных прикосновениях или в этом поразительном осознании, что наполнило его грудь теплом, избавив от озноба, но его сердце словно оттаяло. Эта женщина, которая в скором времени подарит ему ребенка, больше никогда не будет ему чужой.

Константинос провел ладонями по ее спине, животу, бедрам, ягодицам, наслаждаясь мягкостью и завораживающей округлостью форм. Теперь он действительно мог почувствовать изменения, которые внесла беременность, эти перемены еще сильнее распаляли желание, которое постоянно горело в нем.

Он развернул ее на спину и устроился сверху, стараясь не придавить своим весом, насколько это было возможно в их тесном уютном гнездышке, и уставился на нее.

Лена скользнула ладонью по его затылку. Ее прикосновение обожгло.

— Так лучше, — прошептала она.

— Тебе тепло?

— Сейчас да. — Лена трепетно улыбнулась и, запустив пальцы в его волосы, притянула к себе и поцеловала.

Лена закрыла глаза и погрузилась в медленное, нежное слияние их губ. Ее и без того перегруженные чувства жадно впитывали новые ощущения — его вкус, запах, прикосновение щетины к ее лицу. Константинос раздвинул ее губы языком, и Лена застонала от наслаждения.

Той ночью между ними что-то изменилось. И в ней, и в нем. Лена знала, что он тоже это чувствует. Константинос открывался ей. Это звучало в его голосе, в каждом прикосновении, и она откликалась на это, как мотылек на пламя. Она была мотыльком и носила в себе его пламя с той ночи, когда они зачали ребенка.

Из-за тесноты, в которой они оказались, они не могли сорвать с себя одежду, Лена ничего не могла сделать, кроме как крепко прижать его к себе, обвить ногами за талию и упиваться все более глубокими поцелуями.

Она жаждала его прикосновений, отчаянно хотела ощутить его губы и руки на своей коже, Возбужденная плоть Константиноса дразняще прижималась к ее пылающему лону, посылая по телу такие острые ощущения, что она готова была заплакать от желания обладать им. О, как ей хотелось скинуть с себя одежду и ощутить его в себе! — Лена, я так сильно хочу тебя, — простонал он, прижимаясь к ней эрегированным членом, заставляя ее стонать.

Она обхватила его затылок и поцеловала со всей страстью, на которую была способна, и крепче прижалась к нему всем телом, показывая, как велико ее желание. Возбуждение грозило перерасти в раскаленную агонию.

— Я так хочу тебя, Тинос, — умоляла Лена, — пожалуйста!..

Никогда еще сердце Константиноса не билось так сильно. Возбуждение никогда не ощущалось так болезненно.

Он не просто хотел Лену. Она была нужна ему.

Плотная одежда, защищавшая их от морозов, оставляла мало места для движений, но достаточно для того, чтобы он мог ухватиться за пояс ее легинсов. Она приподняла бедра настолько, чтобы он мог снять их, а затем помогла ему стянуть его штаны, освобождая восставшую плоть.

Константинос дрожал, Лена тоже, но теперь не от холода…

Он страстно желал войти в нее, но сбившаяся в кучу одежда мешала их телам соединиться. Выбросив за пределы кокона все лишнее, Константинос, наконец, вошел в нее, с наслаждением скользнув в ее влажный жар. Удовольствие, словно разряд тока, пронзило все его существо.

— О да, — прошептала Лена, задыхаясь от возбуждения. — Пожалуйста, Тинос. Пожалуйста.

Скользнув рукой ей под бедра, он крепко сжал их и начал двигаться. Сплетая языки, они нашли ритм, который дал обоим то, в чем они нуждались, их страстные поцелуи перемежались вздохами и стонами наслаждения.

Лена потерялась в мире ощущений. Потерялась в мире Константиноса и всепоглощающей страсти.

«Я принадлежу ему», — смутно подумала Лена, когда напряжение достигло пика. Она выкрикнула его имя, и оргазм умопомрачительной силы вспыхнул в ней, словно фейерверк. Лена парила в калейдоскопе ощущений, настолько сильных, что цвета смешались, а перед глазами замелькали мерцающие огни.

Для Константиноса это было не похоже ни на что на свете, — то, что происходило между ними, было за гранью понимания. И поэтому он не пытался понять, просто закрыл мысли от всего, кроме Лены, ее запаха, вкуса губ и изысканного удовольствия их тел, прижатых друг к другу, пока с ее губ не сорвался крик, его имя. Константинос перестал сдерживаться и последовал за ней, нырнув в пропасть наслаждения.

Лена распахнула глаза. Темнота была такой же непроницаемой, как и раньше, но от страха не осталось и следа — в объятиях Константиноса было тепло и уютно.

Она понятия не имела, который час, но что-то подсказывало ей, что утро не скоро. Лена откинула верх спального мешка и вдохнула холодный воздух. — Ты в порядке?

Услышав сонный голос Константиноса, Лена улыбнулась.

— Все нормально. Спи.

Он обхватил ее крепче.

— Уверена? Если у тебя снова начнется паническая атака, скажи. Я помогу тебе.

Лену переполняли эмоции.

— Больше никаких атак, я обещаю. Мне просто хотелось подышать.

Тинос поцеловал ее в шею и просунул руку под ее топ.

Она нащупала его ладонь, переплела свои пальцы с его и закрыла глаза от простого удовольствия ощущать тепло его тела.

— Эти приступы… Как часто это бывает? — тихо спросил он.

— На самом деле их больше нет.

— Значит, последний был, когда ты впервые осталась на ночь в иглу?

— Да. Я бы не устроилась сюда на работу, если бы не могла держать приступы под контролем. Я не знала, что у меня началась клаустрофобия. Если бы это было так, я бы не осталась в иглу, и приступа паники не случилось бы.

— Если ты держала их под контролем, значит, было время, когда они выходили из-под контроля?

Лена вспомнила то время, когда до десяти приступов паники в день считалось нормальным. Ужасным, но нормальным.

— Не знаю насчет отсутствия контроля, но они случались довольно часто.

— Когда это началось?

— Шесть лет назад.

— После того как с твоей сестрой произошел тот несчастный случай? — угадал Сиопис.

— Да…

Константинос начал поглаживать ее по животу и почувствовал мягкий толчок. Ребенок двигался под его ладонью.

Лена содрогнулась и резко изменила положение, — теперь она лежала на спине, вытянув ноги. — Что случилось?

Она вздохнула и погладила его по щеке.

— Я была с ней в одной машине.

Константинос похолодел.

— Вы вместе попали в аварию?

— Да. Мне исполнялось двадцать. Мы гуляли с друзьями. Хайди избегала алкоголя, в тот вечер она села за руль. Мы ехали домой, когда в нас влетел пьяный водитель. Наша машина перевернулась.

Константинос прижался губами к ее лбу.

— Ты сильно пострадала?

— Ничего серьезного. Другая машина врезалась в водительскую дверь и столкнула нас в кювет. Хайди была… Я думала…

— Что?

— Я думала, она мертва. — Лена судорожно выдохнула, вспомнив, какой ужас испытала, когда умоляла сестру очнуться. — Я так испугалась, Тинос! Я не могла дотянуться до телефона, чтобы позвать на помощь. Была кромешная тьма, но я чувствовала запах крови и знала, что он исходит не от меня, а от нее, и я не могла отстегнуть ремень безопасности и добраться до телефона. Я висела вниз головой и была дезориентирована, и Хайди тоже висела вниз головой, как в фильме ужасов, и не отвечала, и я чувствовала запах ее крови, и ничего не могла поделать… и…

Смутно осознавая, что она вот-вот доведет себя до очередной панической атаки, Лена закрыла глаза и уткнулась в шею Константиноса, чтобы вдохнуть его успокаивающий запах.

— Отплывает большой корабль, алле-оп, алле-оп… — психотерапевт рекомендовал петь, чтобы контролировать приступы, и Лена пела, чтобы не провалиться в пучину ужаса, — в последний сентябрьский день.

— И долго ты там пробыла? — нарушил тишину Константинос.

Лена снова вдохнула его мускусный запах, прежде чем ответить:

— Всего десять минут или около того, но это были самые долгие минуты в моей жизни. Казалось, прошли часы. Когда нас обнаружили, я считала, что умираю. К счастью, оказалось, что на мне ни царапины.

— Да, но ты серьезно пострадала. Твое состояние… — пробормотал Константинос.

— Это ерунда. Я здорова. Я могу ходить, дышать без посторонней помощи. Могу иметь детей. У Хайди никогда не будет ничего подобного, и мне хочется плакать, потому что это она — прирожденная мать, а не я. Все ее надежды и мечты останутся несбыточными, и все же она улыбается, старается не унывать. Хайди настаивает, чтобы я жила полной жизнью. Помнишь, ты спрашивал, почему я здесь, а не дома, помогаю семье?

