Мара Элдрич - никто. Разбитая и несчастная, она работает на трех работах, создавая картины, которые никто никогда не увидит.

Эта книга для всех моих фанатов, у которых были проблемы с психическим здоровьем.

1. Freak - Sub Urban

2. People I Don't Like - UPSAHL

3. Smells Like Teen Spirit - Malia J

4. yes & no - XYLØ

5. I'm Gonna Show You Crazy - Bebe Rexha

6. STUPID - Ashnikko

7. Gasoline - Halsey

8. lovely - Billie Eilish & Khalid

9. Devil's Worst Nightmare - FJØRA

10. Sinner - DEZI

11. High Enough - K.Flay

12. Black Magic Woman - VCTRYS

13. Spells - Cannons

14. Bad Things - Cults

15. Unholy - Hey Violet

16. Mad Hatter - Melanie Martinez

17. Bang Bang Bang Bang - Sohodolls

18. Hurt Me Harder - Zolita

19. Die A Little - YUNGBLUD

20. Cradles - Sub Urban

21. Burning Pile - Mother Mother

22. Raging on a Sunday - Bohnes

23. Dirty Mind - Boy Epic

24. Twisted - MISSIO

25. Sick Thoughts - Lewis Blissett

Я увидел заголовки газет о том, что на берегу побережья Оушен-Бич¹ была убита девушка, а ее тело осталось плавать в руинах старой купальни Сатро Батс. Я знал, что это Шоу, так же уверенно, как если бы он подписал свое имя на своей работе. Мне не нужно было видеть его самодовольную ухмылку у витрины, чтобы подтвердить это. Он наслаждается тем, что теряет себя в безумии избиений и увечий. Его объекты редко можно опознать по зубам или даже отпечаткам пальцев.

Я уже видел работу, которую он покажет сегодня вечером. Моя лучше.

В нем все избыточно. Все цвета, все смелые мазки, весь символизм, бьющий по голове.

Тем не менее, я уверен, что он продаст тысячу отпечатков, независимо от того, получит он сегодня приз или нет. Аластор - не кто иной, как трудолюбивый человек. Его гений саморекламы намного превосходит его гений искусства.

Он ловит мой взгляд, когда вплывает в галерею, и дарит мне едва заметную улыбку, подрагивающие губы, на которых виднеется блеск отбеленных зубов. Я ничего не даю ему в ответ.

Он выглядит загорелым, несмотря на вязкий туман, окутывающий город всю неделю. К нему стекаются несколько женщин, в том числе организатор этого мероприятия Бетси Восс. Она улыбается Шоу, слегка положив руку на его предплечье, и смеется над его шуткой.

Аластор улыбается ей в ответ, его лицо по-мальчишески оживлено.

Он напоминает мне кувшинное растение, источающее липкую сладость, чтобы приманить мух.

Я знаю большинство людей, которые толпятся вокруг, пьют бесплатные бокалы мерло, рассматривают выставленные работы, спорят об их достоинствах с возрастающим удовольствием по мере того, как вино овладевает ими.

Все те же люди, все те же разговоры с целованием задниц.

Мне чертовски скучно.

Художественная сцена Сан-Франциско отличается жестокостью.. Все знают всех остальных, как в обычном, так и в библейском смысле. Бетси и Аластор трахались и раньше, хотя ей не нужно беспокоиться о том, что она окажется в купальне Сатро - она слишком полезна в качестве посредника для искусства Шоу.

На самом деле, единственный человек, которого я не узнаю, - это худая девушка, запихивающая в рот сыр за отличным шведским столом Бетси. Бетси никогда не скупится - она предоставила щедрый выбор свежих фруктов, сэндвичей и macarons. Девушка поглощает копченую гауду так, будто не ела неделю, что, вероятно, так и есть. Еще одна голодающая художница, прозябающая на окраине.

Девушка постаралась одеться по случаю: на ней свободное белое платье, хрустящее и яркое настолько, что она, должно быть, приобрела его недавно. Ее ботинки рассказывают другую историю - потрепанные "Docs" выглядят старше, чем она сама. По ключице проходит татуировка в виде птицы.

Я уже собираюсь перевести взгляд на более интересный объект, когда девушка сталкивается с Джеком Бриском, куратором современного искусства в SFMOMA. Виноват он - он агрессивно жестикулировал своими пухлыми руками, - но расплачиваться приходится девушке. Мерло выплескивается из бокала Бриска на переднюю часть ее платья, вино впитывается в белый хлопок, словно в промокательную бумагу.

— Очень жаль, — небрежно говорит Бриск, едва взглянув на девушку, которая явно никого не интересует, и возвращается к своему разговору.

Я слежу за лицом девушки, пытаясь понять, заплачет ли она, рассердится или бросится извиняться перед Бриском в ответ.

Она не делает ничего из вышеперечисленного. Она рассматривает пятна, между ее бровями образуется складка. Затем она поднимает свой бокал с вином и уходит в сторону ванных комнат.

Я начинаю обходить те работы, которые еще не видел. Очевидно, что все они будут претендовать на приз. Искусство может быть субъективным, но качество блестит, как латунь рядом с золотом.

Думаю, Роуз Кларк, Аластор Шоу и я будем главными претендентами.

Моя работа лучше. Это должно быть очевидно просто по толпе людей вокруг него, которые задерживаются и шепчутся дольше, чем в случае с другими работами.

Осложняющим фактором является жюри, в состав которого входит Карл Дэнверс, горький мизантроп, который так и не простил меня за шутку в его адрес на одном из торжественных мероприятий восемь лет назад. Я хотел, чтобы он подслушал, но недооценил его способность к злобе. С тех пор он использует любую возможность отомстить, даже ценой собственного авторитета.

Аластор пристраивается позади меня.

Я слышу его приближение за милю. У него тонкость, как у бизона.

— Привет, Коул, — говорит он.

— Привет, Шоу, — отвечаю я.

Он использует мое имя, чтобы досадить мне.

Я использую его фамилию по той же причине.

Он думает, что раз он знает обо мне некоторые вещи, значит, между нами есть близость.

Никакой близости нет. Все эмоции только с одной стороны.

— Как прошли твои выходные? — спрашивает он, едва сдерживая ухмылку.

Он отчаянно хочет, чтобы я признал то, что он сделал. Я предпочитаю отказать ему в этом удовольствии. Но, наверное, лучше покончить с этим, чтобы он отвалил и оставил меня в покое.

— Без происшествий, — отвечаю я. — Не думаю, что ты можешь сказать то же самое.

Теперь он позволяет себе усмехнуться, демонстрируя идеальные зубы, мальчишеские ямочки, блеск теплых карих глаз, которые заставляют женщин слабеть от желания улыбнуться ему в ответ, провести пальцами по его выцветшим на солнце волосам.

— Я люблю студенток, — говорит он, его голос низкий и гортанный.

Он вытирает губы, и его черты растворяются в вожделении при воспоминании о том, что он сделал.

Я делаю медленный вдох, чтобы избавиться от отвращения.

Потребность Аластора вызывает у меня отвращение.

Он так похож на себя. Студентки колледжа, черт возьми.

— Ты и Банди,— бормочу я, едва шевеля губами.

Глаза Шоу сужаются.

— О, ты выше этого, да? — усмехается он. — Ты не испытываешь определенного желания, когда видишь что-то подобное?

Он дергает головой в сторону сногсшибательной блондинки, наклонившейся, чтобы рассмотреть детали напольной инсталляции, ее облегающее красное платье облегает изгибы ее задницы.

— Или как насчет этого? — говорит Шоу, наклоняя голову в сторону стройной азиатки, соски которой хорошо видны сквозь марлевую ткань ее топа.

Я не убиваю женщин, как правило.

И это не из-за каких-то мелких моральных ограничений.

Просто это чертовски просто.

Я могу одолеть любую из этих женщин, словно они маленькие дети. А где же вызов? Чувство выполненного долга?

— Я не гедонист², — холодно говорю я Аластору.

Его лицо темнеет, и он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в галерею возвращается девушка с высоко поднятым подбородком и темными волосами, развевающимися за спиной.

Я подумал, что она направляется в ванную, чтобы попытаться отстирать эти пятна с платья.

Совсем наоборот: она закрасила все это.

Она использовала мерло, чтобы создать текстиль глубокого бордового, пурпурного и шелковичного цвета в тонких акварельных слоях. Я смотрю на платье, потому что оно удивляет меня - не только концепцией, но и исполнением. Оно действительно очень красивое. Ничего подобного я не ожидала увидеть в ванной после восьми минут работы.

Аластор следит за моим взглядом. Он видит мой интерес, но совершенно не понимает его причины.

— Она? — мягко говорит он. — Ты удивляешь меня, Коул. Никогда раньше не видел, чтобы ты прогуливался в сточной канаве.

Я отворачиваюсь от девушки, внутри меня разгорается раздражение.

— Думаешь, меня привлечет какая-то грязная маленькая скряга с обкусанными ногтями и оборванными шнурками? — усмехаюсь я.

Все в этой девушке меня отталкивает, от ее немытых волос до темных кругов под глазами. Она излучает запустение.

Но Шоу уверен, что сделал открытие. Он думает, что поймал меня в какой-то незащищенный момент.

— Может, я пойду поговорю с ней, — говорит он, проверяя меня.

— Я бы хотел, чтобы ты это сделал, — отвечаю я. — Что угодно, лишь бы закончить этот разговор.

С этими словами я отправляюсь в сторону открытого бара.

С восьми часов до десяти проходит несколько часов.

Я то и дело вклиниваюсь в разговоры, впитывая готовые похвалы в адрес моего произведения.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — говорит Бетси, ее бледно-голубые глаза смотрят на меня сквозь оправу дорогих дизайнерских очков. — Как тебе пришло в голову использовать паучий шелк? И как ты его приобрел?

Она смотрит на меня с тем же выражением ошеломленного восхищения, что и Шоу, но не осмеливается положить руку на мое предплечье, как она сделала это с ним.

Все говорят, что приз уже мой - по крайней мере, все, у кого есть вкус.

Я вижу Аластора, который дуется возле канапе. Ему досталось немало похвал, но он заметил разницу в тоне так же хорошо, как и я. Ему - комплименты, мне - восторги.

Я хочу получить приз, потому что я его заслужил.

Мне плевать на деньги - десять тысяч долларов для меня ничего не значат. Я заработаю в десять раз больше, когда продам скульптуру.

И все же холодное предчувствие охватывает меня, когда Бетси призывает толпу к порядку, говоря, — Спасибо всем, кто пришел сегодня! Уверена, вам не терпится узнать, что решили наши судьи.

Я уже знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она бросает на меня виноватый взгляд.

— После долгих споров мы решили присудить приз Аластору Шоу!

В аплодисментах, которые разразились, чувствуется нервное напряжение. Аластор популярен, но половина толпы бросает взгляды в мою сторону, пытаясь понять, как я отреагирую.

Я держу лицо гладким, как вода, а руки засунуты в карманы. Я не аплодирую вместе с ними, потому что не забочусь о том, чтобы выглядеть любезным.

— Итак, соперничество продолжается! — говорит мне Бриск, его лицо раскраснелось от выпитого.

— "Lakers" и "Clippers" - соперники не только потому, что играют в баскетбол, — говорю я, достаточно громко, чтобы Шоу услышал.

Спортивная метафора идет Аластору на пользу, вонзаясь в его кожу, как колючка.

Пока Бриск хихикает, на шее Шоу появляется румянец. Его толстые пальцы сжимают изящную ножку фужера с шампанским так, что я почти слышу, как трескается бокал.

— Поздравляю, — говорю я Шоу, не пытаясь скрыть свое презрение. — Меня не удивляет, что Дэнверс был впечатлен твоей работой - ему трудно, когда послание можно интерпретировать.

— Не каждое произведение искусства должно быть загадкой, — фыркнул Аластор.

— Коул! — говорит Бетси, проталкиваясь ко мне. — Надеюсь, ты не слишком разочарован - твоя работа понравилась мне больше.

— Шоу тоже, — отвечаю я. — Он просто не хочет этого признавать.

Бетси оборачивается, заметив Шоу прямо у себя за спиной. Она сглотнула, ее лицо стало розовым.

— Твоя картина тоже была прекрасна, конечно, Аластор!

Не потрудившись ответить, он зашагал прочь от нас.

— Вот это я попала в точку, да? — говорит Бетси. — Ну, это то, о чем все говорят. Эти призы такие политические.

— Или личные, — говорю я.

Конечно, Дэнверс еще не закончил выплескивать свою селезенку. На следующее утро он публикует свой обзор витрины, в котором есть несколько плохо завуалированных колкостей в мою сторону:

Я встаю в неблагоприятный час, чтобы успеть принять душ до того, как закончится горячая вода.

Я живу в одном доме викторианской эпохи с восемью другими художниками. Дом был разломан на квартиры кем-то, кто не соблюдал строительные нормы и не понимал основ геометрии. Тонкие фанерные стены делят комнаты на треугольники и трапеции без учета того, как должна вписываться в пространство прямоугольная кровать. Наклонные, прогнившие полы и провисшие потолки усиливают эффект сумасшедшего дома.

Я занимаю крошечное чердачное помещение на самом верху дома - летом там жарко, а зимой холодно. Тем не менее, это желанный уголок, потому что с него можно выйти на небольшой балкон. Прохладными ночами я люблю вытаскивать свой матрас, чтобы спать под звездами. Это самое близкое к кемпингу место в моей жизни.

Вся моя жизнь прошла в этом городе, часто в домах еще хуже, чем этот.

Я никогда не знала ничего, кроме тумана и океанского бриза, а также улиц, которые катятся вверх и вниз по головокружительным холмам, от которых горят икры, а тело наклоняется, как дерево под ветром.

Трубы вздрагивают, когда я включаю душ, втиснутая в пространство размером с телефонную будку. Вода, которая выплескивается наружу, сначала серая, потом относительно прозрачная. Тепловатая, но это лучше, чем ледяная.

Я быстро принимаю душ, потому что уже слышу, как скрипят и хлопают двери, когда несколько других соседей по комнате встают с постели. На кухне внизу горит завтрак Фрэнка. Похоже, его тосты тоже.

Художники не любят рано вставать, но никто из нас не добивается успеха настолько, чтобы не иметь подработки. У меня их три.

Сегодня утром я работаю на позднем завтраке, а позже выведу четырех неуправляемых клыков на пробежку в парк.

Я бьюсь бедром о дверь ванной, чтобы заставить ее снова открыться, и набухшая паром древесина застревает в раме. Я чуть не сталкиваюсь с Джоанной, которая спускается по лестнице в безразмерной футболке, под которой ничего нет.

— Мара, — говорит она, ее лицо уже искажается в извинениях. — Я больше не могу сдавать тебе свою студию – моё пребывание в La Maison закончилась.

— С какого момента? — спрашиваю я, паника кипит в моих внутренностях.

— Со следующей недели.

— Хорошо, — говорю я. — Спасибо, что сообщила мне.

Не все в порядке. Даже чертовски близко не в порядке.

Сейчас невозможно снять помещение для студии. Студия за студией закрываются, поскольку арендная плата в Сан-Франциско стремительно растет.

Когда я росла, это был город художников. Аллея Кларион, школа Мишн и дикое, хаотичное андеграундное искусство росли повсюду, куда ни глянь.

Моя мать не была художником как таковым, но ей нравилось трахаться со многими из них. Мы спали на диванах и в маленьких квартирках над ресторанами в Чайнатауне. Каждый день я видела, как на улицах рисуют грандиозные фрески, устраивают инсталляции и перформансы.

Моя жизнь с матерью была хаотичной и несчастной, но я видела, как вокруг меня создаются прекрасные вещи. Это давало мне надежду на то, что из уродства и скудости может расцвести прекрасное.

Теперь же кажется, что в доме выдернули пробку. Все художники утекают, бегут в Окленд, Портленд или даже Лос-Анджелес, где они хотя бы могут найти коммерческую работу.

Арендованные ими помещения расхватывают технологические компании и софтверные миллионеры, которые потрошат исторические здания, заполняя их деревянные рамы сверкающим стеклом и сталью.

Логически я понимаю, что не имею права ничего из этого удерживать - мне самой ничего не принадлежит. На моем банковском счету едва ли наберется восемьдесят долларов.

Но мне так горько видеть, как все это исчезает именно тогда, когда я наконец-то достаточно взрослая, чтобы принять в этом участие.

Я одеваюсь в свою рабочую одежду - обрезанные джинсовые шорты, спортивные носки и кеды Converse. До сих пор я успешно избегала любой работы с дресс-кодом.

Я сажусь за наш шаткий стол для завтрака и спрашиваю Фрэнка, Генриха и Эрин, не знает ли кто-нибудь доступного помещения для студии.

—Только не я, — хмуро говорит Генрих. — Я сам ищу.

Генриху всегда трудно найти помещение для студии, потому что его работа основана на электрическом освещении. Ему требуются резаки и паяльное оборудование, и как минимум одно помещение он уже поджигал.

— Ты можешь попробовать подать заявку в Minnesota Street Project, — говорит Эрин.

— Удачи, — насмехается Генрих. — У них на каждое помещение сотня претендентов.

Все это не улучшает моего настроения. Я заглатываю немного ужасного кофе Фрэнка, отказываясь от тоста. У нас на работе есть свежие круассаны. Мой босс Артур никогда не возражает, если я украду парочку.

— Мара, — говорит Эрин. — Ты должна мне двадцать восемь долларов за коммунальные услуги.

Внутренне застонав, я роюсь в кармане и достаю двадцатидолларовую купюру, которую надеялась использовать для покупки продуктов.

— Остальные восемь долларов я принесу тебе после работы, — обещаю я.

Я никогда не знала, каково это - провести по карте, не задумываясь, сойдет ли баланс. Я нахожусь в каком-то хомячьем колесе, где чем быстрее я пытаюсь заработать деньги, тем быстрее земля уходит у меня из-под ног.

С другой стороны, я еще ни разу не голодала.

Я бегу в «Sweet Maple» и появляюсь потная и запыхавшаяся, последствия душа уже сошли на нет. Артур пихает в меня фартуком и говорит: — Шевели задницей, я только что усадил три столика на тротуаре.

Приверженность жителей Сан-Франциско к еде на открытом воздухе даже в самую плохую погоду никогда не перестанет меня удивлять. У нас есть лампы и зонтики для самых прохладных дней, но я не думаю, что что-то, кроме прямого удара молнии, может удержать наших посетителей.

К тому же у нас самый лучший бранч в городе. Я разношу тарелки с омлетами со спаржей, крабовыми бенедиктами и нашим знаменитым беконом до тех пор, пока у меня не затрясутся руки.

Всякий раз, когда я вижу кого-нибудь из своих знакомых, я угощаю их бесплатными мимозами. Артур тоже не возражает - он может быть грубым и властным, но в глубине души он милый человек, и это его способ поддержать общество.

Когда Артур наконец отпускает меня, а в кармане лежат столь необходимые семьдесят два доллара чаевых, я мчусь, чтобы вовремя забрать собак.

Я взяла с собой коньки в рюкзаке. Я веду собак по всему парку «Golden Gate», позволяя им тянуть меня за собой, работая только на подъемах.

Бруно, как обычно, ведет себя как говнюк, пытаясь запутать поводки. Я провожу костяшками пальцев по его толстому черепу, чтобы напомнить ему, что мы друзья. Это огромный мастиф, слишком большой для маленькой квартирки, в которой он живет. Думаю, его хозяин никогда не выводит его за пределы наших экскурсий.

Собаки делают меня счастливой, потому что они счастливы. Высунув языки, они вдыхают запах перечного эвкалипта. Я тоже вдыхаю его, закрыв глаза, чтобы почувствовать его вкус в легких.

Я думаю о работе, над которой я тружусь в студии Джоанны, и размышляю, успею ли я закончить ее до того, как меня вышвырнут из ее помещения. Она слишком большая, чтобы ее можно было легко перевезти. Если бы я смогла отправить ее на выставку «Новые голоса», это было бы что-то...

Что-то чертовски маловероятное.

Боже, как бы я хотела продать что-нибудь.

В прошлом месяце Эрин продала картину за восемьсот долларов. Это покрыло почти всю ее арендную плату. Вот это была бы мечта.

Я думаю о выставке, которая прошла несколько недель назад. Аластор Шоу выиграл приз в десять тысяч долларов. Вот это гребаная мечта. Я практически могла бы жить на эти деньги целый год.

Меня не было там, когда объявляли победителя, - мне пришлось уйти пораньше, чтобы успеть на свою третью работу, бармена в «Zam Zam».

Я видела Шоу, стоящего у своей работы - техноцветной картины, от которой практически разбегались глаза. Эрин шепнула мне, что собирается пойти поговорить с ним.

— Он такой чертовски горячий, — пробормотала она. — Посмотри на это тело...

Я подумала, что он выглядит так, как будто должен быть гребцом в команде Йельского университета в 1952 году. У него была квадратная челюсть, загорелый, чрезмерно здоровый вид, с легким налетом женоненавистничества. Красавчик, конечно, но не мой тип.

Хотя мне нравилась его работа, я считала, что победить должен был Коул Блэквелл. Его скульптура имела бледный, призрачный вид, который пленил меня, паря в пространстве, как фантик.

Все знают о соперничестве Блэквелла и Шоу. Художественные журналы обожают писать о каждой их мелкой ссоре. Оба молоды, полны сил, трахают все, что движется, и при этом пытаются превзойти друг друга все более возмутительными работами - это просто мечта обозревателя.

На самом деле я никогда не видела Блэквелла. Эрин говорит, что он угрюмый и замкнутый. Иногда он пропускает свои собственные шоу.

Возможно, мы пересечемся сегодня вечером - предположительно, он выступает в «Oasis». Эрин тащит меня с собой, потому что она действительно поболтала с Шоу на последнем мероприятии, и надеется, что сегодня все обернется чем-то гораздо более парным.

Ей придется встать в очередь. Насколько я могу судить, прокатиться на Аласторе Шоу - это такой же «эксклюзив», как и его бесконечные тиражи «лимитированных» принтов.

Прошло несколько недель, прежде чем слухи об исчезновении Карла Дэнверса начали витать в мире искусства.

Наверняка в офисе « Siren» сообщили о его неявке на работу.

Возможно, копы даже наведались в его претенциозную квартиру в Тихоокеанском районе. Но там они ничего не найдут.

Я уже слышал шепот о том, что у него были большие долги, что он был в депрессии, что однажды он пошутил, что бросится с моста.

Никто не произносит слово «мертв».

В этом и заключается суть убийства: нет тела - нет преступления.

Дьявольски трудно доказать, что кто-то мертв, если он просто исчез.

Я сделал так, чтобы исчезли все следы Дэнверса.

Последние его останки хранятся в промышленном контейнере, который я принес в шахту. Я залил все это отбеливателем. Не просто отбеливателем - высококонцентрированным моющим средством, вырабатывающим кислород. Он заставляет гемоглобин разрушаться, уничтожая способность собирать ДНК.

Я спустил мусор в шахту глубиной триста футов, спрятанную в пещере. В Калифорнии 47 000 заброшенных шахт, девятьсот только в районе залива.

Сомневаюсь, что мою свалку когда-нибудь обнаружат. А если и обнаружат, то вряд ли опознают останки, которые я оставил, и не смогут связать их со мной.

Кости внутри “Хрупкого эго”- это, конечно, совсем другая история.

Создание скульптуры было нехарактерным для меня поступком. Принять предложение о покупке сегодня вечером было еще большим безумием.

Но нет искусства без жертв, без риска.

Тот факт, что кости Дэнверса будут выставлены в холле технологической фирмы, доставляет мне даже большее удовольствие, чем устранение его надоедливого существования из моей жизни.

Я почувствовал глубокое умиротворение, когда контейнер исчез в шахте.

Я опустошен, очищен, готов к отдыху.

Ночь туманная и холодная. В радиусе дюжины миль от этого места я не видел ни одной живой души. Голая земля выглядит голубой и пропитанной чернилами, как чужая планета.

Но не чужая для меня. Я знаю каждый фут земли, поэтому сверток, лежащий на тропинке, привлекает мое внимание, как горящая неоновая вывеска.

Когда я проходил этим путем раньше, никакого свертка не было. Вдоль дороги, ведущей к тропе, нигде не припаркованы машины.

Мгновенно мои глаза расширяются, ноздри раздуваются. Я прислушиваюсь к малейшим звукам движения, к тому, что кто-то рядом. Каждая травинка, каждый камешек выделяются в мельчайших деталях.

Единственное, что я вижу, - это сам сверток.

Это вовсе не сверток, а девушка, скрюченная и связанная.

Я чувствую запах ее медной крови в воздухе.

Я сразу понял, кто оставил ее здесь: Аластор, мать его, Шоу.

Ярость сжигает меня, как костер.

Как он посмел преследовать меня здесь?

Он перешел чертовски серьезную границу между нами, вторгся на мою территорию, нарушил мой процесс.

Он заплатит за это.

Тот факт, что он оставил за спиной женщину, распаляет меня еще больше. Я точно знаю, что он делает.

Я подхожу ближе, ожидая увидеть ее уже мертвой.

Вместо этого, услышав мои приближающиеся шаги, она поворачивает голову.

Я вижу серебристую полоску скотча над ее ртом, над которой пара широко раскрытых глаз судорожно ищет, прежде чем остановиться на моем лице.

Я узнаю ее.

Это девушка с выставки. Та самая, которая, по мнению Аластора, вызвала мой интерес.

Сейчас на ней нет платья. Аластор обмотал ее каким-то причудливым садомазохистским нарядом, с кожаными ремнями и стальными втулками. Он заставил ее ноги обуться в слишком маленькие девятидюймовые каблуки. Кожаные ремни обхватывают ее груди, не закрывая их. Блеск на обнаженной груди говорит о том, что он даже проколол ей соски - если только у нее уже не было колец.

Девушка корчится, сопротивляясь жестоким путам, ее спина болезненно выгнута дугой, путы врезаются в ее разбухшую плоть. Она больше не сопротивляется. Причина очевидна: Аластор перерезал ей запястья, оставив истекать кровью на холодной земле.

Это помогает. Земля пропитана влагой и темна. Готов поспорить, что земля была бы теплой на ощупь, если бы я положил на нее ладонь.

На ее побледневшей коже проступают брызги пурпурной крови. Узоры не похожи на те, что она сделала на своем платье вином - красивые в лунном свете.

Ее тело, более худое, чем мне нравится, выглядит гораздо более чувственно с обнаженной грудью и отведенными назад руками. Ее уязвимость переполняет меня - подарок, завернутый в ленту и поставленный передо мной. Нежная и хрупкая. Так больно...

Девушка издает слабые умоляющие звуки из-за пленки.

Она умоляет о помощи. ...у единственного человека, который не хочет ей помочь.

Я вижу растерянность в ее глазах.

А потом, когда я стою и смотрю, засунув руки в карманы... глубокое разочарование.

Я знаю, что пытается сделать Аластор.

Я слишком глубоко задел его, когда оскорбил, когда назвал недисциплинированным. Он пытается унизить меня в ответ. Пытается доказать, что я не лучше.

Он знает, что похоть ослабляет его. Он думает, что эта девушка соблазнит меня точно так же.

Я не убиваю импульсивно. Я готовлю место. И я никогда не теряю контроль.

Он надеется, что я нарушу все три правила.

Признаюсь, сейчас эта девушка в сто раз привлекательнее для меня, чем на выставке. Она выглядит нежной и светящейся, ее плоть настолько нежна, что при малейшем прикосновении на ней появляются синяки. Чистые линии ее обнаженных конечностей, скрученных и связанных, требуют перестановки. . .

Я никогда не убивал женщин. Я предполагал, что когда-нибудь это сделаю, но не какую-нибудь тощую девчонку, и не в неистовстве траха и ударов ножом, как тот упырь Шоу.

Я даже не пытаю своих подопечных так. Тщательная подготовка всегда была для меня прелюдией.

Теперь в моем сознании проносится бесконечный поток возможностей, словно в мозгу открылась новая дверь.

Что я могу с ней сделать...

Что я могу заставить ее почувствовать...

Кровь бурлит в моих жилах, каждый нерв оживает.

На мгновение план Аластора удался. Я поддаюсь искушению...

Затем я захлопываю дверь.

Я не убью эту девушку.

Даже если бы я расправился с ней самым беспристрастным образом, это все равно создало бы извращенную связь между мной и Аластором, от чего я постоянно отказывался.

Я не дам Аластору того, чего он хочет. Не после того, как он вторгся в мое священное пространство.

Он будет наказан, а не вознагражден.

