Звонок в квартире Абрама Сауловича Нудельмана, директора самого большого и уважаемого в городе комиссионного магазина, раздался ровно в двадцать три часа тридцать две минуты. Только что закончился повтор программы «Время» по второму местному каналу. Абрам Саулович следил за политическими новостями и обычно в девять вечера, когда «Время» шло по первому каналу, садился к телевизору. Молодая жена Ади знала, что от «политинформации» мужа отвлекать нельзя, и уходила в свою комнату. Между отчетами об успехах посевной компании и обличительными репортажами о происках израильской военщины Нудельману удавалось увидеть то, о чем не писали в передовицах газеты «Правда». Как говорят: «Умный поймет, дурак не обидится». Абрам Саулович не без основания считал себя человеком умным.

Сегодня обычный распорядок был нарушен — Абрам Саулович задержался на работе. Надо было подмазать проверяющих из горторга, чтобы не написали в акте чего не следует. В «диванной», как сотрудники называли комнату, смежную с начальственным кабинетом, накрыли стол. Старинный друг, директор центрального гастронома, не подвел. Прислал и то, что на прилавках появлялось исключительно в конце квартала, когда план горел, и то, что на прилавках не появлялось никогда. Ревизоры ушли довольные, унося в желудках деликатесы, а в портфелях пухлые конверты.

Домой Нудельман успел вернуться только к повтору «Времени». Ади уже спала, и Абрам Саулович, сев поближе к экрану, уменьшил громкость, насколько позволил севший в последнее время слух. Когда, завершая передачу, заиграла сюита Свиридова, Нудельман выключил телевизор и пошел к буфету, чтобы выпить на ночь рюмку коньяка. День выдался хлопотный, а коньяк действовал лучше любого снотворного. И вдруг этот звонок в дверь. Абрам Саулович рефлекторно посмотрел на стоявшие в углу комнаты старинные часы, только что отбившие половину двенадцатого, и решил не открывать. Может, квартирой ошиблись или мальчишки хулиганят. Они с Ади никого не ждут, и приличные люди по гостям в такое время не ходят. Однако неизвестный за дверью не унимался, давил на кнопку, звонок заливался, разрывая ночную тишину. У Ади, конечно, сон молодой, крепкий, но такой шум кого угодно поднимет. Запахнув плотнее японский шелковый халат с драконами, Нудельман, недовольно ворча, направился в прихожую. Всегда ярко освещенная лестничная площадка была погружена в темноту, и в дверной глазок Абрам Саулович ничего разглядеть не сумел. Раздражение сменилось тревогой, если не сказать страхом. Весь город знал, что Нудельман — человек не бедный и в квартире есть чем поживиться. «Не позвонить ли в милицию?» — подумал Абрам Саулович, глядя на стоявшей на тумбочке телефон.

«А может, за дверью как раз милиция?» — обожгла внезапная мысль. Прокатившаяся в прошлом месяце по городу волна арестов Нудельмана не коснулась, хотя он ждал визита людей в погонах и даже подготовил «допровский чемоданчик»[13] со всем необходимым. Через его комиссионный магазин активно сбывалась левая меховая продукция из Казахстана[14]. Кроме того, были другие точки сбыта, которые Абрам Саулович лично контролировал за неплохие комиссионные. Но Бог миловал, за ним так и не явились. Не обошлось, конечно, без материальных потерь. Последнюю крупную партию шуб пришлось буквально похоронить, без малого сто тысяч рублей ночью закопали за городом. А могло быть гораздо хуже, взять того же Феликса Гофмана, директора универмага, так его удар во время ареста хватил, хоть и молодой совсем и на здоровье никогда не жаловался. Три дня в реанимации полежал, и на погост увезли. Так что жаловаться грех. Как говорится, «спасибо тебе, Господи, что взял деньгами!».

Впрочем, было и вполне логичное объяснение тому, что на допросах бывшие партнеры имя директора комиссионного магазина не упомянули. Абрам Саулович держал общую кассу, куда все регулярно отчисляли процент от дохода, что называется, на «черный день». И теперь, когда этот самый день наступил, люди предусмотрительно «забыли» о том, что есть на свете некий Нудельман. Срок отсидки, каким бы большим ни был, рано или поздно закончится. Имущество конфискуют. И что же, возвращаться к разбитому корыту?

— Кто там? — крикнул Абрам Саулович, оставив бесполезные попытки хоть что-то рассмотреть в глазок.

— Открывайте, Нудельман! — раздался из-за двери знакомый голос. Голос человека, появление которого для Абрама Сауловича было полной неожиданностью. И нельзя сказать, что приятной.

— Вы один?

— Не задавайте лишних вопросов. Открывайте!

Незваный гость, вальяжно развалившись на диване, потягивал из бокала коллекционный коньяк, а Нудельман прикидывал в уме ущерб, нанесенный персидскому ковру ручной работы и обивке кожаного дивана грязной одеждой и обувью ночного посетителя. Ади все-таки проснулась и вышла в гостиную, вопросительно глядя на мужа. Но ее тут же отправили к себе.

— А говорили, что вас в ОГПУ[15] забрали, — с плохо скрытым сожалением продолжил разговор Абрам Саулович.

Гость, бывший подполковник милиции Калиев, бывший куратор мехового бизнеса, раньше посещавший Ростов для проверки сбыта продукции, усмехнулся.

— Давно уже нет такой организации, Нудельман, теперь она называется КГБ. Как видите, не забрали.

— Очень рад за вас, — сказал Абрам Саулович и пригубил из своего бокала.

— Знаю я, как вы радуетесь, — снова усмехнулся гость. — Думаете: принесла нелегкая черта на мою старую еврейскую голову.

— Что вы, что вы, — замахал руками Нудельман, — я искренне рад!

— Ладно. — Голос гостя стал жестким, и вся его фигура мгновенно подобралась. — Давайте к делу, мне нужны деньги.

Нудельман горестно вздохнул.

— Скажите, пожалуйста, кому они не нужны? Только откуда деньги, дорогой вы мой? Дела встали, в магазине ревизоры из торга, работаю себе в убыток, еле концы… — начал он.

Гость опять улыбнулся, но теперь от его улыбки у Нудельмана нехорошо сдавило в груди и на лбу выступили капли пота.

— Абрам Саулович, у меня мало времени. Не заставляйте меня делать вам и вашей прелестной супруге больно.

— Я вас умоляю, не надо больно! Но, драгоценный вы мой, кто же держит дома крупные суммы, приходите завтра часиков в шесть…

— Завтра, — перебил Калиев, — меня уже в городе не будет. Крупных сумм, знаю, не держите, но заначка есть. Сами принесете или мне тайничок поискать?

— Сам, — пробормотал Нудельман, поставил бокал на журнальный столик, поднялся и, сгорбившись, разом постарев на несколько лет, пошаркал в спальню.

— Не нужно так убиваться, Абрам Саулович, — донесся насмешливый голос с дивана, — вам за это не заплатят.

Когда гость уходил, Нудельман на радостях, что избавляется от опасного посетителя, предупредил:

— Уже поздно, вы осторожнее с такими деньгами. У нас тут маньяк объявился!

И тут же мысленно отругал себя за болтливость: а ну как гость на ночлег попросится? Но Калиев только скривился нехорошо и, похлопав Нудельмана по плечу, сказал:

— Знаю я про вашего маньяка. Это пусть он меня боится.

И растворился в ночи…

На Ленинский проспект Инга пришла, как обычно, в начале седьмого. От окраины, где она жила с сыном-подростком в серой панельной пятиэтажке в однокомнатной «хрущевке»[19], добираться до центра нужно было на двух автобусах с пересадкой, еще пешком идти минут пятнадцать. В огромной квартире доктора Янкаускаса (собственно, это были две квартиры в старом доме с высоченными потолками, одна под другой, соединенные внутренней лестницей) она каждое утро делала уборку. Начинала с нижней «больничной» квартиры со смотровой, операционной, перевязочной и двух отдельных комнат — палат для пациентов, каждая с туалетом и ванной. Потом поднималась наверх, в жилую квартиру доктора. Уборку нужно было закончить до девяти, когда у Янкаускаса начинался прием. Работы много, и вставать приходилось ни свет ни заря, но Инга держалась за место. Доктор платил хорошо. Инга одна воспитывала сына, и расходы на него росли с каждым годом. Приличную одежду купить, чтобы не хуже, чем у одноклассников, летом на море свозить на две недели, русичке в школе доплатить за индивидуальные занятия, а то грозится «неуд» за полгода выставить, денег на кино, мороженое дать, теперь вот еще девочки появились… Крутилась Инга как могла, в трех местах прибиралась, чтобы не чувствовал ребенок, что без отца растет.

Дверь в нижнюю квартиру Инга открыла, как всегда, своим ключом, переоделась и приступила к работе. Кабинеты и операционную помыла быстро, а в комнате-палате задержалась. Янкаускас предупредил, что пациент уезжает и надо сделать генеральную уборку, подготовить для следующего. Вторая комната временно пустовала, там делали ремонт.

Около восьми Инга поднялась в жилую квартиру и сразу почувствовала неладное. Доктор всегда вставал рано и к приходу Инги обычно работал в своем кабинете, читал толстые медицинские журналы или писал что-то. Но сегодня в квартире было тихо, и в кабинете свет не горел. Иногда, если у доктора оставалась ночевать медсестра Вилте, они вставали позже. Но все равно в восемь Янкаускас уже должен быть в кабинете, а Вилте на кухне — готовить завтрак. Инга подошла к спальне — там было тихо и темно. Она осторожно потянула на себя дверь и сначала ничего не разглядела — шторы на окнах оказались плотно задернуты. Инга осторожно вошла внутрь. На широкой кровати вроде кто-то лежал. Включить свет? А вдруг доктор просто спит, проснется, рассердится. Инга подошла к окну, раздвинула шторы. На улице еще не рассвело, но горели фонари. В их свете женщина увидела, что на кровати лежат двое. Ну так и есть, Вилте осталась ночевать, и они с доктором проспали. Инга замерла в нерешительности. Что делать? Разбудить или пойти заняться своими делами? Глаза привыкли к сумраку, и Инге показалось странным, как лежит доктор. Она подошла поближе… Квартиру доктора Янкаускаса огласил истошный крик.

Старший оперуполномоченный майор Урбонас находился в самом скверном расположении духа. Убиты известный в городе хирург Йонас Янкаускас пятидесяти четырех лет и его любовница — медсестра Вилте Гринювине тридцати двух лет. Начальство уже приезжало, выдало ценные указания и отбыло, велев «землю носом рыть и в лепешку расшибиться», но злодея или злодеев установить и задержать не позднее чем через сутки. А реальных зацепок пока никаких. В кабинете обчищен сейф. Со слов ассистента хирурга, которого доставили из дома, в сейфе была крупная сумма денег и ценные ювелирные изделия. Так половине Вильнюса известно, что у Янкаускаса денег как у дурака фантиков. Да еще полстраны — пациенты доктора, которые могли побывать в этой переоборудованной под частную клинику квартире и знать, где доктор держит деньги и ценности. Сейф открыт ключами, которые убитый хранил в прикроватной тумбочке. Входная дверь также не взломана. По заключению эксперта, она открыта без использования отмычки. Янкаускас известен не только своим операционным мастерством, но и рассеянностью. Со слов того же ассистента, сумку с ключами и документами не раз оставлял в транспорте, магазинах, ресторанах. Сумку всегда возвращали, и ничего из нее не пропадало, но дубликаты ключей мог кто угодно сделать. На внутренний засов доктор дверь на ночь не закрывал, чтобы домработница могла утром зайти.

По предварительному заключению доктор и медсестра убиты выстрелами из девятимиллиметрового пистолета, более точно эксперты скажут, когда извлекут пули. Смерть наступила между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи. Опять же предварительно, более точно — после вскрытия. Убийца явно умеет обращаться с оружием: два выстрела — два трупа. Стрелял через подушку, чтобы заглушить звук. Соседи ничего не слышали. Приходил ли кто-то к доктору вчера вечером — не видели. Отпечатков пальцев и других следов убийца не оставил, эксперты обе квартиры чуть ли не языками вылизали, ничего не нашли. Был еще пациент, который ушел непонятно когда. Его отпечатков тоже не осталось, комнату, где он провел несколько дней после операции, домработница на совесть вымыла. В лицо она этого пациента не видела, поскольку лицо его после операции было забинтовано. Ассистент тоже пациента не видел, неделю не работал, дома с температурой провалялся. Историй болезни, других записей о пациентах при обыске не нашли, ассистент подтвердил, что доктор их не вел. Большинство оперируемых настаивали на полной анонимности. Обнаружили только альбом с эскизами — планами оперативного вмешательства. Урбонас повертел рисунки так и эдак, даже на просвет посмотрел, потом с раздражением альбом отбросил. Воспроизвести по этим эскизам лица для фоторобота нереально. То есть никаких примет последнего пациента, кроме того, что мужчина от тридцати до пятидесяти, среднего роста, широкоплечий, волосы темные, у майора не было.

Доктор — старый холостяк, ни жены, ни детей, ни близких родственников. Значит, версию убийства из-за наследства можно отбросить. Любовница — медсестра, не замужем, месть ревнивого мужа тоже отпадает. Получается убийство с целью ограбления, совершенное неизвестным или неизвестными. В общем, «глухарь».

Урбонас задержал ассистента и домработницу как возможных соучастников, составил ориентировку на пациента, мужчину ростом около ста восьмидесяти, брюнета крепкого телосложения со следами шрамов после пластической операции на лице, и поехал в управление к начальству на ковер.

Рано утром в дверь настойчиво постучали. Андрей посмотрел на часы: без четверти семь. Можно еще пятнадцать минут спать. Стук повторился. Оксана недовольно повернулась на другой бок и натянула одеяло на голову. Ей сегодня ко второй паре, и ранний подъем в планы не входил. Андрей вздохнул, поднялся и вышел в прихожую.

— Кто?

— Дядя Андрей, это я.

Сергеев распахнул дверь. На пороге стоял школьник Вовка с чрезвычайно озабоченным выражением лица и какой-то бумагой в руке.

— Заходи, — сказал Андрей, — только тихо, Оксана спит. Ты почему в такую рань? Случилось что?

— Случилось, — прошептал Вовка и протянул Андрею листок.

Это был уже знакомый Сергееву фотопортрет, точно такой он вчера увидел на «доске почета» в опорном пункте милиции.

— Садись, рассказывай, печенье хочешь?

Андрей усадил мальчика за стол, пододвинул начатую пачку печенья, налил холодный чай из заварочного чайника.

— Я вечером к нашему участковому заходил, — пробубнил Вовка с полным ртом, — смотрю: висит. Ну я и слямзил, когда домой пошел. Хотел к вам заехать, но подумал, что, пока доберусь, вы уже спать ляжете. Решил сегодня утром, пока вы на работу не ушли.

— Молодец, — похвалил Андрей. — А участковый не обидится на тебя за то, что портрет снял?

— Да он и не заметит, у него вся доска в портретах.

Андрей положил бумагу на стол, разгладил, присмотрелся.

— Андрюша, что это? — спросила из-за плеча тихо подошедшая Оксана.

— Это фоторобот. Вовка снял с информационной доски в опорном пункте. И я вчера такой видел, тоже в опорном пункте, когда после вызова к участковому заезжал. Я тебе рассказывал.

— Про портрет ты не рассказывал, — упрекнула мужа Оксана. — Это же ты и пиджак твой, который украли. «Разыскивается по подозрению в убийстве». Ничего себе! Андрей, что происходит?

— Я сам пока не понимаю, поэтому вчера не рассказал.

Оксана взяла листок в руки.

— Нет, не ты. Очень похож, но не ты.

В дверь снова постучали.

— Да что у нас сегодня, проходной двор? — проворчал Андрей и пошел открывать. На этот раз на пороге стоял взрослый бородатый мужчина.

— Извините, Андрей Леонидович, что рано, но вы просили узнать…

— Проходите, Иван Сергеевич, у нас тут небольшое совещание. Оксану вы, возможно, на скорой видели, а это наш молодой друг Владимир.

Школьник Вовка встал и важно пожал вошедшему руку.

— Оксана, это водитель из шестой бригады, — ответил Андрей на невысказанный вопрос жены. — Я говорил про него, он раньше работал в милиции, и я просил узнать по старым связям об убийствах женщин в городе.

— Я вижу, у вас уже такой есть. — Иван Сергеевич показал на фотопортрет. — Я тоже привез.

Он достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист, развернул.

— Это сейчас висит во всех райотделах и опорных пунктах, роздано участковым, оперативным отрядам и дружинникам.

— Что-то конкретное вам удалось узнать? — спросил Андрей.

Водитель пожал плечами.

— Не особенно. Ищут маньяка, убившего уже трех женщин. Не исключают ростовский след. Фоторобот составлен по показаниям свидетелей. Около адресов, где произошли преступления, крутился подозрительный парень.

— Да, не густо, — разочарованно пробормотал Андрей.

— Что есть. Меня беспокоят эти странные находки в вашей комнате.

— Пока только одна находка, — поправил Андрей. — Нас тоже беспокоит.

— Больше не было? Вы замок поменяли?

— Поменяли, теперь импортный финский и электрическая сигнализация.

— Можно я посмотрю? — спросил Иван Сергеевич.

— Конечно. — Андрей махнул рукой в сторону двери.

Когда водитель и школьник Вовка ушли, Оксана открыла свой альбом для рисования, села за стол и быстро набросала портрет бородатого мужчины.

— Это же Иван Сергеевич, водитель, который приходил, — сказал Андрей, посмотрев на рисунок, — очень похож.

— Где-то я его раньше видела.

— На скорой, наверное. Он уже второй год работает.

— Нет. — Оксана помотала головой. — Я его видела до скорой. Вот только не могу вспомнить где.

Дверь в комнату была приоткрыта. Свет внутри не горел, хотя затянувшие небо черные тучи превратили ранние сумерки в поздний вечер. Андрей взглянул на ручные часы — начало седьмого. Оксана предупредила, что задержится в институте до восьми. В любом случае она всегда включает свет, когда на улице темнеет. «У тебя рудимент детского страха перед темным помещением?» — поддразнивал жену Андрей. Но сейчас в комнате темно и тихо, значит, Оксана не вернулась раньше, чем планировала. Могла она забыть закрыть дверь, когда уходила? Не могла, тем более после того случая с подброшенной окровавленной тряпкой и украденным пиджаком. Значит, к ним снова залезли. Но почему сигнализация не сработала? Жена не включила? Совсем не похоже на аккуратную до педантичности и никогда ничего не забывающую Оксану. Скорее это он мог забыть, только он утром ушел первый. Зря не послушал Николая, не установил красную лампочку над входом. Сейчас хотя бы понял, включена сигнализация или нет.

Андрей накинул на ручку двери носовой платок. Вдруг неизвестный посетитель оставил отпечатки? Тихонько потянул створку на себя. Дверь предательски скрипнула, но никакой реакции на этот звук не последовало. Андрей шагнул внутрь, пригибаясь, готовясь отразить нападение. Однако нападать на него никто не собирался, посторонних в комнате не было. Конечно, вор, или кто он там, мог спрятаться в шкафу или в ванной. В детективной книжке так бы и оказалось, в жизни вряд ли. Андрей включил свет, засунул руку за тумбочку в прихожей, нащупал спрятанный там переключатель. Рычажок был опущен. Неужели произошло невероятное и Оксана все-таки забыла включить сигнализацию? Или незваный гость каким-то образом узнал, как отключается тревожный звонок?

На всякий случай Андрей заглянул в ванную комнату, открыл шкаф. Как и предполагал, никого там не обнаружил. Зато на кровати нашел кусок ткани, отрезанный от платья или халата с ярким рисунком. Женского, потому что мужик в такие цвета не оденется. Какое-то время Андрей постоял над кроватью, разглядывая ткань, но не прикасаясь к ней. Могут на ткани остаться отпечатки пальцев? Вряд ли. Осторожно, как ядовитую змею, он взял лоскут, развернул. Бурые пятна, похожие на засохшую кровь. Можно даже не носить в лабораторию, Андрей был уверен, что это кровь.

В тамбуре раздались громкие торопливые шаги нескольких человек. Андрей повернулся на звук с лоскутом ткани в руках. Дверь распахнулась, в комнату ворвались люди в милицейской форме. Двое, старшина и лейтенант, схватили Андрея за руки, один, в звании капитана, с кожаным планшетом через плечо, зло уставился на доктора:

— Любуетесь, Сергеев?

— Что происходит? Чем я любуюсь? — ошарашенно спросил Андрей.

— Делом рук своих! — милиционер показал на ткань со следами крови и ткнул в лицо доктору раскрытым удостоверением.

«Капитан Скворцов, областное управление», — успел прочитать Андрей.

Убрав удостоверение во внутренний карман, Скворцов достал из планшета бланк с гербовой печатью и перешел на официальный тон:

— Гражданин Сергеев Андрей Леонидович, вы задержаны по подозрению в серии убийств. Вот ордер на задержание и обыск. Наденьте на него наручники и приглашайте понятых.

Андрея со скованными руками усадили на стул, за спиной встал старшина, шепнувший доктору на ухо:

— Рыпнись только — шею сверну!

У двери переминались с ноги на ногу понятые — Александр Игоревич, сосед, фельдшер психиатрической бригады, и живущая в блоке напротив медсестра, совсем молодая девчонка, всегда мило с Андреем здоровавшаяся, теперь смотрела на него круглыми, полными ужаса глазами. Сосед, наоборот, выглядел совершенно спокойным, как будто не раз в подобных процедурах участвовал. Производивший обыск лейтенант работал быстро и бесцеремонно, не беспокоясь о таких пустяках, как восстановление порядка в комнате. Видно было, что дело ему хорошо знакомо и даже нравится. Вывалив на пол содержимое тумбочки, он обнаружил лоскут ткани, который Андрей не сжег и не выбросил. Уже второй раз за день Сергеев пожалел, что не послушал друга. Находку предъявили понятым и занесли в протокол.

Содержимое шкафа также оказалось на полу. Порывшись в куче белья, лейтенант вытащил магазинную упаковку с розовыми шелковыми шарфиками. При виде шарфиков капитан чуть не запрыгал от радости.

— Ну что, добровольное признание писать будешь? — спросил он, победно ухмыляясь и тряся упаковкой перед глазами Сергеева.

Андрей смотрел на шарфики с изумлением. Он точно знал, что Оксана такие не носит, и не мог понять, каким образом они появились в шкафу и чему так радуется капитан. Но решил на всякий случай промолчать. «Слово — серебро, молчание — золото». Особенно когда не знаешь, что говорить.

Дверь была приоткрыта. Школьник Вовка прислушался, уловил в комнате движение, падающий в тамбур свет пересекла чья-то тень. Что это, к Андрею и Оксане опять залез вор или они вернулись домой и дверь не закрыли? Вовка не был склонен к долгим размышлениям и трусом тоже не был, поэтому выбрал самый простой и быстрый способ выяснить — зашел внутрь. И застыл, открыв рот. Во всегда образцово прибранной комнате сейчас царил беспорядок. Кто-то здесь от души порезвился. Оксана с красными, но сухими глазами и сжатыми в полоску губами раскладывала вещи по местам.

— Заходи, — сказала она, заметив мальчика.

— А что… — начал Вовка, — Где дядя Андрей?

— Арестован.

— И… что делать?

— Сейчас приберусь, поедем к Николаю и Марине…

Новость об аресте друга привела Николая в ярость. Он ударил кулаком в стену и бросился в прихожую. Сорвав с вешалки куртку, начал натягивать ее, ругаясь и путаясь в рукавах. Марина встала у двери и тихо спросила:

— Ты куда?

— Куда-куда, в милицию!

— Зачем?

— Как зачем?! Надо объяснить этим идиотам, что Андрей не виноват!

— И как ты это объяснишь?

— Придумаю что-нибудь, — пробормотал Николай, пытаясь сдвинуть Марину с места. Несмотря на разницу в весовых категориях, это ему не удалось. Марина взяла мужа за руку, привела обратно в комнату, усадила за стол.

— Коля, милиция от нас не убежит. Давай сначала все обсудим.

От Колиного удара стол затрещал и покосился, но устоял.

— Но вы-то понимаете, что не мог Андрей это сделать?!

— Понимаем, — сказала Марина.

— Конечно понимаем! — с жаром подтвердил Вовка.

Оксана ничего не сказала. Предъявленное Андрею обвинение в серии жестоких убийств было настолько невероятным и чудовищным, что она вдруг почувствовала себя совершенно опустошенной и не способной к каким-либо осмысленным действиям. Потратив остатки сил на наведение порядка в комнате и на дорогу к друзьям, пересказав все, что узнала об аресте и обыске от соседа, она теперь сидела сгорбившись, уставившись в одну точку, безучастная к происходящему. В уши как будто вставили ватные тампоны, звуки доходили до Оксаны приглушенными, даже Колины крики казались тихим разговором за стеной. Она любила Андрея и верила ему. Пусть они не так давно поженились, но пережили вместе столько — иным на три жизни хватит. Оксана не была наивной девочкой, слепо доверяющей тому, о чем пишут в газетах и говорят по телевизору. Она читала самиздатовские журналы и даже запрещенного Солженицына. Но в пионеры, а потом в комсомол вступила не потому, что так принято, а потому, что ее героями были молодогвардейцы и Зоя Космодемьянская. И не сомневалась, что светлое коммунистическое будущее будет построено, несмотря на отдельные перегибы и отклонения. Конечно, не к восьмидесятому году, как обещал Хрущев на двадцать втором съезде партии, позже, но будет. Доверие к советской милиции Оксана впитала в детском садике вместе с манной кашей и «Дядей Степой»[29]. После личного знакомства с оборотнями в погонах[30] доверие слегка поколебалось, но устояло. И сейчас где-то глубоко в сознании шевелился мерзкий, липкий червячок. А вдруг милиция права, а она ошибается, вдруг не разглядела в Андрее… Кого? Убийцу-маньяка?!

Оксана застонала и закрыла голову руками, как будто защищаясь от удара. Марина с тревогой посмотрела на подругу и со всей силы хлопнула ладонью по многострадальной столешнице. Коля в изумлении уставился на жену, Оксана вздрогнула и подняла глаза, начавший что-то говорить Вовка прикусил язык и жалобно пискнул.

— Прекратите истерику все!

Бывший старший сержант отдельной роты охраны[31] умела не только скрутить нарушителя, но и навести порядок в своем подразделении.

— Мы знаем, что Андрей — не серийный убийца. Мы должны бороться за него, должны ему помочь и найти настоящего убийцу.

— Как мы это сделаем? — прошептала Оксана. — Мы же не сыщики.

— Не сыщики, — согласилась Марина, — но у нас есть голова на плечах, и мы знаем где искать.

— Где? — хором спросили Николай и Оксана.

Марина посмотрела на Вовку.

— Фотопортрет у тебя с собой?

— Да. — Вовка вытащил из кармана изрядно помятую бумагу, положил на стол, разгладил. — Вот!

Марина постучала пальцем по портрету.

— Андрея арестовали, потому что он очень похож на этого типа. И пиджак на типе такой же, как у Андрея. Если это вообще не тот самый пиджак, который украли. Нам нужно найти человека, изображенного здесь. Он либо сам убийца, либо убийцу знает.

— Так его же милиция ищет, — возразила Оксана. — Они раньше нас найдут.

— «Ищут пожарные, ищет милиция…» — продекламировал Николай. — Не будут менты никого искать, они уверены, что уже нашли, сейчас Андрея будут колоть.

— И ты думаешь… — испуганно спросила Оксана.

— А вот это видели?! — Николай потряс перед носом у воображаемых следователей двумя огромными кукишами. — Андрюха не такой, он слабину не даст, на него где сядут, там и слезут! Марина дело говорит, нам самим искать нужно. Только не представляю, где и как.

— А я пацанов подниму! — загорелся Вовка. — Мы весь город перевернем, но найдем этого гада.

— Нет, город переворачивать не придется. — Марина улыбнулась и погладила мальчика по голове. Вовка скривился, но терпеливо ласку выдержал. — Надо там, где убийства произошли, людей поспрашивать. Может, кто-то узнает этого парня.

— Но нам только одно место известно, — возразил Николай, — куда Андрей с Оксаной выезжали. Андрей говорил, что он по журналам вызовов второй адрес установил, но где — не сказал.

— Я знаю, у кого спросить, — оживилась Оксана. — К нам водитель шестой бригады заезжал, Иван Сергеевич, который раньше в милиции работал, он узнал у своих бывших коллег, что убийств было три, и адреса назвал, только я не запомнила, я из-за фотопортрета, который Вова принес, разволновалась.

— Так я же не специально… — начал оправдываться мальчик.

— Вова, ты молодец, все правильно сделал, это я ворона.

— Не проблема, — вмешался Николай, — сейчас схожу до автомата[32], позвоню на скорую, если водитель на линии — поеду на подстанцию, поговорю. Если нет — завтра с утра найду.

— Я думаю, что убийств уже не три, а четыре, — сказала Марина.

Друзья вопросительно посмотрели на нее.

— Оксана, ты говорила, что у Андрея, когда милиция приехала, была в руках окровавленная ткань.

— Да, — подтвердила Оксана, — так мне сосед, которого понятым позвали, сказал.

— Скорее всего, она от платья очередной жертвы отрезана.

Агент Госстраха на пенсии Ольга Николаевна Хавина уже вторую неделю купалась в лучах свалившейся на нее неожиданной славы. Благодаря своей наблюдательности, любознательности и врожденной смекалке, столь нужным в работе страхового агента качествам, она обратила внимание на подозрительного парня в очках и вельветовом пиджаке, крутившегося около подъезда убитой Лариски. Злые языки, правда, называли ее наблюдательность и любознательность сексотничеством, а смекалку хитрожопостью, но это все от зависти. А замеченный Хавиной парень оказался тем самым злодеем, держащим в страхе весь город, убивающим несчастных девиц и кромсающим их беззащитные тела. В милиции ей показывали на экране разные части лиц: брови, носы, губы, подбородки — и собрали из этих частей рожу убийцы. Называется фоторобот. Рассказ об этом волнующем событии с постоянно добавляющимися новыми подробностями Ольга Николаевна повторила уже раз тридцать. На скамейке у подъезда, на трамвайной остановке, в скверике, напротив гастронома и в самом гастрономе в очереди за пельменями, не больше двух пачек в руки. Сегодня Ольге Николаевне подали персональный милицейский автомобиль к самому подъезду, с мигалкой, и доставили в управление на опознание арестованного злодея. Жалко, мало кто видел, как ее милиционер под ручку уважительно вел, дверь в машине ей открывал и усаживал. Только Саввишна с четвертого этажа и Никитич с первого. Но от Никитича толку мало, никому не расскажет, старый чекист. Одна надежда на Саввишну…

Допрос вел все тот же капитан Скворцов. В отличие от неоднократно виденных Андреем допросов преступников в любимом телесериале «Следствие ведут знатоки»[33], капитан не утруждал себя тонкими психологическими комбинациями и не строил глубоко продуманных логических ловушек. Скворцов предпочитал действовать, что называется, в лоб, нависал над Андреем своим упитанным телом, сверлил грозным взглядом маленьких серых глазок, размахивал пухлыми кулаками, периодически переходил на «ты».

