Октябрьские события были провозглашены революцией лидерами большевиков на II Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов в Петрограде 25 октября 1917 года[42]. Они подчеркнули ее непрерывный, динамичный характер, идею о том, что в настоящий момент происходят судьбоносные события, ставшие кульминацией столетия революционного прогресса[43]. «Мы переживаем, – отметил на съезде будущий нарком просвещения Анатолий Луначарский, – великий поворот в нашей истории; поистине, наша революция развивается по типу великих революций». Лев Троцкий, который вскоре будет назначен первым наркомом иностранных дел Советского государства, упомянул об «огромных массах», вовлеченных в восстание, и похвалил «героизм и самоотверженность» солдат и рабочих Петрограда. Рабоче-крестьянская революция, подчеркнул Ленин, означает, что «угнетенные массы сами создадут власть»[44]. Провозгласив победу Октябрьской революции на этом съезде, большевики публично объявили о ее поддержке законными представителями рабочих и солдат.

Эти заявления были лишь первыми залпами в целенаправленной работе по «формированию общественного понимания событий» [Baker 1994: 56][45]. Даже те, кто был «там», на месте событий, узнавали о «значении» того или иного эпизода позже, из выступлений, а также из листовок, прокламаций и бюллетеней, которые наводнили Петроград и Москву в первые дни после 25 октября[46]. Патрик Райт в своем исследовании современной Великобритании пишет:

Даже один из арестованных – и в тот момент обреченных – министров Временного правительства, либеральный член Конституционно-демократической партии (кадет) А. И. Шингарев, несмотря на свою острую неприязнь к большевикам, записал в своем дневнике в тюремной камере Петропавловской крепости 14 декабря 1917 года: «…я приемлю революцию и не только приемлю, но и приветствую, и не только приветствую, но и утверждаю. Если бы мне предложили начать ее сначала, я не колеблясь бы сказал теперь: “Начнем!”» [Шингарев 1918: 36].

Основным каналом, через который люди воспринимали Октябрьскую революцию как личный или групповой значимый опыт, была пресса[47]. Понималась ли революция как обещание или угроза, она была практическим аргументом. Те, кто в то время вел дневники и в значительной степени опирался на шквал сообщений печатных изданий, были потрясены масштабом событий, свидетелями которых, по их мнению, они стали. «Невозможное становится возможным, и развертывается небывалая в истории катастрофа или, м[ожет] б[ыть], новое мировое явление», – писал в своем дневнике философ Владимир Вернадский через неделю после 25 октября [Вернадский 1994: 28].

Революция, возможно, была беспрецедентным событием, но оно, безусловно, не было неожиданным. Представление о нем как о бедствии или очищении зависело от взгляда человека на политическую элиту в бурные месяцы, предшествовавшие Октябрю, и от возможных действий, которые эта элита могла предложить. А также от отношения к большевикам, внезапно захватившим власть от имени Советов.

После февраля активизировались радикальные партии, действовавшие теперь легально, а их лидеры были вынуждены столкнуться с реалиями политической деятельности и возможностью будущей революции[48]. Успехи и неудачи социалистических партий зависели от их способности улавливать общественные настроения своего времени[49]. Однако эти настроения постоянно менялись. Лидеры партий, проведя долгие годы в эмиграции, по возвращении нередко сталкивались с нескрываемой враждебностью со стороны партийных активистов. Так, Юрий Денике, социал-демократ, который провел значительную часть своей активной политической жизни в России, вспоминал, как на одной из конференций лидера меньшевиков Юлия Мартова осудили как «парижского кафейника». Выступления членов его группы, «странно одетых, в больших шляпах», постоянно прерывались возмущенными репликами из зала [Haimson 1987:423]. Несмотря на важнейшее значение, которое Финляндский вокзал в конечном итоге получил в советской революционной истории, приезд Ленина в Россию в апреле 1917 года не привел ни к всплеску народной поддержки большевиков, ни к занятию Лениным бесспорного положения в центральном комитете его собственной партии, в изоляции от которой он оказался в течение следующих шести месяцев[50]. Различные общественные и политические организации направляли в провинцию своих агитаторов с книгами, статьями и брошюрами, и этот непрерывный поток свидетельствовал о том, что партии признавали острую необходимость разъяснить свою политику населению в целом и крестьянству в частности. Они боролись не только с плохой узнаваемостью в народе, но и с «официальными [царскими] источниками», которые пытались представить их (по словам автора ранней истории Партии социалистов-революционеров начала 1917 года) результатом «преступной деятельности кучки сумасбродов и негодяев, увлекающих за собой горячую, но неопытную молодежь или невежественные массы» [Слетов 1917: 6]. Активисты на местах говорили о классовой поляризации и нарастающем кризисе, что помогало им политизировать повседневную жизнь. Меньшевики и эсеры, стоявшие у власти в провинции и оказавшиеся неспособными решить застарелые социальные проблемы в своих регионах, оставили после себя представление об острой необходимости срочного урегулирования кризиса. Столкнувшись со снижением своей поддержки на местах, умеренные социалисты уходили с постов, уступая позиции большевикам, которые, как выразился историк Майкл Хики в своем исследовании Смоленска, не чурались «вместо проведения демократической политики править силой»[51].

И действительно, в течение 1917 года на политическую сцену вырвалась и провозгласила свою готовность править одна конкретная партия. Резкий рост численности РСДРП(б), переименованной в марте 1918 года в Российскую коммунистическую партию (большевиков), или РКП(б), с примерно 20 000 человек в начале года до 350 000 к октябрю заставил как ее лидеров, так и противников задуматься о природе партии и политических последствиях ее идеологии[52]. Большевистские лидеры подняли серьезные вопросы о настроениях и преданности новых последователей и о том, что этот рост означал для партии, которая с дореволюционного периода была известна как партия заговорщиков. Они старались внушить местным организациям, что те действительно являются неотъемлемой частью сплоченной партии, занимающей центральное место на политической сцене, периодически сообщая им «важнейшие события из Питера вообще, о нашей партии в частности» [Обичкин и др. 1957: 22]. И тем не менее опросы местных делегатов, проводимые на партийных собраниях в 1917 году, об истории, составе, политических позициях и общих взглядах их организаций выдавали большую неуверенность в социальной, политической и организационной целостности партии[53].

Любопытно, что большевистская партия приобрела влияние благодаря скандальной огласке, когда чересчур амбициозные призывы Ленина к немедленной социалистической революции, прежде всего по его возвращении в Петроград в апреле 1917 года, возмутили представителей всего политического спектра в после-февральской России. В июне I Всероссийский съезд Советов подавляющим большинством выразил вотум доверия коалиционному правительству, а министр почт и телеграфа Ираклий Церетели отметил, что в России не существует политической партии, способной взять власть в свои руки [Церетели 1963, 2: 171]. «Такая партия есть, – по легенде заявил Ленин, – это наша партия»[54]. Его товарищи-большевики, возможно, были недовольны смехом, которым некоторые встретили подобное бахвальство[55].

Партия большевиков с большим опозданием приняла вызов, брошенный мятежными рабочими и солдатами, которые вступили в кровавые столкновения с полицией во время так называемых Июльских дней, спровоцированных неудачной политикой Временного правительства. По мере того как демонстрации захлебывались в сумятице и разочаровании, меньшевистская и эсеровская пресса усилила критику большевистской партии как безыдейной организации. Умеренная социалистическая газета «День» в конце июля настаивала на том, что дни большевиков сочтены, что большевики «почти повсюду ликвидировали свою деятельность». В статье говорилось об отсутствии «шума и волнения» на демонстрациях, о том, что большевистских ораторов встречали насмешками или безразличием, а также о том, что рабочие комитеты в некоторых районах приняли «резкие резолюции» против большевиков[56]. Подобные статьи продолжали появляться вплоть до конца октября, а в одной из них утверждалось, что четыре месяца организационной работы большевиков с июля «не дали почти никаких результатов»[57]. Еще летом 1917 года партия была иллюзией, бесформенной организацией с расплывчатой программой, что позволяло ее сторонникам с самыми разными взглядами видеть в ней что-то свое. Маска, которую РКБ(б) использовала для привлечения и обмана своих членов, скрывала бесконечные политические маневры небольшой группы лидеров в стремлении к власти[58]. Эта и только эта маска отличала большевизм от анархизма: «Так не лучше ли называть вещи своими именами?» – спрашивала меньшевистская «Рабочая газета» в номере от 19 октября[59].

«Кто лучшие агитаторы партии? – лукаво спрашивала большевистская газета «Рабочий путь» в начале октября. – Вы думаете, это Троцкий, Каменев, Коллонтай? Ошибаетесь, это – Керенский, Церетели, Авксентьев!» После успехов большевиков на выборах в Москве эсеры и меньшевики почувствовали необходимость «справиться с “большевистской опасностью”». Но преследуя и запрещая большевистскую партию, продолжала статья, правительство добилось лишь увеличения «обаяния нашего знамени»[60]. Ленину захотелось процитировать слова поэта Н. А. Некрасова: «Мы слышим звуки одобренья, / Не в сладком рокоте хвалы, /А в диких криках озлобленья!»[61]

Рис. 1. Группа коммунистов на Всероссийском съезде Советов в 1918 году (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

В то время как критики всех мастей нападали на непостоянство большевистской партии, другие комментаторы критиковали ее идеологию и практику с яростью, которая, по их мнению, была излишней для других течений социализма на политической сцене в 1917 году «Русский большевизм, – писал матери поэт А. А. Блок 7 июля 1917 года, – на практике до такой степени насыщен и перенасыщен чужим самому себе, и всякой вообще политике, что о нем, как о политической партии, невозможно говорить» [Блок 1927–1932, 2: 386]. В небольшевистских кругах термин «большевизм» часто использовался как синоним любой формы крайнего радикализма [Figes, Kolonitskii 1999: 172–173]. Зинаида Гиппиус записала в своем дневнике 26 октября, что большевики теперь «обнажаются» и «под ними… вовсе не “большевики”, а вся беспросветно-глупая чернь и дезертиры, пойманные прежде всего на слово “мир”. Но хотя – черт их знает, эти “партии”, Черновцы (сторонники лидера ПСР Виктора Чернова. – Ф. К.), например, или новожизненцы (интернационалисты) (объединившиеся вокруг социал-демократической газеты «Новая жизнь». – Ф. К.)» [Гиппиус 2003: 321][62]. Писатель М. М. Пришвин занес в свой дневник 14 сентября 1917 года такую запись:

Что же такое эти большевики, которых настоящая живая Россия всюду проклинает, и все-таки по всей России жизнь совершается под их давлением, в чем их сила? Многие теперь – и это в большой моде – называют их трусами, но это совершенно неверно. Несомненно, в них есть какая-то идейная сила [Пришвин 2007: 510–511].

К сентябрю – октябрю 1917 года партия большевиков вела интенсивную кампанию по всей России, чтобы донести до последователей эффективность и жизнеспособность своей организации. Так, на Вятском губернском съезде РСДРП 17 октября выступил большевик, объяснивший собравшимся «сущность большевизма»[63]. Письма из губерний в Центральный комитет в сентябре и начале октября сообщали об организационных успехах большевиков на местном уровне, обещая упрочить их, если удастся найти больше партийных работников. Однако они же рассказывали об организациях большевиков, только недавно отделившихся от меньшевиков-оборонцев или интернационалистов в регионах, о единых съездах и конференциях РСДРП, а также о зарождающихся и все еще слабо взаимосвязанных местных организациях большевиков[64]. Владимир Невский, большевистский активист, который в течение значительной части следующего десятилетия будет объяснять массам суть партии и ее идеологию, в августе 1917 года писал о заблуждениях народа в отношении большевиков и всеобщей путанице: «О большевиках говорят, что они буржуи, богатые люди (потому-де и называются большевиками), воры, погромщики, жулики… что… их виднейшие борцы… Ленин, Зиновьев, Каменев, Коллонтай… шпионы и изменники, подкупленные немецким царем Вильгельмом». Невский не видел противоречия в том, чтобы одновременно хвастаться ростом партии до 250 000 членов и отмечать широко распространенное среди населения непонимание того, что такое большевик, чего он хочет, или даже что такое вообще «политическая партия» [Невский 1917: 3, 4–6].

Все эти опасения большевиков и их оппонентов по поводу состояния партийной культуры в России в целом и большевиков в частности материализовались после того, как стало известно, что на заседании Центрального комитета большевиков 10 октября по настоянию Ленина прозвучал призыв к восстанию через десять дней, приуроченному к запланированному Съезду Советов. Передовые ряды, а именно пролетариат, находились на пике революционной готовности, утверждал Ленин, в то время как вражеский лагерь демонстрировал максимальную нерешительность. В совокупности эти факторы создавали необходимые предпосылки для революции и «отказаться от отношения к восстанию, как к искусству, значит изменить марксизму и изменить революции» [Ленин 1967–1975, 34: 243][65].

Призывы Ленина вызвали противодействие со стороны членов его собственной партии, которые считали, что время для восстания еще не пришло, и следующий Съезд Советов или Учредительное собрание в лучшем случае смогут предоставить большевикам защиту от дальнейших посягательств Временного правительства. И действительно, 12 октября исполнительным комитетом Петроградского Совета был создан Военно-революционный комитет (ВРК) – будущий координирующий орган восстания – для оценки и подготовки военной обороны столицы от нападения Германии или контрреволюционных элементов. Когда в массовой прессе поползли слухи о большевистском «выступлении», сторонники самого Ленина публично отрицали, что планировалось нечто подобное, ограничиваясь заверениями, что они будут «в первых рядах восставших», если произойдет «решительная борьба» народных масс [Рябинский 2017: 157][66]. Возражения Григория Зиновьева и Льва Каменева, двух видных членов ЦК партии, против восстания свидетельствовали о том, что некоторые члены партии видели парадокс в революции под руководством партии. На одном из заседаний ЦК Каменев так это сформулировал: «Здесь борются две тактики: тактика заговора и тактика веры в движущие силы русской революции» [Савельев 1929:118]. Их аргументы о том, что население России в целом еще не готово к революции, что поддержка большевистской партии со стороны рабочих других стран слаба и ограничена, и о том, что рабочие и солдаты Петрограда отнюдь не рвутся в бой и могут легко отвернуться от большевиков в случае революционной войны – все это было неявной критикой организационной слаженности растущей партии. Они настаивали на том, что партия должна не только разъяснить свою программу широким массам, но и разоблачить политику меньшевиков и эсеров, чтобы четче обозначить партийную идентичность и повысить преданность населения в целом[67]. Самые ярые защитники Ленина, среди которых был и Троцкий, руководствовались, очевидно, теми же соображениями, когда призывали отложить любое официальное установление революционной власти до его одобрения II съездом Советов в конце октября.

Как показала затяжная полемика с Зиновьевым и Каменевым в дни, предшествовавшие восстанию, Ленин прекрасно осознавал необходимость победы в борьбе за представительство как внутри собственной партии, так и на более широкой арене. В статье «Письмо к товарищам», опубликованной в газете «Рабочий путь» в номере от 19 октября, он писал: «революционная партия терпеть колебаний по столь серьезному вопросу не вправе, так как известную смуту эта парочка товарищей, растерявших свои принципы, внести может, то необходимо разобрать их доводы, вскрыть их колебания, показать, насколько они позорны» [Ленин 1967–1975, 34: 399]. Свое неприятие этих тенденций, повлекшее за собой временный выход из Центрального комитета, Зиновьев впоследствии оправдывал «раскаленной атмосферой, в которой мы живем и действуем»[68]. Неверность социалистическим идеалам содействовала только буржуазным или мелкобуржуазным целям, и ярость Ленина была, несомненно, смесью идеологического и тактического негодования по отношению к тем, кого он называл «штрейкбрехерами»[69]. «Новая жизнь» объявила эти разногласия доказательством беспорядка, заносчивости и лживости большевистских лидеров[70]. Пресса обильно цитировала публичное осуждение Лениным своих же товарищей на страницах «Рабочего пути». «В чьих же руках Центральный комитет большевиков?» – язвительно вопрошала «Рабочая газета». Каменев и Зиновьев, продолжала статья, выступили против планируемого восстания, поскольку считали, что «при данном соотношении общественных сил» оно было бы «недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом». «И что сказать о партии, – говорилось в заключение, – во главе которой стоят бесстыднейшие авантюристы или обезумевшие фанатики, против которых должен протестовать даже Зиновьев, Зиновьев “Нечестный”? И неужели в руках этих людей судьбы многих тысяч солдат и рабочих?»[71] Обман партии стал еще более очевидным, когда ее лидеры начали публично уклоняться от ответов на вопросы о планах восстания или прямо отрицать его[72].

Страхи людей перед партией большевиков были связаны не с самой партией как таковой: по мнению многих, она бы просто не смогла удержать власть в долгосрочной перспективе[73]. Крах, утверждал один из ведущих меньшевиков, Давид Далин, придет к ним не извне, а изнутри: «Разочарование, разложение, внутренний распад большевизма неизбежны в самый ближайший срок»[74]. «Рабочая газета» предсказывала, что партия рухнет, «как карточный домик»[75]. Критики были озабочены и меркантильными сторонниками, которые стекались в партию в течение 1917 года. Уже 10 октября газета эсеров «Дело народа» писала, что «большевистская масса» рассредоточивается по крайним полюсам политического спектра[76]. Даже хваленая поддержка армии была иллюзорной: по мнению умеренной социалистической прессы, армия была либо против, либо в лучшем случае равнодушна к большевистскому плану[77]. Другие партии, возможно, мечтали пойти по тому же большевистскому пути, как писала Гиппиус в своем дневнике от 26 октября: «черт их знает, эти “партии” <…> Ведь и они о той же, большевицкой, дорожке мечтали. Не злятся ли теперь и потому, что “не они”, что у них-то пороху не хватило (демагогически)?» [Гиппиус 2003: 321]. Но, по ее мнению, их удержало чувство идеологической и организационной неготовности взять бразды правления в свои руки и убеждение, что народ России также еще не готов к социалистической власти. Кто тогда сможет сдерживать «анархическое, синдикалистское, наивно мятежное настроение» масс, как выразилась одна из газет?[78] Страх привлечь такие «темные силы», утверждала газета «День», заставил большевиков отложить свои первоначальные планы действий[79].

Несоциалистическая пресса, от которой большевики отмахнулись, назвав ее «либерально-буржуазной», назвала угрозу свержения Временного правительства большевиками причиной, а не лекарством от бед России. «Речь», газета партии кадетов, сетовала на то, что «революционная демократия» не осознает «смертельные опасности» своих действий как для родины, так и для уже свершившейся Февральской революции, и подчеркивала роль большевиков в провоцировании «всех анархических и преступных элементов» в столице[80]. Когда 25 октября 1917 года большевики отобрали власть у Временного правительства, эти опасения быстро вылились в поток концентрированного гнева против большевиков и того, что их противники считали незаконными и безрассудными действиями.

Газета партии прогрессистов «Утро России» подчеркивала, что переворот, совершенный «двумя эмигрантами [Лениным и Троцким]», оторванными от русского народа и солдат на фронте, равносилен предательству России немцам, которого можно было избежать только в том случае, если бы армия поддержала законное Временное правительство[81]. Газета также «разоблачала» классовое происхождение Троцкого, «помещичьего сынка». На страницах «Утра России» действия большевиков публично осуждали те, кого редакция считала столпами стабильной системы: московская городская полиция, государственные служащие московских кредитных учреждений, Государственного банка и Всероссийского почтово-телеграфного союза[82]. Описывая ухудшающуюся экономическую ситуацию в Москве с ее нарастающими последствиями для транспортной системы, продовольственных ресурсов, рабочих мест и жилья, газета, казалось, больше всего опасалась экономических последствий захвата власти[83]. Ее авторы отвергали большевистские заявления о революции, считая их иллюзиями, из-за которых большевики не видят неизбежных экономических проблем. Большевистские «измышления» – термины, которые те использовали для очернения своих врагов, например «контрреволюционный» или «буржуазный», – были названы циничным приемом поддержания этих иллюзий. Но в то же время «Утро России» выражала опасения по поводу соблазнительной силы революционных иллюзий как для масс, так и для самих большевиков: «Пламень чистой веры горит в душах их, и ради своей религии искренные среди них готовы даже взойти на жертвенный костер». Однако авторы верили, что ухудшение экономических условий в итоге развеет все иллюзии[84].

Большевики (да и социалисты в целом) отвергали критику несоциалистической прессы не только по идеологическим соображениям – они рассматривали ее как подтверждение необходимости революции. Так, газета «Речь» была быстро закрыта Петроградским военно-революционным комитетом 8 ноября 1917 года. После нескольких переименований газета была окончательно закрыта в августе 1918 года, и ее исчезновение не вызвало особой печали у социалистов. Критику действий большевиков изнутри социалистического лагеря, однако, нельзя было так легко игнорировать. Партия должна была занять гораздо более прочную политическую позицию, прежде чем объявить анафему критикам-социалистам. В первые месяцы после октября большевики проводили последовательную идеологическую защиту своих действий, в частности перед обличителями из социалистического лагеря.

Когда большевистские лидеры настойчиво принялись рассказывать на Съезде Советов свою историю свершившейся революции, оппоненты противодействовали им на каждом шагу. «Восстание народных масс не нуждается в оправдании, – сказал Троцкий Съезду. – То, что произошло, это не заговор, а восстание. Мы закаляли революционную энергию петроградских рабочих и солдат; мы открыто выковали волю масс на восстание, а не на заговор» (цит. по: [Покровский, Тихонова 1997: 41]). Докладчики-меньшевики на съезде предложили иное прочтение: большевики, изолированные от противников и сторонников, устроили в Петрограде переворот, не более того. Переворот оказался успешным (по крайней мере, на данный момент), утверждали они, только потому, что произошел – они припомнили Троцкому его же собственные слова – «в тиши ночной, когда все обыватели мирно спали»[85]. В этом противостоянии вопрос заключался не в том, что такое революция. Вопрос был в том, обладали ли октябрьские события необходимыми элементами для того, чтобы их можно было считать революцией.

Противники большевистского представления о революции использовали самые разнообразные риторические и ораторские приемы. Однако отсутствие доступа к государственному аппарату (репрессивные рычаги которого большевики в конечном счете использовали без всяких колебаний) помешало им рассказать свою историю. Но уже с самого начала социалистическая контрпропаганда была ослаблена рядом факторов. Она по определению была контраргументом, и поэтому в существенных аспектах определялась составными частями большевистской аргументации в пользу интерпретации октябрьских событий как революции[86]. Более того, нежелание наиболее красноречивых оппонентов – меньшевиков – взять власть в свои руки и дожидаться, пока пролетариат достигнет зрелости, вполне могло показаться массам оторванным от реальности, хоть и основывалось на идеологических принципах[87]. И наконец, долгая история деятельности социалистов на местном уровне могла еще сильнее подорвать доверие к социалистическим лидерам, известным своими непрочными личными отношениями друг с другом, и их нередко запутанным спорам о природе революции[88].

Первые решительные совместные действия меньшевиков и эсеров на Съезде 25 октября не сулили ничего хорошего для успеха их аргументации. Они уступили большевикам значительные позиции власти, демонстративно покинув заседание, что рассматривалось ими как принципиальный отказ участвовать в том, что они считали незаконным политическим захватом со стороны беспринципного меньшинства[89]. Между тем для многих это символизировало реакционный характер их позиции и пораженчество. Уход меньшевиков со Съезда отдал в руки большевиков мощные символические и физические объекты представительства – II съезд Советов и Смольный. Решение приглашенных стенографистов сопровождать ушедших делегатов было призвано лишить большевиков одного из инструментов легитимации – акта официального протоколирования встречи. На деле это только усугубило проблему отсутствия собственного голоса у меньшевиков и эсеров. В своей резолюции Съезд, на котором теперь доминировали большевики, назвал уход меньшевиков и эсеров актом нелегитимности, «бессильной и преступной попыткой сорвать полномочное всероссийское представительство рабочих и солдатских масс» [Покровский, Тихонова 1997:41–42].

В следующие несколько дней и недель после 25 октября 1917 года жители Петрограда, а затем и всей страны, могли обнаружить на первых страницах утренних газет огромные заголовки. Они отражали весь спектр интерпретаций событий: от «Вся власть Советам Рабочих, Солдат и Крестьян! Мира! Хлеба! Земли!» до «Захват власти большевиками» и «Большевики отдают Россию Вильгельму»[90]. Каждый день люди видели вооруженных красногвардейцев и солдат на улицах Петрограда и Москвы, на вокзалах, телефонных станциях и в почтовых отделениях. В стратегических точках по всему городу они сталкивались с блокпостами и требованиями предъявить удостоверение личности.

Эсеры и меньшевики были согласны с большевиками в том, что ключ к революции – это воля масс. Признавая большевистскую акцию свершившимся фактом, «Рабочая газета» отрицала, что это была революция или хотя бы восстание. Это было скорее установление военной хунты в южноамериканском стиле, «пронунциаменто» большевиков, в котором народные массы не принимали никакого активного участия[91]. Новые правители-большевики не понимали долгосрочные потребности масс, поскольку имели другое классовое происхождение. В качестве иллюстрации враждебно настроенные статьи проводили параллели между новой диктатурой и старым самодержавием, между Лениным и Николаем II, между большевистскими лидерами и «Цезарем и Августом или Помпеем»[92].