Остается только два варианта.

Я могу сыграть героя, спасти девушку.

Это вызовет всевозможные нежелательные осложнения. Она видела мое лицо, и кто знает, что она видела о Шоу. Она может привести копов сюда.

Другой вариант - просто... пройти мимо.

Аластор глубоко порезал ее, а ночь холодная. Мы в милях от цивилизации. Она истечет кровью на тропинке. Тогда Аластору придется самому убирать за собой мусор.

Мне не нравятся свободные концы. Если кто-то найдет ее тело, если полиция будет рыскать вокруг, мы будем всего в миле от моей свалки.

Но шахта хорошо спрятана, не отмечена ни на одной карте.

Единственный способ выиграть в этой конкретной игре - отказаться от нее. Именно это больше всего разозлит Шоу.

Поэтому я бросаю последний взгляд на красивое истерзанное тело девушки.

Затем переступаю через нее и продолжаю свой путь.

Я лежу на земле, все мое тело пульсирует, горит, покрыто порезами и синяками. Некоторые раны вспыхивают острой агонией - особенно болит челюсть от столкновения с землей. Остальные части меня настолько тяжелы, что я могу оказаться запертой в цементном костюме. Я отяжелела, сжалась. Впервые в жизни я понимаю, почему это может быть облегчением - позволить душе выскользнуть из тела. Боль берет верх над страхом.

Я знаю, что из моих запястий течет кровь, но я ее почти не чувствую, и это пугает меня больше всего на свете.

Мне становится все холоднее и холоднее.

Я слышу шаги, приближающиеся по тропинке, и застываю, думая, что этот чертов психопат вернулся. Он притворился, что ушел, просто чтобы поиздеваться надо мной.

Но в шагах что-то изменилось.

Человек, который привел меня сюда, шел тяжело. Эти шаги такие легкие, такие неуловимые, что на мгновение мне кажется, что они мне привиделись. В груди вспыхивает надежда, что это может быть кто-то другой, может быть, даже женщина...

Затем я поворачиваюсь и вижу, как сама смерть приходит за мной.

Мужчина высокий, стройный и смуглый.

На нем черный костюм, безупречно сшитый, но неуместный в этом бесплодном месте. Он резко выделяется на фоне бледной плоти его горла и рук. Его черные волосы, густые и блестящие, обрамляют самое красивое лицо, которое я когда-либо видела.

Художник всегда обращает внимание на соотношения и пропорции.

Его темные миндалевидные глаза, прямые брови, линия носа, высокие скулы и тонкая, как бритва, челюсть, все это дополнено безупречным изгибом губ - я никогда не видела такого идеального баланса.

Это настолько сюрреалистично, что я думаю, что у меня, должно быть, галлюцинации.

Особенно когда он останавливается и встает надо мной, глядя вниз.

Я никогда не видела такой холодности в человеческом лице.

Его глаза блуждают по мне, вбирая в себя каждую деталь.

Его черты неподвижны. Ни малейшего сочувствия.

И все же самая отчаянная часть меня, та, что отказывается верить в происходящее, заставляет меня хныкать за пленкой, моля о пощаде, умоляя его помочь.

Я не знаю, тот ли это человек, который привел меня сюда, или нет. Кажется невозможным, чтобы два разных незнакомца могли гулять по этому пустынному участку леса, но меня сбивает с толку то, как он меня осматривает.

Если это кто-то другой, почему он не помогает мне?

Я кричу за лентой, горло пересохло, звук эхом отдается во рту.

Я смотрю на него, растерянная, разъяренная.

Он просто смотрит на меня.

Потом переступает через меня, словно я мешок с мусором, валяющийся на дороге. И уходит, черт возьми, прочь.

Я кричу ему вслед, задыхаясь от ярости.

В этот момент я почти сдаюсь.

Мой мозг не может понять, что происходит, а тело изнемогает, истекая потом на прохладной земле. Я так чертовски устала. Мои веки неподъемно тяжелы, мысли мечутся и разрываются на части, как проколотый желток.

Несколько недель я слежу за местными заголовками, ожидая новостей о найденном в лесу теле девочки или о дальнейших событиях с Карлом Дэнверсом.

У него нет семьи, и все усилия полиции направлены на борьбу с ним. Копы разбегаются из-за протестов, вспыхивающих по всему городу. Если никто из заинтересованных лиц не потребует ответа, то, похоже, полиция Сан-Франциско с радостью позволит делу об исчезновении какого-то мелкого искусствоведа томиться в самом низу.

Уйти от ответственности за убийство чертовски просто.

Только 63 процента убийств раскрываются при самых благоприятных обстоятельствах - и это включая случаи, когда преступник-идиот буквально держит в руках дымящийся пистолет. Гениальных детективов очень мало, несмотря на то, что сетевое телевидение заставляет вас в это верить.

Я убил четырнадцать человек и до сих пор не получил ни одного стука в дверь.

Красивая молодая девушка - это совсем другое дело: средства массовой информации любят раздувать сенсации о деятельности Аластора. Они называют его Зверем залива за то, как он избивает своих жертв и даже откусывает куски их плоти.

Он привлекает к себе слишком много внимания.

Если бы девушку нашли, ее дело связали бы с семью его убийствами за последние три года. Он оставляет их на виду, заявляя о своих поступках.

Я не люблю свободные концы.

Надеюсь, он навел порядок.

Скорее всего, нет, этот безрассудный кусок дерьма.

Я не собираюсь возвращаться, чтобы проверить. В обозримом будущем, а может, и вообще никогда, я и близко не подойду к шахте. Вот что меня больше всего злит - потеря удобного места утилизации, которое я долго искал.

Шоу удачно вписал гаечный ключ в мой процесс.

Я размышляю, как лучше поступить с ним.

Я могу просто убить его к чертовой матери.

Он слишком долго был для меня занозой в боку. Он слишком много знает обо мне, а его неосторожное поведение подвергает риску нас обоих.

Однако Шоу - не забывчивый искусствовед, которого легко заманить и от которого легко избавиться. Он хищник, который уже начеку, потому что ожидает возмездия.

Кроме того, убийство в моем личном кругу добавляет элемент риска. Даже Аластор не настолько глуп, чтобы охотиться в мире искусства. Он никогда не убивает женщин, с которыми встречался публично.

Наше предполагаемое соперничество так хорошо разрекламировано, что исчезновение Аластора бросило бы свет в мою сторону, проведя нежелательные параллели с Дэнверсом.

Вместо этого я решаю проникнуть в квартиру Шоу.

Он вторгся в мое пространство, и в ответ я наведался в его пентхаус на Бальбоа-стрит.

Я отключил его систему безопасности, но как только я вхожу в его гостиную, я замечаю камеру, спрятанную в циферблате его часов, которая, несомненно, посылает сигнал о движении на его телефон, а также запись того, как я расхаживаю по его квартире, нагло подбирая его вещи и перелистывая его книги.

Я манипулирую его вещами, раскладывая их по разным местам, зная, что это приведет его в ярость.

Пентхаус роскошен именно так, как я ожидал от Аластора. Из окон от пола до потолка открывается открыточный вид на мост и ровную темную воду залива.

Стены увешаны массивными гравюрами с произведениями искусства самого Аластора. Полотна переливаются яркими оттенками фуксии, канареечного и фиолетового. Шоу не может оставить себе оригиналы, потому что вынужден продавать их, чтобы оплачивать свои игрушки. Он сын учительницы и водопроводчика, о чем с гордостью говорит в интервью, когда притворяется солью земли. На самом деле он ненавидит то, что когда-либо был представителем среднего класса. Он внимательно следит за тем, какие машины водит, какие часы носит, какие рестораны посещает, чтобы не выдать себя.

Его дизайнерская мебель карикатурно преувеличена - я вижу несколько змеевидных стульев Wiggle и лампу Magistretti, похожую на хромированный гриб. Его диван - гигантский алый мишка-гамми.

У дальней стены припаркован сверкающий «Harley», рядом с ним на подставке стоит электрогитара.

Я очень сомневаюсь, что Шоу играет на гитаре.

Для него все - спектакль. Все на показ.

Эта квартира кричит «эксцентричный художник», потому что именно так он хотел бы, чтобы его воспринимали.

Я открываю бутылку мерло и наливаю себе бокал.

Через двадцать минут в замке скрежетает ключ.

Тяжелые шаги Шоу пересекают открытое пространство между кухней и гостиной.

Я сижу во главе его обеденного стола и потягиваю вино.

— Привет, Коул, — говорит он.

Он очень зол, хотя старается этого не показывать. Его губы сжаты, а кожа покраснела.

— Привет, Шоу. Выпей.

Я наливаю ему бокал его собственного вина.

Его рука дергается, когда он берет его.

Между нами возникло напряжение. Мы никогда не были вместе наедине. Я разговаривал с ним только на официальных мероприятиях.

— Здесь уютно, — говорит Аластор.

— Я любовался твоим видом. Мой дом находится вон там. . .

Я киваю в сторону своего особняка, расположенного на хребте прямо над заливом и хорошо видимого из окна гостиной. Фактически, он перекрывает левый нижний угол обзора Аластора.

— Я знаю, — говорит он, скрежеща коренными зубами.

Я делаю еще один глоток вина, густого и вкусного.

Шоу делает то же самое, и бокал оказывается в его огромной руке. Его быкоподобные плечи сгорблены почти до ушей. Его бицепсы вздуваются, когда он поднимает руку.

Я уверен, что он делает тот же расчет - его сила против моей скорости. Его жестокость против моей хитрости. Я не вижу явного победителя - дилемма, которая интригует нас обоих.

Аластор расслабляется, его улыбка становится шире, между зубами проскальзывают крошечные нити вина.

— Как тебе понравился мой подарок? — спрашивает он.

— Никак.

Шоу хмурится, разочарованный.

— Какая трата времени, — говорит он. — Я думал, что ты сделаешь что-нибудь с этими сиськами - гораздо лучше, чем я ожидал, когда достал их. Никогда не знаешь, что найдешь... плоскую, как доска, под лифчиком пуш-ап или киску, похожую на горсть ростбифа. — Он грубо смеется. — Но иногда... иногда все оказывается лучше, чем ты ожидал. Иногда почти идеально...

— Не мой тип, — пренебрежительно повторяю я.

Его лицо темнеет.

— Ни хрена она не в моем вкусе. Ты что-то сделал с ней, прежде чем бросить ее в шахту.

Я колеблюсь долю секунды, озадаченный словами Шоу.

Я не спускал девушку в шахту. Я вообще ее не двигал. Но Шоу, похоже, уверен, что я это сделал.

Не поняв моей паузы, Шоу усмехается. — Я так и знал. Расскажи мне, что ты с ней сделал.

Я поднимаюсь из-за стола и ставлю свой бокал.

Шоу жаждет подробностей, его язык высунулся, чтобы увлажнить губы. — Она дралась? Она выглядела как человек, склонный к дракам.

— Как ее звали? — Я спрашиваю его, — Ты знаешь?

Теперь он ухмыляется, раскрасневшись от триумфа. Он действительно думает, что поймал меня.

— Мара Элдрич, — говорит он.

Аластор в свою очередь встает, обходит кухонный остров и роется в ящике.

Он достает маленькую пластиковую карточку, бросает ее на остров, и она скользит по полированному мрамору, останавливаясь у самого края.

— Я трахнул ее соседку на лестничной клетке. Украл ее удостоверение из бумажника.

Я поднимаю водительское удостоверение сладострастной рыжеволосой женщины с тяжелыми глазами и томной улыбкой. Эрин Уолстром, 468 Фредерик-стрит.

— Я не трогал ее, — говорит Шоу, его голос хриплый. — Я оставил ее свежей для тебя. Настолько свежую, насколько можно найти в наши дни, когда они сосут и трахают все, что ходит. Тебе даже не нужно больше покупать им ужин.

Его верхняя губа кривится от отвращения, как к распущенности женщин, так и к потере вызова, когда охота становится слишком легкой.

— Только не говори, что тебе нравятся девственницы, — насмехаюсь я.

Он действительно такой чертовски банальный.

— Нет, — смеется Шоу. — Я просто не хочу ловить крабов.

Я кладу лицензию обратно на стойку с тихим щелчком.

Меня больше не интересует эта конфронтация с Шоу. Гораздо более насущные проблемы требуют моего внимания.

Я направляюсь к двери, планируя уйти без лишних комментариев.

Но чувствую за спиной самодовольное удовлетворение Аластора. Его счастье мне не нравится.

Я останавливаюсь в дверях и снова поворачиваюсь.

— Знаешь, Аластор, — говорю я. — То, как ты говоришь об этих женщинах... это именно то, что я чувствую по отношению к тебе. У тебя отвратительный вкус. Просто стоя в этой квартире, я чувствую, что подхвачу эстетический герпес.

Улыбка исчезает с его лица, оставляя на его месте пустое отсутствие.

Этого недостаточно.

Глядя ему прямо в глаза, я даю обещание, — Если мы снова окажемся в комнате наедине, только один из нас выйдет оттуда дышащим.

Я очнулась, привязанная к кровати в больнице в Холлистере.

Медсестра сообщила мне, что мне ввели четыре единицы крови и что она не может снять ограничители в течение двадцати четырех часов, потому что таковы правила больницы после попытки самоубийства.

Я была измотана и накачана наркотиками. Прошло гораздо больше времени, чем двадцать четыре часа, прежде чем передо мной наконец появился полицейский, записывающий показания.

С самого начала я поняла, что он не верит ни единому моему слову. Медсестры показали ему наряд, в котором я пришла в больницу, и он никак не мог понять, что это не то, что я заказала на Amazon.

— Я знаю, что вы, дети, занимаетесь всякой ерундой, — сказал он, раскрыв на колене блокнот, в котором ничего не было записано. — Что случилось? Парень зашел слишком далеко?

— Ну, он пытался меня убить, — огрызнулась я. — Так что да, на мой вкус, это было слишком далеко.

Офицер бесстрастно смотрел на меня, мешочки под его глазами были достаточно глубокими, чтобы хранить горсти мелочи.

— Вы говорите, что это сделал он? —сказал он, кивнув в сторону моих перевязанных запястий.

Потребовалось сорок девять швов, чтобы закрыть порезы.

— Да, — прошипела я.

— А что насчет этих?

Он указал ручкой на другие шрамы, расположенные дальше по руке, над бинтами. Тонкие белые шрамы, дюжина в ряд. — Он и их сделал?

Я кипела от ярости, пылала от нее. Мне хотелось вырвать эту ручку из его руки и воткнуть ее ему в радужную оболочку глаза.

— Нет, — сказала я сквозь стиснутые зубы. — Он этого не делал.

— Угу, — сказал офицер. На этот раз он что-то записал, и в тот момент я возненавидела его едва ли не больше, чем человека, который уложил меня на больничную койку.

— Так где ты познакомилась с этим парнем? — спросил меня коп. — В Тиндере?

— Я НЕ ЗНАКОМИЛАСЬ С НИМ! — закричала я. — ОН ПОХИТИЛ МЕНЯ НА УЛИЦЕ!

Тот факт, что я никогда не видела его лица, что я не могла ничего о нем рассказать, тоже звучал как бред. Я подумала, что он может быть высоким. Достаточно сильный, чтобы поднять и нести меня.

Когда он снял капюшон с моей головы - когда я корчилась, боролась и наконец перевернулась, - он уже ушел.

Единственное, о чем я не стал рассказывать офицеру , так это о том, что я увидела дальше. Фигуру, которая подошла и встала надо мной. Тот, с лицом ангела и глазами черной дыры.

Я боялась, что это только усугубит мое безумие.

Я не была уверена, что это тот же человек, который похитил меня. Некоторые детали не совпадали, хотя в голове все было так запутано, что трудно было сказать наверняка.

По правде говоря, я вообще не была уверена в его существовании. Как он долго наблюдал за мной со странным, холодным любопытством. То, как он наконец перешагнул через меня и ушел, словно увидел все, что ему было нужно, - все это не имело никакого смысла.

Я уже потеряла столько крови. Я слышала, как моя мать говорит мне в ухо, черт возьми.

Не помогло и то, что студент колледжа, подобравший меня, скорее всего, был пьян. Я напугала его до полусмерти, появившись посреди дороги, как привидение из фильма ужасов. Он свернул и чуть не вылетел с дороги, машина сделала полный оборот на 360°, прежде чем остановилась. Я, ковыляя, распахнула пассажирскую дверь и рухнула переднее сиденье. Он едва мог смотреть на меня, пока я истекала кровью по всему «Accord» его родителей. Не то чтобы меня это волновало.

После краткого и невнятного объяснения с медсестрами отделения неотложной помощи он умчался. Когда копы разыскали его, он смог сказать им только то, что подобрал меня где-то на 101-м шоссе.

Мне казалось немыслимым, что состояние моего тела, глубокие следы на запястьях и лодыжках, порезы на ногах, чертовы порезы на руках не были достаточным доказательством.

— ОН ПРОКОЛОЛ МОИ ГРЕБАНЫЕ СОСКИ! — закричала я на копа.

Офицер-мудак заскрипел зубами, и этот звук привел меня в ярость. Затем он написал в своем блокноте одно слово, которое, вероятно, означало «Лгунья».

Я начал преследовать Мару в Интернете.

Как и большинство людей, она выкладывает свою жизнь в социальных сетях на всеобщее обозрение - как на своих собственных аккаунтах, так и на аккаунтах своих друзей.

Они очень артистичны, поэтому фотографии, которые они публикуют, более экстравагантны, чем обычные. Мне приходится продираться через множество автоматов с попкорном в тонах эпохи сепии, фотографий ног людей и пейзажных снимков, чтобы найти что-то полезное. Как только я это делаю, я нахожу бесконечные портреты Мары.

Как и большинству начинающих художников, ей приходится использовать в качестве моделей своих знакомых.

Мара популярна для этой цели, потому что, несмотря на то, что она не такая сексуальная, как ее соседка Эрин, у нее такая строгая структура костей, которая хорошо передается на пленке.

Ее неухоженный, запущенный вид в сочетании с резкими эльфийскими чертами лица придает ей вид женщины Питера Пэна, дикой твари, предоставленной самой себе.

Я долго изучаю ее лицо.

Затуманенные глаза, подведенные к внешним уголкам. Вздернутый нос, усыпанный веснушками. Полные губы и острые зубы.

Она - интересная загадка. Уязвимая и в то же время свирепая. Поврежденная, но упрямая.

Мара не пишет личных постов - никаких длинных, бессвязных рассуждений о своих внутренних переживаниях под селфи в зеркале, никаких туманных подписей, призванных вызвать поток комментариев с просьбой рассказать о ней подробнее.

Она не упоминала о своем испытании в лесу.

Единственные ее последние сообщения - просьбы о предоставлении места в студии.

В Сан-Франциско это постоянная проблема для тех, кто находится во власти переменчивых арендодателей. У меня есть своя частная студия рядом с домом, а также целый квартал студий на Клэй-стрит.

Я подумываю о том, чтобы предложить одну из них Маре Элдрич. Я хочу лично увидеть ее работы. И это сделает наблюдение за ней гораздо более удобным.

Я уже решил, что наши с Марой пути неизбежно пересекутся - мир искусства слишком тесен, чтобы этого избежать.

Я намерен выбрать время и место этой встречи. Я буду контролировать все элементы, расставляя игроков, как фигуры на шахматной доске.

Непохоже, чтобы я так зацикливался на женщине. Большинство людей кажутся мне ужасно скучными. Я никогда не встречал никого столь же умного, как я, или столь же талантливого. Другие люди слабы и эмоциональны - рабы своих импульсов. Постоянно дают обещания, которые не могут выполнить, даже самим себе.

Только я, кажется, могу управлять своей судьбой.

Что хочу, то и происходит. Я делаю это своей хитростью, своей решимостью.

Все остальные - жертвы случая и обстоятельств. Произвольных правил, установленных людьми, умершими сто лет назад. Их собственной жалкой неумелости.

Я делаю то, что хочу. Я получаю то, что хочу. Всегда. Каждый раз.

Если в этом мире и есть бог, то это я. Однако даже Зевс время от времени находит смертных достаточно забавными.

Я хочу снова увидеть Мару, поговорить с ней. Я хочу манипулировать ею и посмотреть, как она отреагирует.

А если я чего-то хочу... значит, это хорошо.

Я вошел в ее комнату позже тем же днем.

Она выгуливает полдюжины собак в парке «Golden Gate», на что обычно уходит несколько часов с учетом процесса подъема и отъезда.

Практически невозможно найти момент, когда никого из ее соседей нет дома, поэтому я и не пытаюсь ждать. В доме так много народу, столько людей приходят и уходят, что я сомневаюсь, что кто-то из них заметит несколько лишних скрипов из комнаты, которая должна быть пустой.

Хорошо еще, что комната Мары находится на самом верхнем этаже. Легко перелезть через решетку соседнего дома, спуститься на ее площадку и открыть хлипкий замок на стеклянной двери.

Чердачное помещение, конечно, не соответствует нормам. Потолок настолько низкий, что я не могу стоять прямо, даже в центре пространства с пиками. Кровать Мары - футоновый матрас на полу, ее одежда сложена в пластиковые ящики из-под молока, потому что у нее нет ни шкафа, ни комода.

Такое тесное, хаотичное пространство обычно вызывает у меня отвращение. Пыльный воздух и стопки потрепанных подержанных книг рядом с кроватью - ни одной книжной полки для них нет - напоминают о бедности.

Любопытство сдерживает мое отвращение. Меня привлекают сотни набросков, наклеенных на покатые стены.

Большинство рисунков - это этюды фигур. У нее хорошее чувство пропорций, и она мастерски указывает направление света. Возможно, потому, что большинство объектов - ее друзья, она уловила сильное чувство индивидуальности в их позах, в выражении их лиц. Высокая чернокожая девушка Джоанна выглядит неловкой, но довольной тем, что ее рисуют. Мальчик с вьющимися кудрями, кажется, сдерживает смех.

Не найдя места, где присесть, я опускаюсь на жалкий матрас Мары. Постель не заправлена, одеяло скомкано.

Я перелистываю несколько ее книг. «Обед нагишом», «Девственницы-самоубийцы», «Жизнь после жизни», «Дурная кровь», «Лужок Черного Лебедя», «Лолита», «Колд Спринг-Харбор», «Зимняя кость», «Цементный сад»...

Рядом с кроватью лежит «Дракула». Я беру ее в руки и вижу, что она исписала все страницы, отмечая отрывки и делая пометки.

Она подчеркнула:

Если даже ей не причинят вреда, ее сердце может не выдержать стольких и многих ужасов, и в дальнейшем она будет страдать - как наяву, от нервов, так и во сне, от сновидений...

Я улыбаюсь про себя.

Бедная маленькая Мара не подвержена кошмарам, что бы она ни притворялась в светлое время суток.

Я беру в руки следующий роман из стопки, «Prometheus Illbound», и позволяю ему раскрыться на изъеденной собаками странице. Здесь она помечена:

Когда я возвращаюсь домой после прогулки с собаками, я уже опаздываю на свидание с Джошем.

Мы встречаемся время от времени уже несколько месяцев. Он фотограф, который любит снимать переоборудованные здания. Правда, большую часть денег он зарабатывает, снимая свадьбы.

Он хорош собой, неплох в сексе и еще лучше в разговоре, хотя у него есть склонность к поучениям. Он осуждает меня за то, что я работаю барменом в « Zam Zam », потому что, по его словам, половина постоянных клиентов - алкоголики, и я подпитываю их зависимость. Неважно, что я познакомилась с ним в «Zam Zam», а он вряд ли придерживается трезвого образа жизни.

Как и Эрин, Джош не заметил, когда я исчезла на четыре дня. Мы встречаемся лишь раз в неделю или две, оба заняты работой и побочными проектами.

Я не трахалась с ним после того случая. Я вообще никого не трахала с тех пор и не уверена, как отреагирую, когда это случится.

Хотя этот маньяк меня не насиловал, я чувствую себя так же оскорбленной. Сравнивать травмы невозможно, да я и не хочу пытаться. Но ужас, который я испытывала, и физическая боль не могут быть так далеки друг от друга.

Иногда я просто хочу забыть обо всем этом.

В другие моменты меня охватывает глубокая, кипящая ярость. Я хочу найти этого ублюдка. Я хочу выследить его. И отрезать от него кусочки, пока мне не станет легче.

Но этого не произойдет. Совершенно ясно, что копы ни хрена не делают, потому что не верят в то, что я им сказал. А даже если бы и поверили, нет ни свидетелей, ни улик. Я даже не очень хороший свидетель.

Кроме того... Я не верю в месть.

Это не первый раз в моей жизни, когда кто-то причиняет мне боль. Если держать в себе гнев, кипеть от ярости, это только сожжет меня изнутри. Я поняла это на собственном опыте.

Что я могу сделать? Мой рост - 175 см, вес - 50 кг. Я никогда в жизни никого не била. Даже с электрошокером и кучей скотча мне было бы трудно усмирить взрослого мужчину. Я не питаю иллюзий по поводу своей способности драться, причинять боль, убивать.

Отпустить это трудно, но я пытаюсь это сделать. Я пытаюсь сказать себе, что я жива, что я исцеляюсь. Пока я еще дышу, я могу двигаться вперед. Все можно преодолеть, кроме смерти.

Даже если я найду этого засранца, все равно меня убьют.

Я спешу в дом, зная, что Джош будет раздражен, если я снова опоздаю.

Джоанна проходит мимо меня по лестнице, торопясь на свидание со своим давним бойфрендом Полом, а я трусцой поднимаюсь на три пролета в свою мансардную комнату.

— Ты выглядишь великолепно! — говорю я ей.

— Ты тоже! — врет она.

Я смеюсь. — Не волнуйся, я сейчас переоденусь.

Я снимаю с себя одежду, потную от катания по парку с собаками. Несмотря на то что на дворе октябрь и небо затянуто облаками, температура была близка к восьмидесяти градусам, душно и влажно.

Я подумываю о том, чтобы ополоснуться в душе, но у меня нет времени. Вместо этого я достаю из шкафа черное мини-платье и пару замшевых сапог.

Блеск серебра на груди привлекает мое внимание. Я на мгновение замираю посреди комнаты, глядя на свое обнаженное тело.

Я так и не сняла пирсинг.

Может быть, мне следовало бы, потому что каждый раз, когда я вижу их, я вспоминаю ослепительную, жгучую боль, когда этот психопат вонзил иглу в мой сосок.

Но это также напоминает мне о том, что я бежала вниз с этой гребаной горы, голая и полумертвая. Я выжила. В каком-то смысле я украла у него эти серебряные кольца, потому что он думал, что они украсят мой труп.

Натянув платье, я оглядываюсь в поисках чистого белья. Прошло уже две недели с тех пор, как я отнесла свою одежду в прачечную, и у меня ее не хватает. Отчаявшись и опоздав, я подхватываю с пола трусики и натягиваю их.

— Что за хрень, — бормочу я, чувствуя, как влажность прижимается к губам моей киски.

Зацепив большими пальцами за обе стороны трусов, я опускаю их до уровня колен.

Я осматриваю промежность трусов, пытаясь понять, не начались ли у меня месячные незаметно. На черном материале это трудно определить.

Выйдя из трусиков, я провожу большим пальцем по полоске хлопка, вшитой в промежность. На ощупь она очень скользкая. Поднеся пальцы к лицу, я чувствую слабый запах.

Я бросаю трусики на пол, сердце бешено колотится.

Я знаю, как пахнет сперма.

Не будь смешной, говорю я себе. Ты живешь в этом доме уже два года. Сюда никто не заходит.

Трое моих соседей по комнате - мужчины, но двое из них геи, а третий, Питер, помолвлен с другой моей соседкой Кэрри. Он единственный из нас, кто не художник, а значит, единственный, кто вовремя платит за квартиру. Он работает в Adobe, и он такой застенчивый и мягкий, что за последние два года мы перекинулись, наверное, всего двенадцатью словами.

Конечно, к остальным моим соседям по комнате постоянно приходят друзья. Вполне возможно, что какой-нибудь придурок мог зайти сюда и пошарить в моих вещах.

Я прочесываю комнату, размышляя, замечу ли я, если что-то будет перемещено.

Моя копия «Дракулы» по-прежнему лежит рядом с кроватью, открытая на том же месте, что и раньше.

А кроме этого... как, черт возьми, я узнаю, что здесь кто-то был?

Сердце колотится о грудину, руки дрожат, когда я снова откладываю «Дракулу».

Ты параноик. Значит, твое белье было мокрым. Возможно, это просто... ну, знаешь, разрядка или еще какое-нибудь дерьмо.