Константинос вздохнул.

— Лена, прости. Я не должен был этого говорить.

— Поверь, нет ничего такого, о чем бы я не думала тысячу раз. Почему я должна осуществлять свою мечту, когда Хайди потеряла все? Но именно она упросила меня поехать.

— А родители?

— Они тоже хотели, чтобы я поехала. Они втроем уговаривали меня, поскольку Хайди потеряла здоровье и мечты, было бы правильно, если бы я максимально использовала свои. Папа заметил объявление о приеме на работу — он взял на себя смелость подписаться на уйму шведских сайтов по подбору персонала. Швеция всегда была моим любимым местом. Я жила ради лета и Рождества, которые мы проводили здесь. Я всегда мечтала жить здесь, среди снега, кататься на хаски. Папа заставил меня подать резюме. Они все. Они даже устроили для меня прощальную вечеринку. Если бы Хайди могла выпрыгнуть из своего инвалидного кресла и помочь мне собрать чемодан, она сделала бы это.

— Но ты все еще чувствуешь вину, — догадался он.

Лене потребовалось время, чтобы ответить.

— Это всегда со мной… Я никак не могу отделаться от мысли, что, пока я живу полноценной жизнью, Хайди прикована к инвалидному креслу и полностью зависит от меня.

— Именно поэтому ты не рассказала семье о ребенке? Боишься, что эта новость сделает ей больно? — Я не… — Лена сглотнула. — Я не думала об этом в таком ключе. Возможно, это сыграло свою роль.

Константинос вспомнил, как просматривал аккаунты персонала ледяного отеля в социальных сетях в поисках доказательств того, что другой мужчина мог быть отцом ее ребенка.

— Скажи еще кое-что, — сказал он, преодолев чувство вины. — Я стал твоим первым любовником после несчастного случая из-за Хайди. Несчастный случай помешал тебе завести отношения?

— У меня был только один парень, — призналась Лена. — Он порвал со мной, когда поступил в университет за пару месяцев до несчастного случая. После аварии у меня не было времени даже думать об отношениях.

— Но ты здесь уже четыре года. Ты красивая. Парней тянет к тебе. Я не могу представить, что все это время ты была одинока.

— Разумеется, мне постоянно предлагают провести вечер. Но мне всегда было это неинтересно. — Все еще тоскуешь по своей первой любви? — Константинос ощутил укол ревности.

— Господи, нет! — Впервые с тех пор, как она начала открываться ему, в голосе зазвучала легкость. — Мы с Джеймсом… Мне неприятно это признавать, но тогда я была очень поверхностной. Единственное, что мне в нем нравилось, — это лицо. Джеймс был очень красивым. Он нравился всем девушкам. Я проплакала неделю после того, как мы расстались, но на самом деле я просто драматизировала. В моих чувствах не было искренности. Мне просто нравилось, когда меня видели с ним.

— Если тебе нравятся красивые лица, почему же ты нарушила свой обет безбрачия со мной?

Лена с удивительной ловкостью развернулась и, толкнув его в плечи, уложила на лопатки.

— Послушай меня, Константинос Сиопис, — яростно сказала она прямо ему в лицо. — Ты не урод, и я переспала с тобой не потому, что ты богат, или потому что выпила лишнего. Я переспала с тобой, потому что не могла этого не сделать. Ты улыбнулся мне… Я никогда раньше не видела, как ты улыбаешься… Твоя улыбка покорила меня.

Константинос посмотрел в глаза, яростно глядящие на него, и почувствовал, как что-то шевельнулось в его сердце.

Все еще нависая над ним, Лена погладила его по заросшей щетиной щеке.

— Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Ты не красавец, Тинос, но, на мой взгляд, ты прекрасен.

Он попытался пошутить, чтобы снять напряжение, унять боль, нарастающую в груди.

— Даже нос?

Лена прикоснулась губами к горбинке на его переносице.

— Особенно нос.

— Мой брат сломал его, когда мне было одиннадцать. Вот почему он такой.

Что-то мелькнуло в ее глазах.

— Зачем он это сделал?

— Мы поссорились, и он ударил меня. Справедливости ради, я ударил его первым…

Искривление стало заметно только в подростковом возрасте. В четырнадцать Константинос резко вырос, лицо стало угловатым, нос чрезмерно крупным. После предательства Тео и Кассии он понял, что внешняя красота часто маскирует внутреннее уродство. Именно тогда он перестал стыдиться своей внешности. К тому же по мере того, как росло его богатство, люди, особенно женщины, все чаще стали находить его достойным внимания…

Однако Лена не просто сочла его привлекательным, ей словно удалось заглянуть ему в душу.

— Из-за чего вы поссорились? — спросила она.

— Не могу вспомнить. Тогда мы всегда ссорились.

— Война между братьями и сестрами во всей красе. Мы с Хайди почти никогда не ссорились, но у меня были друзья, которые ненавидели своих братьев и сестер. На сколько твой старше?

— На два года.

— Странно, — удивилась Лена. — Обычно младший брат или сестра пытаются затмить старшего и забрать себе то, что принадлежит им. Он, должно быть, невероятно ревновал тебя.

Константинос усмехнулся.

— Ему не из-за чего было ревновать. У Тео было все. Он был красив, как кинозвезда, как твой бывший, все девушки хотели его.

Кассия согласилась встречаться с Константиносом, чтобы сблизиться с его братом…

Выражение его лица стало напряженным, в глазах снова вспыхнул злой огонек.

— Точно, брат украл твою невесту! Это самое жестокое, Тинос, что может сделать родной брат. Он остался работать в семейном ресторане, не так ли?

Очарованный ее гневом, он кивнул.

— Бьюсь об заклад, он завидовал твоему успеху, твоей работоспособности, поэтому он украл единственную вещь, которая что-то для тебя значила.

— Он влюбился в нее. — Константинос понимал, что защищает брата только для того, чтобы спровоцировать еще большую реакцию Лены.

— Мне все равно. Если он понял, что испытывает к ней чувства, ему следовало держаться от нее подальше.

Вглядываясь в лицо женщины, от которой ему следовало держаться подальше, Константинос впервые спросил не только вслух, но и про себя:

— А что, если он не мог?

Разве он не мог держаться подальше от Лены? Несмотря на все оправдания, которые он приводил, разве не прилетел в Швецию на семь месяцев раньше, потому что его желание снова увидеть ее стало слишком сильным?

— О, да ладно, — сказала она, не обращая внимания на новое направление его мыслей. — Тео был взрослым, а не подростком, впервые испытывающим гормональный всплеск. Тому, что он сделал, нет оправдания. Они заслуживают друг друга, и я надеюсь, что их брак станет сущим адом для обоих.

С нарастающим весельем в груди Константинос снова просунул руку под ее топ. Ему нравилось прикасаться к Лене, наслаждаться мягкостью кожи, ощущать, как она содрогается от удовольствия, когда он ласкает ее. Возбуждение разлилось по груди, когда он представил, как раздевает ее догола и занимается с ней любовью, пробуя на вкус каждый дюйм тела, заставляя ее тяжело дышать, умолять о большем…

— Не хочется тебя разочаровывать, но мои родители говорят, что они счастливы, — заверил Константинос, сосредоточившись на их разговоре, а не на пьянящих фантазиях, от которых член снова стал твердым.

— У кармы еще есть время укусить их за задницы, — упрямо сказала Лена, даже когда скользнула рукой ему под кофту и провела пальцами по волоскам на животе.

— Откуда в тебе этот огонь? — лениво поинтересовался он, продолжая смотреть на нее.

Лена нахмурилась.

— Я просто думаю, что они ужасно с тобой обошлись.

— О, милая, ты прекрасна!..

Обхватив ладонями ее голову, Константинос притянул ее к себе и поцеловал, наслаждаясь тем, как ее упрямые губы прижались к его и с жадностью ответили на поцелуй.

Двенадцать часов назад Константинос сказал бы, что это невозможно, что он проведет ночь в иглу и пожелает, чтобы утро никогда не наступило. И когда рука Лены скользнула вниз по его животу, затем еще ниже, со стоном взяла в ладонь его член и сжала его, он застонал, закрыл глаза и еще сильнее захотел, чтобы эта ночь продолжалась вечно.

— Я никогда не катался на упряжке с хаски, — признался Константинос.

Они все еще были завернуты в свой кокон, голова Лены покоилось у него на груди, его руки круговыми движениями поглаживали ее спину, а ее пальцы обхватывали его сосок.

— Никогда?! — спросила она с притворным ужасом. — Ты владеешь этим местом и сначала говоришь мне, что никогда не видел северного сияния, а теперь, — что никогда не катался на упряжке?

— В чем фишка, что тебя тащат по снегу при минусовой температуре?

— В радости! Ты в дикой местности, у тебя восторг, на глазах слезы от ветра, бьющего в лицо…

— Ветер в лицо? На таком холоде?