— Где вы были двадцать восьмого марта между четырьмя и девятью часами утра?

— До восьми тридцати я был дома, в девять вышел на смену в бригаду номер семь на центральной подстанции скорой помощи.

— Прямо так точно помнишь? Заранее готовился?

— Просто память хорошая.

— Кто может подтвердить?

— Дома — жена, на выходе из общежития — вахтер, на скорой — старший диспетчер и старший врач.

— Проверим. Что вы делали вечером третьего марта около дома номер тридцать по улице Мамина-Сибиряка?

— Меня там не было.

— Тебя опознали! Вот протокол! — Капитан выложил на стол заполненный бланк и хлопнул по нему рукой. Стоявший на столе пустой стакан подпрыгнул и покатился к краю. В последний момент Скворцов поймал стакан, поставил обратно.

— Это какая-то ошибка, — пожал плечами Сергеев. — В это время я был дома.

— Проверим. А что ты на это скажешь?

Скворцов с опаской посмотрел на непоседливый стакан и осторожно выложил на стол два лоскута ткани с прикрепленными к ним бирками. Один лоскут был найден при обыске в тумбочке, другой лежал на кровати и был изъят в присутствии понятых. Рядом появился пакет с розовыми шарфиками.

— Узнаешь?

— Узнаю.

— Ага! Значит, признаешься, что это ты отрезал ткань от халатов задушенных тобой такими вот шарфиками женщин?!

— Признаю, что эти куски ткани вместе с шарфиками мне подбросил неизвестный.

— Кто подбросил, зачем?!

— Не знаю, если бы знал, здесь бы не сидел.

— Где твой черный вельветовый пиджак?

— Украли.

— Кто?

— Тот, кто куски ткани и шарфики подбросил.

— Почему не заявил в милицию о краже?

— А вы что, серьезно пиджак бы искать стали?

— Не умничай, Сергеев. Где ты был четвертого марта с пяти до десяти…

Во время допроса в комнате присутствовал еще один человек в штатском, старше Скворцова. Он расположился за вторым столом, внимательно слушал диалог капитана и доктора, иногда тоже задавал вопросы. Его интересовало другое, к убийству женщин не относящееся. Например, какие у Андрея в детстве были домашние животные, дружил ли он с одноклассниками в школе, ссорились ли родители Сергеева и кто главный в семье: отец или мать…

Если эти вопросы и удивили Андрея, он не подал вида, в отличие от Скворцова, который недоуменно и с явным раздражением смотрел на штатского, отвлекающего подозреваемого по пустякам и мешающего работать.

— Посиди в камере, Сергеев, подумай, — закончил капитан, так ничего толком не добившись. — Хорошенько подумай, единственный твой шанс — это чистосердечное признание. Возможно, суд заменит высшую меру наказания тюремным сроком.

Он дал Андрею расписаться в протоколе и вызвал конвой.

Добровольная народная дружина — уважаемая организация. Милицию, когда приспичит, не дозовешься, а дружинники регулярно по улицам ходят. Правда, только до десяти вечера, но так после десяти добропорядочным гражданам дома сидеть полагается. Название «добровольная» не совсем соответствует истине. Всем известно, что участие в дружине — все равно что посещение политинформаций. За отлынивание можно квартальной премии лишиться и в отпуск зимой пойти. Возраст и пол дружинников, как и состояние их здоровья, значения не имеют. Потому что прогуляться на свежем воздухе всем полезно, а бегать за хулиганами никто не заставляет. Это пусть хулиганы от народных дружинников бегают.

Трое молодых людей с красными повязками на рукавах, две девушки, на вид студентки, и здоровенный парень, кровь с молоком, явно рабочий класс, не вызвали подозрений у сидящих на боевых постах около подъездов пенсионерок. Странно только, что милиция поручила дружинникам разыскать того самого убийцу, которого Николавна из тридцатого дома на прошлой неделе видела. Всему городу известно, что злодея поймали. Или еще один, похожий объявился? Но в милиции знают, что делают. Раз поручили разыскать, значит, так надо. Впустую дружинников гонять не будут. Поэтому на все расспросы бабушки с готовностью объясняли, что сами они этого типа не видели и кто такой — не знают, но явно не из их района.

Зайдя за угол дома, Николай убрал фотопортрет во внутренний карман и тяжело вздохнул.

— И здесь то же самое, никого мы не найдем…

Это был уже второй адрес. На первом дружинников так же приветливо встречали, но ничем помочь не могли. Изображенного на фотороботе парня никто не знал и раньше не встречал.

— У нас еще один адрес есть, спасибо Ивану Сергеевичу, — сказала Марина, доставая из сумочки тетрадный лист, который передал Николаю ранее работавший в милиции водитель. — Вот, Хомякова, пятнадцать.

— А, бесполезно. — Коля обреченно махнул рукой.

— Ничего не бесполезно, — возразила Оксана. — Мы должны эту версию до конца отработать. Я уверена, что Андрей так же сделал бы.

— Ну, отработаем, а дальше что?

— Дальше будем искать, пока не найдем, или ты уже готов сдаться?

— Кто, я?! — возмутился Николай. — Я сдаться? Поехали!

Марина посмотрела на часы.

— Сейчас уже поздно, пока доберемся, совсем стемнеет, бабуси по квартирам разойдутся. Завтра поедем.

Но на завтра планы изменились. В «штабе», как назвал квартиру Неодинокого младший член команды, их поджидали сам Вовка и рыжий веснушчатый мальчишка лет двенадцати. От идеи город перевернуть Вовка не отказался. Попросив Оксану нарисовать тридцать копий с раздобытого им в опорном пункте фоторобота, он раздал портреты знакомым пацанам, а сам остался дежурить и принимать сообщения от быстроногих курьеров. По важному виду Вовки было понятно, что в закинутую им сеть что-то залетело.

— Это Митяй, — представил Вовка рыжего. — Давай, Митяй, рассказывай.

— А че рассказывать-то, — засмущался мальчишка. — Я же тебе все уже рассказал.

— Митя, ты мне теперь расскажи, — попросила Марина, показывая на сложенный вчетверо лист в руках мальчика. — Ты узнал этого парня, что на рисунке?

— Ну да, узнал.

— Где ты его видел?

— В театре.

— Каком театре?

— Ну в этом… Юного зрителя.

— Ты был в театре на спектакле и увидел среди зрителей этого человека?

— Нет, он этот…

— Артист он! — не выдержал Вовка.

История получалась такая. В прошлую среду Митя точно помнил, что была среда, потому как удалось на законных основаниях прогулять географию, шестые классы повели на дневной спектакль в театр. Как назывался спектакль, Митя сказать не мог.

— Скучный такой, про Ленина. Если бы училка не проверяла, смылся бы.

Но артиста, игравшего роль белогвардейца, Митя запомнил.

— Гад такой, жалко, у меня рогатки с собой не было. Я бы ему точно под глаз засветил.

— А попал бы? — усомнился Вовка.

— А то, — расправил плечи Митяй, — я с задней парты муху на доске на спор пришиб!

— И этот белогвардеец похож на мужчину на портрете? — уточнила Марина.

— Не похож, он самый и есть. У меня глаз как… этот… теодолит, — сказал Митя, демонстрируя познания, выходящие за рамки школьной программы.

— У него дядя землемер, — пояснил Вовка.

— Лицом к стене!

Андрей послушно повернулся, уперся взглядом в стену. Все происходящее казалось дурным сном, только проснуться никак не удавалось. В руках конвоира звякнула связка ключей, замок с металлическим скрежетом провернулся, лязгнул засов, тяжелая дверь распахнулась.

— Пошел! — прозвучала команда.

Андрей замешкался, толчок в спину придал ему ускорение, дверь позади закрылась, звуки прозвучали в обратном порядке: лязгнул засов, провернулся замок.

В пропахшей канализацией и потом камере на него уставились восемь пар глаз. Выражение этих глаз отнюдь не было приветливым. Андрей осмотрелся. Большую часть помещения с крошечным, забранным решеткой окошком и тусклой лампочкой под потолком занимали нары в два этажа. На пятачке посредине камеры стояли стол и два табурета. На одном сидел седой мужчина лет пятидесяти с незажженной папиросой в зубах, которую он перекатывал из одного угла рта в другой. Табурет напротив занимал голый по пояс, бритый бугай с многочисленными наколками на руках и груди. Остальные обитатели камеры сидели или лежали на нарах.

— Здравствуйте, — сказал Андрей.

Никто ему не ответил.

Андрей подошел к единственному свободному лежаку. Тот, конечно, оказался ближним к зловонной дырке в полу, «турецкому туалету», как называли в народе отхожее место с площадкой для ног. «Ваше место возле параши…»[34] — вспомнил Андрей фразу из популярного кинофильма. Он вздохнул и положил на лежак выданный охраной тонкий матрас, просвечивающее на свет одеяло без пододеяльника и подобие подушки, набитой чем угодно, только не пухом.

— Нет, Угрюмый, ты только посмотри на этого фраера, — раздался сзади визгливый голос. — Обществу не представился, а шконку[35] занимает!

Андрей обернулся. Около седого мужчины суетился невзрачный кривоногий тип, тыкал в сторону доктора грязным пальцем, крутился на месте, поворачивался то к сокамерникам, то к сидящим за столом.

— Угрюмый, — все больше заводился субъект, — он же нас не уважает, разговаривать не хочет!

Андрей молчал, следуя народной мудрости о золотом молчании.

— Щас я его пропишу[36] по правилам!

Кривоногий подскочил к доктору, замахнулся. Андрей не пошевелился, глядя противнику в глаза, только расслабил плечи и чуть согнул колени, готовясь уклониться от удара. Однако удара не последовало, вместо этого на пол полетели постельные принадлежности.

— Уймись, Ворот, — процедил седой мужчина, — дай с человеком поговорить.

«Точно — ворот, — подумал Андрей, глядя, как кривоногого будто ветром сдуло; через мгновение тот уже восседал на нарах и скалился щербатым ртом. — А мужик этот с папиросой, видимо, здесь в авторитете». Сергеев пригляделся к тому, кого заключенный назвал Угрюмым.

— Подойди сюда, человек, — сказал Угрюмый и поманил Андрея пальцем.

Доктор немного помедлил, но решил, что показывать характер сейчас не лучшее время. Он сделал несколько шагов и остановился около стола.

— Извини, сесть не предлагаю. Видишь, кресло занято. — Угрюмый кивнул на детину с татуировками. В камере раздалось дружное ржание.

— Расскажи обществу, кто ты есть, за какие дела тебя замели?

— Я врач скорой помощи, подозревают в убийстве.

— Лепило[37], значит… — протянул Угрюмый.

— Да какой он лепило, — снова соскочил с лежанки Ворот, — мент он переодетый…

— Тихо, Ворот, — бросил Угрюмый, не оборачиваясь, — я тебе слова не давал.

— Гадом буду, Угрюмый, мент это…

Татуированный бугай начал вставать, пристально глядя на Ворота. Тот пискнул что-то нечленораздельное, взлетел на нары и забился в дальний угол.

— Лепило, — повторил Угрюмый, — зарезал кого, отравил или лекарство перепутал?

— Я не хирург, — возразил Андрей, — не режу и препараты не путаю. Подозревают, что я маньяк, женщин убиваю.

Впервые на лице Угрюмого появилось что-то, похожее на эмоции.

— Ты маньяк?! Баб кромсаешь? И скольких же ты погубил?

— Не знаю, — Андрей пожал плечами, — не сказали.

— Ладно, это дело твое, а какой ты лепило, мы сейчас проверим. — Угрюмый повернулся к нарам. — Шило, шкандыбай сюда.

— А че сразу Шило, — раздалось ворчание с дальних нар.

К столу шаркающей походкой подошел худой высокий мужчина, бережно поддерживающий правую руку.

— Вот, товарищ наш неудачно со шконки свалился…

Камеру вновь огласил хохот.

— Цыц! — прикрикнул Угрюмый. — Теперь руку поднять не может, надо помочь товарищу.

— Куртку снимите, — попросил Андрей и, видя, что движения причиняют заключенному боль, помог раздеться. Диагноз был ясен, что называется, с первого взгляда. Плечевой сустав деформирован, головка плечевой кости выпирала вперед, натягивая покрасневшую кожу. Андрей осторожно ощупал сустав пациента, тот скривился от боли, матерно выругался.

— Передний вывих плеча, — сказал Андрей. — Я могу вправить, но будет больно. Лучше в медсанчасти, с обезболиванием.

— Вправляй! — распорядился Угрюмый.

— Ну, Угрюмый, — застонал Шило, — может, не надо, может, само пройдет.

— Надо, — отрезал Угрюмый, — вправляй!

Андрей взял мужчину за предплечье двумя руками.

— Стойте спокойно, постарайтесь расслабить руку.

Способ Геннепина-Милча он знал хорошо, не раз применял и был уверен в результате. Этот прием вправления вывиха плеча не требовал помощи ассистента.

«Только бы суставная сумка не порвалась», — подумал Андрей, мысленно перекрестился и быстро проделал необходимые движения — вытянул и отвел руку, одновременно вращая ее кнаружи. Пациент взвыл и мешком повалился на пол. Татуированный бугай угрожающе приподнялся. Но Шило уже стоял на ногах, счастливо улыбался и размахивал правой рукой.

— Работает! — сообщил он и добавил несколько крепких выражений, никому конкретно не адресованных.

— Вы все же осторожней рукой двигайте, а то снова вылетит, — предупредил Андрей.

Бугай опустился на табурет, Угрюмый посмотрел на Андрея, и в его взгляде промелькнуло уважение.

— Звать тебя как, парень?

— Андрей.

— Погоняло есть?

Андрей недоуменно поднял брови.

— Ну кликуха, прозвище?

— Нет.

Угрюмый немного подумал и постановил:

— Будешь Айболитом. Глянь, у меня вот тут, — он помассировал свою шею сзади за ухом, — что-то вступило, голова плохо поворачивается…

Знамин вздрогнул и открыл глаза. Он задремал в продавленном кресле в холодном и неуютном номере гостиницы, книга выпала из рук, и звук ее падения разбудил подполковника. Он потянулся, потряс головой, прогоняя сон, поднял упавшую книгу. Как многие сотрудники уголовного розыска, Знамин не любил детективы, исключения делал только для написанных бывшими коллегами, знающими о розыске не понаслышке. Николай Леонов как раз был таким коллегой, много лет проработавшим в МУРе[38] и вышедшим в отставку в звании капитана в шестьдесят третьем. Знамин лично с Леоновым не был знаком, в то время он еще бегал по району безусым лейтенантом, но об опере Леонове, грозе домушников и мошенников, мастере спорта и капитане сборной Союза по настольному теннису, конечно, слышал. Выход старшего оперуполномоченного Леонова в отставку наделал тогда много шума, говорили разное, однако появление через пару лет на книжных полках повести писателя Леонова «Приступить к задержанию» не только стало сюрпризом, но и расставило все по местам. Знамину нравился стиль Леонова, вдумчивое и неспешное повествование, мудрые и правильные мысли, которые автор выражал устами своих героев, и самое главное, нравился главный герой, сыщик-интеллектуал Лева Гуров[39]. Знамин никому, даже ближайшему другу и начальнику, полковнику Стасову, не признавался, что часто мысленно советовался с Гуровым, спрашивал, одобряет литературный коллега его действия или нет.

Обычно беря книгу, Знамин отрешался от всех проблем, погружался в текст, по несколько раз перечитывая понравившиеся абзацы, делая заметки карандашом на полях. Но сегодня день не задался с самого утра, все шло наперекосяк, и книга не увлекла. Он даже не помнил, о чем прочитал и на каком месте остановился. К тому же уснул за чтением, что немудрено: рано утром, в полпятого по-местному и глубокой ночью по Москве, его разбудили. В области в частном доме милицейский патруль обнаружил труп молодой женщины. Решили, что это новая жертва маньяка. При проверке на месте оказалась обычная бытовуха: муж в приступе белой горячки изрубил жену топором. Пока ездили за город с капитаном Скворцовым, прикрепленным к нему вместо убывшего куда-то Шастина, в областном центре на самом деле обнаружили очередную жертву. Теперь уже не было сомнений в том, что «поработал» маньяк. Когда после осмотра места преступления Знамин со Скворцовым вернулись в управление, капитан обнаружил в своей почте письмо без обратного адреса и подписи. Текст был набран на печатной машинке. Неизвестный сообщал, что разыскиваемый милицией молодой мужчина в очках и черном вельветовом пиджаке — это не кто иной, как врач скорой помощи Андрей Сергеев, проживающий в общежитии вместе с женой Оксаной Шуровой. И если в комнате Сергеева провести обыск, то найдется много интересного. Только нужно торопиться, потому что Сергеев — тип хитрый и изворотливый и скоро от улик избавится.

К анонимкам подполковник Знамин так же, как и его любимый литературный герой, относился брезгливо и с недоверием. Он еще мог понять доведенного до ручки заключенного, анонимно жалующегося на руководство колонии. Но если ты честный, свободный человек, хочешь помочь милиции задержать опасного убийцу, то приди и расскажи все, что знаешь. Это, в конце концов, твой гражданский долг. Не хочешь или не можешь прийти — напиши, но представься. За годы работы Знамин не раз имел дело с анонимками, и каждый раз изложенное в них искажало действительность, уводило следствие в сторону. В то же время установление автора письма облегчало поиск преступника. Потому что автор анонимки, как правило, прекрасно знал ответы на вопросы следствия.

Но капитан Скворцов, хоть и назвал письмо «телегой без подписи», предубеждениями не страдал. Прочитав текст, он радостно потер руки и на недоуменный взгляд подполковника пояснил:

— Мне этот докторишка сразу не понравился, это же он к первой жертве выезжал. Наверняка вызов себе подстроил, чтобы какую-нибудь важную улику забрать…

И, не слушая возражений, побежал к руководству за ордером на обыск и арест. Была у Знамина слабая надежда на профессионализм и благоразумие начальника отдела, но она не оправдалась. Ордер Скворцов получил.

От участия в задержании доктора подполковник отказался, о чем теперь жалел. Не место и не время было проявлять мальчишескую принципиальность. Для полноценного психологического портрета Сергеева важно было самому посмотреть, как тот живет, как реагирует на арест и обыск. Лева Гуров, конечно, поехал бы.

На процедурах опознания и на допросе Знамин присутствовал. Ему понравилось, как вел себя Сергеев, как держался, отвечал на вопросы. Говорят, что чужая душа — потемки, но не увидел Знамин в душе доктора темных пятен. Психологические портреты доктора и кровавого убийцы маньяка не совпадали ни по одному параметру. Конечно, окончательные выводы делать рано, еще многое предстояло выяснить и уточнить. Но Знамин был абсолютно уверен, что Сергеев к убийствам не причастен. Улики против него, безусловно, серьезные, но косвенные. Идти с такой доказательной базой в суд, не получив признания обвиняемого, — заранее проиграть дело. Значит, Скворцов будет на доктора всеми силами давить. А как умеют в следственных органах давить, Знамин прекрасно знал. Надо вытаскивать парня, пока не сломали…

Подпрыгивая от усердия, зазвонил на тумбочке телефон.

«Межгород», — понял подполковник по длинным, тревожным, почти без перерыва сигналам. За размышлениями он почти забыл, что, вернувшись в гостиницу, заказал разговор с Москвой[40]. Поэтому и сел с книгой в кресле у аппарата, ждал связи. Знамин схватил трубку.

— Москву заказывали? — спросила телефонистка.

— Да, да, заказывал!

— Соединяю…

— Але, Паша, ты? — раздался сквозь шумы на линии далекий и такой родной голос жены.

Торжественное открытие нового здания Театра юного зрителя, светлого, беломраморного, похожего на корабль-мечту, совпало с юбилеем революционного праздника. Страна отмечала шестидесятилетие Великой Октябрьской социалистической. Совпадение конечно же не было случайным. Первое строительное управление постаралось и сдало объект на два месяца раньше срока. Стараться было за что — премия светила нешуточная. Красную ленточку на входе перерезал лично первый секретарь обкома партии. Он же вручил под бурные аплодисменты символический ключ от здания главрежу, вышедшему на сцену в образе Буратино.

С тех пор стены театра больше не потрясали столь громкие и продолжительные овации. Начались трудовые будни, то там, то здесь повылезали строительные недоделки. Горожане в большинстве своем не были завзятыми театралами и предпочитали любоваться чудом архитектуры снаружи, кассовые сборы падали. Выручил городской отдел народного образования, спустивший в школы разнарядку посещения спектаклей. Иногда удавалось заманить на гастроли вторые составы московских и ленинградских театров. В такие дни в зале свободных мест не оставалось, и даже у входа лишний билетик спрашивали.

На дневной спектакль взрослых пришло немного, в основном сопровождающие классы учителя. Трое молодых, но уже не юных зрителей среди шумной подростковой толпы казались белыми воронами. Зато школьник Вовка чувствовал себя как рыба в воде, быстро нашел знакомых пацанов, которым на вопрос «Вас что, тоже загнали?» отвечал с таинственным видом: «Нет, я здесь на спецзадании!»

Скучный спектакль про Ленина назывался «Именем революции». Коля, не бывший в театре, как он выразился, «с сопливых времен», увлекся действием пьесы Михаила Шатрова, громко переживал за братьев, оставшихся без родителей и пробирающихся в далекую Москву к тетке, сжимал кулаки во время налета банды на поезд, яростно хлопал в ладоши после сцены встречи детей с Дзержинским. При появлении на помосте штабс-капитана Романовского, артиста в белогвардейской форме и пенсне, внешне очень похожего на Андрея, Коля вскочил и нецензурно выразился. За что получил чувствительный тычок в бок от Марины.

После окончания спектакля друзья заняли позицию в сквере напротив служебного входа в театр. Вовку на всякий случай поставили с другой стороны, у главного входа. Предложение Николая «дать штабс-капитану по кумполу сразу, как выйдет, и оттащить в милицию» Марина решительно отклонила.

— У нас пока ничего на него нет, кроме схожести с Андреем. С чем его в милицию тащить?

— Так мы поговорим с этим типом по душам, расскажет и как женщин убивал, и как в общагу за пиджаком залезал!

— Во-первых, еще не факт, что он и есть маньяк-убийца. Может, сообщник. Во-вторых, ты с ним намерен средь бела дня в центре города «по душам» разговаривать?

После короткого совещания решили проследить за «белогвардейцем», выяснить, кто такой и где живет, потом действовать по обстоятельствам.

Михаил Галкин, так, согласно театральной программке, звали артиста, исполняющего роль штабс-капитана, появился на широком крыльце главного входа через полчаса после окончания спектакля. Вовка не сразу опознал в высоком худом, слегка сутулящемся парне статного белогвардейского офицера и псевдо-Андрея. Выручил хорошо знакомый черный вельветовый пиджак. Вовка засунул два пальца в рот и свистнул. Это был условный сигнал. Кормившая на тротуаре голубей старушка испуганно присела и перекрестилась. Голуби взлетели и закружили над головами. Свистеть Вовка умел громко, многие пацаны завидовали, просили научить. Галкин остановился и посмотрел на Вовку. Тот снова засвистел, делая вид, что гоняет голубей. Старушка погрозила Вовке сухоньким кулачком, Галкин отвернулся и начал спускаться по пандусу. Из-за угла здания выглянул Николай. Вовка кивнул в сторону уходящего артиста.

Проследить за «белогвардейцем» оказалось делом несложным. Тот шел, погруженный в свои мысли, ни разу не обернулся и через пятнадцать минут привел компанию к панельной пятиэтажке, во второй подъезд которой уверенно зашел, громко хлопнув дверью. Две скучающие на скамейке около подъезда пенсионерки неодобрительно посмотрели ему вслед. Оксана подсела, спросила, не артист ли Михаил Галкин сейчас зашел?

— Да какой он артист, — отозвалась одна, — студент он театрального училища.

— У Люськи Кашиной на третьем этаже живет, — поддержала разговор вторая. — Люська мать-одиночка, нагуляла где-то мальца, вот и пустила Мишку к себе. Хоть и младше ее на десять лет, а все мужик в доме.

— Да какой он мужик! — возмутилась первая. — Вертопрах и балбес!

— Лучше такой, чем никакого…

Дослушивать спор, лучше такой или хуже, Оксана не стала. Она узнала все, что хотела.

Вечером на квартире у Николая состоялся совет. Приехал узнать новости водитель Иван Сергеевич. К информации о том, что личность человека с фоторобота установлена, он отнесся скептически.

— Внешнее сходство еще не доказательство вины, — объяснил он, — для следствия нужно что-то более существенное.

— А пиджак, пиджак Андрея, это существенно?! — напирал Николай.

— По крайней мере, нам есть с чем в милицию идти, — убеждала друзей Оксана. — Адрес Галкина мы знаем, пиджак на нем видели. Надо все следователю рассказать, пусть милиция этим артистом занимается, а Андрея отпустят.

Марина с сомнением покачала головой.

— Такой пиджак, конечно, купить не просто, но как доказать, что это вещь Андрея? На нем есть какие-нибудь метки, для химчистки, например? Или отметины, где-то порван был и зашит?

— Нет, — вздохнула Оксана, — пиджак почти новый, Андрей его редко надевал и очень берег, в химчистку мы его не сдавали.

— Это плохо, Галкин будет утверждать, что пиджак он купил на барахолке, участие в убийствах отрицать, и предъявить ему нечего.

— Да, улик против артиста недостаточно, — поддержал Марину водитель, — вот если бы у нас было его признание…

— Значит, нам надо артиста брать! — отрезал Неодинокий.

Все посмотрели на Николая Сергеевича.

— Дело это, конечно, противозаконное, но другого варианта нет, — подумав, сказал тот. — У меня есть машина и домик за городом.

— Отлично, — обрадовался Коля, — возьмем артиста за жабры, пусть признание пишет!

Лейтенанта Семена Курочкина всего три месяца назад перевели из участковых в уголовный розыск, предупредив, что могут и обратно вернуть, если не проявит себя должным образом. Как именно он может себя проявить, Семен не очень понимал. На задержание вооруженных бандитов его не посылали, запутанных дел раскрывать не поручали. Все какая-то рутина и мелочевка: опросить соседей, обзвонить больницы, взять справку в адресном бюро, съездить в морг за протоколом… И вот, наконец, первое серьезное поручение — проверить алиби гражданина Сергеева, задержанного по подозрению в убийствах молодых женщин, совершенных с особой жестокостью. Убийства эти весь город взбудоражили. Курочкин даже с невестой своей из-за них поссорился. Пристала прямо с ножом к горлу, расскажи да расскажи. А что он рассказать может? И не знает ничего толком, даже если бы знал, рассказывать права не имеет, служебная тайна. Вот Ленка и обиделась, надулась как индюк, два дня не разговаривала. Потом простила все-таки. А дело маньяка, между прочим, на контроле обкома партии! По нему даже из Москвы, из Главного управления, «важняка» прислали. Тут не только себя проявить, можно и «старлея» досрочно получить.

И Семен старался. Сначала поехал на скорую помощь. Подозреваемый уверяет, что во время убийства был на подстанции и никуда не отлучался. Курочкин опросил дежурного старшего врача и сотрудников диспетчерской. Убийство произошло в период с пяти до семи часов утра. Бригада Сергеева — он сам, водитель и фельдшер, его жена, студентка медицинского института, — вернулась после вызова в четыре пятнадцать. Старший врач и диспетчеры это подтвердили. Водитель отправился отдыхать, а Сергеев с женой пошли в шестой кабинет на втором этаже, от которого у Сергеева имеется собственный ключ, поскольку это его служебный кабинет по занимаемой должности заведующего неврологическим отделением. Со слов доктора, в кабинете он с женой находился до семи часов тридцати пяти минут, пока не поступил следующий вызов. Никуда не выходил, проверял истории болезни и печатал автореферат кандидатской диссертации. Его жена готовилась к зачету по хирургии. В течение трех часов двадцати минут Сергеева никто, кроме жены, не видел и подтвердить его нахождение в кабинете не может. Времени вполне достаточно, чтобы быстрым шагом дойти до нужного адреса, убить очередную жертву и вернуться. Если на колесах, то даже с запасом. Сергеев мог взять машину скорой помощи, автомобилем он управлять умеет.

Во втором случае доктор, с его слов, находился дома в общежитии, был один. Выходил в магазин, но никого из знакомых не встретил, кроме продавщицы в гастрономе, которая иногда оставляет для него молоко и сметану, поскольку к вечеру уже все заканчивается. Вахтерша на посту отсутствовала, у нее заболел внук, и на смену она не вышла. Сосед — фельдшер психиатрической бригады — вроде бы слышал, как хлопала входная дверь в комнату Сергеева, но точное время и был ли это Сергеев, сказать не может. Оставалась продавщица, но на нее надежда слабая. Минуло уже больше недели, народу в гастрономе проходит много. К удивлению Курочкина, работающая в молочном отделе Зинаида Ненашева подтвердила, что видела Сергеева, сказала даже, что он покупал, когда и во сколько.

— Вы точно помните дату и время? — удивился Курочкин.

— Конечно помню! Андрей Леонидович договорился о консультации мамы в областной больнице на следующий день. Я посмотрела на часы, было без двадцати девять. Мама работает на хлебокомбинате во вторую смену, домой возвращается в девять тридцать. Я подумала, что через сорок пять минут надо ей обязательно позвонить, предупредить насчет консультации.

В тот раз убийство произошло в промежутке между восемью и девятью часами вечера на другом конце города. Сергеев при всем желании не успевал туда добраться. Значит, у доктора по этому эпизоду алиби.

Михаил Галкин, студент выпускного курса театрального училища, родился и вырос в башкирской деревне. Никакими особыми талантами не отличался, за исключением способности смешно передразнивать сверстников, за что был прозван «макакой» и неоднократно бит. Однако взрослым его умение «обезьянничать» нравилось, и на деревенских праздниках Мишу часто просили кого-нибудь изобразить. Агронома, участкового, а то и самого директора совхоза.

В армии способности новобранца оценил политрук, любитель самодеятельности. Сказал, поощрительно похлопав по плечу:

— Да у тебя талант пародиста, парень!

И записал что-то в своем блокноте.

Служба Галкина прошла не на полигонах и не в марш-бросках, а на подмостках, в гастролях полкового ансамбля по разбросанным по стране воинским гарнизонам. После армии Галкин подал документы в театральное училище в областном центре. Приемная комиссия похвалила исполненную Мишей пародию на бюрократа-крючкотвора, и демобилизованный младший сержант был зачислен на первый курс.

Жизнь в городе дорогая, стипендия в сорок рублей заканчивалась уже на третий день, поэтому Галкин подрабатывал, выступая в ресторанах на банкетах и свадьбах. Из общежития Мишу выгнали за некрасивую историю с дочкой комендантши. Снимать квартиру было не по карману, но Галкин быстро нашел выход. Смазливый и умеющий расположить к себе, покорил сердце матери-одиночки Люси Кашиной и поселился у нее в двушке-хрущевке. Люся в молодом гражданском муже души не чаяла, кормила борщами и домашними пельменями, обстирывала и обглаживала, косые взгляды и перешептывание соседок за спиной игнорировала.