Я не хочу быть таким человеком. Прыгать на тени и думать, что все хотят меня поймать.

Я не могу жить вот так, в страхе и паранойе.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь замедлить сердцебиение. Я смотрю на свой новый телефон, купленный по кредитной карте.

7:14. Я чертовски опаздываю.

Снова схватив сумочку, я оставляю белье на полу и спешно выхожу из комнаты. Без белья, наверное, лучше, чем с грязным бельем.

У меня было собрание в Гильдии художников Южной Африки, на котором я должен был присутствовать, но я пропустил его в пользу дальнейшей разведки.

Я нашел дом прямо за домом Мары на Airbnb по цене восемьсот долларов за ночь. Связавшись с хозяином, я убедил его отменить три ближайших бронирования, чтобы я мог снять это место на месяц, начиная немедленно.

Мое желание шпионить за Марой было настолько сильным, что я, наверное, купил бы эту чертову штуку.

Я подъехал к таунхаусу рано вечером, припарковав свою «Tesla» у обочины.

Трехэтажный георгианский дом не так хорош, как мой собственный, но он в десять раз более пригоден для жизни, чем дом Мары. Бледные дубовые полы выглядят свежеотполированными, а хозяин оставил на кухонном острове миску шоколадных конфет в фольге, а в холодильнике - воду в бутылках.

Пока в доме чисто, на все остальное мне наплевать.

Забудьте об этом - меня волнует вид из окна.

Я поднимаюсь по скрипучей лестнице на третий этаж, где находятся кабинет, небольшая библиотека и гостиная.

Окно библиотеки выходит через задний сад на дом Мары. Через скошенное стекло открывается вид на защищенный балкон Мары.

Она может считать, что в этом месте у нее полное уединение. Окно в библиотеке небольшое, расположено высоко на стене и разделено на дюжину ромбовидных стекол.

Я вырезаю все окно стеклорезом. Затем я заклеиваю пространство черной бумагой, оставляя только отверстие для телескопа.

Издалека это будет выглядеть просто как темное окно в пустую комнату.

Мои усилия вознаграждаются, когда Мара вбегает в спальню всего через двадцать минут, еще до того, как я закончил свои приготовления.

Она спешит всегда, перебегая с работы на работу, всегда опаздывая.

Я уважаю суету, но ее существование убого и уныло. Мысль о том, что нужно ждать за столиками, принимать заказы и подавать еду, для меня оскорбительна. Убирать собачье дерьмо в парке за шавками, которые тебе даже не принадлежат, - еще хуже. Удивительно, что она хотела спастись в ту ночь, когда Шоу забрал ее, если это все, к чему она вернулась домой.

Мой интерес к этой суетливой, отчаянной девушке озадачивает меня.

Мои желания никогда не были для меня загадочными. На самом деле, они всегда казались рациональными и естественными.

Дэнверс раздражал меня, поэтому я удалил его из своей сферы. Я поместил его кости в свою скульптуру как свою личную шутку. Мир искусства всегда ищет символизм, скрывающийся за работами. «Хрупкое эго» провозгласило утверждение, которое каждый зритель прочувствовал вплоть до своих собственных полых костей, не осознавая, что именно он воспринимает.

Это первый раз в моей жизни, когда я желаю чего-то, не понимая почему.

Из всех тысяч женщин, с которыми я сталкивался, как Мара смогла зацепить мое внимание, словно крючок в жабрах рыбы?

Не потому, что Аластор бросил ее на моем пути. Или не только по этой причине.

Я заметил ее в первый же момент, когда она пролила вино на свое платье. Она даже не вздрогнула - просто пошла в ванную и вышла оттуда с импровизированным рисунком, который был креативным, красивым и обладал духом игривости, совершенно противоположным тому, что мог бы придумать я.

Затем Аластор сильно ударил ее, так сильно, что я подумал, что он убил ее. Но она снова поднялась: упрямая, несломленная.

Она заставляет меня задуматься, что нужно сделать, чтобы сломать ее. Разбить ее на столько частей, чтобы она уже никогда не смогла собрать их воедино.

Вид через телескоп настолько четкий, что я могу почти стоять в комнате вместе с ней.

Я смотрю, как Мара снимает с себя одежду, обнажая стройное, подтянутое тело с маленькой грудью и узкими бедрами. Я заинтригован тем, что она не сняла пирсинг с сосков - сдвоенные серебряные кольца остались на месте.

Пока она ищет одежду, по моему позвоночнику пробегает холодная струйка возбуждения. Я уже знаю, что у нее нет чистого нижнего белья.

Конечно, она замечает на полу выброшенные трусики. Мое сердце замирает, и я с трудом дышу, приковав взгляд к телескопу, наблюдая...

Она поднимает белье.

Кровь приливает к моему члену так быстро, что я теряю сознание.

Она надевает трусики, пропитанные моей спермой, даже не подозревая об этом. Самая интимная часть меня прижата к самой интимной части ее.

Она колеблется, неподвижно стоя в центре комнаты.

Она чувствует влажность моей спермы на своей киске.

Мой член настолько тверд, что выпирает из брюк.

Мне нравится мысль о моей сперме на ее голой плоти. Сколько времени сохраняется сперма?

Она стягивает трусы, изучая материал.

Я наблюдаю за паникой и замешательством на ее лице, мой член тверд как никогда.

Она трогает мою сперму. Чувствует ее запах. Затем срывает трусы и отбрасывает их в сторону.

Все мое тело теплое и пульсирующее. Не могу вспомнить, когда я в последний раз испытывал такое возбуждение. В последнее время мне было чертовски скучно. Ничто не впечатляло меня. Ничто меня не интересовало. До сих пор...

Мучить Мару, даже не прикасаясь к ней, настолько возбуждающе, что я с трудом представляю, каково это - опустить руки прямо на ее плоть... ...обхватить ее горло...

Мара перемещает свой вес вперед-назад, пытаясь решить, что делать.

Она сомневается, чувствовала ли она то, о чем думает.

Она не доверяет себе.

Наконец она подхватывает свою сумочку и выходит из комнаты.

Я уже спускаюсь по лестнице. Она одета не для работы, и я хочу посмотреть, куда она направляется.

Подозреваю, на свидание.

При этой мысли мои зрачки сужаются, горло сжимается, сердце замирает. Я холоден и сосредоточен.

С кем она встречается? С кем она трахается?

Я хочу знать.

Я выхожу из таунхауса, не потрудившись закрыть за собой дверь. Я пересекаю Фредерик-стрит и замечаю Мару, идущую впереди в облегающем черном платье и сапогах по щиколотку. Она не часто носит каблуки. Мне нравится, как они ее сковывают, замедляя шаг.

Мне легко следить за ней, она идет по противоположной стороне улицы, словно отстраненная тень. Я следую за ней до модного ресторанчика в нескольких кварталах отсюда, где она встречает какого-то хипстера в слишком обтягивающей футболке.

В отличие от Мары и ее спутника, у меня не заказан столик. Стодолларовая купюра, вложенная в ладонь официантки, решает эту проблему. Вероятно, я мог бы убедить ее, просто удерживая взгляд и проводя пальцами по ее запястью. Хозяйка хихикает и краснеет, когда ведет меня к столику, который я заказал, - он расположен в углу, где несколько свисающих растений закрывают меня от взгляда Мары, если бы она взглянула в ту сторону.

У меня нет проблем с привлечением женщин. Более того, это слишком легко. Богатство, слава и внешность засасывают их прежде, чем я произнесу хоть слово. Нет никакого вызова.

Интересно, упадет ли Мара к моим ногам так же легко, как та хозяйка?

Она не выглядит особенно увлеченной своим свиданием. На самом деле она раздраженно дергается, когда он опирается рукой на спинку ее стула.

Ее спутник о чем-то болтает, не обращая внимания на ее скучающее выражение лица. Кажется, он не замечает, как она отворачивается от него, лишь изредка встречаясь с ним взглядом. Когда он пытается привести в порядок ее волосы, она отшатывается от него.

Я испытываю странное чувство удовлетворения от того, что она отвергла этого шута. В моих глазах она стала бы хуже, если бы увлеклась кем-то таким... пешеходным.

Мое удовольствие испаряется, когда он тянется под стол, чтобы поласкать ее киску.

Вместо него - острый всплеск ярости.

Я хочу оторвать эту руку от его руки, оставив лохматый обрубок с голым блеском кости.

Даже в самые экстремальные моменты, когда я перерезал горло ненавистному мне человеку и смотрел, как его кровь стекает по моей руке, мой пульс почти не учащался.

Ощущение того, что в груди колотится комок мышц, - это что-то новое для меня, что заставляет меня откинуться в кресле, тяжело дыша, сжимая руки в кулаки на коленях.

Что, черт возьми, происходит?

Я почти чувствую... ревность.

Я никогда раньше не ревновал. Да и с чего бы? Ни у кого на этой планете нет ничего, чему бы я завидовал.

И все же я уже с абсолютной уверенностью решил, что никто, кроме меня, не должен прикасаться к этой сладкой маленькой пизде.

Я почувствовал ее запах на своих пальцах.

Я хочу, чтобы он был свежим.

Словно повинуясь моему приказу, Мара вскакивает из-за стола, отодвигая стул. Я слышу ее торопливые извинения, когда она бросает деньги в свою тарелку. Затем она уходит, бросив своего недовольного спутника еще до того, как они заказали блюда.

К счастью для него, я уже планировал, как отрежу ему яйца ножом для резки коробок.

Его спасло то, что вместо этого я последовал за Марой. Я оставляю свои собственные сложенные купюры под неиспользованной вилкой.

Небо уже полностью потемнело, затянутое тучами. Ветер холоднее, чем раньше.

Я возвращаюсь на Фредерик-стрит, испытывая любопытное возбуждение от перспективы понаблюдать за Марой в одиночестве в ее комнате.

Мне больше всего нравится ее личное пространство. Это взгляд внутрь ее сознания - ее удобства и предпочтения.

Снова устроившись за телескопом, я вижу, как она вышагивает по комнате. Мара - норовистая лошадь. Когда она спокойна, она двигается с грацией. Но когда она расстроена или испытывает дискомфорт - а в компании своего некомпетентного спутника она, несомненно, испытывала и то, и другое, - она становится скованной и замкнутой, сверхчувствительной к раздражителям.

Она вытаскивает свой матрас на небольшую палубу, примыкающую к ее комнате.

Это лучше для меня. Я могу видеть ее так же четко, как фигуру в диораме.

Она ложится на футон, на уши надевает наушники. Проходит много времени, прежде чем ее дыхание замедляется, и она глубоко погружается в матрас. Ее губы шевелятся в такт словам песни.

Хотя на самом деле она не поет, я могу разобрать несколько разрозненных слов:

Не знаю, чувствую ли я себя счастливой...

Я в некотором замешательстве, и у меня нет настроения пытаться исправить себя...

Я гуглю слова, набираю в телефоне песню, которую раньше не слышал. Я включаю ее вслух в темной библиотеке, прислушиваясь к тому, что слышит Мара на балконе.

Yes & No - XYLØ

Она так неподвижна, что я думаю, не заснула ли она. Ее грудь вздымается и опускается с регулярностью метронома.

Ветерок шепчет сквозь живую изгородь в саду между нами. Он скользит по коже Мары, заставляя ее дрожать. Ее соски твердые, видны даже сквозь черное платье.

Почему она сохранила этот пирсинг? Нравятся ли они ей? Боится ли она их вынуть?

Я слышу тихие раскаты грома.

Несколько капель дождя бьют по черной бумаге, закрывающей окно библиотеки.

Мара вздрагивает, чувствуя дождь на своей коже.

Я ожидаю, что она поднимется и потащит свой матрас обратно в дом.

Но Мара, похоже, намерена удивлять меня на каждом шагу.

Она садится. Поднимает ладонь. Чувствует, как по ней стекает дождь.

Затем она стягивает платье через голову и отбрасывает его в сторону.

Она снова ложится на матрас, полностью обнаженная.

Я тихонько вздыхаю, прижав глаза к телескопу.

Раскаты грома, и дождь усиливается. Он бьет по ее обнаженной коже: по бедрам, животу, голой груди, вздернутым ладоням, закрытым векам. Он попадает в ее частично открытый рот.

Она впитывает его. Чувствует восхитительную прохладу и крошечный удар каждой капельки, разбивающейся о ее кожу.

Выражение ее лица мечтательное, плывущее. Она пропитана наслаждением. Она полностью расслаблена впервые с тех пор, как я наблюдаю за ней.

И снова я ощущаю странное, щемящее чувство в своих внутренностях.

Ревность.

Дождь льет сильнее, мочит ее волосы, промокает матрас, холодит кожу.

А ей все равно.

Мара тянется между бедер. Она начинает водить пальцами взад-вперед по губам своей киски. Легкие, нежные прикосновения.

Ее губы раздвигаются шире, впуская дождь в рот.

Дождь бьет по крыше дома. В небе сверкает молния, освещая сияющее тело Мары, словно вспышка фотоаппарата. Каждая деталь резко выделяется: длинный столбик горла, впадинка ключицы, точки сосков, длинный плоский живот, тонкие кости рук, тонкие пальцы, скользящие внутри нее.

Я никогда не видел ничего столь прекрасного.

В багровом свете она бронзовая, как статуя. Если бы я мог изваять ее именно такой, это была бы моя величайшая работа.

Я хочу вылить на нее расплавленный металл, навсегда заморозив ее во времени.

Я опускаю руку в переднюю часть брюк, нащупывая толстый стержень своего члена, болезненно твердого.

Мою кожу лихорадит.

Я хочу быть там, где она, под дождем, прикасаться к этой холодной плоти. . .

Я качаю свой член в такт движениям ее руки.

Ее темп ускоряется, спина выгибается, голова запрокидывается назад.

Я делаю движение все сильнее и сильнее, представляя, что вот-вот взорвусь на ее теле, горячая сперма обрушится на нее сильнее, чем ураган.

Ее глаза плотно закрыты, ее крики заглушает дождь. Ее бедра обхватывают руку, тело сотрясается.

Я кончаю уже второй раз за сегодня, горячий поток льется по тыльной стороне моей руки, стекая на доски пола.

Я не могу оторвать взгляд от телескопа.

Я не могу перестать смотреть на нее ни на секунду.

В понедельник утром Джоанна застает меня за завтраком.

— Мара, — говорит она, — насчет твоих вещей...

— Я знаю, — поморщилась я. — Я везде искала свободное место.

— Ты должна их убрать. Мне нужно место для моего собственного дерьма.

— Я знаю. На этой неделе, обещаю.

Это обещание я никак не могу сдержать. Я действительно ищу каждый день, но у меня нет ни гроша. Даже если я найду недорогую студию, у меня не будет денег на первый месяц аренды, не говоря уже о залоге.

Я беру у Эрин ноутбук, планируя еще раз просмотреть доски объявлений художников. Вместо этого я вижу, что мне пришло новое письмо от Onyx Group, что бы это ни было.

Я открываю его, ожидая спама.

Предложения, которые попадаются мне на глаза, настолько неожиданны, что я перечитываю их четыре раза, ошеломленная и не верящая.

Мы уже собираемся войти в юношескую студию на противоположной стороне здания, когда меня догоняет Мара.

— Извините! — прохрипела она, ее щеки пылают розовым пламенем. — Могу я поговорить с мистером Блэквеллом?

Остальные члены комиссии оборачиваются и смотрят на меня, чтобы понять, соглашусь ли я.

Особенно любопытна Соня. Она поняла, что что-то не так, как только я сказал ей предложить Маре студию. Скидка была выдумкой, придуманной мной на месте. То же самое и с этим грантом. Это все рычаги, чтобы привести Мару туда, куда я хочу: полностью в мою власть.

— Конечно, — говорю я тихо. — Остальные продолжают без меня. Я скоро присоединюсь к вам.

Я веду Мару по коридору к пустой студии через несколько дверей. Я вхожу в чистое, безлюдное помещение. Она колеблется в дверях, боясь остаться со мной наедине.

— Ты идешь? — спрашиваю я, приподняв бровь.

Поджав губы, она проходит в комнату и закрывает за собой дверь.

Я жду, пока она заговорит, наблюдая за стремительным вздыманием и опусканием ее груди, восторгаясь суматошными пятнами цвета на ее щеках.

Она пылает от ярости, глаза горят, щеки пылают. Ее темные волосы завиваются вокруг лица, бросая вызов гравитации из-за чистого электрического напряжения между нами. Ее тонкие руки дрожат, и она впивается ногтями в бедра.

— Я знаю, что это был ты, — говорит она низким и хриплым голосом.

Мне это так нравится, что я едва могу это выдержать. Ее ярость, ее страх и восхитительное положение, в которое я ее поставил, - все это смешалось в мощный коктейль. Ее выражение шока, когда она увидела мое лицо, и ужасная борьба, когда ей пришлось обсуждать свою работу с членами жюри, в то время как ее мозг, должно быть, крутился и вертелся внутри ее черепа... Я так рад, что все это у меня записано. Не могу дождаться вечера, чтобы посмотреть его снова.

— Где это был я? — мягко говорю я.

— Ты знаешь, — шипит она. Все ее тело дрожит. Мне хочется прижать ее к себе, почувствовать, как эти толчки вибрируют в моем теле...

— Пожалуйста, объясни.

В ее глазах блестят слезы ярости, но она не дает им упасть. Ее губы опухли и потрескались, как будто она их кусала...

— Кто-то схватил меня на улице. Они связали меня, перерезали запястья и бросили в лесу. Ты был там. Я видела тебя. Ты стоял надо мной и смотрел на меня. Ты видел, что мне нужна помощь. И ты прошел мимо меня. Ты оставил меня там умирать.

— Какое странное обвинение, — говорю я. — У тебя есть доказательства?

Я знаю, что у нее их нет. Я просто хочу посмотреть, как она отреагирует.

— Я видела тебя, — шипит она. — Я скажу копам.

— Не думаю, что это хорошая идея.— Я засовываю руки в карманы и наклоняю голову, глядя на нее. — Это создаст для тебя кучу проблем. Ты потеряешь студию, конечно. И грант тоже.

— Ты мне угрожаешь? — Ее голос повышается, край истерики острый, как бритва. — Почему ты это делаешь? Почему ты так со мной поступил?

Она поднимает руку так, что свободный рукав колокольчика спадает, обнажая длинный, зазубренный шрам через запястье. Шрам все еще заживает, на коже он выглядит как рубец.

— Я этого не делал, — насмехаюсь я.

Мара замирает, ее поднятая рука опускается на дюйм.

Интересно, она не знает, кто ее порезал.

— Ты был там, — настаивает она.

— И что с того, что я был?

Она вздрагивает, потрясенная тем, что я это признал.

— Тогда это сделал ты! — кричит она.

— Нет, — рычу я. — Нет.

Одним стремительным шагом я закрываю пространство между нами. Мара пытается повернуться и убежать, но я слишком быстр для нее. Я хватаю ее за руку и притягиваю к себе, держа обвиняющую руку с заклейменным запястьем.

Я смотрю в ее испуганное лицо, приковывая ее к месту не только взглядом, но и пальцами, сомкнутыми вокруг ее запястья.

— В мире нет предела хищникам, — шиплю я. — И нет недостатка в поврежденных девушках, чтобы привлечь их. Сомневаюсь, что кто-то впервые обратил внимание на эти обкусанные ногти и вздрагивание, когда кто-то приближается к тебе. А эти чертовы шрамы на руке - просто рекламный щит, кричащий: «Мне нравится причинять себе боль, сделай и мне больно! »

— О чем ты говоришь… — заикается она.

— Вот об этих, — рявкаю я, дергая ее за рукав, обнажая другие шрамы, старые, тонкие серебристые поперечные шрамы, которые нанес не кто иной, как она сама.

Теперь слезы текут по обеим сторонам ее лица, но она стоит на месте и смотрит на меня, яростно и вызывающе.

— Могу поспорить, что на тебя охотился каждый кроманьонец с членом с тех пор, как у тебя началась менструация, — усмехаюсь я.

— Отстань — огрызается она в ответ.

— Дай угадаю, — смеюсь я. — Отец-алкоголик?

Она вырывает руку из моей хватки и отступает назад, тяжело дыша.

Я отпускаю ее, потому что она даже не представляет, насколько сильно я ее держу - она маленький кролик, запутавшийся в моих путах, и даже не подозревает об этом.

— Мать-алкоголичка, вообще-то, — говорит она, вызывающе вздернув подбородок. — Отчим - говнюк, но он хотя бы был творческим человеком. А вот мать - это просто учебник, не так ли?

Ее голос тверже, чем я ожидал.

Ее трясет сильнее, чем когда-либо, но она все еще не убежала.

— Если ты не нападал на меня, — говорит она, — то почему не помог мне?

Я пожимаю плечами. — Я никому не помогаю.

— Ты предложил мне студию.

Я смеюсь. — Я дал тебе студию не для того, чтобы помочь тебе.

— Тогда почему?

Она смотрит на меня, почти умоляя, отчаянно желая понять.

Я не против рассказать ей.

— Я сделал это по той же причине, по которой делаю все: потому что я хотел этого.

Для Мары это не имеет смысла.

Для меня же это главная причина всего в этом мире.

Я получаю то, что хочу.

— Ты не сможешь меня подкупить, — говорит она. — Я не собираюсь молчать.

Я фыркаю. — Это не будет иметь значения в любом случае. Никто тебе не поверит.

Ее лицо краснеет, а дыхание перехватывает в горле. Это задело нервы. Бедной маленькой Маре и раньше не верили. Возможно, в связи с «творческим» отчимом.

Снова подойдя к ней вплотную, я смотрю в ее испуганное лицо и говорю ей жестокую, неприкрытую правду:

— Я владею этим городом. С деньгами, со связями и с чистым, мать его, талантом. Попробуй рассказать обо мне и посмотри, что получится... Ты будешь выглядеть не в себе. Нестабильной.

— Мне все равно, — шепчет она.

Я издаю тихий смешок.

— Нет, — говорю я.

Спотыкаясь, я возвращаюсь в свою студию, закрываю за собой дверь и запираю ее на ключ, прислоняясь спиной к прохладному дереву, а сердце бешено стучит по моим ребрам.

Я тяжело дышу, сжимая переднюю часть рубашки, и потею как никогда.

Он лжет! Он, черт возьми, врет!

Он не будет мне врать. Я знаю, что я видела той ночью. Он стоял там и смотрел на меня сверху вниз. Я это не выдумала - не могла. Как я могла представить себе его лицо до того, как увидела его?

Может быть, ты видела его раньше. На фотографии. В журнале.

Нет, к черту. Я не видела его фотографию и не забыла о нем. Все было не так.

Что я могу сделать? Кому рассказать?

Он похитил меня. Похитил? Кто-то похитил. И Коул был там.

Куски памяти режут меня со всех сторон, зазубренные, как разбитое зеркало. Я вижу маленькие мерцания, фрагменты. Мне хочется разрыдаться, но я знаю, что он все еще где-то рядом, он может услышать меня. Он владеет этим зданием. ЕМУ ПРИНАДЛЕЖИТ ЭТО ЧЕРТОВО ЗДАНИЕ!

Что происходит? От этого совпадения, от этой ситуации моя голова словно раскалывается на части. Я не знаю, во что верить.

Может быть, мне это привиделось.

Но то, как он отреагировал, когда я столкнулась с ним... он не был удивлен. Его брови опустились, зрачки сузились, он не колебался ни секунды, а сразу же укусил меня, атакуя, как змея. Это ненормально.

Он говорит, что это был не он.

Это правда? А может ли это быть правдой?

Это значит, что в лесу в ту ночь было два бездушных психопата. Это не имеет никакого смысла. Все это не имеет смысла.

Я мечусь взад-вперед, продолжая душить свою рубашку, иногда поднимая ее над нижней половиной лица и дыша в нее.

Что я должна делать?

Что делать с грантом? Как насчет того, что все мои вещи теперь здесь?

Разве это имеет значение? Возможно, здесь разгуливает убийца. Наверняка есть, я видела это в новостях - девушек избивает и разрывает на куски Зверь Залива, что, кстати, чертовски обидное прозвище - как будто сами СМИ хотят дать ему власть над нами. Превратить его в некую сверхъестественную силу, перед которой мы можем быть только добычей.

Тот ли самый человек выкрал меня с улицы? Был ли это Коул Блэквелл?

Эти вопросы кричат мне из каждого уголка моего сознания. Я не могу взять себя в руки, не знаю, что делать. Я чувствую бешенство и бессилие, и мне кажется, что я действительно могу сойти с ума.

Так сказал Блэквелл. Он назвал меня «неуравновешенной».

Именно так подумают люди, если я публично обвиню его. Черт, даже копы мне не поверили, и это до того, как узнали, что в деле замешан какой-то знаменитый богач.

Никто не верит мне, потому что моя история не имеет смысла.

Зачем кому-то хватать меня на улице, резать вены, а потом оставлять там? Только для того, чтобы через десять минут появился совершенно другой человек?

Блэквелл сказал, что это был не он. Но он также сказал, что его там вообще не было, а это уже полная херня. Я знаю, что я видела.

Я знаю, что я думаю, что я видела.

Может, я действительно неуравновешенной?

Это всколыхнуло во мне глубоко запрятанное дерьмо. Я имею в виду то, что ты складываешь далеко-далеко в глубине своего сознания и не смотришь на него никогда и ни при каких обстоятельствах.

Твоя мама такая милая.

Как ты можешь ее ненавидеть?

Она просто хочет для тебя лучшего.

Я знаю, что ты врешь.

Она рассказала мне, что ты говорила обо мне.

Она рассказала мне, что ты сделала.

Ты отвратительна...

А потом, еще глубже, голос, который составляет самую худшую часть меня. Ту часть, которую я хотела бы вырвать и сжечь в огне, но никогда не смогу, потому что она - часть меня. В моей ДНК.

Ты не можешь избежать того, что ты есть...

Я просто делаю то, что сделала бы любая хорошая мать.

Ты не можешь представить, каково это - иметь такую дочь, как ты.

Все матери любят своих детей. Все. Если я не люблю тебя, что, по-твоему, это значит?

Я читаю твой дневник. Я знаю, о чем ты думаешь втайне, когда притворяешься такой милой.

Я знаю, чем ты занимаешься в одиночестве в своей постели.

Ты отвратительна. Отвратительна.

Я ударяю себя по лицу один раз, сильно.

Потом хватаю себя за запястье, чтобы не повторить этого.

Ты больше не будешь так делать.

Когда ты причиняешь себе боль, ты оставляешь следы. Это делает тебя еще более сумасшедшей. Тогда никто не верит ни одному твоему слову. Все следы выглядят так, будто их сделал ты.

Теперь у меня есть лучший способ.

Нужно только не забыть им воспользоваться.

Дыши. Возьми это чувство. Преврати его во что-то.

Я смотрю на свой полуфабрикат, на коллаж, которым я так гордилась сегодня утром.

Он неплох. Но и не очень.

Это просто... безопасно.

Безопасно - это бессмысленно. Безопасность - это иллюзия.

Я не была в безопасности, когда кто-то схватил меня на улице. И я точно не в безопасности здесь, сейчас, сегодня, в студии Коула Блэквелла.

Я не получу грант, это очевидно. Блэквелл дергает меня за цепочку.

Ну и хрен с ним.

Я снимаю полуготовый коллаж с мольберта и прислоняю его к стене.

На его место я ставлю холст побольше - тот, который меня пугал, тот, который я никак не успеваю закончить.

Я беру ведро с темной краской и бросаю ее на холст, чтобы она дождем падала на пол.

Если этот ублюдок собирается меня выселить, я не собираюсь возиться с твердым деревом.

Я так устала бороться. Каждый раз, когда мне кажется, что я продвинулась в своей жизни хоть на йоту вперед, происходит что-то, что снова выбивает меня из колеи.

Может быть, все дело во мне.

Может быть, я чертовски сумасшедшая.

И может быть, это просто прекрасно. Лучше быть сумасшедшим, чем быть похожей на половину людей, которых я встречаю.

Я беру в руки кисть и начинаю рисовать с дикой несдержанностью, огромными мазками и без колебаний.

I'm Gonna Show You Crazy - Bebe Rexha

Как только мы с Марой расстаемся, я оправдываюсь перед членами комиссии и возвращаюсь в свой кабинет на верхнем этаже здания, чтобы посмотреть, что она будет делать дальше.

Во всех студиях над дверями установлены камеры наблюдения.

Канал с камеры Мары поступает прямо на мой компьютер. Когда она работает, я вижу каждое ее движение.