Лена рассмеялась.

— В этом вся прелесть.

— Верю на слово.

— Попробуй. Ты будешь удивлен, обнаружив, что тебе это нравится.

Константинос недоверчиво хмыкнул. Лена ущипнула его за сосок, предвкушая новый раунд наслаждения, но тут в дверь постучали.

Настроение резко упало. Стук означал, что их ночь в иглу официально закончилась. Дверь открылась. Йохан, сотрудник, который ходил из номера в номер с горячими напитками, явно знал, кого ожидать именно в этом номере, поскольку даже глазом не моргнул, обнаружив владельца отеля и его генерального менеджера в одной кровати.

— Доброе утро, — бодро поздоровался он. — Горячего брусничного сока?

Мгновение спустя включился основной свет.

Перемена освещения была настолько резкой, что Лене пришлось зажмуриться.

Йохан положил на край кровати их зимние костюмы, налил им по кружке морса и ушел.

Обхватив кружку обеими руками, Лена поймала себя на том, что боится смотреть на Константиноса.

При ярком свете чары разрушились. Неужели все кончено?…

— О чем думаешь? — спросил он после того, как тишина стала невыносимой.

Лена сглотнула и попыталась скрыть уныние в голосе.

— Ничего интересного.

— Лена, посмотри на меня.

От нежности в голосе Константиноса ее сердце учащенно забилось.

— Это не было ошибкой, — тихо сказал грек, не сводя с нее глаз.

Лена закусила нижнюю губу, боясь, что расплачется.

Константинос улыбнулся. Улыбка проникла прямо в ее сердце.

— Пойдем в мой номер.

Теперь Лене еще сильнее хотелось расплакаться. — Не могу. Пора на работу.

— Тебе нужно поспать. Свен может тебя подменить — через несколько дней он займет эту должность. Если понадобится, он может внести любые изменения в расписание. — Сказав это, Тинос поцеловал ее в кончик носа и решительно расстегнул молнию спальника.

После ночи, проведенной в ледяном склепе, комната Константиноса показалась Лене дворцом. При одном взгляде на широкую кровать с горой пышных подушек, застеленную белоснежным бельем, на нее навалилась усталость от бессонной ночи.

Тинос убрал волосы с ее лица и погладил по щекам.

— Душ и спать?

Лена кивнула. Сонливость охватила ее так сильно, что язык отяжелел и она не смогла даже ответить.

Взяв за руку, Константинос отвел ее в ванную. Лена с интересом посмотрела на огромную ванну, но он покачал головой.

— В ней ты заснешь. В другой раз.

«В другой раз». Лене понравилось, как это прозвучало.

Еще ей понравилось, когда он снял с себя всю одежду, а затем помог раздеться и ей. Константинос встал с ней под струями душа, набрал в ладонь ароматного шампуня и, нежно массируя кожу голову, вымыл ей волосы. Поле душа Лена была настолько расслаблена, что могла бы уснуть стоя. Константинос достал огромное пушистое полотенце, обернул ее, поднял на руки и отнес в постель.

Последнее, что она почувствовала, проваливаясь в забытье, были руки Константиноса, обнимающие ее.

— Пойдем, — уговаривала Лена. — Это наша последняя ночь здесь.

— Я не выйду на улицу, — твердо сказал Константинос. — Там холодно.

— Там всегда холодно.

— Я выхожу только в случае крайней необходимости.

Лена не стала с ним спорить, она просто скрестила руки на груди и уставилась на него. Она смотрела на него точно так же, когда они спорили о том, какой дом больше подойдет для нее с ребенком. Он хотел дом в фешенебельном закрытом комплексе. А Лена — у черта на куличках. И тот и другой были в десяти минутах езды от города, где живут ее родители. Лена, как он уже понял, любила чистое ночное небо, из-за чего и произошла их последняя ссора. Ночное небо — да, он знал, что сейчас здесь всегда ночь, причем безоблачная, и Лена хотела, чтобы они покинули тепло его номера и постояли на морозе, любуясь звездами.

Она выиграла в споре по поводу дома, и Константинос смирился и со вздохом признал поражение. Если бы он знал ее чуть хуже, то подумал бы, что Лена сознательно манипулирует им.

Константинос обнял ее за талию и притянул к себе.

— Так и быть, прогуляемся. Но ты у меня в долгу.

Карие глаза Лены заблестели.

— Если ты останешься со мной на улице больше часа, я буду у тебя в еще большем долгу.

Константинос схватил ее за ягодицы и прижался к ней своим возбужденным телом.

— Можно я получу аванс прямо сейчас?

Ее рука скользнула вниз по обнаженному животу Константиноса и обхватила его достоинство. — Целый час, мистер Сиопис, а потом мы вернемся сюда, я разденусь догола и позволю делать все, что ты захочешь.

Он застонал, и Лена озорно улыбнулась.

— Уличный холод тебе поможет!

Ладно, думал Константинос час спустя, устроившись на одной из смотровых скамеек в десяти минутах ходьбы от главного коттеджа, Лена, возможно, права насчет красоты здешнего ночного неба. Безлунный небосвод был усыпан необычайно крупными звездами, а Млечный Путь просматривался четко и ярко.

— Видишь? — радостно сказала она. — Вот почему я вытащила тебя сюда. Только здесь можно увидеть все звезды Северного полушария. В Англии слишком много света, но здесь…

— Будешь скучать по своему ледяному царству? — Завтра они улетали в Англию.

Константинос снова отложил поездку в Австралию, чтобы помочь ей устроиться в лондонском пентхаусе. Покупка дома для Лены должна была завершиться к Новому году.

— Очень. Но однажды я вернусь. Когда наш малыш подрастет… Смотри, — Лена указала направо, в сторону от Млечного Пути, на скопление звезд в форме песочных часов, — это Орион.

— Откуда ты так много знаешь о звездах? — удивился Константинос.

— У меня есть приложение, которое сообщает мне, где находятся все звезды, планеты и созвездия.

— Почему тебя это интересует?

Лена задумалась, прежде чем ответить.

— Космос всегда притягивал меня… Если доживу до восьмидесяти, хочу, чтобы меня отправили на космическом корабле путешествовать по Вселенной.

— В космос уже можно летать. Ты могла бы этим заняться.

— Нужно быть миллиардером, чтобы позволить себе такое.

— Лена, я миллиардер.

Она усмехнулась и снова посмотрела на небо.

— Если мы все еще будем вместе, то можешь купить ракету, которая унесет меня за пределы стратосферы. — Она указала на Млечный Путь:

— Хочу полететь туда. Сиопис был рад, что Лена не смотрит на него и поэтому не видит его удивленного лица.

Она думает, что у них отношения?

Константинос старался мыслить спокойно и трезво. Они стали любовниками четыре ночи назад. С тех пор они проводили вместе каждый час, днем работая над переходом руководства от Лены к Свену, а по вечерам ужиная в ресторанах комплекса и занимаясь любовью. С этой женщиной у него был самый фантастический секс в его жизни; он просто не мог насытиться ею — но ни в одном из их бесчисленных разговоров он даже не намекнул на то, что теперь у них отношения. Он ясно дал понять, что не заводит отношений, и полагал, что Лена это понимает.

«Если мы все еще будем вместе»…

Слово «если» подразумевает, что она понимает, что любая связь имеет дату окончания. Это был легкомысленный комментарий. Он придает слишком большое значение простой шутке.

Константинос не хотел ставить точку в том, что у них было на данный момент, был готов наслаждаться поездкой столько, сколько она продлится, но однажды все закончится. Он знал это. Лена знала это. И когда все закончится, они будут растить ребенка с величайшим уважением друг к другу, и — кто знает? — может быть, когда ей исполнится восемьдесят, он купит ей этот космический корабль, как хороший друг.

Почувствовав себя увереннее, он притянул ее ближе к себе в тот же момент, когда она вскрикнула и с еще большим энтузиазмом указала на небо:

— Смотри!

Константинос посмотрел. Моргнул, чтобы прояснить взгляд. Моргнул еще раз, а затем понял, что со зрением все в порядке. Зрелище, разворачивавшееся перед ним, не было иллюзией.

Перед его глазами небо озарилось, вздымаясь дугой самого яркого зеленого цвета, который он когда-либо видел. По мере того, как оно поднималось все выше и выше, появлялось все больше цветов: пурпурный, синий, розовый, красный, волнообразные и струящиеся, цвета вздымались и менялись, кружились вокруг них, вспыхивали и покачивались, все ночное небо пылало неземным волшебством, от которого у него перехватило дыхание.

Он посмотрел на Лену. Очарование на ее лице, освещенном ослепительным световым шоу, само по себе было чудом. А потом она повернулась к нему, губы растянулись в улыбке, глаза наполнились радостью. Сердце Константиноса сжалось, подсказывая, что заключенная в этой женщине магия была самым великим даром, который преподнесла ему природа.