Короткие объявления в меньшевистской газете описывали поэтапный военизированный захват большевиками железнодорожных станций, Государственного банка, мостов, телеграфа и Адмиралтейства[93]. Последний шаг этого запланированного переворота был предпринят, когда «большевиками Петрограда, вопреки воле революционного народа, [была] преступно арестована часть Правительства»[94]. Газета «Дело народа» под заголовком «Революция восторжествовала» сначала просто воспроизвела лаконичное объявление, появившееся в вечернем выпуске большевистской газеты «Рабочий и солдат» за 25 октября – о переходе власти в руки революционного комитета Петроградского Совета[95]. Однако два дня спустя в газете появилось сообщение о том, что «24–25 октября произошла не великая рабочая революция, которая может быть совершена лишь после многих лет организации трудящихся масс, а захват власти кучкою фантазеров». В отличие от Февральской революции, большевистская авантюра никак не выражала «заветные думы трудящихся масс»[96]. Февральская революция, по словам авторов «Рабочей газеты», была «исторически необходимым» событием, «постольку, поскольку оно непреодолимо, поскольку в данном месте и в данное время никакие рассудочные и сознательные силы не могут приостановить или задержать данное движение». «Октябрьские события», с другой стороны, были прямой противоположностью февральским, потому что большевики «“революцию” сделали, и ее постигает участь всех тех революций, которые назначаются и делаются в определенный день и определенный час». «Право общественное мнение, – с надеждой заключала статья, – это только безумная политическая авантюра, авантюра удавшаяся на час, благодаря благоприятной в стране почве для военных бунтов»[97]. Некоторые считали, что ложные заявления большевиков об Октябре нанесли непоправимый ущерб делу революции в целом. Как писал Леонид Андреев в своем дневнике в апреле 1918 года:

Рис. 2. Рассказчики революции: красногвардейцы в Смольном, октябрь 1917 года (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

Большевики последовательно отвечали своим критикам. «Где заговор?» – вопрошала «Правда» на передовице номера от 31 октября. По их мнению, утверждения о том, что большевики организовали заговор, «тайное соглашение немногих», были необоснованными. Они открыто агитировали на массовых собраниях и в прессе, что «переворот» был осуществлен «десятками, сотнями, тысячами рабочих и солдат». Восстание было успешным, заключала редакционная статья, «именно потому, что оно было не затеей заговорщиков, а народной революцией»[98]. Газета «Социал-демократ», официальный орган партии большевиков, высмеяла телеграмму начальника гарнизона города Ржев, который уведомлял о захвате власти в городе «кучкой большевиков» и добавлял, однако, что у него нет достаточных сил, чтобы вернуть город. «Власть захвачена всего лишь кучкой большевиков, – насмехалась газета, – а начальник гарнизона не может справиться с этой ничтожной кучкой»[99]. Большевиков раздражал термин «кучка».

Подобные интерпретации событий октября 1917 года, как неоднократно отмечала «Правда», были колоссальным непониманием значения произошедшего: «Вот как пишется история. Одно из грандиознейших событий последних времен, пролетарско-крестьянская революция… они [эсеро-меньшевистские газеты] называют [ее] презрительно “военным заговором”, “насилием воли меньшинства над большинством”, “узурпаторством”». В статье задавался вопрос, почему февральское свержение рассматривается как революция, а Октябрьская революция – как военный заговор. В феврале, писали авторы, от власти отстранили только одного человека – это событие больше заслуживает определения «заговор». В то же время Октябрьская революция, продолжала газета, «до корня разбивает господствующую социальную силу» и передает власть в руки подлинной «демократии». Революция действительно произошла за 24 часа до «формально назначенного срока», а именно открытия Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, «которому нельзя отказать в том, что он действительно представляет большинство народа». Тем не менее, настаивала статья, переворот отражал волю большинства участников съезда Советов, которые не скрывали своего мнения о необходимости «разрыва с буржуазией»[100].

Меньшевистская и эсеровская пресса утверждала, что отсутствие массовой поддержки означало отсутствие в этой «революции» важного элемента: всеохватывающей страсти и драматизма, которые были неотъемлемой частью народных восстаний. Это было серьезное обвинение, поскольку сама легитимность революции заключалась именно в ее драматизме и страсти. Отрицание этих качеств означало отрицание революции. Критикуя «большевистский заговор», «Рабочая газета» подчеркивала, что «революция несет свободу, радостное чувство облегчения, праздник»[101]. В октябрьских же событиях народные массы не принимали активного участия, и даже небольшие отряды солдат, помогавшие большевистским лидерам, относились к происходящему «без всякого энтузиазма, с равнодушной покорностью»[102]. Газета эсеров подчеркивала нелестный контраст с Февральской революцией: «Где многотысячные народные толпы, которые приветствовали февральскую революцию? Где рабочие митинги, где демонстрации, дефилировавшие с красными флагами и победными песнями по улицам Петрограда?»[103]

Вместо того чтобы следовать страсти и драме революции, писала «Рабочая газета» 1 ноября, большевики оказались в изоляции из-за всеобщего безразличия и теперь «задыхаются и в Петроградской атмосфере»[104]. Несмотря на попытки большевиков убедить рабочих и солдат в поддержке партии народом и фронтом, уже на второй неделе стало ясно, что вся страна «не за, а против большевиков», доказательством чего, по мнению авторов статьи, было молчание большевиков о событиях внутри России[105]. Меньшевики и раньше сомневались в масштабе поддержки большевиков за пределами столицы: «Мы постоянно напоминали большевистским авантюристам, что Петроград – не Россия». Большевистские советы действительно существуют в каждом маленьком городке, но это лишь «островки посреди реакционного обывательского моря»[106]. Газета «День» писала, что «сфабрикованность» этого восстания проявилась в том, что у него «нет ни стихии, ни страсти, нет вообще темперамента». Эта «выдуманная революция» была пустой, потому что была создана «не прокламациями, не пламенными воззваниями, а статьями и фельетонами»[107].

Представление об Октябрьской революции как о «бумажной революции» неоднократно рассматривалось обеими сторонами. Обе опирались на дискуссию, предшествовавшую смене власти, в которой виляние нерешительных бюрократов противопоставлялось действиям решительных революционеров. 22 октября большевистский «Рабочий путь» отметил, что эсеры ответили на планы большевиков начать действовать 25 октября призывами к разработке предпроектов в различных подкомиссиях: «большевики стоят за решительные меры, а эсеры обещают все уладить тихой стряпней проектиков»[108].

После смены власти страницы «Правды» и «Социал-демократа» пестрели декретами и прокламациями большевистского правительства и II съезда Советов в качестве яркого доказательства того, что новая власть выгодно отличается от неэффективной власти Временного правительства и развила кипучую деятельность. Один из первых декретов новой власти, Декрет о земле был обнародован в заголовке на первой полосе «Правды» от 28 октября. Газета отдельно указала, что декрет был подписан в два часа утра 26 октября[109]. Меньшевики проводили аналогии между этим всплеском большевистской активности и ранними заявлениями Временного правительства. Большевистские списки вновь назначенных министров, писала «Рабочая газета», это «пустая бумажка, ибо новоявленные гг. “министры” попросту не могут взять государственную власть. Она ускользает из их рук – потому что вокруг них – пустота, созданная ими самими, потому что они изолированы от всех»[110]. В «Новой жизни» было опубликовано стихотворение, атаковавшее безыдейность большевистской власти, которое заканчивалось такими строчками: «В пресеченье реакции, / Совещаются фракции. /…Но не бойтесь реакции, / Совещаются фракции!»[111] Большевики возражали: их декреты вовсе не были «бумажными декретами, резолюциями “без силы и значения”» – они возымеют реальный эффект по мере того, как «будет расти сила революционной власти»[112].

Социалистические оппоненты нового правительства были стеснены в критике. В то время как эсеры утверждали, что большевики украли их земельную программу, меньшевики отказывали большевикам в звании законных наследников российской социал-демократии. В эти первые дни они предпочитали избегать открытого конфликта с большевистскими лидерами, надеясь на то, что результаты новой политики приведут к разочарованию рабочих. В то же время меньшевики, как и до Октября, продолжали утверждать, что вероятным результатом любого захвата власти большевиками станет гражданская война. Статьи меньшевистских идеологов, написанные сразу после октябрьских событий, говорили о том, что выжидательная позиция может оказаться не лучшим вариантом для России. «Заговор большевиков, – писала «Рабочая газета», – если он не будет в кратчайший срок ликвидирован средствами самого рабочего класса, грозит ввергнуть страну в ужас гражданской войны, равной которой по жестокости и кровопролитию не знала, быть может, первая»[113]. В итоге меньшевики и другие оппоненты утверждали, что сам переворот был не чем иным, как гражданской войной[114].

Предстоящее Учредительное собрание, наконец-то назначенное на 5 января 1918 года после неоднократных переносов, казалось бы, должно было стать идеальной сценой для противостояния легитимности большевистской власти. Видные либералы осудили саму идею Учредительного собрания как легитимной площадки в послеоктябрьской России. Либеральный историк и член Центрального комитета партии кадетов Петр Струве утверждал, что созыв Учредительного собрания был навязан угрозами «опьяневших “революционеров” и обезумевших солдат» [Струве 1917: 58]. Однако социалисты не хотели использовать Собрание как возможность публично делегитимизировать большевиков, несмотря на то что на выборах в него эсеры набрали на шесть миллионов голосов больше, а лидеры меньшевиков, хоть и получили лишь малую часть голосов, были отлично подготовлены к яростным открытым дебатам [Radkey 1990:18]. Как отметил Леопольд Хеймсон, лидер эсеров Чернов взял на Собрании примирительный тон, и только Церетели, больше не являвшийся лидером меньшевиков, открыто критиковал законность претензий большевиков на революционную власть [Haimson 1980: 462–483]. Возможно, они не хотели публично присоединяться к несоциалистам в критике большевистского режима. Более того, народная поддержка Учредительного собрания выглядела в лучшем случае неубедительной: ни расстрел демонстрантов на улицах, ведущих к Таврическому дворцу 5 января, ни даже принудительный разгон Учредительного собрания большевиками днем позже не вызвали массовых протестов ни со стороны рабочих, ни со стороны крестьян[115]. Таким образом, Учредительное собрание так и не стало cause celebre[116] для оппозиционеров; после разгона большинство из них довольно быстро отказались от идеи такого собрания [Radkey 1963: 448–450][117].

Спор о значении произошедшего в октябре не ограничивался междоусобными распрями среди небольших групп политических активистов. Он влиял на слова и действия более широкого круга людей, многие из которых выражали свою поддержку или протест в эстетических терминах. Стиль дневниковой записи Зинаиды Гиппиус от 6 ноября выдает глубокое беспокойство по поводу сложившейся ситуации и того, что было поставлено на карту:

Очень странно то, что я сейчас скажу. Но… мне скучно писать. Да, среди красного тумана, среди этих омерзительных и небывалых ужасов, на дне этого бессмыслия – скука. Вихрь событий и – неподвижность. Все рушится, летит к черту и – нет жизни. Нет того, что делает жизнь: элемента борьбы. В человеческой жизни всегда присутствует элемент волевой борьбы; его сейчас почти нет. Его так мало в центре событий, что они точно сами делаются, хотя и посредством людей. И пахнут мертвечиной [Гиппиус 2003: 333–334].

Другие литераторы, отнюдь не большевики по принадлежности к партии или даже по симпатиям, также ощутили этот вихрь. Блок видел в нем прямо противоположное тому, что видела Гиппиус, о чем писал в статье «Интеллигенция и революция»:

Что же задумано?

Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью. Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой душе, в душе народной, разрывают сковывавшие их путы и бросаются бурным потоком, доламывая плотины, обсыпая лишние куски берегов, – это называется революцией. Меньшее, более умеренное, более низменное – называется мятежом, бунтом, переворотом. Но это называетсяреволюцией.

Она сродни природе… [Блок 1960–1965, 6: 11–12]

Для поэта, как отмечал один литературный критик в 1921 году, «в революции есть две стороны. Ею движет не только план и расчет, не только разум. В ней есть душа» [Коган 1921: 5]. Владимир Маяковский, один из самых преданных революции поэтов, «революцией… наслаждался физически», по словам его друга, литературного критика Виктора Шкловского: «Она была ему очень нужна» [Шкловский 1940: 102]. Пролетарские поэты, которые процветали в первые годы существования советского государства, пытались запечатлеть революцию в серии эстетизированных образов и витиеватых пассажей: Карл Маркс в образе ангела-хранителя, парящего над баррикадами; пролетарий-гигант, попирающий новый мир; заводы – железные цветы, предвестники новой весны [Рушап 1990: 6–9]. Блок использовал образы апокалиптического масштаба, предупреждая Запад в своем стихотворении «Скифы», что игнорировать революционную Россию можно только на свой страх и риск:

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы, С раскосыми и жадными очами! [Блок 1960–1965, 3: 360]

Однако не все литераторы увидели в событиях октября 1917 года «светозарную» революцию символиста Андрея Белого [Белый 1994–2018,1: 314]. Некоторые, напротив, наблюдали тьму надвигающегося ада на земле. Писатель В. В. Розанов в середине ноября решил публиковать раз в две недели или раз в месяц статьи под общим заголовком «Апокалипсис нашего времени» [Под созвездием топора 1991: 54]. В дневниковой записи от 25 октября 1917 года Гиппиус писала, что между Февральской революцией и большевистским захватом разница – как «между мартом и октябрем, между сияющим тогдашним небом весны и сегодняшними грязными, темно-серыми склизкими тучами» [Гиппиус 2003: 319]. Отметим, что метафоры темноты в то время были распространенным художественным приемом[118]. По мнению Пришвина, большевики представляли собой «помрачение», против которого должен был подняться «дух земли» [Пришвин 2007: 526]. Темные, невежественные массы наводняли тени, а слово «родина», как заметил публицист В. Г. Короленко в дневниковой записи от 1 ноября, действовало на большевиков «как красное сукно на быков» [Короленко 2001: 28]. Прима-балерина Матильда Кшесинская признавалась в своем дневнике в страхе перед темнотой и опасностями, которые она таила [Кшесинская 1992: 199–200].

Немногие стихи отражают спорные моменты лучше и лаконичнее, чем многоуровневая поэма Блока «Двенадцать», написанная в январе 1918 года и опирающаяся на заголовки прессы того времени[119]. В ней 12 красногвардейцев маршируют по улицам Петрограда посреди сильнейшей метели. Больше всего в поэме поражает двойственное отношение поэта к личности людей и политических деятелей того времени. Они могут быть как каторжниками, так и революционерами («На спину б надо бубновый туз!»); они не уверены в личности тех, кто находится у власти, если вообще кто-то может быть хоть в чем-то уверен в такой суматохе («– Кто там машет красным флагом? / – Приглядись-ка, эка тьма!»). Большевики и их лозунги отвергаются согбенной старухой, которая видит в их знаменах лишь потраченный материал, который мог пойти на портянки для детей: «– Ох, Матушка-Заступница! / – Ох, большевики загонят в гроб!». Как отметил религиовед Сергей Хакель, «политический профиль» красногвардейцев неясен из текста; приверженность Блока левым эсеровским взглядам вряд ли подготовила его «к принятию специфически большевистского партийного органа как предвестника, агента и гаранта революции» [Hackel 1975: 65]. Тем не менее Блок, по собственному признанию, слышал музыку революции и в январе 1918 года призвал своих коллег-художников: «всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию» [Блок 1960–1965, 6: 20]. Владимир Кириллов, пролетарский поэт, слышал менее музыкальную, более элементарную революцию: «Мы во власти мятежного, страстного хмеля, / Пусть кричат нам: “вы палачи красоты”» [Вакуленко 1976: 322].

Многие большевистские лидеры были недовольны такими эстетическими аргументами в пользу революции, напыщенными и часто непонятными религиозными и апокалиптическими образами не меньше, чем поэтическими и прозаическими нападками на нее [Templeton 1967:386–387]. Их чувствительность отчасти объяснялась осознанием того, что, несмотря на все уверения в обратном, их собственные отчеты об Октябре казались лишенными красок и страсти. Лаконичные сообщения о занятии стратегических пунктов Петрограда в определенной степени оживлялись кричащими заголовками на транспарантах и емкими – или не столь емкими – лозунгами. Тем не менее большевикам не хватало одного центрального элемента для эмоционального раскрытия революционной сущности Октябрьской революции, на отсутствии которой настаивала оппозиционная пресса. Большевикам нужен был особенный и узнаваемый символ революции как динамичного и драматичного события. Им нужна была своя собственная, октябрьская Бастилия. А противники сделали все возможное, чтобы ею для большевиков не стал Зимний дворец.

На первых порах большевистские газеты предприняли несколько попыток представить центром Октябрьской революции Смольный – место провозглашения революции и место нахождения нового правительства. В этом центре революции всем заправлял «дух суровой пролетарской дисциплины». В качестве парадигмы будущего нового общества «оживленную, кипучую жизнь» Смольного можно было увидеть на первом этаже, в почтовом и автомобильном отделах, караульных комнатах и фабрично-заводских комитетах. «Боевые центры» революции занимали третий этаж[120]. Тем не менее этому статичному, хоть и оживленному, месту действия все же не хватало динамики и драматических возможностей Бастилии. Кроме того, он слишком сильно ассоциировался с большевиками и мог показаться чересчур специфическим местом, чего большевики изо всех сил старались избежать.

Еще раньше самих большевиков их оппоненты увидели потенциальную символическую силу единственной согласованной военной операции того дня в Петрограде. Газета «Дело народа» намекала на это, саркастично похвалив большевиков за взятие дворца:

С самого начала противники большевиков использовали образ Зимнего дворца, резиденции Временного правительства, где заседали представители меньшевиков, для построения аргументации о причинах государственного переворота. В первых меньшевистских докладах противопоставлялось подавляющее превосходство большевистских сил, осаждавших дворец 25 октября, и отвага его защитников. Сообщалось, что последние успешно отразили попытки взять дворец вечером 25 октября[122]. «Новая жизнь» описывала изменения, произошедшие в настроении Временного правительства 26 октября: его решимость «самыми энергичными действиями в зародыше подавить» любую попытку захвата власти уступила место смирению перед лицом превосходящих сил[123]. «Рабочая газета» отметила решение осажденного Временного правительства 24 октября не подчиняться «незаконным требованиям» и указала на небольшое число большевиков, участвовавших в планируемом перевороте, а также на их изоляцию от эсеров, меньшевиков и Центрального исполнительного комитета Советов. Более того, продолжала статья, большевистские пикеты, размещенные на одной из дорог, ведущих на Дворцовую площадь, не пустили делегацию городской думы в сопровождении членов меньшевистской и эсеровской фракций съезда Советов, которая направлялась к Зимнему дворцу вечером 25 октября, чтобы выразить протест против действий большевиков. Газета также предположила, что интерес масс к этой большевистской акции был не более чем любопытством, вызванным звуками выстрелов у дворца поздним вечером. Большевики якобы тщательно ограждали свою «народную» революцию от праздных взглядов: «Со всех улиц на направление к Зимнему Дворцу потянулись толпы любопытных, но пройти дальше расположения войск совета никому не удается, так как стоящие пикеты никого не пропускают»[124].

Как только дворец пал, меньшевики и эсеры перестали изображать смелое, пусть и абсурдное, сопротивление законного правительства большевикам. Вместо этого Зимний дворец предстал совершенно иным местом – лишенным всякого значения очага реальной власти. Оппозиционные правительству газеты сообщали о нежелании казаков сражаться за дворец, о растущей тревоге и растерянности на лицах защитников, о том, как Временное правительство вело бесконечные разговоры. Зимний дворец предстал символом «паралича власти»[125]. Почему, спрашивал поэт и публицист В. А. Амфитеатров в своем дневнике 25 октября, казаки и юнкера должны были оставаться защищать социалистическое, левое правительство, которое, по сути, отличалось от большевиков «лишь количественно, а не качественно» [Амфитеатров-Кадашев 1994: 6]. Один доброволец, отправившийся на защиту Зимнего дворца в полдень 25 октября, увидел лишь «полное отсутствие распорядительности, несмотря на то, что там имелось довольно много воинских частей»[126]. Министр юстиции Временного правительства П. Н. Малянтович в это время беспрепятственно вошел в соседнее здание Главного штаба: «Все ли это “свои”? Сколько здесь большевиков? Их может быть сколько угодно. Входи и… бери. Они потом так и сделали: вошли и сели, а те, кто там сидели, встали и ушли – штаб был занят». Это убедило Малянтовича, что «защита [Зимнего дворца] бесполезна – бесцельны жертвы» [Малянтович 1918: 113–114, 129]. Отказавшись от представления Зимнего дворца как последнего героического оплота Временного правительства, его попытались лишить любого потенциального символического значения для большевиков. Зимний дворец, писало «Утро России», переживет большевиков так же, как пережил царя, которому служил до этого[127].

Оппоненты большевиков противопоставляли Зимний как символ институционального бессилия грубой силе беспринципной и бессовестной толпы, которая, хоть и вдохновлялась большевиками в Смольном, отнюдь не подчинялась им. Солдаты, «под влиянием… в толпе пьяных», разбили во дворце окна винных погребов, позволив толпе начать «пьяную оргию»[128]. Амфитеатров записал в своем дневнике 26 октября, что слышал рассказы о ночной «резне» в коридорах дворца, а также о «мерзости и подлости» обращения с женским батальоном, после того как к юнкерам проявили милосердие и позволили им уйти [Амфитеатров-Кадашев 1994: 6][129]. По сообщениям оппозиционной прессы, в ночных пьяных эксцессах участвовали солдаты, красногвардейцы, матросы, а на следующий день во дворец пришли женщины, которые воровали бутылки с вином и потом продавали их на улицах. Пьяная оргия продолжалась весь день, и после нее Дворцовая площадь оказалась усыпана телами хмельных солдат и матросов: «Со вчерашнего дня в городе появилась масса продавцов вина из Зимнего дворца. Солдаты продавали заграничный коньяк по 20 р. за бутылку, а выдержанное старое вино по 5 и 7 р. бутылка. В Александровском рынке таких продавцов можно было встретить на каждом шагу. В течение дня 25 ноября на улицах и в трамваях попадались пьяные солдаты»[130]. Военные части, которые были отправлены из Смольного, чтобы остановить грабежи и разрушения, в итоге к ним присоединились. Красногвардейцы, арестовавшие солдаток женского батальона, по сообщению газеты «Дело народа», так жестоко обращались с ними во время содержания в военном лагере Левашово, что три женщины покончили жизнь самоубийством. Убитые и раненые, усеявшие площадь и Литейный проспект, появились не в результате революционной борьбы, а после пьяных драк вооруженных людей. Этих людей не вдохновляла ни революционная сдержанность, ни высокие революционные идеалы. «Дело народа» привела в пример Николая Подвойского, лидера ВРК, чтобы проиллюстрировать поведение, недостойное революционера. По словам газеты, незадолго до Февральской революции он в слезах умолял царского чиновника в Петрограде не ссылать его в провинциальный город, уверяя, что откажется от политической деятельности. Автор с отвращением вспоминал этого «“революционера”, который за теплое местечко в Петрограде отрекался от всего, что он исповедовал». Поэтому неудивительно, что этот «революционер», «оставаясь в тени, обманным образом вел солдат на бойню и вел войну с женским батальоном»[131].

Несмотря на попытки оппозиции изобразить «изнасилование Зимнего дворца», большевики в тот момент не пытались сделать дворец центром своего революционного повествования. Хотя образ Бастилии был, возможно, наиболее ярким общеевропейским символом революции, призыв Ленина к народу в 1905 году подняться и взять «русские Бастилии» был редким случаем его использования до 1917 года [Ленин 1967–1975, 11: 206].

Большевистские газеты о «взятии» дворца в ночь с 25 на 26 октября сообщили лаконично. Штурм прошел организованно, с малыми потерями, дисциплинированные революционеры ни разу не потеряли контроль над ситуацией, а в городе царил порядок[132]. Г. И. Чудновский, которому вместе с Н. И. Подвойским и В. А. Антоновым-Овсеенко Военно-революционный комитет поручил координировать захват Зимнего дворца, подчеркнул отсутствие искренней поддержки Временного правительства со стороны его так называемых защитников, ссылаясь на нежелание казаков и юнкеров служить пушечным мясом при обороне[133]. «Правда» даже отметила благородство юнкеров, которые пригласили Чудновского во дворец, а затем, когда он был арестован Петром Пальчинским, заместителем министра, вывели его на свободу из здания[134]. На этом этапе целью было создать впечатление бессилия Временного правительства, защищавшего призрак старого порядка, символом которого был Зимний дворец. Большевики не хотели ненароком выставить этих защитников беспомощными жертвами нового порядка. Вместо того чтобы делать Зимний дворец отвратительным символом отжившего режима, новое правительство сразу же взялось за его сохранение, создав Художественно-историческую комиссию Зимнего дворца для инвентаризации находящихся в нем предметов. Она поблагодарила всех, кто в ночь на 26 октября предпринял «самоотверженную защиту и охранение народных сокровищ»[135].

Это первоначальное представление о взятии Зимнего как о второстепенном событии было результатом, по мнению Джеймса фон Гельдерна, нежелания большевиков и других революционеров прямо перенимать образы Французской революции. В конце концов, они всегда критиковали ее как буржуазную, а некоторые из ее положительных символов уже были дискредитированы, так как использовались Временным правительством [von Geldern 1993: 23]. Более того, образ Бастилии был «подготовлен и использовался средствами массовой информации эпохи» как наводящая ужас крепость, штурм которой ознаменовал бы конец тирании [Liisebrink, Reichardt 1983: 85][136]. Зимний дворец такой истории не знал: он никогда не был тюрьмой, а тюрьмы Петрограда в принципе не подвергались штурмам, чтобы вызвать однозначные сравнения с Бастилией[137]. Однако, как мы увидим, образ штурма был слишком сильным символом, чтобы его проигнорировать, и в конечном счете он будет иметь большое значение в развивающемся повествовании об Октябрьской революции.

История Октября сложится со временем, в процессе ее рассказывания. В первые недели и месяцы ожесточенные споры между социалистами и несоциалистами о легитимности Октябрьской революции велись на основе их взглядов на большевистских лидеров и природу своей партии и заслоняли дискуссию о символах свершившегося переворота. Партия, утверждали оппоненты большевиков, в действительности состояла из небольшой группы беспринципных интеллектуалов, лишенных реальных связей с народом, от имени которого они якобы действовали. Поэтому большевикам отводилась центральная роль в контрпропаганде. Многие социалисты, среди них – художники и интеллектуалы, приветствовали Октябрьскую революцию, не выражая при этом явной симпатии партии. Противопоставляя свое удовлетворение от революции презрению к большевистской культурной политике, ученый и критик О. М. Брик в декабре 1917 года публично призвал людей «быть везде, где культуре грозит опасность, стойко защищая ее от всякого, в том числе и большевистского, вандализма»[138].