Я наблюдаю, как она ходит по студии, выходя из себя.

При мне она держала себя в руках, но сейчас у нее повышенная нервная возбудимость, она натягивает рубашку и грызет ногти.

Я смакую ее страдания. Я хочу увидеть, как она сломается.

По крайней мере, часть меня хочет.

Другая часть хочет наблюдать за ее борьбой.

Мне нравится ее упрямство. И я хочу подавить его в ней.

Она останавливается посреди студии. Сильно ударяет себя по лицу. Хлопок эхом отдается в пустой комнате. Мне кажется, я наблюдаю момент перелома.

И, возможно, так оно и есть.

Потому что Мара сломалась. Я наблюдаю это. Но из ее скорлупы выходит что-то еще. Кто-то, кто стоит неподвижно, не ерзает, не рвет ногти. Кто-то, кто даже не смотрит в сторону окон или дверей.

Она хватает наполовину законченный коллаж и срывает его с мольберта. На его место она бросает новый холст, вдвое большего размера, и размазывает по нему темную краску, которая капает на пол.

Она приступает к работе, быстро и неистово. Она лихорадочно сосредоточена, краска растекается по ее лицу и рукам, ее глаза прикованы к холсту.

Я наблюдаю, как формируется композиция.

У нее отличный глаз на пропорции, все в равновесии.

Я редко восхищаюсь работами других художников. Всегда есть что покритиковать, что-то не на своем месте. Но вот что я заметил в Маре с того момента, как она покрасила платье: ее эстетическое чувство так же отточено, как и мое собственное.

Наблюдать за ее работой - все равно что наблюдать за работой самого себя.

Я приклеиваюсь к экрану компьютера, часами наблюдая за тем, как она набрасывает композицию и начинает вводить цвет.

Стук Сони в дверь застает меня врасплох. Я сижу, нахмурившись, когда она просовывает голову внутрь.

— Можешь выходить. — Она ухмыляется. — Панель убрана.

— Хорошо, — говорю я. — Ненавижу всю эту возню.

Она заходит в мой кабинет, чуть не споткнувшись о сумку для гольфа, стоящую прямо за дверью.

— Тебе ведь нравится эта игра, правда? — говорит она.

— Это игра для ума, а не для тела. Так что да, мне нравится. Тебе стоит заняться этим самому. Ты прекрасно знаешь, как много дел делается на поле для гольфа.

— Я знаю, — бунтует Соня, бросая на мои клюшки ядовитый взгляд. — Хочешь просмотреть их баллы для финалистов?

—Нет.— Я качаю головой. — Я уже решил.

Соня берет в руки папку со всеми кандидатами, которых я должен был просмотреть, и выражение ее лица становится покорным.

— Дай угадаю..., — говорит она.

— Это будет Мара Элдрич.

Я киваю.

— Хм, — говорит она, поджав губы. — Это будет раздражать членов комиссии. Ты же знаешь, они любят высказывать свое мнение...

— Мне плевать, чего они хотят, — огрызаюсь я. — Я финансирую грант и половину их бюджета на год, так что они могут смириться и делать то, что им говорят.

— Хорошо, я скажу им, — говорит Соня, как всегда покладистая. Она знает, что основными пунктами ее должностной инструкции являются послушание и осмотрительность.

Тем не менее она задерживается в дверях, ее любопытство слишком сильно, чтобы его сдерживать.

— Если уж на то пошло, я бы тоже выбрала Мару.

— Это потому, что у тебя есть вкус, — говорю я. — В отличие от остальных.

— Как ты ее нашел? — Соня говорит с притворной непринужденностью.

— Ее порекомендовал другой художник.

Я вижу, что Соня умирает от желания услышать больше, но она уже переходит границы моего терпения.

— Мне не терпится увидеть, что она придумает для New Voices, — говорит она.

Я уже отвернулся к экрану компьютера, наблюдая, как легкая фигурка Мары изгибается и вытягивается, чтобы покрыть краской огромный холст.

Соня замешкалась в дверях.

— Кстати... Джек Бриск увеличил свое предложение по твоему «Olgiati». Он готов заплатить 2,4 миллиона и обменять на тебя своего Пикассо.

Я фыркнула. — Не сомневаюсь.

— Я так понимаю, это отказ?

Я жестом указываю на сверкающую модель солнечной батареи, висящую на почетном месте прямо перед моим столом. Где я вижу ее каждую минуту, каждый день, не уставая от нее.

— Это единственное сохранившееся произведение величайшего мастера итальянского стекла. Его техника до сих пор не превзойдена в современную эпоху. И кроме того, она чертовски красива – посмотри на нее. Посмотри, как оно светится. Я бы не продал его Бриску, даже если бы он вырезал сердце из своей груди и протянул его мне.

— Ладно, Боже мой, — говорит Соня. — Я скажу ему, что оно имеет сентиментальную ценность и ты не заинтересован в продаже.

Я смеюсь.

— Сентиментальная ценность? Наверное, ты права - я купил его на наследство, когда умер мой отец.

Соня замирает. — О, ты купил? Прости, я этого не знала.

— Верно. — Я улыбаюсь. — Можно сказать, я праздновал.

Соня смотрит на меня, обдумывая сказанное.

— Великие мужчины не всегда становятся великими отцами, — говорит она.

Я пожимаю плечами. — Я не знаю. Я не знаю ни одного хорошего отца.

— Ты такой циничный, — печально качает головой Соня.

Мой взгляд уже вернулся к фигурке Мары на экране компьютера.

Толстой говорил, что счастливые семьи все похожи друг на друга, а несчастливые - несчастливы по-своему.

Может быть, мрачное детство Мары и типично, но я все равно хочу узнать ее историю.

Она разжигает мое любопытство, что случается крайне редко в наши дни, когда я не могу проявить интерес ни к кому и ни к чему.

Словно зная, о ком я думаю, Соня спрашивает: — Ты хочешь сообщить Маре хорошие новости или это должна сделать я?

— Ты ей скажи, — отвечаю я. — И пусть она не знает, что это от меня.

Соня хмурится. — Почему ты всегда так не хочешь, чтобы кто-то знал, что ты хороший парень?

— Потому что я не хороший парень, — говорю я ей. — Ни капельки.

Рано утром я наконец смываю кисти и мою руки в сверкающей раковине из нержавеющей стали в углу.

Я работала всю ночь напролет, и теперь мне предстоит обеденная смена. Но я ни о чем не жалею. Эта картина оживает так, как я еще никогда не чувствовала. Я бы хотела продолжать работать над ней прямо сейчас.

Я собираю свои разбросанные вещи, останавливаюсь перед большим зеркалом, висящим на стене, чтобы привести в порядок свои растрепанные краской волосы.

В этот момент я замечаю в отражении то, чего не заметила раньше: камеру, установленную над дверью и направленную в студию. Я хмурюсь и поворачиваюсь лицом к черному объективу.

Зачем здесь камера?

Она что, все время записывает?

Что-то подсказывает мне, что да, записывает.

Я вдруг чувствую себя неловко, вспоминая свое судорожное поведение всю ночь, пока я трудилась над картиной. Я разговаривала сама с собой? Царапала свою задницу?

У меня паранойя, что Коул Блэквелл наблюдает за мной.

Он меня пугает, и я ему ни черта не доверяю. Я не знаю, каковы его намерения, но опыт научил меня, что когда мужчина проявляет ко мне особый интерес, это ни к чему хорошему не приводит.

Уходя, я заглядываю в кафе на первом этаже и угощаю себя одним из латте со льдом, который, как обещала Соня, так хорош. Она не ошиблась - кофе насыщенный и отлично приготовленный.

Сама Соня появляется в дверях, когда я уже ухожу.

Лучше бы она меня не видела, ведь она одета в стильный алый брючный костюм, ее волосы только что распущены, а помада безупречна. В то время как я выгляжу так, будто провела ночь, катаясь в кузове мусоровоза.

Кроме того, если она поговорила с Коулом, то велика вероятность, что она собирается выдать мне документы на увольнение.

— О, Мара! — говорит она, — Ты пришла рано.

— Привет, — нервно говорю я. — Вообще-то я только что ушла. Я работала допоздна - надеюсь, это нормально.

— Более чем нормально. — Она улыбается. — Вот почему у тебя круглосуточный доступ.

— Да… — говорю я. — Вообще-то мне было любопытно... Я заметила камеру в студии. Прямо над дверью.

— О, да, — говорит она. — Они есть во всех студиях. Это только в целях безопасности - в прошлом у нас были проблемы с кражами. Не волнуйся, ни у кого нет доступа к записи. Она будет просмотрена только в случае инцидента.

— Конечно.

Я киваю.

Я не верю ни единому ее слову. Коул владеет этим зданием, и эти камеры здесь не просто так.

— У меня для тебя хорошие новости, — говорит Соня.

— Правда? — говорю я, все еще думая о камере.

— Гильдия рассмотрела все заявки. ... тебя выбрали для получения гранта!

Я смотрю на нее, ошеломленная.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. — Она протягивает мне тонкий конверт с моим именем, аккуратно напечатанным на этикетке. — Это твой чек. И через пару недель ты покажешься в «New Voices»!

Я сжимаю конверт, ошеломленная. — Мне начинает казаться, что ты моя крестная фея, Соня.

Она смеется. — Лучше, чем злая мачеха.

Она бодро удаляется, направляясь к своему кабинету.

Я открываю конверт и достаю чек, на котором черным по белому написано мое полное имя на две тысячи долларов.

Что, черт возьми, происходит?

Я ни за что не должна была получить этот грант после противостояния с Блэквеллом. На самом деле я ожидала, что Соня скажет мне собрать свое дерьмо и свалить.

Вместо этого она вручила мне чек.

А это значит, что Блэквелл делает мне еще одно одолжение.

Одолжения ВСЕГДА бывают с подвохом.

Какого хрена ему надо?

Я спешу домой, чтобы успеть принять душ и переодеться перед сменой. Моя крошечная комнатка уже кажется тесной и грязной по сравнению с роскошным помещением студии. Мои соседи по комнате засыпают меня вопросами, пока я набиваю лицо торопливым куском тоста.

— Ты познакомилась с Блэквеллом? — говорит Эрин. — Каким он был?

— Козлом, — бормочу я, проглотив тост. — Как и сказала Джоанна.

— О чем ты говорила? — требует Фрэнк.

Они все смотрят на меня широко раскрытыми глазами, думая, что мы обсуждали теорию цвета или наши величайшие влияния.

Мне хочется рассказать им, что именно произошло. Но я колеблюсь, вспоминая угрозу Коула.

Никто тебе не поверит. ...ты будешь выглядеть еще более неуравновешенной.

Это мои лучшие друзья. Я должна быть в состоянии рассказать им, что именно произошло.

Но я заикаюсь и кручусь на своем месте, не в силах встретиться с ними взглядом.

У меня была долгая и отвратительная история, когда люди не верили мне. Истории искажались, факты менялись, люди оказывались не теми, кем казались.

Это действительно начинает портить ваше чувство реальности. Каждый раз, когда кто-то говорит тебе, что ты ошибаешься, все было не так, как ты говоришь, не могло быть, ты лжец, ты ребенок, ты не понимаешь...

Каждый удар топора отнимает у вас все больше уверенности, пока вы сами себе не перестаете верить.

— Мы говорили о гранте, — говорю я, протягивая Джоанне чек через стол. — Я подпишу его на тебя - я знаю, что должна тебе за аренду в этом и прошлом месяце.

— Я же говорила, что смогу перекантоваться несколько недель… — сказала Джоанна, ее изящные черты лица нахмурились.

— Я знаю. И спасибо, но теперь она у меня.

Фрэнк разрывает конверт и достает чек. — ДВЕ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ? Ты что, черт возьми, издеваешься?

— Я знаю, — говорю я, краснея. — Наконец-то мне повезло.

— Это не удача, — говорит Джоанна. — Ты талантлива.

Эрин выхватывает чек из рук Фрэнка, чтобы тоже поглазеть на него.

— Он... увлечен тобой? — говорит она.

— Эрин! — Джоанна наказывает ее.

— Нет!

Я решительно качаю головой.

— Откуда ты знаешь? — говорит Фрэнк.

— Поверь мне, я не нравлюсь Блэквеллу. Более того, он может возненавидеть меня до глубины души.

Я вздрагиваю, вспоминая холод его глаз... темное, пустое пространство. Никаких признаков жизни.

— Тогда почему он продолжает помогать тебе? — говорит Эрин.

Я прикусываю губу, немного слишком сильно. — Я правда не знаю.

Эта одержимость Марой поглощает меня.

Это все, о чем я думаю. Она руководит каждым моим действием.

Я никогда не чувствовал себя настолько неуправляемым, что меня расстраивает.

Мои фантазии всегда были для меня сценой, на которой я расставляю актеров, как режиссер. Я потакаю им по своему усмотрению.

Теперь я обнаружил, что фантазирую о Маре, не имея ни намерения, ни контроля. Даже не осознавая, что вот-вот погружусь в очередной дневной сон, более реальный, чем окружающий меня мир.

Я вижу каждый элемент ее лица, ее тела...

Когда я впервые увидел ее, она показалась мне едва ли сносной. Ее обкусанные ногти и явная запущенность вызывали у меня отвращение.

Но теперь какая-то причудливая алхимия действует на меня. Каждый элемент ее лица становится все более привлекательным для меня. Стройность ее фигуры и мечтательные движения, когда она погружается в раздумья. Эти изящные руки, которые, кажется, воплощают в жизнь самые умные импульсы ее мозга, не оставляя между ними никакой преграды. Сочетание невинности и дикости в ее лице - и выражение бунтарства, когда она сдвигает брови, когда поднимает верхнюю губу, обнажая зубы.

Она намерена бросать мне вызов на каждом шагу, хотя очевидно, что я бесконечно могущественнее ее. Она упряма. Даже саморазрушительна. И все же она не какая-то жалкая, сломленная жертва. Ее воля к жизни, к процветанию, к тому, чтобы никогда, никогда, никогда не сдаваться в своем неустанном стремлении к цели...

Я никогда раньше не видел себя в другом человеке.

Как бы Шоу ни хотелось верить, что мы одно целое, я никогда не чувствовал с ним родства. Совсем наоборот.

В моем мире есть только один бог. Я был одинок во Вселенной.

А теперь я вижу... искру.

Искра, которая меня интересует.

Я хочу держать ее в своих руках. Манипулировать ею. Познать ее.

В день выступления New Voices я так нервничаю, что меня тошнит в сточную канаву по дороге на шоу.

Коул сказал, что пришлет за мной машину в 9:00.

В 8:20 я отправилась пешком.

За последние несколько недель я узнала Коула Блэквелла ближе, чем могла себе представить. Мне кажется, я знаю его лучше, чем кто-либо другой в этом городе, потому что только рядом со мной он сбрасывает маску. И это не одна маска, а десятки.

Я наблюдаю за тем, как он поднимает каждую из них на лицо, одну за другой, каждую из которых он подбирает специально для того человека, с которым разговаривает.

Маска моего босса Артура - это маска бизнесмена, эмоционально привязанного к своему молодому протеже - в случае Коула, с оттенком слишком явного романтизма.

Маска, которую он надевает на большинство своих сотрудников, - это маска отстраненного, авторитарного художника. Он заставляет их прыгать от его диких требований, при этом выдвигая достаточно необычные просьбы, чтобы замаскировать то, чего он на самом деле хочет...

Маска, которую он надевает для Сони, - самая поганая из всех, потому что кажется самой интимной. Рядом с ней он демонстрирует свою безжалостность и злой юмор. Он даже признается ей в нелестных вещах. Но потом он поворачивается ко мне, и я вижу, как оживление спадает с его лица, обнажая абсолютную пустоту под ним. Соня никогда не видела этого зрелища, даже на долю секунды. Он слишком осторожен. Он никогда не поскользнется.

Все, что он делает, обдуманно и безупречно.

Я не настолько глупа, чтобы не понимать, что он может использовать маску и на мне. Самую обманчивую из всех, потому что она наиболее приближена к реальности.

Он знает, как хорошо я умею замечать нарушения. Я нервная, чувствительная - мельчайшие детали для меня как сирена. Он знает, что это должно быть хорошо. Настоящее произведение искусства. Иначе меня не проведешь.

Все это говорит о том, что я наблюдаю за Коулом так же внимательно, как он за мной. Я наблюдаю за тем, как он наставляет и инструктирует меня, разрывая мои картины в клочья и требуя, чтобы я работала и переделывала их, постоянно, непрерывно совершенствуя их для выставки. И он прав, вот что, черт возьми, убивает меня, он прав! То, на что он указывает, то, что он говорит мне изменить, я тоже вижу. Я знаю, что мне нужно сделать.

Мы оба видим картину такой, какой она БУДЕТ. Такой, какой она должна быть.

Мы видим идеальное видение.

Чем ближе к идеалу, тем туже Коул затягивает свою петлю вокруг меня. Он думает, что держит меня на привязи, полностью контролируя: в своей студии, на своем шоу, публично известная как его протеже.

С каждым днем он становится все более властным. Пытается занять все больше и больше моего времени. Появляется возле моей работы, знает, когда закончится моя смена, провожает меня до своей студии. А вечером отвозит меня домой. Следит за тем, чтобы я никогда не выходила за пределы его поля зрения без его ведома.

Я вижу, что он делает.

Он планирует заехать за мной в лимузине сегодня вечером, уже одетый к вечеру: он - в то, что выбрал для себя, а я - в платье, которое курьер привез сегодня утром: потрясающее шелковое платье с разрезом до пупка. Элегантное и опасное. То, что вскружило бы голову всем в галерее.

Ну и хрен с ним, я сама выбираю себе одежду.

И никто не будет смотреть на меня сегодня вечером из-за платья с низким вырезом. Они будут пялиться на картину. Потому что картина чертовски великолепна.

Я иду в галерею, надев мини-платье в стиле 70-х и свои любимые сапоги.

Я прихожу туда на полчаса раньше, а не с модным опозданием. Я могла бы зайти туда под руку с Коулом Блэквеллом. Вместо этого я собираюсь увидеть реакцию людей на мои работы. Их настоящую реакцию, когда они не знают, что я здесь.

Полумесяц людей вокруг холста стоит тихо, как богомольцы.

Картина освещена так, как должны быть освещены все картины святых: одним, единственным, ярким верхним светом.

Лицо фигуры повернуто к этому свету, ее тело расположено так, что оно одновременно изящно и изломано, искажено и свободно.

Она пронзена ножами, стрелами, пулями, досками... камень проломил ей половину черепа. Ее бледная плоть напряжена против кожаных ремней, гладких, как алебастровый камень.

Но выражение лица у нее восторженное. Блаженное. Даже благодарное.

Название картины гласит: «Милосердие людей».

Картина написана в натуральную величину. Она висит так, будто вы можете шагнуть прямо через холст и занять ее место в раме.

Новый критик « Siren» указывает на лицо художницы.

Идеальный портрет.

Мой портрет.

— Кто это, черт возьми, такая? — говорит она.

Моя ярость по прибытии в дом Мары и обнаружении, что она уже ушла, уступает лишь отвращению к самому себе за то, что я этого не предвидел.

Я рассчитывал, что она поймет, насколько выгодно будет приехать вместе. Камеры вспыхивают, когда мы выходим из лимузина, каждый из нас источает гламур, богатство и кэш, которые я так тщательно собирал для этого момента.

Вместо этого эта упрямая маленькая идиотка убежала пешком.

Ненавижу, когда она ходит пешком.

Как бы я ни старался скрыть свое наставничество над Марой, это лишь вопрос времени, пока Аластор не увидит нас вместе. Когда он это сделает, скрыть, кто она такая, будет невозможно. Он узнает ее. И впервые в жизни... Я не знаю, что с этим делать.

Я не хочу, чтобы Аластор приближался к Маре.

Я не хочу, чтобы он знал, что она жива.

И все же единственный способ скрыть ее от него - это никогда не общаться с ней самому или только самыми обыденными способами.

Я хочу, чтобы она была со мной постоянно.

Я хочу делать с ней каждую гребаную вещь, которую хочу делать.

Конфликт между этой потребностью и ее неизбежными последствиями приводит меня в ярость.

Я хочу, чтобы она всегда была под моим взглядом. Всегда под моим контролем. Я хочу, чтобы камеры были в ее комнате, на ее гребаном теле. Этого недостаточно, наблюдать за ней в студии, на работе, из дома за ее спиной...

— ЕЗЖАЙ В ЭТУ ГРЕБАНУЮ ГАЛЕРЕЮ! — кричу я водителю.

Как только мы подъезжаем, я протискиваюсь внутрь без всяких обычных приветствий.

Единственный человек, с которым я здороваюсь - Соня, и то лишь для того, чтобы зыркнуть на нее, — ГДЕ ОНА?

— Мара? — говорит Соня, приподняв бровь.

Она прекрасно знает, что я имею в виду Мару. Она просто хочет заставить меня сказать это.

— Да, — шиплю я. — Мара.

Соня беззвучно указывает ручкой.

Если бы я не был так взбешен, я мог бы просто проследить за концентрацией шума вокруг нее. Мара уже окружена журналистами, критиками и новообретенными друзьями.

Я протискиваюсь сквозь них, хватаю ее за руку и рычу ей в лицо, — Как ты, мать твою, смеешь не ждать меня.

Я чувствую, как на нас смотрят десятки глаз, слышу бешеную внезапную тишину - все изо всех сил стараются подслушать.

Мара осознает все это так же, как и я. Может быть, даже больше.

И все же она смело смотрит мне в лицо.

Потому что она предвидела это. Даже планировала это.

— Я тоже скучала по тебе, милый, — говорит она.

Затем она целует меня в губы.

Сотни глаз окружают нас. Камеры взрываются вспышками ослепительного света. Воздух настолько плотный, что его можно разрезать.

Коул так зол, что все его тело - провод под напряжением, трепещущая электрическая линия.

Наши рты встречаются, и весь этот ток переходит в меня.

Я просыпаюсь от толчка, мой мозг открывается, как портал во вселенную. Я целую его и чувствую вкус его рта. Я чувствую вкус ЕГО.

Не маску, не притворство.

Я чувствую вкус гребаного животного.

Это животное голодно. Он нападает на мой рот. Он кусает мои губы. Он заглатывает меня целиком.

Коул целует меня, как гребаное чудовище, прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у всех этих людей.

Он пожирает меня заживо, пока они все смотрят.

Когда мы расстаемся, у меня изо рта течет кровь. Я чувствую, как тепло скользит по подбородку.

Моя кровь пачкает его полную нижнюю губу. Я вижу ее на ниточках его зубов.

— Никогда не заставляй меня ждать, — говорит он.

Он берет меня за руку и начинает с силой расставлять меня перед каждым влиятельным человеком в этой комнате. Он представляет меня каждому из них, говоря, что я его ученица, его протеже. Что мы вместе работаем над новым сериалом, и они могут прямо сейчас увидеть его первый образец, чертову шедевр.

Что бы я ни представляла себе, как буду ходить с Коулом Блэквеллом, реальность оказалась десятикратной. Он - темная звезда в центре вселенной, притягивающая к себе всех. Все хотят увидеть его, поговорить с ним. Даже самые тщеславные и влиятельные игроки становятся в его присутствии головокружительными подхалимами.

Даже Джек Бриск, который едва заметил, как облил вином мое платье, ведет себя как завзятый школьник, когда Коул бросает на него взгляд.

— Соня сказала тебе о моем новом предложении? — спрашивает он.

— Ты знаешь, что сказала. И ты знаешь, что я ответила.

— Я мог бы сделать это даже за три миллиона...

Коул прерывает его. — Не интересно.

Когда Бриск, обидевшись, уходит, я спрашиваю, — К чему это было?

— У меня есть только несколько вещей, на которые мне действительно не наплевать, — говорит он. — Я не продам Бриску ни одной из них.

— А на что тебе не наплевать?

Мне искренне любопытно. Хотя все, чем владеет Коул, дорого - его машина, часы, одежда, - он не выглядит привязанным к чему-то из этого. Даже его модные костюмы темные и простые, которые он носит как униформу каждый день.

Я не жду от него ответа.

Но Коул сделает все, чтобы шокировать меня.

— У меня есть сад, — говорит он. — У меня дома.

— Мини-экосистема? — спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство.

— Не мини, — говорит он.

У меня есть еще сотня вопросов на эту тему, но нас тут же прерывают Эрин и Фрэнк. Хотя все мои соседи по комнате пришли поддержать меня, именно эти двое пробиваются сквозь толпу, чтобы потребовать представления Коула.

Они оба делают все возможное, чтобы подкатить к нему: Фрэнк задает вопросы о последней скульптуре Коула, а Эрин делает намеки и пытается дотронуться до его предплечья.

Коул удивительно терпелив к этому, хотя я могу сказать, что ему не терпится показать меня более важным людям.

Не желая злить его еще больше, чем я уже разозлила, я отпихиваю Фрэнка и Эрин и машу Джоанне на противоположной стороне комнаты. Джоанна ухмыляется и поднимает свой бокал с шампанским в мою сторону в молчаливом тосте.

Она привела с собой своего парня Пола и его соседа по комнате Логана. Логан - мастер татуировок - собственно, он и сделал цитату на моих ребрах.

— Кто это? — спросил Коул, проследив за моим взглядом.

— Моя соседка Джоанна.

— Я знаю это, — говорит он с сомнением. — Я имел в виду двух других.

Прежде чем я успеваю ответить, нас прерывает Соня, которая приводит очередную порцию брокеров и кураторов, желающих поговорить с Коулом, а значит, и со мной.

В начале вечера я заметила в Коуле странное напряжение, не связанное с его злостью на меня. Он сканировал комнату. Искал кого-то.

Но этот человек никак не появлялся.

И вот по мере того, как длится вечер, как проходит время, за которое должен был прийти кто-то важный, я вижу, как он расслабляется.

Я могу читать Коула. Когда он этого хочет... а также когда не хочет.

Он не хочет, чтобы я знала, что он наблюдает. Что сразу же делает его самым интригующим аспектом вечера.

Кого, черт возьми, он ждет?

Похвалы сыплются на мои плечи. Не из-за Коула или его влияния. Я сама убедилась в этом еще до его прихода - работа ХОРОШАЯ.

Чувство достижения, истинного божественного творения затмевает все остальное, что происходит этой ночью, и все, что будет происходить в следующие несколько дней. Профили, посты, перепосты и вирусное распространение картины в Интернете - все это будет впереди. Я вижу это перед собой.

Но в этот момент мне все равно.

Единственное, о чем я думаю, - это вот что:

Я, черт возьми, сделала это.

Я создала искусство.

Мара выбегает из офиса.

Саймон поворачивается и зубасто ухмыляется.

— Ну, попробовать стоило, — хмыкает он.

Я бросаю на него взгляд, который мгновенно стирает улыбку с его лица.

— Я лучше вернусь на вечеринку..., — заикается он, пытаясь проскочить мимо меня из комнаты.

Я отпихиваю его с дороги и сам устремляюсь за Марой.

Я вижу, как ее грива спутанных темных волос исчезает за дверями галереи.

К моей ярости, она схватила за руку какого-то случайного идиота и тащит его за собой.

Что, черт возьми, она себе позволяет?

Ее упрямство начинает меня бесить.

Я хотела тебя... ...искренне.

Моя голова дергается, стряхивая воспоминания об этих словах, словно раздражающую муху, жужжащую возле моего уха.

Я смутил ее.

Она была так уязвима, стоя на коленях передо мной... Я ничего не мог с собой поделать. Я хотел посмотреть, как далеко я смогу завести ее.

Чем больше она бунтует против меня, тем сильнее я хочу ее раздавить.

И чем сильнее она цепляется за свои убеждения, тем дальше я намерен тащить ее по темным и извращенным тропам...

К тому времени как я добираюсь до входных дверей, Мара и ее незадачливый спутник уже забрались в такси и отъехали от обочины.

Куда, черт возьми, она направляется?

Я поставлю маячок на ее телефон. Первым делом завтра. Я уже должен был это сделать.

Соня перехватывает меня.

— Тебя ищет Маркус Йорк, — говорит она.

— Что? — рассеянно говорю я.

— Он вон там. — Она указывает. — Пойдем, я приведу тебя, он говорит, что должен сообщить тебе что-то «важное».

— Еще бы, — раздраженно говорю я.

Йорк - градостроитель и самопровозглашенный «покровитель искусств». Он влиятелен в этом городе, но он также был близок с моим отцом, а это значит, что я его терпеть не могу.

— Коул! — говорит он своим рокочущим голосом, крепко хлопая меня по обоим плечам.