Двухэтажный лондонский пентхаус Константиноса поразил Лену. Панорамные окна во всю стену с видом на Темзу, толстые ковры, в которых утопали ступни, со вкусом подобранные картины и элементы декора в просторной гостиной и пяти огромных спальнях. Мебель и украшения были именно такими, какие она выбрала бы, если была бы богачкой.

Три дня они провели в пентхаусе, лишь изредка выходя на улицу. У Лены подкашивались ноги, а бедра горели, когда она вспоминала о страсти, с которой он всегда занимался с ней любовью. Лена запретила себе грустить из-за того, что завтра Тинос наконец улетит в Австралию, — разлука не будет долгой. Через десять дней наступит Рождество, и они вместе полетят на Кос, чтобы провести несколько дней с его родителями. Лена не знала, что будет с ними после праздников, и сейчас ей не хотелось думать об этом, чтобы не омрачать счастье, переполняющее сердце.

Вечером они собирались поужинать в подземном ресторане-пещере, о котором Лена читала, когда тот открылся, и который, как оказалось, принадлежит Константиносу.

Лена знала, что его империя огромна, но только после того, как они лениво поговорили об этом, вместе принимая ванну, она осознала ее масштабы. Константинос Сиопис был владельцем многих известных ресторанов по всему миру. Неудивительно, что он так ненавидит еду из микроволновки! Лена задавалась вопросом, сколько из них ей удастся посетить вместе с ним. Этот поход в ресторан был отчасти предпраздничным ужином, отчасти проверкой, и ее это устраивало. Империя Сиописа не управлялась сама по себе.

С помощью личного стилиста, который прибыл в пентхаус с пятью ассистентами и уймой дизайнерской одежды, Лена подобрала на вечер элегантное темно-зеленое атласное платье с чуть завышенной талией, длиной до середины икры. К нему туфли, безупречно сидящее белье из черного кружева и сексуальные чулки. Кроме того, Лена стала гордой обладательницей нового стильного гардероба, половина из которого была подобрана с учетом ее положения.

Лена старалась не думать о том, во сколько обошлось Константиносу обновление ее гардероба и вызов в пентхаус лучшего стилиста Великобритании, который уложил ей волосы голливудской волной, — без сомнений, очень дорого. Пылкому греку нравилось и одевать, и раздевать ее. С тех пор как они стали любовниками, Константинос обращался с ней как с принцессой, и, хотя Лену восхищала его забота, она не могла выбросить из головы, что он и к Кассии относился как к принцессе.

«В моих глазах Кассия была принцессой, а принцессы заслуживают самого лучшего…»

Лена четко осознавала, что, говоря о настоящем, Константинос говорил «мы», а — о будущем только «я» и всегда абстрактно. С Кассией он планировал целую жизнь. С ней же он намеревался провести лишь Рождество…

Лена упрекнула себя за то, что снова задумалась о дальнейшем развитии событий, хотя уже решила этого не делать. Всему свое время.

Примерив туфли, Лена прошлась по гостиной и убедилась, что выдержит вечер на каблуках. Живот еще не был большим, но это ненадолго, — она напоминала себе, что носит ребенка Константиноса.

Ресторан Константиноса в пригороде Лондона снаружи выглядел как старый сарай. Внешность, как он хорошо знал, могла быть обманчивой. Войдя через большую дубовую дверь, гости попадали в холл, выложенный камнем, в центре которого сияла огнями широкая винтовая лестница, ведущая вниз, в пещеру. Под каменными сводами просторного зала, залитого золотистым светом винтажных ламп, команда талантливых дизайнеров воссоздала гламурную атмосферу времен сухого закона. Даже рождественская елка и украшения соответствовали духу эпохи.

Метрдотель проводил гостей к столику. Парень так нервничал, что споткнулся на ровном месте, а затем отодвинул стул Лены с такой силой, что ножка ударилась о стол и бокалы закачались.

Константинос поморщился от последовавших чрезмерно подобострастных извинений. Он заметил, как Лена ободряюще подмигнула бестолковому коллеге.

— Зачем ты это сделала?

Она состроила невинное лицо.

— Не смотри на меня так. Я видел, как ты ему подмигнула.

— И?…

— Зачем тебе успокаивать этого болвана?

— Он ведет себя как болван только потому, что ты здесь, — вкрадчиво ответила его спутница.

— Этот ресторан — излюбленное место знаменитостей и членов королевской семьи. — Константинос указал на голливудскую пару, которая увлеченно беседовала за ближайшим столиком. — Он всегда должен держать себя в руках.

Лена пожала плечами:

— Знаменитости и члены королевской семьи ему не начальники. А ты — начальник, великий и ужасный Константинос Сиопис.

— Ты преувеличиваешь.

— Я?! Хм… — Ее пухлые губы дрогнули. — Нет. Не преувеличиваю. Ты пугаешь. Когда ты проводил со мной собеседование на должность генерального менеджера, я была так напугана, что едва не сделала лужу.

Константинос рассмеялся.

— Ты хорошо держалась!

В ее глазах плясали веселые искорки.

— Хочешь знать, как мне это удалось?

— Расскажи.

Лена наклонилась ближе и понизила голос:

— Представила тебя обнаженным.

— Это же неправда?

Ее глаза заблестели.

— Уж поверь… Впрочем, мои фантазии не имели ничего общего с реальностью.

— И в чем же ты ошиблась?

— Для начала я недооценила твою мускулистость и волосатость груди.

— И?…

Лена провела ногой по его лодыжке, и глаза у нее заблестели еще ярче.

— И еще я недооценила размер твоего…

— Вы готовы сделать заказ? — К ним подошел молодой официант.

Константиносу очень хотелось сказать ему, чтобы он пошел прочь. Стиснув зубы, чтобы побороть возбуждение, которое намеренно вызвала красотка, сидящая напротив него, он попытался улыбнуться, чтобы доказать, что он великий, но не ужасный.

Судя по широко распахнутым глазам официанта, попытка оказалась тщетной. Впрочем, надо отдать ему должное: он принес напитки и принял заказ с вежливым профессионализмом, которого Константинос требовал от всего своего персонала.

Снова оставшись наедине, Лена подняла бокал безалкогольного вина и широко улыбнулась.

— Забавно, правда?

Кровь Константиноса бурлила от желания, он с восхищением любовался ее красотой, которую лишь слегка подчеркнули приглашенные стилисты и визажисты. Глядя на нее, разодетую как на бал, он мог думать только о том, что лучше всего Лена выглядит вообще без одежды.

Вернувшись в пентхаус, Константинос был готов взорваться. Лена весь вечер мучила его. Идею превратить визит в неофициальную проверку ресторана он забыл в тот момент, когда она провела лодыжкой по его ноге. Ее пытки были изощренными. Любой наблюдатель не увидел бы ничего, кроме красивой женщины, с обожанием смотрящей в глаза своему возлюбленному.

Лена чертовски хорошо знала, что делала, и, когда они вернулись в машину и Константинос притянул ее к себе, она спокойно скрестила ноги, крепко держа его руку у себя на коленях и отказываясь позволять ей подниматься выше.

— Ты сводишь меня с ума, — пробормотал он.

Лена одарила его безмятежной, невинной улыбкой.

— Правда?

Он зарычал, представляя момент, когда дверь пентхауса закроется. И вот этот момент настал, но, как только он попытался обнять ее, Лена с гортанным смехом выскользнула из его рук и направилась вверх по лестнице.

Сняв пиджак и бросив его на перила, он добрался до спальни, на ходу срывая галстук… Но обнаружил, что комната пуста, а дверь ванной закрыта.

Глубоко вздохнув, Константинос закрыл глаза и попытался справиться с желанием, так сильно пульсирующим в венах.

Сделав еще один глубокий вдох, он расстегнул три верхние пуговицы рубашки и стянул ее через голову. Он как раз снял брюки, когда дверь ванной открылась.

Во рту пересохло, он выпрямился. Его эрекция снова превратилась в тотемный столб.

На ней не было платья. Но только платья.

В облаке соблазнительных духов, с грудью, мягко подпрыгивающей под черным кружевным лифчиком, покачивая бедрами, Лена направилась к нему. О боги, на ней были чулки!..

У Константиноса перехватило дыхание.

На каблуках Лена почти доставала ему до подбородка. Подняв голову, она улыбнулась. А затем толкнула его на кровать…

Лена понятия не имела, что на нее нашло. Она никогда не ставила перед собой цель свести Константиноса с ума. Это началось, когда она увидела, как потемнели его глаза, когда она поддразнивала его рассказом о том, что представляла его обнаженным; зная, что под щеголеватым темным костюмом скопилось возбуждение и что она стала его причиной. Это было захватывающе. Потрясающе. И это заводило ее так же сильно, как и Константиноса.