Со своей стороны, большевистские лидеры в эти первые месяцы стремились создать впечатление, что партия находится на подъеме, но не связывали его напрямую с Октябрьской революцией. Ближе всего к прямой ассоциации они подошли, проведя в конце 1917 года параллели между Октябрьской революцией и Парижской коммуной, в которых, как писала «Правда», «мы буквально читаем нашу собственную историю, часто совпадающую в мельчайших подробностях»[139]. Сплоченность рабочих и крестьян России, действовавших через избранные ими Советы, противопоставлялась неспособности французского крестьянства поддержать парижский пролетариат – предательству, которое обрекло Парижскую коммуну на неудачу. Однако очень скоро падение коммуны стали объяснять через непонимание пролетариатом своих собственных классовых интересов и отсутствие «могучей политической партии, которая руководила бы его движением», подобной той, которая принесла успех Октябрьской революции[140].

Тем не менее после октября 1917 года периодические перерегистрации членов большевистской партии, установление уровней членства (член, кандидат, «сочувствующий») и публично выраженные сомнения в классовом и политическом происхождении новичков вызывали у лидеров партии постоянное беспокойство по поводу революционных качеств ее рядовых членов. После Октября большевистская пресса опубликовала множество свидетельств о значительной лояльности партии на местном уровне, хотя сообщения даже о старых местных комитетах создавали впечатление в лучшем случае материальной поддержки[141]. Газеты часто сообщали о прекращении формальных и неформальных связей между большевистскими и меньшевистскими организациями[142]. Также видное место занимали рассказы о переходах в большевистскую партию из других[143]. В то же время не скрывалась нехватка кадров и ресурсов в провинциальных большевистских организациях, что, как говорилось в одном из местных отчетов, оставляло «совершенно неиспользованным это большевистское настроение масс»[144]. В статье под заголовком «Нет большевиков, нет меньшевиков» «Известия», газета Петроградского Совета, опубликовали обещание рабочего голосовать за того, кто обеспечит немедленный мир, землю и контроль рабочих над промышленностью[145]. Меньшевистские газеты усеивали свои колонки цитатами большевиков, выражавших сомнения в собственной партии: так, например, они приводили слова Луначарского, который опасался, что партия принимает в свои ряды все больше «безыдейных чиновников»[146]. Объявления о создании новых местных большевистских ячеек обычно сопровождались примечанием о том, что они уже заручились поддержкой местного населения, несмотря на пока не лучшую организацию[147].

В эти первые недели лидеры большевиков довольно откровенно говорили о том, как членов их партии воспринимали в стране в целом. В конце декабря 1917 года большевик со стажем Е. М. Ярославский привел слова писателя Максима Горького о преобладающем отношении к большевикам в деревне:

Эта проблема была связана с общим невежеством и незнанием многих новых терминов. Товарищи в регионах, писали «Известия», не понимали значения перехода власти в руки рабочих, солдат и крестьян и еще не осознавали, «к чему нас обязывает Октябрьская революция»[149]. «Чего хотят большевики?» – спрашивали авторы «Социал-демократа», невольно передавая этим заголовком представление о большевиках как о «чужаках» или «незнакомцах». Обыватель хочет знать ответ на этот вопрос, говорилось далее. Отделяя его от рабочих и солдат, которые «отлично знают, что большевики защищают интересы бедноты», газета определяла обывателя как «мелкого лавочника, ремесленника, учительницу, среднего почтового служащего, телефонистку». Обыватели верили слухам, распространяемым по столице о том, что «“большевики – это грабители”. “Большевики хотят все отнять”. “Большевики – немецкие агенты”. “Большевики – противники всякого порядка”. “Большевики – насильники”»[150]. На собрании учителей, состоявшемся примерно через месяц после переворота, Ярославский был удивлен вопросом одного из присутствующих о том, кто именно сейчас находится у власти в России[151].

Несмотря на заверения большевистской прессы, что «мелкому люду» – этим «слепым орудиям капитала» – не грозит опасность, попытки новой власти схематично охарактеризовать себя, используя прием контраста, не сулили ничего хорошего для неприсоединившихся к революции[152]. «Не надо, братья, сомневаться / В часы суровой темноты», – начиналось стихотворение под названием «Побольше веры», появившееся в «Правде» в ноябре[153].

Такие призывы к вере избавляли большевиков от необходимости четкого самоопределения. Вместо этого они быстро начали ограничивать пространство, в котором можно было определить себя кем-то, кроме большевика. Предполагаемой аудиторией их революционного повествования были вовсе не члены других радикальных партий; их призывы были направлены на беспартийных, а также на еще более аморфную категорию сочувствующих, которые хотя и были «большевиками» по духу, но не выказывали необходимой преданности партии.

Опубликованная в начале октября статья из «Социал-демократа» критиковала тех членов Советов, которые называли себя беспартийными, но при этом голосовали за другие партии. «На деле они оказываются людьми партийными», – говорилось в статье. Проблема, предполагали авторы, заключалась в неспособности таких людей продемонстрировать веру и свою преданность революционному делу (агентами которого бескомпромиссно были названы большевики). Заключительный призыв к «товарищам солдатам» «внимательно присмотреться к беспартийным и убрать из Совета раскольников» намекал на то, что с этой неспособностью новая власть недолго готова мириться[154]. Были ли эти беспартийные действительно нейтрально настроенными, не определившимися или тайно поддерживающими полулегальные или подпольные партии того времени, в некотором смысле не имеет значения. Посыл большевиков и содержащаяся в нем угроза были ясны. Верьте, говорилось в нем, – верьте в правильное (большевистское) понимание Октябрьской революции. На вопрос учителя о том, кто сейчас у власти, Ярославский отвечал: «Время, в какое мы живем, требует от каждого полного осознания того, что произошло, тем более такое понимание событий предполагается у учителя, к которому теперь обращается не только ребенок, но и взрослый»[155]. Это относилось не только к партийным массам или к неопределившимся, но и к лидерам партии. Любое непонимание ими значения Октябрьской революции было самой настоящей ересью. Действия Каменева и Зиновьева 10 октября, вынужденный (и временный) выход Каменева из Центрального комитета партии десять дней спустя из-за этих действий и решение обоих покинуть ЦК 4 ноября из-за нежелания комитета делить власть с другими социалистическими партиями представляли собой фундаментальные акты безверия. Их действия были предательством, потому что дали оппонентам повод поднять «шум и крик о “развале” нашей партии, о “провале восстания”». На своих страницах «Правда» призывала не обращать внимания на «всех маловеров, всех колеблющихся, всех сомневающихся»[156]. Столь страстные призывы к вере в раскалывающемся мире не сулили ничего хорошего меньшевикам и эсерам, чья продуманная критика атаковала основные элементы большевистского оправдания революции. Они несли ересь не внутри партии, а внутри социалистического движения.

Как показало внимание большевиков к различным партийным съездам в период Гражданской войны, беспартийным массам было дано время на то, чтобы прозреть и определиться. В одном пролетарском стихотворении описан личный опыт принятия идеологии большевизма со всей его ранней двойственностью. Автор признался в своем изначальном безразличии к большевикам:

В конце концов он присоединился к большевикам в надежде получить защиту от врага:

Угрозы и обещания – неотъемлемая часть историй революции. Как история возрождения, она включала в себя разрушение старого. Как история прозрения, она исключала тех, кто не хотел или не мог увидеть свет. «Что такое большевизм?» – спрашивал один публицист в декабре 1917 года. И сам себе отвечал: «Это смертельная верность народу, верность до гроба»[158].

В первые три месяца после Октября, возможно, наиболее острым призывом большевиков к вере стало празднование самого возвышенного из человеческих переживаний – смерти и потери. Какая сцена подойдет рассказчикам революции лучше, чем подмостки смерти? Скорбящие собирались для проведения совместных ритуалов, готовые оценить (или пересмотреть) значение утраченной жизни и место этой жизни в меняющемся мире. «Смерть, – писал Вальтер Беньямин, – является оправданием всему, о чем может сообщить рассказчик. Он позаимствовал у смерти ее авторитет» [Беньямин 2004: 398]. Историк Кэтрин Мерридейл отмечает, что уже в 1870 году различные радикалы пытались наполнить похороны выдающихся художников революционным смыслом, проговаривая нужные политические идеи в надгробных речах[159]:

Как впоследствии большевики, революционеры видели все те возможности, которые открывал траурный акт. Их противники тоже понимали, что так называемые «красные похороны» – это фундаментальный вызов старому порядку и что с ними нужно бороться на каждом шагу. Если эти светские похороны были тщательно срежиссированы, чтобы передать ощущение новых традиций Советской России, то традиционные религиозные похороны, которые также проходили в эти месяцы, были в равной степени направлены на утверждение старых ценностей.

Смерть была слишком ценной сферой для борьбы старого и нового, и ни одна из сторон не могла оставить ее без контроля. С первых же дней после прихода к власти новое правительство стремилось вписать Октябрьскую революцию в ритуализированное поминовение революционной смерти. Кинематографисты, которым было поручено создать многосерийный документальный фильм об Октябрьской революции в начале 1918 года, считали «красные похороны», наряду с массовыми сценами, уличными демонстрациями, народными собраниями и изображениями баррикад «выдающимися моментами русской революции»[160]. 4 ноября 1917 года газета «Социал-демократ» призвала население «сохранить память о Московских боевых днях и о погибших товарищах», отправив редакции газеты «списки убитых и раненых, эпизоды борьбы»[161]. Скудная, неполная и часто неверная информация, собранная благодаря таким обращениям, вместе с некрологами из газет и журналов того периода в конечном итоге была опубликована в виде книги, и мученики обрели в смерти определенную революционную цель, а также недвусмысленную большевистскую идентичность, которая, вероятно, была неизвестна им при жизни [Лежава, Русаков 1924][162].

Рис. 3. «Красные похороны» в Москве, ноябрь 1917 года (предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России)

Большевистские газеты публиковали списки раненых и убитых, которые теперь лежали в госпиталях и лазаретах Петрограда и Москвы, называя их имена и социальное положение: рабочий, матрос, юнкер, офицер и так далее[163]. Такое индивидуальное мученичество резко контрастировало с целями комитета, созданного некоторыми небольшевистскими газетами из представителей различных общественных организаций и политических партий для организации фонда обезличенных «жертв диктатуры большевиков». «Сотни и тысячи… жертв большевистского террора» слишком многочисленны, чтобы их перечислять поименно, намекали энтузиасты фонда, хотя регулярно публиковали списки тех, кто сделал взнос в фонд, с указанием сумм, которые они пожертвовали, и их социального положения (например, врач, группа государственных служащих, бухгалтер, акционерное общество)[164].

За неимением мучеников в Петрограде из-за относительно бескровного характера событий в столице большевики сначала использовали более кровавые столкновения в Москве, чтобы представить революционный опыт как личную жертву во имя коллективного искупления. В Москве была создана Комиссия по организации похорон жертв революции, которая подготовила одно из первых торжественных захоронений уже в пятницу, 10 ноября[165]. Домовые комитеты обеспечивали общественную поддержку похорон, а родственники убитых, желавшие на них присутствовать, должны были сначала получить удостоверение от Совета рабочих депутатов. В назначенный день закрывались все фабрики, заводы и торговые предприятия, кроме относящихся к пищевой промышленности. Утром в день похорон отдельные делегации с красными знаменами прошли от рабочих кварталов города по московским улицам через Иверские ворота и далее на Красную площадь к братской могиле у Кремлевской стены. В 11 часов утра появилась процессия, несущая гробы: некоторые открыты, некоторые закрыты. Гробы павших красногвардейцев несли на плечах рабочие, гробы солдат везли на пушечных лафетах. Участники шествия несли венки, красные и черные знамена, а хор пел «Вечную память». Со стен Кремля свисали огромные красные плакаты, провозглашающие: «Да здравствует пролетарско-крестьянская революция!», «Да здравствует демократический мир!», «Да здравствует братство народов!». На гигантском красном знамени, висевшем во всю длину стены, вышитыми белыми и золотыми буквами красовалась надпись: «Жертвам – предвестникам всемирной социальной революции!»[166] Оркестр играл похоронный марш и «Марсельезу», несмотря на давнюю неприязнь к ней большевиков и многих других социалистов как к «буржуазному» гимну Французской революции и Временного правительства России [Figes, Kolonitskii 1999:63–64]. Погребальная процессия представляла собой картину новой официальной иерархизации советского общества: впереди рабочий и крестьянин несут знамя районного комитета партии, за ними идет хор, затем ряды гробов, после – родственники убитых. Замыкали процессию оркестр и представители различных государственных, партийных и военных организаций. У могилы над рядами гробов маленькие девочки пели «Вечную память», а ораторы произносили речи, отмечая, как язвительно заметила популярная «Газета для всех», «“победу” большевиков»[167]. Наконец гробы были опущены в братскую могилу.

Местные похороны в Выборгском районе Петрограда 19 ноября проходили примерно по тому же сценарию[168]. Специально назначенная Комиссия по похоронам Выборгского района наметила маршрут шествия в честь 14 павших красногвардейцев, родом в основном из этого района города. Ответственные за несение гробов должны были собраться в 9 утра в детской больнице Выборгского района, чтобы начать шествие, включавшее представителей областного Совета, а также различных политических организаций и Красной гвардии, военных частей с музыкой и сотрудников различных заводов района. Каждый ряд шествующих состоял из шести человек, а на каждые 100 человек назначался распорядитель, которого можно было узнать по красной ленте, повязанной через плечо. «Правда» описывала похоронную процессию как образец групповой солидарности и общих эмоций: «братская могила на холме, а мимо идет процессия, заводы за заводами, мужчины, женщины, подростки, со знаменами, с пением похоронного марша и вечной памяти»; «Поражает стройность процессии и ее грандиозность»[169].

Эти похороны описывались с использованием почти религиозной риторики, противопоставляющей веру и свет нерешительности и мраку:

Сегодня мы хороним тех, кто смело, с горячей верой в правое дело, вышли на бой с врагами международного братства <…> Сегодня день славных бойцов, непримиримых и светлых, святой ненавистью возненавидевших все половинчатое, трусливо-колеблющееся, все угнетающее мрачное. Сегодня, как от пасхальной свечи, от пламени этих душ, мы затеплим в наших сердцах новые огни стремлений к пролетарским идеалам, с ярким, еще небывалым восторгом сплотимся у красных знамен Мирового Евангелия – Социализма[170].

«Небо слезы осенние над могилами льет, – говорилось в одном стихотворении. – Вашу доблесть отважную закрепим мы борьбой»[171]. Эти новые «красные похороны», по мнению «Известий», принципиально отличались от похорон послефевральских дней подлинностью чувств, которые они вызывали. «Сегодня, – писала газета о шествии 17 декабря, – не было никаких лицемерных слез, вздохов и причитаний, с которыми в марте шли Родзянки, Милюковы и Гучковы к могилам павших борцов»[172].

Оппозиционная пресса, напротив, не видела в этих похоронах коллективного и гармоничного действа, способного вдохновить присутствующих на поэтический полет воображения или революционный трепет, и подчеркивала пустоту этих церемоний. На них не присутствовало ни одного священника, писала газета «Дело народа», хотя «Газета для всех» отмечала, что «у Иверской часовни тысячи свечей теплятся возженные руками верующих»[173]. Один из обозревателей поместил захоронения у Кремлевской стены в контекст древних сражений на Руси, подчеркнув вековые традиции оплакивания павших, но отметив, что на этот раз «не враг убил в чистом поле сыновей российских, [а они] погубили друг друга»[174]. Умеренная социалистическая и несоциалистическая пресса попытались также сделать из жертв государственного переворота мучеников. Торжественное захоронение десяти юнкеров на Смоленском кладбище в Петрограде в начале ноября было оплачено Петроградской городской думой, но у нее не было ни организационных, ни финансовых ресурсов, достаточных, чтобы сравниться с грандиозными красными похоронами в Москве.

Небольшевистская пресса, описывая новые похороны, рассказывала свою собственную историю – историю о нелегитимности нового режима. В противопоставление сообщениям большевистской прессы об эффективной организации и большом эмоциональном воздействии, оппозиционная пресса создавала впечатление похорон, спонтанно организованных разрозненными группами, чаще всего расплывчато определенными словосочетанием «социалистическое студенчество». Вразрез с декларировавшейся идеологией, присутствие на похоронах представителей офицерского корпуса, городского самоуправления, Комитета спасения Родины и революции, а также отправление церковных обрядов и служение литургии создавали иную картину легитимных центров власти в стране[175]. Запланированные похороны около 40 юнкеров и студентов в Москве несколько раз откладывались «со стороны “товарищей”-большевиков», – писала «Газета для всех». Наконец 13 ноября похороны разрешили. Газета описала сцену, напоминающую картины Ильи Репина или Василия Перова с изображением религиозных процессий XIX века. В 10 часов утра шествующие вышли от Московского университета с белыми катафалками, на которых были установлены 33 открытых и 4 закрытых гроба. Гробы были простые, деревянные, без украшений и без венков (деньги, собранные на венки, впоследствии пойдут на учреждение стипендий в вузах). В пути на Братское кладбище в село Всехсвятское под дождем их сопровождала толпа людей (а отнюдь не стройные ряды, описанные в большевистских изданиях), среди которых были студенты, солдаты, офицеры и «много простых людей». Дорога к кладбищу заполнилась «массой народа»; священники отслужили литургию, студенты пели «Вечную память» и «Святый Боже», медленно продвигаясь к церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Вдоль маршрута, пока процессия двигалась от университета к церкви, люди наблюдали, как «все крестятся, на глазах слезы». У церкви процессию уже ждала тысяча человек – больше, чем та могла вместить. «Выглянуло солнышко», – отмечалось далее в статье. Погребение на кладбище сопровождалось выступлениями ораторов: «речь за речью, одна сильнее другой… В это время стояла мертвая тишина»[176].

Очевидно, что такие похороны обращались к гораздо более традиционным образам смерти, чем представленные организаторами «красных похорон». Траурные церемонии в первые недели нового режима представляли собой резко контрастирующие картины социальных структур и политических ожиданий старого и нового режимов. Эти очень разные церемонии предлагали на выбор две группы мучеников, две группы скорбящих и два взаимоисключающих представления о том, что произошло в октябре 1917 года. Несмотря на культурную и религиозную мощь, воплощенную в похоронах юнкеров и студентов, ограниченная политическая и финансовая власть их организаторов сулила подобным мероприятиям недолгое существование. Грандиозные масштабы и детальная организация «красных похорон» свидетельствовали о ресурсах, имевшихся в распоряжении нового большевистского правительства. Более того, стройные ряды марширующих, присутствующие, облаченные в военную форму, военные оркестры, внушительные красно-черные плакаты и огромные знамена, а также речи об отмщении, сопровождавшие ранее государственные похороны высокопоставленных чиновников, – все это довольно прямо указывало на властный дискурс[177]. Луиза Брайант, американская социалистка и журналистка, преданная делу Октябрьской революции, писала о том, что была глубоко тронута пением во время массовых похорон на Красной площади в начале ноября. Это пение «поднималось и нарастало, богатое и звонкое в разреженном зимнем воздухе, как большой орган в каком-нибудь прекрасном старом соборе»; в то же время Брайант размышляла о том, как такое зрелище заставляло врагов прятаться «за задернутыми занавесками» [Bryant 1918: 191, 188–189][178]. Авторы официальных отчетов о похоронах иногда отмечали отсутствие на них «посторонней публики», одновременно описывая сцену так, как та могла ее видеть, и, возможно, внушая читателям необходимость проявления вовлеченности на таких мероприятиях[179].

Эти скрытые угрозы показали фундаментальную неспособность «красных похорон» сосуществовать с их более традиционными аналогами. Организаторы отлично понимали: и «красные», и традиционные похороны были соблазнительны благодаря своей способности вовлечь скорбящих в грандиозные рассказы об истории страны – рассказы очень разные и взаимно несовместимые. Оба нарратива – и нарратив революции, и нарратив государственного переворота – были правомочными изложениями произошедших событий, последовательными и вполне достоверными. Неудивительно, что трансляторы таких нарративов ревниво оберегали их от дискредитации. Представители как большевистской, так и небольшевистской прессы регулярно опровергали слишком нелепые слухи. В ответ на появившийся в Москве 26 октября слух о том, что в результате ожесточенных уличных боев в Петрограде был разрушен Зимний дворец и погибло 75 000 человек, Горький заметил, что даже русский, «ребенок сказки», который «любит ужасы и способен творить их», не поверит в подобную чушь[180]. На выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 года партия большевиков призвала избирателей ни в коем случае не голосовать «за эсеров, меньшевиков и объединенцев <…> ибо эти партии благословляли расстрелы рабочих и солдат, направляли руки юнкеров против народа, или молча смотрели безучастно на борьбу». Два дня спустя Ярославский заявил в «Социал-демократе», что ни одна из этих партий никогда не поддерживала расстрелы рабочих и солдат, косвенно признав, что большевики перешли границы достоверности повествования[181].

Иными словами, каждый нарратив соответствовал тому, что антрополог Мишель-Рольф Труйо назвал необходимой «претензией на знание»: «когда говорят, что что-то произошло, имеют в виду, что известно, что это произошло» [Trouillot 1995: 158]. Реальная угроза контрнарратива для большевиков заключалась в том, что в первые дни после Октября произошедшее все еще можно было воспринимать и как государственный переворот, и как революцию. Для революционеров, которые посвятили всю свою сознательную жизнь просвещению масс и идеям стихийного переворота «снизу», такая неопределенность была совершенно неприемлема. Это было не просто описанием событий, а настоящим залогом дальнейшего существования большевиков как партии и политической силы. Но что можно была противопоставить идее переворота? Только представление этих событий как бесплодных и бессмысленных.

Большевики не могли позволить контрнарративу полноценно сформироваться и существовать. У них не было ни права, ни причины ограничивать свои методы борьбы с ним.

Хотя конкурирующие версии событий Октября были внутренне последовательными и правдоподобными, власть, позволявшая их рассказывать, была распределена между рассказчиками отнюдь не поровну. Критики рисовали картину подавляющей силы большевиков, которой сами большевики могли бы быть довольны: «У большевиков есть пушки, пулеметы, броневики, броненосцы, крейсера, аэропланы, красная гвардия, охранные отделения… Казалось бы, огромный и могучий аппарат власти, и к тому же народной, опирающейся на доверие десятков миллионов крестьян, рабочих и солдат». Этой гиперболой они хотели подчеркнуть отсутствие «нравственной силы» этой власти[182]. Большевики не разделяли представления своих критиков о нравственности. Они давно критиковали силу представительства, находившуюся в распоряжении дореволюционной «буржуазной» культуры. Еще до государственного переворота Военно-революционный комитет приказал конфисковать печатный станок несоциалистической газеты «Русская воля», а в конце ноября 1917 года было закрыто большинство «буржуазных» газет [Блюм 1994: 34–41]. Приняв декрет об ограниченном и временном запрете печати через два дня после захвата власти (так называемый Декрет о печати), большевики отметили, что «буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий буржуазии» и ей нельзя позволять и дальше «отравлять умы и вносить смуту в сознание масс»[183]. Такие рассуждения имели значительные последствия: цензура была не вопросом временной тактической целесообразности, а философским аргументом, который логически должен был повлечь за собой, как добавил Троцкий на заседании ВЦИК Советов 4 ноября 1917 года, физическую конфискацию буржуазных печатных станков и запасов газетной бумаги. Запрет буржуазной прессы, отмечал Троцкий в резолюции заседания, был «необходимой переходной мерой для установления нового режима в области печати, такого режима, при котором капиталисты – собственники типографий и бумаги не могли бы становиться самодержавными фабрикантами общественного мнения» [Декреты советской власти 1957, 1: 43].

Умеренные социалисты, в равной степени осознавая силу представительства, понимали, что большевики неизбежно обратят это оружие и против них. Эти «авантюристы и заговорщики», писала «Рабочая газета», будут вынуждены прибегнуть к «голому насилию и террору», чтобы «навязать свою волю великой стране и свободному народу». Благодаря этому, с надеждой добавляла газета, население увидит правду: «А это революция? Подумайте об этом, т<оварищи> рабочие и солдаты»[184]. Предсказания меньшевиков о том, что большевики будут закрывать собрания, запрещать демонстрации, разгонять профсоюзы и громить партийные организации, вскоре сбылись. Сразу же после захвата власти в октябре новая власть потребовала, чтобы все легальные частные социалистические газеты помещали на своих первых страницах все большевистские декреты и резолюции, а также редакционные статьи большевистского органа. Эти меры они сопровождали доносами на умеренную социалистическую прессу. Сами же они часто перепечатывали «ложь» со страниц меньшевистских и эсеровских газет о разрушении Зимнего дворца, о большевистских снайперах, стрелявших с крыш по прохожим в разрушенном Петрограде, и о провале «большевистского мятежа»[185]. Указывая на то, где их критики в прессе переходят границы повествования, большевики пытались переформулировать вопрос о цензуре с точки зрения «правда против лжи», а не «принуждение против свободы». В то же время небольшевистские издания вели ежедневную хронику цензуры и репрессий. Все это привело к тому, что к лету 1918 года оппозиционная пресса лежала в руинах, ее газеты были закрыты, печатные станки конфискованы, редакторы арестованы или сосланы.

Цензура, репрессии, добровольная и вынужденная эмиграция были, безусловно, эффективными средствами подавления контрпропаганды, а благодаря важности этого вопроса в историографии этого периода эти меры были хорошо документированы[186]. Однако сама контрпропаганда обладала одной фундаментальной слабостью. В отличие от революционного повествования, она не имела высшего смысла и символической власти. Так, она не могла использовать для своих целей «великую историю» или готовые эмоциональные символы и образы (подобные образу взятия Бастилии). Нарратив революции строился на драматизме, эмоциях и страстной приверженности, в то время как нарратив переворота должен был вызывать ассоциации со стерильностью, авантюризмом и бессмысленностью. В лучшем случае он мог бы сделать из Октябрьской революции лишь циничный захват власти, приравняв его к неудачным Июльским дням и Корниловскому мятежу 1917 года.