У Йорка небольшой рост, с всклокоченными волосами и цветочным лицом. У него длинные зубы цвета слоновой кости, которые всегда на виду, потому что он постоянно улыбается. Клоунская прическа и добродушный тон призваны обезоружить людей, с которыми он встречается. Я знаю лучше - Йорк - акула, жадно откусывающая от каждого строительного контракта и сделки по зонированию, которая проходит через его стол.

— Я должен навестить вас, — говорит он. — Я слишком давно не приезжал в Seacliff.

Он был одним из тех многочисленных компаньонов, которые часто посещали личный кабинет моего отца на первом этаже дома. Через эти двойные дубовые двери в то или иное время проходило большинство людей из Сан-Франциско. Теперь никто и никогда не приходит в мой дом. И я намерен так и оставить.

— Весь свой бизнес я веду в своей студии, — говорю я.

— Но мы же старые друзья.

Йорк поднимает свои суровые брови.

— Дружба, основанная на бизнесе, превосходит бизнес, основанный на дружбе.

— Это говорит твой отец, — смеется Йорк.

Я ненавижу сравнения со своим отцом.

Ловкий оператор, Йорк видит, как поджались мои губы, и быстро меняет тему.

— Я говорил Соне, что у нас есть прекрасная возможность. Город выделяет два миллиона на монументальную скульптуру для парка Корона-Хайтс. Мы будем принимать эскизы весь следующий месяц. Думаю, ты захочешь принять участие в конкурсе. И Шоу тоже, готов поспорить.

— Где Шоу? — спрашиваю я, бросая взгляд на Соню. — Он никогда не пропускает «New Voices».

Потому что он никогда не пропустит трах с одним из этих новых голосов.

Соня пожимает плечами. — Его имя было в списке гостей...

Хотя я бы предпочел отложить столкновение Шоу с Марой, его необъяснимое отсутствие еще хуже.

Я в дурном настроении, более взволнован, чем был за последние месяцы. Мне все время интересно, куда делась Мара, что она делает в данный момент. И мне совершенно наплевать, о чем болтает Йорк.

— Это твой шанс раз и навсегда оставить свой след в этом городе, — напыщенно говорит Йорк. — Прославить свое имя.

Я тонко улыбаюсь. — Я не уверен, насколько широко хочу, чтобы мое имя было известно.

— Тогда тебе не стоит быть таким чертовски талантливым, — хмыкает Йорк. — У тебя есть месяц, чтобы подготовить предложение - не пропусти срок. Ты знаешь, что я замолвлю за тебя словечко.

Я подавляю усмешку, возникающую при мысли о том, что мне нужен Маркус Йорк, чтобы рассказывать о своем дизайне.

Вместо этого я ощущаю жужжание телефона в кармане и достаю его, осаждаемый иррациональной мыслью, что Мара могла написать мне сообщение.

Близко... Это уведомление о движении камеры в ее студии.

Хорошо. Она бросила парня и решила немного поработать. Как трудолюбиво с ее стороны.

Недостаточно знать, где она, нужно ее увидеть.

— Извини, — говорю я Соне, прерывая Йорка на полуслове. Йорк хмурится, из-под опущенных бровей проглядывает намек на акулу.

Я проскальзываю мимо них обеих и направляюсь обратно в пустые галереи, отгороженные для выставки. Я пробираюсь через абстрактные скульптуры на плинтусах и большие полотна с цветовыми блоками.

Я хочу остаться один, чтобы понаблюдать за ней. Она начинает новую картину? Я сказал ей, что она должна продолжить свою серию портретов, вдохновленных святыми. Мое любопытство увидеть, что она придумает дальше, намного превосходит мой интерес к любому из произведений искусства, висящих вокруг меня.

Мои глаза прикованы к экрану телефона.

Когда я закончила трахать Логана, я сказала ему, чтобы он шел домой.

— Могу я сначала взять твой номер? — спросил он, его ухмылка стала белой полосой на покрытом краской лице.

— Не думаю, — ответил я так любезно, как только могла. — Это была всего лишь одноразовая встреча.

— О, — сказал он. — Ну, это было отличное время. По крайней мере, для меня.

Я улыбнулась, ничего не ответив.

Я уже чувствовала себя виноватой за то, что использовала его в качестве реквизита в акте злобы, который с каждой секундой становился все более безумным.

Но не настолько безумным, чтобы остановиться.

После его ухода я все же донесла картину до самого верхнего этажа и повесила ее в кабинете Коула.

Он даже не запирает свою дверь, этот высокомерный ублюдок.

Я знала, что он увидит меня на камерах наблюдения, но я также была уверена, что он наблюдал за всем этим чертовым мероприятием, так что картина вряд ли останется тайной в любом случае.

Оседлав последние волны злобы, я взяла Uber и поехала домой. Водитель не хотел пускать меня в машину, когда увидел, сколько краски еще осталось на моих руках, ногах и волосах.

— Она уже высохла, — сказала я раздраженно.

— Сядь на это, — приказал он, бросив на заднее сиденье мешок для мусора.

— Ладно, — вздохнула я, усаживаясь на скользкий пластик и прислоняясь головой к окну в полном изнеможении.

К тому времени как я вернулась к себе домой, маниакальный кайф, в котором я пребывала, почти полностью рассеялся. Я начала осознавать, насколько сильно я выебала Коула.

А ведь он определенно заслуживал этого. Пытаться заставить меня отсосать у этого дилера было унизительно и возмутительно.

Но я перешла на новый уровень. Я показала ему оба средних пальца, прямо в камеру.

И я начинаю думать, что это было огромной ошибкой.

Коул Блэквелл - не тот человек, с которым стоит связываться.

Я должна знать это лучше, чем кто-либо другой.

Он не умеет ни рассуждать, ни прощать.

И он заставит меня заплатить за это, я знаю.

Соня вбегает в мой кабинет. Она стоит в дверях, застыв от ужаса перед разрушениями внутри.

— Боже мой, что случилось? — кричит она.

Я уже положил клюшку для гольфа обратно в сумку.

Но скрыть то, что я сделал, невозможно.

— Я разбил модель солнечной батареи, — говорю я.

Соня смотрит на меня в ужасе, слезы заливают ее бледно-голубые глаза.

— Как ты мог? — говорит она.

— Она принадлежит мне, — рычу я. — Я могу хранить его или уничтожить.

Она смотрит вниз, на толстые сугробы разбитого стекла, наклонив голову, отчего слезы текут по ее щекам.

За все время, что она работает на меня, я ни разу не видел, чтобы Соня плакала. Она компетентна и способна, а свои эмоции надежно держит на замке. Вот почему мы с ней ладим. Я не потерплю ничего меньшего.

Однако я не виню ее за слезы в этот момент. Солнечная модель была одним из самых потрясающих произведений искусства, которые я когда-либо видел. Поистине уникальное и незаменимое.

Я уничтожил ее под влиянием импульса.

Со мной что-то происходит.

Что-то захватывает меня, крутит, меняет. Я заразился. А Мара - это болезнь.

— Пусть кто-нибудь уберет это, — приказываю я.

Я выбегаю из кабинета и направляюсь на главный этаж. Я не заглядываю в студию Мары - знаю, что ее здесь нет. Скорее всего, она еще дома, спит.

Проходя мимо стола Дженис, я вижу нескольких художников, столпившихся у экрана ее компьютера. При моем приближении они расходятся, спеша во все стороны, кроме моей.

Дженис пытается закрыть окно браузера, но я отбиваю ее руку в сторону, рявкнув: — Что ты смотришь?

— Еще одну девушку убили, — заикается Дженис. — Это случилось прошлой ночью.

Я наклоняюсь над ее столом, неприятно окутанным ее тошнотворно-сладкими духами, чтобы рассмотреть экран компьютера.

Она зашла на какой-то дрянной сайт о настоящих преступлениях. Страница покрыта полноцветными фотографиями места убийства.

Работа Аластора.

Его тела гораздо отчетливее, чем его картины.

И все же... это новый уровень насилия, даже для него. Я вижу безумие в разбросанных частях тела. Это была не просто похоть... это была ярость.

Я снова встаю, а сердце уже возвращается к своему ровному ритму.

Это объясняет, почему Аластора не было на шоу вчера вечером. Должно быть, он отвлекся по дороге.

Он пропустил то, что должен был увидеть.

К счастью для меня. У меня есть еще немного времени.

Я подумала о том, чтобы дать Коулу пару дней остыть.

Я вполне могла обойтись без него - переночевать у друга. Не приходить в студию на работу.

Но эти усилия были бы бессмысленны.

Коул никогда не остынет. Я не настолько глупа, чтобы думать, что пара дней разлуки ослабит его ярость по поводу того, что я сделала. Не после того, как я буквально повесила напоминание об этом на его стене.

Кроме того, я хочу работать. Я не хочу отрываться от рисования на неделю или даже на один день.

Именно поэтому я возвращаюсь в студию чуть раньше полуночи, молясь, чтобы Коул спал и не был настолько зол, чтобы подняться с постели и выместить на мне свою злость.

Дженис нет за своим столом. По ночам в здании работает бродячий охранник, но я подозреваю, что большую часть времени он проводит, прогуливаясь как можно медленнее, чтобы успеть сделать всего несколько обходов до окончания смены.

Странная тишина в обычно шумном помещении выводит меня из равновесия, когда я поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж.

Раньше я не была нервным человеком.

Попадание в руки монстра из кошмара навсегда изменило мою привычку.

Я никогда не забуду эту темную фигуру, мчащуюся ко мне. Это было самое страшное: осознание того, что вещи, которых ты боишься, вполне реальны. И они идут за тобой.

Коул спросил меня, почему я сохранила пирсинг. Я сказала себе, что делаю это для себя - как акт неповиновения.

Но Коул прав.

Мне нравится напоминание. Оно мне необходимо.

Поэтому я больше никогда не успокаиваюсь.

Иногда мне кажется, что это Коул похитил меня. Иногда я уверена, что это не так.

Ничто в той ночи не имеет для меня смысла. Это похоже на одну из тех картин с перспективой, где, если смотреть под неправильным углом, получается просто нагромождение форм и линий. Но если переместиться в нужную точку комнаты, фигуры выравниваются, и вы видите изображение четко, как день. Я могла бы увидеть, что именно произошло... если бы только знала, где стоять.

Пока же я точно знаю одно: Коул опасен.

Я должна бежать от него подальше.

Я знаю это рационально.

А я хочу прямо противоположного.

Я очарована им. Меня влечет к нему всеми возможными способами: физически, ментально, эмоционально.

Я читала «Дракулу». Это поучительная история. Предупреждение молодым женщинам не поддаваться на соблазн мужчины, который хочет поглотить вас.

И все же... не все из нас были увлечены прекрасным принцем. Некоторые маленькие девочки поглощали истории о бальных платьях, замках и рыцарях, которые убивали дракона...

В то время как некоторые маленькие девочки читали истории о темной тропинке в лес... о витом особняке с черными окнами и туманом, покрывающим территорию... Именно туда мы и хотели пойти. Неважно, что мы могли бы найти внутри...

Я начала вторую картину.

Она будет такой же большой, как и первая - размером с жизнь. Основная фигура - частично человек, частично животное, с рогами барана и крыльями, похожими на крылья летучей мыши, вытянутыми по обе стороны. Четыре руки и две пары кистей. Одна пара рук тонкая, бледная, изящная. Другие руки толстые, грубые, грубые.

Я включаю свою музыку, так громко, как хочу, потому что в соседних студиях больше никого нет.

Gasoline - Halsey

Кажется, что холст расширяется, пока не становится таким же большим, как комната. Он заполняет все поле моего зрения, становится целой вселенной. Каждая крошечная деталь вырывается из-под моей кисти, врываясь в жизнь.

Я забываю о Коуле.

Я забываю обо всем, что находится за пределами картины.

Время течет мимо, пока я стою на месте.

Я даже не замечаю, что кто-то вошел в дверь, пока Коул не говорит, — Сначала ангел, теперь демон.

Он стоит прямо за мной. Я не знаю, как долго он находится в комнате.

Я оборачиваюсь, поднимаю кисть вверх.

Коул смотрит на меня сверху вниз, наши лица всего в нескольких дюймах друг от друга. Он бледнее обычного, под глазами темные круги. Он определенно не спал. Возможно, он не спал и прошлой ночью.

Должно быть, на улице идет дождь. Его одежда влажная. Капельки блестят в его густых черных волосах, кончики мокрые, как моя щетка.

Дождь усиливает его запах. Он пахнет холодом и чистотой, как продуваемая ветром улица. Его глаза черные, как асфальт.

— Я искал тебя, — говорит он.

— Я пряталась, — отвечаю я.

— Я знаю это. Я знаю, что ты пряталась. Я также знал, что ты не сможешь долго оставаться в стороне.

Его голос такой же холодный, как и его одежда. Он заставляет меня дрожать.

Он слишком хорошо меня знает.

— Я не демон, — говорю я. — Я дьявол.

— Какая разница?

— Есть только один дьявол.

Он улыбается. Настоящая улыбка Коула сильно отличается от той, которую он дарит всем остальным. Она медленнее. Он не морщит глаза. И заканчивается она тем, что он прикусывает краешек губы. Жестко.

— Ты оставила подарок в моем кабинете.

Холодок пробегает от основания моего черепа до самого позвоночника. Я стараюсь не вздрогнуть. Стараюсь, чтобы он не видел, как сильно колотится мое сердце.

— Как тебе? Понравилось? — говорю я, наклоняя подбородок.

Коул подходит ближе, просовывает правую руку под мои волосы и обхватывает затылок. Большим пальцем он заставляет мой подбородок подняться еще выше.

— Мне это совсем не нравилось. На самом деле, я ревновал.

Моя кожа в одно мгновение превращается из холодной в горячую. Соски напряглись под тонким материалом топа. Кольца остаются холодными, как лед.

Он ревнует. Он признает, что ревнует.

Коул проводит большим пальцем по моей нижней губе. Мой пот - это бензин. Каждое место, к которому он прикасается, воспламеняется.

Я слышу резкий щелчок, и холодная застежка манаклей смыкается вокруг моего запястья.

Прежде чем я успеваю пошевелиться, даже взглянуть на собственное запястье, Коул делает три быстрых шага и тащит меня к стене. Он закидывает мои руки за голову и приковывает меня наручниками к месту, цепь обвивается вокруг открытой трубы.

— Какого черта!? — кричу я.

Я дергаю за наручники, металл впивается мне в запястья.

— Все пройдет гораздо спокойнее, если ты не будешь двигаться, — говорит Коул.

Он выхватывает кисточку из моей руки и откладывает ее в сторону.

— Что пройдет более гладко? Какого черта ты делаешь? — кричу я.

У меня начинается гипервентиляция. Завязки на запястьях навевают ужасные воспоминания, и все это в один миг.

Коул не отвечает мне.

Вместо этого он придвигает стул и кладет на него сумку - черную кожаную сумку, которая открывается сверху, как старомодный докторский саквояж.

Он расстегивает лямки моего комбинезона, позволяя нагруднику упасть до пояса. Затем он обеими руками хватает меня за майку и разрывает ее на части. Моя грудь вываливается на свободу, соски становятся твердыми, а грудь обнажается перед его взором.

Мы оба смотрим вниз, разглядывая мои сиськи. На серебряные кольца с одной бусиной в центре, сверкающие, как дождь в волосах Коула.

Его взгляд скользит по моему телу. К татуировке на моих ребрах.

— Логан сделал это с тобой, — мягко говорит Коул.

Это не вопрос.

— Откуда ты это знаешь? — требую я.

Коул опирается рукой о стену и наклоняется ближе, его губы почти касаются ободка моего уха. Почти, но не совсем.

— Я знаю о тебе все, Мара. Все, — бормочет он. — Я знаю, что ты трахнулась с ним, чтобы бросить мне вызов. Чтобы показать мне, что я не могу тебя контролировать. И может быть, я не могу контролировать тебя - не всегда. Но ты была отдана мне.

Я была отдана ему?

Что, черт возьми, это значит?

— Теперь ты моя, Мара. Ты принадлежишь мне, хочешь ты этого или нет.

Он проводит пальцами по бокам моей груди, вдоль изгиба, где грудь соединяется с ребрами. Мои соски тверже бриллиантов. Они могут порезать ему лицо, если он наклонится слишком близко.

Кончиками пальцев он обводит змеиное тело.

— Я не могу допустить, чтобы на тебе был след другого мужчины.

— Я сделала эту татуировку, — шиплю я.

— Я придумал татуировку получше.

Он заглядывает в сумку доктора. Вытаскивает татуировочный пистолет.

— Ты с ума сошел? — кричу я.

— Не волнуйся, — говорит он. — Я практиковался последние несколько часов.

— На ком?!

Он просто улыбается.

— Сейчас все ровно. Я все еще совершенствую свою технику.

Коул моет мою кожу зеленым мылом, тоже взятым из сумки. У него там действительно есть все, что нужно.

— НЕ СМЕЙ...

Он выстреливает из пистолета с тем высоким жужжащим звуком, который мне слишком хорошо знаком.

Я вскрикиваю, пытаясь вывернуться из его рук.

— Если ты не будешь стоять на месте, результат тебе не понравится, — говорит он.

Он прижимает кончик пистолета к моим ребрам, превращая мой крик в пронзительный вопль.

Я чувствую укол иглы, когда она пронзает мою кожу, занося чернила глубоко внутрь, откуда их уже не удалить.

Инстинктивно я замираю.

Я не могу остановить Коула. И я очень не хочу, чтобы по моим ребрам расползлась чертова каша.

Пистолет движется медленно, уверенно. Хотя я знаю, что татуировочный пистолет работает как швейная машинка, погружая иглу под кожу через равные промежутки времени, на самом деле это похоже на то, как будто кто-то рисует на тебе острым пером.

Я смотрю вниз, пытаясь понять, что он рисует.

С такого ракурса, вверх ногами, понять это невозможно.

Руки Коула движутся по мне, сильные и умелые. Теплее, чем я могла бы предположить. На самом деле его голые руки на моей плоти удивительно приятны, в отличие от укуса иглы.

Каждый раз, когда он выдыхает, его дыхание скользит по моей талии. Оно проходит по линии, где мой джинсовый комбинезон соприкасается с голой кожей.

Коул - левша. Раньше я этого не замечала.

Его левая рука управляет пистолетом плавным, уверенным движением, а правая лежит на моем бедре. Крепко обхватывает меня. Держит меня на месте.

У меня никогда не было возможности рассмотреть его так близко.

Его волосы невероятно густые, как мех животного. Когда он наклоняет голову, они касаются моей кожи, мягкие и слегка влажные.

Хотя я знаю, что он старше меня, его кожа удивительно гладкая. Может быть, потому, что он выражает свое лицо только тогда, когда кто-то за ним наблюдает.

Почти все оживление на его лице исходит от этих прямых темных бровей. Они напоминают мне сёдо на бледно-белой бумаге. В японской каллиграфии нет двух одинаковых мазков. Так и на лице Коула: эти брови - чернильные штрихи, придающие смысл его бездонным черным глазам.

Он полностью сосредоточен на мне, взгляд устремлен внутрь, челюсть сжата. Мое дыхание замедляется в такт с его. Вдох. Выдох. Вдох.

Его красота завораживает. Я смотрю на него, а не на татуировочный пистолет. Чувствую его прикосновение, а не прикосновение стали.

Он чувствует, как я расслабляюсь. Он смотрит мне в лицо.

— Не знаю, почему ты всегда хочешь со мной драться, — говорит он. — Гораздо приятнее дать мне то, что я хочу...

— Для кого приятнее? — задыхаюсь я.

— Для нас обоих.

Он скользит рукой по передней части моего комбинезона.

На мне нет нижнего белья. Я так и не успела постирать белье.

Его прикосновения мягче, чем я ожидала. Я думала, что оно будет таким же жестоким, как его поцелуй. Но вместо этого оно почти успокаивает...

Его пальцы скользят по моей киске, ищут, исследуют. Проверяют...

Он прикасается ко мне то тут, то там, ожидая реакции. Смотрит, как я реагирую. Когда я наклоняюсь к нему, когда мои губы раздвигаются, когда я стону... он знает, что нашел нужную точку. Он проникает пальцами внутрь меня, а потом трет меня за все места, которые чувствует лучше всего...

Татуировочный пистолет сердито жужжит у моих ребер. Он кусает и кусает, снова и снова, вверх и вниз, по кости.

Я почти не замечаю боли. Я прислонилась к стене, откинула голову назад, раздвинула бедра. Позволяю Коулу трогать меня, где ему вздумается.

Он гладит мою киску, как своего личного питомца. Он проводит пальцами вверх и вниз по моей щели, иногда погружаясь внутрь меня, иногда натирая круги вокруг моего клитора.

Все это время он рисует на моих ребрах, причем его левая рука работает отдельно от правой.

Боль усиливает удовольствие, а удовольствие усиливает боль.

Моя кожа вспотела, волны ощущений накатывают на меня.

Я покачиваюсь на бедрах, не отпуская его руку.

Я стону. Не знаю, как долго я издаю этот звук.

Он нашел точку прямо под моим клитором, самый чувствительный пучок нервов на всем моем теле. Он поглаживает его большим пальцем, снова и снова.

— О Боже… — стону я. — Не останавливайся...

— Скажи, что ты моя..., — шипит он. — Скажи, что я могу делать с тобой все, что захочу. . .

Я сжимаю губы, отказываясь произнести это.

Он сильно нажимает на татуировочный пистолет, вгрызаясь в мою плоть.

— Скажи это.

Я качаю головой, глаза закрыты, рот зажат.

Он сильнее нажимает на татуировочный пистолет и проводит пальцами по моему клитору. Он гладит меня, рисуя на моей плоти бог знает что.

— Скажи это, Мара. Скажи, что ты принадлежишь мне...

Я хочу сказать это.

Я хочу сдаться.

Его рука гладит, трет, именно так, как мне нравится. Лучше, чем когда-либо удавалось мужчине. Лучше, чем я могу сделать это сама...

Удовольствие - это потребность, требование. Зуд, который необходимо почесать...

— Скажи это, — рычит он.

— Ни за что, черт возьми, — шиплю я ему в ответ.

Он заканчивает татуировку злобным разрезом по кости.

Я вскрикиваю. Каждый мускул моего тела напрягается, а бедра крепко сжимаются. Именно это заставляет меня кончить, так же как и пальцы Коула, прижатые к моему клитору. Оргазм - это взрывной шок, который пронзает меня от груди до паха, одним непрерывным шлейфом.

Я поворачиваю голову, сильно кусая собственное плечо. Оставляя следы зубов.

Мой вес повис на наручниках, тело обмякло.

Я все еще дергаюсь, когда афтершоки проносятся сквозь меня.

Коул стирает излишки чернил с моей кожи тем же зеленым мылом. Мылом, которое использует Логан.

— Ты ведь не причинил ему вреда? — требую я.

— Он тебя не касается, — говорит Коул, снова завладевая моим лицом. Заставляя меня смотреть на него. — Тебе нужно беспокоиться о том, что я думаю. Что я хочу.

Я смотрю ему в глаза.

— А что будет, если я этого не сделаю?

— Тогда в следующий раз я не буду так снисходителен.

Я громко смеюсь, встаю прямо, звеня наручниками.

— Это ты так любезничаешь?

Коул пристально смотрит на меня.

— Да, Мара, — тихо говорит он. — Это я добрый. Милосердным. Ты должна это понять, потому что, если ты попытаешься вскрыть меня, тебе не понравится то, что выползет наружу.

Он расстегивает наручники. Я потираю запястья, пытаясь вернуть чувствительность рукам. Затем медленно подхожу к зеркалу в полный рост, висящему на стене. Я стою перед ним, слегка повернувшись, чтобы видеть татуировку, которая проходит от правой груди до тазобедренной кости.

Он поставил на мне клеймо. Нанес свое клеймо на меня навсегда.

И это прекрасно. Поистине чертовски красиво.

Коул - художник во всех смыслах этого слова. Композиция, плавное течение линий, то, как цветы и листья повторяют изгибы моей груди, ребер, бедренной кости. Идеальная форма, волнообразная при каждом повороте или изгибе моего тела. Когда я двигаюсь, татуировка оживает.

Дикий сад. Буйство папоротников, листвы и цветов, между которыми проглядывает моя маленькая змейка.

— Господи Иисусе, — вздыхаю я. — Ты действительно талантлив.

Коул стоит прямо за мной.

Он выше меня и шире. Я полностью помещаюсь в его силуэте, поэтому он образует вокруг меня темный ореол. Как будто он уже проглотил меня целиком, а я - внутри него.

— Твоя очередь, — говорит он.

Я встречаюсь с ним взглядом в зеркале. — Что ты имеешь в виду?

Он молча поднимает пистолет для татуировок.

— Ты серьезно?

В ответ он кладет пистолет мне в руку и тянется через плечо, хватая в горсть свою рубашку и стаскивая ее через голову. Он стоит прямо, отбросив рубашку в сторону.

Я смотрю на его обнаженный торс.

За все годы рисования фигур я никогда не видела такого тела, как у него.

Ближайшее сравнение - это гимнаст или танцор - такой уровень худобы, подтянутых, текучих мышц. Свернутая пружина, готовая к разжатию.

Даже гимнасты не так эстетичны. Мышечные плиты на груди, идеальный V-образный изгиб талии, пульсации мышц, которые словно созданы для того, чтобы притягивать взгляд вниз, вниз, к пуговице брюк...

Его плоть бледна на фоне распущенных темных волос, спадающих почти до плеч. На его теле нет ни единого волоска. Чернил тоже нет. Его кожа гладкая и без пятен.

— Хочешь, я сделаю тебе татуировку? — говорю я.

Он кивает.

— У тебя есть другие татуировки?

— Это будет первая.

Я тяжело сглатываю.

Красота Коула не просто пугает - она чертовски безупречна.

Я никогда в жизни не делала татуировок. Если я облажаюсь, мне будет хуже, чем если бы я нарисовала усы на Моне Лизе.

— Не думаю, что мне стоит.

Брови Коула опускаются на глаза, сужая их до щелей.

— Мне плевать, что ты думаешь.

Мои пальцы крепко сжимают пистолет.

Теперь я хочу написать ПОШЕЛ ТЫ шестидюймовыми буквами на его спине.

— Надеюсь, у тебя достаточно чернил, — говорю я.

— У меня есть ровно столько, сколько нужно, — отвечает он.

Не сомневаюсь.

Я хватаю стул и тащу ее к зеркалу.

— Садись, — говорю я.

Коул садится, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени. Не обсуждая это, мы оба догадались, что его спина - лучший холст, гладкий и относительно ровный. На самом деле она такая же мускулистая, как и остальные части тела. Как только я провожу иглой по его коже, я вижу, что мне придется ориентироваться на лопатки, ребра и длинные мышцы, которые расходятся от позвоночника - ягодицы, лодыжки и косые мышцы.

— Хочешь, чтобы я сначала... набросала? — слабо говорю я.

Коул не двигается. Он даже не поворачивает голову.

— Я тебе доверяю, — говорит он.

Я в замешательстве. Никто никогда не доверял мне, особенно в таком необратимом деле, как это.

Но я не спорю. Глубоко вздохнув, я взвожу пистолет.

К тому времени как я заканчиваю, первый утренний свет проникает через окна от пола до потолка. Он освещает кожу Коула, превращая мрамор в золото.

Я так глубоко погрузилась в дизайн, что вижу только эти плавные черные линии, текущие, как река, по правой стороне его спины. Немного попрактиковавшись, я даже разобралась со штриховкой.

В паре мест у него течет кровь. Он ни разу не вздрогнул. Не попросил меня остановиться. Казалось, он вообще ничего не чувствует.

Я вытираю ему спину зеленым мылом, как и он мне.

Затем я говорю, — Все готово.

Коул стоит спиной к зеркалу. Он оглядывается через плечо, чтобы увидеть рисунок.

Две змеи: одна белая, другая черная. Они переплетены друг с другом - их чередующиеся спирали плотно закручены, но пасти открыты, чтобы показать оскаленные клыки.

Я заклеймила его так же, как и он меня.

Татуировка завершена, и я чувствую странное умиротворение.

Солнце поднимается. Небо за окном кажется прозрачным, как стекло.

Мара замечает то же самое, прижимая ладонь к окну, как будто она может дотянуться до прозрачного пространства за ним.

— Сегодня нет тумана, — говорит она.

— Хочешь прогуляться со мной?

Она поворачивает голову, темные волосы скользят по ее обнаженному плечу так, что мне хочется провести пальцами по тому же месту. Свет освещает ее профиль, жгучую линию по лбу, переносицу, выемку над верхней губой...