От взгляда на его по-своему красивое брутальное лицо, искаженное желанием, ее сердце забилось сильнее от странного томительного чувства — Лена поняла, что влюбилась. Она любила Константиноса. Безумно. Страстно. Она хотела его…

Она хотела доставить ему то же удовольствие, которое он с такой страстью доставлял ей. Поклоняться ему. Пожирать его. Сделать его своим навсегда…

Лена оседлала его, подарила ему глубокий, неистовый поцелуй, высвобождая последние эмоции, о которых даже не подозревала, что скрывала от обоих. Защищаться уже поздно, теперь ее сердце принадлежало ему.

Оторвавшись от его губ, Лена посмотрела в его полуприкрытые глаза, в них отражалось желание.

Звук, похожий на стон, вырвался из его горла.

Она поцеловала его снова, более страстно. Константинос ответил тем же. Лена оторвалась от его губ, потерлась щекой о заросший щетиной подбородок, затем провела губами, языком и зубами по шее, спускаясь все ниже.

«В этом мужчине прекрасно все», — мечтательно подумала она, облизывая коричневый сосок и чувствуя, как он вздрагивает.

Ее пальцы зарылись в густые волосы на груди и животе — о, как ей нравилось все это!.. Она полюбила его — этого сложного, сексуального мужчину с красивыми зелеными глазами, язвительной улыбкой и щедрым сердцем, которое слишком долго было заточено в ледяной оболочке. Ей нравилось быть причиной его улыбок, его столь редкого, но искреннего смеха. Ее возбуждали стоны удовольствия, которые срывались с его губ, когда она облизывала бархатистую головку члена, а затем проводила языком по всей длине.

Лена никогда раньше не стеснялась показывать свое желание к нему, но это был совершенно новый уровень, туманно подумал Константинос, он закрыл глаза, когда она обхватила основание его члена и накрыла его ртом. Между ними уже было все… Но это было что-то другое.

Он простонал ее имя. Должно быть, так выглядит рай.

Лена ускорилась. Прилив удовольствия усиливался. Он был так близко…

Слишком близко. Он хотел прикоснуться к ней. Попробовать ее на вкус… Он не мог насытиться ее вкусом. Ею…

Подняв голову, он запустил пальцы в ее шелковистые волосы и нежно откинул ее голову назад.

Она растерянно посмотрела на него, глаза были одурманены желанием. Ее губы блестели от влаги. — Что случилось?

— Иди сюда, — хрипло сказал он. — Мне нужно поцеловать тебя.

Она поднялась вверх по его груди. Как только их губы соприкоснулись, он уложил ее на спину, затем прижал к себе, чтобы насытиться ею, не только ее запахом и вкусом, но и теплом, которое она излучала, горловыми стонами, которые перешли во вздохи, когда он снял с нее лифчик и обхватил ладонями грудь, криками удовольствия, когда он провел языком по вишневым соскам. Ее чувствительность к его прикосновениям никогда не переставала волновать его, подпитывать его страсть. Он хотел большего. Он хотел всего.

Лена превратилась в скопление нервных окончаний. Каждая клеточка ее тела горела, руки Константиноса оставляли следы ожогов, когда он снимал с нее белье, пламя разгорелось ярче, когда он скользнул языком к нежным складочкам между бедер, а затем подразнил ими самое чувствительное место. А потом перестал дразнить.

Расплавленный жар внутри ее заставил ее застонать от чистого удовольствия, которое он дарил ей. Каждое движение языка подводило ее все ближе и ближе к наслаждению, которого она жаждала. Ощутив приближение оргазма, Лена крепко сжала подушку.

— Боже, да, — простонала она, мотая головой и изгибаясь. — Да, Тинос, да! О да!..

Жар нарастал, кульминация приближалась, но, как только она впервые почувствовала предательское ускорение, он безжалостно отодвинулся от того места, где так отчаянно был ей нужен. Не успела она запротестовать, он скользнул по ней, а затем внутрь, и ее протест превратился в ничто, когда он целиком заполнил ее одним сильным толчком.

Не было никакого наслаждения. Никакого медленного, чувственного нарастания. Не сегодня.

Устремив на нее полные вожделения глаза, Константинос раздвинул ее бедра и, задев своей грудью ее соски, вошел в нее, страстно и дико, он зажег ее плотские желания так же сильно, как свирепую сосредоточенность на собственном лице. Ее нервные окончания загорелись, и затем она выкрикнула его имя, умоляя о большем, еще, еще, когда расплавленный напиток достиг краев, кровь заструилась по венам, и внезапно она утонула в волнах неподдельного блаженства, сопровождаемого ревом кульминации Константиноса.

Лена пролежала на руках у Константиноса, как ей показалось, несколько часов, не в силах заснуть, когда их ребенок проснулся и решил устроить вечеринку у нее в животе. Константинос, должно быть, почувствовал это под рукой, лежащей на ее животе, потому что нежно погладил его. Она думала, что он спит.

Она больше не могла прятаться от собственных мыслей. Тайные страхи, которые она так старалась держать взаперти, переполняли ее, и теперь самый большой страх выплеснулся наружу шепотом:

— Что будет с нами после Рождества?

Она знала, что ей не почудилось. Внезапное напряжение сковало его тело.

С нами…

Ее слова повисли в воздухе на невероятно долгое время, пока его тело не расслабилось. Сиопис нежно потерся щекой о ее волосы.

— Мы что-нибудь придумаем.

Она поцеловала его руку и медленно выдохнула.

Рана от предательства его брата и невесты оказалась настолько глубокой, что она не знала, позволит ли Константинос когда-нибудь себе полюбить ее, но она знала, что у него были к ней чувства, выходящие за рамки потрясающего секса. Он всячески показывал это, и, хотя она боялась, что ведет себя глупо, не могла остановить растущую в сердце надежду на то, что однажды это произойдет…

Константиноса бросило в жар, затем в холод, — смесь усиливающихся эмоций охватила его. Лена надолго замерла в его объятиях, постепенно ее дыхание выровнялось, тело обмякло. Наконец Константинос почувствовал, что может откинуть голову назад и сделать самый долгий вдох в своей жизни. Гнев наполнил его следующий вдох, хотя он не мог понять, злился на Лену или на себя.

Он знал, что означал ее вопрос.

Он также знал, что так отличало их занятия любовью в ту ночь. То, что он чувствовал от Лены, было другим. Это были необузданные эмоции. Она отдавала ему всю себя.

И теперь она хотела знать, что будет с ними дальше.

Их не было. Не так, как она хотела. Она должна была это знать. Она это знала.

Он недвусмысленно сказал Лене, что не заводит отношений. Хотя он допускал, что происходящее между ними может быть истолковано как форма отношений, факт оставался фактом: если бы не их ребенок, они не оказались бы в этой постели. Константинос не был готов связывать себя с кем-либо, и Лена это знала. Он не загадывал дальше, чем на день, и не знал, как долго продлится этот один день. Не хотел знать.

Но подозревал, что для Лены это важно. Она хотела знать, хотела планировать будущее с ним. Он чувствовал это нутром.

Будущее. Слово, которое наполнило его горечью.

Когда-то он строил планы на будущее, и посмотрите, чем это обернулось! Предательством. Его доверие было разрушено. Он никогда больше не поставит себя в такое положение.

С того момента, как Лена проснулась, на сердце у нее была тяжесть, тошнотворное чувство страха. Константинос улетает в Австралию.

Выбравшись из пустой кровати, она натянула шелковый халат, похожий на кимоно, и отправилась на его поиски.

Лена нашла его в столовой, вокруг него стояли тарелки, он что-то читал в телефоне. Грек поднял глаза, когда она вошла, и улыбнулся.

— Ты мог бы разбудить меня, — сказала она, стараясь, чтобы в голосе не звучало обиды.

— Я тебя пожалел. — Он отодвинул стул, чтобы она могла сесть к нему на колени. — Ты так крепко спала. Я как раз собирался тебя разбудить.

Лена уселась на его мускулистое бедро и поцеловала.

— Когда тебе нужно уходить?

— Через полчаса.

Она вздохнула, прижалась щекой к его щеке. Лицо Константиноса было гладким — ни одна щетинка не задела ее кожу.

Он вернется через неделю, напомнила Лена себе. Это не так уж долго. Раньше звучало недолго. Коротко. Теперь в ее грудь словно воткнули лед; то, что Константинос улетит на другой конец света и она останется одна, вот-вот станет суровой реальностью.

Лена изо всех сил старалась скрыть печаль. Она не хотела, чтобы его последним воспоминанием была ее грусть.

— Собрал вещи?

— Да. Чемоданы уже отнесли в машину. Ты, кажется, собиралась навестить свою семью?