Большевики, как и другие революционеры, параллельно подавлению контрпропаганды несоциалистов, меньшевиков и эсеров слагали эпический нарратив о своей революции. Они пытались рассказать понятную историю, которую можно было интерпретировать только одним способом, даже несмотря на то, что на этом раннем этапе контуры повествования об Октябре еще не были определены[187]. В неспокойные времена Гражданской войны большевики обратились к более оригинальным способам донести логику и значимость своей революции. Их целевой аудиторией, конечно же, были отнюдь не критики-социалисты. Борьба вокруг октябрьских событий никогда не была направлена на убеждение оппонентов, сами критические высказывания которых ставили их вне революционного поля. Новые лидеры считали, что главным препятствием для их аргументов в пользу революции была вполне естественная неспособность людей осознать как значение Октября, так и свое собственное место в «великой истории»[188]. В хаосе и раздробленности Гражданской войны российские революционеры столкнулись с серьезными препятствиями в попытках познакомить людей со своей логичной и последовательной историей.

В период с середины 1918-го до середины 1920 года власть большевиков была ограничена Москвой, Петроградом и центральными районами России; они периодически вели бои с контрреволюционными силами: на юге, севере и востоке – с белыми армиями, возглавляемыми бывшими царскими генералами, на западе, севере и востоке – с различными иностранными войсками, в первую очередь немецкими, но также английскими, французскими, японскими, американскими, польскими и чешскими. Им пришлось столкнуться с враждебными правительствами на бывшей советской территории, в частности с антибольшевистским правительством адмирала Александра Колчака в Сибири; с Комитетом членов Учредительного собрания, или Комучем, возглавляемым эсерами, в Самаре; с восстаниями как против белых, так и против красных в 1919 и 1920 годах, поднятыми бандами крестьян – дезертиров из Русской армии [Figes 1989][189]. Угроза была не только военной: антисоветские движения не меньше большевиков были заинтересованы в изучении и «просвещении» населения своих территорий. По словам Питера Холквиста, «просвещенное государство не было исключительно большевистским идеалом» [Holquist 1997: 435]. Даже в тех районах, которые оставались под контролем большевиков на протяжении всей Гражданской войны, было заметно то, что Дональд Рали применительно к Саратовской губернии назвал «патентованными сепаратистскими тенденциями», даже несмотря на то, что эти местные тенденции не были ни вызовом революционному нарративу центра, ни, по его словам, «альтернативой установлению партийного самодержавия» [Raleigh 2002: 94, 105]. Меньшевики и эсеры, активно преследуемые большевиками в первые месяцы после октября 1917 года, даже пережили кратковременное политическое возрождение весной 1918 года, а заявленный большевиками электорат – рабочие – часто выказывал свое недовольство в забастовках и демонстрациях[190]. Продовольственный и энергетический кризисы, болезни, потрясения, связанные с неоднократными мобилизациями в Красную армию и частым дезертирством из нее, достигли масштабов эпидемии [Raleigh 2002: ПО].

Даже проводя военные операции, большевики продолжали реализовывать свою иконоборческую идеологическую программу, атакуя традиционные религиозные, сексуальные и социальные нормы инициативами, которые неизбежно вносили еще больший беспорядок в жизнь людей и вызывали гнев части населения[191]. Переименование городов, улиц и площадей, замена старых памятников на новые революционные скульптуры служили людям ежедневным напоминанием о революции. Символический переход с юлианского на григорианский календарь 1 февраля (14-го по новому стилю) 1918 года означал, что Россия присоединилась к Западу, то есть к обещанному революционному будущему, совершив 13-дневный скачок из прошлого[192]. И все это – при плачевном состоянии партии, что было немалой проблемой для большевистских лидеров, которым еще предстояло разрешить сложную дилемму революции под руководством партии. В то время как советская пресса сообщала о неуклонном росте большевистских партийных организаций по всей стране и восхваляла вхождение опытных коммунистических пропагандистов и педагогов в местные сообщества, большевистские лидеры подвергали свою партию жесткой критике как в частном общении, так и на официальных партийных собраниях[193]. Иногда неуверенность большевиков изобличалась неумышленно: например, большевистский пропагандист В. А. Быстрянский в январе 1918 года удивлялся, что «год тому назад у власти стоял Николай Кровавый <…>, год тому назад мы, революционные социал-демократы большевики были ничтожной кучкой»[194]. Однако на VII съезде партии в марте 1918 года, на котором возникли глубокие разногласия по поводу Брестского мира, неуверенность в себе была налицо. По словам выступавших, члены партии были ошеломлены тем, что за предыдущий год ее численность выросла до 300 тысяч членов. Яков Свердлов, секретарь ЦК партии, лучше всех знавший ее кадровый состав, отмечал, что та еле справлялась с требованиями новых местных организаций об отправке им квалифицированных рабочих, а также насущной необходимостью вести партийную агитацию и пропаганду среди крестьянства, чем партия до Октября никогда не занималась. Положение усугублялось отсутствием информации о численности отдельных партийных организаций, полным исчезновением одних и появлением других [VII съезд 1923:10–12,58]. В мае ЦК разослал циркулярное письмо «всем комитетам, группам Российской Коммунистической партии, всем членам партии», в котором говорилось о плачевном состоянии организации:

В другом письме ЦК выражал озабоченность качеством членства в партии, конфликтами в местных организациях, ослаблением дисциплины и ухудшением партийной работы. Местным организациям напоминали: партия – не место для «бездельников, хулиганов, авантюристов, пьяниц и воров <…> колеблющихся и шатающихся», она должна стать «цельной, литой из единого куска»[196]. На карту было поставлено будущее, и «Правда» размышляла о том, какая сложная задача стоит перед «будущим историком» партии, Центральный комитет которой не имел представления о состоянии местных организаций, редко получал их публикации, резолюции, прокламации, декреты или протоколы собраний[197].

На VIII съезде партии в марте 1919 года озабоченность большевиков внутренним состоянием партии и отношением к ней широких слоев населения была еще более острой, чем годом ранее. Один за другим большевистские лидеры оглашали длинные списки проблем. Наиболее сокрушительной была критика редактора «Правды» Н. Осинского, который возмутился ростом бюрократизма, упадком партийной активности и отсутствием связи между центром и низами партии. В прошедшем году, по его словам, «у нашей партии не было политической линии». В заключительном слове (к которому лидеры партии, скорее всего, отнеслись особенно болезненно, учитывая прежние нападки меньшевиков и эсеров на «пустоту» их «бумажной революции»), Осинский сказал, что «у нас остаются на бумаге многие хорошие слова». Несмотря на периодические попытки ограничить или даже прервать дискуссию по этому вопросу, особенно когда слово предоставлялось местным представителям партии, жалобы продолжали поступать. Член комиссии при ЦК В. П. Ногин сообщил, что в комиссию поступило «такое бесконечное количество ужасающих фактов о пьянстве, разгуле, взяточничестве, разбое и безрассудных действиях со стороны многих [партийных] работников, что просто волосы становились дыбом». Более того, по его словам, большинство людей, создававших местные организации, прекратили свою партийную деятельность. Даже наиболее критически настроенные к подобным негативным высказываниям активисты, такие как Л. С. Сосновский, Н. А. Скрыпник, В. А. Аванесов, соглашались с тем, что существует «колоссальный недостаток в работниках… которые могли бы правильно понять декреты, правильно ухватить смысл циркулярных писем ЦК и правильно преломлять их в партийной жизни». В партии, утверждал другой оратор, полно людей «с билетами, но без багажа в голове» [VIII съезд 1933: 166, 169, 170, 178–179, 167].

Несмотря на заверения Луначарского о том, что празднование первой годовщины 25 октября было также «великим праздником нашей партии», многие лидеры большевиков видели, что широкие народные массы не совсем понимают значение партии и революции [Луначарский 1918: I][198]. Ленин попал в «гадкое положение» на VII съезде партии, когда один шведский социалист спросил: «А какая программа вашей партии, – такая же, как у меньшевиков?» Такое «чудовищное противоречие», по словам Ленина, нельзя было допустить [VII съезд 1923:176]. По мнению некоторых, введение на съезде в официальный обиход термина «коммунист» привело лишь к еще большей путанице между «коммунистом» и «большевиком». Сменив название РСДРП(б) на ВКП(б), как утверждал редактор «Известий» Ю. Стеклов, партия фактически уступила меньшевикам и им подобным многолетний революционный авторитет, завоеванный под именем РСДРП: «Слово “коммунист”, для руководителей это будет сколько-нибудь говорить, – для масс это будет минус» [Там же: 179][199].

В 1918 и 1919 годах большевистские лидеры напрямую обращались к наиболее негативным образам. «Повсюду только и слышишь: “большевики”, “большевики”. Кто такие эти большевики?» – писал Зиновьев в 1918 году [Зиновьев 1918а: 3]. В другой работе он добавлял, что «рабочие и работницы, недавно пришедшие из деревни и не участвовавшие в первой революции [190]5-го года», считают, будто Коммунистической партии «без году неделя». По его словам, в народе действительно бытовало мнение, что коммунисты – это жадные самодуры, но Зиновьев отмечал, что на самом деле эти так называемые коммунисты «вовсе не коммунисты <…> Они представляют собою буржуазное отродье. Часто это – буржуазные сынки, всякими правдами и неправдами затесавшиеся в наши ряды» [Зиновьев 1919: 5,7][200]. Зиновьев отодвинул коммунистическое происхождение максимально далеко: «Партия коммунистов в широком смысле слова, если брать международное рабочее движение, существует не год, не два, и даже не два десятилетия, а 72 года», то есть со времени «Коммунистического манифеста» Маркса и Энгельса [Там же: 7]. В своем кратком очерке истории большевистской партии с 1903 года он незаметно отбросил меньшевиков: «Большевики это – рабочие, солдаты, беднейшие крестьяне, служащие, одним словом, трудящийся народ городов и деревень. Они соединились вместе, образовали одно общество – партию, которая называется Российская Социал-Демократическая Рабочая Партия» [Зиновьев 1918а: З][201].

Находясь в условиях беспорядка, кризиса, неопределенности и народного невежества в отношении своего дела, большевики и другие революционеры стремились передать дисциплину, единство, преданность и ясность смысла революционной жизни. И разумеется, они расходились во мнениях относительно того, каким образом можно достичь этой ясности. Их методы варьировались от уничтожения культурного наследия России, к которому стремились футуристы, до создания новой пролетарской культуры с помощью таких движений, как Пролеткульт [von Geldern 1993: 28, 72][202].

Вдохновленные, в частности, русским изданием работы Жюльена Тьерсо «Песни и празднества Французской революции», впервые опубликованной в Париже в 1908 году, некоторые революционные художники обратились к ритуализации и театрализации своих рассказов о революции (хотя Луначарский считал, что усилия советских мастеров не дотягивают до творческого гения французов) [Плаггенборг 2000: 305–306]. С помощью таких представлений стремились преодолеть языковые и культурные барьеры, отделявшие, по их мнению, широкие слои населения от революционного проекта. На службе молодого государства эти ритуалы помогали демаркировать идеологические, социальные и политические границы и связи нового порядка, утверждая новые «определения важных социальных отношений» [Lane 1981: 25]. «Конечный посыл ясен, – пишет Флоренсия Мальон в своем исследовании роли парадов Синко де Майо в создании «революционной» культуры в Мексике, – в них могут участвовать только те, кто марширует под правильную музыку и в правильном ритме» [Mallon 1995: 283]. Ритуализированные празднования Октябрьской революции, приуроченные не только к годовщине 25 октября, но и к другим датам и под другими названиями (например, Первое мая, Кровавое воскресенье 22 января, Февральская революция 12 марта), давали возможность новым правителям оформить образ революции в соотношении с изменившимися условиями и привлечь к активному взаимодействию с ним определенные слои населения[203].

Ежегодное празднование Октября представляло собой то, что фон Гельдерн в другом контексте назвал «фиксированной точкой, которая предотвращает наступление хаоса и позволяет создать смысл и иерархию» [von Geldern 1993:177]. На протяжении последующих трех лет партия выделяла значительные ресурсы и открывала широкие возможности для представления «драмы власти народу»[204]. Организаторы праздников стремились обеспечить легко читаемый сценарий революции, контролируя «эстетическую форму и ритуальное исполнение»[205]. Английские, французские и русские операторы, снимавшие документальные кадры похорон, парадов и шествий, воспроизводили сценарий революции, причем новая технология кино добавляла ему особый отпечаток[206]. Контроль над коммунистическими праздниками распространялся как на предварительную подготовку сценариев, так и на последующую работу с ними – таким образом партия и ее агенты пытались создать новый социальный и политический ландшафт общества[207]. Большевистская пресса тщательно разъясняла структуру и важность торжеств в предшествующие им дни, а также комментировала значение и народный прием после. Учитывая репрессивные условия печати после лета 1918 года, не следует путать эти прочтения с «народной» реакцией на них. Они – всего лишь часть процесса создания основополагающего события.

По форме и содержанию официальное празднование годовщины Октября в ноябре 1918 года противопоставляло царящей смуте и хаосу возможности организованного революционного государства. Во-первых, используя сложившуюся культурную практику регулярного празднования великих событий, режим транслировал идею о значимости Октябрьской революции и включения ее в ряд таких событий. Во-вторых, празднования предоставляли населению множество средств для проживания опыта Октября, которые со временем могли быть адаптированы к меняющимся потребностям общества. В-третьих, они давали новым лидерам возможность сосредоточиться в своих попытках рассказать историю Октября. И наконец, форма и содержание официальных торжеств в Москве и Петрограде имитировались по всей Советской России[208]. Организаторы празднования годовщины Октября в 1918 году стремились использовать его не только для того, чтобы донести до населения революционные принципы, но и для символического представления классовых контуров нового революционного общества и основных моментов Октябрьской революции. Тщательно отрежиссированные торжества свидетельствовали, возможно, и о неуверенности правящей верхушки в статусе нового режима, в частности в провинции, о недоверии к населению в целом и к тому, какую активность оно способно проявить самостоятельно. Поколения российских революционеров долгое время испытывали двойственные чувства по отношению к самодеятельности масс.

За неделю до юбилейных торжеств был создан Комитет по организации Октябрьских празднеств под руководством Каменева и начальника почтово-телеграфной службы В. Н. Подбельского. Этот комитет был разделен на секции, занимавшиеся различными аспектами празднования: секция театрально-музыкальная и изобразительных искусств; техническо-хозяйственная секция; маршрутно-пиротехническая; секция связи и информации; агитационная; продовольственная и транспортная секции[209]. Такая строгая иерархия должна была создать ощущение, что за массовое празднование в новом государстве отвечают сами рабочие. Во время торжеств, говорилось в одной из статей, «должен царить образцовый пролетарский порядок. Только суровая товарищеская дисциплина и выдержка самих рабочих масс создадут такой порядок»[210].

Рис. 4. Автомобиль «Красной газеты» в Петрограде на праздновании первой годовщины Октябрьской революции (предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России)

Демонстрация революционной щедрости в виде раздачи продовольствия была важной частью плановых мероприятий комитета. Ведь не зря в условиях крайне тяжелого положения в столицах праздник 1918 года называли «голодной годовщиной» [Яров 19996: 31]. Массовая раздача еды в Москве, запланированная на день праздника, была тщательно организована. 23 октября состоялось совещание представителей советских продовольственных организаций и военных ведомств. После обмена мнениями было решено выбрать из их числа комиссию для организации раздачи питания в день праздника на всей территории России; эта комиссия будет сообщать свои распоряжения в губернии через газеты и телеграф[211]. Комиссия отклонила инициативу некоторых ее членов о бесплатных обедах для всего 1,4 миллиона жителей Москвы, но приняла предложение о повышении продовольственных пайков для всех «категорий» и дополнении их рыбой, маслом и другими продуктами. Официальные органы, например фабрично-заводские комитеты, обещали по 100 бесплатных папирос на человека[212]. В газетах неоднократно появлялись заверения, что новый паек действительно будет выдан в этот день[213]. Заключенные московских тюрем также должны были получить дополнительный паек[214].23 октября 1918 года советское правительство официально направило германскому просьбу разрешить русским военнопленным отметить новый государственный праздник 7 ноября (перенесенный с октября в связи с переходом на новый календарь) нерабочим днем и раздачей посылок и сообщить им об этом в надлежащей форме[215].

Известия объявили, что детский паек будет увеличен в зависимости от возрастной группы (до трех лет, от 3 до 12 и т. д.)[216]. Дети были особым приоритетом предстоящих торжеств. Молодежь, как отмечалось в одной из статей, характеризовалась «полным пониманием и горячим сочувствием к великому перевороту»[217]. В конце октября 1918 года «Известия» обратились к студентам с призывом: «Каждая общественная группа, каждая личность, должны внимательно всмотреться в пройденный путь и на критике уходящего года построить программу будущей деятельности»[218]. Детский комитет по устройству Октябрьских торжеств запланировал на 7 ноября разнообразные поучительные развлечения для молодежи всех возрастов: утренники в местных кинотеатрах, постановки детских балетов, кукольные спектакли, такие как «Давид и Голиаф», в центральных театрах Москвы; все это, разумеется, бесплатно. В день праздника ребята постарше должны были отправиться после школы на ближайшие площади, где им рассказали бы о значении Октябрьской революции, а вечером каждая школа должна была направить делегацию на Красную площадь для участия в открытии мемориальных досок и возложения венков к могилам жертв революции[219].

Видимые «плоды» нового режима проявились и в виде бесплатных концертов и спектаклей, устраиваемых местными оргкомитетами по указанию из Москвы. Было объявлено о привлечении директоров государственных театров для постановки спектаклей и балетов, традиционных и современных, для трудящихся из районов столицы[220]. Выбор пьес для постановки иногда представлял проблему: в «старой сокровищнице человечества», по словам Луначарского, было мало пьес, отвечающих новым требованиям, хотя некоторые, например «14 июля» Ромена Роллана и «Вильгельм Телль» Шиллера, были «более или менее в унисон с нашим настроением»[221]. Было также объявлено о планах отправить на фронт около 70 трупп актеров для постановки спектаклей, пьес и балетов для войск с целью передать «дух героизма и веселое настроение»[222]. В честь праздника был отдан приказ не производить «ни единого выстрела». Предположительно в доказательство революционной правоты и чести приказ грозил наказанием тем «негодяям», которые будут стрелять из-за угла, из окна или с крыши[223].

Основательность этих планов свидетельствовала о стремлении новых лидеров донести до населения как можно более четкое и однозначное прочтение торжеств. Зрителям и участникам нередко напрямую объясняли, что именно они видели (или должны были видеть) на празднике. «Политическое значение» общественного питания, говорилось характерным тоном, достигалось освобождением женщины «от приготовления обеда дома» и созданием настроения «свободы и солидарности пролетарских масс, когда каждый будет знать, что правительство позаботилось о всех принимающих участие в празднестве»[224]. Так, «Правда» напечатала краткую памятку для партийных организаций о том, что нужно обсуждать на массовых собраниях, посвященных Октябрю. Статья начиналась с обычной оговорки о том, что важность Октябрьской революции «во всей своей глубине», конечно же, не может быть «учтена в настоящий момент» и что по этой самой причине неудивительно, что в областной комитет партии поступают запросы с мест о том, как «осветить значение Октябрьской революции перед широкими трудовыми массами». Местным агитаторам предписывалось «охарактеризовать деятельность Временного Правительства, как чистобуржуазного по составу (Милюковское), так и Коалиционного (Керенского)» и подчеркнуть его нежелание принимать во внимание пожелания рабочих и крестьян. Кроме того, «предательству» меньшевиков и эсеров после Февральской революции необходимо было противопоставить «революционную последовательность партии большевиков во всех вопросах». Статья перечисляла основные события, на которых следовало сделать акцент, – от Июльских дней 1917 года, корниловского заговора до Предпарламента, – представляя их и как крестовый поход контрреволюции против рабочих и крестьян, и как «нарастание Октябрьской революции». Главными событиями собственно Октябрьской революции считались образование в Петрограде Военно-революционного комитета, II съезд Советов, образование Совнаркома, а также принятие первых указов новой власти – Декретов о мире, земле и «Положения о рабочем контроле». Статья не только касалась установленных рамок, но и указывала, что события должны быть представлены «в том духе, что Октябрьская революция в России является величайшим толчком для рабочих других стран»[225]. Лидерам большевиков часто поручалось выступать на таких массовых собраниях, чтобы объяснить «итоги Октябрьской революции»[226]. Согласно отзывам в прессе, появление вождей в залах или на площадях всегда сопровождалось «колоссальными хорами и оркестрами». Они стали образцами революционного героизма и аскетизма: Свердлов в кожаной куртке, «словно вылитый из стали»; Ленин, «простой, ясный, с мягкой улыбкой на лице» – во время массового митинга на Красной площади окружающие подняли его на руки[227].

В большевистской прессе освещение празднований обрамлялось сообщениями о революционной ситуации в Германии и других странах Европы, зажженной Октябрем, как правило, в выражениях, связывающих эти события с российским опытом[228]. Лидеры большевиков подчеркивали историческую уникальность Октября, противопоставляя успех революции неудачам предыдущих перспективных восстаний «рабочего класса», в частности, в Париже в 1848 и 1871 годах, а также в России в 1905 году. Они также подчеркивали роль Октября как искры, которая зажжет революцию во всей Европе и в конечном счете во всем мире, – свидетельства этого уже можно было наблюдать в Болгарии, Германии и Австро-Венгрии [Быстрянский 1918:1][229]. Конечно, во многих странах рабочие были «связаны по рукам и ногам империалистической реакцией» и поэтому не могли «подать о себе голос»; хотя в тех странах, где эти путы были не столь тугими, например в Швейцарии и Германии, местные организации взяли на себя обязательства по празднованию годовщины Октября [Ватин 1918: 1].

Праздничные выставки в столицах представили наглядные образы Октября. Большая выставка в Москве под названием «Год пролетарской революции» заполнила несколько залов на Тверской улице книгами, газетами, фотографиями и иллюстрациями. Как отметили «Известия», на многочисленных фотографиях и рисунках были изображены «разные моменты революции»: «восстание пролетариата, съезд комитетов деревенской бедноты, баррикады, уличные перестрелки, могилы павших борцов». Привлечению людей на выставку несомненно способствовала расположенная в здании общественная столовая[230].

Артефакты и символы, использовавшиеся новым режимом, сами по себе не несли никакого смысла. «Большевики, – отмечает фон Гельдерн, – пришли к власти, не имея собственных символов», они делили некоторые символы с другими радикальными партиями [von Geldern 1993: 73] и потому приложили все усилия, чтобы объяснить символы и знаки нового порядка. Декрет «О памятниках республики», принятый 13 апреля 1918 года, предписывал убрать с улиц и площадей памятники, установленные в честь царей и не представляющие интереса «ни с исторической, ни с художественной стороны». Были объявлены художественные конкурсы на проекты памятников, призванных «ознаменовать великие дни Российской социалистической революции»[231]. Памятники, статуи и эмблемы всегда сопровождались пояснением их значения, которое со временем могло приобретать различные оттенки[232]. Многие новые памятники и статуи, планируемые к установке в Москве и Петрограде, снабжались пояснительными табличками или более масштабными способами донесения их смысла. Так, например, издательский отдел Московского Совета объявил о планах выпустить в честь Октября серию популярных и доступных биографий «знаменитых деятелей», которым воздвигались памятники: Маркса, Энгельса, Робеспьера, Родена, Вольтера, Радищева, Римского-Корсакова, Шевченко, Гюго, Золя и Бетховена. В этих брошюрах должна была быть «охарактеризована историческая обстановка, в которой протекала деятельность этих общественных деятелей, писателей или художников»[233].

Символический смысл торжественных мероприятий заранее подробно разъяснялся в прессе. Например, когда 6 ноября московское небо озарил фейерверк, газеты писали о нем: «казалось, что это рушится здание капитализма, погребая под своими обломками эксплоататоров и насильников»[234]. Вездесущие серп и молот неизменно сияли «в короне лучей восходящего солнца»[235]. 1 ноября Московский оргкомитет юбилейных торжеств объявил, что в 9 часов вечера 7 ноября в каждом регионе на одной из центральных площадей должно состояться ритуальное сожжение «старого империалистического строя» и восстание из пепла «нового строя». Соответствующий символ, изготовленный из легкого горючего материала, должен был олицетворять все «устои старого строя: капиталистов, попов, полицейских», а центральное место должен занимать «современный столбец» международного империализма[236]. На пепелище должна была появиться соответствующая эмблема нового государства, решение о которой принималось бы местными региональными товарищами. Смысл торжеств доносился и более косвенными и творческими способами. Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос) планировал отметить годовщину революции демонстрацией современной техники, намереваясь осветить весь центр и окраины Москвы огромными прожекторами, проецирующими на небо движущиеся изображения. Торжества должны были открыться пролетом 15 самолетов и показательными выступлениями Московского авиационного училища[237].