— Да, — говорит она. — Да.

Мы вместе выходим из здания.

Я сорвал с нее топик, и комбинезон едва прикрывает ее сиськи. Мара, кажется, этого не замечает. Я никогда не видел человека, которому было бы так комфортно в собственном теле или так безразлично мнение других людей.

Ее внимание полностью поглощено окружающим миром. Она смотрит на все, мимо чего мы проезжаем: на винтажный «Mustang», притормозивший у обочины, с опущенным верхом, чтобы продемонстрировать свои кремовые кожаные сиденья. Лавр сбрасывает листья на улицу медленными, ленивыми сугробами. Ворон разрывает улитку, ударяя ее панцирь о карниз банка.

Вот почему Мару так легко преследовать. Когда я нахожусь на улице, я постоянно сканирую улицу. Слежу за камерами, копами, всеми, кто может за мной следить. Ищу знакомых и незнакомых людей. Я постоянно слежу за всеми.

Мара поглощена всем, что привлекает ее внимание. Все красивое, все интересное.

lovely - Billie Eilish

Она указывает мне на все это. Шпалера с розами на улице Скотт. Витраж в церкви. Девушка, скользящая по холму на роликовых коньках.

— Это Eclipse, — говорит Мара. — Они лучшие.

Моя спина горит. Уверен, ее ребра тоже горят.

Мне нравится, что мы чувствуем одну и ту же боль в одно и то же время.

Мне нравится, что я пометил ее, а она пометила меня.

Теперь мы связаны друг с другом, ее искусство на моей коже, а мое - на ее.

— Ты позволишь мне снова сделать тебе татуировку? — спрашиваю я.

Она поднимает на меня глаза. В бледном раннем свете я вижу, что в ее глазах все-таки есть синева. Голубые, как крыло чайки, как синяк, как римское серебро с небольшим количеством свинца.

— Да, — говорит она.

— Почему?

— Потому что татуировка, которую ты мне сделал, очень красивая. И потому что… — она прикусывает краешек губы, ее взгляд опускается к нашим ногам, синхронно ступающим по тротуару. — Потому что мне нравится, когда ты обращаешь на меня внимание. Мне нравится, когда ты кладешь на меня руки. В тот вечер на шоу... Я почувствовала, что ты отталкиваешь меня. Мне было больно.

Она снова смотрит на меня, ее взгляд обнажен. Болезненно уязвимая.

Моя естественная реакция - отшатнуться от нее.

Я презираю слабость.

И нуждаемость тоже.

Но именно этого я и добивался от Мары все это время. У нее самый твердый панцирь, который я когда-либо видел... Я хочу содрать с нее броню. Я хочу, чтобы она была обнажена. Я хочу знать, кто она, до самого основания.

Поэтому я отвечаю ей честно, хотя это тоже очень не похоже на меня. Хотя я говорю только то, что она и так знает, это кажется опасным... Пройти по тонкой проволоке через неизвестную пропасть.

— Я отталкивал тебя, — признаюсь я.

— Почему?

— Потому что не контролировал себя.

— Что именно?

— То, как сильно я тебя хочу.

Мара смотрит на меня, изучая мое лицо.

Другие люди смотрят на выражение твоего лица, чтобы убедиться, что оно соответствует тому, во что они уже хотят верить. Мара никогда не верит. Она всегда проверяет.

— Что ты видишь сейчас? — спрашиваю я.

— Я вижу тебя, — отвечает она. — Мне просто интересно...

— Что?

— Если это еще одна маска.

Мое лицо становится холодным и неподвижным.

— А если это так?

— Тогда ты используешь на мне самую лучшую.

Моя кожа становится жесткой, как пластик.

— А что, если я сниму ее? И тебе не понравится то, что ты увидишь под ним?

Мара просовывает свою руку в мою. Ее пальцы переплетаются с моими. Они подходят друг другу, как звенья одной цепи.

— Ты не должен мне нравиться сейчас, — говорит она. — Но ты мне нравишься.

Она тоже не должна мне нравиться.

Но она мне нравится.

Я иду рядом с ней, впервые в жизни держа за руку другого человека.

Это кажется возмутительно публичным, как будто мы кричим, требуя внимания. Но в то же время это очень интимно, энергия течет по моей руке и поднимается по ее руке, связывая нас сильнее, чем секс.

Мара часто заставляет меня чувствовать две вещи одновременно. Я не привык к такому. Мои эмоции всегда были простыми и понятными. Я никогда не путался в своих желаниях.

Мы проходим мимо парка Альта Плаза. Женщина сидит на скамейке, рядом с ней припаркована коляска. Она вынула из коляски своего младенца и прижала его к груди. Она кормит ребенка грудью, тихонько подпевая ему.

Мара отворачивается от этого зрелища, поджав губы.

— Ты считаешь, что ей не стоит кормить ребенка на людях? — говорю я, удивляясь ее благоразумию. Обычно Мара активно враждует с понятием скромности.

— Дело не в этом, — говорит она. — Дело в пении.

— Объясни, — говорю я, разжигая любопытство.

Мара делает глубокий вдох.

— Моя мама - преподаватель фортепиано. Так она зарабатывает деньги - когда работает. Если мне было плохо или больно, она мне пела. Это было единственное, что меня утешало.

Она тяжело сглатывает, ее кожа становится бледной и болезненной. Сила воспоминаний вызывает у нее тошноту.

— Это были мои лучшие воспоминания. Когда она пела мне, я думала, что она меня любит. Но позже я поняла... ей просто нравится петь. Это никогда не было для меня. А если и было, то только для того, чтобы заткнуть меня.

— Рэндалл заставлял меня часами стоять носом к двери. Я не имею в виду, что это казалось часами - я смотрела, как идет время на часах. Если я раздражала его, если я была слишком громкой, если я говорила с ним в ответ - а говорить в ответ означало просто отвечать так, как ему не нравилось, - то это был час против двери. Если я шевелилась хоть на секунду, если у меня начинался зуд или просто кружилась голова, час начинался снова. Никакой еды. Никаких напитков. Никаких походов в туалет.

— Пока я стояла там, я слышала, как мама поет во всем доме. На кухне, наверху, на заднем дворе...

— Проходило два-три часа, и я слышала, как ее голос разносится по воздуху, совершенно довольный. Она пела не для меня, не для того, чтобы я почувствовала себя лучше. Она вообще забывала, что я стою внизу, что у меня трясутся ноги, что я пытаюсь не описаться и не сдвинуть нос на миллиметр от двери, чтобы час не начался снова.

Мара оглядывается на скамейку в парке, бледные губы поджаты.

— То, что она мне говорила. Всегда таким мягким, сладким голосом... Она отравила его, как отравляет все. Я больше не могу слушать маму даже в кино. От этого мне хочется блевать.

Мы идем к пристани. Я могу видеть все до самой воды. Солнце пробивается над заливом, пылает над дорогой, сверкает на хромированных бамперах припаркованных машин, пламенеет на стеклах окон.

Оно горит на коже Мары, в крошечных нитях волос, которые парят над остальными.

Печаль на ее лице не соответствует ее красоте в этот момент.

И мое отвращение к ее матери не соответствует тому, что я чувствую в своей груди. Я привык к гневу и отвращению. Эмоция, охватившая меня, - нечто иное. Жар в легких, жжение в глазах... желание крепче сжать ее руку в своей.

Я не знаю, как это назвать. Я никогда не чувствовал этого раньше.

Я смотрю на Мару и не знаю, что сказать.

Но губы все равно складываются в слова.

— Мне жаль.

Это пугает ее не меньше, чем меня.

Она поворачивается ко мне лицом и роняет мою руку.

— Что ты имеешь в виду?

— Я просто... Мне очень жаль.

Она медленно качает головой, губы раздвинуты, брови приподняты.

— Ты удивляешь меня, Коул.

Я тоже удивлен.

Удивлен тем, как звучит мое имя на ее губах. Как оно звенит, словно колокольчик, четко и верно.

Она встает на цыпочки и тянется ко мне, чтобы поцеловать. Мягко и медленно.

Между нами теплее, чем восходящее солнце.

Сегодня мне придется работать допоздна в « Zam Zam».

Я знаю, что буду измотана. Я провожу долгие часы в студии, погрузившись в свою последнюю картину.

Коул приходит посмотреть на нее ранним вечером.

Картина написана в глубоких тенистых тонах - уголь, мерло и гранат. Фигура чудовищна: сверкающие крылья, похожие на крылья летучей мыши, и толстый чешуйчатый мускулистый хвост. Но его лицо прекрасно - темный ангел, падший от благодати.

Коул долго стоит перед холстом, на его губах играет намек на улыбку.

— Ну что? — говорю я, не в силах больше терпеть. — Что скажешь?

— Кьяроскуро - это мастерство, — говорит он. — Это напоминает мне Караваджо.

— Юдифь, обезглавливающая Олоферна, - одна из моих любимых картин, — говорю я, стараясь скрыть, как меня радует его комплимент.

— Мне больше нравится «Давид с головой Голиафа», — говорит он.

— Ты ведь знаешь, что это автопортрет, не так ли? — говорю я ему. — Караваджо использовал свое собственное лицо в качестве модели для отрубленной головы Голиафа.

— Да. А его любовник был моделью для Давида.

— Может, они в то время ссорились, — смеюсь я.

Коул смотрит на меня темным, твердым взглядом. — Или он знал, что любовь опасна по своей природе.

Я смешиваю на палитре белый и дробную порцию черного. — Ты действительно так думаешь?

— Все эмоции опасны. Особенно когда они связаны с другими людьми.

Я макаю кисть в свежую краску, не глядя на него. Мое сердце и так быстро бьется, а смотреть на лицо Коула и одновременно строить связные предложения просто невозможно.

— Ты всегда был таким? — говорю я.

— Каким?

Он знает, что я имею в виду, но заставляет меня произнести это вслух. Он знает, что не может обмануть меня так же легко, как других людей, и это его раздражает.

Он хочет точно знать, что я могу видеть, а что нет. Наверное, чтобы научиться обманывать меня лучше.

— Холодный, — говорю я. — Расчетливый. Равнодушный.

Теперь я смотрю на него, потому что хочу увидеть, признает ли он это.

— Да, — говорит он, не моргая, не стыдясь. — Я всегда был таким.

Я мажу краску на хвосте моего демона, подчеркивая чешуйки. Я чувствую, как Коул вышагивает позади меня, хотя на самом деле не слышу его легких шагов по деревянным доскам. Он тревожно тих. Это нервирует меня, когда я не вижу, где он находится в комнате. Но еще хуже пытаться говорить, когда меня сверлит этот горящий черный взгляд.

— Ты когда-нибудь любил кого-нибудь? — спрашиваю я. — Или ты просто высказал свою теорию?

Я чувствую, как он замирает, обдумывая вопрос.

Это одна из тех вещей, которые мне нравятся в Коуле: он не просто говорит все, что приходит ему в голову. Каждое слово, вылетающее из его рта, обдуманно.

— Я не знаю, — говорит он наконец.

Мне приходится повернуться, потому что этот ответ меня удивляет.

Он засунул руки в карманы своих брюк из тонкой шерсти и смотрит мимо меня в окно, погрузившись в раздумья.

— Я мог бы любить свою мать. Она была важна для меня. Я хотел быть рядом с ней все время. Я приходил в ее комнату утром, когда она еще спала, и сворачивался калачиком на краю ее кровати, как собака. Мне нравился запах ее духов на одеялах и на одежде, висевшей в шкафу. Мне нравилось, как звучал ее голос и как она смеялась. Но она умерла, когда мне было четыре года. Так что я не знаю, изменилось ли бы это с возрастом. Дети всегда привязаны к своим матерям.

У меня в животе появляется тошнотворное чувство, которое всегда сопровождает разговоры о матерях. Как будто хвост демона застрял у меня в кишках.

— Ты любила свою мать, — говорит Коул, читая мои мысли. — Даже несмотря на то, что она была дерьмовым родителем.

— Да, любила, — с горечью говорю я. — Вот что самое поганое. Я хотела произвести на нее впечатление. Я хотела сделать ее счастливой.

— Любовь к кому-то дает ему власть над тобой, — говорит Коул.

Когда мы так разговариваем, мне кажется, что он действительно дьявол, и мы боремся за мою душу. Все, во что он верит, настолько противоположно мне. И при этом он может быть ужасно убедительным...

Я ненавижу, что моя мать имела надо мной власть. Ненавижу, что она все еще имеет.

— Она дрессировала меня с самого детства, — говорю я. — Она всегда была жертвой, во всем плохом, что случалось в ее жизни, был виноват кто-то другой - особенно я. И больше всего меня злит то, что это чертовски работало - я до сих пор чувствую себя виноватой. Каждый раз, когда я игнорирую ее электронную почту или блокирую ее звонки, я чувствую себя виноватой. Рационально я понимаю, что она хуже всех и я ничем ей не обязана. Но эмоции все равно остаются, потому что она натравила меня на них, как крысу, ищущую гранулы. Она давила на меня, манипулировала мной и издевалась надо мной каждый день моей жизни, пока я не отстранилась от нее.

— Расстояние не имеет смысла, когда она все еще живет в твоей голове, — говорит Коул.

— Да, — признаю я. — Она вырыла во мне траншеи. Я все жду, когда это пройдет, но этого не происходит. Потому что шрамы не заживают - они остаются навсегда.

Безрассудно я провожу кистью по черному, добавляя клубящийся дым, поднимающийся из нижней части холста.

— Я чертовски ее ненавижу, — шиплю я.

Я никогда не говорила этого вслух. Обычно я вообще о ней не говорю.

— Она - извращение природы, — говорит Коул своим спокойным, рассудительным тоном. — Матери должны быть заботливыми. Они должны защищать своих детей. Жертвовать ради них. А она совсем не мать.

Я поворачиваюсь, раздраженная тем, что он снова втянул меня в обсуждение этой темы.

— А как насчет отцов? — требую я. — Какими они должны быть?

Я уже прекрасно знаю, что Коул ненавидит своего отца. Несмотря на то, что Магнус Блэквелл мертв уже десять лет. И на то, что он был Томасом Уэйном этого города - его имя носит дюжина зданий, включая крыло МоМА.

— Отцы должны учить и защищать, — говорит Коул.

— А твой?

— Он сделал одну из этих вещей.

Когда Коул злится, его губы бледнеют, а челюсть сжимается, заостряя черты лица, и он едва ли похож на человека.

Он пугает меня.

И все же этот ужас усиливается с каждым мгновением в его присутствии. Я чувствую его запах, горячий и возбуждающий. Я вижу вены, бегущие по его предплечьям, и даже ощущаю пульсацию бьющейся крови.

Я хочу поцеловать его снова.

Это ужасная идея, но я чертовски хочу этого.

К сожалению, мне нужно собираться на работу.

Я начинаю собирать свои кисти и краски.

— Куда ты идешь? — требует Коул.

— В Zam Zam.

— Тебе нужно бросить эту работу. Ты художница, а не бармен.

— Сейчас я и то, и другое. Мне нужны деньги.

Коул хмурится. Думаю, его раздражает, что я бедная. Или то, что ему нравится кто-то бедный. Если предположить, что я ему вообще нравлюсь - одержимость это не то же самое, что привязанность.

— Я провожу тебя до работы, — говорит он.

Я качаю головой и смеюсь. — Я живу в этом городе двадцать шесть лет, и я прошла каждый дюйм его пешком. В одиночку.

— Мне плевать, что ты делала до того, как встретила меня. Теперь все по-другому.

— Почему?

Он не отвечает. Он просто берет свой пиджак с крючка у двери и молча ждет меня.

Я мою кисти и руки, затем натягиваю свою потрепанную кожаную куртку. Я купила ее на блошином рынке в Фишерманс-Уорф, и она выглядит так, будто ее предыдущего владельца загрызли бешеные собаки.

— Эта куртка отвратительна, — говорит Коул.

— О, заткнись, — говорю я. — Ты испорчен.

— Если бы мы встречались, мне пришлось бы купить тебе совершенно новый гардероба.

— И именно поэтому мы никогда не будем встречаться.

Я не знаю, говорит ли Коул серьезно.

Я знаю, что это точно так. Я хочу трахаться с ним, а не встречаться.

Я не могу представить себя его девушкой. Он только что сказал мне, что не поддерживает концепцию любви. Как там говорится? Когда люди показывают тебе, кто они... верь им.

Не обращайте внимания на мои затянувшиеся подозрения, что он может быть убийцей.

В сложившихся обстоятельствах кажется безумием, что я вообще с ним разговариваю. Но такова человеческая природа - верить в лучшее, а не в худшее. Позволять убеждать себя. Поддаться соблазну.

Мой мозг говорит мне, что он опасен. Тело подсказывает, что нужно подойти к нему ближе, посмотреть в глаза, обнять за шею...

— Пойдем, — говорю я, шагая вперед, чтобы он не видел, как я краснею. — Я не хочу опоздать.

Коул не возражает против того, чтобы идти позади меня. Иногда я думаю, не преследует ли он меня и не следит ли за мной. Ночь темная и туманная, и я рада, что он все-таки со мной.

Это чувство не покидает меня, когда он садится за столик в Zam Zam и заказывает выпивку. Он сидит напротив меня, потягивает джин с тоником и смотрит, как я расставляю бар.

Если бы любой другой мужчина вел себя подобным образом - появлялся без предупреждения, следовал за мной на работу, - это привело бы меня в ярость.

Меня не тошнит от Коула, как от других людей. На самом деле, если он не приходит в студию каждый день, чтобы проверить, как я пишу, я чувствую странную пустоту, и работа идет не так хорошо.

Знание того, что он рядом, успокаивает.

Вскоре я теряю его из виду. Сегодня субботний вечер, и Zam Zam заполнен программистами, маркетологами и студентами. В зале только стоячие места, люди выстроились в шесть рядов у бара и кричат мне, чтобы я принесла напитки.

Мне нравится работать барменом. Я впадаю в состояние потока, когда мое тело движется быстрее, чем мозг, и чувствую себя роботом, специально созданным для этой цели. Иногда я как Том Круз в фильме «Коктейль» переворачиваю бутылки и наливаю сразу целую линию шотов, потому что это весело и приносит мне дополнительные чаевые.

Воздух становится густым и влажным. Я потею. Я затягиваю волосы в хвост и снимаю свитер. Я мельком вижу Коула, глаза которого сужаются при виде моего облегающего топика, прежде чем его поглощает очередная толпа клиентов.

Группа парней лет двадцати с небольшим в конце бара постоянно выкрикивает просьбы о новых порциях. Судя по одинаковым рубашкам-поло и их необычайно скучному разговору, я предполагаю, что они работают в какой-то биотехнологической фирме.

Я приношу им еще одну порцию «Б-52».

— Эй, — говорит один из них, хватая меня за руку. — Можешь сделать минет?

Его друзья захихикали.

— А как насчет скользкого соска? — говорит его приятель.

Они не первые гении, которые поняли, что у некоторых снимков грязные названия.

— Ты действительно хочешь чего-нибудь из этого? — говорю я.

Еще дюжина людей кричит мне вслед по всему бару, и у меня совсем нет времени на глупые шутки.

— Куда ты спешишь? — спрашивает первый парень. — Мы же даем тебе чаевые, не так ли?

Он бросает в меня горсть скомканных купюр, в основном единицы. Половина купюр попадает в мой ледяной колодец, что меня очень злит, потому что деньги - это грязь, и мне придется выбросить этот лед и наполнить колодец свежим.

— Спасибо, — говорю я, утяжеляя это слово примерно десятью фунтами сарказма.

— Пошла ты, сука, — усмехается второй парень.

Я смотрю на него сверху вниз. — Нет. Я не занимаюсь благотворительностью.

Ему требуется секунда, чтобы понять это, но вопли его друзей подсказывают ему, что это определенно оскорбление.

Я уже отвернулась, поэтому не слышу, что он кричит мне в ответ.

Я бросаю лед и бегу в подсобку, чтобы взять свежую порцию. Надеюсь, к тому времени, как я вернусь, эти идиоты найдут себе другое место для скопления. К сожалению, когда я возвращаюсь, пыхтя и потея под тяжестью корзины со льдом, они все еще сгрудились на том же месте. Мистер Синяя Рубашка Поло злобно смотрит на меня.

Я высыпаю лед в колодец, не обращая на него внимания. Затем я поворачиваюсь, чтобы поставить пустой контейнер.

Как только я нагибаюсь, я чувствую резкий шлепок по заднице. Я разворачиваюсь и застаю Синяя Рубашку на вершине барной стойки.

Я уже собираюсь позвать Тони, нашего вышибалу, но Коул оказывается быстрее. Я едва успеваю открыть рот, как он появляется за спиной Синей Рубашки, словно бледный мрачный жнец. Он не хватает парня за плечо и даже не предупреждает. Быстрее, чем я успеваю моргнуть, он выхватывает ближайшую бутылку пива и разбивает ее о череп Синей Рубашки.

Синяя Рубашка вздрагивает, его глаза закатываются назад в голову. Он падает, ударившись головой о барную стойку.

Его друг, тот, что бросил в меня деньги, издал придушенный вопль. Он бросается на Коула, не понимая, что Коул все еще держит горлышко разбитой бутылки.

Коул бьет его по лицу, рассекая щеку от уха до челюсти. Кровь брызжет на дубовую стойку бара и попадает на мой свежий лед.

Остальные рубашки-поло смотрят на Коула, не желая вступать в драку.

Я тоже смотрю в шоке.

Нас ошеломляет не только жестокость. Но и жуткая скорость, с которой Коул двигается, и холодное безразличие на его лице. Я знаю, что он зол, потому что знаю, как выглядит, когда его что-то выводит из себя. Для любого другого человека он может быть просто статуей, если бы не все эмоции, которые он демонстрирует.

Он стоит лицом к остальным мужчинам, все еще держа в руках гладкое горлышко бутылки, ее сверкающие точки злобно острые и темно-мокрые.

— Ну же, — тихо говорит он. — Где вся твоя храбрость, которой ты обладал пять минут назад? Или ты все это время был трусом?

На этот раз я быстрее, чем парни. Я перепрыгиваю через барную стойку и хватаю Коула за руку.

— Пошли! — кричу я, дергая его за руку. — Ты должен выбраться отсюда.

Его тело жесткое, как сталь. Он все еще смотрит на других мужчин, осмеливаясь сделать шаг к нему.

— ДАВАЙ! — кричу я, оттаскивая его.

Я тащу его на улицу, в густой туман, а затем несколько кварталов по улице, ожидая, что в любую минуту услышу звук сирен.

— О чем ты думал? — кричу я, когда наконец перевожу дыхание. — Ты мог убить того парня!

— Надеюсь, что так и было, — говорит Коул.

Я поворачиваюсь и смотрю на него, задыхаясь в разреженном влажном воздухе.

— Ты не можешь так говорить.

— Абсолютно точно. Он не уважал тебя. Наложил на тебя руки. Я бы убил его за гораздо меньшее.

Я не могу поверить, насколько он сейчас спокоен. Кровь на его руках выглядит черной, как смола, на затененной улице. Он все еще держит горлышко разбитой бутылки пива. Держит ее в пальцах так, как я держала бы кисточку. Как будто это инструмент его ремесла. Инструмент его искусства.

Коул замечает, что я смотрю. Он отбрасывает разбитую бутылку в сторону, позволяя ей разбиться в водостоке с высоким музыкальным звуком.

— Почему? — тихо спрашиваю я. — Почему тебя волнует, как какой-то парень в баре ведет себя со мной?

— Я же говорил тебе, — говорит он, шагая ко мне вплотную, как всегда, так что я вынуждена поднять на него глаза. Сердце стучит в ушах так громко, что я едва могу разобрать его слова. — Я приобрел тебя, Мара, как картину, как скульптуру. Любой, кто попытается повредить то, что принадлежит мне, столкнется с последствиями.

— Я для тебя предмет?

— Ты ценна.

Это не ответ. Не совсем.

— Мне не нужна твоя защита, — говорю я ему. — Я каждый день сталкиваюсь с такими парнями на работе.

— Уже нет, — говорит Коул. — Полагаю, ты уволена.

Мои щеки пылают от ярости. Ему плевать на то, что из-за него я потеряла работу, - с чего бы это? Не ему же платить по счетам.

— Мне нужна была эта работа!

— Нет, не нужна, — беззаботно говорит он. — Бетси Восс только что продала твою картину за двадцать две тысячи долларов.

Я смотрю на него с открытым ртом. — Ты шутишь?

Коул тонко улыбается. — Ты достаточно хорошо знаешь меня, чтобы не предполагать подобное

Это правда. Коул лишен чувства юмора. Что, как ни парадоксально, делает его комментарий своего рода шуткой.

— Когда ты узнал?

— Она написала мне час назад.

У меня легкое головокружение. Переход от ужаса к восторгу настолько силен, что я думаю, что меня может стошнить. У меня никогда в жизни не было двадцати тысяч на банковском счету. Я никогда не переступала порог четырехзначной цифры.

— Коул… — вздыхаю я. — Спасибо.

Я прекрасно понимаю, что картина продалась благодаря Коулу. Потому что он привлек Бетси Восс в качестве моего брокера. Потому что он рассказывал обо мне всем, кого мы встречали. Картина хороша, но в мире искусства кто-то должен сказать об этом вслух. Коул толкнул первое домино, и остальные упали по очереди.

Он торжествующе улыбается. — Я не поддержу хромую лошадь.

Я не могу не ухмыльнуться ему в ответ. — Сначала я скульптура, теперь я лошадь?

Он поднимает одну черную бровь.— Кем ты хочешь стать?

— Я хочу быть талантливой. Могущественной. Уважаемой. Успешной. Я хочу быть похожей на тебя.

— Правда? — тихо говорит он. — Правда?

— Разве не этого ты хочешь? — спрашиваю я его. — Ты сказал, что будешь моим наставником. Ты сделаешь меня по своему образу и подобию.

Коул молчит, как будто никогда не задумывался о том, что это может означать.

Наконец он говорит, — Гильдия художников устраивает вечеринку в честь Хэллоуина в следующую субботу. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Не в силах удержаться, чтобы не поддразнить его, я говорю, — Это звучит подозрительно похоже на свидание...

— Это не так. У тебя есть костюм?

— Да. Я делала его вместе с Эрин.

— И что это?

— Медуза.

Коул кивает. Ему нравится.

— А ты кем будешь? — спрашиваю я.

— Увидишь в субботу.

Наблюдая за Марой, я почти не обращал внимания на свою работу.

Маркус Йорк звонит мне, чтобы «напомнить» о необходимости представить мой проект скульптуры в парке Корона-Хайтс.

— Аластор Шоу прислал мне свои ранние эскизы, — говорит Йорк, пытаясь разжечь мой соревновательный огонь. — Они были довольно впечатляющими... но я уверен, что у тебя в мозгу зреет что-то еще лучше.

На самом деле, нет.

Мне не безразличен этот проект. Это будет самая большая работа, которую я когда-либо делал, и это заставляет мой разум работать с умом. Однако это та скульптура, которую я не смогу построить в одиночку. Я не уверен, насколько мне понравится проектировать то, что я не смогу изготовить сам.

Меня всегда интересовали машины. Придумать, как создать скульптуру, которую я вижу в своем воображении, - это уже половина удовольствия. Я создал больше машин на заказ, чем произведений искусства. Моя студия полна моих собственных изобретений.

Машины сложны, но если их правильно собрать, они работают точно так, как задумано. Они гораздо более полезные помощники, чем те, которых я мог бы нанять в Гильдии художников.

И в отличие от человеческих помощников, я не против делить с ними пространство.

Мара намекает, что хочет прийти ко мне в студию.

Я склоняюсь к тому, чтобы разрешить ей. Мне было бы любопытно узнать ее мнение о нескольких незаконченных работах, которые так и не обрели форму.

Я еще никому их не показывал. На самом деле, мне не хотелось бы признаваться, что у меня есть незаконченные работы - скульптуры, которые я не могу довести до ума. Я делал и переделывал их несколько раз, но так и не нашел удовлетворения в их окончательной форме.

Мара видит те же недостатки, что и я. У нее есть то неопределенное чувство равновесия, когда она может сказать, что что-то не так.

Она увидит, что с ними не так. И, возможно, она знает, как их исправить.

Мысль о том, чтобы привести сюда Мару, придает мне стимул. Я сбрасываю все пыльные чехлы с механизмов, смазываю, подтягиваю и полирую все детали, которые в этом нуждаются.