Предложение незнакомого мужика подработать, изображая какого-то типа на указанных адресах, Галкин без колебаний принял, не особенно задумываясь, зачем мужику это надо. Тем более что заказчик с оплатой не скупился и даже «реквизит» выдал — модный, импортный, почти новый вельветовый пиджак. Миша видел один раз такой на барахолке, куда ездил за джинсами, подзаработав на свадьбе дочери товароведа из центрального универмага. Даже приценивался, но за пиджак триста пятьдесят целковых запросили и уступать ни в какую не хотели. Миша вокруг походил, слюни попускал, но так и уехал без пиджака.

Заказчик, выдавая Мише реквизит, предупредил, что надевать его можно только на «постановки». Но не пылиться же такому добру в гардеробе. Миша предупреждение проигнорировал и щеголял в пиджаке на зависть однокурсникам.

Когда по городу поползли слухи о маньяке, а потом Люська прибежала домой с вытаращенными глазами и страшной новостью, что маньяк-убийца подобрался совсем близко, убил женщину в доме всего в квартале от ихнего, Миша понял, что дело нечистое. Потому что последняя «постановка» была как раз около того дома. Галкин потребовал у заказчика увеличения гонорара, а когда тот начал торговаться, сыграл майора Томина из «Следствий»[41] — эта роль ему особенно нравилась — и процедил сквозь зубы, копируя интонации артиста Каневского, что давно уже понял, какую игру его наниматель ведет, и не сообщил куда следует только потому, что человек порядочный и «стукачеством» не занимается. Мужик тогда разговор свернул, сказал, что торопится, но обещал подумать.

Выйдя через главный вход после утреннего спектакля (Галкин всегда выходил через главный, поскольку считал унизительным для восходящей звезды эстрады пробираться узкими коридорчиками к служебному), Миша увидел на широком пандусе нервно смолящего сигарету заказчика. Подошел с независимым видом, гордо вскинув голову. Мужик заискивающе улыбнулся, протянул руку для приветствия. Галкин небрежно подал свою.

— Михаил Юрьевич, я обдумал ваше предложение, — торопливо начал заказчик, и Галкин отметил, что его впервые назвали по отчеству, обычно просто Миша, — и принял решение повысить тариф на пятьдесят процентов, плюс премиальные за хорошую работу.

Произведя в уме нехитрый расчет, Галкин остался доволен, но скорчил кислую мину и произнес ворчливо:

— Минимум шестьдесят с учетом риска и премиальные.

— Хорошо, договорились, — легко согласился заказчик, и Галкин пожалел, что не запросил семьдесят.

— Сейчас отвезу вас на новый адрес, — продолжил заказчик, — хорошо, что пиджак надели. Отыграете, и сразу рассчитаемся по новому тарифу.

— Сейчас не могу. — Галкин сделал озабоченный вид и посмотрел на часы, прикидывая, хватит ли полученного гонорара, чтобы сводить Нинку из балетной труппы в ресторан и оплатить за комнату в коммуналке, куда после ресторана он надеялся Нинку привести. — Мне еще надо роль к вечернему спектаклю подучить.

— Да здесь недалеко, — уговаривал заказчик, — и машина у меня на соседней улице стоит, успеете.

— Хорошо, поедем. — Галкин тяжело вздохнул, хотя готов был прыгать от радости, денег хватало и на ресторан, и на комнату, и даже на бутылку шампанского и конфеты. — Только в темпе, и расчет сразу на месте!

— Конечно, сразу рассчитаемся, — заверил заказчик.

В начале апреля погода не балует жителей Смирновска. Моросящий всю ночь холодный, почти осенний дождь к утру усилился и сменился мокрым снегом. Судя по затянувшим небо тяжелым тучам, предстоящий день обещал быть сырым и безрадостным. Под стать настроению майора Шастина. За годы работы в уголовном розыске майор всякое видел, такое, о чем не пишут в газетах и не говорят по телевизору. Но привыкнуть к виду смерти так и не смог. Погибшая была молодой, всего на шесть лет старше его двенадцатилетней дочери. Затянутый на длинной шее шелковый шарфик, превратившись из детали одежды в орудие убийства, вызвал, как напишет в протоколе медэксперт, механическую асфиксию, приведшую к смерти. Смерть исказила красивое лицо и была мучительной. Широко раскрытые глаза покраснели от многочисленных кровоизлияний, из полуоткрытого рта торчал кончик прикушенного языка. Белые кроссовки на длинных ногах оставили на сырой, с остатками снега земле глубокие борозды. Татьяна Котова, студентка второго курса медицинского училища, член сборной области по легкой атлетике, каждое утро совершала в парке пробежки. Сегодняшняя стала для нее последней. Тело нашел ранним утром сосед, выгуливавший в парке собаку.

Настроение майору портили не только погода и распростертое на земле тело. Это было уже второе убийство в Смирновске. Первая жертва также задушена розовым шелковым шарфиком. Собственно, из-за шарфика Шастина и откомандировали в Смирновск. Однако версия о причастности к данному эпизоду «серийника», орудующего в областном центре, вызывала серьезные сомнения. Потому что кроме орудия и способа убийства ничто больше «ритуал» маньяка не повторяло.

Майор досконально изучил протоколы осмотра места преступления и вскрытия и пришел к заключению, что местные оперативники поработали на совесть. Все же выехал сам на место и повторно опросил сторожа коллективного сада, обнаружившего тело. После чего с чувством выполненного долга доложил свои выводы руководству горотдела и собрался уезжать. И вот новое убийство, снова молодая девушка и розовый шарфик. Два одинаковых эпизода — уже тянет на серию.

Шарфик, скорее всего, принес убийца. На Котовой красный спортивный костюм, и розовый шарфик никак с этим костюмом не сочетался. Красные с тремя белыми полосками штаны спущены до колен, белые трусики разорваны. Следов крови нет. Правый кулачок жертвы судорожно сжат. Шастин аккуратно разжал пальцы, окоченение еще не наступило. Пуговица, большая, видимо, от мужского плаща или пальто. Майор сделал знак эксперту-криминалисту. Тот аккуратно взял пуговицу и поместил ее в целлофановый пакет.

Расширяя круги, раздвигая носком ботинка прошлогоднюю листву, Шастин несколько раз обошел место преступления. Метрах в тридцати от тела он присел на корточки, некоторое время что-то разглядывал, затем поднялся, держа в руках смятые мокрые бумажки — три фантика от конфет «Тянучка»[42].

Передав фантики эксперту и переговорив со следователем опергруппы, Шастин вернулся к закрепленному за ним служебному «газику».

— В горотдел, — сказал он водителю, — и мигалку отключи, не пугай население.

В городском отделе милиции майор посетил научно-технический отдел, где, пользуясь полномочиями приехавшего из области начальства, распорядился провести экспертизу в особо срочном порядке. Затем позвонил в морг и договорился о вскрытии вне очереди. После чего поехал в опорный пункт милиции по месту жительства убитой, где нашел участкового и дал поручение найти свидетелей.

— Наверняка кто-нибудь через парк рано утром ходит, на смену или дежурство, или собачники гуляют, — втолковывал Шастин совсем юному розовощекому лейтенанту. — Могли что-нибудь видеть.

Лейтенант с энтузиазмом взялся за дело.

— У нас в Доме культуры штаб оперативного комсомольского отряда. Я их подключу. — Он схватил трубку телефона. — Ребята надежные, товарищ майор, мышь не проскочит.

— Мышей, лейтенант, пусть кошки ловят, нам с тобой надо свидетелей убийства найти.

— Найдем, товарищ майор, завтра же установим дежурство с пяти утра, я сам тоже выйду.

Вернувшись в служебный кабинет, Шастин обнаружил на столе заключение криминалиста. Внимательно прочитав отпечатанный на машинке текст с затейливой подписью, майор задумчиво покачался на стуле и отправился в научно-технический отдел.

— Вы мне про пуговицу простым русским языком поясните, — попросил он эксперта.

— Товарищ майор, — криминалист показал Шастину на ряд пуговиц на своем когда-то белом халате, — оторвите у меня пуговицу.

Шастин улыбнулся.

— А можно без следственных экспериментов?

— Ну как скажете, — не стал упрямиться эксперт.

Взявшись за пуговицу на халате, он легонько дернул.

— Вот смотрите, я отрываю, пальчики где?

— На внутренней поверхности, первый, второй и третий пальцы.

— Верно, а теперь я, — эксперт сжал воображаемую пуговицу в кулаке, — оторвал и держу. Где пальчики?

— Там же, минус первый, плюс четвертый, возможно, пятый.

— Точно. А на этом образце, — эксперт бросил взгляд на лежащую рядом с микроскопом пуговицу, — пальчики жертвы на наружной поверхности. Причем только четвертый и пятый.

— Любопытно.

— Очень любопытно. И еще — если пуговица хорошо пришита и ее рвануть, что останется?

— Нитки, возможно, кусок ткани.

— Вот! — Эксперт торжественно поднял вверх указательный палец. — А здесь ни-че-го!

— То есть вы хотите сказать, что жертва пуговицу не отрывала, ее аккуратно отрезали и вложили в кулак убитой?

— Я сказал то, что сказал. Выводы — это по вашей части. Мое дело — факты.

В коридоре Шастина остановила секретарша начальника отдела.

— Вам прислали из морга. — Она протянула майору лист. Это было заключение патологоанатома по результатам вскрытия убитой.

«Причина смерти — механическая асфиксия… — читал Шастин на ходу. — …Следов насильственного полового акта не обнаружено…»

Розовощекий лейтенант позвонил на следующее утро, едва Шастин вошел в кабинет.

— Нашли свидетеля, товарищ майор! Доставили в опорный пункт.

— Отлично, сейчас приеду.

Свидетель, худой мужчина в рабочей спецовке, беспокойно ерзал на стуле, теребил в руках кепку и нетерпеливо поглядывал на настенные часы. Появлению майора откровенно обрадовался.

— Товарищ начальник, отпустите, меня сменщик убьет!

— Он, товарищ майор, в котельной дежурит, — пояснил лейтенант. — На смену ходит к семи утра через парк.

— Вас как зовут? — спросил Шастин.

— Василий Степаныч.

— Вы, Василий Степанович, не волнуйтесь, мы вам официальный документ дадим, что задержали по важному делу. Вы про убийство в парке знаете?

— А то! Весь город шумит, маньяк объявился.

— Вот и помогите нам маньяка поймать. Вы каждый день через парк ходите?

— Нет, мы с Лехой через день меняемся. День он, день я.

— Вы раньше убитую видели?

— Так почти всегда, как на смену иду, она навстречу бежит.

— А вчера?

— Вот вчера не видел, подумал, заболела или куда уехала.

— А кого видели?

— Так никого, кроме этого парня в спортивной форме.

— А раньше его видели?

— Нет, точно не видел. Еще подумал, что новый спортсмен объявился.

— И что это спортсмен делал?

— Так я же говорю, бежал. Я почти из парка вышел, тут он меня и обогнал.

— Лицо запомнили?

— Так нет, я же говорю, только спину видел.

— А почему решили, что это парень?

Свидетель задумался.

— Ну волосы короткие, и фигура такая…

Он нарисовал в воздухе воображаемую фигуру.

— Роста какого?

— Так ниже меня, невысокий, но крепкий.

— А могла это быть женщина?

Свидетель помолчал.

— Баба? А что, может, и баба, со спины не всегда поймешь…

Галкина решили брать после вечернего спектакля. Домой из театра он ходил пешком, через сквер. Гуляющих в сквере по вечерам практически нет, после девяти граждане стараются из дома без особой нужды не выходить, хулиганье в городе вконец распоясалось. Николай с Мариной сели на скособоченную щербатую скамейку, удачно расположенную под одним из немногих работающих фонарей, которые освещали центральную аллею. Решили, что Галкин пойдет по аллее, потому что остальное пространство сквера погружено в темноту.

Коля — здоровяк двухметрового роста, косая сажень в плечах, одним своим видом отпугнул стайку мелкой шпаны, намеревавшейся спросить у дяди закурить. Гопникам[43] было невдомек, что самая опасная в целующейся парочке — худенькая девушка, в недавнем прошлом старший сержант отдельной роты охраны из города Таежного.

Подъехал Иван Сергеевич, припарковался на своем «Москвиче» напротив сквера, посигналил фарами. Вовка вел наблюдение у главного выхода из театра, Оксана прогуливалась в начале центральной аллеи, откуда были видны как служебный вход, так и сидящие на скамейке друзья. Коля не спускал с нее глаз в ожидании условного знака и на случай, если кто-нибудь вздумает к девушке приставать.

Согласно заранее разработанной диспозиции, Коля должен оглушить артиста ударом кулака по голове, когда тот будет проходить мимо. После чего они с Мариной подхватят псевдо-Андрея под руки и доведут до машины. Двое трезвых тащат пьяного — обычная вечерняя картина, вряд ли кто-то насторожится. Марина попросила Николая не перестараться, когда будет бить Галкина. Коля фыркнул и заявил, что он не бандит какой-нибудь, а врач скорой помощи, и калечить никого не собирается.

— Так, приложу самую малость, чтобы не рыпался.

На «Москвиче» захваченного артиста планировали отвезти за город, где у Ивана Сергеевича домик в тихом месте.

— Пока не сезон, там соседей практически не бывает, — пояснил водитель, не вдаваясь в подробности, — можно будет спокойно поговорить и подержать этого типа взаперти какое-то время, если понадобится.

Вовку брать с собой за город не собирались, мест в машине на всех не хватало.

— Так нечестно! — возмущался мальчик. — А кто его нашел?! Я в багажнике поеду.

Иван Сергеевич оценивающе посмотрел на школьника и пожал плечами:

— Пусть едет, если так хочет. Только у меня нет багажника, у меня «универсал»[44]. Сзади в кузове поместится, а если на выезде из города гаишники притормозят, я его рогожей прикрою.

Спектакль закончился вовремя. Зрителей было немного, и через несколько минут центральное крыльцо опустело. Следом в фойе погасили свет. Через служебный вход потянулись артисты, музыканты, рабочие сцены. Последним вышел режиссер. Оксана узнала плотную фигуру — видела раньше на концертах, которые коллектив театра устраивал ко Дню медицинского работника. Галкина не было. К Оксане подбежал Вовка, сказал, что сторож запер центральный вход и ждать там дальше бесполезно.

— Постой здесь, я схожу к ребятам поговорю, — попросила девушка.

К скамейке уже подошел Иван Сергеевич, понявший, что действие развивается не по сценарию. После короткого совещания решили выждать еще двадцать минут, вдруг Галкина что-то задержало. Предложение Оксаны спросить у вахтера на служебном входе отклонили.

— Рискованно, — объяснил Николай. — Во-первых, можем с самим Галкиным столкнуться, во-вторых, если он еще в театре, вахтер передаст, что его ждут. Может насторожиться.

Подбежал возбужденный Вовка.

— Ну что, решили, что делаем?

— Ты почему пост покинул?! — набросился на него Николай.

— Так вышли уже все, без толку караулить!

— Твое дело стоять на посту! Это нам решать, есть толк или нет.

Вовка засопел, обиженно поджав губы.

— Володя, не обижайся, — ласково попросила Марина. — Видишь, мы сами нервничаем. Иди покарауль еще немного, пожалуйста, потом поедем к артисту домой.

Мальчик кивнул и побежал обратно к театру.

— Когда свистну, дуй к машине! — бросил ему вслед Коля.

Время тянулось медленно. Неодинокий не мог усидеть на месте и описывал круги около скамейки, постоянно поглядывая на часы. Иван Сергеевич забрал Оксану погреться в «Москвиче». Марина терпеливо сидела и только ежилась под порывами холодного ветра. Вовка, подойдя поближе, не спускал глаз со служебного входа в театр. Когда двадцать минут истекли, Марина решительно поднялась.

— Едем? — спросил Николай.

— Подожди, я все-таки проверю.

Она подошла к освещенному тусклой лампочкой служебному входу, нажала несколько раз на звонок над дверью. Щелкнул замок, в проеме, подслеповато щурясь, появился пожилой вахтер.

— Что вам, барышня? Все ушли уже.

— Артист Галкин тоже ушел?

— Мишка-то? Так он, бездельник, вообще на спектакль не явился. Главреж матом ругался, сказал, уволит. Еле замену нашли!

Во двор, где Галкин проживал в квартире у матери-одиночки, заезжать не стали. Остановились у соседнего дома. На разведку отправились Оксана с Вовкой. Из-за позднего времени и прохладной погоды бабушек около подъезда не оказалось. Окна квартиры на третьем этаже были освещены.

— Подожди здесь, — попросила мальчика Оксана, — лучше я одна схожу.

Вернулась девушка минут через десять. Выражение лица у нее было растерянное.

— Ну что? — допытывался Вовка. — Что-то случилось? Он дома? Запил? Заболел?

— Погоди, я еще сама не поняла. — Оксана взяла мальчика за руку. — Пойдем, я сразу всем расскажу, чтобы не повторяться.

Поднимаясь в квартиру на третий этаж, Оксана сочинила историю: она тоже артистка театра, режиссер попросил узнать, почему Галкин не пришел на спектакль. Проблема будет, если дверь откроет сам Михаил. Что-нибудь придумаю, решила Оксана. Но придумывать ничего не пришлось. Дверь открыла заплаканная полная женщина тридцати с небольшим лет.

— Вы из театра? — с надеждой спросила она. — Вас Миша послал? Он задерживается?

Выяснилось, что Галкин не пришел, как обычно, обедать после утреннего спектакля. Люся Кашина, гражданская жена артиста, напрасно держала на плите подогретый борщ. Тогда еще не очень волновалась, решила, что назначили внеочередную репетицию. Но когда Михаил сначала не появился перед вечерним спектаклем, чтобы переодеться, потом не вернулся вовремя после окончания спектакля, хотя раньше никогда не задерживался, бежал ужинать, — всерьез заволновалась и даже поплакала. Строила самые разные предположения, одно ужасней другого: избили хулиганы, попал под машину, решил ее бросить… Телефона в квартире нет, надо в милицию или скорую звонить, но ближайший работающий автомат в двух кварталах, дома ребенок грудной, одного не оставишь. Оксана как могла успокоила расстроенную женщину, соврала, что коллектив театра уже Галкина ищет.

— Но заявление в милицию вам обязательно сделать надо, — сказала она Кашиной.

Та закивала головой:

— Да, да, я уже решила, если до утра не вернется — возьму малыша и поеду с ним в райотдел.

— Таким образом, у подозреваемого гражданина Сергеева по эпизоду убийства гражданки Чекасиной стопроцентное алиби. — Лейтенант Курочкин закончил доклад и посмотрел на полковника Мурашова, ожидая похвалы за скрупулезно проделанную работу. Однако начальник отдела по раскрытию умышленных убийств бросил сухо:

— Садись, лейтенант, и запомни, что стопроцентное алиби может быть только у покойников, поскольку мертвые убивать и воровать не способны.

Полковник посмотрел на Скворцова:

— Что думаешь, капитан?

— Думаю, товарищ полковник, что алиби Сергеева вызывает большие сомнения. Эта продавщица из гастронома, которая якобы подозреваемого видела, сама призналась, что Сергеев, воспользовавшись своим служебным положением, оказал ей серьезную услугу. Значит, не исключен вариант сговора.

— Вот, лейтенант, слушай и учись. — Мурашов повернулся к Знамину.

— У вас, подполковник, как всегда, особое мнение?

Совещание в кабинете начальника отдела по раскрытию умышленных убийств продолжалось уже более часа. Капитан Скворцов утверждал, что собранных улик против Сергеева достаточно, надо продлевать срок задержания и готовить дело для передачи в суд. Знамин доказывал, что улики против Сергеева косвенные, обвинение строить на них нельзя, признания подозреваемого у них нет, держать Сергеева дальше под стражей смысла не имеет, надо его отпускать под подписку о невыезде.

— Мое мнение вам известно, товарищ полковник. Есть у Сергеева алиби или нет, в данном случае несущественно. Психологические портреты разыскиваемого нами маньяка и Сергеева не совпадают ни по одному параметру, начиная с…

— Психологию, подполковник, к делу не пришьешь, — все больше раздражаясь, прервал Знамина начальник отдела. — С чем я к руководству на отчет пойду? С вашими новомодными портретами? Да меня в лучшем случае на смех поднимут. А доктор этот, какой ни есть, — конкретный подозреваемый. Начальник управления уже доложил наверх, что вероятный убийца задержан, ему предложили представить к наградам отличившихся. И теперь прихожу я, говорю: извините, ошиблись?!

— Лучше вовремя признать свою ошибку, чем сломать жизнь невиновному человеку и упустить настоящего преступника, — настаивал Знамин. — К тому же заслуг сотрудников отдела в установлении личности вероятного убийцы нет. Вы же знаете, что причастность доктора вскрылась только благодаря поступившей анонимке. Которая как раз и свидетельствует о невиновности Сергеева.

— Поясните, подполковник, как вас понимать?

— А так, что Сергеева подставили, и сделал это, вероятнее всего, истинный убийца. Нашел подходящего кандидата на роль лжеманьяка, подбросил ему улики, написал анонимку, сейчас сидит в своем логове и руки потирает.

— И вы можете это доказать?

— Пока не могу. Но если мы найдем автора анонимки, то найдем и убийцу.

Мурашов устало вздохнул.

— Ну так ищите, все свободны. Скворцов, задержись.

Возвращаясь в свой кабинет, Знамин в очередной раз пожалел, что толкового Шастина так не вовремя отправили в служебную командировку, а дело передали недалекому, но крайне самоуверенному капитану Скворцову, не обладающему и половиной необходимых для хорошего сыскаря качеств.

Сев за стол, он взял чистый лист бумаги, достал перьевую ручку, подаренную коллегами при обмывании подполковничьих погон, с намеком, что в новом звании писанины будет гораздо больше, и вывел в правом верхнем углу:

«Начальнику областного Управления внутренних дел полковнику…»

Знамин отложил ручку, задумался. Рапорт о несогласии с действиями начальника отдела по раскрытию умышленных убийств вконец испортит его и без того сложные отношения с Мурашовым. Но и молчать он не имеет права. Мурашов уцепился за ошибочную версию, и можно понять почему. Давление, которое на него оказывает руководство, требуя быстрее изловить злодея, не каждый выдержит. На руководство, в свою очередь, тоже давят. Но цена ошибки будет слишком высока. Не только для задержанного, но и для следующих жертв оставшегося на свободе маньяка. И все же, прежде чем подавать рапорт, лучше посоветоваться со Стасовым. В конце концов, Игорь говорил, что начальник местного управления его должник. Значит, человека знает и может предположить, как тот на рапорт отреагирует. Знамин снял телефонную трубку и заказал Москву…

— Этот московский хлыщ прав в одном, — выговаривал тем временем Мурашов оставшемуся в кабинете капитану Скворцову. — Без признания Сергеева все дело шито белыми нитками, и хороший адвокат его развалит на раз-два. Ты меня уверял, что доктор вот-вот признается.

— Признается, товарищ полковник, дайте мне еще три дня.

— Сорок восемь часов. — Мурашов посмотрел на циферблат своих именных «Штурманских»[45]. — Имей в виду, Скворцов: или ты мне кладешь на стол признание задержанного, или свое служебное удостоверение. Надеюсь, его ты не потерял?

— Будет признание, товарищ полковник!

Андрей лежал на шконке, как обитатели камеры называли нары, смотрел в неоштукатуренный потолок, местами покрытый плесенью, и думал, что в тюрьме тоже можно жить. Кормят хреново, зато регулярно. На прогулки выводят ежедневно, раз в неделю помывка. Даже библиотека есть, наконец-то появилось время перечитать Достоевского. Оказалась, что «Преступление и наказание» здесь очень популярная книга. Заключенный библиотекарь, выдавая потрепанный том, сказал:

— Повезло тебе, могу на четыре дня выдать, читатель вернул раньше срока, дальше на месяц вперед расписана.

— Почему вернул? Быстро прочитал или не понравилось? — поинтересовался Андрей.

— Приговор привели в исполнение…

То ли место так повлияло, то ли писательский гений Федора Михайловича, но Андрей с головой погрузился в мрачную историю о бедном студенте, возомнившем себя сверхчеловеком, способным перешагнуть через кровь. Первый раз он взял в руки роман в девятом классе. Написал положенное по программе сочинение на тему «Достоевский как зеркало…». Нет, это Лев Толстой как зеркало[46], про Достоевского была другая тема, сейчас уже не вспомнить. Тогда старшекласснику Сергееву роман показался заумным и нудным. Теперь же он с удивлением обнаружил, как много упустил или просто не понял. Читать приходилось в полумраке, с которым плохо справлялась единственная тусклая лампочка, и Андрей напрягал зрение до головной боли, стараясь уложиться в отведенные четыре дня. Окулисты, конечно, такой режим работы осудили бы, но читал же Горький в детстве по ночам при свете самодельных свечей[47], и ничего, на всех портретах без очков.

Смотрящий по камере вор-рецидивист по кличке Угрюмый взял Андрея под свое покровительство после того, как доктор вылечил его шейный радикулит, сделав несколько сеансов точечного массажа. Сергееву определили престижное место на нарах второго яруса, недалеко от самого Угрюмого, уважительно называли Айболитом и даже позволили сидеть за столом, рядом с татуированным бугаем по кличке Гиря, исполняющим при Угрюмом роль цербера.

Каждый день Андрея вызывали на допрос. Дознание вел все тот же капитан, и беседы с ним не отличались разнообразием. Капитан все время давил, то обещаниями, то угрозами вынуждая к признательным показаниям. Андрей упорно вину отрицал, не вступая в долгие дискуссии, поскольку понял, что это бессмысленно. Допросы длились по несколько часов, и возвращался после них в камеру Андрей измотанный и мрачный. После одного из допросов его пригласил на разговор Угрюмый.

— Расскажи-ка мне, Айболит, поподробней, что тебе мусора шьют? — спросил вор.

Андрей, все еще под впечатлением от встречи с капитаном, подробно обрисовал ситуацию.

— И что конкретно у следака на тебя есть?

Андрей перечислил.

— Это все?

— Все, что я знаю. Ничего другого на допросах не звучало.

— Фуфло, — подумав, сказал Угрюмый, — на венчании[48] тебя любой доктор[49] отмажет.

— Что же делать?

— Твое дело сейчас не петь. Все отрицай, никаких бумаг не подписывай. Думаю, скоро тебя выпустят. Хвост, конечно, навесят и копать продолжат. Им дело так и так закрывать надо.

— Хорошо, если выпустят. На воле я хоть что-то предпринять смогу.

— На воле, Айболит, ты будешь, когда муть[50] с тебя снимут. А до этого будешь в наморднике[51]. Я дам тебе маляву к Черкасу.

— А кто это?

— Города хозяин. Ему тоже маньяк западло, из-за него мусора совсем озверели, дышать не дают. Черкас сам этого гада ищет, может, что и подскажет…

Андрей повернулся на бок, натянул на голову тонкое одеяло и закрыл глаза, стараясь уснуть. «Зек спит, срок мотается» — так перефразировали обитатели камеры поговорку про спящего солдата. Малява Черкасу надежно спрятана под стелькой ботинка. Осталось только ждать, когда следствие наконец разберется и обвинение с него снимут. Должны разобраться, не все же в милиции такие упертые, как капитан Скворцов.

Андрей еще не знал, что тюремные испытания для него не кончились.

Около кабинета майора ждала девушка. Короткие темные волосы растрепаны, глаза тревожные, лицо грубоватое, с тяжелым подбородком.

— Вы ко мне?

— Да, я по… — Девушка запнулась, на глаза навернулись слезы, она шмыгнула носом, достала платок. Шастин взял посетительницу под локоть, провел в кабинет, усадил, налил стакан воды. — Я по поводу убийства Котовой.

Слегка подрагивающей рукой девушка взяла стакан, сделала несколько глотков. Шастин придвинул к ней коробочку с леденцами. Он читал, что сладкое способствует умственной деятельности, и держал при себе небольшой запас.

— Угощайтесь.

Девушка помотала головой, достала из кармана конфету, развернула фантик, сунула конфету в рот. Бумажку аккуратно бросила в мусорную корзину.

— Я знаю, кто убил. Это он, Пашка.

Анна Гаврилова, близкая подруга Котовой, тоже член областной сборной, запинаясь и подбирая слова, рассказывала о романе Татьяны и боксера Павла Клинова. Шастин смотрел на Гаврилову и думал, что они с Котовой очень разные. По крайней мере внешне. Татьяна — высокая, худая, длинноногая. Гаврилова — приземистая, ширококостная, с крепкой крестьянской фигурой.

Со слов Гавриловой, роман начался полгода назад. Павел каждый день встречал Котову около училища, провожал домой или на стадион, дарил цветы. Но всегда ужасно ревновал. А неделю назад Гаврилова случайно стала свидетелем бурной ссоры между влюбленными. Павел кричал на Татьяну, обвинял в неверности, угрожал, даже один раз замахнулся. Только из-за присутствия Гавриловой не ударил. Убежал, сказав, что убьет.

После ухода Гавриловой Шастин достал из мусорной корзины фантик, прочитал название конфеты и набрал номер научно-технического отдела.

Клинова задержали этим же вечером. При обыске его квартиры нашли плащ, пуговицы которого были идентичны обнаруженной в руке Котовой. Одна пуговица на плаще отсутствовала.

Начальник городского отдела милиции подполковник Зубатов светился от радости.

— Ну спасибо, майор, за трое суток двойное убийство раскрыл! Я рапорт твоему руководству напишу, буду о внеочередном звании тебе ходатайствовать.

— Почему двойное, товарищ подполковник? Если считать, что Котову Татьяну убил из ревности Клинов, то какое отношение он имеет к первой жертве?

— Выясним какое. Почерк одинаковый — молодая женщина, задушена розовым шарфиком, в том же районе. Таких совпадений не бывает.

— Не бывает, — согласился Шастин. — Только с арестом Клинова мы поторопились. Не убивал он Котову.

— Почему, майор? Мотив есть, алиби нет, улики налицо. К тому же боксер, человек несдержанный, несколько раз задерживался за участие в драках.

— Кроме пуговицы и якобы произошедшей ссоры с убитой у нас на Клинова ничего нет. Свидетель видел выбегающего из парка коренастого мужчину среднего роста. А Клинов под метр девяносто. Пуговицу ему могли подбросить, а то, что он боксер и драчун, как раз в его пользу свидетельствует.

— Это почему?

— Не тот психотип, товарищ подполковник. Клинов может случайно убить в драке. Но не будет он хладнокровно девушку на дорожке парка поджидать и шарфиком душить.

— А кто будет, есть у тебя предположения?

— Есть, товарищ подполковник, я практически уверен, что убийство совершила подруга Котовой, тоже член сборной области Анна Гаврилова.

— Ревность? Парня не поделили?

— Ревность, товарищ подполковник, только спортивная.

— Это как?

— Сборная области едет на соревнования в ГДР[52], количество мест ограничено, Гаврилову не взяли, у нее результаты хуже, чем у Котовой.

— И ты думаешь, что Гаврилова из-за этого пошла на убийство? И можешь доказать?