Москва и Петроград оказались лингвистически и физически затронуты революцией – улицам и зданиям там дали новые революционные названия [Переименованияулиц 1918:3]. В Москве Красная площадь была украшена черными и красными флагами, вся длина Кремлевской стены завешана плакатами, равно как и площадь: от Собора Василия Блаженного до Иверских ворот. На черных знаменах были лозунги в честь павших товарищей, на красных – революционные призывы. Большой и Малый театры также были увешаны флагами и плакатами с назидательными лозунгами [Октябрьские торжества… 1918:1]. Аналогичные декорации украсили здания и площади Петрограда, причем организационная комиссия выделила более 140 тысяч метров красного материала для оформления 71 ключевого «пункта и здания»[238]. Еще не вполне сформировавшийся характер повествования об Октябре символически сводился к выбору цветовых сочетаний и резким контрастам – по аналогии с продолжавшимися попытками подчеркнуть отличия по контрасту (мы/они, красные/белые), а не по нюансам[239]. Значимость, если не однозначный смысл, программ вечерних развлечений подчеркивал также выбор музыки. Программа Народной хоровой академии 8 ноября состояла из Триумфальной симфонии Берлиоза, «Песен революции» П. Г. Чеснокова и оды «К радости» Бетховена[240]. Эмоционально заряженная музыка, от похоронного марша Шопена до «Интернационала», а также торжественные ритуалы были призваны усилить впечатление от мест, обозначенных на маршруте шествия. На Марсовом поле два делегата от определенного региона должны были подняться на специальную платформу и в знак верности ударить молотом по наковальне одновременно с исполнением оркестром и хором «Интернационала»[241].

На торжествах 1918 года Смольный был представлен как центральное место действия событий Октября. В сообщениях прессы он превратился в «сказочный замок»: «Центром всех праздничных церемониальных шествий в первый день празднования Великой Октябрьской революции явился Смольный, который, как образно выразился тов. Луначарский, служит колыбелью социальной революции всего мира»[242]. «Грандиозные работы» по его подготовке к празднованию включали в себя возведение перед «резиденцией великой Октябрьской революции» трехъярусной триумфальной арки высотой 21 метр с лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»[243]. Полукруг прилегающей площади был художественно оформлен, а левая и правая стороны входа были увенчаны башенками, придававшими воротам старорусский стиль. Обелиски по всему полукругу были задрапированы гирляндами из зеленой и красной материи, а между ними были развешаны плакаты с лозунгами «Да здравствует международный съезд Советов». Все шествия 7 ноября заканчивали у Смольного; вечером здесь состоялось торжественное заседание Петроградского Совета, на котором выступили высокопоставленные партийные и государственные деятели[244]. Зимний дворец, напротив, даже не был включен в маршруты шествий[245]. Он был украшен «в строго выдержанном стиле», решетки были задрапированы красной материей и зелеными гирляндами, а желтые стены закрывали огромные красные панели. Дворец и Урицкая (бывшая Дворцовая) площадь производили «строго-гармоничное, мягкое, успокаивающее впечатление»[246].

Шествия были микромиром нового социального порядка, иллюстрацией новой иерархии советского общества. Жесткий контроль за участием в них свидетельствовал о возникновении новой системы надзора, привилегий и исключений. Для выдачи всех инструкций и разрешений в Москве и провинции было создано специальное Информационное бюро[247]. В городе было объявлено, что «в целях организованного и планомерного проведения в Москве празднования Октябрьской Революции» все центральные и региональные органы, участвующие в торжествах, должны согласовывать все свои действия с представителями Оргкомитета. Комитет ввел систему пропусков, предназначенную для контроля доступа в места проведения торжеств. Члены Оргкомитета и их представители получали круглые пропуска, дающие право беспрепятственного доступа на все объекты; для проезда на автомобилях в дни празднования требовались специальные треугольные пропуска. Во все театры, кинотеатры и концертные залы можно было попасть только по билетам, полученным в соответствующих комиссиях. Выступающие на массовых мероприятиях могли быть приглашены только через Московский комитет Коммунистической партии[248]. Общественные и государственные организации, желающие принять участие в шествии, должны были до 3 ноября сообщить об этом в областную маршрутную комиссию – неисполнение этого требования влекло за собой исключение из шествия[249]. Автомобили и мотоциклы могли использоваться в шествии только с предварительного разрешения транспортной секции[250]; в целом автомобили 6 и 7 ноября могли выезжать на улицы только при наличии специального пропуска, выданного Оргкомитетом[251].

Шествия, составлявшие основную часть двухдневных торжеств, представляли собой разительный контраст с дореволюционными царскими процессиями элиты. В первый день торжеств в ноябре 1918 года каждый рабочий район должен был направить шествие по заранее определенному маршруту в сторону Смольного, отдавая по пути дань уважения «жертвам Октябрьской революции» у различных мемориалов. Шествие должно было состоять из представителей различных организаций района, объединенных в колонны по 10–12 человек: за знаменосцем шел оркестр, за ним – член исполкома районного Совета, затем районный комитет КПСС, представители Красной Армии, Красного Флота и т. д. На второй день шествия были разделены по принадлежности к профсоюзам, общим числом 18: от профсоюза металлистов впереди до профсоюза железнодорожников, замыкавшего колонну.

В начале ноября в газетах появился список рекомендуемых лозунгов для использования на транспарантах во время шествий. Среди них не было явно большевистских. В основном предложенные лозунги провозглашали гармонию и самодисциплину нового порядка в типично классово поляризованных терминах: самоотверженные труженики против паразитирующей буржуазии, революционное самопожертвование рабочих против алчности капитала[252]. Женщины-работницы в газетных сообщениях упоминались только в связи с тем, что они раздавали значки участникам шествия в самом его начале и собирали деньги на подарки для красноармейцев. Крестьяне участвовали в мероприятии лишь в качестве «гостей», занимая зрительские трибуны на Марсовом поле и в Смольном, причем в последнем они были объединены с «иностранными гостями» в толпе из примерно двух тысяч приглашенных зрителей[253]. На совместном собрании представителей коммунистических организаций и Советов из московских регионов 20 октября член Московского комитета партии Григорий Беленький заверил, что главное в праздновании годовщины революции – не внешние атрибуты, не декорации, не шествия и т. д., а внутреннее проявление, «духовная мощь». Эту мощь, по его мнению, должны были почувствовать все «истинные сторонники Советской власти», которым довелось поучаствовать в демонстрациях и шествиях[254]. Празднование не оставляло (и не должно было оставить) сомнений в том, кто к таковым относится.

Празднования, состоявшиеся год спустя, имели общие цели с годовщиной 1918 года, хотя финансовые трудности урезали их в соответствии с потребностями страны, раздираемой Гражданской войной. Сообщения о планах предстоящих торжеств производили впечатление не столько амбициозной и тщательной организации, сколько несогласованных и торопливых проектов[255], многие их которых носили экспериментальный характер[256]. Петроградский губернский отдел труда объявил, что Октябрьская революция в этом году будет праздноваться только в один день – 7 ноября[257]. Пышное оформление в честь первой годовщины контрастировало с гораздо более простыми украшениями торжеств 1919 года. Несмотря на скромные масштабы, писала «Красная газета», их значение было даже больше, чем годом ранее. Теперь главным украшением города служили орудийные установки и баррикады из колючей проволоки: «В железную броню, под ударами, последними ударами издыхающей контрреволюции оделся Красный Петроград и в железной броне встречает свой великий праздник». По мнению автора статьи, это свидетельствовало о неуверенности осажденного режима: «Какая же другая власть рискнула бы соорудить внутри города эту грозную сеть укреплений, если бы она не опиралась на величайшее доверие и величайшую поддержку со стороны трудовых масс?»[258] Ушли в прошлое амбициозные планы 1918 года накормить огромное количество людей в столицах. На смену им пришла более скромная цель – обеспечить «праздничное питание» для детей в разных районах Москвы, а также дополнительный паек в виде мяса, икры, варенья, белого хлеба, шоколада, красного вина и папирос для раненых красноармейцев[259]. В день праздника были объявлены бесплатные концерты и представления, сопровождаемые массовыми митингами, а также спектакли революционного содержания, хотя и не в таких масштабах, как в 1918 году[260]. Шествия демонстрантов вновь направились из местных рабочих районов Петрограда к Смольному, но в этом году бывший эпицентр революции стал лишь немым свидетелем революционного торжества: «А там, наверху, в одно из окон фасады Смольного высунулась детская головка. Широко открытыми глазечками смотрит она на невиданнее зрелище. Неизгладимый отпечаток останется в ней от шествия питерских рабочих»[261]. В этом году в полдень 6 ноября в Зимнем дворце (к этому времени переименованном в Дворец искусств) должно было состояться торжественное заседание Петроградского Совета[262]. На следующий день шествия проходили мимо зданий, украшенных красной материей, с флагами и транспарантами. Лозунги «Да здравствует наша доблестная Красная Армия!» и другие, предложенные в этом году Московским комитетом, отражали преобладающее в тот момент отношение к Гражданской войне и тем лишениям, которые она с собой принесла[263].

Юбилей 1919 года был реализованной метафорой революции в осаде, причем комментаторы проводили явные исторические параллели с другими подобными событиями[264]. Октябрь стал объяснением повседневных невзгод, выпавших на долю населения в условиях Гражданской войны. На газетных страницах статьи о предстоящих торжествах сопровождались сообщениями о Гражданской войне[265]. В Петрограде Зиновьев связывал тяжесть повседневных условий (резкое обезлюдение, голод, болезни, убийства рабочих лидеров) с важнейшим местом, которое занимал сам город как абсолют Октябрьской революции: «Нигде в России не чувствуется так живо биение пульса пролетарской борьбы, как в Петрограде <…> Пройдитесь по улицам и площадям Петрограда. Тут, можно сказать, каждый камень есть кусок истории русской революции»[266].7 ноября 1919 года Ленин, поздравляя рабочих Петрограда с праздником, писал, что «знамя пролетарской революции», поднятое рабочими и трудящимся крестьянством, все еще развевается, «вопреки всем трудностям и мучениям голода, холода, разрухи, разорения… несмотря на бешеную злобу и сопротивление буржуазии, несмотря на военные нашествия всемирного империализма»[267]. Как бы избегая сравнения с прежними лишениями войны при царе, пресса старалась представить невзгоды народа как естественное следствие справедливой революции, которую он сам совершил: «Многочисленны, бесконечны те жертвы, которые несут российские рабочие, все трудящиеся России в этой борьбе. Им первым пришлось у себя зажечь этот красный факел»[268]. Ораторы с нетерпением ждали третьего года революции, который, по их заверениям, должен был стать «годом победы»[269].

Как отмечает Дональд Рали, жесткий партийный контроль организации этих публичных праздников затрудняет оценку того, в какой мере они действительно «могли бы пробудить воображение участников» [Raleigh 2002:222]. Описания в прессе не могут свидетельствовать о том, что эти первые торжества обладали «свежим, спонтанным импровизированным характером, атмосферой хаотического энтузиазма и чувством общности», в отличие от рутинной структуры последующих празднований [Binns 1979: 588][270]. Каждый аспект праздника – форма, содержание, описание реакции публики – был призван передать гармонию и ясность смысла. Коммунистическая пресса утверждала: праздники были популярны, потому что население понимало их значение. Газета «Правда» восторженно восклицала: «Какой энтузиазм, какое ликование» на лицах людей на улицах, которые «идут, взявшись под руки, и смеются, и поют свободные и гордые песни». За символическим сожжением старого режима в 8 часов вечера на Лобном месте (дореволюционном месте оглашения указов на Красной площади) с одобрением наблюдали толпы, которые, по мнению обозревателя, уже «вполне сознают значение великого праздника октябрьской революции»[271]. «Улицы Петрограда, – писал другой обозреватель в юбилейной публикации, – прекрасно убранные и разукрашенные, лучше слов и статей говорят о великой силе, мощи государственного аппарата. Серый день стал праздником для всего населения <…> в шествиях и собраниях участвуют самые широкие круги, только сейчас затронутые движением»[272].

Шествия состояли из празднично одетых рабочих, солдат и матросов, лозунги были революционными, пение «Интернационала» – спонтанным и окрыляющим. Везде царил «образцовый порядок» – доказательство того, что пролетариат «вырос и не нуждается больше в няньках в виде городовых»[273]. Толпы людей были «словно подавлены красотой зрелища» при виде иллюминации[274]. «В радостно красном революционном Петрограде, – писал старый большевик Владимир Бонч-Бруевич, – народ торжествовал победу над оторопевшим классовым врагом»[275]. Часто атмосфера шествий описывалась как настолько заразительная, что захватывала не только рабочих, «но и широкие массы мещанства и интеллигенции, до сих пор относившихся к празднику революции безучастно, или даже со скрытой враждебностью»[276]. Украшение зданий и площадей приводило в восхищение «даже самых отпетых врагов рабоче-крестьянской революции»[277]. Пение хором было описано как метафора силы, присущей совместным действиям: «Каждая в отдельности на виду у всех ни за что не подала бы голос, а здесь, вместе с другими, идя рядом, каждой хочется спеть громче». Даже погода свидетельствовала о положительной реакции на торжества и часто становилась метафорой надежды Октября, когда серый дождливый день неизменно уступал место более благоприятному небу: «Небо синее. Солнце светит ярко. Оно хочет согреть ноябрьский день за то, что велик он»[278].

Введение жесткой цензуры в июне – июле 1918 года сократило количество альтернативных прочтений торжеств. Статья в одной из небольшевистских газет, опубликованная до введения цензуры, позволяет представить себе, как могла звучать их публичная критика. Репортаж о массовой демонстрации конца 1917 года описывал это событие как пример официального принуждения и изоляции. На демонстрацию «казенного характера», говорилось в заметке, удалось собрать меньше рабочих и солдат, чем обычно, и меньше рабочих, чем солдат. Заводы отказались участвовать в акции в ответ на призыв Союза защиты Учредительного собрания и вместо этого провели массовые митинги на своей территории. Самым зловещим, заключала статья, было то, что необычный маршрут шествия проходил мимо немецкой делегации[279]. После введения цензуры в печати остались лишь отдельные косвенные критические замечания подобного рода. Так, в одной из статей отмечалась более ранняя «буржуазная» критика подобных праздников, указывавшая на их «узкоклассовое» содержание и характеризовавшая первомайский парад 1918 года как «военный»[280].

Противоположное официальному прочтение октябрьских торжеств, как правило, ограничивалось личными дневниками и частной перепиской. Известный историк Юрий Готье записал в своем дневнике 5 ноября 1918 года, что Москва готовит к революционной годовщине «эмблемы и украшения с кровожадными лозунгами». Увеличение пайка ученый воспринимал лишь как взятку, чтобы задобрить население. 7 ноября он присоединился к толпе на Тверской: «Как всякая русская толпа, она была мрачна и скучна; на боковых улицах было темно и тихо, и даже флагов было немного. Газет нет, нет и известий, даже урезанных и искаженных; одни веселятся, другие скрывают, третьи ждут» [Готье 1997: 193–194]. В опубликованных за рубежом воспоминаниях о своем пребывании в России Джон Поллок, англичанин, занимавшийся оказанием помощи беженцам с начала 1915 до середины 1919 года, описывает торжества как убогие и принудительные. Значительная часть из 30 миллионов рублей, выделенных на юбилейные украшения в Петрограде, по его словам, была распределена по разным карманам: «Никогда еще украшения не были так скупы… Много было старых первомайских знамен, красночерных кричащих загадок, теперь несколько обветшавших. Новые попытки оказались жалки, а ночная иллюминация была недостойна танцев в приморском городке». Никакой гармонии и целеустремленности – только принуждение к участию, отраженное на лицах участников, только равнодушие в глазах наблюдающих:

Год спустя более скромные торжества вызвали у Готье еще более глубокое уныние своей безнадежностью и пустотой. В дневниковой записи от 8 ноября 1919 года они стали метафорой его собственной неутешимой тоски из-за положения России:

Конечно, внутри Советской России торжества подвергались критике, но в тех выражениях, которые лишь укрепляли целостность повествования о революции. По мнению некоторых критиков, если торжества и терпели неудачу, то только в технической или эстетической неспособности их создателей отдать должное Октябрю[281]. В статье, опубликованной в журнале Отдела изобразительных искусств Наркомпроса, звучало сожаление, что из-за недостатка времени и опыта была реализована лишь пятая часть планов. Но еще большее беспокойство вызывало то, что праздничные мероприятия и оформление поразительно напоминали дореволюционные «царские дни». Проблема заключалась не в недостаточно развитом «пролетарском вкусе», а в тех художниках, которые не слишком задумывались о значении праздника[282]. Художники, писал критик Л. В. Пумпянский, «еще не “вчувствовались” в революцию, не впитали в себя той великолепной грозовой энергии, которой насыщен самый воздух современности». Они не смогли уловить дух Октябрьской революции, потому что не являлись «конденсаторами и хранителями этой энергии для будущих поколений»[283]. Футуристы особенно критиковали роль интеллигенции, не осознавшей, что пролетариату нужно искусство, «которое родилось из шума фабрик, заводов, улиц», а не «тихие жалкие звуки гитар и скрипок, ласкавших слух буржуа, замкнувшегося в уютной квартире»[284]. Такая критика «молчания искусства» после Октября требовала новых подходов в соответствии с изменившимся временем[285]. «Все участники спора о стиле, – по словам фон Гельдерна, – были согласны с тем, что художники должны посвятить себя революции. Настоящее разногласие заключалось в характере этого долга и способах его выполнения» [von Geldern 1993: 93][286]. Художественные споры часто представляют как борьбу полных воодушевления художников, добивающихся свободы творчества от консервативного по своей сути большевистского режима, однако партия большевиков на тот момент не имела решающего влияния на работников искусства. Как отмечает Катерина Кларк, в период военного коммунизма петроградская интеллигенция работала практически без ограничений со стороны большевистских властей, а органы культуры возглавлялись в основном беспартийными интеллигентами [Кларк 2018: 156–157]. В те первые годы интеллигенция еще могла поддерживать революцию, не поддерживая непосредственно большевиков.

У тех, кто создавал все эти «красные похороны», политические демонстрации и революционные праздники в 1918 и 1919 годах, легитимность Октября не вызывала сомнений. Они сознательно и неосознанно противопоставляли порядок и смысл революционной приверженности – беспорядку и пустоте пассивности. В напряженной атмосфере Гражданской войны все идеологические и эстетические усилия были направлены на поляризацию политической жизни, которая в конечном итоге потребовала бы от все более широких слоев населения бескомпромиссного выбора: рабочий или буржуазия, мы или они, красные или белые[287]. Гражданская война в представлениях большевиков была войной между революцией и контрреволюцией, а не, как утверждали на конференции меньшевистской РСДРП в конце декабря 1918 года, гражданской войной внутри различных демократических сил [Партийное совещание… 1919:4]. Большевики не видели причин для объединения таких «сил» для борьбы с «настоящей» контрреволюцией, ведомой иностранцами, российскими капиталистами и помещиками, как ее определяли меньшевики и эсеры. Большевики считали, что революцию можно обеспечить только через резкую социальную и политическую поляризацию.

Владимир Маяковский ярко запечатлел этот процесс поляризации в драме 1918 года «Мистерия-буфф». Восхваляя ее как редкую пьесу, отвечающую запросам времени, «понятную всякому», Луначарский выражал опасение, что футуристы, которым предстояло ее ставить, совершат «миллион ошибок», добавив в нее «экстравагантности», унаследованные от «старого мира»[288]. По замыслу Маяковского, пьеса была одой Октябрьской революции, созвучной времени:

По сюжету пьесы, семь пар «чистых» (буржуа) и семь пар «нечистых» (пролетарии) спасаются в ковчеге от стихийного потопа революции. Пьеса показывает главных героев начиная с восстановления буржуазией старого порядка до момента, когда рабочие возвращаются из изгнания в трюме ковчега, чтобы захватить власть и выбросить буржуазию за борт. В финальных сценах они вновь встречаются в аду: буржуазия, не измененная своим опытом, обречена томиться в прошлом, а пролетариату, закаленному в революции, суждено отправиться в Землю Обетованную и наслаждаться будущим[289]. «Мистерия-буфф» отличалась отсутствием оттенков и нюансов в характеристиках и сюжете. Ее мир, по словам фон Гельдерна, «отличался неспособностью к компромиссу <…> На сцене встреча миров была невозможна <…> Конфликт – революция – был встречей противоположностей, которая не могла закончиться перемирием» [von Geldern 1993: 67–68]. Маяковский опирался на общую тенденцию к поляризации послеоктябрьской политической и культурной жизни, а другие, в том числе Горький и Луначарский, выступали против «полутонов» в театре, стремясь сделать пьесы более доступными и однозначным для зрителей [Кларк 2018: 181][290].

Однако на данном этапе эта тенденция к поляризации не предполагала выбора за или против большевиков как таковых. В «Мистерии-буфф» не было большевиков, но не потому, как полагает фон Гельдерн, что она была задумана до октября 1917 года [von Geldern 1993: 63–64]. Ведь Маяковский писал ее большей частью в 1918 году, завершив незадолго до юбилейных торжеств. Да и вообще в это время было нормой писать про Октябрьскую революцию, не упоминая большевистскую партию. Вездесущая фигура рабочего, изображавшаяся на советских плакатах, стала явно большевистской только в 1920-е [Bonnell 1997: 27–28].

Нежелание большевистских лидеров прописать однозначную роль большевистской партии в Октябрьской революции контрастировало с тем центральным местом, которое отводилось ей в перевороте оппозиционной прессой. Это также несколько противоречило усилиям самих большевиков по созданию международного облика партии, где бы они выступали в качестве полноправных лидеров нового Коммунистического Интернационала (Коминтерна), созданного в марте 1919 года. Зиновьев, сильно обеспокоенный плохой узнаваемостью большевиков в России, утверждал (видимо, без иронии), что в международном плане «правда, теперь, “большевизм” стало почетным словом, ибо, когда Карл Либкнехт вышел на волю, он послал первую свою телеграмму большевикам, а не меньшевикам. Теперь уже говорят о мирном большевизме»[291]. На иностранное признание (и, надо сказать, критику) большевизма режим часто ссылался, когда пытался заявить о его жизнеспособности[292].

Однако в условиях все более поляризующегося общества времен Гражданской войны понятия «большевик» и «коммунист» обретали все большую определенность, поскольку призывы новой власти становились день ото дня все более бескомпромиссными. Празднование годовщины 1918 года ознаменовало год «лихорадочной борьбы… с темнотой в низах, не понимавших своей собственной выгоды, с безразличием уставших от трехлетней бойни и постоянных лишений товарищей»[293]. При этом объектом призывов к самоотверженности были, как правило, не бывшие революционные конкуренты, такие как меньшевики или эсеры[294], а все еще не до конца определившиеся в своих политических симпатиях «народные массы». Беспартийные конференции были характерны для политической жизни масс вплоть до 1921 года, и на них часто высказывались пожелания всем партиям объединиться в интересах рабочего класса[295]. Беспартийные считались людьми с менее запятнанным революционным авторитетом, чем те, кто в то или иное время был приверженцем одной из оппозиционных радикальных партий. В редакционной статье «Петроградской правды» в сентябре 1918 года среди беспартийных была выделена категория «сочувствующих». Эти люди не просто руководствовались убеждением, что «против нас идти опасно, и с нами быть – опасно», но и должны были на деле поддерживать революцию, поскольку в противном случае «Октябрьская революция была бы авантюрой»[296]. Стихотворения, появившиеся в прессе в 1918 году, призывали население не сомневаться, не быть слабовольными: «О, знаю! тяжкое сомненье / На сердце черною змеей / Тебя терзает»[297]. Пришло время выбирать, – обращается к «колеблющимся» другое стихотворение: «Не может быть средь боя беспартийных, / Где в смертной схватке бьется ратью рать»[298].

Год спустя лидеры большевистской партии, возможно, несколько удивленные, что им все еще удалось удержаться у власти, и ободренные успехами в Гражданской войне, стали более открыто продвигать свою идеологическую программу, теперь уже прямо ссылаясь на победы большевиков. Большевистские газеты часто цитировали враждебные сообщения иностранной прессы о неспособности держав Антанты остановить «эпидемически распространяющееся влияние» большевизма[299]. Объявленный к октябрьским праздникам «День раненого красноармейца» предполагал явное отождествление красноармейцев с коммунистами[300]. Успехи, достигнутые в стране сетью Советов за последние два года, теперь однозначно связывались с Коммунистической партией. Неуклонно растущий процент большевиков на съездах Советов с октября 1917 года, утверждали «Известия», свидетельствует о том, что «советское строительство все время находилось под руководством Российской коммунистической партии»[301]. Быть «беспартийным» перестало означать просто быть непричастным. Беспартийность все чаще представлялась как угроза Октябрьской революции. «В советской прессе, – писал в своих воспоминаниях об этом периоде Андрей Терне, – постоянно встречаются указания на то, что отсутствие политических убеждений есть абсурд. Каждого гражданина Советской России коммунисты хотят втянуть в занятия политикой» [Терне 1922:64]. Терне имел в виду, что подавляющее большинство людей в эти годы не причисляли себя ни к одной из политических партий. Тем не менее в годы Гражданской войны беспартийность стала означать приверженность врагу. «“Будь беспартийным!” – говорят наши враги рабочим, – писал Зиновьев. – Будь беспартийным – стой в стороне, не разбирайся в той борьбе, которая сейчас разделила весь мир на белых и красных. Не поддерживай коммунистов… Будь ни теплый, ни холодный»[302]. Объявляя 7 ноября 1919 года о начале недельной вербовки, «организация коммунистов-большевиков» г. Екатеринбурга обратилась ко всем «беспартийным трудящимся массам» с призывом подумать «серьезно и глубоко о том, что такое партия коммунистов, за что она борется», отдельно выделив красноармейцев, которые «много и много раз… хоть мимолетно» задумывались над этими вопросами[303]. Беспартийным предстояло решить вопрос уже не о вере в революцию, а о вступлении в ряды Коммунистической партии: «Петроградские рабочие знают, что в случае победы враг [белые] не будет делать различия между рабочими и коммунистами, они понимают, что он будет вешать всех, у кого мозолистые руки, и они спешат в ряды своей партии»[304]. В ноябре 1919 года в прессе появились воспоминания вновь вступивших в партию работниц[305]. Точно так же «примитивные и малограмотные» стихотворения, наводнившие прессу в это время, предлагались в качестве доказательства спонтанного, хотя и плохо сформулированного желания рабочих вступить в партию[306]. К последним неделям 1919 года пространство для неопределившихся постепенно исчезало: «Ты должен твердо знать, / С кем хочешь рядом стать»[307].