Лена кивнула:

— Да… Подожду, пока ты уйдешь, а потом приведу себя в порядок. — Они часто звонили друг другу по видео или обменивались сообщениями, но ее семья не знала, что она уже в Англии. Она расскажет им все сегодня.

— Позвони консьержу, как будешь готова. Они предоставят машину… Ты точно знаешь, как пользоваться услугами консьержа?

— Да. Набрать девять.

Константинос поцеловал ее в висок и похлопал по бедру, попросив слезть с коленей.

Снова вздохнув, Лена опустилась на стул рядом с ним и оглядела множество блюд, разложенных на столе. У нее не было аппетита. Пока Константинос наливал себе вторую чашку крепкого греческого кофе, которым он злоупотреблял каждое утро, ее язык обжигала невысказанная мольба о том, чтобы он не уезжал.

— Я немного подумал о том, о чем ты спросила меня вчера вечером, — непринужденно начал он.

Ее сердце дрогнуло.

Константинос провел утро, мысленно составляя речь. Он проснулся так рано, что солнце, вернее, то, что в декабре в Англии называли солнцем, даже не попыталось взойти. Оставив Лену одну в кровати, он час позанимался в тренажерном зале. Сегодня он тягал железо с особым остервенением. С него градом лился пот, а гнев, охвативший его после нежеланного вопроса и подтекста, который он почувствовал за ним, уменьшился настолько, что он смог думать рационально.

Он не хотел терять то, что было между ними. Секс оказался слишком хорош, чтобы добровольно от него отказаться. Ему нужно было найти баланс между тем, чтобы прояснить свои чувства и не причинить ей боль. Последнее, чего он хотел, — делать ей больно. Подготовленная речь сделает свое дело и позволит ему улететь в Австралию без каких-либо сожалений.

— Я должен сказать, что график после Рождества невероятно плотный и будет таким еще несколько недель до дня родов. Как только ребенок родится, все, естественно, изменится, и я составлю график так, чтобы уезжать по делам не надолго. Так у меня будет больше свободного времени, чтобы стать отцом и оказывать тебе необходимую поддержку. — Они это уже обсуждали, но Константинос подумал, что стоит повторить.

Ты знаешь, что я не из тех, кто готов вступать в отношения. — Он пристально посмотрел на нее, желая, чтобы Лена услышала то, что он говорит, а не просто послушала. — Но я готов взять на себя определенные обязательства перед тобой. Я понимаю, это не то, на что ты, как я подозреваю, надеялась, но это решение, которое, я думаю, отлично устроит нас обоих, не налагая друг на друга ненужных обязательств, кроме как в отношении нашего ребенка.

Что-то промелькнуло в ее глазах, но она не попыталась заговорить.

— Я предлагаю стать официальными партнерами. Когда я буду присутствовать на мероприятиях, где требуется партнер, ты будешь приезжать. Очевидно, это придется отложить до тех пор, как врачи сочтут, что тебе больше не опасно летать, и до тех пор, пока ты полностью не оправишься после родов. Как только ты восстановишься, я найму няню, чтобы путешествовать с тобой. Кроме того, я выделю тебе пособие, гораздо большее, чем содержание, о котором мы уже говорили.

Лена лишь подняла бровь и резко кивнула, молча побуждая его продолжать.

Понимая, что у него не так много времени, Константинос ускорился:

— То, что ты мать моего ребенка, автоматически делает тебя важной для меня. — Ему нужно было это прояснить. Лена была важна для него, и Константинос хотел, чтобы она это знала. — Мы будем партнерами, будем делить постель до тех пор, пока между нами будет желание. Как только все придет к своему логичному завершению, мы будем просто партнерами и, уверен, отличными друзьями. Тогда мы сможем решить, будешь ли ты и дальше моей «плюс один».

Задумчиво глядя на него, Лена налила себе стакан апельсинового сока, взяла в руки и отпила.

— Хорошо, дай мне убедиться, что я все правильно поняла.

Он посмотрел на часы. До отъезда оставалось пятнадцать минут.

— Конечно.

— В твоем плотном графике найдется время, чтобы проводить день-другой в Великобритании со мной и ребенком?

— Я хотел бы, чтобы часть этого времени мы проводили на Косе. Это мой дом. Я хочу, чтобы наш ребенок знал моих родителей и мое наследие.

— Разумно.

Константинос расслабился.

— Пока мы с тобой любовники, — продолжила она, подводя итог, — эти промежутки времени мы будем проводить вместе, под одной крышей, а когда все подойдет к своему логическому завершению, ты будешь забирать нашего ребенка и проводить это время без меня. Возможно, я буду присоединяться к вам в какой-нибудь поездке или за ужином, чтобы ребенок видел, как сказочно хорошо ладят его родители?

Константинос наклонил голову.

— Ты не думал о том, чтобы купить мне дом на Косе? Возможно, все будет проще, если мы решим расстаться любовниками, пока будем проводить там время.

Разве он с самого начала не знал, насколько умна эта женщина?

— В этом есть смысл.

— Правда? — весело согласилась она. — И, чтобы внести ясность, пока мы любовники, ты будешь отправлять меня в любую точку мира, где бы ты ни находился, когда тебе понадобится партнер, вроде официального сопровождения, и выплачивать мне пособие в качестве поощрения?

Собираясь согласиться с тем, что Лена все прекрасно описала, на мгновение Константинос задумался над ее последними словами.

— Я не говорил, что это оплата.

— Нет. — Лена покачала головой и одарила его таким нежным взглядом, что у него сильно забился пульс, предупреждая, что что-то не так. — Моя ошибка. Ты прав. Ты это так не называл.

Она сделала еще глоток сока, ее бархатно-карие глаза продолжали задумчиво смотреть на него.

Его нервировало ее молчание. Все ее поведение нервировало. Пульс забился еще сильнее.

— Что думаешь о моем предложении?

— О, в этом есть смысл… — иронично сказала Лена. — Если ты законченный психопат.

Именно то, что у Константиноса отвисла челюсть, вывело Лену из себя.

Она слушала его речь, которую он явно подготовил, с чем-то похожим на недоверие. Она не ожидала от него предложения руки и сердца или чего-то даже близкого к такому, но это было что-то другое. Это было холодное, хорошо обдуманное и точно выверенное оскорбление. Он причинил ей боль. И он сделал это намеренно. Если бы она не носила его ребенка, она бы покончила с этим прямо сейчас. Ушла бы отсюда, в чем пришла, не взяв ничего из того, что он оплатил.

Зачем он так с ней?! Разве она просила его о невозможном? Она просто спросила его о том, что будет после Рождества!..

Все это время ее гордость нашептывала ей, призывала не реагировать слишком бурно, сохранять спокойствие. Ей следовало поблагодарить Константиноса за разумное предложение, а затем вежливо сказать, что это не то, с чем она может согласиться, и покончить с этим.

Ее гордость могла катиться к черту. И гордость Константиноса тоже.

Лена крепче сжала пальцами стакан, а затем выплеснула в него оставшийся сок.

В мгновение ока Константинос отодвинул стул и вскочил.

— Какого черта, Лена?! — прорычал он.

Сок попал ему на грудь, впитался в белую рубашку, капли стекали с шеи и подбородка.

— «Какого черта, Лена?!» — вскрикнув, передразнила она, стукнув стаканом по столу и хорошенько толкнув его, прежде чем вскочить. — За кого ты меня принимаешь?! За эскортницу, которая может прилететь к тебе в удобное время?!

Громко выругавшись, Константинос вытер подбородок тыльной стороной ладони.

— Не перевирай мои слова! Если мое предложение тебе не по вкусу, можешь просто отказаться.

Лена едва не схватила стакан, чтобы швырнуть в него.

— Нет! Я говорю «нет». Никогда. Я не буду заниматься проституцией ради тебя.

Его разъяренное лицо исказилось.

— Заниматься проституцией? Как тебе это вообще в голову пришло?

— Ты вообще сам себя слышишь? Ты готов купить мне все, что я попрошу, правильно? И все это в обмен на то, что я согрею твою постель, как и когда ты решишь, и абсолютно все на твоих условиях. Ладно, забудь. Я не буду этого делать. Если ты не способен уважать меня, тогда ты, конечно, не сможешь со мной спать.

— Конечно, я уважаю тебя! Я предложил тебе больше, чем предлагал остальным!

— О, ты забыл о Кассии, не так ли? Забыл все планы, которые вы с ней строили?

— Тогда все было по-другому.

— Как?

— Ты знаешь как, но в любом случае это не имеет к ней никакого отношения.

— Это имеет к ней самое непосредственное отношение, и ты это знаешь. Я не Кассия, и меня оскорбляет, что ты думаешь, будто я хоть немного похожа на нее.

Возмущение еще больше омрачило черты лица, склонившегося к ней.

— Я никогда вас не сравнивал.