— Есть улики. Во-первых, Гаврилова любит конфеты «Тянучка», фантики из той же партии, что мы на месте убийства нашли; во-вторых, пуговица на плаще Клинова не оторвана, а аккуратно срезана. Гаврилова часто бывала у Клинова дома вместе с Котовой и вполне могла срезать. Котова не изнасилована, хотя сделана попытка изнасилование сымитировать. О ссоре между Котовой и Клиновым мы знаем только со слов Гавриловой. Наконец, со спины Гаврилову вполне можно принять за мужчину невысокого роста.

— Но это все косвенные улики, майор. Что мы ей предъявим — фантики?

— А мы ее возьмем с поличным. Я предлагаю выпустить Клинова и установить за ним наблюдение. Клинов на свободе для Гавриловой опасен, она запаникует и постарается его устранить.

— То есть убить, — усмехнулся Зубатов. — На живца предлагаешь ловить?

— Так боксер же, сможет за себя постоять. И под наблюдением будет.

Зубатов тяжело вздохнул, помассировал затылок.

— Башка трещит, — пожаловался он, — давление, наверное. Убийство за место в спортивной команде, надо же. Я думал, такое только на Западе бывает. Ладно, майор, выпускаем боксера. Только сам не лезь, я надежных ребят за ним приглядывать приставлю.

Шастин поднялся и пошел к выходу.

— Подожди, — остановил его начальник горотдела. — А первая жертва при чем?

— Так вы же сами сказали, что не верите в совпадения. Может, тренировалась или хотела под серийника сработать. Разберемся…

Декан лечебного факультета доцент Гвоздевич зашел в аудиторию посреди лекции, пошептал что-то на ухо стоящему на кафедре профессору Скрябину и повернулся к залу. Оксана, как всегда, сидела во втором ряду. Декан хорошо Оксану знал, она была председателем студенческого научного общества, помогала проводить конференции, и обычно Гвоздевич называл ее по имени, иногда даже ласково Оксаночкой. Но сейчас упершийся в девушку взгляд был суровым и осуждающим.

— Оксана Викторовна, — сказал декан незнакомым враждебным голосом, — я прошу вас выйти со мной.

И направился к выходу, не дожидаясь ответа. Аудитория притихла. Оксана недоуменно посмотрела на сидевшую рядом Наташку Швецову, та сделала круглые глаза и замотала головой, показывая, что пребывает в полном недоумении. Это было странно. Наташка всегда знала все, даже про то, чего не было. Оксана положила в портфель недописанный конспект лекции и под гробовую тишину поспешила вслед за деканом. Гвоздевич ждал ее у двери, ничего не объяснил, бросил только:

— Идем.

Оксана не стала спрашивать, куда и зачем, хотя вопросы так и рвались наружу.

«Когда не понимаешь, что происходит, и не знаешь, что сказать, сделай паузу, — говорил в таких случаях Андрей, — предоставь слово собеседнику».

Они зашли в деканат.

— Вот, привел, — обратился Гвоздевич к лейтенанту милиции, по хозяйски расположившемуся за его столом. Лейтенант листал личное дело, на котором Оксана увидела свою фотографию шестилетней давности. Личное дело оформляли при поступлении в институт.

— Шурова Оксана Викторовна? — спросил лейтенант, сверяя фото с оригиналом.

— Да, это я, — подтвердила Оксана.

— Вам нужно проехать с нами.

— Куда?

— В управление милиции.

За спиной Оксаны вырос непонятно откуда взявшийся старшина.

Оксана шла по длинным коридорам, опустив голову, ей казалось, что весь институт видит, как ее ведут почти под конвоем. Хорошо хоть не в наручниках, и лекции еще не закончились, народу немного.

В управлении милиции Оксану провели на третий этаж и втолкнули в узкий кабинет с единственным столом, за которым что-то писал упитанный капитан милиции с круглым лицом и пухлыми щеками, в которых терялись маленькие глазки. Доставивший Оксану лейтенант положил на стол папку с ее личным делом и вышел. Оксана осталась стоять, сесть ей не предложили. Капитан шумно дышал, приоткрыв рот, и продолжал увлеченно писать, не поднимая головы.

«Аденоиды, — поставила диагноз Оксана, — нос не дышит, еще и бронхит в придачу».

Ужасно хотелось сесть, ноги подкашивались от волнения, но Оксана была воспитанной девушкой и не привыкла садиться без приглашения.

— Садись, — буркнул наконец следователь. Отодвинув бумаги, он посмотрел на Оксану, и взгляд его нельзя было назвать доброжелательным.

— Рассказывай!

— Что рассказывать? — удивилась Оксана.

— Как помогала мужу женщин убивать.

— Я не… Андрей никого не убивал, вы ошибаетесь, товарищ капитан.

— Гражданин капитан!

— Гражданин капитан, Андрей никого не убивал.

— Не убивал, говоришь. — Следователь порылся в столе, достал пухлый конверт с фотографиями. — Не убивал…

Он разложил фотографии на столе, и на каждой были запечатлены убитые и растерзанные женщины. Оксана отвела глаза.

— Нет, ты смотри! — Капитан перешел на крик, вскочил, схватил несколько снимков, начал тыкать Оксане в лицо. — Смотри, что твой муженек вытворяет!

Оксана зажмурилась, почувствовала, как к горлу подступил комок, по щекам непроизвольно потекли слезы, она всхлипнула.

— Ага, почувствовала! — торжествовал капитан. — Поздно реветь. Он вернулся за стол, открыл личное дело. — Вот здесь написано, — капитан постучал пальцем по странице, — что ты комсомолка, член бюро факультета, активно участвуешь в общественной жизни, пользуешься уважением студентов и преподавателей. А на самом деле ты знаешь кто?

— Кто? — всхлипнула девушка.

— Сообщница убийцы! И пойдешь на зону, а на зоне с такими, как ты, знаешь что делают? Молчишь? На зоне из тебя сделают подстилку!

Капитан выдержал паузу, добиваясь нужного эффекта от произнесенного, потом продолжил уже почти спокойно:

— В общем, так, выход у тебя один — написать чистосердечное признание.

Он пододвинул Оксане чистый лист и ручку.

— Я не знаю, что писать, — прошептала девушка.

— Правду пиши! Как твой муж готовил убийства, как хвастался перед тобой окровавленными тряпками. Напиши, что он тебе угрожал, говорил, что убьет, если сообщишь куда следует, бил…

— Андрей меня не бил.

— Дура! Пиши, что бил, на суде это будет смягчающим обстоятельством.

Оксана вытерла слезы, взяла ручку, пододвинула к себе лист.

— Вот и молодец, вот и умница! — обрадовался капитан. — Пиши, не буду тебе мешать.

Он взял какую-то папку и вышел из кабинета.

Когда следователь вернулся, Оксана сидела на стуле выпрямившись, бледная, но с сухими глазами. На листе бумаги было всего одно короткое предложение.

— Что это?! — заревел капитан, прочитав.

— Правда, — твердо сказала девушка. — Андрей ни в чем не виноват.

Уверенная в себе, циничная и нагловатая молодая женщина лишь внешне напоминала растерянную и заплаканную девушку, переживающую из-за смерти подруги и пришедшую сутки назад в управление милиции. Только конфеты «Тянучка», которые она засовывала в рот одну за другой, остались прежними. «А ты, оказывается, хорошая актриса, — думал Шастин, глядя на задержанную, — я ведь почти поверил тебе при первой встрече».

Гаврилову взяли в подъезде Клинова в тот момент, когда она пыталась Павла убить. Анна поджидала парня этажом выше и, когда он открывал дверь, сбежала вниз по лестнице и ударила молотком по голове. Только профессиональная реакция боксера спасла Клинова, он успел уклониться, и удар пришелся по плечу. Если бы не приставленные к Павлу оперативники, неизвестно, как бы все закончилось. После удара молотком Клинов мог действовать только одной рукой, а Гаврилова яростно наседала, стремясь довести задуманное до конца. К тому же она оказалась невероятно сильной, скрутить ее удалось только втроем.

При обыске в частном доме, где Гаврилова снимала комнату, нашли принадлежащие Наталье Котовой крестик на порванной серебряной цепочке и значок «Кандидат в мастера спорта СССР». Крестик, как рассказал Шастину тренер сборной, Котова считала приносящим удачу амулетом и всегда перед забегами целовала.

— Я ей говорил, — вздохнул тренер, — не доведет тебя этот крестик до добра. Ты же комсомолка, узнают в Спорткомитете — выпрут из команды, не посмотрят на результаты. И меня по голове не погладят за упущения в воспитательной работе.

Цепочку Гаврилова сорвала, а значок аккуратно отстегнула со спортивной куртки Котовой после убийства. Шастин приготовился к долгому, трудному разговору, но беседа приняла совершенно неожиданное направление.

— Да, я убила эту дуру Котову, — почти сразу призналась задержанная. — А пусть не зазнается: и кандидата в мастера она получила, и в ГДР она едет. Я, между прочим, на тренировках ее обгоняю!

— И вам не жалко подругу по команде? — удивился Шастин. — Человека жизни лишили, себе жизнь испортили.

— Таньку-то? Что ее жалеть? А мне вы ничего не сделаете.

— Почему ты так уверена?

— Потому что мы с вами заключим сговор.

— Что заключим?

— Ну этот, как его, договор, что ли. Вы «Спрут»[53] смотрели? Там комиссар с мафиози договорились.

— Ты имеешь в виду соглашение со следствием?

— Ну да, — обрадовалась Гаврилова, — соглашение. Вы меня еще охранять должны!

— Очень интересно. И в чем будет заключаться наше соглашение?

— Вы меня отпускаете, а я вам фотографию настоящего маньяка даю. И машины, на которой он ездит, с номером.

— Откуда у тебя фотографии?

Оказалось, что недавно Гаврилова гостила в областном центре у тетки и от нечего делать фотографировала все подряд своей новенькой «Сменой»[54]. В день отъезда Гаврилова встала рано, еще не было пяти, собиралась на поезд. Квартира тетки на первом этаже, и подъехавший автомобиль скорой помощи встал прямо под окном. Из машины долго никто не выходил, а потом вышел мужчина без халата и зашел в соседний подъезд. Тетка рассказывала про маньяка, который ездит на скорой помощи и душит девушек розовым шарфиком. Анна подумала — а вдруг это и есть маньяк, и сфотографировала автомобиль и мужчину. Потом побежала на вокзал, а машина еще стояла. На следующий день тетка позвонила в магазин, где Гаврилова работала продавщицей, и рассказала, что в то утро в соседнем подъезде маньяк убил молодую женщину. Гаврилова поняла, что случайно убийцу сфотографировала, но заявлять в милицию не стала, решила ситуацией воспользоваться: Котову убить, а на маньяка все свалить. И Пашку, который от нее нос воротит, заодно наказать. Пленку она проявила и спрятала на всякий случай, вдруг пригодится.

— И что, на фотографии видно лицо мужчины и номер машины?

— Я не печатала, но негативы хорошие, резкие получились.

— Темно же было, в пять утра, — усомнился Шастин.

— Так у меня «ТАСМА» восемьсот единиц! — с гордостью пояснила Гаврилова. — Можно ночью без вспышки снимать. А машина под фонарем стояла.

— Ну хорошо, — сказал Шастин. — У нас, конечно, не Италия, отпустить я тебя не могу, но помощь следствию тебе зачтется. Где фотопленка?

— В моей комнате, в тайнике. Вам не найти, отвезите — покажу…

Начальник городского отдела милиции подполковник Зубатов безнадежно смотрел на надрывающийся аппарат прямой связи с горкомом партии.

— Ну и что я, по-вашему, докладывать должен? — спросил он, обращаясь одновременно к телефону, майору Шастину и понуро сидящему лейтенанту милиции с синяком под глазом.

— Земцов, может, ты с горкомом поговоришь?!

Лейтенант горестно вздохнул.

— Товарищ подполковник…

— Что, товарищ лейтенант? — Зубатов артистически скопировал виноватый тон подчиненного.

— Ну кто же ожидал, что эта ба… женщина…

— Ты должен был ожидать! — загремел подполковник. — У тебя погоны на плечах и фуражка на голове не для того, чтобы девок клеить! Ты зачем с нее наручники снял?

— Так она просила, сказала, что перед соседями не хочет позориться, обещала себя хорошо вести…

— Она обещала хорошо себя вести! — снова передразнил подполковник. — А ты поверил! Ты кому поверил?!

Открылась дверь, в проеме показалась голова дежурного.

— Товарищ…

— Я занят! — рявкнул Зубатов.

— Товарищ подполковник, вам из горкома звонят.

— Знаю.

Дверь закрылась.

— Вот, Полушкин, из-за твоего ротозейства… — Зубатов безнадежно махнул рукой. — Иди, пиши объяснение.

— Аркадий Петрович, — обратился Шастин к хозяину кабинета, когда лейтенант вышел. — Парень, конечно, сглупил, но эта Гаврилова еще та актриса. Такую мне сцену разыграла, когда на Клинова заявлять пришла. Станиславский был бы в восторге.

— Тебе, майор, хорошо быть добреньким, — устало проворчал Зубатов, — ты завтра уедешь, а мне шею будут мылить.

Он показал на вновь зазвонивший телефон.

— Нет, ты только подумай: двоих конвоиров раскидала, лейтенанту под глаз засветила — и деру. А бегает она быстро.

— Так член сборной, — усмехнулся Шастин. — Первый разряд.

— Ладно, иди, я буду отдуваться. — Начальник горотдела потянулся к аппарату. — Поймаем мы эту бегунью, никуда не денется.

— Конечно поймаете, — согласился Шастин.

Но уверенности в его голосе не было.

«Интересно, — думал майор, шагая по коридору, — существует ли на самом деле пленка или Гаврилова все выдумала?»

Шастин не знал, что этот вопрос вскоре заинтересует еще одного человека.

Капитан Скворцов любил свою работу. Особенно в те моменты, когда отработанным движением фокусника он выхватывал из кармана удостоверение и тыкал им в морду собеседнику, наблюдая, как по этой морде пробегает целая гамма чувств: удивление, растерянность, страх… Конечно, случались и отдельные неприятные эпизоды, например, выезды на задержание преступников. Но такое происходило нечасто, да и коллеги к подобным мероприятиям Скворцова старались не привлекать, поскольку по стрельбе он едва дотягивал до норматива, от тренировок по боевому самбо регулярно отлынивал, поднимаясь по лестнице, задыхался уже на втором этаже.

Если бы одноклассникам Юрочки Скворцова сказали, что этот увалень, слабак и жиртрест, когда вырастет, пойдет в уголовный розыск, они бы со смеху померли. Но сам Юрочка всегда знал, что будет милиционером. И не участковым каким-нибудь, а непременно сыщиком, грозой воров и убийц. От армии Юрочка откосил: мамуля, товаровед в центральном универмаге, сделала медицинскую справку с мудреным диагнозом, согласно которому любимый сыночек был вполне здоров, но к службе в вооруженных силах никак не годен. В юридический институт сразу после школы брали неохотно, требовалось либо в армии отслужить, либо трудовой стаж получить. Снова мамуля помогла, договорилась с кем надо. Мамуля надеялась, что после окончания института Юрочка пойдет в адвокаты или прокуроры, очень нужные профессии при ее нервной работе. Но Юрочка уперся, заявил: только в уголовный розыск. Про ОБХСС[55], хорошо знакомую торговым работникам службу, где его маме было бы полезно иметь своего человека, и слышать не хотел. Однако на пути к детской мечте появилось новое препятствие. Неожиданно навредила медицинская справка: Юрочку с мудреным диагнозом в розыск брать отказались. Пришлось подключить дядю, маминого брата, инструктора горкома партии.

Так и стал Юрий Скворцов инспектором уголовного розыска. Сначала в райотделе, потом, опять же не без помощи дяди, в городском управлении. Недавно получил четвертую звезду на погоны. И здесь случилась неприятность — Юрочка потерял табельное оружие. Звезду обмывали в недавно открытом ресторане «Океан», попасть туда просто так с улицы было невозможно, но для коллеги из обэхаэсэс швейцар дверь угодливо распахнул. Столик им накрыли в отдельном кабинете, обслуживали по высшему разряду, директор лично несколько раз заглядывал, спрашивал, всем ли товарищи офицеры довольны. Под крабы, омары, черную икру и фаршированного осетра Юрочка перебрал. И черт его дернул не сдать табельный «Макаров»[56], полученный утром при выезде в составе опергруппы. После кабака коллега затащил плохо соображающего Юрочку на одну квартирку, где работали сестры-близняшки. Что было потом и как он оказался дома, Юрочка не помнил. Утром обнаружил, что наплечная кобура, валяющаяся на полу вместе с кителем с капитанскими погонами, пустая. Поиски и допросы близняшек ничего не дали. Пистолет как в воду канул.

Если бы не дядя и мамины походы с полными сумками в управление милиции, вылетел бы Юрочка из органов за милую душу. А так отделался неполным соответствием. Тоже ничего хорошего, но если устав не нарушать, на службу приходить-уходить вовремя, начальству преданно в глаза смотреть — через год взыскание снимут, и можно с чистой совестью к майорской звезде двигаться.

Однако до истечения заветного годичного срока оставались еще три месяца. Поэтому слова полковника по поводу служебного удостоверения Скворцова больно царапнули. Значит, не забыл начальник историю с пистолетом. И легко может неполное соответствие превратить в полное. Тогда не помогут ни дядины связи, ни мамины сумки. И вылетит капитан Скворцов из рядов советской милиции, как пробка из бутылки шампанского, которым они обмывали звание в тот злополучный вечер. Надо было на шампанском и остановиться, а не полировать сначала коньяком, потом водкой.

«Или признание на стол, или удостоверение», — грозным набатом гремели в ушах Юрочки слова Мурашова. Значит, выбора нет, надо положить на стол признание докторишки. С женой его, студенткой, промашка вышла, упрямая оказалась. Ну так есть другие способы.

Из кабинета Скворцов решил не звонить — мало ли, дошел до телефона-автомата. Набрал знакомый номер, на коммутаторе назвал четыре цифры и услышал хрипловатый, будто простуженный голос. Шурин, брат жены, работал старшим надзирателем в следственном изоляторе. И всегда, по-родственному, готов был помочь. Сам тоже несколько раз помощью Юрочки пользовался. Ну так правильно говорят: «Ты — мне, я — тебе». На том все и держится. Встретиться договорились в пивной недалеко от изолятора. Там для родственника столик придерживали, за ширмой.

Шурин вник в ситуацию с полуслова. Забрал принесенные Скворцовым две бутылки водки и блок заграничных сигарет, деловито осведомился:

— Вопрос будем закрывать окончательно?

— Это как? — не понял Скворцов.

— Ну, напишет сейчас подследственный признание, а на суде потом откажется. И адвокат твое дело в очко сольет.

— Не исключено, — согласился Скворцов, вспомнив поведение Сергеева при задержании и на допросах. — Как ты предлагаешь закрыть окончательно?

— Да просто, — пожал плечами шурин. — Докторишка письменно признается в убийствах и удавится в камере, не сможет дальше жить с таким грузом на совести. Дело закроешь в связи со смертью обвиняемого.

— Пусть будет так, — решил Скворцов. — Только я ничего не знаю.

— Само собой, — усмехнулся шурин. — Но надо добавить. — Он потер большой и указательный пальцы. — На мокруху[57] мой контингент за водку и сигареты не подпишется.

— Сколько?

Шурин взял салфетку, нарисовал трехзначную цифру, подвинул бумажку Скворцову. Капитан, прочитав написанное, крякнул, почесал в затылке.

— Дороговато.

— Зато с гарантией.

Скворцов тяжело вздохнул. Заначка, отложенная для работы по средам и пятницам на конспиративной квартире с агентом, обладателем выдающегося бюста и необузданного темперамента, таяла, как снежная баба в июле.

— Ладно, по рукам, половину до, остальное после.

— Договорились, — не стал спорить шурин.

Начальник отдела по раскрытию умышленных убийств областного управления милиции полковник Мурашов пригласил Знамина к себе в конце рабочего дня. На улице было пасмурно, но свет в кабинете полковник не включил, и лицо его утонуло в тени. Поэтому настроение полковника Знамин оценить не мог. Впрочем, недолго.

— Садись, — сухо бросил Мурашов, указывая на один из стульев у приставного стола.

Знамин сел, ожидая продолжения. Полковник молчал, перебирая лежащие перед ним бумаги. Пауза затягивалась.

— Настучал на меня? — внезапно подавшись вперед, зло спросил Мурашов.

— Не понял, товарищ полковник.

— Да все ты понял, — откинувшись назад, устало произнес Мурашов. — Начальник твой звонил моему начальнику.

— Товарищ полковник, я обязан докладывать руководству о ходе расследования…

— А, перестань, — Мурашов вяло махнул рукой, — настучал…

Теперь молчал Знамин, понимая бессмысленность пререканий.

— Ладно, проехали.

Мурашов нажал кнопку на селекторе:

— Майор, зайди!

Через пару минут дверь кабинета открылась.

— Свет включи, — бросил Мурашов вошедшему.

Щелкнул выключатель, Знамин узнал майора Шастина, привстал, протянул руку. Он искренне обрадовался возвращению этого толкового офицера.

Шастин крепко пожал протянутую руку, получив разрешение начальника, сел, открыл принесенную папку, выложил на стол несколько фотографических отпечатков. Изображение было нечеткое, зернистое, съемка, судя по всему, велась при плохом освещении, через окно на улицу. На снимках были видны машина скорой помощи и мужчина рядом с ней. Фотограф проследил путь мужчины от автомобиля до подъезда дома.

— Это вероятный маньяк, — пояснил Шастин, не дожидаясь вопросов. — Место, дата и время съемки с высокой вероятностью совпадают с местом и временем убийства гражданки Сизовой.

Шастин коротко доложил историю ареста и побега Гавриловой, подозреваемой в двух убийствах в Смирновске.

— Значит, у нашего маньяка появились последователи, — покачал головой Знамин. — Это плохо.

— Пока только один последователь, — возразил Шастин.

— Будем надеяться, что один. Одна. Продолжайте, майор.

— У меня не было уверенности, что фотопленка, о которой Гаврилова рассказала на допросе, реально существует. Но на всякий случай мы провели повторный тщательный обыск и нашли.

— Только пленку или отпечатки? — уточнил Знамин.

— Нашли проявленные негативы. Эксперты не исключают, что с негативов уже делались отпечатки, но мы их не обнаружили. Возможно, Гаврилова спрятала их в другом месте.

Знамин взял снимки, поочередно рассмотрел.

— Улучшить качество нельзя?

— Вытянули все что могли.

На фотографиях не читался номер машины, лицо мужчины было смазано, видно только, что бородатый. Но бороду можно приклеить.

— Не густо, — вздохнул Знамин.

— Согласен, — подтвердил Шастин, — но это явно не Сергеев. Ниже ростом, эксперты утверждают, что от силы сто семьдесят пять сантиметров. Сергеев сто восемьдесят. Шире в плечах и старше. По мнению экспертов, мужчине не менее сорока.

— А как установили время и место съемки?

— Сняли показания с тетки Гавриловой. Та подтвердила, что племянница жила у нее, все время фотографировала. Рано утром в день убийства Сизовой что-то снимала через окно. На вопрос что, ответила — маньяка. Тетка решила тогда, что племянница, как обычно, привирает, есть у нее такая привычка.

— Понятно, — кивнул головой Знамин. — Как планируете Гаврилову искать?

— Стоп! — вмешался Мурашов. — Это не наше дело. Ее в Смирновске потеряли, пусть смирновские и ищут.

— Что-то мне подсказывает, товарищ полковник, что эта деятельная Гаврилова скоро здесь объявится. Если уже не объявилась.

— Вот когда объявится, тогда и будем думать. А пока у нас своих проблем хватает. Маньяк, если верить новой информации, на свободе. Идите, работайте.

— Товарищ полковник. — Знамин поднялся, но покидать кабинет не спешил. — Сергеева надо выпускать.

— Выпустим. Я уже подготовил постановление. Завтра утром выпустим.

— Почему утром, не сейчас? — настаивал Знамин.

— Ты поговорку про мудрое утро слышал? Посидит до утра, ничего с ним не случится. На все формальные процедуры еще часа два понадобится, как он домой будет добираться? Транспорт в это время плохо ходит.

Знамину такая забота о задержанном показалась странной, но он ничего не сказал. Утром так утром.

Предшествующие открыванию тяжелой двери звуки — скрежет замка и лязганье засова — скучающими обитателями камеры воспринимались как третий звонок перед началом киносеанса. Какое-никакое, а развлечение. Вдруг новенького приведут — это самое веселое «кино». Если кого на допрос потащат — тоже волнительно, по возвращении будет что обсудить, о коварстве следаков порассуждать, опытом поделиться. Но, конечно, даже самые безнадежные сидельцы, которых надолго закрыли, втайне надеются услышать обращенное к себе: «На выход с вещами». А вдруг судьба-злодейка ухмыльнулась и менты выпустить решили.

— Сергеев, на выход с вещами! — объявил вошедший конвоир.

Андрей посмотрел на Угрюмого. Тот кивнул: «Я же говорил, что скоро выпустят». И снял ботинок, разглядывая подошву. Напоминал про маляву, что у Сергеева под стелькой спрятана.

Сборы и прощание с сокамерниками времени много не заняли. Через минуту Андрей уже стоял в длинном тюремном коридоре. Здесь ждал второй конвоир.

— Лицом к стене!

Доктора обыскали, впрочем, не очень тщательно, скорее для проформы.

— Руки за спину, пошел!

Андрея повели мимо ряда камер, но не в сторону выхода, расположение которого он знал по вызовам на допросы, а куда-то вглубь и на два этажа ниже.

— Стоять, лицом к стене!

Провернулся замок, лязгнул засов, открылась дверь. Андрея втолкнули внутрь, дверь захлопнулась.

Камера, куда его привели, была меньше предыдущей, всего на шесть постояльцев. Тоже нары в два этажа. Четыре лежанки заняты, две свободны. Одна без матраса, вторая, дальняя от двери, аккуратно заправлена. Явно подготовлена для вновь прибывшего. Посредине стол, привинченный, как уже знал Андрей, к полу. За столом трое азартно играют в карты. Никто на появление Андрея не прореагировал, головы не повернул. И это Сергееву понравилось гораздо меньше, чем «теплая» встреча в первой камере. Четвертый заключенный лежал на нарах, повернувшись к стене, и громко храпел.

— Здравствуйте, — сказал Андрей. Ответа не последовало.

Доктор пожал плечами, подошел к заправленной лежанке, сел, боковым зрением разглядывая сокамерников. За откровенное разглядывание здесь можно было нарваться на серьезные неприятности. Один из картежников — уроженец Кавказа. Судя по внешности и характерному акценту — грузин. Он единственный, кто бросил на доктора взгляд, и во взгляде промелькнуло нечто, похожее на узнавание. Сергееву грузин также показался знакомым, только он не мог вспомнить, где и когда они встречались.

Двое других похожи как братья-близнецы. Низкорослые, узколобые, с жидкими сальными волосиками, гнилыми зубами и многочисленными наколками на руках. Внешне щуплые, но крепкие, быстрые, опасные. Говорят без акцента, лексика однообразная, в основном мат.

Четвертый, спящий, был весьма внушительных габаритов — это единственное, что Андрей пока мог про него сказать.

«Что происходит? — думал доктор. — Зачем меня сюда перевели? Непонятно, но спать сегодня ночью не следует».

От сидящей за столом компании исходила ощутимая угроза…

Он все-таки задремал, а когда в голове завыла сирена, сделал вид, что продолжает спать, только чуть приоткрыл глаза. Над ним нависла массивная тень, толстые пальцы тянулись к горлу. Андрей скатился с койки, под ноги нападавшего. Тот, потеряв равновесие, рухнул на освобожденное доктором место. Андрей подсек ногами кого-то, пытавшегося его пнуть, перекатился и вскочил, пятясь к выходу. Четверо постояльцев наступали, взяв доктора в полукольцо. Слева «близнецы», напротив тот, который пытался схватить за горло, габаритами напомнивший Андрею двустворчатый шкаф из югославского мебельного гарнитура в родительской квартире. Справа грузин. В руке одного «близнеца» заточка[58], другой держал белый электрический шнур, «шкаф» вытянул вперед толстые руки, растопырив пальцы-сардельки. У грузина ничего не было, но правую руку он прятал за спиной. Андрей уже несколько лет занимался в полуподпольной секции карате, однако понимал, что против четырех тертых бандитов его шансы мизерны. Усилием воли подавив приступ паники, продолжая пятиться, он начал искать варианты спасения. «Стучать в дверь, звать на помощь? Но придется повернуться к четверке спиной, чего делать нельзя ни в коем случае. Напасть первым, выбрав главного в рядах противника, как учит тактика уличного боя? Если получится вывести из строя главного, остальные будут деморализованы. Но кто у них главный? Точно не „шкаф“. Один из „близнецов“? Или грузин? Грузин…»

В голове что-то щелкнуло. Андрей расслабил плечи, посмотрел на грузина.

— Как здоровье мамы, Гоча?

Голос не подвел, не сорвался, вопрос прозвучал спокойно, даже обыденно. Грузин остановился, вытаращил глаза.

— Доктор, ты?!

Пару лет назад Андрей первый раз в своей практике сделал трахеостомию. Любящий сын решил угостить маму крабами. У мамы, жительницы горного аула, никогда в жизни крабового мяса не пробовавшей, развился аллергический отек гортани, почти полностью перекрывший дыхательное горло. Когда бригада доктора Сергеева прибыла на место, мама уже была близка к клинической смерти. Андрей под местной анестезией сделал надрез и вставил в трахею женщины канюлю. Пациентку отвезли в больницу, и как после Сергеев узнал, выписалась она вполне здоровой, остался только небольшой шрамик. На бегающего по квартире и ругающегося на русском и грузинском сына Андрей тогда особого внимания не обратил, попросил только не мешать. Когда мама после манипуляций доктора нормально задышала и порозовела, сын бросился целовать Андрею руки, благодарил, называл доктора родным братом, клялся, что он, Гоча, отныне за доктора любого порвет.

Обстановка в камере кардинально изменилась. Теперь Андрея загораживал Гоча. Повернувшись к сокамерникам, он ловко крутил сверкающим ножом, который до этого прятал за спиной, предупреждая, что кто доктора пальцем тронет, того он, Гоча, на мелкие куски порежет.

— Мамой клянусь! — закончил Гоча короткую речь.

Первым отступил «шкаф». Пробормотав что-то на тему «сами разбирайтесь», он вернулся на свою койку, лег, отвернулся к стене и укрылся с головой одеялом.

— Ты что, Кацо? — прошипел один из «близнецов». — Мы же договорились.

— Я все сказал, Серый! — отрезал грузин, продолжая упражнения с ножом. Повинуясь неуловимым движениям, нож теперь перелетал из одной руки в другую.

— Филин будет недоволен, — упорствовал «близнец».

— Срал я на твоего Филина.

— Да что с ним базарить, Серый, — встрял второй «близнец», держащий в руках провод. — Будет тут всякий чернозадый порядки устанавливать.

Держащая нож рука метнулась вперед — и рассекла щеку «близнеца».

— Что ты сказал?! Как ты меня назвал?!