Зимой 1919–1920 годов Красная армия одержала значительные победы над силами белых, и казалось, что наступление весны в России ознаменует также окончание Гражданской войны. Однако если непосредственная угроза Октябрю со стороны белых войск и белой пропаганды, казалось, ослабла, то проблема, связанная с социальными лишениями и страданиями жителей Советской России, представлялась многим большевикам как никогда острой. Такие опасения угрожали целостности большевистской партии и большевистской идентичности внутри самой партии.

Разумеется, разногласия и даже организованное диссидентство не были новостью для высших эшелонов большевистской партии. В 1918 году группа левых коммунистов, в которую входили такие известные большевики, как Николай Бухарин, Андрей Бубнов, Александра Коллонтай и Евгений Преображенский, подвергла критике решение партии заключить Брест-Литовский мир с Германией вместо того, чтобы вести революционную войну. Так на основе недовольства использованием военных специалистов в Красной армии, а также других военных вопросов возникла военная оппозиция, в которую входили некоторые из этих левых коммунистов[308]. По мере того как конкретный повод для недовольства терял свою актуальность, а выделившаяся группа теряла поддержку внутри партии, разногласия сходили на нет.

Однако в течение 1920 года критика со стороны демократических централистов и рабочей оппозиции стала все чаще сосредоточиваться на роли партии в революции и отношения партии к рабочим, от имени которых она якобы действовала. На IX съезде партии в марте 1920 года они выступили за создание независимых профсоюзов как лучшей защиты экономических прав трудящихся в советском государстве. Для Ленина, как и для многих других, сама идея отделения политической власти от экономической была абсурдом, наследием царской системы. Кроме того, отделение власти предполагало глубокое недоверие к способности партии подготовить рабочих к управлению экономикой в долгосрочной перспективе и контролировать управление ею в краткосрочной. Это недоверие в сочетании с критикой бюрократизированного и автократического стиля руководства партией (и попранием демократических процедур на местах) создавало образ партии, который отчаянно расходился с устремлениями ее лидеров[309]. Несколькими месяцами позже, на девятой партийной конференции, ЦК уделил особое внимание конфликтам и трениям, вызванным кажущимися нарушениями в общении между руководящими верхами и рядовыми членами партии. Лидеры коммунистов были глубоко обеспокоены тем, что партия не имела существенной, надежной и правильно подготовленной базы поддержки на местах [Девятая конференция… 1972:139–167].

К 1920 году большинство членов партийного руководства убедились в острой необходимости более четкого определения партии, в частности, ее исторических заслуг и революционной генеалогии. До этого момента подобные призывы носили эпизодический характер. С рвением неофита Троцкий опубликовал в 1918 году брошюру «Октябрьская революция», в которой не стеснялся подчеркивать решающую роль в событиях Октября хорошо организованной большевистской партии. Он написал брошюру, опасаясь, что хитросплетения событий будут забыты их участниками, а также потому, что до октября 1917 года весь аппарат буржуазной прессы был движим одной идеей – «сделать большевиков невозможными, как политическую партию» [Троцкий 1924–1927,3:257,263–264][310]. Большевикам со стажем, наверное, было неприятно читать о дореволюционной деятельности «нашей партии» и частых обращениях к «нам, большевикам» от выскочки, вступившего в их партию лишь незадолго до октября 1917 года и сделавшего политическую карьеру, в которой он чаще всего ставил себя выше всех политических партий и фракций [Там же: 259][311]. Их не привлекла бы и его критика того, что он назвал «выжидательным настроением… на верхах нашей партии» накануне Октября [Там же: 275]. Вместо этого Троцкий проследил процесс самореализации большевистской партии во второй половине 1917 года. Июньские демонстрации рабочих, подхватившие большевистские лозунги, подчеркнул он, показали «не только нашим врагам, но и нам самим, что мы в Петрограде гораздо сильнее, чем предполагали» [Там же: 265]. Партия большевиков, по его мнению, выгодно отличалась от «бесформенности» партии социалистов-революционеров и политически проницательных, но организационно слабых меньшевиков до Октября [Там же: 288].

«Азбука коммунизма», написанная Николаем Бухариным и Евгением Преображенским в 1919 году, представляла собой более общедоступную попытку партии определить себя как ключевую силу в истории. В трактате, написанном как комментарий к новой партийной программе, принятой на VIII съезде в марте 1919 года, показывалась последовательность партии: «Наша партия первой выставила и провела в жизнь требование Советской власти» [Бухарин, Преображенский 1920:130]. Однако читатель не найдет в «Азбуке коммунизма» никаких доказательств последовательной и независимой дореволюционной эволюции большевистской партии. Вместо этого авторы открыли свой том историческим очерком, в котором отметили отсутствие «точной программы, записанной на бумаге», и прокомментировали общие корни большевиков и меньшевиков вплоть до их раскола в 1903 году. Возможно, проницательному читателю даже могло показаться, что они оправдываются перед лицом обвинений меньшевиков в том, что их новая программа представляет собой отказ от старой [Там же: 10].

Единственное и наиболее однозначное представление о партии большевиков (и большевизме) как теоретическом и организационном двигателе Октябрьской революции вышло из-под пера Ленина в 1920 году. В работе «Детская болезнь “левизны” в коммунизме», распространенной на II конгрессе Коминтерна в июле 1920 года, Ленин нарисовал протомифическую картину большевистской партии времен Гражданской войны как образцовой организации, отличавшейся тесной связью вождей с массами и руководимой политическим авангардом, имеющим последовательное и ясное представление о своей политической стратегии и тактике. Непременным условием такой организации было убеждение «самой широкой массы… собственным опытом» (курсив Ленина) в правильности политического руководства. Верность партии, таким образом, предполагала как понимание правоты общего дела, так и отождествление с ним. Ленин относил большевизм «как течение политической мысли и как политическую партию» к 1903 году, но отметил, что опыт партии опирался на «гранитную теоретическую базу» марксистской революционной теории, сложившейся в 1840-1890-е годы. Он пересказал российский революционный опыт как историю «беспощадной борьбы с мелкобуржуазной, полуанархической… революционностью, каковая традиция имелась всегда у революционной социал-демократии» [Ленин 1967–1975, 41:15][312]. Он пересказал европейский революционный опыт с точки зрения отсутствия такой борьбы. Некогда прославленное германское социал-демократическое движение – о котором Троцкий впоследствии говорил как о «матери, наставнице и живом образце» для русских социал-демократов в эмиграции [Троцкий 1991:209], – теперь подвергалось критике за неспособность создать партию, «которая нужна революционному пролетариату, чтобы он мог победить» [Ленин 1967–1975, 41: 16]. Так Ленин начал всерьез переписывать историю революционного прошлого России, в которой европейская и русская социал-демократия нашли свое воплощение в большевизме[313]. Неоспоримый политический статус Ленина в Советской России и процесс его мифологизации как «вождя», начавшийся после неудавшегося покушения 30 августа 1918 года, обеспечили его голосу особый резонанс [Тумаркин 1997: глава 3].

Однако на тот момент эти фрагментарные и явно большевистские устремления еще не определяли октябрьский нарратив полностью. Партию по-прежнему беспокоили негативные образы коммунистов и большевиков, типичный представитель которых в одной из брошюр 1920 года описывался как «темный и малосознательный рабочий или крестьянин». «Куда идти беспартийному?» – спрашивала брошюра, и отвечала, что «между ним [беспартийным] и коммунистами нет никакой разницы» [Ходоровский 1920: 20, 28][314]. Притчеобразные рассказы о вступлении рабочих и работниц в партию стали характерны для официальной прессы[315], как и заверения в том, что большевиков уже нельзя свергнуть силой оружия[316].

Таким образом, в конце 1920 года в основе центрального советского нарратива по-прежнему лежали революционные фантазии, а не конкретно большевистские устремления. Третья годовщина Октября дала властям возможность приукрасить истории своих военных побед и подчеркнуть неизбежность светлого коммунистического будущего, вместо того чтобы вспоминать о тяготах Гражданской войны. Пресса отмечала успехи в экономике (в частности, в продовольственном и транспортном секторах), в здравоохранении, образовании, и даже ослабление былой враждебности со стороны некоторых социальных групп[317]. Этот «святой праздник» был посвящен «нашим красным страдальцам» революции и Гражданской войны[318]. Осажденный Октябрь уступил место Октябрю победоносному.

Революционные художники оживили праздник на улицах Петрограда с невиданным ранее размахом и грандиозностью. Массовые зрелища – плод экспериментов красноармейцев и театральных мастерских Пролеткульта – уже проводились в городе годом ранее[319]. В 1920 году празднование третьей годовщины стало возможным благодаря неожиданному союзу беспрецедентной государственной поддержки и безудержных творческих инстинктов выдающихся деятелей русского искусства. Массовые зрелища были революционными, а не большевистскими праздниками, и от их организаторов не требовалось предъявления партийных документов. Более того, некоторые художники рассматривали слабо выраженный большевизм 1917–1919 годов лишь как предварительный этап на пути к «революции духа» [Aucouturier 1984: 18]. Но все они были вдохновлены драматизмом и страстью революции. Юрий Анненков, Николай Евреинов, Сергей Радлов, Владимир Соловьев, Адриан Пиотровский, Александр Кугель, Софья Масловская, Владимир Щуко, Гуго Варлих и Николай Петров поставили на службу советскому государству свой немалый художественный талант и опыт дореволюционной работы в экспериментальном театре, кабаре и музыке. Своей программой «Театральный Октябрь» радикальные художники (среди них Всеволод Мейерхольд и пролеткуль-товцы) объявили традиционный театр новым фронтом Гражданской войны и стремились изобрести новые драматические формы взамен старых. Хотя не все радикальные художники придерживались единого подхода, их объединяла общая цель – существенно изменить общественное сознание с помощью нового театра[320]. Они использовали театр не для изображения или отражения революционных событий дня, а как активного участника строительства истории Октября. Подобно «красным похоронам» и более ранним юбилейным демонстрациям, массовые театрализованные зрелища были попыткой не только отразить суть более широкого революционного повествования в одном знаковом представлении, но и представить революцию, по словам Кларк, не только политическим, но и эстетическим и политически-социальным переворотом. Целью организаторов было буквально создание новых зрителей – и новых граждан [Кларк 2018: 188–207].

Эти массовые постановки использовали в том числе идеи теоретика Платона Керженцева, видного деятеля Пролеткульта, изложенные им в книге «Творческий театр»: целью их было взорвать традиционные театральные пространства и практики и привнести политику в драматургию. Керженцев буквально вывел спектакль на улицы, заменив традиционные труппы профессиональных актеров подготовленными любителями. В своих представлениях он не пытался в буквальном смысле воспроизвести события октября 1917 года, а скорее дал свою революционную интерпретацию царившего вокруг хаоса. Разрушая традиционные границы между исполнителем и зрителем, Керженцев стремился поколебать пассивную роль зрителей и открыть им возможность личного восприятия Октября. Вдохновленные работой Ромена Роллана по созданию «народного театра», художники, подобные Керженцеву, считали, что этот новый театр наиболее важен с точки зрения общих эмоций, которые он может вызвать у публики [Leach 1994: 23]. Такие художники пытались передать возможности коллективного революционного действия и ощущение динамизма, драматизма и растущей самоотдачи, которых требовало от населения новое революционное государство. Таким образом, их цели совпадали с целями государства, обозначенными Луначарским в октябре 1920 года: «распространять революционный образ мыслей, чувствований и действий во всей стране» [Луначарский 1920].

Даже если речь шла об эпизодах далекого прошлого, массовые зрелища всегда были так или иначе связаны с Октябрьской революцией [Мазаев 1978: 329]. Развитию нарратива Октябрьской революции особенно способствовали три таких массовых мероприятия, организаторы которых стремились эстетизировать революционный опыт. Два из них были проведены на месте бывшего здания Биржи на Васильевском острове в Петрограде[321]. Первого мая 1920 года две тысячи человек, за которыми на площади перед Биржей наблюдали около 35 тысяч зрителей, приняли участие в представлении под названием «Гимн освобождения труда – мистерия» под руководством Ю. П. Анненкова, А. Р. Кугеля и С. Д. Масловской. 19 июля вдвое больше участников были задействованы в еще более амбициозном спектакле «К мировой коммуне», приуроченном ко Второму конгрессу Коминтерна. В спектакле, поставленном Н. В. Петровым, С. Э. Радловым, К. А. Марджановым и др. и собравшем 45 тысяч зрителей, высшие классы – угнетатели – располагались на верхней площадке биржи с колоннами, а низшие классы – угнетенные – занимали площадь под ней. Местом действия служили разделяющие их ступени, по которым поднимались массы в стихийном акте революции.

Как видно из сценариев, спектакли были призваны реконструировать (а на деле – создать заново) историческую генеалогию Октябрьской революции. «Мистерия» создавала ощущение неумолимости революции благодаря последовательности исторических сцен, изображавших сначала восстание римских рабов под руководством Спартака, затем – крестьян под руководством Степана Разина и, наконец, – Октябрьскую революцию, свершенную силами рабочих[322]. «К мировой коммуне» представляла русскую коммуну как окончательное воплощение обещаний Парижской коммуны. Небольшая часть парижских рабочих, организовавших обреченную на провал Парижскую коммуну, потерпела неудачу из-за отсутствия поддержки со стороны рабочих других стран. Инсценировка Радлова стала аллегорией пробуждения рабочих всего мира к собственным интересам, – пробуждение, которое было замедлено действиями лидеров Второго Интернационала, поддержавших мировую войну и тем самым расколовших мировой пролетариат. Российская коммуна 1917 года позволила сознательным рабочим увидеть, что их прежние лидеры заблуждаются, и создать Третий Интернационал, отражавший их истинные интересы и открывающий путь к «мировой коммуне».

Общим и основным мотивом этих зрелищ стал штурм – самый мощный символ из иконографического репертуара рассказчиков Французской революции. До этого момента художники и пропагандисты чаще всего использовали образ революционного штурма для изображения осажденной России, рабочих и крестьян, нашедших у крытые в крепости[323]. В массовых представлениях 1920-х годов штурм стал главным событием в нарративе Октября, способным одновременно передать страсть и драматизм коллективных революционных действий. И действительно, как отмечал один из современников, здание Биржи было выбрано местом проведения «Мистерии» именно из-за широких ступеней, которые «свободно вместили толпы угнетенных и восставших рабов»[324]и предоставляли огромные возможности для действия. Римские рабы, русские крестьяне, парижские коммунары – все штурмовали эти ступени, но только рабочие и солдаты Октябрьской революции добились успеха, поднявшись по ним в царство мира, свободы, радостного труда и всемирной коммуны. Театрализованные штурмы были, пожалуй, самым эффективным способом донесения до зрителей идеи общности, заложенной в этих зрелищах. Отдельный актер был здесь практически незаметен, вписан в широкие социальные категории (правители, угнетатели, буржуазия, против которой выступают рабы, рабочие, солдаты), которые двигали действие – и всю историю.

Намного более значительную роль в создании образа русской Бастилии сыграло зрелище, затмившее все предыдущие попытки и названное прессой «апофеозом – торжественным увенчанием трехлетия власти Советов»[325]. По замыслу организаторов, амбициозное «Взятие Зимнего дворца», состоявшееся 8 ноября 1920 года, должно было стать «всеобъемлющим событием» Октября, сведением всего революционного повествования к эмоциональному и ясному символу[326]. Представление было разыграно во дворце и вокруг него с участием до восьми тысяч артистов и 100 тысяч зрителей[327]. Мероприятие открывало широкие возможности для коллективного действия: целая группа режиссеров (в том числе Евреинов, Кугель, Петров и К. С. Державин), декорации и костюмы от художника Анненкова, музыка Г. Варлиха и оркестр из 500 человек.

Режиссеры с самого начала заявили, что театру «не свойственны… задачи протоколиста истории» [Юфит 1968:272]. Напротив, «Взятие Зимнего» должно было открыть великую истину, сосредоточить в одном знаковом событии основные качества Октябрьской революции. Евреинов чувствовал «радостную необходимость вспомнить всенародно об этом знаменательном событии в ярких и убедительно наглядных формах» – событии, которое «знаменует падение старой революционной власти… и начало новой»[328]. Он разместил в газетах объявления о привлечении к участию в ключевых сценах «по возможности… действительных участников Октябрьского штурма», а также инвалидов Первой мировой войны. Режиссер обещал максимально правдоподобно воспроизвести это «памятное событие» и инсценировать прошлое «до полной иллюзии». Несмотря на обещания, «театр воспоминаний» Евреинова был в значительной степени трансляцией его собственного мнемонического представления об Октябре для зрителей, а задача состояла в том, чтобы зрители прожили его видение как часть своей памяти. В своей работе «Театр для себя» (1915–1917) Евреинов писал: «В своем “театре для себя” я с наслаждением ему доказываю, что доколе я жив, – дотоле ничто не умрет для меня! ничто не может умереть в границах моего хотенья, в границах силы моей памяти, в границах магии моего преображающего духа!» [Евреинов 2002:401]. Впервые в рассказе об Октябре Зимний дворец стал главным пространственным и тематическим локусом или, по выражению Петрова, «гигантским актером» в этой драме:

Представление сопровождалось эмоционально заряженной музыкой, при этом Державин отмечал, что «смысловое значение слова в массовом театре равняется нулю <…> Массовый театр знаком только лишь со звуковой стороной речи и с шумовым содержанием своих эффектов»[330]. Анонс спектакля «приглашал» зрителей присоединиться к хоровому пению «Интернационала» по окончании штурма[331].

Представление проходило на площади Урицкого (бывшая Дворцовая) и частично в самом дворце поздно вечером 8 ноября. Напротив дворца в полукруге, образованном зданиями Главного штаба, были установлены две огромные платформы – красная и белая. Зрители заняли место в центре площади. На красной платформе находился пролетариат, на белой – Временное правительство. Обе платформы были соединены арочным мостом, на котором в разные моменты спектакля сходились в бою два лагеря. Белой сценой заведовали Кугель и Державин, красной – Петров, а третьей «сценой» – Зимним дворцом с 62 гигантскими окнами второго этажа – Евреинов. Действие началось с Июльских дней и закончилось символическим штурмом дворца. Как и в предыдущих массовых представлениях, большевики здесь в основном отсутствовали: они упоминались лишь в связи с провальной попыткой повести массы против правительства в июле, после чего рабочие «организовались самостоятельно» и взяли Зимний дворец в октябре[332].

Тема коллективного действия повторялась на каждом этапе и в каждой сцене спектакля. История «Взятия Зимнего» рассказывалась не только через содержание и структуру самого спектакля, но и предварялась объявлениями о предстоящем представлении и резюмировалась в его описаниях после. «Жизнь искусства» сообщала, что в создании спектакля участвовал «коллективный автор» в лице десяти человек из Петрограда, которые «работали чрезвычайно единодушно и увлеченно: не было заметно никаких трений, никакой борьбы самолюбия. Мысль одного товарища подталкивала мысль другого, развивала и украшала ее. В результате появилось грандиозное задание»[333]. В одной короткой заметке сообщалось, что Евреинов говорил участникам репетиций, которые шли днем и ночью в Зимнем дворце, что они «части коллективного актера»[334].

Главное, спектакль должен был дать «массе» представление о том, что она не является праздной толпой. Движения массовых групп участников спектакля, писал Державин, должны были создать «у зрителей впечатление мощного организма плотной и насыщенной толпы»[335]. Еще до «Взятия Зимнего» Луначарский оценивал подобные массовые зрелища по тому, насколько они позволяют зрителям воспринимать себя частью истории: «Для того чтобы почувствовать себя, массы должны внешне проявить себя, а это возможно только когда… они сами являются для себя зрелищем». Луначарский надеялся, что «организованные массы», участвующие в таких масштабных представлениях, привлекут «остальные, неорганизованные массы», наблюдающие со стороны, и тогда «весь народ демонстрирует сам перед собой свою душу» [Луначарский 1981: 84]. В отзывах о спектакле отмечался желаемый эффект в аудитории: «Зрители наэлектризованы, еще момент, и, кажется, толпа вырвется за ограду и вместе с автомобилями и толпами солдат и рабочих бросится на приступ последней твердыни ненавистной керенщины» [Юфит 1968: 273]. Массовые сцены на красной половине резко контрастировали с гораздо более индивидуализированными сценами на белой. В частности, Керенский был одной из немногих узнаваемых личностей: он занимал самый высокий помост на сцене и, по некоторым данным, управлял членами Временного правительства, как марионетками на ниточках [Deak 1975: 21]. Он олицетворял собой изолированный и элитарный характер власти Временного правительства, а неестественная жестикуляция в момент произнесения речей передавала отчаянное бессилие его положения. Финальное бегство из дворца в женской одежде символизировало его окончательную демаскулинизацию.

В начале спектакля Временное правительство, находящееся «на вершине своей славы» в начале 1917 года, противопоставлялось «царству полной дезорганизованности» красных. Однако по мере того как рабочие массы начали организовываться, страх и нерешительность овладели Временным правительством, которое в конце концов скрывалось в стенах Зимнего дворца[336]. В первой части представления ярко освещенная белая платформа представляла собой картину решительной организованности: громко и четко звучала «Марсельеза» – гимн Временного правительства.

Рис. 5. Сценические декорации к «Взятию Зимнего дворца» Н. Н. Евреинова, 7 ноября 1920 года (предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России)

На красной платформе в глаза бросалась растерянность солдат и рабочих, их утомительный путь домой сопровождался нерешительными строфами «Интернационала», гимна Парижской коммуны: «Еще несорганизовавшийся пролетариат напряженно прислушивается к стотысячному зрителю, ожидая от народа… совета или призыва к конечному действу. Но робок еще народ и не слышится из уст его нужного слова!»[337] По ходу представления «умы и сердца» масс были завоеваны коммунистическими идеями при посредничестве «агитаторов», и массы перешли на сторону рабочих[338]. С этого момента белая платформа превратилась в образец хаотичного, беспорядочного движения под нестройное исполнение «Марсельезы», в то время как красная платформа олицетворяла революционную слаженность: на ней рабочие и солдаты сходились к большому красному флагу, чтобы присоединиться к хоровому исполнению «Интернационала».

Рис. 6. Взятие Зимнего дворца, 7 ноября 1920 года (предоставлено Государственным центральным музеем современной истории России)

Описание Евреиновым драматического финального штурма оказало огромное влияние на тон последующих представлений о спектакле:

Из-под арки Главного Штаба ринулись броневики и вся красная гвардия тогдашнего Петрограда! С Мойки Павловцы! С Адмиралтейского Проезда вооруженные матросы – «краса и гордость Революции», как назвал их тогда т. Троцкий. Их общее устремление, их единая цель – Зимний Дворец! Из-под ворот этой осажденной крепости слышится теперь гул выдвигаемых орудий! Юнкера маскируют их огромной поленницей, и начинается исторический бой, в котором принимает участие виднеющийся вдали красный крейсер «Аврора». В освещенных окнах Зимнего Дворца силуэты сражающихся! – это красные быстрым натиском проникли внутрь дворца и обезоруживают, с боем, защитников призрачной власти! Трескотня пулеметов, выстрелы винтовок, грохот артиллерийских орудий – все смешалось в оглушительную симфонию решительного боя. Две-три минуты сплошного грохота уже кажутся вечностью слишком натянутым нервам[339].

Попытка Евреинова создать новое взятие Бастилии явно была осознанной. Он уже использовал образы Французской революции в своих ранних работах, посвященных Февральской революции, и хвастался, что о масштабе «Взятия Зимнего» «могли только мечтать в Париже 14 июля 1790 года, на Празднике Федерации»[340]. Однако, как показали Рольф Райхардт и Ханс-Юрген Люсебринк, «банальное, почти незначительное в военном отношении событие 14 июля 1789 года» в Париже стало символом и доминирующим образом в народном воображении Французской революции, потому что философы и писатели давно подготавливали его как «пророческое, “ожидаемое” событие», «предпосылку новой эры свободы». «Символ оправдывал, – пишут они, – и даже провоцировал символическое действие». После разрушения тюрьмы 14 июля 1789 года для исполнения пророчества будет использован широкий спектр графических, скульптурных, театральных и повествовательных приемов [Liisebrink, Reichardt 1990: 78, 241, 37].

Взятие Зимнего дворца не было ожидаемым событием Октябрьской революции. Зимний дворец в 1917 году для русского народа не был символом угнетения, подобным Бастилии во Франции. Он никогда не служил тюрьмой ни в прямом, ни в переносном смысле[341]. Он не подвергался демонизации в радикальной прессе в течение предшествующих событий. После февраля 1917 года в нем разместилось Временное правительство, а уже в январе 1918 года новое большевистское правительство создало здесь Комиссию по охране памятников искусства и старины. Концентрированные военные действия в Зимнем дворце и вокруг него 25 и 26 октября 1917 года предоставили писателям, искавшим аналог Бастилии, возможно, лучший материал, однако он не был идеальным. После октябрьского захвата Зимний дворец превратился в символ политического бессилия всех сторон. Даже когда он стал сценой для евреиновского спектакля, сообщения в прессе оставались неоднозначными: Зимний продолжали использовать как символ бессилия, старого режима и сменившего его «буржуазного» правительства. В течение последующих трех-четырех лет его способность менять символичность сохранялась: в залах дворца в разное время находились военнопленные из старой армии, делегаты съезда комитета бедноты с севера России, делегаты съезда работниц, дети дошкольного возраста, организаторы первомайских праздников и т. д. [Суслов 1928: 62–63].