— Ты сравнивал с ней всех женщин, которых встречал! — крикнула Лена в ответ. — Это всегда где-то на подсознательном уровне, не так ли? Что все женщины пытаются получить от тебя какую-то выгоду? Единственное, чего я хочу от тебя, Тинос, — это ты сам.

— Я с самого начала говорил тебе, что я не вступаю в отношения.

— У нас будет ребенок! — воскликнула Лена, теперь полностью утратив самообладание, которое ей так старалась навязать гордость.

— Да, и это единственная причина, по которой мы вообще ведем этот разговор.

— Неужели ты ни на секунду не задумался о том, что со мной то же самое? Что ты не единственный, кто отказался от отношений? Ты знаешь, я много лет соблюдала обет безбрачия, но рождение нашего ребенка и то, что я была с тобой, заставило меня задуматься, почему это произошло, потому что я, черт возьми, сознательно не оставалась одна!

Гнев в глазах Константиноса сменился смятением. На его челюсти дернулся мускул. По какой-то причине это тронуло ее сердце.

— Это всего лишь чувство вины, которое ты все еще испытываешь, потому что вышла сухой из воды, — грубо сказал он. — Семья — это то, чего больше всего хотела твоя сестра.

Лена истерически рассмеялась.

— Видишь? Ты уже знал ответ. В некотором смысле ты уже знаешь меня лучше, чем я сама. Бьюсь об заклад, тебя пугает то, что ты подобрался достаточно близко, чтобы понять меня?

Лена снова рассмеялась, увидев, как на его челюсти заходили желваки. Константинос знал ее, но и она знала его не менее хорошо, и именно это ее убивало.

— Но да, ты прав, и я почти уверена, что то, что ты был моим начальником и убежденным холостяком, сыграло какую-то небольшую роль в том, что я позволила себе пойти с тобой, потому что все это делало тебя недоступным. И если бы не наш ребенок, я бы ни за что не переспала с тобой снова, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Глаза наполнились слезами, но Лена не позволила им пролиться.

— Боже, Тинос, ты не поверишь, но мое сердце чуть не разорвалось, когда на почте появилось первое сообщение от тебя. Не знаю, что я ожидала в нем увидеть… А потом, когда я обнаружила, что беременна от тебя…

Гнев покинул ее, осталось лишь горькое ощущение безнадежности. Лена обхватила живот и сделала шаг назад, свой первый шаг в сторону от него.

— Это все изменило, — просто сказала она. — Я была в ужасе от твоей реакции. Ты это знаешь. Но всегда оставалась какая-то маленькая частичка меня, которая осмеливалась надеяться, что, как только наш ребенок родится и ты, наконец, получишь подтверждение, что он твой, мы сможем хотя бы попытаться ради ребенка. Я знала, что это несбыточная мечта, и все же она оставалась, но теперь я знаю, что этому никогда не суждено сбыться. Ты этого не допустишь. Твое предложение…

Лена покачала головой и приказала слезам, которые уже жгли глаза, оставаться на месте еще немного.

— Это не просто оскорбление в мой адрес, но и оскорбление всего, что между нами было. Наш ребенок, возможно, и свел нас вместе, но то, что между нами было, — это нечто особенное. Ты сделал меня такой счастливой, какой я никогда не была, и я знаю, что сделала счастливым тебя. А теперь ты нас бросаешь. Ты бесхребетный трус.

Последнее слово было сказано шепотом, но Константинос почувствовал удар, словно его хлестнули колючей проволокой. Это только разожгло ярость, которая бушевала в его венах.

Медленно обдумывая, он посмотрел на часы, а затем снова перевел взгляд на ее бледное как полотно лицо.

— Мне пора, — сказал он с неестественным спокойствием, в котором отразилась вся горечь его гнева. Он не думал, что когда-либо испытывал такое отвращение к другому человеку. То, что именно Лена должна перевирать его же слова и поступки и обвинять его в неуважении, когда он проявлял к ней больше чертова уважения, чем к кому либо, приводило его в ярость, и то, что она сейчас стояла там с видом мученицы, только подливало масла в огонь.

Ее лицо исказила судорога сдерживаемых рыданий, но она вздернула подбородок.

— Хорошо.

— Думаю, будет лучше, если о покупке дома с тобой поговорит юрист.

В глазах Лены промелькнуло презрение.

— Держу пари, что так и будет.

Он посмотрел на нее с таким же презрением.

Лена имела воинственный вид.

— У тебя на примете есть посредник, чтобы я передала тебе все, что связано с ребенком?

— Учитывая, что ты не хотела, чтобы я знал о ребенке до его рождения, я удивлен, что ты соблаговолила спросить. — Положив телефон в карман, Константинос похлопал по нему. — Напиши мне. Но только о ребенке. Ничто другое меня больше не интересует.

Константинос покинул пентхаус, чувствуя, как пламя от презрения Лены все еще обжигает его кожу.

После полуночной мессы со своими родителями Константинос сидел на террасе семейного ресторана, который был частью всей его жизни, и смотрел на звезды. Как он мог не замечать их раньше? Годы его становления прошли в горах Коса, в месте, куда стекались туристы, чтобы полюбоваться закатом, и он ни разу не поднял глаза вверх и не увидел того, что было над ним. Бескрайнее ночное небо.

Он сразу вспомнил их последний вечер в Швеции. Может быть, и Лена сейчас сидит и смотрит на небо…

Константинос не мог перестать думать о ней. Чем больше он старался, тем хуже получалось. И вот наступило Рождество, а она за тысячи миль отсюда, и ее молчание стало такой же глубокой пропастью, как расстояние между ними.

— Что ты здесь делаешь? — Его отец придвинул стул и сел рядом с ним.

— Смотрю на звезды.

Они долго сидели в тишине. Константинос всегда ценил это в отце. Он никогда не чувствовал необходимости заполнять паузы. Молчание не тяготило их.

— О чем думаешь, сынок?

Константинос попытался улыбнуться.

— Ничего такого.

Снова воцарилось молчание, затем:

— Из-за этой Лены?

В вопросе отца не было ничего злого, но все же его задело, что он назвал ее «этой Леной».

Вместо ответа он задал собственный вопрос:

— Почему ты и мама встали на сторону Тео?

Отец вздохнул.

— Тинос… Мы не вставали на чью-то сторону. Мы не могли. Вы наши дети.

Не было ничего, чего бы он уже не знал. Ничего, что, по правде говоря, нужно было объяснять. Но только после того, как Константинос услышал, как Лена так яростно встала на его сторону, он понял, насколько глубоко повлиял на него нейтралитет родителей, что им с братом пришлось чередовать Рождество и другие значимые события. Что Тео и Кассия по-прежнему поддерживали с ними близкие отношения.

Отец еще раз тяжело вздохнул, потянулся к его руке и сжал ладонь.

— Теодорос ужасно поступил с тобой. Я никогда не оправдывал этого. Если бы меня попросили выбрать между вами двумя, мне пришлось бы выбрать тебя, и я благодарю тебя за то, что ты не навязываешь нам этот выбор. Я знаю, тебе было тяжело, но, Тинос, пришло время это отпустить.

— Да, — согласился он, удивив их обоих. — Так и есть.

Отец снова сжал его руку.

— Кассия никогда тебе не подходила. Ты не был бы счастлив с ней.

— Знаю.

Отец удивился:

— Правда?

— Да. Кассия — эгоистка.

Он понял это благодаря Лене. В ней самой не было ни капли эгоизма.

— Так и есть, — согласился отец. — Вот почему она лучше подходит твоему брату.

— Они сводят на нет эгоизм друг друга.

Взрыв неожиданного смеха сорвался с губ Константиноса, но он быстро замер у него в горле, подхваченный взрывом чего-то другого, чего-то, что поднялось волной и пронзило его прежде, чем он смог найти в себе силы подавить это.

Он ничего не мог сделать, чтобы остановить раздирающие его рыдания, кроме как закрыть лицо в тщетной попытке сдержать слезы и признаться самому себе в правде.

Холод в его груди, который не смогла вылечить австралийская жара, был вызван тем, что он оторвал себя от единственного чистого лучика света в своей жизни. От Лены. Она была его солнцем. Его жизнь вращалась вокруг нее с тех пор, как она вошла в конференц-зал на собеседование и солнечные лучи, проникавшие через окно, окрасили ее в золотой цвет.

Он был слишком слеп, чтобы понять, что эта женщина — любовь всей его жизни.

Да, он полюбил ее, но причинил боль и превратил любовь, которую Лена питала к нему, в презрение.

Отец положил тяжелую руку ему на плечо и заключил в объятия, от которых Константинос перестал сдерживать слезы и разрыдался.

— Что бы ты ни сделал, чтобы прогнать эту Лену, ты можешь все исправить, — тихо сказал отец, когда рыдания стихли. — Я знаю, ты можешь.