Лезвие уперлось в горло, по щеке потекли струи крови. «Близнец» заверещал, бросился к двери, забарабанил, истошно вопя:

— Помогите! Убивают!!

Дверь распахнулась, в камеру ворвались надзиратели.

«Все-таки прав был Карл Маркс в споре с Гегелем, — думал Андрей, сидя у окна трамвая. — Бытие определяет сознание, а не наоборот. Вот посидел человек неделю в тюрьме, и прежняя унылая картина неожиданно расцвела».

На самом деле город каким был, таким и остался. Но раздражающая весенняя грязь на улицах стала почти незаметной. Серые и скучные панельные пятиэтажки казались чуть ли не дворцами. Облезлые зеленые заборы, воздвигнутые к прошлогоднему визиту кубинской партийной делегации во главе с Фиделем Кастро для сокрытия особо неприглядных мест, заиграли изумрудными красками. Сквозь затянувшие небо тучи пробивалась ослепительная голубизна.

Андрея выпустили под подписку о невыезде. Капитан Скворцов, глядя в сторону, пробормотал что-то похожее на извинения, но тут же предупредил, что еще ничего не закончено. Андрей поехал в общежитие. Надо обрадовать Оксану, переживает, бедная. Ну и помыться, если вода горячая есть. Если нет — холодная сойдет. Андрею казалось, что тюремный запах в него въелся и весь трамвай на него оглядывается и принюхивается.

Надо также решить, искать ли какого-то Черкаса и передавать ему маляву от Угрюмого или нет. Ишь ты — хозяин города! Всего неделю назад Андрей жил совершенно в другом мире и был уверен, что хозяин города — первый секретарь горкома партии. А председатель горисполкома — его правая рука. Андрей знал, конечно, что существует мир криминальный, со своими понятиями и законами. Но это было так далеко, практически на другой планете. И вот теперь он, Андрей Сергеев, квалифицированный врач-невролог, молодой и перспективный заведующий отделением, без пяти минут кандидат медицинских наук, пойдет на поклон к уголовному хозяину города. Да откуда вообще в государстве развитого социализма — именно так назвал страну Генеральный на последнем съезде — взялись уголовные хозяева? Это же у них там, на Западе, расплодились мафиозные бароны и крестные отцы. А у нас как в песне поется: «Кто-то[59], кое-где, порой…» И не более.

Обычно приветливая с Сергеевым вахтерша Мария Ивановна буркнула:

— А нету твоей. — И отвернулась.

На вопрос «где» сказала, не поворачиваясь:

— Мне не докладывает.

Ключей у Андрея с собой не было, он понадеялся, что дома сосед Александр Игоревич, у которого хранились запасные. Сосед оказался дома, поздравил с освобождением, с расспросами лезть не стал, хотя видно было по глазам, что хотел бы, выдал ключи. Про Оксану объяснил, что та в последние дни здесь не живет, забегает узнать, не вернулся ли муж, и уходит.

«Наверное, у мамы или у Коли», — решил Андрей.

Он помылся — горячая вода была. Достал из неприкосновенного запаса последнюю банку привезенного из Ленинграда растворимого кофе, выпил две чашки. И поехал разыскивать неведомого Черкаса. Не очень верил в его помощь, но надо было что-то делать, а другие варианты пока в голову не приходили.

Черкас, как объяснил Угрюмый, жил в частном доме по улице Сварщиков.

— Номера я не знаю, но ты сразу поймешь…

Андрей, хоть и проработал на скорой более пяти лет, про улицу Сварщиков услышал впервые. Поэтому позвонил из телефона-автомата в диспетчерскую. Улица оказалась в цыганском поселке. Место неприятное, по вечерам сюда лучше не соваться. Но пока день, можно рискнуть. После недельного заключения многие прежние страхи казались Андрею детскими.

Добираться до поселка нужно было на двух автобусах с пересадкой. По дороге Сергеев продумывал, как лучше построить разговор, но так ничего и не придумал. Решил действовать по ситуации.

Дом, а точнее двухэтажный каменный особняк, обнесенный высоким кирпичным забором с натянутой поверх колючей проволокой, он действительно узнал сразу. Дворец Черкаса выделялся среди деревянных одноэтажных домишек обитателей поселка, как сверкающая начальственная «Чайка» среди замызганных личных малолитражек. Стоял дом на пригорке, особняком от прочих строений. Андрей читал в каком-то детективе, кажется, у Леонова, что воры в законе должны жить скромно. На Черкаса, видимо, это правило не распространялось.

Железные ворота особняка оказались наглухо запертыми. Никакой калитки со звонком Андрей не обнаружил.

«Как они внутрь-то попадают?» — недоумевал он. Постучал кулаком в ворота. В ответ со двора раздался глухой собачий лай. И больше ничего. Никто не вышел поинтересоваться, кто и зачем стучит. Андрей решил обойти строение вокруг, вдруг есть другой вход. Он прошел вдоль забора, повернул за угол. Выросшие словно из-под земли две фигуры в темном прижали его к стене. Острое лезвие царапнуло шею.

— Что ты тут вынюхиваешь?

В начале апреля по ночам еще подмораживает, но днем на солнышке температура порой поднимается до двадцати и выше. У берез начинают набухать почки, самое время собирать сок.

Ветеран внутренних войск на пенсии Федор Осипович Карданцев выкатил из гаража своего железного коня — мотоцикл «Урал» с коляской, проверил, достаточно ли в баке топлива, открыл бензокран, вытянул до упора рычажок подсоса, подождал немного для верности и резко надавил ногой на педаль ножного стартера, следя, чтобы подошва кирзача[60] не соскользнула, не то возвратная пружина так рычагом по коленке пнет, что искры из глаз. На бесплатное представление явились двое мальчишек, тут же забившие на спор, с какого раза заведется мотор. Было начало первого, значит, школу прогуливали. Федор Осипович шуганул пацанов и продолжил лягать стартер. Раза с пятнадцатого мотоцикл затарахтел. Карданцев несколько раз газанул и скинул обороты, дожидаясь, пока движок заработает ровно.

Встал сегодня Федор Осипович по старой привычке в шесть утра, но торопиться резона не было. Сбор березового сока, это вам не рыбалка, на которой чем раньше снасти закинешь, тем богаче улов. Здесь правила другие. Надо выждать, пока деревья хорошенько прогреются, тогда и сок бодрее потечет. Поэтому Федор Осипович не спеша позавтракал, послушал новости по первой программе радио. К телевизору Карданцев не привык, не было на зонах, где он служебную лямку тянул, таких развлечений, разве что у начальника колонии и замполита. К тому же, говорят, в телевизорах лампы взрываются. После завтрака уселся Карданцев в любимое кресло с кружкой крепкого чая и газетами. Читал ветеран только центральную прессу: «Правду», «Известия», «Красную звезду». Местным газетенкам не доверял. Время позволило дочитать и последний номер толстых «Аргументов и фактов». Полезная газета, жалко только два раза в месяц выходит[61]. Ближе к двенадцати Федор Осипович начал собираться. Взял три банки, по три литра каждая, больше ему сока не надо. А три литра для большого дерева — не потеря. Оделся потеплее: на мотоцикле — не на машине ехать, чем быстрее, тем холоднее. Да и ждать, пока сок наберется, тоже не в теплом помещении.

Железный гараж три на шесть метров стоял у Карданцева под окном на зависть соседям-автомобилистам, добирающимся к своим малолитражкам на тридцать первом автобусе до конечной. Все законно, разрешение на установку во дворе Карданцеву в исполкоме выдали, по заслугам, как ветерану. А вот за какие заслуги, скажите на милость, директору гастронома из второго подъезда, поставившему свой гараж рядом, разрешение оформили? Якобы по инвалидности. А какой он инвалид? Морда шире плеч, от жира лоснится, скоро хряснет. По плацу бы его погонять, отжиматься-подтягиваться заставить, сразу про инвалидность забудет.

Погрузив поклажу в коляску и прикрыв попоной, Федор Осипович натянул на голову поверх шерстяной вязаной шапочки танкистский шлем, кряхтя, взгромоздился на сиденье и выехал со двора. Было у ветерана любимое место для сбора сока — тринадцатый километр московского тракта, березовая рощица на пригорке, рядом с дорогой, на солнечной стороне. Приезжал сюда Федор Осипович из года в год и никогда порожняком не возвращался.

Оставив мотоцикл на обочине, пошел Карданцев к давно облюбованной высоченной березе, обходя остатки зимних сугробов. Береза приветливо пошумела голыми ветками. Почки, как и ожидал Карданцев, уже набухли. Федор Осипович похлопал дерево по стволу. Береза отозвалась низким гулом. Сапожным ножом[62] ветеран зачистил участок коры от шероховатостей и коловоротом[63] просверлил отверстие на уровне груди на пять сантиметров в глубину. Вставил в отверстие жестяной желобок и установил внизу банку. Сок пошел сразу бодрой струйкой. Часа за два наберется, прикинул Карданцев и направился к другому дереву.

Вторая береза росла на краю неглубокого овражка, и снег около нее еще не полностью растаял. Поэтому Федор Осипович шел медленно, мелкими шажками, чтобы в яму не угодить. Смотрел, выбирая дорогу, под ноги, а когда случайно бросил взгляд в овражек, понял, что сбор сока на сегодня отменяется. Потому как из прикрытого ветками холмика на дне овражка торчали ноги в мужских ботинках. Мертвяков Федор Осипович не боялся — навидался за годы службы, поэтому осторожно спустился по склону. Сначала думал, что «подснежник», но когда откинул ветки, увидел, что труп совсем свежий. Молодой парень, хорошо одетый, в очках. Одно стекло треснуло. Одежда городская, в лесу такую не носят. Явно не за соком приходил. И не оступился, не сломал шею. Горло перерезано от уха до уха чем-то острым, края ровные. Крови почти нет, значит, не здесь зарезали горемыку.

Мелькнула у Федора Осиповича мыслишка оставить все как есть, забрать банку и уехать подобру-поздорову. Но не позволили въевшиеся за годы службы рефлексы. Карданцев сноровисто обыскал убитого, нашел ключи, видимо, от квартиры и удостоверение на имя Сергеева Андрея Леонидовича, заведующего отделением скорой медицинской помощи.

После неудачи с похищением Галкина расследование зашло в тупик. Оксана думала, что ее задержание и конвоирование на допрос в управление милиции как-то связаны с исчезновением артиста. Но противный капитан про Галкина даже не упомянул, а Оксана так была возмущена происходящим, что плохо соображала и про двойника Андрея ничего не рассказала. А может, и к лучшему, что не рассказала: еще неизвестно, как бы капитан это повернул.

После неудачной засады у театра они всей командой поехали к Николаю и до глубокой ночи обсуждали, думали, что делать дальше, но так ни к чему и не пришли. Жалко, что нельзя с Андреем посоветоваться, он бы что-нибудь придумал.

После ареста мужа друзья забрали Оксану к себе. Она не возражала, ночевать одной в пустой комнате, в которой бесцеремонно похозяйничали чужие люди во время обыска, было неприятно. Но каждый день она заезжала в общежитие — проверить, не вернулся ли Андрей. Никакой информации о ходе официального следствия у Оксаны не было, свиданий с мужем ей не разрешили. Первые дни Оксана была уверена: вот-вот все разрешится, в милиции разберутся и Андрея отпустят. Но после устроенного капитаном допроса она совсем упала духом. Никто ни в чем разбираться не собирается. Больше всего хотелось лечь, свернуться калачиком, укрыться с головой одеялом и лежать так, пока все не кончится, хоть до самой смерти. Но нельзя, Андрей так никогда бы не поступил, ее бы не бросил, боролся бы до конца. И она будет бороться, только пока не знает как.

После института Оксана опять поехала в общежитие. Сегодня у нее появилось предчувствие — что-то произойдет. Она не могла понять — плохое или хорошее, но непременно должно случиться. Андрей всегда верил в ее предчувствия, даже ласково называл зеленоглазой ведьмочкой.

Дежурившая на проходной Мария Ивановна как-то странно посмотрела на Оксану и буркнула:

— Твой заходил.

— Андрей?! Он дома?

Вахтерша не удостоила Оксану ответом, но девушка его и не ждала. Побежала вверх по лестнице, игнорируя лифт и перепрыгивая через ступени. На шестом этаже сердце готово было выпрыгнуть из груди. Оксана влетела в общий блок, дернула дверь своей комнаты. Та оказалась запертой. Пока рылась в сумочке, ища ключи, открылась соседняя дверь, вышел сосед Анатолий Игоревич.

— Андрей ушел, — сообщил он.

— Его отпустили? Он приходил? Ушел? Куда, зачем?

Сосед подтвердил, что Андрея отпустили, он заходил, но ненадолго. Сильно нервничал и куда-то торопился.

Оксана отыскала наконец ключи, дрожащей рукой отперла замок, зашла в комнату. Андрея не было. По оставленной в ванне грязной одежде и кружке на столе Оксана поняла, что муж переоделся и выпил кофе. Потом куда-то ушел. В магазин? К Николаю? На скорую? И почему нервничал?

В растерянности Оксана присела к столу, соображая, что теперь делать, где искать мужа. Как плохо, что нет телефона — ни позвонить, ни посоветоваться. Оксана поняла, что не может оставаться на месте, хотелось немедленно встать, куда-то бежать. Девушка не могла понять, что ее так беспокоит. Андрея отпустили, и это очень хорошая новость. Она ждала сегодня новостей. Почему же так тревожно на душе?

В дверь громко постучали. Оксана бросилась открывать. На площадке стоял незнакомый сержант милиции.

— Сергеев Андрей Леонидович здесь проживает?

— Да, но его нет дома.

— А вы кем ему приходитесь?

— Жена.

— Вам нужно проехать с нами.

— Куда? Зачем?

— В морг, на опознание…

Прудков шел по тропинке, проложенной желающими сократить путь от кладбища до трамвайной остановки. Голова немного кружилась. Правой рукой экс-капитан зажимал бок, из-под ладони сочилась кровь. В левой он держал пистолет. «В трамвай в таком виде не сунешься, тем более в форме, — думал Прудков. — Зацепил-таки подполковник. Недаром в ориентировке „особо опасен“ указано. Ничего, гаду тоже минимум две пули достались».

Сзади послышались тяжелые шаги. Прудков обернулся. Его догонял необъятных размеров толстяк. Видно было, что быстрая ходьба толстяку дается с трудом. Задыхаясь, он тяжело хватал и со свистом выпускал воздух. Раскрасневшиеся толстые щеки тряслись в такт шагам. Маленькие глазки спрятались в складках жира. «Наверное, на трамвай торопится». — Прудков сделал шаг в сторону, пропуская.

Натренированное за годы службы в армии и уголовном розыске чувство опасности завыло сиреной. Если бы не ранение, Прудков успел бы перехватить стремительно вылетевшую руку с ножом. В груди взорвалась острая боль. Теряя сознание, он дважды нажал на курок.

Очнулся Прудков в медсанчасти следственного изолятора КГБ.

— Повезло тебе, мужик, — сказал делавший перевязки хирург. — Дважды на том свете побывал. Видел там что-нибудь?

— Как это — на том свете? — удивился Прудков.

— Остановка сердца, клиническая смерть. Слышал о такой?

— Доводилось.

— Чудом обратно тебя вернули. Ты у нас чемпион!

— Это как?

— А так, до тебя никто так долго там не находился. Из тех, кто вернулся, конечно. Ну так что видел-то, расскажи?

— Так вроде ничего не видел.

— Жаль, некоторые интересные вещи рассказывают. Но ты, считай, в рубашке родился. Если бы лезвие чуть правее прошло, мы бы с тобой сейчас не разговаривали…

Потом, во время многочасовых изматывающих допросов, Прудков не раз вспоминал слова хирурга и жалел, что лезвие не прошло чуть правее. Но по поводу везения доктор был прав. Показания экс-капитана милиции, доверенного человека Счетовода, оказались для следствия настолько важны, что с ним заключили соглашение.

— Как же ты, герой-пограничник, награжденный Родиной медалью «За боевые заслуги», докатился до жизни такой?[64] — спросил допрашивающий Прудкова майор, угостив сигаретой. — Связался не только с цеховиками, но еще и с настоящими бандитами. Теперь тебе знаешь что светит?

— Догадываюсь, — ответил Прудков, затягиваясь.

— Догадывается он, — нехорошо ухмыльнулся майор. — Пятнадчик, это если повезет, а скорее всего, «вышка».

— Что сделано, того не воротишь, — пожал плечами Прудков.

— Ишь ты, философ! — Майор наклонился почти вплотную и тихо сказал: — Есть у тебя шанс, философ, сухим из воды выйти. Если правильно себя вести будешь.

Прудков тогда не очень-то майору поверил, не было у него доверия к конторским. Но вел себя правильно, то есть рассказал все, что знал и о чем только догадывался. Потому что после гибели шефа ничего с бывшими подельниками его не связывало. «Не выпустят, конечно, — думал экс-капитан, — но, может, хоть к стенке не поставят или срок скостят».

После завершения следствия дело Прудкова из материалов изъяли, и вместо пятнашки строгого, а то и «вышки» он, совершенно для себя неожиданно, оказался на свободе.

Оксана не видела, куда ее везут. Она не плакала, по крайней мере старалась не плакать, но застилающие глаза слезы мешали разглядеть дорогу. Только выйдя из машины, она узнала морг больницы скорой медицинской помощи.

«Нам же надо в судебный морг, — подумала Оксана, — они ошиблись, привезли не туда. И вообще все происходящее — нелепая, ужасная ошибка!» Потом девушка вспомнила, что иногда сюда тоже доставляют неопознанные тела.

— Пойдемте. — Милицейский сержант взял ее под локоть. Голову словно сдавил тяжелый железный обруч. Неужели сейчас, в холодном зале хранилища, среди безжизненных тел с бирками на пальцах ног она увидит Андрея?

Оксана не раз бывала здесь во время практики в институте и вместе с Андреем, когда они ходили на вскрытия. Хорошо знала Оксана и заведующего моргом Марка Рыжакова, колоритного рыжебородого гиганта, бывшего штангиста, потомственного «русака», всю жизнь прожившего в городе С., самостоятельно выучившего армянский язык и профессионально переводившего армянских поэтов на русский. Они приятельствовали, Андрей часто заглядывал в морг по вечерам послушать стихи, поиграть в шахматы, продегустировать армянский коньяк, запасы которого у Рыжакова были неисчерпаемы. В последнее время с Андреем приходила Оксана. Она ждала, что сейчас на крыльцо выйдет Марк, улыбнется ей, обнимет, скажет своим рокочущим басом: «Успокойся, девочка, нет там твоего Андрея, он жив и здоров».

Но на крыльце появился незнакомый патологоанатом в грязном и мятом халате, спросил, не нужен ли Оксане нашатырь, и, не дослушав ответ, повернулся, пошел в хранилище, пригласив следовать за ним.

«Успокойся, — шептала себе Оксана, шагая за патологоанатомом, — это ошибка, с Андреем все в порядке».

Они зашли в зал, вспыхнул яркий свет. Оксана непроизвольно зажмурилась. Ее взяли за руку, провели куда-то.

— Откройте глаза, — прозвучал требовательный голос.

Оксана послушно открыла глаза, охнула. Ее усадили. Оксана закрыла лицо руками и, уже не сдерживаясь, заплакала. К носу поднесли ватку с нашатырем. Оксана чихнула, отрицательно замотала головой.

— Не надо, пожалуйста.

— Вы узнали потерпевшего? — спросил сопровождавший ее сержант.

— Да.

— Это ваш муж?

— Нет.

— Вы знаете этого человека?

— Да.

— Кто это?

— Артист Театра юного зрителя Михаил Галкин.

— Откуда вы его знаете? — задал следующий вопрос сержант после некоторой паузы.

— В театре видела.

— А почему плачете, если это не ваш муж?

— От радости.

Оксане дали расписаться в протоколе опознания и отпустили. Предложили подвезти домой, но она отказалась. Выйдя на крыльцо морга, Оксана осторожно спустилась по ступенькам. Ее пошатывало. С трудом дойдя до скверика напротив, девушка бессильно села на скамейку, зажала руки между колен. Ее знобило, как при высокой температуре…

Недельное пребывание в камере научило Андрея правилам поведения в мире людей, не признающих законов советского общества. Поэтому он не стал хватать и выкручивать державшую нож руку, одновременно пиная противника под колено. Просто застыл, скосил глаза на лезвие и сказал как можно спокойнее:

— У меня малява к Черкасу от Угрюмого.

Его быстро, но весьма тщательно обыскали.

— Где малява? — спросил один из бандитов, видимо, главный.

Андрей попытался нагнуться, чтобы снять ботинок, но ему не позволили.

— Не дергайся, — угрожающе прошипел бандит с ножом. — Где?

— В правом ботинке под стелькой.

Ботинок сняли, извлекли свернутую трубочкой бумажку. Главный отошел в сторону, прочитал, вернулся.

— Отпусти его, Гвоздь.

Названный Гвоздем оскалился, неуловимым движением убрал нож и отодвинулся в сторону.

— Так ты лепило? — продолжил разговор первый бандит.

— Лепило, — подтвердил Андрей.

— Это хорошо, поедешь с нами.

— Куда?

— В больницу. Черкаса вчера на скорой увезли, сердце прихватило. Там порядки хуже, чем на зоне. Нас не пускают. Ты лепило, тебя пустят. Надо Черкасу кое-что передать.

— Если он в реанимации, передачу не примут.

— На словах передать сможешь?

— Смогу, если ваш Черкас в сознании.

Бандиты расхохотались.

— Ты, лепило, Черкаса не знаешь! Он даже в гробу в сознании будет…

Замызганный «жигуленок» лихо развернулся у входа в приемный покой больницы скорой медицинской помощи. Андрей вышел и с наслаждением расправил плечи. В машине он сидел на заднем сиденье, зажатый между Гвоздем и бандитом по кличке Бульдозер. Габариты последнего вполне соответствовали кличке, поэтому Андрей не мог ни пошевелиться, ни вдохнуть полной грудью. Главный бандит, правая рука Черкаса, которого другие уважительно звали Чистый, сидел рядом с водителем. Он протянул Андрею откуда-то взявшийся белый халат.

— Черкасу скажешь: Череп откинулся. Запомнил? Повтори.

Андрей послушно повторил.

— Хорошо, скажешь, что Чистый указивок ждет.

Халат оказался коротковатым и широким в плечах, но в целом Андрей в нем выглядел вполне пристойно. В приемнике Сергеев подошел к знакомому дежурному доктору, спросил, где лежит поступивший вчера по скорой пациент Пузиков. Такая вот несолидная гражданская фамилия оказалась у грозного Черкаса. Доктор просмотрел журнал.

— В гастроэнтерологии, триста вторая палата.

Андрей поднялся на третий этаж. Знакомые больничные коридоры, приветливо здоровающиеся врачи и медсестры, даже неповторимый больничный запах — смесь слегка подгоревшей каши, кислых щей и хлорки — подействовали успокаивающе. Андрей только сейчас понял, в каком нервном напряжении он находился все последние дни.

Заведующий отделением гастроэнтерологии просматривал истории у себя в кабинете.

— Что привело в наши пенаты коллегу со скорой? — добродушно спросил он. — Ваших инсультников у нас вроде нет.

— Пузикова вчера к вам закинули.

— Пузиков? — удивился заведующий. — Есть такой, с ног до головы разрисованный. Острый панкреатит. Тебе-то он кем приходится?

— Да никем. — Андрей не стал углубляться в подробности. — Родственники попросили узнать. Они думают, инфаркт.

Заведующий рассмеялся.

— Нет, мотор у него пока крепкий. А вот поджелудочная не выдержала.

— Чего не выдержала?

— Убийственного сочетания копченого сала с чесноком перцовки. Если хочешь поджелудочную посадить — самый верный рецепт.

— Понятно. Поговорить с ним можно?

— Да пожалуйста, он в триста второй, одноместной.

— Одноместной? — удивился Андрей.

— Да, вчера главный распорядился положить в одноместную. Ему позвонил кто-то сверху. Представляешь, главного из кровати во втором часу ночи выдернули…

«А еще говорят, что у нас коррупции нет, — думал Андрей, направляясь в палату. — За воровского начальника кто-то сверху попросил, главного врача посреди ночи разбудили. А одноместных палат в больнице — на одной руке пальцев пересчитать хватит».

Если бы не татуировки, Андрей решил бы, что ошибся палатой. На кровати сидел, ссутулив худые плечи, голый по пояс щуплый мужичонка с землистого цвета лицом и впалыми, заросшими седой щетиной щеками. В руках у мужичонки был знакомый Андрею с детства журнал с картинками «Мурзилка». Правда, сам Андрей в последний раз открывал этот журнал лет в тринадцать.

Когда Сергеев зашел в палату, мужичонка поднял голову и посмотрел вошедшему в глаза. Только теперь Андрей убедился, что перед ним действительно тот самый Черкас, грозный вор в законе, держащий уголовный мир города железной рукой. Такой взгляд не подделать. Таким взгляд становится после многих лет смертельной борьбы за выживание и лидерство.

Впрочем, Черкас не стал долго Сергеева разглядывать. Спросил тихим, хрипловатым голосом:

— Что вам, доктор?

Ничего особо интересного или нового Андрей у вора не узнал. Прочитав маляву Угрюмого и выслушав послание от Чистого, Черкас не стал упираться и, как показалось Андрею, искренне рассказал все, что знал о маньяке.

— Человечек этот не наш, залетный, — задумчиво говорил вор, не выпуская из рук журнал. — На контакт с братвой и цеховиками не выходил. Сало, который девочек привокзальных работает, докладывал, что клиент из новых интересовался адресами девочек. Клиенту хотели объяснить по-хорошему, что такие вопросы задавать нельзя, но он отшлепал ребят, которых Сало послал, как котят, и смылся.

— А как выглядел клиент?

Черкас пожал худыми плечами.

— Да никак. Среднего роста, крепкий, бородатый. Но бороду приклеить можно. В драках не новичок, может, мент бывший или десантник какой. Но не наш, не вор, срок не мотал, не расписан.

Зашла медсестра с капельницей. Сергеев собрался уходить.

— Подожди, — остановил его Черкас, — вижу, ты лепило правильный, раз Угрюмый за тебя просит. Я вот что думаю. Ты присмотрись к тем, кто около тебя крутится. Хорошо присмотрись. Кто-то очень близко к тебе подобрался и большой зуб на тебя имеет.

— Присмотрюсь, — пообещал Андрей. — Чистому что сказать?

— Скажи, чтобы встретили горемычного с полным уважением. Так и скажи: встретить с полным уважением.

От мазнувшего по лицу взгляда вора на Андрея повеяло могильным холодом. Он зябко поежился и поспешил покинуть палату.

Выйдя из больницы, Андрей передал Чистому указание Черкаса, отказался от предложения подбросить до дома и пошел пешком, размышляя над словами вора.

«Кто-то очень близко к тебе подобрался…»

Самыми близкими людьми, кроме родителей, конечно, для Андрея были Оксана, Николай и Марина. Его жена, его друзья. Он их любит, он им верит. Они не могут предать. Тогда кто?

Дорога из больничного городка шла мимо морга.

«Зайти к Марку, посоветоваться, выпить коньяку?»

Коньяк бы точно не помешал. Андрей вдруг почувствовал, что замерз. Зря он не согласился, чтобы его подбросили до дома. Хотя снова садиться в машину к бандитам очень не хотелось.

«Марк же говорил, что едет на неделю в Ереван. Там выходит его сборник переводов. Значит, коньяк и дружеский совет отпадают».

Одинокая сгорбленная фигурка на скамейке показалась до боли знакомой. Андрей тихонько подошел сзади, закрыл ладонями глаза девушки.

— Угадай, кто это, — прошептал он, наклонившись и уткнувшись носом в каштановый завиток волос.

Оксана сжала его ладони холодными руками.

— Андрюша… Андрюшенька, — шептала она, — я думала… они сказали… опознать в морге…

Щеки девушки были мокрыми, худенькие плечики подрагивали.

— Пойдем домой, — тихо сказал Андрей.

— Пойдем, — кивнула Оксана.

— Тело Михаила Егоровича Галкина, пятьдесят третьего года рождения, студента четвертого курса театрального училища, артиста Театра юного зрителя, зарегистрированного по адресу: Тургенева, четыре, квартира двенадцать, у гражданской жены Людмилы Игоревны Кашиной, сорок третьего года рождения, обнаружено на тринадцатом километре Московского тракта в ста пятидесяти метрах от дороги. Причина смерти — несовместимое с жизнью ранение шеи острым режущим предметом с повреждением дыхательных путей и крупных сосудов…

Доклад об обстоятельствах смерти студента-артиста на совещании в кабинете начальника отдела по раскрытию умышленных убийств подполковник Знамин слушал невнимательно. Он уже успел ознакомиться и с протоколом осмотра места происшествия, и с протоколом вскрытия. Внешнее сходство Галкина с Сергеевым было поразительным, немудрено, что свидетели единодушно указали на доктора во время процедуры опознания. На убитом оказался вельветовый пиджак, похищенный из комнаты Сергеева. В кармане пиджака — удостоверение на имя заведующего отделением скорой медицинской помощи Сергеева Андрея Леонидовича.

«Вопрос, — размышлял Знамин, — может ли Галкин быть тем самым терроризирующим город маньяком? Маловероятно. Потому что следом возникает второй вопрос — кто его убил? Родственник или близкий погибших женщин, каким-то образом маньяка вычисливший? Народный мститель? Это скорее из области литературных детективов, не из реальной жизни. А вот версия: маньяк убрал ставшего опасным или неуправляемым помощника — вполне реальна. За одним минусом. У маньяков не бывает помощников, они одиночки. Но во-первых, из каждого правила есть исключения. Во-вторых, не ты ли сам высказывал сомнения в мотивах действий убийцы? Уж слишком старается убийца подставить Сергеева. Не это ли цель, а ненависть к Сергееву — основной мотив? Тогда несчастные женщины — лишь средство достижения цели».

— А ты, подполковник, что думаешь?

Знамин увидел обращенный на него требовательный взгляд хозяина кабинета.

— Думаю, товарищ полковник, что Галкин крутился около адресов убитых женщин, изображая Сергеева, по заданию маньяка. Сам он убийств не совершал. Когда мы Сергеева задержали, Галкин стал для маньяка не нужен, даже опасен. Маньяк его ликвидировал.

— Мы же отпустили Сергеева.

— Исходя из протокола вскрытия, убийство Галкина произошло, когда Сергеев находился в следственном изоляторе. И потом, маньяк еще может не знать, что мы доктора выпустили.

— Ты же нас убеждал, что маньяки — одиночки. А у нашего, получается, пособник был?

— Да, товарищ полковник, я утверждаю и продолжаю утверждать, что маньяки, как правило, совершают преступления в одиночку. Это подтверждено результатами расследований серийных преступлений и у нас, и за рубежом.

— Что же, наш маньяк особенный?

— Совершенно верно, товарищ полковник. В нашем случае маньяк, если можно так выразиться, не настоящий. Кто-то имитирует ростовского Потрошителя с целью подставить Сергеева. Преступника следует искать в прошлом Сергеева.

— Разрешите, товарищ полковник? — поднялся майор Шастин.

— Валяй, майор.