Мое рабочее место всегда чистое, но я убираю его снова, подметая широкие деревянные доски старой шоколадной фабрики, расчищая пространство в центре комнаты, как будто собираюсь начать новый проект.

Вы все еще чувствуете томительный аромат какао от крошечных орешков, упавших между досками. В теплые дни горьковатый, маслянистый аромат смешивается с опилками и сталью, создавая один из моих любимых парфюмов.

Мара бы это заметила. Она чувствительна к запахам. Она наверняка смогла бы выделить отдельные элементы и назвать каждый из них. Мне даже не пришлось бы говорить ей, что когда-то здесь была шоколадная фабрика, - она бы и так знала.

Я представляю ее стоящей здесь, в рассеянном свете, пронизанном тенями от оконных переплетов. Представляю, как сверкающие пылинки оседают среди веснушек на ее щеках. Как она будет стараться казаться спокойной и уравновешенной, при этом подпрыгивая на носочках. Она подносит пальцы ко рту, желая укусить край ногтя, а затем быстро опускает руку, потому что знает, что это меня выводит из себя.

Я представляю, как ее теплый, перечный аромат смешивается с запахом шоколада.

Во рту появляется слюна.

Я перетаскиваю плоский чертежный стол в центр помещения и представляю, как Мара лежит на нем. Руки и ноги раскинуты. На ее обнаженное тело направлен свет прожектора.

Я представляю ее привязанной, как я закрепляю любой предмет, прежде чем приступить к работе над ним.

Какое оборудование мне понадобится для этого проекта?

То, что у меня есть, не подойдет.

Для Мары нет обычных дрелей, пил или шлифовальных машинок.

Нет, ей нужно что-то особенное. Что-то на заказ. Что-то, созданное специально для нее...

В ночь вечеринки мы с Эрин нанесли последние штрихи на наши костюмы.

Эрин будет Ядовитым Плющом, поэтому она пришила сотни крошечных искусственных листьев к потрясающему комбинезону в стиле диско. За многие годы она нарядилась практически во всех известных рыжих женщин в истории: Люсиль Болл, Джессика Рэббит, Ариэль, Вильма Флинстоун... Думаю, больше всего мне нравится Джоан из «Безумцев», потому что только у Эрин есть изгибы, чтобы по-настоящему воплотить этот образ.

Я вручную раскрашивала крошечных зеленых змеек из глины для лепки, чтобы создать головной убор Медузы. Возможно, это не самое продуктивное использование моего времени, но я чертовски люблю Хэллоуин, и я больше не настолько безденежна, чтобы не выделить несколько часов на глупый проект.

Когда я наконец закончила, я потратила еще два часа на макияж. Я использую дымчатые оливковые тени для век и контурирую лицо тем же оттенком, а губы крашу в глубокий изумрудно-зеленый цвет. Чулок в сеточку - идеальный трафарет для создания чешуйчатого узора вокруг линии роста волос.

После того как я добавила змеиный головной убор и платье цвета морской волны, я чувствую себя чертовски хорошо.

Эрин качает головой. — Ты выглядишь пугающе.

— Да, в этом-то и дело.

— Помнишь сцену из «Дрянных девчонок», где Кэди приходит на вечеринку в костюме невесты Франкенштейна с огромными зубами, потому что не знает, что Хэллоуин должен быть сексуальным? Сейчас это ты. Ты - Кэди.

Я насмехаюсь над ней. — Все не так уж плохо. Кроме того, неважно, что я надену, я никогда не буду похожа на тебя в этом комбинезоне. . .

Эрин ухмыляется. — Когда бог раздавал сиськи, я три раза вставала в очередь.

Я смеюсь. — Видимо, я проспала и все пропустила.

Эрин также получила приглашение на вечеринку через Джейми Видерстрома, художника-инсталлятора, с которым она познакомилась в New Voices.

— Это что, твое третье свидание? — спрашиваю я. — Все довольно серьезно...

Эрин пожимает плечами.

— Это на два больше, чем обычно. Я люблю трахаться заранее, потому что не хочу тратить свое время, если между нами нет химии. Но я не знаю, может, я даю парням неправильное представление, будто это все, чего я хочу.

— Не спрашивай меня. У меня никогда в жизни не было настоящего парня.

— Джош не в курсе?

— Да, я не видела его с тех пор, как бросила в ресторане.

Эрин сделала небольшую паузу, прежде чем спросит, — А как насчет Коула?

Она старалась не расспрашивать меня о Коуле Блэквелле, потому что знала, что меня раздражает, когда это делают остальные мои соседи по комнате. В ответ на ее необычную сдержанность я чувствую, что должна рассказать ей о себе.

— Я не пытаюсь скрытничать, — говорю я ей. — Честно говоря, я понятия не имею, как описать наши отношения. Он помог мне больше, чем кто-либо другой. Но он также не в себе - половина наших разговоров сводится к спорам, и у нас было несколько довольно безумных конфликтов.

Я уже рассказала ей, как меня уволили из «Zam Zam», так что она знает, что я говорю не о банальных ссорах.

— К тому же..... — Я вздрогнула. — Коул ненормальный. Иногда мне кажется, что я для него просто трофей, как будто он хочет повесить меня на свою стену.

— Он художник. — Эрин пожимает плечами, не обращая внимания. — Мы все чертовски странные.

— Не настолько.

— И ты до сих пор не трахнулась с ним?

— Нет. Это сложно - я не хочу терять его как наставника.

Это не единственная причина сложности, но ее легче всего объяснить.

— Не знаю, где ты берешь силу воли. Я бы встала на колени, как только мы остались бы вдвоем в комнате. Он такой чертовски сексуальный, ему плевать на все и на всех… — Эрин смеется. — Может, поэтому я никогда не найду любовь. Покажи мне филантропа, учителя и полного дегенерата, и я каждый раз буду выбирать того, кто украдет мою сумочку. Кстати, я так и не нашла свое удостоверение личности. Клянусь, его кто-то взял.

Я не очень-то слушаю Эрин - я застряла на ее втором предложении, вспоминая, как я упала на колени перед Коулом, что привело к самому унизительному моменту в моей жизни.

Я вернула его, потом он вернул меня... и теперь я почти не знаю, в каком положении мы находимся.

Что бы ни говорил Коул, поход на эту вечеринку действительно похож на свидание. Это не похоже на «New Voices». Вечеринка в честь Хэллоуина в Гильдии художников - это сплошное веселье. На ней происходит больше случайных связей, чем на обычном съезде свингеров.

На мой телефон приходит сообщение от Коула:

Шоу знает.

Вид триумфа на его лице был невыносим.

Он и понятия не имел, что она еще жива.

Последние несколько недель он был в бешенстве, не обращая внимания ни на меня, ни на свою работу, ни на наших общих знакомых, ни на что другое, что должно было бы его насторожить.

Вот что происходит, когда он впадает в безумие: он исчезает из мира искусства, пока не пройдет безумие. Пока он не будет готов снова вести себя здраво.

Он убил двух девушек. Значит, впереди еще одна.

Он никогда не насытится, пока не убьет третью. Тогда он затихает - иногда на несколько месяцев.

Это его цикл. Я наблюдал, как это происходит.

Он предсказуем. Боюсь, я могу точно предсказать, что он сделает в следующий раз:

Он попытается взять Мару в качестве своего последнего убийства.

Ему понравится симметрия - ведь это он подарил ее мне, а он может забрать ее.

Возможно, он сделает это, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Чтобы проверить, сможет ли он по-настоящему заставить меня сорваться.

Я не знаю, как, черт возьми, остановить это. Даже я не могу следить за Марой каждую минуту, каждый час. Если Шоу решил охотиться на нее, как, черт возьми, я могу обеспечить ее безопасность?

Особенно когда она безрассудна и упряма, решительно настроена на то, чтобы покончить с собой. Я видел, как она смотрит в глаза, когда я приказывал держаться подальше от Шоу, и это только подтолкнуло ее к тому, чтобы бросить мне вызов.

Поэтому я специально напугал ее.

Она думает, что не боится монстров? Я покажу ей гребаного демона из ада.

И это сработало. Она не пришла в студию ни вчера, ни сегодня. Я знаю, как ей должно быть страшно, если она сидит дома, когда ей так хочется работать над картиной.

Она дома, но не совсем одна. Я наблюдаю за ней прямо сейчас через телескоп. Наблюдаю, как она лежит в постели и читает.

Она закончила «Дракулу». Сейчас она начала «Сад бабочек». Я не знаком с этой книгой, но если она заинтересовала Мару, я хочу ее прочитать. Я хочу знать все, что творится у нее в голове.

Я постоянно слежу за ней. Этого будет недостаточно.

Аластор так просто не сдастся.

Я могу убить его.

Эта возможность всегда стояла между нами.

Он слишком много знает обо мне, а я - о нем.

Я уже много раз испытывал искушение сделать это.

Я почти выполнил его просьбу после того, как он подбросил Мару на мою свалку. Я должен был сделать это тогда.

Я не боюсь Шоу. Но я поставил себя в невыгодное положение: не только я против него. Я должен защищать и Мару - если хочу сохранить ее в безопасности для себя, для собственного использования.

Я раскис. Слишком много работы.

Именно поэтому я всегда избегал подобных связей. Мара усложняет мою жизнь сотней разных способов.

И все же я пренебрегаю своей работой, чтобы наблюдать за ней.

Это затягивает. Всепоглощающе. Когда я не рядом с ней, когда я не вижу ее, это оказывает на меня буквально физическое воздействие. Мои мышцы дергаются, как будто я выпил слишком много кофеина. Жажда нарастает и нарастает, пока я не могу думать ни о чем другом. Я теряю всю свою способность концентрироваться, потому что мои мысли уносятся за ней.

Наблюдение за ней вызывает обратный эффект. Наркотик проходит по моим венам, и я успокаиваюсь, расслабляюсь, снова становлюсь целеустремленным.

Проходит несколько часов. Уже поздно - за полночь. Мне пора идти домой и спать в своей постели.

Но я остаюсь из-за ноющего чувства, что она не в безопасности, даже не спит в своей комнате.

Шоу собирается что-то сделать, я знаю это. Он видел нас вместе на вечеринке и теперь собирается предпринять какие-то действия, оставить какой-то знак, чтобы дать мне понять, что я ни на секунду его не обманул.

Он, должно быть, сейчас на седьмом небе от счастья. Его план сработал лучше, чем он мог мечтать.

Все, чего он хотел, - это заманить меня в убийство Мары. Он и представить себе не мог, что я могу привязаться к ней.

И, как бы трудно мне ни было это признать... именно это я и сделал. Я зациклился на ней. Даже одержим ею.

Что дает Шоу всю власть, какую он только может пожелать, и даже больше. Я привязался к чему-то хрупкому, к чему-то, что невозможно удержать под контролем.

Это изматывает. Такой уровень сосредоточенности истощает.

Кроме того, я начинаю понимать, что в Маре меня привлекает контакт, который я получаю, когда нахожусь рядом с ней. Она чувствует вещи так сильно, что это заставляет меня чувствовать их тоже.

Я не могу контролировать этот эффект. Я не могу выбирать, что чувствовать, а что нет, больше не могу. Мара заражает меня против моей воли.

Сейчас она так хочет спать, что едва может держать глаза открытыми. Ее голова то и дело кивает вперед, а затем снова поднимается, пока она сидит, откинувшись на подушки в своей кровати, и пытается пролистать еще несколько страниц своей книги в мягкой обложке.

Наблюдая за трепетом ее ресниц и медленным покачиванием головы, я тоже хочу спать. Я прислоняюсь к подоконнику. И уже почти задремал...

Пока под деревьями за домом Мары не появляется тень.

Я резко поднимаюсь, прижимаю глаз к телескопу и поворачиваю линзу, чтобы смотреть вниз, а не по сторонам.

Я лишь мельком вижу фигуру, исчезающую за домом, но знаю, что это Шоу. Только он обладает такой крупной фигурой, такой тяжелой поступью.

И только он мог затаиться на ее улице и заглядывать в ее окно.

Я отодвигаю телескоп и засовываю руки в пальто.

Мне не нравится играть в оборону.

Я лучше буду охотиться, чем ждать.

Шоу подвергает себя опасности, выходя ночью один.

У меня с собой нож и гаррота.

Я могу покончить с этим прямо сейчас.

Я спускаюсь по лестнице георгианского дома в темноте, оставив все огни выключенными. Я проскальзываю в парадную дверь и закрываю ее за собой, тихонько щелкнув замком.

На дальнем конце улицы за углом стоит громадный Шоу.

Я слежу за ним на расстоянии, зная, что мне придется преследовать его с большей осторожностью, чем обычно. Шоу может быть импульсивным, но он не глуп.

Шоу нравится думать, что мы с ним одного вида - львы, охотящиеся на газелей.

Он - животное, но я не гребаный лев.

Я - это я. Я сам. Единственный, кто похож на меня.

Единственное, что нас объединяет, - это то, что мы оба хищники. А у всех хищников есть общие черты. Наши чувства обострены. Мы физически сильны. Мы убиваем и поглощаем.

Будет трудно проследить за ним незаметно. Подкрасться к нему. Свалить его, не получив серьезных травм или смерти. Мне не выгодно убивать Шоу, если я истеку кровью прямо рядом с ним.

Поэтому я следую за ним с должным уровнем уважения.

Шоу идет быстрым шагом, голова опущена, руки в карманах. Он одет в темный свитер, капюшон поднят, как будто вышел на ночную пробежку. На самом деле он скрывает свои самые запоминающиеся черты, включая волосы, выцветшие на солнце.

Он плетётся, пересекая несколько улиц, пробираясь через переулки, в какой-то момент перепрыгивая через ограждение из цепей. Я не могу понять, то ли это его обычный способ передвижения, самый прямой путь, куда бы он ни направлялся, то ли он подозревает, что я слежу за ним.

Я знаю, что на самом деле он меня не видел, но он специально пришел к дому Мары. Он прекрасно знает, что я мог наблюдать за ним.

Он может заманить меня куда-нибудь прямо сейчас.

Вопрос в том... хочу ли я быть заманенным?

Многие женщины думали, что заманивают Шоу в ловушку, когда флиртовали с ним, когда заманивали его в свои квартиры. В итоге они оказывались обезглавленными на пляже.

Хищник и добыча, охотник и преследуемый... Не всегда очевидно, кто из них кто.

Пыхтящая гадюка высовывает язык, имитируя движения насекомого. Жаба, которая считает, что охотится, вскоре становится обедом змеи.

Эта интуиция укрепляется по мере того, как Шоу ведет меня в более мрачную часть района Миссии - туда, где каждое окно закрыто железными решетками и заколоченной фанерой, где граффити покрывают не только стены, но и дверные проемы и навесы. Где половина зданий кажется вечно строящимися, подпертыми строительными лесами, под сенью которых собираются сквоттеры и промышляют мелкие наркоторговцы.

Я не боюсь ходить по таким районам. Преступники знают, кого можно ограбить, а кого следует избегать любой ценой. Только молодые и глупые могут подойти к мужчине с внушительной фигурой Шоу.

Я же - нечто совсем иное: темная фигура, отталкивающая даже любопытный взгляд. Я скольжу по ним, как смерть, как голод, как чума среди них.

Шоу останавливается у ветхого здания, одного из нескольких, стоящих в ряд. Возможно, когда-то это были квартиры, но теперь все они заброшены, а их двери заперты на цепь.

Оглянувшись по сторонам, Шоу достает из кармана ключ, открывает навесной замок и проскальзывает в дверь.

Я замираю на противоположном углу, обдумывая варианты.

Возможно, он ждет меня внутри. Надеется напасть на меня в этом уединенном месте.

Если таков его план, я не против. Я хочу покончить с этим между ним и мной. Я хочу, чтобы все закончилось, так или иначе.

Или же он действительно не знает, что я слежу за ним. В таком случае мне любопытно, что он держит в этом здании.

Это похоже на ловушку. Но и как возможность.

Остаться или уйти? Никогда еще я так не разрывался.

Если я пойду домой, то завтра окажусь там же, где и был, - у дома Мары, терзаемый паранойей о том, когда и где Шоу нападет.

Именно это толкает меня перейти дорогу и последовать за Шоу внутрь разваливающегося дома.

Внутри черно как смоль, так сыро, что слышно, как с верхних уровней капает вода. Лестницы разрушаются, между ними большие щели. В ноздри ударяет запах гниющих досок и застоявшейся мочи. Под ним - безошибочный запах гниения. Возможно, это крысы, сдохшие в стенах. Или что-то еще...

Я стою совершенно неподвижно, прислушиваясь к Шоу.

Все, что я слышу, - это капанье, капанье, капанье воды, а еще дальше - стоны ветра в открытых стропилах.

Я даю глазам настроиться, пока не могу различить достаточно деталей, чтобы идти, не спотыкаясь о груды старых строительных материалов и кучи растрепанного брезента и старых одеял, на которых спали наркоманы.

Шоу находится не на главном уровне. Это значит, что мне придется подниматься по лестнице.

Я поднимаюсь медленно, стараясь не сбить ни одного камешка. Любой звук будет отдаваться эхом в этом пустынном пространстве.

Я не боюсь. Но я осознаю, что могу идти к своей или его смерти. Следующие несколько минут могут стать самыми важными в моей жизни.

Я вижу свет в начале лестницы - тусклый и слегка фиолетовый.

Это убеждает меня в том, что Шоу устроил ловушку. Он имитирует свет на вечеринке в честь Хэллоуина. Дразнит меня ссылками на Мару.

И все же я продолжаю карабкаться. Я привержен этому курсу. Мы оба намерены довести дело до конца.

Я вхожу в помещение на вершине лестницы. Это одна огромная открытая пещера, все стены которой разрушены.

В центре я вижу фигуру, подвешенную в пространстве.

Это не Шоу.

Это девушка, подвешенная в воздухе, как насекомое в паутине. Ее руки и ноги вытянуты, стянуты до предела. Даже ее длинные волосы были связаны на концах и стянуты вокруг головы в темный венчик.

Она была жива, когда он завязывал ее в паутину, - это видно по рубцам на запястьях и лодыжках, где она дергалась и боролась. Она даже вырвала часть своих волос.

Но теперь она мертва. Шоу перерезал ей запястья и горло, позволив истечь кровью. Темная кровь лежит в блестящей луже под ней, как дыра в полу.

Поскольку Шоу никогда не отличался хитростью, он сплел змей в своей паутине. Настоящие змеи, такие же мертвые, как и девушка. Он обвил несколько змей вокруг ее конечностей, засунул их в рану на горле и даже запутал в волосах.

Посыл ясен.

Непонятно только, куда подевался Шоу. Должно быть, он ушел другим путем...

Не успеваю я начать поиски, как меня сотрясает звук, который я хотел услышать в последнюю очередь: треск полицейской рации.

Черт.

Черт, черт, черт!

Слишком поздно спускаться по лестнице - они уже внутри здания. Я слышу, как они снуют туда-сюда, стараясь вести себя тихо, но терпя неудачу, потому что копы чертовски плохо держатся в засаде.

Их вызвал Шоу. Он заманил меня в ловушку своим последним убийством. И я влез в нее, совершив самую глупую ошибку в своей жизни.

Если я не могу спуститься вниз, есть только один выход.

Сбросив пальто, я наматываю его на руку и бью в окно. Полицейские слышат шум. Они на полной скорости взбегают по лестнице, перекрикивая друг друга.

Я уже вылезаю наружу, вскарабкиваясь по ржавой водосточной трубе, идущей по бокам здания. Металл проеден насквозь, как кружево, крошится под моими руками, болты вырываются, и вся труба отходит от стены. Я едва успеваю ухватиться одной рукой за водосточную трубу, как оказываюсь на открытом воздухе.

Я поднимаюсь на ноги на одной руке, ладони порезаны, и бог знает какая форма столбняка теперь течет в моей крови.

На крыше едва ли лучше. Здесь только ровный бетон, негде спрятаться, нет ни одной дымовой трубы.

Ближайшее здание находится в пятнадцати футах от нас. Промежуток между ними спускается на двенадцать этажей вниз, к голой бетонной аллее. Даже чертова мусорка не ждет внизу, чтобы прервать мое падение.

Пятнадцать футов.

Если бы это было десять, я бы смог перепрыгнуть.

Пятнадцать - опасно.

Следующее здание чуть ниже - это может помочь.

Через разбитое окно я слышу, как полицейские поднимаются в комнату. Обнаруживают тело девушки. Разбегаются, ищут меня.

У меня есть максимум несколько секунд.

Я отступаю к дальнему краю здания, а затем спринтерским бегом устремляюсь к карнизу. Я бегу изо всех сил и так быстро, как только могу, бросаясь в пространство.

Я падаю вперед и вниз, вытянув руки перед собой. Когда ноги подкашиваются, я кувыркаюсь и кувыркаюсь по крыше, заваливаясь на спину.

Не так уж и далеко. Я слышу сирены, с обеих сторон подъезжают полицейские машины. Они будут разбросаны по всему району в считанные мгновения.

Нет времени на стратегию или планирование. Я вскакиваю на ноги и снова бегу к следующему зданию в ряду.

Бежать, бежать, бежать, бежать... ПРЫЖОК!

Третье здание еще ниже, на два этажа.

Я падаю вниз, и моя правая лодыжка подгибается под меня. Она подворачивается, и я слышу ужасный хлопающий звук. Горячая, электрическая боль пронзает ногу.

Заставив себя подняться, я ковыляю к краю здания. Здесь сохранилась пожарная лестница, ведущая с крыши на землю. Используя перила как костыль, я хромаю вниз так быстро, как только могу, проклиная свою лодыжку, проклиная, что поставил себя в это чертовски смешное положение.

Меня перехитрил Шоу... Какое гребаное унижение. Пусть копы избавят меня от страданий.

Упав на землю, я хромаю от тошнотворной боли, подгоняемый чистой яростью, желанием пережить это, чтобы отомстить Шоу, чтобы заставить его заплатить за это.

Это его вина.

Его и Мары.

Дождь хлещет снаружи прачечной, барабаня по крыше.

Поздний воскресный вечер. Почти все, кому нужно было постирать белье, закончили несколько часов назад. Лишь одна загрузка вращается рядом с моей: куча грязно-серых носков, которые, как я полагаю, принадлежат крошечной бабушке-азиатке, спящей на фоне торговых автоматов.

Я бы тоже предпочла не заниматься стиркой, но прошло уже несколько недель с тех пор, как я перестала носить нижнее белье, и я осталась в последней футболке, украшенной графическим принтом Мии Уоллес с окровавленным носом. Джоанна делает футболки для фильмов на стороне. У нее это так хорошо получается, что она, наверное, могла бы позволить себе снять комнату в гораздо более хорошем месте. Я думаю, она остается, потому что боится, что мы сожжем это место без нее. Или, по крайней мере, Генрих сжег бы.

Под футболкой на мне цветочные трусы-боксеры, полосатые хоккейные носки и пара потрепанных шлепанцев. Это не самый лучший мой образ, но сонная бабушка, похоже, не возражает.

Я прислоняюсь к сушилке, наблюдая, как мои темные вещи кружатся вокруг нее. Это движение успокаивает. Еще лучше то, что тепло сушилки проникает в мое тело, расслабляя жесткие мышцы груди, заставляя меня таять на выпуклом стекле.

Я пытаюсь решить, что, черт возьми, делать с Коулом.

Я не могу продолжать избегать его.

Мне не терпится вернуться к рисованию, вернуться в эту великолепную студию, которая действует как творческая кошачья мята, приводя меня в бешенство, как только я переступаю порог дома.

А может, это Коул приводит меня в бешенство.

За год у меня никогда не было столько идей, сколько, кажется, появляется за неделю. Даже во сне я вижу потоки многослойных образов, цвета настолько насыщенные, что их можно съесть, текстуры, которые так и хочется прокатить по коже...

Я точно знаю, что мне нужно сделать, чтобы закончить своего дьявола.

Но чтобы сделать это, мне придется войти в дверь Коула.

Я больше не думаю, что мы играем в игру.

Я разделываю людей с точностью...

Он делает то же, что и я...

Шутки и угрозы? Манипуляции?

Или чистая, неприукрашенная правда?

Коул намекнул, что Аластор Шоу - убийца.

Более чем подразумевал, что и он тоже.

Он делает то же, что и я...

Это кажется невозможным.

Мы говорим о двух самых известных людях в городе. Художники, черт возьми.

Художники-соперники.

А может быть... просто соперники.

Ты была подарена мне...

Я встаю с сушилки, и тепло от кувыркающейся одежды сменяется холодом, который охватывает мою шею.

Двое мужчин. Один тяжелый и грубый. Один стройный, легкий, почти бесшумный. . .

Я судорожно провожу ладонью по извивающемуся шраму на левом запястье. Я чувствую его под большим пальцем, толстый и горячий, как змея.

Я разговаривала с Аластором Шоу в ту ночь, когда меня похитили. Я встретила его на шоу, перед тем как выйти на улицу, чтобы покурить с Фрэнком. Мы проговорили всего минуту, пока нас не прервала Эрин.

Эрин сказала, что трахнулась с ним на лестничной клетке.

Сколько времени это заняло? Достаточно быстро, чтобы он увидел, как я ухожу? Достаточно быстро, чтобы он мог последовать за мной?

Это длилось всего минуту. Но это было приятно...

Кусочки падают на место с ужасающей быстротой.

Он мог схватить меня в квартале от моего дома. Запихнуть в багажник. Связать, завязать глаза, проткнуть, а потом разрезать и бросить на землю умирать...

Нет. Не умирать.

Оставили... как подарок.

Подарок для того, кто придет следом.

Куда Коул отправился той ночью? Что он делал?

Это не имеет значения. Кто-то знал, что он будет там. Они знали, что он найдет меня.

И в чем был смысл? Чего они ждали?

Мое сердце бешено колотится, а равномерное жужжание сушилки, словно кривошип, управляет моим мозгом. Заставляя его продолжать работать. Подталкивая его к неизбежному завершению этих мыслей.

Они ожидали, что Коул прикончит меня.

Это был подарок.

В этом было искушение.

БЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ.

Сигнализация сушилки пищит, заставляя меня вскрикнуть.

Маленькая бабушка-азиатка выскакивает, как из коробки, и суетливо достает свои носки. Она собирает их в пакет с веревкой, затем перекидывает пакет через плечо и направляется к двери, махая мне рукой, когда уходит.

Я машу ей в ответ, чувствуя, что плыву по течению, как будто я часть из множества мусора, который стекает по водосточным трубам снаружи, уносимый дождем.

То, что произошло той ночью, так и не обрело никакого смысла, потому что я была слишком близко к картине. Я могла видеть только отдельные крошечные точки. Стоит сделать шаг назад, и все изображение оказывается в фокусе.

Той ночью в лесу было два психопата: Аластор и Коул.

Аластор привел меня туда.

Коул должен был убить меня.

Но он этого не сделал.

Я, черт возьми, выжила.

А вся последующая возня, мои большие надежды на успех с моим тайным благодетелем Коулом, работающим за кулисами... ... что это было? Просто еще одна их поганая игра?

Я шагаю вверх и вниз по узкому проходу между стиральными и сушильными машинами, слушая, как с обеих сторон грохочет моя одежда.

Все это звучит безумно.

Но это единственное, что имеет смысл. Только это объясняет то, что я видела.

Двух мужчин.

Два психопата.

Я замираю на месте.

Я видела все признаки Коула. То, как он меняет личины по своему желанию. То, как он использует свои деньги и влияние, чтобы манипулировать людьми... включая меня. То, как он не заботится ни о ком и ни о чем.

Это неправда. Иногда ему не все равно. Ему было не все равно, когда он разбил ту модель солнечной батареи.

Я тряхнула головой, раздражаясь на себя.

Ярость - это не то же самое, что «забота».

У меня сдавило грудь, и мне трудно сделать полный вдох.

Я все время думаю о теле девушки, найденном на поле для гольфа. И о других на пляже...

Сколько их уже было? Шесть? Семь?

Чудовище из залива.

Я сказала себе, что это не имеет ко мне никакого отношения. Меня порезали, но не разорвали на части. Не убили.

Теперь я думаю, что так и должно было быть.

Аластор - это Зверь? А Коул?

Или они оба?

Дождь льет сильнее, отдельные капли исчезают в сплошном потоке. Дождь разбивается на улице, поднимая серебристые брызги, которые сверкают, как искры.

Я дошла до конца прохода, где витрина из пластинчатого стекла покрыта старыми, облупившимися наклейками, которые когда-то гласили: «Предоставьте свои вещи, монеты, круглосуточное самообслуживание».