Непоколебимая вера отца в него не приносила утешения. Но отец не знал всей глубины боли, которую он причинил ей.

Он потерял ее. Потерял свое солнце. И виноват в этом только он.

Лена уже собиралась выходить из гостиничного номера, как вдруг у нее зазвонил телефон.

— Ты что-то забыла? — спросила она, смеясь.

Она недавно закончила марафон утренних видеозвонков со своей семьей, во время которого они все вместе открывали рождественские подарки, хотя в этом году она попросила их открыть подарки для нее. Это была традиция, которую они завели, когда она только начала работать в ледяном отеле. Ее семья расстроилась, когда она сказала, что им придется сделать то же самое в этом году — они думали, что поскольку она больше там не работает, то сможет провести день с ними.

Но ответа не было.

— Мама?

Затем она услышала сдерживаемые всхлипы.

— Мама?! — встревоженно повторила она. — Что случилось? Хайди в порядке?

Трубку взял отец.

— Прости, милая, твоя мама в шоке. Мы все в шоке.

— Что случилось?

— Твоя мама проверила приложение банка — ты же знаешь, какая она…

Лена знала. Ее мама проверяла их банковский счет каждое утро, как большинство людей проверяют ленты в социальных сетях. Ее нисколько не удивило, что она сделает это и на Рождество.

— Ну… — Отец откашлялся. — В какой-то момент с тех пор, как она проверяла его вчера утром, на него перевели миллион фунтов.

— Прости, что?!

— Миллион фунтов. — Он снова откашлялся. — Отправитель К. Сиопис. И сообщение с пожеланием счастливого Рождества.

После полудня Лена вышла из своего отеля и, ступив на вытертые камни мостовой, пошла по городу в поисках ресторана, название которого не сможет забыть, даже если потеряет память.

Когда она приехала поздно вечером, город сиял от праздничных огней, улицы были полны людей, распевающих рождественские гимны на незнакомом языке, при звуках которого сердце начинало трепетать. Днем город был так же красив, как и ночью.

Она вспомнила, как Константинос говорил, что можно открыть дверь на кухне ресторана и оказаться в семейном доме, из которого его родители категорически отказались переезжать. Теперь все, что ей нужно было сделать, — это найти другой вход в него.

Главная дверь ресторана была заперта, поэтому она поднялась по ступенькам на террасу и остановилась, чтобы полюбоваться видом. Вид был и правда захватывающим. Неудивительно, что это место стало Меккой для любителей заката. Перед ней расстилалось Эгейское море, сверкающее под светлеющими небесами, настолько совершенное, насколько мог создать талантливый художник-маринист. Лодки, плывущие по лазурной глади, казались мазками белой краски.

Женский смех прервал размышления Лены. Зачарованная морским пейзажем, она едва не забыла, зачем явилась сюда. Возвращение в реальность болью отозвалось в сердце. Она не должна была прийти на порог этого дома одна, все должно было быть не так!..

Она пошла на звук смеха за угол террасы.

Две женщины лет на десять старше ее мамы стояли у огромного горшка с растениями и, оживленно беседуя, курили. Та, что пониже, первой заметила Лену и тут же толкнула локтем другую. Та нахмурилась и крикнула ей что-то непонятное.

Лена нерешительно подалась вперед.

— Извините, — произнесла она, жалея, что не прошла ускоренный курс греческого. — Вы говорите по-английски?

Та, что повыше, нахмурилась еще сильнее. Взгляд женщины опустился на живот Лены, ее брови поползли вверх.

— Лена?!

Она кивнула.

Удивление женщины было настолько очевидно, что Лена мгновенно поняла, что совершила огромную ошибку. Ее не должно было здесь быть. Но прежде чем она успела извиниться за вторжение и пойти поискать уединенное место, чтобы зализать раны, женщина раздавила ногой сигарету, что-то торопливо пробормотала другой и набросилась на Лену.

В мгновение ока Лена оказалась окутанной облаком ароматного дыма, приветствие было таким ярким и сердечным, что слезы защипали глаза.

— Ты пришла, — наконец сказала женщина и разомкнула объятия, чтобы дать Лене вздохнуть. — Ты пришла, — повторила она дрожащим голосом.

Лена сморгнула слезы и кивнула, прежде чем тихо спросить мать Константиноса, — она не сомневалась, что это она:

— Мне все еще рады?

Женщина округлила глаза, будто ей задали самый глупый вопрос в мире.

— А?!

Затем она еще раз крепко обняла ее, что оказалось гораздо убедительнее, чем простые слова, сказав о том, что Лене более чем рады в ее доме.

Когда она в очередной раз отпустила ее, другая женщина снова появилась на террасе с двумя дамами примерно того же возраста, что и Лена, и четырьмя мужчинами. Самый высокий из них уставился на нее, как на привидение.

Лена ощутила головокружение и тошноту. К счастью, госпожа Сиопис крепко сжала ее руку, и Лена прижалась к ней в поисках поддержки, когда ее вывели вперед, чтобы представить. В нее посыпались имена. Ее обняли все… кроме Константиноса. Отец ее ребенка молча отступил назад.

Звезды заполнили небо над Тролларудденом. Сидя у окна обновленного семейного домика на озере, который Константинос перестроил и расширил прошлым летом, Лена с восторгом и удивлением смотрела в огромный телескоп. Рождественский подарок от любимого мужа привел ее в полный восторг, звезды, которые она смогла разглядеть, поражали многообразием цветов, соперничая яркостью с северным сиянием.

— Горячий шоколад?

Оторвав лицо от окуляра, она лучезарно улыбнулась Тиносу и подставила лицо для поцелуя.

Мама появилась в дверях домика, неся на руках Фиби в теплом белом комбинезоне, в комнату въехала Хайди на своей новенькой всепогодной инвалидной коляске, вслед за ней вошел папа с подносом, полным кружек с дымящимся горячим шоколадом.

Пока все усаживались на длинную скамейку рядом с Леной, Хайди протянула руки к племяннице. Сердце Лены всегда таяло, когда она видела преданность сестры самому младшему члену их семьи. Ее всегда поражал прогресс, достигнутый Хайди за прошедший год.

Лена полагала, что выздоровление Хайди давно достигло своего предела. Никто из Вейров никогда не считал свою любимую Хайди обузой, но только после того, как они переехали в новый просторный дом, Хайди призналась, что чувствовала вину из-за того, что родители ради нее отказались от столь многого. Теперь, когда оба родителя уволились с работы, видя, как мать находит время для реализации своих творческих замыслов, а отец отыскал в гараже старые клюшки для гольфа, Хайди избавилась от бремени вины, о котором никто из них и не подозревал.

Но именно Фиби по-настоящему побудила Хайди продолжить заняться физиотерапией. Со слезами напряжения, текущими по лицу, она день за днем делала упражнения для укрепления рук, чтобы безопасно держать племянницу, которую она полюбила всем сердцем. Ее чувства были взаимны, укрывшись в любящих объятиях мужа, Лена наблюдала, как ее восьмимесячная дочь прикладывает ручку в варежке к щеке Хайди и смотрит на нее с обожанием.

У Константиноса зазвонил телефон. Поцеловав жену в висок, он разжал руки и принял видеозвонок с Коса.

Экран заполнило многочисленное семейство Сиописов. Праздник был в разгаре, и все были навеселе. Константинос поднес телефон к Хайди и увеличил изображение своей гордости и радости — своей маленькой дочери. Внезапно двое его племянников ворвались на экран, чтобы поворковать с кузиной, в которую они были влюблены так же, как и остальные Сиописы. Очарованная Фиби в ответ потянулась за телефоном.

Даже мелькающий на заднем плане Теодорос не мог испортить отличного настроения Константиноса. Летом они, по инициативе Константиноса, в некотором роде сблизились. Он никогда бы не доверился брату и невестке и не завязал с ними никаких отношений вне семейных встреч, но его гнев и обида постепенно сошли на нет. Непоколебимая, страстная любовь Лены прогнала их навсегда. Пусть их дети воспитываются как двоюродные братья, а родителям больше не приходится разрываться между сыновьями.

Как только разговор закончился, Константинос откинулся на спинку стула рядом со своей женой, которая взволнованно показывала матери через телескоп Юпитер, и потянулся к ее руке.

Лена прижалась к нему и наклонила голову, широко улыбаясь.

— Я люблю тебя, — одними губами произнесла она.

Его сердце было переполнено настолько, насколько возможно, но, помня о том, что они не одни, он целомудренно поцеловал ее щеку.

Лена сжала его ладонь, намекая, что скоро они останутся вдвоем в своей маленькой уютной спальне, и тогда в их поцелуях не будет ничего целомудренного.

Радость наполнила сердце, Константинос крепче обнял жену и вместе с ней устремил взгляд на звезды, которые отражались в прекрасных глазах женщины, которую он будет любить и лелеять всю оставшуюся жизнь.