— Я посмотрел старые дела. В семьдесят девятом с помощью Сергеева была разоблачена местная банда цеховиков. Один из членов банды, бывший капитан милиции Прудков, выжил после серьезного ранения и сотрудничал со следствием, которое вел Комитет. С помощью Прудкова удалось выйти на московское руководство «меховой мафии». После окончания следствия материалы на Прудкова из дела изъяли, дело на Прудкова закрыли, его по-тихому отпустили. Бывший член банды вполне мог затаить обиду: фактически по вине Сергеева рухнуло отлаженное предприятие, приносящее хороший доход. Прудков устроился водителем на скорую помощь, в отделение Сергеева, втерся к нему в доверие. Может пользоваться машинами скорой помощи. Внешне походит на мужчину с фотографий, сделанных сбежавшей Гавриловой: сорок два года, среднего роста, бородатый.

— Ну так бери его и допрашивай.

— Товарищ полковник, — вмешался Знамин, — я тоже смотрел дело, не похож Прудков на маньяка, не тот психотип.

— Опять ты со своим психотипом, — поморщился Мурашов.

— Герой-пограничник, наш бывший коллега, — продолжил Знамин, проигнорировав замечание полковника, — хоть и уволенный за превышение полномочий, но склонности к насилию не проявлял, такие зверские убийства не вяжутся с психологическими установками его личности.

— Так он же перенес клиническую смерть! — Капитан Скворцов вскочил, поймав разрешающий кивок полковника.

Капитан уже давно ерзал на стуле, ожидая возможности проявить себя, сказать что-нибудь умное, что понравится начальнику, нетерпеливо тянул руку, словно школьник на первой парте.

— Мне знакомый доктор рассказывал, — заторопился Скворцов, опасаясь, что его прервут, — после клинической смерти люди меняются, у них это… от недостатка кислорода голова повреждается. Один мужик, вроде нормальный, после клинической смерти семью топором изрубил и сам повесился…

Довольный собой, капитан сел. Полковник ему одобрительно кивнул! После истории с Сергеевым, когда тот так и не подписал признание, начальник не привел в исполнение свою угрозу: дядя все-таки замолвил словечко за племянника. Но в столе у Мурашова, в верхнем ящике, теперь лежал рапорт об увольнении по собственному желанию, собственноручно написанный Скворцовым. И когда полковник на этом рапорте дату поставит, одному Богу, которого нет, известно. Так что старался теперь Скворцов не на шутку, буквально лез из кожи вон.

Мурашов вопросительно посмотрел на Знамина.

— Да, товарищ полковник, факты изменения личности после перенесенной клинической смерти, а также после длительных операций с остановкой кровообращения известны и описаны. Не столь радикальные, как нам капитан поведал, но описаны. Но Прудков во время следствия вел себя адекватно и после освобождения никаких отклонений не проявлял.

— Это нам не известно, проявлял или нет, — проворчал полковник. — Установите за Прудковым наблюдение. Как ведет себя Сергеев после освобождения?

— По данным службы наружного наблюдения, встречался в больнице с криминальным авторитетом Черкасом.

— Зачем?

— Точно установить не удалось, но делавшая капельницу медсестра утверждает, что они обсуждали какого-то маньяка.

— Может, мы поторопились с освобождением? Что бы вы мне тут ни говорили, а не верю я этому доктору. Глаз с него не спускать. Скворцов, лично отвечаешь!

Полковник выдвинул и снова задвинул верхний ящик стола.

Если природа и обделила Анну Гаврилову красивой внешностью и быстрыми ногами (как у Таньки Котовой, бравшей один кубок за другим и всегда окруженной поклонниками), не дала ей ум и крутые сиськи (как Зойке Артамоновой, легко щелкавшей задачки по математике и шлепавшей по рукам нахалов, которые тянулись к ее буферам), зато с избытком одарила упрямством и упорством, переходящими в упертость. Тренер сборной так и говорил: «Таланта у тебя, Анка, на грош, зато упорства с избытком. То, что другие талантом возьмут, ты — своей упертой задницей».

Убежать от милиционеров оказалось делом несложным. Задница у Гавриловой была не только упертая, но еще и литая, как пушечное ядро. Приемом «взять на бедро» она владела в совершенстве. Боднув лейтенанта головой в живот и раскидав пятой точкой сопровождающих оперов, она показала такой спурт, что тренер десять раз подумал бы, есть у Гавриловой талант или нет.

Дальше Анна действовала словно по давно разработанному плану. На вокзал и автостанцию не пошла, не дура. Легкой рысью, дворами и закоулками выбежала из города на тракт, идущий в областной центр. Обошла лесом пункт ГАИ и тормознула грузовик. Сердобольному дядьке-шоферу наплела с три короба про больную тетку, которую срочно проведать нужно, и с комфортом доехала. Дядька еще чаем и бутерами с колбасой угостил. Не доезжая поста, что на въезде в город, вышла, дядьке сказала, что ей напрямик через лес быстрее. Ни к какой тетке конечно же не пошла, там ее уже, поди, мильтоны дожидаются. Ну и пусть дожидаются, если больше делать нечего. Отправилась к подруге, тоже бывшей детдомовке. Подруга работала на камвольном комбинате и жила в общежитии, в отдельной комнате, как передовик производства. Правда, удобства были на этаже, и душ один на всю общагу. Но не страшно, Гаврилова удобствами не избалована. Детдом тоже не санаторий. Не всем же так везет, как домашней Таньке Котовой. У той и папаша директор завода с персональной «Волгой», и квартира трехкомнатная с ванной-сортиром, и жених красавец, и поездка в ГДР. Только вот ведь незадача, вместо свадьбы и заграницы — грызут Таньку черви могильные. А она, Гаврилова, жива-здорова. Теперь и думайте, кому в жизни больше повезло. А то, что милиция ищет, — плевать. Поищет и перестанет. Тем более есть у Гавриловой одно важное дело. Если все получится — совсем другая жизнь настанет.

Пару лет назад прочитала Анна в «Советском экране» про американскую бандитскую парочку. Бонни и Клайд их звали. Знаменитая парочка, про них даже кино сняли. У нас, конечно, не показывали. Вот жизнь была: и деньги, и слава, и приключения. И погибли вместе, отстреливаясь от полицейских. Погибать, конечно, не обязательно, если голову на плечах иметь. Потом, наши мильтоны не американские полицейские. Это те, чуть что, пуляют. А наши должны сначала сказать: «Стой, стрелять буду», после в воздух выстрелить и только тогда уже в преступника. Про это по телеку в передаче «Человек и закон» рассказывали…

С тех пор появилась у Гавриловой мечта — встретить какого-нибудь смелого, красивого бандита и стать ему верной подругой. Правда, все знакомые Анне уголовники Клайду в подметки не годились. Вечно пьяные, с гнилыми зубами, чуть зазеваешься — под юбку лезут. Ну так кто эти ее знакомые? Так, мелочевка. Один белье с чердаков тырил, другой в хату к старухе Митрофановне влез, самогону нализался и уснул, там его и повязали. Отсидели по году, а корчат из себя чуть ли не воров в законе. Нет, ей, Гавриловой, настоящий бандит нужен, лихой, рисковый, чтобы жуть наводил, чтобы им детей непослушных пугали.

Прослышав про маньяка, Гаврилова задумалась. Нет, тогда она еще не планировала стать маньяку напарницей. Одно дело — лихой налетчик, другое — кровавый убийца. Его, конечно, боятся до жути, но все же… Иная мысль в голове у Анны закрутилась. А что, если под маньяка сработать, Таньку Котову придушить? Все будут на маньяка думать. И чем больше Гаврилова на эту тему размышляла, тем больше ей она нравилась. Поспрашивала у тетки, как и что. Тетка та еще сорока, всегда все знает. Оказалось дело нехитрое — купить шелковый шарфик, шарфиком этим Таньку придушить да на Пашку, ухажера Танькиного, свалить. Анна придумала как и даже сама собой восхитилась. Ну точно не дура. Пусть мильтоны считают, что Пашка и есть маньяк. А потрошить совсем не обязательно, во-первых, вся перемажешься, во-вторых, противно Танькины кишки разматывать. Мало ли по какой причине злодей не порезвился. Может, спугнули…

Планы планами, а дело Гаврилова все время откладывала под разными предлогами. Потом уже себе призналась, что боязно. Но тут помог случай — свезло, нечаянно сама маньяка повстречала и даже сфотографировала. Правда, на снимках морда убийцы смазанной получилась, это она лейтенанту в уши надула, что негативы резкие. Но глаза у нее получше любого фотика, и плохой памятью она не страдает. Так что портрет маньяка в голове очень даже четко пропечатался и получше, чем в фотоальбоме, сохранился.

Неожиданную встречу с убийцей Гаврилова расценила как хорошую примету. Теперь надо быстрее Котову придушить, потом в город ехать, маньяка найти и к нему в напарницы поступить. Ну и пусть он не налетчик. Это поправить можно. Есть у Анны план — ограбить кассу камвольного комбината в день зарплаты. Одной не справиться, вдвоем получится. Там тысяч сто, если не больше будет. Какой дурак от такой прибыли откажется? А убийца-то явно не дурак, раз его поймать не могут. Дело верное, подружка рассказала, когда и как лучше к кассе подобраться. Бабки[65] возьмут, им вдвоем надолго хватит, и подружку отблагодарить останется. А после пусть маньяк дальше теток кромсает, если ему так нравится.

Гаврилова была женщиной обстоятельной. Как спортсменка знала, что в любом деле нужен навык, который вырабатывается путем тренировок. Поэтому сразу Котову убивать не стала. Придушила для начала незнакомую тетку, потренировалась. Душить с непривычки не так-то просто оказалось, тетка долго упиралась, потом затихла. С Танькой уже быстрее получилось. И вроде сделала все как надо, не подкопаешься, как планировала, но майор, что из области приехал, слишком умным оказался. Из-за него, паршивца, чуть все не рухнуло. И опять ей повезло. Майор-то умный, а лейтенант — дурак, уши развесил…

На четвертый день дежурства около станции скорой медицинской помощи Гаврилова наконец увидела маньяка. Уже совсем было приуныла, решила, что не здесь убийца работает. Но «упертая задница» в который раз выручила. Вышел родимый со двора, где машины стоят, с какой-то бабой попрощался и не спеша двинул, не оглядываясь. Гаврилова за ним короткими перебежками. Так до дома и довела.

Возвращалась в общежитие Анна весьма собой довольная. Все идет по ее плану. Теперь надо обмозговать хорошенько, как лучше к маньяку подкатить. Он ее примет, конечно примет. У нее теперь у самой два мертвяка за плечами.

Погруженная в свои мысли, Гаврилова не заметила тени, следовавшей за ней от дома маньяка до общежития.

— Коля, раздавишь!!!

Николай разомкнул железные объятия, похлопал друга по плечам, окончательно удостоверился, что перед ним не бесплотная тень, и с ноткой упрека в голосе объявил:

— Живой, здоровый! А мы уж думали…

— Ну извините, если не оправдал ваши надежды! — улыбнулся Андрей.

Коля дружески ткнул воскресшего кулаком в грудь, от чего тот отлетел метра на полтора.

— Мы с Мариной приходим, а тут вся общага на ушах стоит! Оксану повезли твой труп опознавать, представляешь?!

— Да уж, — рассмеялся Андрей, — в нашей общаге слухи не прокисают, разлетаются по этажам быстрее вируса гриппа!

— Ты прекрати нас так пугать! Оксана, наверное, в обморок упала, когда ей сказали.

— И ничего я не падала, — возразила Оксана. — Что я вам, барышня кисейная?

Андрей нежно обнял жену, поцеловал в лоб.

— Ты моя любимая барышня. Обещаю больше не пугать.

— Ладно, — сказал Николай, проходя в комнату, — мы, конечно, тебя безумно рады видеть, но что делать дальше, ума не приложу.

— Сейчас приложим ум, — отозвался Андрей. — Давайте чай пить и ум прикладывать.

— Может, чего покрепче чая? — поинтересовался Николай.

— После, пока не время. Нужны трезвые головы. Алгоритм Ривеста-Шамира-Адлемана требует ясности мышления.

— Чего? Какой алгоритм? — Коля с подозрением уставился на друга. — Ты часом в тюряге головой не повредился?

— Ничуть, — улыбнулся Андрей. — Мне профессор Харлампович про этот алгоритм рассказал. Когда тебя марсиане похитили[66].

— И никакие не марсиане, — проворчал Николай.

— Но мы-то не знали. Так вот, я пришел к профессору и пожаловался, что зашел в тупик.

— И что профессор?

— Олег Маркович сказал мне: «В вашей задаче слишком много неизвестных». И предложил применить криптографический алгоритм с открытым ключом, или метод разложения большого числа на простые множители. Проще говоря, метод упрощения.

— И что, получилось?

— Нашли же мы тебя.

— Ну давай, применяй свой алгоритм Риве… Как его там?

— Ривеста-Шамира-Адлемана. Для начала максимально упрощаем задачу, выводим за скобки жуткие подробности убийств, загадку проникновения в нашу комнату неизвестного, непонятно откуда взявшегося моего двойника Галкина. Что у нас в остатке?

— Что? Что? — хором спросили Николай, Оксана и Марина.

— А в остатке у нас, друзья мои, стремление неизвестного посадить меня в тюрьму! Кому это выгодно?

— Ясно кому, — фыркнул Коля. — Широкову и Фатьковой. Они же с раскладушками у кабинета заведующего стояли, а назначили тебя!

— Ты можешь себе представить Галину Ивановну Фатькову кромсающей женские тела?

— Фатькову не могу, а Широкова запросто. Фатькова все придумала, а исполнитель — Широков.

— Коля, перестань, кресло заведующего отделением того не стоит.

— Это для тебя не стоит.

Видно было, что мысль о преступном сговоре двух претендентов на должность прочно засела в голове Неодинокого.

— Обычный для иностранных детективов повод — борьба за наследство — тоже не годится, — продолжил Андрей. — Родители у меня молодые, живы-здоровы. Да и наследства никакого нет. Сто пятьдесят рублей на папиной на сберкнижке — смешно.

— Тогда что? Есть у тебя идея? Давай не томи, — поторопил Коля.

— Подожди, — похлопал Андрей друга по руке, — все по порядку. Метод не терпит спешки. Мы еще не обсудили претендентов на Оксанину руку и сердце. — Андрей подмигнул жене.

— Какие претенденты?! — возмутилась Оксана.

— Были, были! — радостно заржал Коля. — Этот, как его, Чураков за тобой увивался, ботинками югославскими щеголял.

Оксана покраснела.

— Да ну вас, давайте серьезно.

— Ну а если серьезно, — улыбка сползла с лица Андрея, — остается только месть.

Николай недоуменно посмотрел на друга.

— Я чего-то не знаю? Кто тебе может так жестоко мстить? И за что?

— Ты все знаешь, Коля, просто значения не придаешь. Кто этот мститель, мы поймем, ответив на вопрос — за что.

— Ну и?

— Помните зеленую тетрадь, которую Оксана нашла на месте взрыва в семьдесят девятом?[67] Марины тогда еще с нами не было, а вы с Оксаной должны помнить.

— Конечно помним. Только при чем здесь тетрадь?

— За ней серьезная охота шла. Те, кто ее искал, ни перед чем не останавливались. Убийства, похищения. Оксану похитили, хотели на тетрадь обменять.

— Да, было дело.

Коля потер правую руку, поморщился:

— Меня тогда этот гад зацепил, теперь вот к смене погоды ноет.

— А чем закончилось, помнишь?

— Конечно помню. Гада менты взяли, а второй, в милицейской форме, я так и не понял, он за нас был или против, — сбежал.

— Он за себя был, тоже приходил за тетрадью. Только никому из них тетрадь не досталась.

— Так ты думаешь…

— Думаю. Тот, который сбежал, капитан милиции, его убили. Кто-то из членов шайки. А первый, тоже бывший милиционер, совершил побег из следственного изолятора. Мне следователь рассказал.

— Андрей, — перебила Оксана, — я его хорошо запомнила. Если бы увидела — сразу узнала бы.

— Он мог сделать пластическую операцию. В Вильнюсе настоящие кудесники работают. Могут так внешность изменить — родная мать не узнает.

— Так ты думаешь, — продолжил Коля, — что этот бывший мент вернулся, чтобы тебе отомстить?

— Думаю, — подтвердил Андрей. — Мотив более чем весомый.

— И как мы его найдем?

— Найдем. Он где-то рядом крутится. И про нас все знает.

— Водитель! — Николай стукнул себя ладонью по лбу. — Иван Сергеевич из шестой бригады. Все время в наше расследование суется, знает про сигнализацию в вашей комнате и про Галкина.

Николай вскочил с места, забегал по комнате, все больше возбуждаясь.

— Как я сразу не допер?! Устроился в прошлом году, по времени совпадает, бороду отрастил, чтобы труднее узнать было!

— Коля, успокойся, сядь. Еще ничего не ясно. Это пока только версия.

— Я знаю, как проверить, — сказала Оксана.

— Как?!

Все посмотрели на девушку.

— Я же кувшин об его голову расколотила. Если это он — должен остаться шрам. Вот здесь.

Оксана коснулась пальцами места чуть выше своей правой брови.

— Он! — взревел Коля. — Точно он! Всегда шапку вязаную на лоб натягивает, чтобы шрам прикрыть. А летом кепку.

— Надо проверить, — сказал Андрей.

— Проверю, — пообещал Коля. — Завтра же.

— Как?

— Да просто. — Коля пожал могучими плечами. — Подойду и сдерну шапку.

— А если нет шрама?

— Извинюсь. Если есть — дам по кумполу и отволоку в милицию. Пусть разбираются.

— Все-таки я сомневаюсь, — задумчиво произнесла Оксана. — Он мне напоминает кого-то, я уже говорила Андрею. Не могу вспомнить кого, но точно не бандита, который меня похитил.

Ключей от подвала панельной пятиэтажки, что по улице Кирова тридцать, было всего два. Первый — у слесаря-сантехника домоуправления Афанасия Николаевича Борщева, мужчины солидного и полезного. Полезного, потому что канализация засориться или кран сорвать может у кого угодно, причем в самый неподходящий момент. Вот и бегут жильцы к Борщеву и днем и ночью. Ночью, конечно, Афанасий Николаевич втридорога дерет, да куда денешься.

Второй ключ таинственным образом оказался у племянника слесаря, балбеса и тунеядца Юрки Жеребцова по прозвищу Конь. Юркины кореша, такие же балбесы, прибавляли к прозвищу «с яйцами», поскольку не мог Юрка спокойно пропустить мимо себя ни одно создание в юбке моложе тридцати лет. Участковый капитан Анисимов несколько раз предупреждал Юрку, что привлечет за тунеядство. Но во время последней профилактической беседы Юрка гордо вытащил из кармана трудовую книжку, где было записано фиолетовыми чернилами: «Принят на должность грузчика», и печать круглая стояла второй овощебазы.

Приводил Юрка мамзелей, так он своих подружек называл, в тот самый подвал, от которого имел ключ, поил вином «Агдам» по два шестьдесят за бутылку[68] и блеял козлиным тенорком Высоцкого под гитару. Почти каждую ночь в подвале происходили оргии, как называла Юркино культурное времяпрепровождение учительница русского языка и литературы на пенсии Фомина, проживающая на первом этаже над подвалом. Об оргиях учительница регулярно сигнализировала капитану Анисимову, жалуясь, что ей не дают спать бренчание гитары, скрип пружин матраса и развратные стоны Юркиных подружек. Однако проживающие на одной площадке с Фоминой соседи сигналы учительницы не подтверждали. То есть подтверждали, что Юрка с девицами регулярно в подвал спускается, но не шумит и правил социалистического общежития не нарушает. Анисимов даже следственный эксперимент провел: доставил в подвал задержанную за распитие алкогольных напитков и нецензурные выражения в общественном месте деваху, велел прыгать на матрасе и стонать, как во время этого…

«В общем, ты поняла, как стонать», — закончил Анисимов наставления. Девица понятливо хихикнула и все честь по чести проделала. Анисимов в это время стоял в квартире Фоминой, но как ни прислушивался, ничего не услышал. С Юркой, конечно, беседу провел, но этим и ограничился.

Когда утром Фомина прибежала в опорный пункт и пожаловалась, что Жеребцов вконец распоясался и всю ночь его любовница орала так, как будто ее режут, Анисимов поначалу реагировать отказывался. Тогда Фомина добавила, что Юрка даже дверь в подвал не запер, и если мальчишки туда заберутся и какой-нибудь кран свернут, то хорошо, если холодный, тогда просто дом без воды останется. А если горячий — могут обвариться. И кто тогда отвечать будет? Она, Фомина, капитана покрывать не собирается, расскажет, что сигнализировала. Капитан вздохнул, взял свой планшет и пошел реагировать на сигнал.

В девять тридцать две в городское управление милиции поступил сигнал об убийстве в подвале дома тридцать на улице Кирова, совершенном с особой жестокостью. Прибывший по вызову участкового милицейский патруль обнаружил в подвале истерзанное тело молодой женщины и заподозрил очередное злодеяние маньяка-потрошителя. В девять сорок пять майор Шастин выехал с дежурной оперативной группой на место происшествия.

Майор не сразу узнал в убитой сбежавшую из-под стражи Гаврилову. Лицо было изуродовано, женщину перед смертью били, и не только по лицу. Судя по многочисленным кровоподтекам и порезам, убийца ее пытал, видимо, хотел что-то узнать, потом перерезал горло. «Характерный разрез, — подумал майор, осматривая убитую. — Недавно я такой видел». Перебрав в памяти последние дела, майор вспомнил. Точно так же горло было перерезано у артиста Галкина. Одна рука? Если так, то это рука серийника. Но Галкина понятно почему убили — маньяк убрал свидетеля. А при чем здесь Гаврилова?

Шастин присел на корточки, всматриваясь в широко раскрытый, остекленевший левый глаз женщины (правый заплыл после побоев), словно пытаясь прочитать ответы на свои вопросы. «Зачем же ты полезла в пасть зверю, чего добивалась? Решила шантажировать маньяка фотографиями, которых у тебя нет? Придумала историю, что они хранятся у тетки, и завтра тетка пойдет с ними в милицию, если ты сегодня не вернешься? Что же маньяк от тебя добивался, зачем пытал? Хотел узнать адрес тетки?»

Игнорируя недоуменные взгляды оперативников, майор бросился к выходу.

— Как хочешь, — скомандовал он старшине-водителю, подбежав к машине, — с сиреной, мигалкой, с чертом, но через десять минут мы должны быть на месте.

Он назвал адрес.

— Будем, — пообещал водитель и рванул так, что Шастина вдавило в кресло. Через восемь с половиной минут, завывая и распугивая прохожих, автомобиль влетел во двор и с визгом остановился около подъезда, в котором на первом этаже проживала тетка Анны Гавриловой.

— Старшина, за мной! — крикнул Шастин, выскакивая и на ходу досылая патрон в ствол служебного «макарова».

Однако гонка оказалась напрасной. Шастин понял это уже на лестничной площадке. Дверь нужной квартиры оказалась приоткрытой. Распахнув ее ногой, майор ворвался внутрь, на всякий случай держа наготове ствол. В двух смежных комнатах было все перевернуто. Кроме хозяйки, которая лежала на софе, и казалось, задремала, в квартире никого не было. Быстро осмотрев женщину, майор не обнаружил никаких повреждений, но тело уже начало остывать. «Часа полтора-два», — прикинул майор и повернулся к топтавшемуся позади старшине.

— Обойди соседей, узнай, у кого установлен телефон, и вызывай группу.

Ожидая экспертов, Шастин курил на кухне, смотрел в окно, через которое Гаврилова делала снимки, и думал, что тетке непутевой племянницы повезло. Если, конечно, все происшедшее можно назвать везением. По какой-то причине маньяк не стал ее пытать, чтобы узнать, где пленка. Но и в живых, конечно, оставлять не собирался. Как же он ее убил?

Ответ Шастин получил через несколько часов. Позвонил усталый судмедэксперт.

— Протоколы еще не готовы, поэтому на словах, как вы просили.

— Да, да, говорите.

— Гаврилова убита тем же ножом, что и Галкин. И рука та же. Разрезы практически идентичные.

— Ясно. Что вторая женщина? Ее как убили?

— Ее не убивали, умерла от острой коронарной недостаточности.

Майор опешил.

— То есть своей смертью умерла?

— Ну, не совсем своей. Сердце у нее было больное, но еще лет десять протянула бы.

— И как же убийца помог ей досрочно на тот свет перебраться?

— Напугал до смерти.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Слышно было, как бьется в окно очнувшаяся после зимней спячки муха.

— Ты почему сотрудника у второго выхода не поставил?

Мурашов не кричал, не стучал кулаком по столу. Спросил тихо и почти доброжелательно. Но от этого доброжелательного тона на лбу у капитана Скворцова выступили крупные капли пота и задрожала рука, державшая отчет службы наружного наблюдения.

— Так… Это… — промямлил Скворцов, прочистил горло и сказал уже нормальным голосом: — Кто же знал, что там есть второй выход?

— Почему не проверили?

— Так… Это… людей же не хватает, товарищ полковник.

— А где рапорт твой, что людей не хватает?! — заревел Мурашов.

Гнев полковника вызвало то обстоятельство, что оба фигуранта дела — доктор Сергеев и водитель Прудков — могли оказаться причастными к убийствам Гавриловой и ее тетки, несмотря на приставленную к ним наружку. Сергеев дежурил ночью, в установленный судмедэкспертом временной интервал смерти Гавриловой был на вызове недалеко от места убийства. Мог незаметно для наблюдателей покинуть адрес, оставить там фельдшера для выполнения назначений, потом вернуться: подъезд оказался проходным, оперативники контролировали только вход со стороны фасада, второй — со двора — остался без присмотра. На обратном пути машина наружки заехала на бензоколонку, на какое-то время автомобиль скорой оказался вне наблюдения. Сергеев вполне мог проведать тетку Гавриловой.

С Прудковым вообще все неясно. Вечером его довели до квартиры и на ночь наблюдение сняли.

— Так подмены не было, — объяснил Скворцов, еще больше потея.

Некоторое время стены кабинета сотрясали выражения, запрещенные в печатных изданиях. Досталось всем: сотрудникам наружки заочно, присутствующим капитану Скворцову, непосредственно отвечающему за наблюдение, и непричастному майору Шастину для профилактики и даже подполковнику Знамину за компанию.

— Объяснительную мне на стол, капитан, — закончил Мурашов разнос. — Какие будут предложения, товарищи офицеры?

— Задержать Сергеева и Прудкова! — подал голос капитан.

— У нас нет никаких данных, подтверждающих связь Сергеева с Гавриловой, товарищ полковник, — возразил Шастин. — И на Прудкова у нас пока ничего нет.

— И что ты предлагаешь?

— Продолжить наблюдение.

— А ты что скажешь? — Мурашов посмотрел на подполковника Знамина.

Тот поднялся, некоторое время помолчал, подбирая слова.

— Чтобы понять логику действий маньяка и предугадать его дальнейшие шаги, нужно на основании имеющихся у нас фактов воссоздать его образ…

— Ты нам здесь лекцию не читай, — прервал москвича полковник, — давай ближе к делу.

— Если ближе к делу, то воссоздаваемый образ нашего серийника совершенно не совпадает с личностями Сергеева и Прудкова.

— Ты это можешь обосновать?

— Могу, но вы просили ближе к делу, поэтому я сразу озвучил вывод. Последние действия маньяка: убийства Галкина, Гавриловой, ее тетки — показывают, что он нервничает. То, что мы отпустили Сергеева, — нарушило его планы. Маньяк сейчас в растерянности и сделает следующий непродуманный шаг, на котором мы его возьмем.

— Тебе хорошо рассуждать, — насупился Мурашов. — А я за его следующий шаг могу погон лишиться! От меня, между прочим, там, — полковник показал на потолок, где этажом выше размещался кабинет начальника управления, — конкретных подозреваемых требуют.

— Есть у меня, товарищ полковник, по поводу конкретных подозреваемых одна перспективная версия.

— Ну, излагай.

— Версия еще сырая, требует проверки.

— Так проверяй, а пока у нас, кроме доктора и бывшего милиционера из банды цеховиков, никого нет.

Он посмотрел на Скворцова:

— Глаз с них не спускать! В сортир за ними ходить!

Знамин был уверен, что маньяка надо искать в прошлом Сергеева. Повторно просмотрев материалы дела «цеховиков», он послал несколько дополнительных запросов и позвонил по межгороду в Караганду начальнику районного отдела внутренних дел полковнику Богенбаеву, с которым в свое время учился в академии.

— Что, московские сыскари вышли на след оборотня? — обрадовался коллега. — Наши ребята ему убийство лейтенанта Акаева не простили[69]. Мальчишка, только школу милиции закончил. Единственный сын, мать через неделю после гибели от инфаркта умерла. А тоже не старая была.

— Есть вероятность, что оборотень в С. безобразничает.

— И чем я тебе помочь могу?

— Он у вас много лет проработал. Мне бы побольше про него узнать, понять, чем он дышит, с его психологической мотивацией разобраться. Из служебной характеристики много не вытащишь.

— То есть психологический портрет составить хочешь? — пророкотал в трубку Богенбаев. — Помню, как твоя дипломная по психотипам преступников фурор на курсе произвела. Но тебе не со мной надо разговаривать. Я лично гада этого не знал. Ты с бывшим начальником розыска в Абайске поговори. Записывай телефон.

До подполковника на пенсии Абдрахманова, проживающего в Абайске, Знамину удалось дозвониться только на следующий день.

— На рыбалке был, — как будто извиняясь, сообщил Абдрахманов. — Сейчас у нас на озерах самый клев идет.

Узнав, зачем его разыскивает московский сыщик, бывший начальник уголовного розыска подтвердил:

— Помню, конечно, я Калиева. Он пятнадцать лет у меня опером работал, до перевода в Караганду. Сложный человек. Опер классный, везучий, смелый, решительный. Иногда чересчур решительный, с такой, знаешь, жилкой авантюризма. Но чувствовалась в нем какая-то червоточина. С задержанными вел себя грубо, даже жестоко. Я не удивился, когда узнал, что он с «меховой мафией» связался. Очень уж деньги любил и власть. И еще, что в нем мне не нравилось, — злопамятный был и мстительный…

Версия о возможной причастности к убийствам женщин в областном центре фигуранта дела «цеховиков» подполковника Калиева, сбежавшего из следственного изолятора, казалась Знамину более перспективной, чем версия о виновности капитана Прудкова. За капитаном, если верить собранной о нем информации, мокряков[70] не числилось. Другое дело Калиев. Во время попытки ареста в Караганде он убил лейтенанта милиции. Уходя из следственного изолятора, убил санитара и охранника. И это только достоверно установленные эпизоды. Считалось, что объявленный во всесоюзный розыск подполковник залег на дно. Появляться в С., где он основательно наследил, — на грани авантюризма. Но после данной бывшим начальником Калиева характеристики подозрения Знамина переросли в уверенность. «Злопамятный, мстительный, с жилкой авантюризма». Мотив налицо: Калиеву есть за что мстить доктору Сергееву, и он не из тех, кто прощает обиды. На своем пути ни перед чем не останавливается, заповедь «не убий» не для него. Вопрос — как обойти милицейские кордоны и как не быть узнанным самим Сергеевым и его женой — решается путем изменения внешности.