Сквозь эти облупившиеся буквы я вижу фигуру, ожидающую снаружи. Высокая, темная, без зонтика. Неподвижно стоит на тротуаре и смотрит прямо на меня.

High Enough - K.Flay

Я уже знаю, что это Коул.

Он преследует меня всю неделю. Я видела его на улице возле своего дома и в кафе напротив « Sweet Maple». Он знает, что я его видела, и ему все равно. Он не пытался стучать в мою дверь или заставлять меня снова есть с ним поздний завтрак.

Он просто наблюдает. Ждет.

Стоит на страже.

Теперь холодок пробегает от моего затылка по позвоночнику.

Наконец-то я поняла.

Коул не следит за мной. Он следит за Шоу.

Держись от него подальше. Он опасен. Я не шучу.

Слишком темно, чтобы разглядеть лицо Коула, да еще и дождь накрапывает на глаза.

Зато он видит меня. Ярко освещенную, чистую и сухую, в обрамлении этого окна.

Я прижимаю ладонь к стеклу.

Как я могу так бояться кого-то и при этом не могу заставить себя убежать? Я не хочу бежать от Коула. Я хочу стоять на месте, пока он идет ко мне, а потом протянуть руку и коснуться его лица. Я хочу срывать маски, одну за другой, пока не останется ни одной. И тогда, что бы ни скрывалось под ними... Я хочу увидеть это.

Он напугал меня в ночь вечеринки на Хэллоуин. Он сделал это нарочно. Намеренно обнажил клыки, потому что хотел отпугнуть меня от Шоу.

Почему?

Потому что он хочет обезопасить меня.

Как бы безумно это ни звучало, я верю в это.

Коул хочет сохранить меня в безопасности. Именно поэтому он проводит бесчисленные часы, наблюдая за мной, когда в его распоряжении весь город, когда он мог бы заниматься чем угодно другим.

Я возвращаюсь к сушилкам, проверяя оставшееся время.

Двенадцать минут.

Я прислоняюсь к стеклу, глаза закрыты, все мое тело сотрясает громадная промышленная машина. Эти сушилки, наверное, старше меня. Каждая размером с компактный автомобиль. Каждая с мощным двигателем.

Колокольчик над дверью издает нежный звон, когда кто-то входит.

Я прижимаюсь лицом к стеклу, глаза закрыты.

Я слышу, как он подходит ко мне сзади, хотя никто другой не услышал бы этих осторожных, размеренных шагов.

Я даже слышу одинокий звук каждого вдоха и выдоха его легких.

Не оборачиваясь, я говорю, — Привет, Коул.

В стекле я вижу его отражение: мокрые волосы, более черные, чем вороново крыло, прилипли к щекам. Темные глаза смотрят только на меня.

Дождь стекает с подола его пальто на линолеумные плитки.

— Привет, Мара.

Он проносится за мной, прижимая меня к сушилке. Его тело мокрое и холодное, твердые мышцы его груди прижаты к моей спине. На моем животе сушилка качается и гудит, распространяя тепло через меня в Коула.

Он прижимает меня к себе, как мотылька к ветровому стеклу.

Я чувствую, как его сердце колотится о мою лопатку. Я чувствую его горячее дыхание на своей шее.

— Тебе пора перестать прятаться, — шепчет он мне в горло. — Пришло время тебе вернуться домой.

Ужас проникает в меня - тот прилив адреналина, который заставляет кровь бурлить в каждом отдаленном капилляре, пока все мое тело не начинает пульсировать, как барабан. Запах Коула окутывает меня, не смываемый дождем, а только усиливаемый им.

Если Коул такой плохой, то почему он чувствуется так хорошо?

Кто знает, что чувствует кролик, когда ястреб приземляется и прижимает его к земле? Когда эти жестокие когти смыкаются вокруг его тела. Когда он поднимается в небо...

Может быть, момент захвата - это блаженство.

Может быть, это ощущение полета.

Я знаю только, что все мое тело трепещет в такт с сушилкой. Коул прижимает к ней мою грудь, мой живот, мои бедра. Вдавливает меня в него. Не ослабляя давления ни на секунду.

— Ты хочешь, чтобы я пришла к тебе домой? — задыхаюсь я.

— Да, — рычит он, его грудь вибрирует, как сушилка, от жара и давления у меня кружится голова.

— Нет, — говорю я, закрывая глаза и качая головой.

Его руки хватают меня за бедра, пальцы впиваются в них. Он сильнее прижимает меня к стеклу.

Вибрация оказывает на меня определенное воздействие. Я чувствую, как краснеет кожа, учащается пульс, возникает торопливое, сжимающее чувство, которое можно сдерживать так долго.

— Почему с тобой всегда так сложно? — рычит он.

Я слегка поворачиваю голову, так что мы оказываемся щека к щеке, а рты разделяет всего дюйм.

— Я хочу увидеть твою студию, — требую я.

Я чувствую его раздражение. Слышу, как скрежещут его зубы.

— Отлично, — огрызается он. — Завтра вечером.

Это безумие. Я не должна идти ни в его студию, ни к нему домой. Я должна позвонить в полицию.

Но копы мне не поверят. Они никогда не верили.

Кто Коул - мой наставник или убийца? Он защищает меня или охотится на меня?

Есть только один способ узнать правду.

Коул скользит рукой вниз по моим шортам. Он находит мою киску уже скользкой и пульсирующей. Я отчаянно жажду его прикосновений.

Я издаю протяжный стон, когда он проталкивает в меня свои пальцы.

Он толкает меня к сушилке, прижимая мои бедра к дверце. Я чувствую, как его член вдавливается между моих ягодиц. Тепло и гулкая вибрация проникают в меня, снова и снова, с каждым поворотом одежды. Проходит всего три толчка его пальцами, три толчка его бедер о мою задницу, прежде чем я начинаю кончать.

Я стону и дрожу, бьюсь о сушилку. Коул прижимает меня к себе своим влажным, исходящим паром телом. Прижимая меня к себе, посылая каждую новую волну через меня.

— Завтра в семь вечера, — рычит он мне в ухо. — На этот раз никаких проделок. Если ты опоздаешь хоть на минуту... я приду и найду тебя.

Я едва слышу его из-за сушилки. За горячим, жидким наслаждением, бьющимся в моих ушах.

Через мгновение он исчезает. Звучит зуммер, сушилка останавливается, а я стою на месте, ноги трясутся, и я понимаю, что точно сошла с ума.

Готовясь к появлению Мары, я сотни раз возвращаюсь к мысли о том, как мне ее убить.

Раньше я никогда не был нерешительным.

Я всегда точно знал, что мне делать, как будто это уже произошло.

Она затуманивает мой разум. Она затуманивает мою способность видеть.

Если я уберу ее из своей жизни, я вернусь к прежнему образу жизни. Я в этом уверен.

Проблема в том... Я не знаю, хочу ли я возвращаться.

Мара искажает мою сущность. Но в данный момент, когда я с ней... Мне это нравится. Я вижу то, чего раньше не замечал. Я чувствую вещи. Черт, я даже вкус ощущаю по-другому.

Она электрическая. Я прикасаюсь к ней, и по мне пробегает ток. Она зажигает меня, заводит, наполняет энергией.

Расплата за это - потеря контроля.

Контроль всегда был моим главным приоритетом. То, что делало меня уникальным. Источником всей моей силы.

Я не могу отказаться от него. Я не могу стать таким, как все.

В конце концов, выбор сделала Мара: я пригласил ее к себе домой. Она попросила прийти в студию.

Ей нужен художник, а не мужчина.

Мое искусство - это смерть. Так было всегда.

Я сделаю его красивым, понятным. Она заслуживает хотя бы этого.

Минуты тикают, семь часов приближаются.

В этот раз она не опоздает, я это уже знаю. Ее желание увидеть мою студию слишком велико. Это то, чего она хотела больше всего - как и Дэнверс.

Я потратил весь день на подготовку. Планирование - это прелюдия.

Ровно в семь часов Мара прибыла в студию. Я уже услышал сигнал о движении и направился к двери, чтобы поприветствовать ее. Я открываю ее прежде, чем она успевает отвести палец от звонка.

Black Magic Woman - VCTRYS

Она испуганно оборачивается, ее волосы и платье развеваются вокруг нее. Платье - свободное и махровое, черное, как саван. Крестьянские рукава и квадратный вырез придают ей колдовской вид, особенно в сочетании с дикими волосами и россыпью веснушек на переносице.

Страх борется с нетерпением, придавая резкий оттенок ее запаху. Она облизывает губы. Они красные и слегка потрескавшиеся. Я почти чувствую их текстуру, как ободок бокала для коктейля - солено-сладкий и зернистый.

— Ты меня впустишь? — говорит она, наклоняя голову и глядя на меня так, что ее глаза становятся еще более раскосыми, чем когда-либо, над вздернутым носом.

Каждый угол ее лица отражает настроение. Всегда можно увидеть что-то новое. Я так и не дочитал ее до конца и, наверное, никогда не дочитаю.

Я отхожу в сторону. Ее волосы ласкают мое предплечье, когда она проходит мимо. Они скользят по тыльной стороне моей руки, как шепот, как поцелуй.

Оригинальные старомодные лампы освещают студию, отбрасывая со стен лучи золотистого света. Мара то входит, то выходит из этих бассейнов, то оставаясь в тени, то сияя. Она медленно поворачивается, и ее юбка снова распускается, обнажая длинные стройные ноги. Ее рот открывается в благоговении.

— Все это пространство - твое? — говорит она.

— Никто из живущих не видел его. Кроме меня и тебя.

— Секреты одиноких.

— Одиноки только те, кому нужна компания.

— Только люди, которые боятся других людей, хотят быть одни, — дразнит меня Мара, ее быстрая улыбка демонстрирует жемчужные зубы.

Я приближаюсь к ней, наблюдая, как расширяются ее глаза, как ей приходится заставлять себя стоять на месте, когда я приближаюсь. Импульс к бегству присутствует постоянно. Инстинкты у Мары хорошие... но она никогда к ним не прислушивается.

— Кто из нас сейчас боится? — рычу я.

Она стоит на своем и смотрит на меня сверху вниз.

— Думаю, мы оба, — пробормотала она.

Мой желудок сжимается.

— И все же мы оба здесь, — говорит она. — Ты покажешь мне, над чем работаешь?

— Я ничего не создавал со времен «Хрупкого Эго», — признаюсь я. — Но сегодня вечером я планирую начать что-то новое.

По ее плечам пробегает дрожь - на этот раз от чистого волнения.

— Ты позволишь мне посмотреть, как ты работаешь? — спрашивает она.

— Ты будешь мне помогать. Мы будем делать это вместе.

Она тяжело дышит.

— Прямо сейчас?

— Скоро. Сначала я хочу тебе кое-что показать.

Я веду ее в соседнюю комнату, где хранится полдюжины скульптур, которые я так и не закончил. Те, которые я так и не смог довести до ума.

Я думаю о них как о прерванных зародышах. Они не могут вырасти так, как должны. Брошенные своим создателем, потому что они умерли в утробе матери.

— Они уродливы для меня, но я не могу их отпустить, потому что знаю, во что они должны были превратиться.

Мара медленно ходит среди них, осматривая каждую. Мне больно, что она их видит, но я должен знать, видит ли она их так же, как я, - разрушенными и не подлежащими исправлению.

Она молчит, рассматривая каждый предмет со всех сторон, не торопясь. Ее брови сходятся в хмуром выражении, и она пожевывает край опухшей нижней губы.

Мара всегда кусает себя. От этого мне тоже хочется ее укусить.

— Это те, которые ты не смог закончить, — говорит она наконец.

— Верно.

Она не спрашивает, почему. Она чувствует недостатки каждого из них. Для случайного человека они могут выглядеть так же хорошо, как и те работы, которые я с гордостью демонстрировал. Но для проницательного глаза они мертвы, как окаменелость. Хуже, потому что они никогда не жили.

Она останавливается у последней скульптуры. Это была моя самая дорогая неудача - я работал над куском метеорита, выкопанного в Танзании. Когда я начал работу, он весил две тонны. Мне пришлось изготовить специальный цоколь, чтобы удержать ее.

— Этот можно спасти, — говорит Мара.

Я качаю головой. — Я пытался, поверь мне. Один только материал обошелся мне в чертово состояние.

Она проводит рукой по позвоночнику, заставляя меня вздрогнуть, как будто гладит мою собственную кожу.

— Ты делал фигуру, — говорит она.

Боже, как она проницательна.

— Да. Я подумывал отойти от абстракции. Но я не Роден, однозначно.

— Ты мог бы им стать, — говорит Мара, глядя на меня, ее рука все еще лежит на метеорите. — Ты мог бы быть тем, кем хочешь быть. Это верно не для всех. Но я думаю, что для тебя это так.

Я сжимаю челюсть, внутри меня бурлит негодование.

— Ты слишком веришь в людей.

Я покидаю ее, направляясь обратно в главный зал. Там меня ждет стол и все мои инструменты.

Доверчивая, как ягненок, Мара следует за мной.

Она видит стол под светом хирургического прожектора. Она видит инструменты, разложенные рядом с ним: стамески, киянки, молотки, ножи. И она видит голое пространство, где должно находиться сырье.

Я поворачиваюсь к ней лицом, гадая, сколько времени ей понадобится, чтобы понять.

Мара медленно пересекает пространство, не глядя на стол. Только на меня.

— Я действительно не верю, — говорит она. — У меня нет никакой веры. Я рано узнала, что в некоторых людях нет доброты. Нет милосердия. Они сломлены, извращены и жестоки, и не могут чувствовать ничего, кроме злобы. Моя мать такая. Она - скорпион, который ужалит вас, даже если вы будете нести ее на спине. Даже если бы это означало, что вы оба умрете. Она просто не может сдержаться.

Я стою прямо у инструментов. Мои пальцы в дюйме от ножа.

— Я умею видеть, Коул. Я увидела, кем она была в раннем возрасте. И я вижу, кто ты.

Мара делает шаг прямо в яркий луч света. Каждая деталь ее лица освещена: каждая веснушка, каждый отблеск серебра и ниточка черноты в широко раскрытых глазах.

— Я знаю, что меня забрал Аластор Шоу. Он бросил меня в лесу, чтобы ты нашел.

Моя рука замирает над клинком.

Откуда она это знает?

— Он хотел, чтобы ты убил меня, но ты этого не сделал. Ты не убил меня ни в ту ночь, ни в последующие. И не потому, что ты не убивал раньше. А потому, что ты не хочешь этого делать. Ты не хочешь причинять мне боль.

Мои пальцы дергаются, кончики касаются рукоятки ножа.

— Ты присматривал за мной. Защищал меня. Помогал мне. Ты мог говорить себе, что это для твоего собственного удовольствия, по твоим собственным поганым причинам. Но ты заботишься обо мне, Коул, я знаю. Я видела это. Может, ты не хочешь заботиться. Может быть, ты хотел бы убить меня прямо сейчас, чтобы остановить это. Но я не верю, что ты это сделаешь. Слишком многое произошло между нами. Ты слишком сильно изменился.

Медленно она опускает рукава платья вниз. Обнажая хрупкие плечи и маленькую, круглую грудь. Она спускает платье до самых ног и выходит из него. Она обнажена, ее тело блестит под светом, серебряные кольца сверкают в сосках.

Дикий сад проходит по ее правому боку, заканчиваясь у бедра. Она носит его с гордостью - мой знак на ее коже.

А я ношу ее: белую змею и черную. Я думал, что змеи - это она и я, добро и зло, сошедшиеся в битве. Теперь я думаю, не хотела ли она, чтобы они обе были мной...

Она делает еще один шаг ко мне. Обнаженная и не знающая страха.

Я никогда не привыкну к виду ее тела. К его упругости, к дикой энергии, которая в нем бурлит. Как только я прикоснусь к ней, эта энергия вольется в меня. Засунуть в нее член - все равно что пристегнуть к электрическому стулу.

Ее глаза смотрят на мои, и она говорит, — Ты не причинишь мне боли.

Теперь это я облизываю губы.

Мой голос прозвучал, как хрип, — Ты готова поставить на это свою жизнь?

Мара забирается на стол и ложится под свет. Она смотрит вверх, ее нежное тело обнажено и уязвимо.

— Я здесь, не так ли? — говорит она.

Чем ближе я подхожу к ней, тем сильнее ощущаю ее запах, исходящий от обнаженной кожи. Это заставляет мое сердце биться. А во рту - слюна. Под ярким светом я вижу вены, бегущие по ее коже. Вся эта теплая, горячая кровь быстро бьется с каждым ударом ее сердца.

Я наклоняюсь и поднимаю ограничители, прикрепленные к ножкам стола.

Возможно, во мне есть немного милосердия, потому что я держу в руках оковы, давая ей последний шанс.

— Ты уверена?

Она смотрит мне в глаза, полагая, что видит там что-то.

Затем она протягивает мне свое запястье.

— Я хочу тебя, — говорит она. — И ты хочешь меня.

Я закрываю оковы на ее запястье и слышу, как он фиксируется на месте.

— Теперь ты в моей власти, — говорю я.

Когда мы закончили, я отнес Мару в душ. Я купаю ее медленно и осторожно, намыливаю волосы, втираю шампунь в кожу головы.

Я мою каждый ее сантиметр. Грудь, спину, руки, ноги, даже крошечные промежутки между пальцами.

Она полностью подчиняется мне. Позволяет мне двигаться и манипулировать ею. Прислонившись затылком к моей груди, с закрытыми глазами, совершенно обессиленная.

Не знаю, когда я передумал ее убивать.

Может быть, в тот момент, когда она подняла руку и позволила мне застегнуть наручники на ее запястье.

А может, и раньше, когда я открыл дверь и увидел ее в черном платье. Она прекрасна, бесконечно прекраснее Ольджиати. Я не могу разбить ее.

Я заворачиваю ее в мягкое, пушистое полотенце и несу в жилое помещение, примыкающее к студии. Я редко сплю здесь, поэтому в помещении царит чистота гостиничного номера, а одеяла на кровати натянуты еще со времен последнего визита домработницы.

Я укладываю ее на хрустящие подушки и спрашиваю: — Ты голодна? Хочешь пить?

На меня это не похоже - быть заботливым. На самом деле, мне кажется, я никогда раньше этого не делал. Мне нравится тестировать людей, смотреть, как они влияют на меня, как они влияют на других людей.

В данном случае мои мотивы несколько иные. Я хочу оживить Мару, потому что хочу снова поговорить с ней. Я хочу узнать, есть ли у нее еще какие-нибудь идеи для незаконченных скульптур. И я хочу знать, как она относится к тому, что мы сделали.

Более того... Я хочу услышать все, что она решит мне сказать. Обычно я точно знаю, какую информацию хочу получить от человека. Мара удивляет меня комментариями и мыслями, которых я не ожидал. Позволять ей говорить свободно гораздо приятнее, чем манипулировать ею.

Она для меня постоянная загадка. Я был потрясен тем, что она приехала сюда, уже понимая динамику отношений между мной и Шоу. С поразительно ясным пониманием того, кто и что я такое.

Ее безрассудство превосходит все, что я видел. Она отдала свою жизнь в мои руки - добровольно. Свободно.

Она доверяла мне. Верила в меня.

Я должен испытывать отвращение к ее идиотизму. К ее роковой ошибке.

И все же... каким-то образом она была права. Она знала, что я сделаю, лучше, чем я сам.

Я никогда раньше не был в таком положении. Я свободен. Плаваю в пространстве. Ни в чем больше не уверен.

Я проверяю холодильник на маленькой кухне. Он заполнен напитками и закусками, хотя обычно домработница выбрасывает продукты и покупает новые, потому что я часто забываю поесть во время работы.

Я готовлю тарелку с фруктами и сыром, наливаю два бокала рислинга, хорошо охлажденного. Отнеся еду на кровать, я вижу, что Мара уже сидит, ее влажные волосы темной веревкой перекинуты через плечо, глаза серебристые в отраженном свете телевизора.

— Хочешь посмотреть фильм? — спрашивает она меня.

Улыбаясь про себя, я ставлю перед ней еду. Мара обладает невероятной способностью воспринимать странное как обычное. Продолжать жить своей повседневной жизнью, что бы с ней ни случилось.

Она набрасывается на еду, запихивая в рот «BellaVitano» и малину.

— Я умираю с голоду, — говорит она без всякой необходимости.

Я ем то же самое, что и она, в том же порядке. Пробую острый ореховый сыр и терпкую малину как одно блюдо. В промежутках потягиваю вино, позволяя ему переливаться во рту. Закрываю глаза, как это делает Мара, и сосредотачиваюсь на еде.

— Это не лучше секса, — говорю я. — Но это чертовски вкусно.

Мара смеется.

Не знаю, смеялась ли она когда-нибудь раньше. Мне нравится, как он вырывается из нее, горловой и довольный.

— С некоторыми людьми это лучше, чем секс, — говорит она. — Но не с тобой.

Я чувствую теплое жжение в груди. Это из-за вина?

— Ты отзывчивый субъект, — говорю я.

— Ты когда-нибудь делал это раньше? — спрашивает она.

Кажется, ей любопытно, но не ревниво.

— Нет, — отвечаю я. — Не так.

— Я тоже, — говорит она без всякой необходимости. Я уже знаю, какими некреативными могут быть мужчины.

— Какой фильм ты хочешь?

Она пожимает плечами. — Я просто просматривала Netflix.

— А как насчет того, который ты упоминала на вечеринке в честь Хэллоуина? Он там есть?

Мара покраснела. — Тебе не стоит его смотреть. Он старый.

— Нет, хочу. Включай.

Она находит фильм с нелепым иллюстрированным постером, напоминающим старые фантастические романы 70-х годов.

Это классическая история о «портале в другой мир». Я смотрю его, как смотрю все - осторожно, как будто потом будет тест.

— Ты считаешь, что это глупо, — говорит Мара, доедая последние ягоды и высасывая сок из кончиков пальцев.

— Нет. Я понимаю, почему тебе это нравилось, когда ты была маленькой.

Мара кивает.

— Я бы сделала все, чтобы исчезнуть в другом мире. Сейчас я смотрю на это, и мне кажется, что это жутковато, когда она - ребенок, играющий с игрушками, а Дэвид Боуи - взрослый мужчина. Я думала, это было романтично. Наверное, мне хотелось, чтобы у меня был кто-то сильный, кому было бы не наплевать на меня.

Я смотрю на ее дикий, эльфийский профиль - бесплотный, как у Дэвида Боуи, и не мягкий, как у юной Дженнифер Конноли.

— Он не совсем заботится о ней, — замечаю я. — Он соблазняет ее. Манипулирует ею.

Мара поворачивает голову и пристально смотрит на меня своими радужными глазами с металлическим отливом.

— Я не хочу, чтобы обо мне заботились, — говорит она. — Я хочу, чтобы меня видели.

Мое сердцебиение учащается, как это бывает только с Марой. Не тогда, когда я злюсь. Не тогда, когда я жесток. Только для нее.

Я был хищником из засады. Я жил, скрываясь и маскируясь.

Каково это - раздеться догола?

Это похоже на уничтожение. Как истребление.

А что, если я ошибаюсь?

Может ли удовольствие от близости перевесить опасность?

Это вопрос, стоящий на обрыве. Я найду дно, только спрыгнув.

Мара смотрит прямо на меня, свирепо, беззастенчиво. Она уверена в том, чего хочет и как это получить.

Я никогда не отказывался от того, чего хотел.

Не ради морали. Не ради законов. Будь я проклят, если сделаю это из-за страха.

Я отнимал жизнь, но никогда не делился ею.

Я чувствую, как моя рука поднимается над одеялом, пересекает пространство между нами, обхватывает изящный изгиб ее челюсти, а мой большой палец ложится на ее полную нижнюю губу.

— Я вижу тебя, — говорю я.

— Я знаю, что видишь, — тихо отвечает Мара. — И я хочу видеть тебя.

— Будь осторожна в своих желаниях.

Она не моргает и даже не колеблется.

— Это не желание. Это требование.

Коул отвозит меня домой рано утром. Я планирую поспать пару часов, а потом отправиться в студию и поработать.

Близость между нами хрупкая, но реальная, как тонкая полоска льда на озере. Я еще не знаю, достаточно ли он прочен, чтобы выдержать вес... но я уже иду по нему.

Он подъезжает к обочине, разворачивает машину так, чтобы я могла выйти с пассажирской стороны.

— Ну, спасибо за... что бы это ни было, — говорю я, наполовину улыбаясь, наполовину краснея.

Я трогаю ручку двери, собираясь вылезти.

— Подожди, — говорит Коул, берет меня за шею и затаскивает обратно внутрь. Он целует меня, глубоко и тепло, с намеком на укус, когда его зубы захватывают мою нижнюю губу, прежде чем отпустить меня.

От поцелуя у меня кружится голова. Его запах прилипает к моей одежде: стальная стружка, машинное масло, холодный рислинг, дорогой одеколон. И сам Коул. Человек и монстр. Сложенные вместе, как осадок, как пирог.

— Увидимся позже, — говорю я, задыхаясь.

— Обязательно увидимся, — говорит Коул, на его губах появляется намек на улыбку.

Осознание того, что он наблюдает за мной в студийную камеру, вызывает у меня извращенное возбуждение. Интересно, что он сделает, если я буду медленно раздеваться во время работы. Если я буду рисовать совершенно голой. Придет ли он ко мне?

Я взлетаю по покосившимся ступенькам к дому.

Еще так рано, что я не слышу ни одного человека, скрипящего на верхних этажах. Еще нет запаха горящего кофе.

Все в порядке - я слишком устала, чтобы болтать. Я с трудом поднимаюсь по двум лестничным пролетам в свою чердачную комнату. Возможно, мне придется поспать больше пары часов. Мое тело настолько разбито, что мысль о матрасе и подушке становится крайне эротичной.

Я берусь за старинную латунную ручку и поворачиваю ее. Она проскальзывает сквозь мою руку, жесткая и неподатливая.

— Что за хрень, — бормочу я, снова поворачивая ее.

Дверь заперта. Изнутри.

В моем затуманенном сном мозгу проносится мысль, что я случайно заперла ее, когда уходила, или что ручка сломана. В этом доме все настолько обветшало, что душ, печь, розетки и плита постоянно выходят из строя. Мы уже давно научились не пытаться дозвониться до хозяина. Либо Генрих чинит то, что сломалось, либо мы просто живем с этим.

В этом случае я, возможно, смогу починить его сама.

Упираясь краем ногтя большого пальца в замок, я покачиваю ручку, пока не слышу щелчок тумблеров.

— Да, — шиплю я, толкая дверь с заунывным скрипом.

Я торопливо вхожу, предвкушая долгое падение на матрас, но что-то останавливает меня.

Кровать уже занята.

Не просто занята - залита. Простыни, одеяла и матрас намокли и капают. На голых досках вокруг - лужи воды.

И там, на подушке... Эрин. Рыжие волосы рассыпались ореолом, влажные и волнистые. Кожа бледнее молока. Цветы обрамляют ее лицо: зеленые ивовые ветви, алые маки, незабудки, такие же голубые, как ее широко распахнутые глаза.

Я пересекаю пространство, падаю рядом с ней, чувствую, как вода впитывается в мою юбку, когда я поднимаю ее холодную белую руку.

Я смотрю ей в лицо, почему-то веря, что она все еще видит меня, что я могу вернуть ее, если буду продолжать звать ее по имени.

Мои крики эхом отдаются в крошечном пространстве, но не оказывают на нее никакого влияния. Она не сжимает пальцы. Даже ресницы не дрогнули.

Она мертва. Прошло несколько часов. Уже начала застывать.

Я отбрасываю ее руку, ошеломленная ее резиновым холодом. Она больше не похожа ни на Эрин, ни на что-то, связанное с ней.

— Что происходит? — говорит кто-то с порога. — Почему ты кричишь?

Я поворачиваюсь к Джоанне. Она стоит там в пижаме, волосы по-прежнему укутаны шелковым шарфом для сна. Я благодарна, что это она, а не кто-то другой, потому что она поддерживает наш дом в рабочем состоянии, она всегда знает, что делать.

Только не сейчас.

Джоанна смотрит на Эрин с тем же ошеломленным выражением лица, что и я. Она окаменела на месте, десять тысяч лет пролетели в одно мгновение.

Она не спрашивает, все ли в порядке с Эрин. Она увидела правду раньше, чем я. Или она была более готова принять ее.

Фрэнк подходит к ней сзади, не видя ее, потому что Джоанна загораживает дверной проем.

— Что ты… — начинает он, перегнувшись через ее плечо.

— Не подходи, — рявкает Джоанна. — Нам нужно вызвать полицию.