Если отзывы на «Взятие Зимнего» рассказывали о финальной сцене, в которой «восставший народ начинает атаку этого последнего оплота уже свергнутой власти»[342], то Евреинов описывал силуэтные сцены боя в ярко освещенных окнах дворца как борьбу с защитниками «призрачной власти». Ими, по его насмешливому замечанию, были «опереточный женский батальон» и «группа несчастных калек» (то есть раненых)[343]. Структура и организация «Взятия Зимнего» также свидетельствовали об определенном недоверии к народным массам и их склонности к слаженным действиям. Хотя в отзывах регулярно сообщалось, что спектакль был проведен «с участием больших масс», это было не совсем так[344]. Постановка одновременно и ограничивала участие зрителей и вовлекала их в действие, начиная с символической социальной поляризации красной и белой платформ и заканчивая приравниванием активных масс к пролетариям: «Две стороны, два лагеря, два класса», как выразилась «Петроградская правда». Вход для зрителей был «свободным», но для прохода на сцены требовались специальные билеты, а передвигаться по площади во время представления было строго запрещено. Опасаясь массовой паники, пресса опубликовала предупреждения о стрельбе, заводских сиренах и отрядах вооруженных солдат, которые будут задействованы в представлении[345]. Луначарский выступал за то, чтобы распределять в толпе зрителей профессиональных актеров для поднятия настроения в ключевые моменты представлений, и даже добавлял, что в этом отношении могло бы быть полезным и вино, хотя это потенциально привело бы к «безобразным последствиям» [Луначарский 1981: 87].

Луначарский в принципе сомневался в том, что массы, участвующие в этих представлениях, вообще способны к творчеству: «Никак нельзя ждать, чтобы толпа сама по себе могла создать что-нибудь, кроме веселого шума и пестрого колебания празднично разодетых людей» [Там же: 85][346]. И действительно, в статьях, посвященных массовым зрелищам, отмечалась огромная степень организации, контроля и синхронности, которых они требовали. Радлов выражал нескрываемое удовольствие от степени контроля, который он осуществлял над актерами одного из представлений на Бирже[347]. Анненков вспоминал о «почти непреодолимых» технических трудностях, связанных с освещением и декорациями [Анненков 1966: 120–122]. Пиотровский же в статье «Петербургские празднества» высказывал мнение, что излишняя организованность подрывает главную цель зрелищ:

Весь вопрос в том, насколько сознательно действуют организованные для празднества массы. И здесь празднества 1920 года, несомненно, шли по ложному пути. Мобилизовать совершенно неподготовленные рабочие клубы, привести под командой воинские части, – ив неделю подготовить их к действию, – это действительно может привести к механичности, к плац-параду, убить живой дух празднеств [Пиотровский 2019, II: 18] (курсив наш. – Ф. К).

Это была действительно жесткая критика. Для чего же проводились эти празднества, если не для того, чтобы передать «живой дух» революции?

Драматическое воплощение Октябрьской революции на сцене в первые три года предоставило сценарий, пусть и неполный, который позволил людям увидеть себя в роли актеров Октября. Собирая свидетельства очевидцев об основополагающем событии нового режима, власти обращались к устоявшимся представлениям о ценности очевидцев как непосредственного источника информации и убеждали самих очевидцев в их значимости для события, свидетелями которого они стали. Независимо от опасений по поводу объективности очевидца, отмечает Эндрю Ласс, «рассказ индивидуума ценится, так как он удостоверяет подлинность того, о чем повествует: событий в прошлом и их причин. Взгляд свидетеля – это также взгляд памяти» [Lass 1994: 91]. Как отмечал в 1919 году Николай Суханов, его воспоминания о 1917 годе – это «личные воспоминания, не больше. И пишу только то, что помню, только так, как помню. Эти записки – плод не размышления, и еще меньше изучения', они плод памяти» [Суханов 1991: 44] (курсив Суханова. – Ф. К.).

В первые дни после Октябрьского переворота газета «Социал-демократ» обратилась к населению с просьбой присылать списки убитых и раненых в боях в Москве, а также листовки и бюллетени, любую информацию о ходе боев в городе[348]. В ноябре 1918 года на первой полосе «Известий» появилось объявление, призывавшее всех «товарищей – участников Октябрьского переворота» присылать статьи, воспоминания, стихи и «материал, касающийся Октябрьской революции» для специального юбилейного номера[349]. Власти объявили о планах издать сборники воспоминаний об октябрьских днях большим тиражом за немалые деньги[350]. Поощряя акты памяти об Октябре, власти помогали людям осознать себя современниками и участниками великих событий и поддерживали Октябрь в том состоянии, которое Пол Коннертон назвал «временем метафизического настоящего»[351].

Запись воспоминаний была инициирована верхушкой власти в столицах, но как индивидуальные смысловые акты эти воспоминания не стали менее достоверными и искренними. В наиболее драматическом театре памяти – «Взятии Зимнего дворца» в ноябре 1920 года – некоторые из участников оригинального штурма получили возможность пересмотреть свои действия в прошлом и представить их как действующие лица в связном и понятном повествовании, имеющем историческое значение. Драматические решения власти на каждом шагу давали понять, что все неуклонно движется к великим свершениям. В Петрограде в это время, писал один из современников, Владимир Василевский, «чувствовалось, что вот-вот что-то совершится, что-то большое, великое, уже осязаемое и в то же время неожиданное»[352]. В сообщениях прессы революция представлялась как неумолимая, но очищающая сила природы, буря, иногда лавина или землетрясение. Революционный вихрь, писал Горький в июне 1918 года, «излечит нас, оздоровит, возродит к труду и творчеству» [Горький 1990: 7][353]. Впечатленные стремительным развитием событий, очевидцы считали попытки разгадать их смысл доказательством подлинности своих воспоминаний. В то же время они считали, что истинный и полный смысл эти события смогут обрести только с течением времени. Невский, участвовавший в организации военной подготовки восстания и занимавший видное место в работе по сбору воспоминаний в 1920-е годы, так завершил свои мемуары: «Предыдущие страницы – не история, а простое воспоминание к великой годовщине, воспоминание неполное, отрывочное и, вероятно, окрашенное доброй долей субъективизма, но для истории еще не настало время»[354].

Несмотря на мнение Невского, все, кто согласился записать свои воспоминания по случаю юбилеев, сделали это в рамках акта вспоминания, в котором смысл следовал за опытом. Рассказывая об Октябре, его очевидцы стремились придать революционный смысл своему прошлому опыту. Наиболее амбициозной и последовательной из этих попыток была книга Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», задуманная в 1918 году как часть «борьбы печатных станков», которая бушевала с 26 октября 1917 года из-за разного понимания смысла событий в России [Рид 1968: 357][355]. Написанная убежденным американским радикалом с целью продвижения дела революции, книга «Десять дней» опиралась на события 25 октября, свидетелем которых был Рид. Повествовательную структуру своей работы Рид, по всей видимости, заимствовал из более ранней брошюры Троцкого «Октябрьская революция», в которой Октябрь впервые рассматривался в широком политическом контексте – с Июльских дней 1917 года и заканчивая Брестским миром в марте 1918 года [White 1985: 334–337]. Как отметил Рид, он дополнил «запись» событий, которые сам наблюдал и лично пережил, другими «достоверными свидетельствами» из радикальной прессы, а также информацией, полученной во время работы в Коммунистическом отделе международной революционной пропаганды (позднее – Отделе иностранной политической литературы) [Рид 1968: 254]. «Десять дней» широко распространялась за рубежом в изданиях на иностранных языках, прежде всего на английском и немецком. Самую известную оценку книге дал Ленин, назвавший ее в 1919 году «правдивым и необыкновенно живо написанным изложением событий» [Там же: 251][356]. Повествовательные полотна Рида (и Троцкого) были в это время исключением, так как большинство воспоминаний появились в ответ на призывы властей описать детали тех или иных событий и представляли собой лишь краткие зарисовки.

Тем не менее все эти смысловые акты обладали определенными особенностями. Личные воспоминания о событиях прошлого по определению вписывают автора в эти события, по крайней мере в качестве наблюдателя, а нередко и участника (в широком смысле этого слова). В некоторых из них авторы оказываются на местных собраниях, отстаивая большевистские идеи перед лицом враждебной безграмотной толпы. В итоге автор неизменно одерживал верх над собравшимися в пламенном акте убеждения[357]. Другие подчеркивали индивидуальную роль, которую они сыграли в ключевые моменты принятия решения о начале восстания:

Немало воспоминаний связано с моментами личного преображения на массовом митинге или в горячке боя. Люди могли вспоминать, как их тронуло стихийное и хоровое исполнение «Интернационала» или как они смотрели на «горящие глаза пролетариев, на хмурые брови солдат» [Норов 1919: 16; Федотов 1919: 19]. Все чаще к концу 1919 года эти моменты начинают заполняться большевистской риторикой. Один агитатор, отправленный в конце 1917 года Московским Советом в небольшой городок Юхнов Смоленской губернии, вспоминал, как говорил собравшимся рабочим, что большевики – единственная партия, которая достойна возглавить государство[358]. По другим воспоминаниям, обыватель слушал буржуазию, многие фабричные рабочие были «меньшевистски-настроенными», но «организованный пролетариат» прислушался к большевикам[359].

В большевистской прессе стали появляться рассказы о личных прозрениях рабочих и работниц, которые драматизировали причины своего вступления в партию[360]. Личная идентификация с историей Октября придавала человечности тем социальным группам, которые двигали историю, и наполняла октябрьский нарратив героическими персонажами, подталкивавшими его в решающие моменты. В романе Рида «Десять дней» затянувшиеся дебаты на Втором съезде Советов были разрешены не кем-то из присутствующих интеллигентов, а «обывателем», чья мудрость пробилась сквозь бесконечные разговоры:

Такие отдельные моменты озарения должны были означать постижение значимости событий. В условиях поляризованного политического ландшафта времен Гражданской войны те, кто вспоминал о 1917 годе, делали это в столь же поляризованных выражениях. В 1919 году одна из работниц вспоминала Петроград в дни Октября как город, разделенный на противоположные и легко идентифицируемые районы: в одних жили солдаты и красногвардейцы («пролетариат»), в других – юнкера, студенты и т. д. («буржуазия и соглашатели»)[361]. Михаил Ольминский, инициатор усилий по сбору воспоминаний об Октябре, писал: «небывало резкое, наглядное расслоение в эти дни на линии, отделяющей буржуазные и полубуржуазные слои от пролетариата и крестьян (солдат): октябрьские дни в Москве прояснили классовое сознание так, как не смогли бы прояснить его десятки лет пропаганды и агитации» [Ольминский 1919: 37][362].

В первых воспоминаниях 1918 года резкое определение социальных групп контрастирует с более туманными представлениями о политических лидерах и организациях, вырвавшихся на революционную сцену вместе с Октябрем. В повествовании Рида, отмечает Джеймс Уайт, большевики ни разу не проявили инициативу, а пришли к власти через ВРК в ответ на угрозу применения силы со стороны своих противников. Инициатива восстания исходила от рабочих, а не от партии [White 1985: 334–337]. Рид отмечал, что в Петрограде во время Октябрьских дней царила путаница в том, что касалось точной идентичности и принадлежности различных групп деятелей за границей. Накануне захвата власти на углу Морской и Невского, по воспоминаниям Рида, отряды солдат с примкнутыми штыками останавливали все частные автомобили и выволакивали из них пассажиров, но «никто не знал, за кого эти солдаты – за Временное правительство или за Военно-революционный комитет» [Рид 1968: 322]. В книге Рид пересказывает пикантный анекдот о том, как 25 октября Троцкому было отказано во входе в Смольный охранником из-за отсутствия у того удостоверение личности: «Троцкий… Слышал я где-то это имя» [Там же: 307]. В Москве очевидцы вспоминали, как ЦК партии не соглашался даже с собственными партийными работниками, говорил, но не действовал, уклонялся перед лицом «массы [которая] рвется в бой» [Овсянников 1919: 13]. Ольминский вспоминал, что в Москве накануне революции «организованных сил… было очень мало»: «контрреволюционный» Совет солдатских депутатов, «дезорганизованный и безоружный» солдатский корпус. Что касается ВРК, то он был скомпрометирован «соглашательскими» тенденциями. После ожесточенных столкновений на улицах Москвы в конце октября ВРК, имея в своем распоряжении побывавших в бою юнкеров в Кремле, предпочел принять их капитуляцию и отпустил, как отмечал Ольминский, снова сражаться:

Сдержанность ВРК резко контрастировала с решимостью масс отбить Кремль у «белогвардейцев» и юнкеров: «Загремела артиллерия, шум, грохот… ведут пленных… “Ура!”, первая победа, вдохновителями которой были двинцы. Еще ярче загорелись глаза, еще радостнее забилось сердце» [Федотов 1919: 27]. Московская артиллерия, нацелив пушки на Кремль, проявляла революционную сдержанность, обстреливая Кремль только в тех случаях, когда приходилось выбирать между «жертвой людьми и жертвой кремлевскими зданиями» [Ольминский 1919: 36].

Очевидцы часто сосредоточивали свое внимание на определенных моментах или местах революции, что позволяло им описать связный «эпизод» все еще неуловимой революционной истории. Иногда эту функцию выполняло и отсутствие места. Например, за кажущимся спокойствием на улицах Петрограда 25 и 26 октября Рид увидел признаки «жизнеспособности общественного организма»:

Чаще всего воспоминания строились вокруг одной или нескольких драматических кульминаций, чтобы передать ощущение неумолимости, даже неизбежности, революции. Троцкий в своих воспоминаниях опирался на событие 22 октября в Петрограде, за три дня до захвата власти большевиками, когда были предприняты важнейшие организационные шаги к восстанию:

Представляется следующая картина: в этот знаковый момент массы, руководствуясь революционной выдержкой и целеустремленностью, погнали революцию перед собой неумолимой волной, в то время как большевики в лучшем случае плыли по течению.

В качестве редкого исключения можно привести воспоминания Зиновьева 1919 года, который назвал Зимний дворец одним из главных мест революции. Он описывал, как его «штурмовали» 25 октября 1917 года «десятки тысяч благороднейших пролетариев Петрограда»[363]. Смольный, резиденция нового правительства и оперативный центр как партии большевиков, так и ВРК, чаще всего занимал видное место в ранних воспоминаниях. Рид, например, говорил об «огромном здании Смольного», которое «сверкало огнями и жужжало, как улей» [Рид 1968: 327]. 7 ноября 1918 года Зиновьев выступил на торжественном заседании Петроградского Совета, подчеркнув центральное место Смольного в Октябрьской революции и его выход на «авансцену истории»: «Год с небольшим тому назад мало кто знал это здание, мало кто интересовался им. Но теперь нет во всем мире ни одного честного пролетария, который не знал бы, что существует Смольный»[364]. Каменев и другие вспоминали о собрании в Петрограде, на котором переодетый Ленин вышел из укрытия, чтобы убедить партию в необходимости организовать свержение. На собрании присутствовало 15–20 человек, по его словам, – «главнейшие деятели октябрьского переворота». Более того, на совещании «политическое руководство» свержением было передано Ленину, Троцкому, Иосифу Сталину, Феликсу Дзержинскому и Каменеву. Эта группа собиралась в различных тайных местах в окрестностях Петрограда; выделяется прозорливость и сила воли Ленина как решающий фактор в организации восстания[365]. Троцкий изобразил Смольный, этот «правительственный центр», превратившийся в «крепость», как информационный центр, координирующий различные военные и политические операции в Петрограде в эти дни [Троцкий 1924–1927, 3: 298].

Партийные лидеры всегда сдерживали свое внимание к узко военным операциям Смольного и ВРК рассуждениями о глубинных движущих силах революции. Так, Подвойский ссылался на напряженное настроение «революционных солдат», которые были «все окрылены одной мыслью» – свергнуть правительство и провозгласить «Вся власть Советам»[366]. Троцкий вспоминал о неуверенности ВРК в своих силах и нежелании командного состава в Смольном брать на себя ответственность за проведение операций[367]. Каменев был более уверен, отмечая, что «для нас было совершенно ясно, что не только рабочее население Петрограда, но и весь петроградский гарнизон стоит за нами», как и подавляющее большинство делегатов, прибывших на съезд Советов[368]. Невский также представлял роль организаторов как ответ на народные требования рабочих и солдат, которые в течение 1917 года убедили крестьянство в «общности интересов всех трудящихся». Он проследил историю Военной организации (или Военки), созданной в начале марта 1917 года несколькими товарищами (в том числе и им самим) под эгидой Петроградского комитета РСДРП (б) с целью подготовки солдат к восстанию. Невский изобразил эту организацию как небольшую группу, которая очень быстро оказалась не лидером, а последователем солдатских призывов к революционным действиям. От нерешительности ее спасло нетерпение «народных масс», а также уверенные призывы Ленина к немедленному восстанию. Во время октябрьского переворота рабочие и солдаты («под влиянием нашей партии») были стихийными инициаторами событий, и в ответ на рост недовольства масс большевики создали Военно-революционный комитет, который стал «главной направляющей силой всех последующих событий»[369]. Сталин представил действия большевиков как «быстрое и строго организованное восстание», к которому партию вынудили нарастающий экономический спад и нежелание частей на фронте продолжать войну, несмотря на усилия Временного правительства[370].

В этих ранних воспоминаниях «гигантский актер» театрализованного зрелища 1920 г. еще оставался на втором плане, в тени основных событий[371]. Троцкий вспоминал, как в ночь на 25 октября «все важнейшие пункты города» были взяты «почти без сопротивления, без боя, без жертв». В Зимнем дворце разместилось правительство, которое «уже стало только тенью самого себя. Политически оно уже не существовало» [Троцкий 1924–1927, 3: 300–301]. Днем 25 октября Рид вместе с коллегами-журналистами Брайантом и Альбертом Рисом Уильямсом посетил Зимний дворец и не нашел в нем ничего драматичного. Проходя по темным пустым коридорам, он увидел комнату, полную солдат, которые бездельничали, пили и курили, и узнал, что женщин-солдат разместили в задних комнатах «в безопасности» [Рид 1968: 332–333]. Такие отчеты вряд ли делали Зимний дворец ненавистным символом тирании, заслуживающим революционного штурма. Рид предложил беглый отчет о взятии дворца, ссылаясь на следующий рассказ красногвардейцев:

Воспоминания Рида о массах как о «черной реке, заливающей всю улицу, без песен и криков», вряд ли передают их подлинный революционный настрой [Там же: 346][372].

Другие вспоминали о взятии дворца более подробно, но не представляли это событие как революционный переворот. Антонов-Овсеенко, помогавший координировать штурм, вспоминал, что «вообще вся атака Дворца носила к этому времени совершенно беспорядочный характер». Защитники дворца быстро редели: казачья сотня ушла, а юнкера и женский батальон стали сдаваться в плен, когда начался артиллерийский обстрел. Попытки небольших групп нападавших проникнуть во дворец были отбиты, некоторые из них даже были захвачены юнкерами в плен. По словам Антонова-Овсеенко, только когда он и Чудновский убедились, что юнкеров осталось мало, они приказали атакующим войти во дворец и проникли в него без сопротивления[373]. Подвойский, которому также было поручено организовать взятие дворца, завершил свои краткие воспоминания довольно разочаровывающе:

Штурм Зимнего дворца в памяти, как и на сцене, начал происходить только по мере того, как люди стали опираться на мощные образы и символы, созданные юбилейными торжествами. Несмотря на то что в опубликованных в 1920 году воспоминаниях об Октябре дворец продолжал играть неоднозначную роль, он стал приобретать и более драматический облик. В отличие от своих ранних воспоминаний 1918 года, в 1920 году Подвойский стал говорить о «штурме» дворца. Он по-прежнему представлял это место как символ бессилия Временного правительства; «классовая борьба» настолько подорвала поддержку правительства, что защитники дворца растаяли, не сделав ни единого выстрела. Однако теперь воспоминания Подвойского приобрели драматическую кульминацию, хотя и мотивированную революционными настроениями солдат и красногвардейцев, а не взвешенными намерениями большевиков:

К концу 1920 года октябрьский нарратив приобрел более четкие очертания и актуальность параллельно тому, как социальные идентичности и выбор, который они представляли, становились более ясными в ускорившееся время Гражданской войны. Подстегиваемые, возможно, совсем другой историей о значении Октября, которую рассказывали антисоветские движения подконтрольному им населению [Holquist 2002: 5][376], большевики начали осознавать необходимость более четкого и (как они надеялись) доступного изложения истории своей революции. В структуре и постановке похорон, демонстраций и зрелищ Октябрь изображался в подавляющем большинстве случаев как мужская, рабочая революция, в критические моменты возглавленная Красной армией. Крестьянство и женщины символически и физически отстранялись от нее как политически несознательные и, следовательно, безусловно ненадежные. Октябрь в его версии 1920 года был представлен рабочим, который в эти неопределенные времена с ясностью и уверенностью смотрел в будущее, и занимал первый план на многих плакатах[377].

Он стал собственной, несовершенной Бастилией. Эта Бастилия могла быть физическим зрелищем, как у Евреинова, или переосмысленным воспоминанием, как у Подвойского.

Однако для многих большевистских лидеров за силой юбилейных празднеств скрывалась принципиальная слабость. Театрализованное представление Октябрьской революции во время первых трех годовщин было направлено на то, чтобы вызвать у человека прежде всего чувственные переживания. Красный колорит шествий, массовых собраний и торжественных похорон, буквальное и фигуральное выделение значимых моментов во «Взятии Зимнего дворца», постоянно звучащий «Интернационал» – все это было призвано представить личный опыт празднования как часть коллективного опыта, помочь человеку получить визуальные и слуховые сигналы, чтобы потом вернуться к этим воспоминаниям. Этот опыт в значительной степени зависел от личного присутствия на этих общих собраниях. Репортажи в прессе не могли передать тем, кто отсутствовал, непосредственность и яркость впечатлений от этих «театров памяти». Комментаторы евреиновского «Взятия Зимнего» сокрушались по поводу того, что такое «грандиозное задание» затевается ради «часового зрелища, которое нельзя будет завтра повторить», хотя и приветствовали намерение «увековечить» его на кинопленке[378]. Зрелища были дорогими, их эффект – эфемерным, и многие запланированные представления остались нереализованными[379].

Партийные лидеры, безусловно, считали, что театрализация Октября несет многообещающие и мощные повествовательные возможности, но на первом месте для них всегда стояла идея и ее доступность. Абстрактность, символизм и мистицизм многих революционных спектаклей 1919–1920 годов, по мнению большевиков, зачастую мешали ясному высказыванию, а в некоторых случаях и вовсе искажали его. Большевики не всегда относились с пониманием к непредсказуемым талантам художников-футуристов и Пролеткульта, которые с такой вызывающей гордостью заявляли о своих революционных намерениях[380]. Более того, их беспокоило спонтанное участие, которого некоторые художники требовали от публики, пытаясь разрушить традиционный театральный барьер между исполнителем и зрителем. Смысл Октября в этих спектаклях, казалось, слишком сильно зависел от прихоти художника и зрителя [Cassiday 2000: 21]. К 1920 году Луначарский начал сомневаться в том, что этих художников можно считать легитимными арбитрами революции: «Это художественное служение идеальным устремлениям революции может являться соответствующим лишь в том случае, когда сам художник… действительно проникнут революционной сознательностью и полон революционного чувства». Его замечание о том, что эти «служители искусства» должны сами стать «насущной задачей» коммунистической пропаганды, предвещало движение советского режима к большей централизации и институционализации[381]. Вдохновленные тем же желанием дистиллировать и передать существенный революционный опыт новой жизни, художники продолжат свою работу над новым театром в 1920-е годы, хотя им придется делать это в условиях сокращения ресурсов и усиления нападок со стороны большевистских властей[382].

Недоверие официальных властей привело к тому, что дни массовых зрелищ были сочтены, хотя их дух и воскреснет несколько лет спустя на кинопленке[383]. «Взятие Зимнего дворца» Евреинова не породило множество местных Бастилий. Даже в Москве, где в октябре 1917 года происходили уличные бои, оказалось трудно найти момент, вокруг которого можно было бы выстроить октябрьский нарратив. В 1920 году в воспоминаниях петроградский переворот изображался обычно как искра, положившая начало восстанию в Москве, но массовые праздники, запланированные для Москвы, остались нереализованными[384]. По мнению Катерины Кларк, «Петроград остался колыбелью революции и сохранил за собой права на ритуальное торжество в память об этом событии» [Кларк 2018: 190]. К юбилею 1920 года в Москве и других городах Советской России вместо более масштабных и дорогостоящих шествий и фестивалей проводились массовые собрания и лекции, а также улицы украшали плакатами и красными флагами[385]. В провинции Октябрь часто отмечался юбилейными выпусками местных газет и сборниками речей «лидеров Советской власти»[386]. Большевики высказывали опасения, что Октябрь будет отождествляться исключительно с Петроградом и не найдет отклика в провинции. Такое предположение было несостоятельным, учитывая чувствительность большевиков к критике изолированного характера их революции и понимания, что люди на местах не смогут самостоятельно осознать значение Октября. На одном из вечеров воспоминаний Троцкий отмечал, что Ленин

Большевики также были глубоко озабочены трудностями поддержания революционного энтузиазма первых пореволюционных лет. Вера в страстность и драматизм Октября уравновешивалась убежденностью, почерпнутой из уроков европейских революций предыдущего столетия, в том, что эти качества не могут сохраняться долго. Революционная решимость, по словам одной из газетных статей 1919 года, могла пошатнуться «с наступлением революционных будней, сменивших первый революционно-праздничный подъем»[388]. «Душа революции… революционные идеи, – писал в 1921 году П. С. Коган, – теряют свой феерический свет… Мученики против воли своей стали господами, разрушители – государственными людьми. Их горение становился медленным и ровным, вдохновение – урегулированным, энтузиазм – скрытым» [Коган 1921: 5–6][389].

В 1920-е годы поэзия революционного спектакля Октября уступит место прозе его институционализации, хотя, как отмечает Майкл Дэвид-Фокс, «ритуальность, сценарность и даже театральность большевистской политической культуры» продолжала определять жизнь этого десятилетия [David-Fox 1997: 12]. На пленуме Московского Совета накануне празднования третьей годовщины Ленин говорил о переменах, необходимых для выполнения новой задачи, «большей по трудности» – построения нового общества: «Тот энтузиазм, которым мы заражены теперь, может протянуться еще год, еще пять лет. Но нам нужно помнить, что в той борьбе, которую нам придется вести, нет ничего, кроме мелочей» [Ленин 1967–1975, 42: 6]. Ежегодные празднования Октябрьской революции продолжатся, их форма и структура будут определяться советскими властями в зависимости от экономических, социальных, политических или культурных потребностей режима в конкретном году[390].