Знамин вспомнил, что в сводках тяжких преступлений в прошлом году проходила информация о двойном убийстве в Вильнюсе: пластического хирурга и медсестры. Первоначально задержали ассистента хирурга, но тот оказался невиновен. Попытка разыскать последнего пациента, которому хирург делал операцию, ни к чему не привела. Журнала с личными данными пациентов, как и истории болезни, не существовало. Клиенты платили не только за операцию, но и за анонимность. Пациента никто, кроме самого хирурга и медсестры, не видел. Правда, во время обыска в доме хирурга нашли альбом с рисунками лиц до и после операции. Но эти рисунки не похожи на фотографии, скорее, схема операции. Знамин все-таки сделал запрос в архив и получил по факсу несколько изображений, которые действительно лишь отдаленно походили на реальные лица…

Увидев на пороге подполковника милиции, Андрей напрягся. Встречи с милицией в последнее время не доставляли ему удовольствия. Выражение лица подполковника было приветливо-доброжелательным, но кто знает, что за этой доброжелательностью на самом деле кроется.

— Подполковник Знамин, — представился милиционер, показывая удостоверение. — Разрешите?

Андрей узнал в госте человека в штатском, присутствовавшего во время допроса в управлении и задававшего странные вопросы.

— Проходите, — пожал плечами Андрей и сделал шаг назад.

Оксана тоже вышла в прихожую, и в ее больших зеленых глазах светилась тревога.

— Вы не волнуйтесь, — успокоил молодых людей Знамин. — Я с неофициальным визитом, если не хотите со мной разговаривать — скажите, я сразу уйду.

Оксана вопросительно посмотрела на Андрея.

— Отчего же, давайте поговорим. Проходите, присаживайтесь. — Андрей показал на разномастные стулья, стоявшие около кухонного стола.

— Хотите чаю? — предложила Оксана.

— Не откажусь, с удовольствием.

Подполковник присел, положил на стол принесенную с собой канцелярскую папку с завязками, осмотрел комнату.

— У вас уютно.

— Тесновато только, — вздохнула Оксана, ставя на плиту чайник. — Вы с сахаром пьете?

— С лимоном, если у вас есть.

Через несколько минут на столе появились печенье, тонко нарезанный лимон и вазочка с вареньем.

— Спасибо. — Знамин придвинул к себе стакан с чаем, положил лимон, подумал, взял печенье. — Я уверен, что ваш муж ни в чем не виноват, — сказал он, обращаясь к Оксане.

— Зачем же его в тюрьме держали? — возмутилась девушка.

— Приношу вам извинения от имени следствия. Надеюсь, вы понимаете, как важно поймать истинного преступника?

— Конечно, понимаем, — выпалила Оксана, — тем более мы знаем, кто он.

— Кто? — поднял брови Знамин.

Оксана смутилась, виновато посмотрела на мужа.

— Вообще-то мы не окончательно уверены…

Андрей положил ладонь на руку Оксаны.

— Мы сделали предположение, — обратился он к подполковнику, — что мне мстит бывший милиционер, который полтора года назад похитил Оксану и хотел обменять ее на тетрадь с зашифрованными записями.

— Я знаю обстоятельства, — кивнул Знамин, — знакомился с делом.

— Мы думаем, что этот человек сделал пластическую операцию и вернулся.

— Устроился на скорую водителем, — не выдержала Оксана. — Под фамилией Прудков.

— Молодцы, — улыбнулся Знамин. — Верно мыслите. Только Прудков — это Прудков и есть. Он под своей фамилией живет, тоже бывший милиционер, капитан, тоже состоял в банде и искал тетрадь.

— Так это он был в милицейской форме на заброшенной стройке? — удивился Андрей. — Я думал, что он погиб.

— Выжил, хотя был близок к смерти.

— Ну я же говорила! — воскликнула Оксана. — Говорила, что он мне кого-то напоминает! А почему его выпустили, если он в банде состоял?

— Он серьезно помог во время следствия и преступлений лично не совершал, не убивал никого, работал водителем.

— Договор со следствием заключил? — спросил Андрей.

— Что-то вроде. Сейчас он тоже под подозрением, хотя я лично считаю, что маньяк не Прудков. Вернее, не Прудков работает под маньяка. Убийства женщин не цель, а средство тебя, Андрей, подставить.

— Это я уже понял.

— Я думаю, — продолжил Знамин, — что вернулся другой охотник за тетрадью, подполковник Калиев, сбежавший из следственного изолятора и сделавший пластическую операцию. Он где-то рядом с вами, он вам мстит.

— Что же делать? — Оксана обняла мужа, прижалась к нему. — Как мы его узнаем? Мы не представляем, как он теперь выглядит!

Знамин развязал тесемки на папке, достал факсы с копиями рисунков пластического хирурга.

— Посмотрите внимательно. Это, конечно, не фотографии, но других изображений у меня нет. Возможно, они вам кого-то напомнят.

— Шрам! — воскликнула Оксана. — Шрам над бровью.

Она показала на черточку над правой бровью на одном из рисунков.

— Я кувшином его по голове ударила, — пояснила девушка Знамину.

Подполковник перевернул рисунок, посмотрел с обратной стороны.

— Пациент под номером шесть. Это до операции. — Он быстро выбрал нужный листок. — А это шесть после операции. Шрама нет, значит, пациент попросил его убрать.

— Надо Коле сказать, чтобы не срывал шапку с Прудкова, а то еще подерутся, — сказал Андрей, рассматривая изображение. — Нет, не встречал никого похожего.

Оксана тоже отрицательно помотала головой:

— Разве можно по этим схемам кого-то узнать?

— Согласен с вами, — вздохнул Знамин. — Была все-таки у меня слабая надежда, что вам рисунок кого-нибудь напомнит.

— Мы бы сказали, честное слово, — заверила Оксана.

— Верю, верю.

Он собрал листы, готовясь положить их обратно в папку.

— Подождите, — остановил его Андрей. — Вы можете на пару дней оставить рисунок?

— Зачем?

— Попрошу профессора Харламповича из Института математики и механики проанализировать изображение на электронно-вычислительной машине. Он мне рассказывал, что теперь есть программа распознавания образов, они ее попробовали на посмертной маске какого-то монгольского хана и получили портрет лучше, чем в фотоателье. В конце концов, это на их машине шифр в зеленой тетради раскололи[71].

— Ну что же, — Знамин протянул Андрею два факса. — Возьмите, здесь шестой пациент, который со шрамом, до операции и после. Вдруг и в самом деле машина справится. Запишите мой номер телефона. Если будет результат, сразу звоните. Если меня на месте нет, передайте информацию дежурному.

— Хорошо, — кивнул Андрей. — Я рисунки профессору завтра утром отнесу. Сегодня мы с Оксаной в театр идем.

— Хорошее дело. Что дают?

— Премьера «Вишневого сада».

— Молодцы, — вздохнул Знамин, поднимаясь и собираясь уходить. — А я вот уже сто лет в театре не был.

Занятия на рабфаке[72] заканчиваются в десять вечера, иногда позже. Непросто, конечно, после рабочего дня еще отсидеть за партой пять часов. Но успешно сдавших выпускные экзамены на подготовительном отделении зачисляли в институт вне конкурса. За такое можно и потерпеть, не сходить лишний раз в кино или на танцы в Дом культуры.

После переезда в областной центр к мужу Марина устроилась на работу инспектором в детскую комнату милиции. Взяли ее с удовольствием, рекомендация командира отдельной роты охраны из закрытого города Таежного произвела впечатление. За Мариной даже сохранили звание старшего сержанта. Конечно, работа с трудными подростками не сахар, и день ненормированный, с раннего утра и до ночи, без выходных. Но подопечные Марину уважали, особенно после того, как она подсечкой уложила мордой в пол балбеса и второгодника Димку Паровоза. Прозвище свое Паровоз получил за пристрастие к курению — дымил постоянно и сопел, как стоящий у перрона поезд. Еще за глаза Димку звали Гиббон за непропорционально длинные руки, свисающие ниже колен, и нечеловеческую силу. Паровоз-Гиббон попытался с гаденькой улыбкой полапать Маринину грудь, соблазнительно обтянутую форменным кителем, за что и получил.

Работу Марина совмещала с учебой, от мечты поступить в юридический институт не отказалась. На рабфаке к Марининым опозданиям на занятия относились с пониманием, тем более курсантка была старательная и сообразительная, получала в основном отличные оценки.

Сегодня лекции закончились в десять, но Марина задержалась — хотела получше подготовиться к завтрашнему семинару, тем более у Коли смена до двадцати четырех, торопиться некуда. Она посидела с конспектами в опустевшей аудитории и вышла из института только без двадцати одиннадцать. Стемнело, еще и дождь зарядил. На календаре апрель, а дождь осенний, противный, мелкий, моросящий. И ветер холодный эту морось в лицо кидает. На улицах пусто, в такую погоду мало кто из дома выйти решится. Марина постояла на остановке автобуса, замерзла, промокла и решила идти пешком. Шла быстро, чтобы согреться. До дома оставалось всего ничего: перейти улицу и дворами — минут десять. Марина осмотрелась: машин нет, светофор мигает желтым — и ступила на проезжую часть.

Она не поняла, как это произошло. Только что дорога была пустой, и вдруг откуда-то вылетел автомобиль. Без света фар, плохо различимый сквозь дождь в темноте…

Очнулась Марина от того, что кто-то тряс ее за плечо. Она лежала на спине, на мокром, холодном асфальте. Болела и кружилась голова. Кажется, сбивший ее автомобиль успел в последний момент затормозить. Удар получился не очень сильным, но чувствительным. Марину отбросило, она упала, сгруппировалась и все-таки приложилась головой о поребрик.

— Марина, вы слышите меня?

Над ней наклонился бородатый мужчина, видимо, водитель, лицо знакомое.

— Слышу. Вы почему без света ночью ездите?

— Как без света? Все работает. Это вы о чем-то задумались, когда дорогу переходили.

Марина повернула голову. На дороге, метрах в десяти, стоял скоровский «рафик»[73], фары были включены, даже синий маячок на крыше крутился. Водительская дверь была распахнута.

— Вы встать сможете?

Голос тоже знакомый, она точно мужчину знает, просто сейчас плохо соображает, и в глазах как будто туман стоит. Марина пошевелила руками, ногами. Вроде ничего не сломано. Ощупала затылок: там назревала огромная шишка. Посмотрела на свою ладонь — крови нет. Водитель помог ей подняться.

— Пойдемте, я вас в больницу отвезу.

— Не надо в больницу.

Марина сделала шаг, другой, пошатнулась. Голова кружилась, сотрясение все-таки есть. И левое бедро болит, куда удар пришелся. Синяк будет на полноги. Водитель поддерживал ее под локоть.

— Вам точно не надо в больницу?

— Точно.

— Тогда давайте я вас домой отвезу.

— Я сама дойду, здесь рядом.

— Ну как вы пойдете в таком состоянии? Да мне и Коля не простит, если я вас здесь брошу. Поехали.

Мужчина подвел Марину к автомобилю, помог сесть на пассажирское сиденье. Девушка заметила, что сзади в салоне еще кто-то сидит, но разглядеть не смогла. Машина тронулась, Марина прикрыла глаза.

«Я же не назвала адрес, — через некоторое время спохватилась она. — Но он, наверное, знает. Только почему мы так долго едем?»

Марина открыла глаза. Бородатый мужчина сосредоточенно крутил руль, машина мчалась с явно недозволенной скоростью, за окном проносились незнакомые кварталы.

— Куда мы едем? Остановитесь!

Крепкая рука схватила ее сзади за волосы, отогнула голову назад. Вторая рука прижала к лицу мокрый, остро пахнущий платок. Пытаясь вырваться, Марина укусила ладонь, державшую платок, изо всех сил сжала челюсти. Бесполезно. Человек позади как будто не чувствовал боли. Платок перекрыл нос и рот. Марина попыталась задержать дыхание, но не выдержала, сделала вдох. Мир погрузился в темноту.

По четвергам в городском драматическом театре день отдыха, даже репетиции не проводятся. «Понедельник у нас начинается в пятницу», — злословили артисты. Театральную рабочую шестидневку открывали пятничные утренняя репетиция и вечерний спектакль. Дальше по два, иногда три спектакля в субботу и воскресенье. Да еще три вечерних спектакля, плюс три-четыре репетиции до четверга. Такой вот рабочий график. Это только далекие от театра люди думают, что у артистов жизнь легкая.

День отдыха в театре не касается сторожей и уборщиц. У них свой график. Тетя Зина, старшая уборщица, привычно распределила небольшую команду по этажам и помещениям — кого в зрительный зал направила, кого на сцену и в подсобки, сама пошла в святая святых — артистические уборные. Сюда она допускала только свою помощницу и старинную подругу Агафью Малявину. Но Агафья слегла с температурой, так что работы сегодня у Зинаиды Саввишны прибавилось.

До гримерки Ниночки Шуваловой, восходящей звездочки провинциальной сцены, тетя Зина добралась только в шестом часу вечера. Перед дверью тяжело вздохнула: вчера была премьера, значит, вся тесная комнатушка завалена цветами, пустыми бутылками из-под шампанского, немытыми фужерами и фантиками от конфет, которыми Ниночка с поклонниками шампанское закусывали. Наверняка еще несколько фужеров разбили, как говорится, на счастье, и осколки кругом разлетелись.

Отобрав в тяжелой связке нужный ключ, Зинаида Саввишна вставила его в замочную скважину, попыталась повернуть, но дверь оказалась незапертой. Ну что с артисточки возьмешь? Ветер в голове, шампанского напилась, про все забыла. Хорошо, если домой добралась без приключений. Ворча и вздыхая, тетя Зина потянула дверь на себя и, охнув, привалилась к противоположной стене узкого коридора. Ноги вдруг ослабели, но она устояла, не брякнулась на пол. Хозяйка гримерной не ушла вчера домой. Лежала на полу в луже крови и в таком виде…

Тяжелый комок подступил к горлу, тетю Зину замутило, она хотела закричать, но изо рта вырвался слабый писк. Отвернувшись, чтобы не видеть, пошатываясь и держась за стенки, тетя Зина поплелась в сторону служебного выхода, где у вахтера Арсения Николаевича был установлен служебный телефон.

— Артистка городского театра драмы Нина Евгеньевна Шувалова, двадцать шесть лет, найдена в своей гримерной в семнадцать часов двадцать пять минут, — докладывал майор Шастин в кабинете полковника Мурашова на экстренном оперативном совещании. Время приближалось к полуночи. — Тело обнаружила уборщица театра Зинаида Саввишна Емельянова шестидесяти трех лет. По предварительному заключению экспертов смерть наступила за семнадцать-двадцать часов до обнаружения тела, то есть предыдущим вечером-ночью. Причина смерти, опять же предварительно, механическая асфиксия. Артистка задушена розовым шелковым шарфиком. Наличествует весь посмертный ритуал маньяка, не буду перечислять, включая отрезанный от платья, в котором Шувалова выходила на сцену, кусок ткани. Его убийца, разумеется, унес с собой.

— Пальчики есть? — спросил Мурашов.

— Там вся гримерка в пальчиках, товарищ полковник. Предыдущим вечером была премьера, к Шуваловой явилась целая делегация поклонников.

— То есть один из поклонников задержался, зарезал артистку и спокойно ушел? И Шувалову почти сутки никто не хватился?

— У них в театре после премьеры полный кавардак. Масса людей идет в гримерки поздравлять своих любимцев. А Шувалова — прима, звезда. К ней и в обычные дни поклонники ломятся. Со слов персонала, часто задерживаются до утра. А сегодня, — Шастин посмотрел на часы, — уже вчера, в театре был выходной. Работал только обслуживающий персонал.

— Уборщицу, которая тело обнаружила, опросили?

— Первым делом. Ничего конкретного добавить не может. Несет какую-то околесицу про дурную примету.

— То есть? — поднял брови Мурашов.

— Якобы есть в театре такая примета: кто на сцене смерть изображает — плохо кончит. А Шувалова исполняла в «Вие» роль ведьмы. Ну, помните, которая в гробу мертвая летала.

— Мракобесие какое-то, — проворчал полковник. — Поклонников опросили?

— Время позднее, не всех смогли установить. Но с некоторыми поговорили.

— И что?

— Выяснить, кто последний к Шуваловой приходил, не удалось. Спектакль закончился в десять двадцать. Около одиннадцати артистка всех из гримерки выставила, якобы очень устала, но видно было, что ждет кого-то. Двое самых рьяных поклонников задержались в коридоре, хотели посмотреть на счастливца, но пришел вахтер и попросил покинуть служебное помещение.

— Что вахтер?

— Арсений Николаевич Кустов, шестидесяти семи лет. Сделал дежурный обход, вернулся к себе. Никого не видел, ничего не слышал.

— Она же орать должна была.

— Вахтер глухой на оба уха, хоть заорись.

— То есть тупик?

— Пока да, — вздохнул Шастин.

— Разрешите, товарищ полковник, — поднял руку капитан Скворцов.

— Что у тебя?

— Подозреваемый Сергеев с супругой были в театре на премьере. Сергеев лично знает, вернее знал, Шувалову.

— Откуда это известно?

— Оперативники службы наблюдения подслушали разговор Сергеева с женой, когда те ехали на трамвае в театр. Доктор несколько раз выезжал на вызовы к матери актрисы. В благодарность получал от Шуваловой контрамарки. На премьеру они с женой также по контрамаркам пошли, билетов не достать.

— После спектакля он в гримерную заходил?

— Неизвестно, товарищ полковник. Оперативники вели наблюдение в фойе. В зале мест не было, но из зала в гримерку можно, минуя фойе, пройти.

Мурашов вопросительно посмотрел на Шастина. Тот пожал плечами.

— У нас нет данных о посещении Сергеевым гримерной в тот вечер, товарищ полковник. Опрошенные свидетели не подтверждают.

— Так, может, это его Шувалова ждала, когда других поклонников выпроводила?

— Его, его, — радостно поддержал мысль начальника Скворцов. — Наружка доложила, что в фойе доктор с женой только в одиннадцать двадцать спустились. Спектакль уже давно закончился, что он так долго в театре делал?

— Он что же, Шувалову вместе с женой потрошить пошел? — усмехнулся Шастин.

— Жену мог в буфете оставить, — огрызнулся Скворцов. — Буфет после премьеры до одиннадцати тридцати работает.

— Кроме присутствия Сергеева в театре во время спектакля у нас других оснований подозревать причастность доктора к убийству артистки нет, — отрезал Шастин.

— А личное знакомство?! — взвился Скворцов. — Товарищ полковник, я прошу санкцию на обыск у Сергеева. Я уверен, что лоскут от платья артистки у него.

— А где во время убийства был второй подозреваемый?

Скворцов покраснел, начал бесцельно перебирать лежащие на столе бумаги.

— Я задал вопрос, капитан, — повысил голос Мурашов.

— Бывший капитан милиции Прудков в день убийства в восемнадцать сорок скрылся от наблюдения. Его местонахождение сейчас устанавливается.

— Как, ты более суток не знаешь, где подозреваемый? — звенящим шепотом начал полковник и взревел: — И до сих пор мне не доложил?!

Скворцов вжал голову в плечи, на лбу выступил пот.

— Так… так он же… это… профессионал, товарищ полковник, — выдавил наконец капитан. — Обманул оперативников и скрылся…

Конечно, участие в студенческих научных кружках значительно расширяет кругозор и дает будущим докторам хороший задел для написания диссертаций. Андрей и сам в институте был активным кружковцем, а своей почти законченной кандидатской во многом обязан выполненной на пятом курсе курсовой работе по ишемическим инсультам. Однако сидеть на заседаниях до одиннадцати вечера — форменное безобразие. Андрей измерил шагами вдоль и поперек пятачок у входа в институтский корпус, дожидаясь Оксану. Хорошо на улице тепло, не то что вчера вечером, когда зарядил холодный дождь, да еще с пронизывающим ветром. Пришлось бы стучаться, проситься под крышу, а вахтер незнакомый, и двери уже запер.

Наконец на крыльцо высыпала группа оживленно переговаривающихся студентов. Среди них Оксана, счастливая, улыбка до ушей, глаза светятся. Значит, доклад, который три месяца готовила, получился. Колобком выкатился полный, низкорослый доцент кафедры, за руку поздоровался с Андреем (они были знакомы), похвалил доклад и докладчицу, попенял Андрею, что не присутствовал на заседании, и пошел к своей «копейке»[74]. Студенты попрощались с Оксаной и разошлись, с любопытством поглядывая на Сергеева. Молодой заведующий инсультными бригадами скорой помощи был в институте личностью известной.

— Андрюша, я так счастлива, все слушали и в конце вопросами завалили!

Оксана не могла стоять на месте, в возбуждении теребила Андрея за рукав.

— Пошли пешком, автобуса все равно не дождаться, а я хоть в себя приду.

По пути Оксана говорила не умолкая, радовалась, как высоко оценил ее работу доцент и даже предложил отправить на публикацию в серьезный журнал, пожаловалась, что диапроектор не хотел включаться, но Витя из параллельной группы его починил проверенным способом — ударом кулака, рассказала, что говорили во время выступлений после доклада. Андрей старательно поддерживал беседу, понимая, что жене надо выговориться. Задавал вопросы, комментировал, даже рассказал пару бородатых, но смешных анекдотов. Оксана хохотала до слез. Проходя мимо драматического театра, вспомнили вчерашнюю премьеру и дефицитные бутерброды с черной икрой, которыми угощались в буфете после спектакля.

— Андрюша, — спохватилась девушка, — я страшно голодная, и ты, наверное, тоже, а у нас ничегошеньки нет!

— А вот и есть, — улыбнулся Андрей. — Сегодня в гастрономе пельмени выбросили, мне Зина пачку оставила.

— Здорово! Побежали, а то я сейчас тебя укушу, так есть хочется.

Но насладиться пельменями им не удалось. К общежитию они подошли ближе к часу ночи и уже издалека увидели знакомую фигуру, беспокойно кружившую около входа.

— Ну где вас черти носят?! — бросился к друзьям Николай.

Неодинокий не отличался хладнокровием и выдержкой, но настолько взволнованным, тем более испуганным Андрей друга еще не видел.

— Что случилось?

— Марина пропала!

Андрей крепко взял Николая за руку, развернул ко входу в общежитие.

— Пойдем, расскажешь, тогда решим, что делать.

Рассказчиком Коля был неважным, путался, перескакивал, забегал вперед, но Андрей давно привык к манере друга излагать мысль и умел задать нужные вопросы в нужном месте. В итоге картина произошедшего получилась следующая. В начале двенадцатого Коля вернулся домой после дежурства. Нагрузка в эту смену была низкая, и старший врач отпустил бригаду до положенных двадцати четырех часов. Марины дома не оказалось, но Николай знал, что она может задержаться на курсах, поэтому не стал волноваться, вышел во двор встретить. Когда девушка не пришла в половине двенадцатого, Коля забеспокоился. Остановил подвернувшееся такси. Водитель сначала упирался, объяснял, что закончил смену и едет в парк, но рубль сверху счетчика возымел обычное действие. До юридического института долетели быстро. Коля всю дорогу всматривался в окно, ожидая увидеть спешащую домой Марину. Здание института было погружено в темноту, только в вестибюле горел свет. Недовольный вахтер пробурчал, что все уже давно ушли. На вопрос, ушла ли Марина Неодинокая с рабфака, заявил, что не обязан каждую Марину знать, и дверь захлопнул, бросив: «Сказал же, что все ушли». Коля добавил таксисту еще рубль, поехал назад, в надежде, что все-таки разминулись по пути. Но надежда оказалась напрасной.

— Могла Марина зайти к подруге? — спросил Андрей.

— Не могла. — Коля тяжело вздохнул. — Я тоже было подумал, но нет у нее здесь таких подруг, чтобы ночью заходить. В Таежном были, а здесь еще не успела обзавестись.

— Ладно, будем действовать системно. — Андрей поднялся. — Пошли вниз на вахту, позвоним в первую очередь на скорую.

— Зачем на скорую?

— Старик, ты от волнения хуже соображать стал. Давай успокойся, соберись. Надо узнать, были ли вызовы к молодым женщинам в юридический институт или на улицу в том районе.

— Какие вызовы?! — возмутился Николай. — Марина совершено здорова!

— Коля, — вмешалась Оксана, — а она не беременная случайно? Беременным может внезапно плохо стать.

Николай недоуменно уставился на Оксану. Потом помотал головой.

— Вроде нет, я бы знал.

Но уверенности в голосе Неодинокого не было.

— Пошли, — поторопил Андрей. — Не будем время тянуть.

Лифт уже отключили на ночь, друзья спустились пешком. Растерянность Николая сменилась стремлением к действию. Теперь уже он торопил Андрея, бежал впереди, перепрыгивая через ступени.

Мария Ивановна, дежурная вахтерша, появлению Андрея обрадовалась.

— Хорошо, что ты пришел, я уж не знала, кого послать. Сама не могу пост оставить.

— Послать куда? — удивился Андрей.

— Да к тебе же. Тебе почтальон срочное письмо принес.

— Какое письмо?

— Вот.

Мария Ивановна протянула почтовый конверт без марки. На конверте печатными буквами выведено: «Сергееву А., срочно!» Обратного адреса не было.

— Мария Ивановна, а почему вы решили, что почтальон принес?

— Так на нем фуражка почтовая была, хотя на вид алкаш алкашом.

— Ну давай звонить! — торопил друга Николай.

— Подожди, Коля, не нравится мне это письмо.

Он отошел в сторону, вскрыл конверт, достал несколько сложенных листов бумаги, развернул. Николай навис над плечом. Напечатанное на машинке послание гласило:

«Сергеев, поставь подпись на каждом листе, который держишь в руках. Завтра утром в обмен на подписанные листы я верну жену твоего друга. Место и время укажу в следующем письме. Не делай глупостей и не обращайся в милицию, иначе получишь жену друга по частям».

Андрей пробежал глазами листы с печатным текстом, побледнел.

— Что там? — спросил Николай.

— Мое признание в убийствах.

— В каких убийствах? Тех самых?

— Тех, каких же еще. И самое главное, я знаю, где это напечатано.

Он потряс листами.

— Где?

— В моем кабинете, на машинке, которую ты мне подарил.

Николай вытаращил глаза.

— Не может быть! Но… это же не ты печатал?!

— У тебя есть сомнения?

— Нет, но… Ты уверен? Дай глянуть.

Коля покрутил листы в руках, посмотрел зачем-то на просвет.

— Как ты можешь отличить? Обычный печатный шрифт.

— У каждой машинки свой почерк. Он отличается от других, не так, как рукописный, но различия есть. Я, конечно, не Шерлок Холмс, но шрифт машинки, на которой набил три главы моей кандидатской, распознать в состоянии.

— Ну хорошо, пусть мы знаем, где и на чем эта фигня напечатана. А кем? И как мы собираемся Марину спасать?

— Есть у меня идея. Пойдем к нам, все спокойно обсудим.

Но спокойно обсудить не получилось. На улице завыла сирена, и у крыльца общежития замигал проблесковый маячок милицейской машины.

— А вот это мне еще больше не нравится, — сказал Андрей, глядя в окно, — десять против одного, что они за мной. Слушай внимательно, повторять некогда будет.

Когда несколько человек в милицейской форме ворвались в холл, друзей там уже не было. Николай побежал наверх к Оксане, Андрей, быстро пройдя по коридору, покинул общежитие через выходящее на задний двор окно хозяйственной комнаты.

«Почему не закрыли дверь? Ужасно дует!» Марина почувствовала, что страшно замерзла. И почему она лежит в такой неудобной позе на чем-то твердом? Девушка открыла глаза, еще не понимая, где находится и что происходит, попыталась встать. Что-то металлическое крепко вцепилось в правое запястье. Марина дернулась и застонала от боли, едва не вывихнув правое плечо. Вместе с болью вернулась память. Марина вспомнила вылетевший из темноты и пелены дождя автомобиль без света фар, знакомого мужчину, предложившего подвезти домой, руку, схватившую сзади за волосы, тряпку с резким запахом, закрывшую ей нос и рот. «Эфир или что-то подобное, надо будет у Андрея спросить. Но сначала как-то отсюда выбраться». Марина осторожно села, прислонилась к стене. Голова не болела, но немного кружилась. В небольшом помещении темно, свет проникает снаружи через щели в дверном проеме. Дверь была закрыта, однако по полу полз ощутимый сквозняк. Сколько она здесь пролежала? Так и воспаление легких схватить можно. Помещение напоминало какую-то кладовку. Вдоль стен полки, стеллажи, почти все пустые. Только у дальней стены на одной из полок что-то темнело. Металлическое кольцо на правом запястье Марины оказалось браслетом милицейских наручников. Второй браслет был защелкнут на железной скобе почти на уровне пола. Девушка подергала рукой — скоба не шелохнулась. В отдельной роте охраны в городе Таежном, где Марина служила в звании старшего сержанта, был боец, умевший продевать кисть через кольцо закрытых наручников. Он показывал этот фокус на бис, выщелкивал пальцы из суставов, освобождал руку, затем вставлял пальцы на место. Марина таким приемом не владела, зато умела открывать замки заколкой для волос. Их учили проникать в закрытые помещения, используя подручные предметы. Не всегда в кармане есть нужный ключ, а служебная необходимость требует провести срочный осмотр за запертой дверью. На практических занятиях инструктор показывал, как пользоваться воровскими отмычками, стальной проволокой и даже отломанным зубцом вилки. Говорил, что женщинам проще — у них шпильки под рукой. Марина тогда коротко стриглась, почти как мальчишка, и столь важным предметом женского туалета не пользовалась. Но на зачетное занятие шпильку принесла и получила оценку «отлично», открыв амбарный замок за минуту сорок шесть секунд. Уволившись, Марина отпустила до плеч черные густые волосы, которые так нравились Коле и которые она теперь собирала в аккуратную прическу двумя металлическими зажимами. Девушка с беспокойством провела левой рукой по волосам, проверяя, остались ли на месте заколки после того, как ее подло схватили за волосы. Одна заколка пропала, но вторая была на месте. Марина облегченно выдохнула.

Замок наручников отпирать одной рукой, тем более левой, оказалось непросто. Марина провозилась минут пять вместо зачетных двух, но в итоге справилась. Встала, придерживаясь на всякий случай за стену. Закрыла глаза, проверяя равновесие. Несколько раз присела, помассировала затекшую правую руку. Физическая форма не лучшая, но постоять за себя девушка сможет. Осторожно ступая по скрипучим половицам, подошла к двери, подергала. Дверь заперта, замок врезной, без ключа не открывается. Ключ не вставлен с другой стороны в замочную скважину, и это хорошо. Замок не сложный, ширпотреб, можно будет открыть его тем же зажимом для волос. Если бы снаружи торчал ключ, он бы помешал. Потребовались бы щипчики, хоть маникюрные, чтобы провернуть изнутри, ухватив за кончик. Но щипчики, в отличие от шпилек, даже завзятые модницы с собой редко носят. Марина прислушалась: все тихо. Попыталась рассмотреть что-нибудь через замочную скважину, однако толком ничего не увидела. Присела на корточки, примериваясь, немного поправила изгиб заколки и услышала быстро приближающиеся шаги, явно мужские. Подошедший вставил ключ, повернул на два оборота. Марина прижалась к стене, с таким расчетом, чтобы оказаться за открывающейся дверью. Скрипнули петли, дверь распахнулась, темный силуэт остановился в шаге перед Мариной. Девушка не видела лица, человек стоял к ней спиной, но запах сигарет был знакомым. Таким же, как у водителя сбившего ее автомобиля. Марина со всей силы толкнула водителя двумя руками и выскочила из помещения. Короткий коридорчик упирался в лестницу. Около лестницы, перекрывая проход, стоял огромный парень с глупой улыбкой на круглом лице. Марина пролетела коридор и, не останавливаясь, врезала ногой парню ниже пояса. От такого удара тот должен был вырубиться как минимум на пять минут. Но человек даже не сморщился. Так и стоял, глупо улыбаясь. Марина обрушила на противника целый град ударов ногами и руками, вкладывая в них всю обиду и злость на похищение. Из носа парня потекла кровь, он попятился; продолжая улыбаться, схватил Марину за руку, притянул к себе, сжал огромными ладонями голову девушки и начал выворачивать. Марина сопротивлялась изо всех сил, вцепилась в ладонь зубами, почувствовала во рту кровь, продолжала молотить по лицу, корпусу. Все было бесполезно. Парень как будто не чувствовал боли, не ослаблял железную хватку, продолжал выкручивать голову. Марина поняла, что еще немного, и он просто свернет ей шею.

— Не надо, Лелик, — прозвучал спокойный голос.

Хватка ослабла. Марина судорожно вздохнула. Подошедший сзади мужчина заломил ей руку болевым приемом, Марина охнула, согнулась. Мужчина повел ее обратно в кладовку, Лелик потопал следом. В кладовке похититель связал девушке руки за спиной, посадил на прежнее место, веревку примотал к скобе. Все это он проделал молча, и его молчаливая сосредоточенность напугала Марину сильнее, чем если бы мужчина ругался, пусть даже ее бил. Закончив, похититель повернулся к Лелику, достал платок, вытер кровь на круглом лице и впервые обратился к Марине:

— Ты Лелика не обижай. Он парень хороший, добрый, но есть у него слабость — любит головы сворачивать. Сначала курам в деревне сворачивал. Потом соседям. Его в спецбольницу определили, но Лелику там не понравилось. Ушел, по пути санитару голову свернул. Ко мне вот прибился…

— Что вам от меня надо?

— Надо, чтобы ты хорошо себя вела. Если, конечно, хочешь мужа своего снова увидеть.

У подъезда стояли два милицейских «газика»[75]. Глубокая ночь, все окна в доме темные, освещены только два на четвертом этаже.

Николай сидел как на иголках под грибком на детской площадке, смотрел на освещенные окна, в которых мелькали серые тени, и ждал Андрея. Ему хотелось бежать, спасать Марину, вытаскивать ее из лап похитителя. Но он не знал, куда мчаться, кроме того, привык доверять другу. Поэтому терпеливо ждал там, где сказал Андрей. Правда, терпение закачивалось.

У соседнего дома остановился ушастый «Запорожец»[76], погасил фары. Водитель направился прямиком к грибку, под которым укрылся Николай.

— Ну наконец! — закричал Коля, узнав Сергеева.

— Тише, весь дом разбудишь.

— Это чья машина? — Неодинокий показал на «Запорожец».

— Одолжил у Сани, соседа по гаражу. Что тут происходит?

— Менты на четвертом этаже шухер наводят. Кто там живет, знаешь?

— Водитель Прудков. Похоже, у него обыск.

— У тебя, кстати, тоже был обыск. Меня хотели в понятые записать, но я отказался.

— Бедная Оксана, опять это на нее свалилось.

— Ничего, она у тебя крепкая. Так мы правильно думали, что Прудков маньяк?

— Нет, он не маньяк, но тоже под подозрением. Как и я.

— Тогда кто же маньяк? Кто Марину похитил?!

— Коля, давай рассуждать логически.

— Давай.

— Записка похитителя и мое признание напечатаны на машинке, запертой в моем кабинете. Кто может подняться на второй этаж подстанции, где днем и ночью полно людей, не вызывая подозрений?

— Кто-то из персонала.

— Верно, из персонала, причем медицинского. Водители на второй этаж не ходят, им там делать нечего.

— Согласен. Но кабинет же заперт, когда тебя и Белорецкого на работе нет.

— Верно, значит, этот кто-то либо взял запасной ключ в диспетчерской, либо сделал дубликат. Брать ключ в диспетчерской рискованно, если ты сам не диспетчер. Но девчонок-диспетчеров я в роли маньяка-потрошителя представить не могу.

Николай кивнул.

— Я тоже не могу, это должен быть крепкий мужик.

— Значит, не диспетчер, кто-то из персонала, кого я хорошо знаю, зашел в кабинет в рабочее время, например, чай попить или проконсультироваться, взял ключ, который я всегда оставляю на столе, и сделал слепок. Логично?

— Логично.

— Круг подозреваемых сужается. Еще этот человек должен работать на скорой год с небольшим, иметь доступ в общежитие, знать о замене замка на двери и о сигнализации.

— Ну, не тяни. Кто это?

Андрей тяжело вздохнул.

— Вот здесь у меня нестыковка в логическом построении. Есть человек, который подходит по всем характеристикам, но…

— Что но?

— Подполковник Знамин считает, что преступник — бывший милиционер, который бежал из следственного изолятора.

— Да, ты говорил. Тот, что охотился за тетрадью, похитил Оксану и прострелил мне руку. Получается, что похищение — его почерк. Тогда Оксану, теперь Марину.

— Да, но человек, о котором я думаю, уже год работает в бригаде скорой помощи и ни разу не прокололся. Откуда у него медицинские знания, если он бывший милиционер? Диплом еще можно подделать, но знания? И анатомию, судя по всему, он изучал, и скальпелем умеет работать. Не так просто труп выпотрошить.

Николай задумался.

— Ну, может… — протянул он.

Из подъезда вышли милиционеры.

— Коля, — прервал друга Андрей, — быстро пройди мимо, как будто домой возвращаешься. Тебя они не знают. Сейчас должны докладывать по рации о результатах. Телефона у Прудкова в квартире нет. Нам очень нужно узнать, что они нашли и где Прудков.

— Понял.

Николай деловым шагом направился к соседнему подъезду. Проходя мимо милицейских машин, остановился, попросил закурить у водителя. Зашел в дом, дождался, пока «газики» уедут, и вернулся к Андрею.

— Короче, ничего они не нашли, а Прудков скрылся, его ищут.

— Отлично, поехали. — Сергеев потянул друга за рукав. — У нас мало времени, по дороге все объясню.

Известие о похищении Марины потрясло Оксану до глубины души. Она всячески старалась забыть страшную картину — растерзанное тело молодой женщины, которое они с Андреем увидели на вызове в последних числах марта. Как давно, казалось, это было! И вот теперь увиденное снова отчетливо проявилось перед глазами, как возникает изображение на фотобумаге во время печати. Мысль о том, что убийца-маньяк может то же самое сделать с Мариной, была невыносима.

Появление капитана Скворцова с ордером на обыск произвело на Оксану не большее впечатление, чем жужжание надоедливой мухи. На короткий миг девушка подумала, не рассказать ли капитану о похищении, но буквально зажала себе рот рукой, вспомнив о Колином предупреждении: «У маньяка могут быть в милиции сообщники. Ничего ментам не говори, иначе Марину убьют». Если бы на месте Скворцова был тот вежливый подполковник, что принес рисунки пластического хирурга, девушка еще бы подумала. Но капитан Скворцов был последним в списке тех, к кому Оксана хотела обратиться за помощью.

Обыск длился не более получаса. Скворцов распотрошил тумбочку, вытащил и радостно потряс перед носом Оксаны окровавленной тряпкой. Спросил, что это. Оксана ответила, что не имеет понятия. Так же она ответила и на вопрос о местонахождении мужа. Скворцов предъявил тряпку понятым, занес находку в протокол, предупредил Оксану об ответственности за укрывательство особо опасного преступника и уехал с торжествующей улыбкой на лице. Оксана так и не поняла, что за тряпку нашел капитан и чему так радовался. Неужели снова лоскут от платья очередной жертвы маньяка? Когда же это кончится?

Оставшись одна, девушка не находила себе места, не могла ни о чем думать, кроме как о Марине, металась из угла в угол. Как ей помочь? Как вырвать из кровавых лап злодея? Ничего толком не придумала, но решила, что у Андрея, как всегда, есть план действий.

Спать ложиться не пыталась, сна не было ни в одном глазу. Коля велел ждать второе письмо от похитителя, и Оксана трижды бегала на вахту. Вернувшись в последний раз, увидела подсунутый под дверь почтовый конверт. Как он здесь оказался? Кто-то принес, пока она ходила вниз? Но на лестнице девушка никого не встретила. Осторожно, словно ядовитую змею, Оксана подняла конверт. Тот был заклеен, и на месте адресата черными чернилами, крупными печатными буквами было выведено: «Доктору Сергееву, лично».

Указание «Сергееву лично» смутило Оксану. Она была воспитанной девушкой и никогда не читала чужие письма, поэтому некоторое время стояла в нерешительности с посланием в руках. Ворвавшийся в прихожую возбужденный Неодинокий положил конец сомнениям. Он, в отличие от Оксаны, комплексом воспитанности не страдал. Выхватив конверт, он нетерпеливо его разорвал, вытащил письмо, повернулся к Оксане спиной, не позволяя подсмотреть, пробежал глазами текст, выругался и бросился к выходу.

— Коля, стой! — Оксана схватила Неодинокого за руку. — Ты куда? Я с тобой!

Николай посмотрел на девушку дикими глазами.

— Нет! Ты остаешься! Андрей сказал ждать!

— Чего ждать?

— Должны принести… от этого профессора Хам…

— Харламповича?

— Да, от него. Ночью вычислительная машина закончит обрабатывать рисунки, профессор должен прислать портрет маньяка…

Последние слова Коля произнес уже с лестницы.

— Что мне делать с портретом? — крикнула Оксана.

— Андрей сказал, что ты знаешь! — донеслось в ответ.

И снова Оксана мерила шагами комнату, пялилась в окно, выглядывала в тамбур, иногда выходила на лестничную площадку и смотрела вниз. Осторожный стук в дверь раздался около четырех утра. На пороге стоял прыщавый молодой человек в очках с толстыми линзами.

— Олег Маркович просил срочно передать, — сказал он, протягивая картонную папку с завязками, на которой было написано: «Доктору А. Сергееву».

На этот раз Оксана не стала медлить. Поблагодарив посыльного, вернулась в комнату, развязала завязки и достала аккуратно отрезанный лист перфорированной бумаги, той, что рулоном заправляют в вычислительные машины. Черно-белое изображение, далекое от художественного или фотографического, тем не менее было вполне отчетливым. Оксана охнула и без сил опустилась на стул. Она узнала этого человека.

Город С., заброшенная стройка, утро.

Эпизод первый

Самой долгой стройкой в городе С. был зоопарк. После торжественной закладки первого кирпича лично первым секретарем горкома партии товарищем Петровым в рекордные сроки был возведен двухэтажный павильон и два строения поменьше. Горожане, посещающие расположенное поблизости кладбище, обещали своим детям, что скоро у них будет самый большой и красивый в стране зоологический парк.

Стройка закончилась так же быстро, как началась. В один день были демонтированы подъемные краны, вывезена техника и вагончики строителей. Народу ничего не объяснили. Ходили слухи, что какой-то академик-зоолог запретил строить зоопарк около кладбища. Вроде бы у животных от такого соседства крыша едет.

С тех пор место, предназначавшееся для знакомства подрастающего поколения с представителями животного мира, стало пользоваться дурной репутацией. Слишком часто его посещали звериного вида особи на двух ногах.

Ровно в восемь утра Андрей стоял на последней ступени лестницы недостроенного павильона, у входа в помещение без перегородок, испытывая тягостное чувство «уже виденного». За полтора года здесь мало что изменилось. Те же выщербленные стены с грязными потеками. Те же полуразрушенные колонны, которые каким-то чудом поддерживали потолок. Те же зияющие проемы окон. Разве что потеков, трещин и нецензурных надписей на стенах прибавилось да стало ощутимо больше следов жизнедеятельности человека на бетонном крошащемся полу. Держа в руках почтовый конверт, Андрей осторожно прошел внутрь, стараясь не наступить на разной свежести кучки дерьма. Коля шел за ним с обрезом в руках.

— Ну здравствуй, Сергеев, рад тебя видеть, ты по-прежнему пунктуален, — сказал стоявший у одного из оконных проемов мужчина с пистолетом в руке. — Узнаешь место? Проходи, будь как дома.

— Место я, конечно, узнаю, — ответил Андрей, подходя ближе, — а вот здороваться с вами не буду, Александр Игоревич, или как вас там на самом деле, поскольку здоровья вам не желаю.

— А как же клятва Гиппократа, Сергеев? — усмехнулся фельдшер психиатрической бригады, сосед Андрея по общежитию, он же бывший подполковник милиции Калиев, сбежавший из следственного изолятора. — Ты должен не просто желать — бороться обязан за мое здоровье и жизнь.

Андрей пожал плечами.

— Я давал присягу врача Советского Союза и окажу медицинскую помощь даже вам при необходимости. А вы звание фельдшера, которое самовольно себе присвоили, позорите. Фельдшер обязан людям помогать, а не женщин кромсать, как мясник. Но давайте отложим риторику и перейдем к делу. Где Марина?

— К делу — так к делу. Но сначала я должен убедиться, что ты за собой хвост не привел в виде группы захвата.

— Честное слово вас устроит или расписку дать?

— Шутишь? Ничего, скоро тебе не до шуток будет.

Калиев помахал кому-то на улице, в ответ трижды протяжно свистнули. Экс-подполковник удовлетворенно кивнул.

— Лелик, ау! — позвал он.

Здоровенный парень с непропорционально маленькой головой и глупой улыбкой на круглом детском лице вытолкнул из-за колонны Марину. Руки девушки были связанными за спиной, во рту торчал кляп. Верзила держал пленницу сзади за шею одной рукой, и толстые пальцы огромной ладони почти сомкнулись спереди. Было видно, что Марине очень больно. Николай сделал попытку броситься вперед.

— Стоять! — крикнул Калиев и выстрелил. Под ногами Неодинокого взметнулись бетонные крошки.

— Следующая в лоб! — предупредил экс-подполковник.

Коля остановился, до крови прикусив губу. Дуло обреза было нацелено похитителю в живот.

— Знакомьтесь, это Лелик. — Калиев показал на сопровождавшего Марину парня. — У Лелика своеобразное хобби — головы людям сворачивать. Правда, Лелик?

Парень издал утробный звук и крепче сжал пальцы. Марина застонала. Коля зарычал.

— Сергеев, скажи своему горячему другу, чтобы положил обрез на пол и аккуратно ногой откинул его ко мне.

Неодинокий посмотрел на Андрея. Тот кивнул. Помешкав, Коля положил оружие на пол и с силой пнул ногой. Обрез отлетел за одну из колонн. Экс-подполковник проводил его взглядом.

— Я просил аккуратно и ко мне. Лелик!

Пальцы, сдавившие Маринину шею, слегка напряглись. Лицо девушки посинело. Коля выругался, с ненавистью глядя на Калиева.

— Лелик!

Пальцы чуть разжались. Марина судорожно вздохнула.

— Не доставляйте девчонке лишних мучений. Делайте в точности, что я говорю. — Калиев посмотрел на Андрея.

— Признание принес?

— Принес, только здесь одного эпизода не хватает.

— Какого?

— Убийства артиста. Его-то вы зачем?

— Слишком жадным оказался.

— Я так и подумал.

Андрей бросил конверт похитителю под ноги. Тот присел, поднял, достал листы с напечатанным текстом, бегло просмотрел, не опуская пистолет.

— А где подпись?

— Так вы и подпишите, это же ваши подвиги. Ручку дать?

— Я думал, Сергеев, здесь только один идиот — Лелик. Я ошибся. Идиота здесь два. Ты на что рассчитываешь? Надеешься, опять помощник появится? Так не надейся, не появится, мертвые только в книжках приходят.

— Рано ты меня в покойники записал, подполковник, — раздался голос со стороны другого входа в помещение.

Начальница отдела кадров станции скорой медицинской помощи города Челябинска Нинель Петровна Кармацких, одинокая располневшая женщина слегка за сорок, надежду обрести семейное счастье в виде солидного, интеллигентного, непьющего мужа не потеряла. Доставала, переплачивая сумасшедшие деньги, импортную косметику. Завела нужное знакомство в отделе женской одежды центрального универмага, куда завозили иногда импортные шмотки. Регулярно посещала танцевальные вечера в клубе знакомств при Дворце культуры керамического завода. И даже, не при секретаре партбюро будет сказано, к ворожее три раза ходила. А счастье все медлило.

Рабочий день подходил к концу, когда в кабинет зашел ОН. Солидный, интеллигентный, пахнущий не потом и перегаром, но хорошим одеколоном. Зашел и моментально очаровал. Даже до того, как положил на стол коробку дефицитного «Птичьего молока», любимых конфет Нинель Петровны. Дело у посетителя было пустяковое — забрать трудовую книжку фельдшера Утюпина из психиатрических бригад. Этот самый Утюпин, невзрачный, нелюдимый мужичонка, втихаря пьющий, неделю назад не вышел на смену. Прислал телеграмму с просьбой уволить по собственному желанию в связи с переездом в другой город, а трудовую книжку выдать некому гражданину… фамилия на «Че», точно Нинель Петровна не запомнила, потому что никакому «Че» выдавать книжку не собиралась. Что еще придумал этот непутевый Утюпин! Не положено.

Так Кармацких посетителю и объяснила. Мягко, конечно, интеллигентно, чтобы хорошего человека не обидеть. Но мужчина не обиделся. Сказал, что все понимает, сам ответственный работник и очень рад встретить такую милую, ответственную женщину, стоящую на страже законности, не то что его бывшая жена, безответственная разгильдяйка. Опечалился, конечно, повздыхал, что время потерял и что Утюпину уже обещал отправить с оказией, а обещания свои выполнять привык…

Вот тут Нинель Петровна и поняла, что предчувствие ее не обмануло. Это был ОН, тот самый, давно желанный. Не пропали даром ее старания и отданные ворожее рублики. Счастье само плыло в руки, и упускать его Кармацких не собиралась. Понизив голос, сказала, что хоть и не положено, но для такого видного мужчины готова сделать исключение. Попросила паспорт, фамилия точно была на «Че», но ее Нинель Петровна не запомнила, поскольку интересовалась графой «семейное положение», где значилось многообещающее «разведен».

Через десять минут трудовая книжка Утюпина была выдана под расписку, которую Кармацких, не читая, сунула в личное дело фельдшера, потому что была занята. Строила подведенные французской тушью глазки, жеманно улыбалась, демонстрируя золотые коронки, и приглашала ЕГО в среду на танцы в клуб. Услышав твердое «конечно, приду» готова была скакать горной козочкой, но вовремя спохватилась. Несолидно, начальница отдела кадров как-никак, да и вес под центнер.

В отделе кадров станции скорой помощи города С. фельдшера Утюпина, так значилось по документам, встретили как родного. С квалифицированным персоналом в психиатрических бригадах всегда серьезная проблема. Напоили чаем с пряниками и даже дали место в малосемейном общежитии. В одном блоке с заведующим неврологическим отделением Сергеевым.

Разоблачения бывший подполковник не боялся — до армии закончил фельдшерское училище и срочную проходил при медсанбате. После демобилизации с медициной расстался, пошел в милицию, но полученных знаний и навыков не растерял. Тем более когда в начале милицейской карьеры ездил патрульным, с «дураками» частенько сталкивался. А «дурака» успокоить — особых премудростей не требуется. Вколоть аминазин, зафиксировать и в больницу отвезти.

Все было готово для реализации давно вынашиваемого плана мести. Но Калиев не торопился. Лежа на кровати в своей комнате, подолгу смотрел в потолок и, слушая звуки из комнаты соседей, продумывал детали. Правильно говорят: «Поспешишь — людей насмешишь». Сергееву не должно быть смешно, должно быть страшно. Очень страшно.

Эпизод второй

Держа друзей под прицелом, Калиев взглянул на вошедшего.

— Капитан? Живой! Не ожидал, с бородой почти не узнать. Я когда тебя на скорой увидел, еще подумал, что на убитого капитана похож. Тебе-то здесь что надо?

Прудков подошел, встал рядом с Андреем. Ствол его «макарова» был направлен Калиеву точно в лоб.

— Хочу, подполковник, с тобой разговор закончить. Нам, как ты помнишь, в прошлый раз помешали.

— Зря ты, капитан, в это дело полез. Один раз повезло, живой остался, в другой раз может не повезти.

— А это уж мне решать. Еще неизвестно, кому из нас не повезет. Отпусти ребят, пусть уходят, и девушку пусть забирают.

— Не пойдет, капитан…

Несколькими часами ранее

— Куда мы все-таки едем? — спросил Николай.

Андрей давил на акселератор, выжимая из «ушастого» все его сорок две лошадки[77].

— Искать Прудкова, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Зачем? Он же не маньяк?

— Во-первых, я хочу в этом окончательно убедиться. Во-вторых, он не меньше нас заинтересован в поимке маньяка. А нам с тобой не помешает союзник с опытом работы в милиции.

Коля хмыкнул и нагнулся, шаря под ногами. Выпрямился, держа в руках обрез двуствольного охотничьего ружья.

— Ого! Откуда?

— Саня с собой возит. Одолжил вместе с машиной.

Коля деловито переломил обрез.

— А где патроны?

— Вот патронов нет.

— Ну и на фига тогда? — разочарованно протянул Неодинокий.

— Для психологического эффекта.

— Я больше люблю физический эффект.

— Я тоже, но что есть, то есть.

Дорога стала ощутимо хуже, асфальт сменился щебенкой. Несколько раз машину ощутимо тряхнуло. Коля врезался головой в потолок, выругался, но скорость сбросить не попросил. Открыв окно, он потянул носом воздух.

— Водой пахнет.

— К озеру подъезжаем.

— Мы когда артиста брать собирались, Прудков говорил, что у него домик за городом в тихом месте. Но не сказал, что у озера.

— Мне тоже не говорил. Просто однажды на смену опоздал, объяснил, что на Московском тракте ремонт и вместо обычных сорока минут он добирался час тридцать. А как-то раз вышел на линию с черными руками. Сказал, что масло машинное отмыть не смог, лодочный мотор ремонтировал.

— Сорок минут по Московскому тракту. — Коля задумался. — Так это Волчихинское водохранилище?

— Точно.

— Но берег длинный, как найдем?

— Там только два лодочных городка с домиками-сарайчиками у воды. Я оба знаю, начнем с ближнего.

— Постой! — озабоченно воскликнул Николай. — Если его менты ищут, засада может быть.

— Эти сарайчики — самострой, нигде официально не зарегистрированы. Сомневаюсь, что милиция там Прудкова караулит.

Друзьям повезло. Через несколько минут фары автомобиля высветили припаркованный около причала «Москвич» Прудкова.

Эпизод третий

— Не пойдет, — повторил Калиев. — Не для того я все это затеял. Да и какие у тебя аргументы? Стреляю я не хуже, ты знаешь. Ствол против ствола. Если начнешь палить — Лелик девчонке шею свернет. Лелик?

Парень заурчал, словно сытый кот.

— Так что иди ты, капитан, откуда пришел. Здоровее будешь.

— Хорошо, подполковник, — улыбнулся Прудков, — я уйду. Только заберу с собой ребят и девушку.

Некоторое время в зале висела напряженная тишина. Противники стояли напротив, никто не собирался отступать.

— Пат, — неожиданно сказал Калиев, — твой бывший шеф-шахматист назвал бы ситуацию патом.

Не опуская пистолет, он начал пятиться в сторону выхода.

— Лелик, уводи девчонку, мы уходим. Продолжим разговор в другое время и в другом месте.

— Стойте! — крикнул Николай и сделал несколько шагов в сторону Марины и ее конвоира. — Отпустите Марину, она ни при чем. Его забирайте, это он все затеял.

Николай ткнул пальцем в сторону Сергеева.

— Давайте бумаги, я заставлю его подписать.

Медленно приближаясь, Николай протянул руку.

— Стой на месте, — процедил Калиев. — Буду стрелять!

— Стреляйте, мне без Марины все равно не жить!

Коля рванул на груди куртку, на пол полетели пуговицы. Экс-подполковник остановился, пристально глядя Неодинокому в глаза, словно пытаясь прочитать его мысли. Он не заметил, как из-за колонны выскользнула темная фигура. Она держала двумя руками за ствол отброшенный Колей обрез. Бесшумно приблизившись к похитителю, она замахнулась, словно топором при колке дров. Что-то почувствовав, Калиев начал поворачиваться…

Несколькими часами ранее

Как ни старался Коля, читая письмо похитителя, закрыть своим могучим телом текст, Оксана, обладавшая здоровым любопытством и отличным зрением, привстала на цыпочки и прекрасно все разглядела. Место, где должен состояться обмен, она, конечно, помнила. Иногда видела его в беспокойных снах, просыпалась с сердцебиением, крепче прижималась к Андрею и снова засыпала у него на плече.

После ухода Николая ломала голову, как лучше поступить. Сообщать или нет в милицию? С одной стороны, похититель действительно мог иметь в милиции информатора, и тогда… Даже представить страшно, что он сделает с Мариной тогда. С другой стороны, Оксана понимала, что похититель не собирается оставлять в живых ни Марину, ни Андрея, ни Николая.

Так ничего толком и не решив, она получила пакет от профессора Харламповича. Узнав на изображении похитителя, пришла в ужас и поняла, что наступило время немедленных действий. Тогда Оксана позвонила с вахты по оставленному подполковником Знаминым телефону и, выслушав длинные гудки, положила трубку. Вернулась в комнату, написала записку, вложила ее в пакет, привезенный аспирантом профессора, оделась и выбежала на улицу. Заметив машину скорой помощи, выскочила на проезжую часть и замахала руками. Бригада оказалась знакомой, возвращалась с вызова на подстанцию. Оксана уговорила доктора отвезти ее к заброшенному зоопарку, а на обратном пути заехать в управление милиции и оставить пакет дежурному…

Заметив появившуюся из-за колонны Оксану, Андрей с трудом сдержал возглас удивления. Девушка с обрезом в руках подкрадывалась сзади к Калиеву, увлеченному разговором с Неодиноким. Когда Оксана замахнулась, Андрей чуть было не крикнул «Осторожно!», боясь, что обрез выстрелит, но вспомнил, что в нем нет патронов. Застыв, он смотрел, словно в замедленной съемке, как приклад опускается на голову похитителя, как тот начинает поворачиваться, но не успевает, как приклад с противным хрустом врезается в голову и Калиев мешком валится на бетонный пол. В это же мгновение раздался еще один звучный шлепок. Вылетевший из рукава Николая кистень — гирька на цепочке, которую тот не забыл прихватить для встречи с похитителем, врезалась в висок Лелика. Верзила, отпустив Маринину шею, рухнул рядом с Калиевым. В павильон вбежал подполковник Знамин, за ним — два вооруженных милиционера.

За дружбу, любовь и женщин уже выпили.

— У меня есть тост, — сказал Андрей, разливая мужчинам «Слынчев бряг», женщинам — «Токай». — За продемонстрированную Колей систему Станиславского.

Николай, только что засунувший в рот два Оксаниных пирожка с мясом, поперхнулся. Марина похлопала его по спине.

— Когда, чего я демонстрировал? — спросил Коля, откашлявшись.

— Систему Станиславского, когда отвлекал внимание нашего экс-соседа от крадущейся сзади Оксаны. Очень достоверно сыграл, как профессиональный актер. Сам Константин Сергеевич не нашел бы к чему придраться.

— А то! — Коля расплылся в улыбке. — Мы не только кистенем работать можем!

Марина сделала вид, что расстроилась.

— А я-то думала, что ты действительно без меня жить не можешь. — Она лукаво посмотрела на мужа.

— Конечно не могу, — заверил Николай, — но друга предать тоже не могу! — Взглянув на Андрея, спросил с легкой тревогой: — Ты же не поверил, что я тебя предать могу?

— Коля, — торжественно заявил Андрей, приложив руки к груди, — я тебе верю, как себе! Иногда даже больше.

— У меня тоже есть тост, — обратился к друзьям молчавший до этого водитель Прудков.

— Иван Сергеевич, мы вас внимательно слушаем.

— Я хочу поднять тост за светлую голову Андрея Леонидовича.

— Можно просто Андрея, — смутился Сергеев.

— Андрея Леонидовича, — с нажимом повторил Прудков. — Спасибо, что меня разыскали и с собой позвали, давно хотел с этим гадом посчитаться. Жалко, толком вам помочь не сумел.

Все зашумели.

— Вы нам очень помогли, Иван Сергеевич, — выразил общую мысль Андрей. — Если бы не ваше появление, он бы просто нас всех перестрелял.

— А я хочу за Оксану выпить, — провозгласил Николай. — Как она в этом деле точку поставила. Прикладом по кумполу!

Оксана порозовела и смущенно опустила глаза:

— Вообще-то мне было очень страшно, и еще я боялась, что его убила. Так кость треснула!

— Ха, кость! Это приклад треснул, не кость, — успокоил девушку Николай. — Башкой этого мерзавца стены пробивать можно. И молодец, что не стала его обрезом пугать. Как догадалась, что он не заряжен?

— Не заряжен? — удивилась Оксана. — Я не знала, просто я из ружья стрелять не умею. Нас на военной кафедре только из автомата учили.

— Из ружья еще проще, я научу, — заверил Николай.

В дверь постучали.

— Надеюсь, это не капитан Скворцов за тобой? — подмигнул Николай Андрею.

— Типун тебе на язык. Заходите, открыто!

В комнату вошел подполковник Знамин.

— Заглянул проститься перед отъездом, извините, если помешал.

— Что вы, что вы! — хором закричали молодые люди. — Садитесь с нами, мы очень рады.

Оксана уже ставила тарелку, Андрей рюмку.

— Я ненадолго, иначе на самолет опоздаю. Достаточно. — Знамин придержал руку Николая, щедро разливающего коньяк. — Не мог улететь, не поблагодарив вас всех и прежде всего Андрея Леонидовича за помощь в опознании и задержании особо опасного преступника.

— Как он? — спросил Андрей. — Оксана переживает, не убила ли.

— Такого убьешь, — усмехнулся Знамин, — так, легкое сотрясение. Уже из медсанчасти выписали, будем в Москву этапировать. А в вас, Андрей Леонидович, хороший сыщик пропадает. Не думали о смене профессии?

— Нет, — ответила за Андрея Оксана. — Он прекрасный доктор, почти кандидат наук, его уважают, пациенты любят. А с расследованиями мы закончили. Хватит с нас.

— Точно, хватит! — поддержала подругу Марина.