Грандиозные и драматические театры памяти 1920 года с их яркими, но эфемерными образами ушли в прошлое: на их месте возникли «институты памяти», к которым в итоге должен обращаться каждый новый режим, если он хочет обеспечить материальную основу для своей идеологии. По мере завершения Гражданской войны большевистский режим создавал академии и общества с филиалами по всей Советской России для подготовки нового поколения ученых-марксистов и систематизации издания канона работ отцов-основателей – Маркса, Энгельса и особенно Ленина [David-Fox 1997; Tolz 1997]. Были созданы органы, призванные осветить историческую роль профсоюзного и коммунистического движения молодежи в революционной борьбе, почтить память старых большевиков, политкаторжан и ссыльных, пострадавших при царизме[391]. Каждому учреждению требовались свои кадры и издания; создавались новые архивы, библиотеки и музеи для систематизации, хранения – и освящения – собранных материалов. Постепенно накапливая всевозможные «свидетельства», новая система настойчиво провозглашала Октябрьскую революцию своим основополагающим событием. Она заложила краеугольный камень в проект построения социалистического рабочего государства, обладающего собственными экономическими, политическими, культурными и идеологическими институтами, способными создавать хранилище знаний – новую социалистическую науку. Хотя, по утверждению большевиков, этот проект был заложен в революцию с самого начала, он стал актуальным в результате потрясений первых месяцев 1921 года, когда рабочие, крестьяне и матросы бросили самый прямой вызов большевистской власти и большевистским требованиям Октября.

В течение 1920 г. по всей провинциальной России неуклонно росли волнения рабочих и крестьян. В начале 1921 года они достигли критической точки. Серия «крестьянских войн», как называет их Орландо Файджес, представляла, по мнению Ленина, «опасность, во много раз превышающую всех Деникиных, Колчаков и Юденичей, сложенных вместе» [Ленин 1967–1975, 43:18] \ Эпидемия забастовок и волнений, охватившая большинство промышленных районов страны, представляла собой далеко не только экономический вызов правительству. Для революционного государства, одержимого идеей наблюдения за населением и его преобразованием, пропасть в общении между центром и периферией, выявленная этими волнениями, представляла серьезную угрозу[392] ^[393]. Хуже того, когда требования бастующих на нескольких петроградских заводах в конце февраля перешли от экономических (таких как регулярное снабжение пайком, обувью и теплой одеждой) к явно политическим, включая предоставление политических и гражданских прав, большевистским лидерам стало казаться, что под угрозой находится сама Октябрьская революция[394].

Месяц спустя группа матросов Балтийского флота, находившихся в крепости Кронштадт в Финском заливе, подняла мятеж в знак солидарности с демонстрантами Петрограда и потребовала проведения экономических и политических реформ. Ленин в «Петроградской правде» назвал это событие «совершенно ничтожным инцидентом» [Ленин 1967–1975, 43: 129], но моряки бросили прямой политический вызов партии и ее представлениям об Октябре, которые перекликались с предыдущими действиями меньшевиков и эсеров. Кронштадт долгое время превозносился большевиками как идеологический оплот Октябрьской революции. Однако в начале марта 1921 года Революционный комитет матросов заявил, что выступает «за власть Советов, а не партий», и публично обвинил Коммунистическую партию в том, что ее лидеры были «глухи ко всем нашим [рабочих, крестьян и красноармейцев] требованиям и нуждам, и мы в ответ получали лишь расстрелы» [Виноградов, Двойных 1999,1: 254; Наумов, Косаковский 1997:55][395]. Как прежние споры меньшевиков и эсеров об Октябрьской революции неизменно сводились к партии большевиков, так и Коммунистическая партия как угнетающая сила занимала видное место в представлениях комитета о собственной революции. Большевистская власть оказалась втянутой в борьбу с ветеранами Октября, среди которых были красные матросы с линкоров «Петропавловск» и «Севастополь», за право определять концепцию революции. Троцкий отказал этим матросам в звании революционеров, заявив, что настоящие ветераны Октября уже давно были передислоцированы, а их место заняли «случайные» элементы[396].

Показателем серьезности идеологического вызова стала не только жестокость реакции на него коммунистов, но и решение партии, принятое в марте на X съезде, принять новую экономическую политику (НЭП), отказавшись от многих непопулярных мер политики времен Гражданской войны, в частности, от реквизиции зерна. Подавление «кронштадтского преступления» большевики назвали актом революционной необходимости, к которому они пришли только после длительной демонстрации революционной сдержанности, когда они всеми силами пытались убедить матросов сложить оружие и избежать кровопролития. Вместо того чтобы напрямую атаковать представления кронштадтских повстанцев о революции, они назвали «мятеж» результатом «провокаторской работы эсеров, меньшевиков, анархистов и объединенных с ними белогвардейцев» [Виноградов, Двойных 1999, 1: 622–623]. Троцкий обвинил «центры контрреволюционных заговоров» за рубежом, а именно русские эмигрантские круги и иностранных империалистов, в подстрекательстве к мятежу с целью сорвать советские попытки заключить мир с Польшей и торговый договор с Англией[397]. Старая аргументация была перевернута: теперь в зарубежной эмиграции меньшевики кричали о революции, в России большевики кричали о заговоре. Возглавляемые Мартовым меньшевики-интернационалисты в эмиграции подчеркивали стихийность кронштадтского восстания, ставшего следствием экономических трудностей и чрезмерного бюрократизма советского режима[398]. Мартов подчеркивал, что инициатива восстания исходила «от тех самых масс, которые до сих пор были оплотом большевизма»[399]. Он вновь проводил аналогии с Парижской коммуной, говоря о судьбе этой пролетарской революции[400]. С большевистской стороны Зиновьев подчеркивал пустоту кронштадтских событий, утверждая, что Парижская коммуна провалилась именно потому, что не имела прочной базы в виде партии с долгой историей и прочными традициями [Виноградов, Двойных 1999, 1: 638]. 18 марта, на следующий день после подавления восстания, петроградские газеты отмечали 50-ю годовщину Парижской коммуны. Впоследствии большевики не без иронии переименовали «Севастополь» в «Парижскую коммуну» [Avrich 1970: 213].

Кронштадтские события поставили под вопрос легитимность партии. Мартов ссылался на внутрипартийную борьбу, которая, по его прогнозам, возникнет после окончания Гражданской войны и создаст «политические и психологические предпосылки» для выступления пролетариата против большевистского режима, называя Кронштадт кульминационным проявлением этого кризиса[401]. Ведущий зарубежный журнал меньшевиков много писал про «разложение правящей партии» под влиянием экономического и политического давления, а также про вытеснение старой гвардии отдельными лицами, руководствующимися только своими корыстными интересами[402]. Зыбкий компромисс, достигнутый Лениным на IX съезде партии в марте 1920 года и направленный на сохранение единства в условиях вражды фракций, уже через год рассыпался в прах. Наиболее резкие внутрипартийные критики – Рабочая оппозиция и демократические централисты – не имели самостоятельной организационной базы, но продолжали высказывать свое несогласие на всех уровнях партии и правительства, а также в прессе [Schapiro 1966: 231–234]. Это несогласие сводилось к старому, но принципиальному вопросу о том, было ли рабочее государство порождено стихийной революцией масс или же навязано партией сверху.

В январе 1921 года Ленин публично заявил о кризисе в партии, сказав, что она «больна»:

Чуть позже партия представила отчет с довольно неутешительными результатами. Военные трудности Гражданской войны лишь замаскировали внутрипартийные «болезни», а между партией и широкими массами рядовых рабочих существовал «известный отрыв». Обнищание всей страны и неспособность правительства удовлетворить новые экономические запросы усугублялись притоком в партию оппортунистов, чуждых революционному коммунизму. «В бурные октябрьские дни» эти люди заняли губернские и уездные посты, для которых не годились и от которых теперь не хотели отказываться. Эти «элементы разложения стали чуть ли не вожаками низов». Еще хуже то, что герметичные условия развития местных партийных организаций породили «официальную верхушку», которая отвергала новичков, направленных центром, и ревностно оберегала свои прерогативы. Она стала препятствием для роста и проявления инициативы в организации, что выразилось в снижении числа новых членов и падении авторитета партийных организаций. В отчете рекомендовалось вовлечь в процесс принятия решений широкие круги партии и перенести акцент партийной деятельности с комитетов и кружков на заводы и фабрики. Центр партии, заключали авторы, должен был давать конкретные указания провинции по всем вопросам[403].

События первых месяцев 1921 года активизировали усилия большевиков по институционализации Октября. Большевистские лидеры остро реагировали на внутрипартийную критику оторванности от сторонников и не хотели подтверждать это ощущение разобщенности выявлением фрагментарной истории революции и партии. Новые социалистические институты, многие из которых основаны после Октября 1917 года, стали жизнеспособными только после 1921 года, когда государство стало выделять на них больше средств. В частности, одной из организаций было поручено написать последовательную историю революции и партии ради пробуждения чувства сплоченности и осознания общей истории, которого так не хватало рядовым партийцам. Комиссия по истории Октябрьской революции и Российской коммунистической партии (далее – Истпарт) была создана при Народном комиссариате просвещения (Наркомпросе) постановлением Совнаркома от 25 сентября 1920 года. Первоначальный состав Комиссии не питал иллюзий относительно масштабности возложенных на него задач. В конце 1921 года Невский предоставил Истпарту жалкую картину положения в Петрограде: заводы и дома лишены топлива, пролетариат находится в оппозиции, квалифицированные рабочие уходят из города, женщины бегут от экономических трудностей в проституцию. «Я, впрочем, пессимист», – заключал он[404]. Задача написания истории Октября теперь находилась совсем в других руках: ее направляли не эклектичные художники и ученые, слабо связанные между собой истовой верой в революцию, а небольшая группа мужчин и женщин, которых на протяжении многих лет объединял схожий жизненный опыт и мировоззрение[405].

В своих исследованиях социальных рамок памяти Морис Хальбвакс подчеркивает, что любая групповая реконструкция событий прошлого должна исходить из общих представлений членов группы и что только те переживания, которые волнуют наибольшее число членов, будут сформулированы как часть групповой памяти. И действительно, общие переживания и представления имеют решающее значение для внутренней согласованности и жизнеспособности воспоминаний о событиях, придавая им достоверность и подлинность благодаря взаимному подкреплению, поскольку люди в этой группе единомышленников стремятся согласовать свои интерпретации событий прошлого. При этом, по словам Хальбвакса, «память людей зависит от тех групп, в которые они входят, и от тех идей и образов, которыми более всего интересуются эти группы» [Хальбвакс 2007: 180]. Люди опираются на множество взаимодополняющих факторов, определяя, что их интересует или что можно считать уместным. Их собственные идеологические, политические и культурные представления действуют в тесной взаимосвязи с идеологическими, политическими и культурными целями системы, в которой они живут.

Изначально Совнарком назначил девять человек в коллегию Истпарта: Ольминского – председателем, В. В. Адоратского, Н. Н. Батурина, Бубнова, Быстрянского, Невского, С. А. Пионтковского, М. Н. Покровского и Д. Б. Рязанова. Постановлением Оргбюро ЦК партии от 2 декабря 1921 года Истпарт перешел в ведение ЦК и пополнил состав коллегии другими видными партийными деятелями, в том числе А. Я. Аросевым, Н. Н. Авдеевым, Ц. С. Бобровской (Зеликсон), А. И. Елизаровой, П. Н. Лепешинским, М. Н. Лядовым, С. И. Мицкевичем, Подвойским, М. А. Савельевым, О. А. Варенцовой. Председатель Ольминский, движущая сила Комиссии, был непоколебимым марксистом почти 60 лет. Он вступил в РСДРП в 1898 году, был давним соратником Ленина как в России, так и в эмиграции, и вместе с другими марксистами, такими как Батурин и Лепешинский, считал себя хранителем истории большевистской партии. Концептуальный и идеологический мир этих людей формировался под влиянием ряда общих впечатлений. Их объединяло открыто революционное мировоззрение, ограниченное партийными рамками. За исключением сравнительно молодого Пионтковского, вступившего в Коммунистическую партию только в 1919 году и отметившего в 1920 году 29-летие, все остальные члены коллегии долгое время были профессиональными революционерами, вступив в РСДРП примерно на рубеже веков. Их мир состоял из местных партийных групп или комитетов (Адоратский и Аросев ранее работали в Казани, Бубнов – в Иваново-Вознесенске, Бобровская и Лядов – в Баку, Варенцова и Батурин – в ряде различных местных партийных организаций) и периодов работы в центральных партийных организациях в Москве и Петрограде.

Для подавляющего большинства этих людей периоды напряженной партийной работы в России чередовались с периодами столь же напряженной, но изолированной внутренней или зарубежной ссылки. Они привыкли обкатывать свои идеи в небольших и закрытых политических кругах российской социал-демократии в Европе. Напряженные условия «кружковщины» эмиграции Федор Дан впоследствии назовет «печальным наследием печального прошлого»[406]. Еще в 1891 году Фридрих Энгельс опасался, что доктринальные споры в русских эмигрантских кругах подорвут силы противостояния царизму:

«Кружковщина» дарила утешение, дружбу и поощряла интеллектуальное развитие. Она также способствовала, как отмечает Хаймсон, «элитарности, сектантству и нетерпимости» [Haimson 1987: 4][407]. Дан писал, что «спертый воздух узких кружков и тайных собраний… [в] российской социал-демократии» позволил большевикам тактикой раскола эффективно «отравить» фракционную борьбу (цит. по: [Martow 1926: 236]). Эти же условия способствовали формированию у членов организации чувства преемственности и веры в историческую значимость собственного революционного прошлого. Некоторые из них, включая Покровского, Батурина, Рязанова, Лядова и молодого Пионтковского, попали в Истпарт благодаря своей академической подготовке или опыту исторических исследований[408].

Рис. 7. М. С. Ольминский (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

В местных партийных объединениях России до 1917 года также было много «кружковщины». Образ органичной сети взаимосвязанных и функционирующих комитетов в действительности был продуктом позднейшей мифологизации Октябрьской революции. Хотя отдельные люди часто работали в этих группах вне фракций, они все же в значительной степени определялись своим партийным опытом. Партийные рамки стали определяющими для Аросева, который сначала работал в организациях эсеров в Казани, Петрограде и Москве; Рязанова, который вышел из большевистской партии из-за разногласий с Лениным и вернулся в нее только в 1917 году; Бубнова, который присоединился к левым коммунистам в 1918 году; Авдеева, который после февраля 1917 года примкнул к меньшевикам-интернационалистам; Лядова, который после заигрывания с меньшевиками был вновь принят в коммунистическую партию только в 1920 году.

Рис. 8. П. Н. Лепешинский (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

Многие из тех, кто возглавлял Истпарт, до 1917 года занимали различные редакторские должности в социал-демократической или большевистской прессе. Радикальные издания были самым осязаемым, а порой и единственным физическим проявлением партийной жизни в России. Эти центральные органы местных радикальных партий и групп создавали ощущение преемственности и единства цели в период размытых и беспорядочных политических убеждений и идентичностей. Мало кто понимал положение радикальных партий до 1917 года и состояние знаний об их революционном движении лучше, чем те, кто работал в редакциях преследуемых цензурой и полицией газет. Наконец, некоторые из членов коллегии физически участвовали в военных приготовлениях к октябрьскому захвату власти большевиками, а также в различных событиях в Москве и Петрограде. Подвойский, Невский и Бубнов были членами ВРК в Петрограде в октябре и участвовали в захвате Зимнего дворца. Аросев и Варенцова входили в состав ВРК в Москве. Опыт, накопленный ими к тому моменту, позволил сделать так, что октябрьские события стали по-настоящему знаковыми в их индивидуальных революционных биографиях.

Рис. 9. М. Н. Покровский, И. И. Ходоровский и А. В. Луначарский на XV съезде РКП(б), 1927 год (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

Эти люди были официально уполномоченными хранителями памяти Октября в частности и памяти революционного движения в целом. Их общий жизненный опыт и мировоззрение позволяли им рассматривать свою задачу не просто как важную, а как жизненно необходимую для революционного дела, для нового советского государства – и для их собственных автобиографий. Они могли спорить о специфике поставленной задачи – создать историю Октябрьской революции, – но ценность самой задачи для них не вызывала сомнений. Истпарт представлял собой место, где эти люди могли встретиться, сформулировать свои опасения в последовательной форме, а также выработать согласованную стратегию решения найденных проблем. Со временем из этой большой группы активистов Истпарта выделилась подгруппа: Ольминский, Адоратский, Лепешинский, Невский, Батурин, Мицкевич, Варенцова и Елизарова – болезни, отсутствия, замкнутость или непригодность сократили активное членство в коллегии до нескольких человек и сильно ограничили ее деятельность в течение первых трех лет существования[409]. Несмотря на все ограничения, постоянные участники совета Истпарта помогли сформировать структуру и содержание материалов по Октябрю на протяжении нескольких последующих лет, создав тем самым устойчивое физическое присутствие Октябрьской революции[410].

Все члены коллегии Истпарта были остро озабочены количеством и качеством имеющихся материалов как по революции, так и по партии. «Источников почти нет», – прямо заявил Ольминский на девятой партийной конференции в сентябре 1920 года [Девятая конференция… 1972: 98]. С октября 1917 года в большевистской печати регулярно появлялись призывы к сбору любой информации. В статьях неопределенно говорилось об «огромном количестве исторических ценностей» и в пример приводились неопубликованные отчеты о революционной деятельности, революционные песни, личные впечатления о событиях, воспоминания, плакаты, листовки, транспаранты и т. п. Читателей призывали искать новые источники, из которых можно было бы получить «революционный материал» об Октябре и РКП[411]. Одной из главных своих задач Истпарт считал сбор документов, «рисующих бытовую сторону революционной эпохи – переписку, дневники, заметки»[412].

В случае с партией недостаток информации был критическим, и ЦК в середине 1918 года обратился ко всем партийным организациям с просьбой присылать «каждую газету, каждую прокламацию малейшей организации для будущего историка Великой Русской Революции»[413]. В какой-то мере этот недостаток считался вполне объяснимым. Нельзя было ожидать, что люди смогут осознать значение такого великого события, как Октябрь, без необходимой перспективы, которую может дать только время. Кроме того, долгие годы подпольного существования революционных партий вряд ли способствовали сохранению материальных свидетельств их деятельности. Как писал Покровский, архивы в то время «носились в карманах секретарей и десятки раз уничтожались» [Девятая конференция… 1972: 102]. Неудивительно поэтому, что, как писала «Правда» в начале 1919 года, «среди товарищей очень немногие знают историю партии» и особенно «Первого учредительного съезда»[414].

На кону, как хорошо понимали все эти революционеры, стояло само прошлое. Их борьба с врагами за репрезентацию прошлого была вечной, и уже велась ранее за Французскую революцию. «Буржуазия» приспособила Французскую революцию «к своим нуждам», – говорилось в первом обращении Истпарта. Для этого она выбрала только те «события, которые важны с точки зрения классовых интересов буржуазии, [и] нашла героев, которых буржуазному сердцу приятно вспомнить». Так, например, предпочитая писать о штурме Бастилии и игнорируя восстание левых якобинцев, восхваляя Жоржа Дантона и игнорируя Максимилиана Робеспьера, буржуазия «заставляет прошлое служить настоящему» [Ко всем… 1920: 2–3][415].

Поскольку информацию необходимо было «довести до ума», лица, отвечающие за ее производство, отбор и компиляцию, имели решающее значение. В своих указаниях верным партийцам о том, какую информацию необходимо собирать, Истпарт предупреждал, что «[наши враги] будут стараться и уже стараются перетолковать Пролетарскую Революцию в своих классовых интересах»[416]. На Девятой партийной конференции Ольминский посетовал на «плачевное состояние» знаний о партии, добавив, что те немногие архивы, которые существовали, «в значительной степени находятся в руках меньшевиков», а собираемые сейчас документы попадают «в чужие руки». Что же касается истории партии, он риторически вопрошал: «можно ли рассчитывать на корректность Мартова и [Александра] Потресова?» [Девятая конференция… 1972: 98]. «Это архивное дело», – заключил он,

Беспартийные, хорошо известные и проявившие полную лояльность партии, могли получить доступ с помощью специального разрешения от «соответственного органа». И только члены РКП были «вполне надежны» и должны были отвечать за эти материалы [Ко всем… 1920: 15]. Но даже они, как указывалось в других документах, могли не справиться с этой задачей из-за своей неопытности в архивных делах или «неправильных взглядов на значение документов». Они должны были понимать, что «архивные фонды есть достояние республики»[417]. В течение последующих лет доступ к ним будет контролироваться с каждым разом все строже[418].

Большевики, безусловно, знали о том, что кадеты, эсеры и меньшевики, которых они вынудили эмигрировать, распространяют свои представления об октябрьских событиях. Покровский был недоволен тем, что кадет Павел Милюков издавал «том за томом историю революции», а «у нас по этой части ничего нет» [Девятая конференция… 1972: 101]. Вынужденная эмиграция очевидно лишала критиков большевистского режима возможности формулировать и распространять свои представления о событиях в сколько-нибудь значимых масштабах внутри Советской России. Однако большевистские лидеры явно недооценили возможности, которыми располагали изгнанники для утверждения контрнарратива в качестве доминирующего представления событий октября 1917 года на Западе[419]. В то время Покровский был гораздо больше озабочен усилиями по хронике Октября, предпринимаемыми внутри Советской России. Он подверг критике Общество изучения истории освободительного движения в России, созданное в Петрограде в конце 1919 года «не вполне контрреволюционерами» В. Н. Фигнер и Н. А. Рожковым, а также М. К. Лемке, П. Е. Щеголевым и известным дореволюционным историком Е. В. Тарле. Несмотря на «их желание написать объективно эту историю», Покровский предполагал, что они не смогут этого сделать, так как не имеют коммунистической предвзятости и будут «собирать материалы и освещать под своим углом зрения» [Там же]. Он назвал сбор революционных материалов «борьбой», проигрыш в которой означал бы, что «нашим детям придется учиться истории революции по белогвардейским книжкам» [Там же: 102].

Признание силы репрезентации революции поставило Истпарт перед другой проблемой: опасностью исследования «контрреволюционных» событий на основе царских документов. В докладной записке в центральный Истпарт Московское бюро рекомендовало использовать такие документы умеренно и крайне осторожно, ни в коем случае не перепечатывать их просто так, даже если они снабжены примечаниями. Проблема, добавляли в бюро, заключалась в том, чтобы решить, с какой точки зрения рассматривать контрреволюционные события; просто пересказать их считалось неприемлемым[420]. В аналогичном ключе была написана статья в тульском журнале, в которой читателей предупреждали, что не следует принимать за чистую монету информацию, содержащуюся в «контрреволюционных» материалах. Авторы критиковали документы из архива Тульского жандармского управления за то, что власть того времени «постаралась изобразить поведение черносотенцев, – “националистов” (“патриотов”) в весьма мягких красках, и, наоборот, сгустить краски при изображении действий противной стороны». В статье отмечалось, что такое представление в сочетании с вероятной неспособностью местных следователей зафиксировать свидетельства очевидцев черносотенных эксцессов породило «вражду к “революционерам”, “студентам”, “ораторам”… как в крупно-, так и в мелко-буржуазных слоях тульского населения»[421].

Тот же образ мышления порождал порой навязчивые «правила конспирации», регламентировавшие работу партийных органов высокого уровня в годы Гражданской войны и после нее[422]. Он лег в основу подробных инструкций о том, как следует засекречивать и архивировать собранные документы, как их нужно хранить, какие учреждения отвечают за те или иные источники[423]. На X съезде партии весной 1921 года Ольминский, говоря о важности сохранения документов (и памяти, которую они в себе заключают), нарисовал мрачную картину недалекого будущего, когда молодые коммунисты, которым на момент Февральской революции было 14–15 лет, будут спрашивать: «А что такое Февральская революция? А что такое Октябрьская революция?» Ольминский вспоминал, как в 1912 году, в момент возрождения рабочего движения, ЦК партии призвал к забастовке 9 января (годовщина расстрела рабочих в Петрограде в 1905 году) и в редакцию «Правды» пришли молодые рабочие, которые выразили свою готовность бастовать, но спросили, а что же произошло 9 января [Протоколы… 1933: 135]. Неудивительно, что проект Истпарта стал мобилизующим: Батурин призвал

Учитывая неуверенность большевистских лидеров в восприятии их партии населением и постоянные попытки придать большевистской идентичности более четкие контуры, неудивительно, что вопрос о состоянии истории партии представлялся им особенно актуальным. «Для истории нашей партии не сделали почти ничего», – писал Быстрянский в «Петроградской правде» в октябре 1920 года:

Изначально Истпарт должен был стать ответом на эти опасения. В августе 1920 года в партии была создана Комиссия по истории РКП(б) во главе с Ольминским, в которую вошли также Бубнов, Батурин, Невский, Адоратский и Покровский. В течение следующего месяца Комиссия была занята почти исключительно вопросом о том, как лучше подойти к изучению истории партии. Отдельным лицам (или небольшим группам) было поручено найти соответствующие материалы в библиотеках и архивах, связаться с местными партийными комитетами и выяснить, какие работы по истории уже выполнены, подготовить поручение членам партии о необходимости срочно написать воспоминания, а также составить соответствующую анкету для рассылки ветеранам местных организаций[426].

В первых планах, составленных к началу сентября, не удалось определить четкую взаимосвязь между историей большевистской партии и историей Октябрьской революции. Были созданы четыре подкомиссии: по истории партии большевиков до 1903 года (Батурин, Рязанов, Ольминский), 1903–1917 годы (Батурин, Ольминский, Невский, Рязанов), по истории РКП с октября 1917 года (Батурин, Бубнов, Невский) и по истории революции с октября 1917 года (Адоратский, Пионтковский, Покровский)[427]. Именно Покровский предложил создать отдельную комиссию по изучению Октября [Комаров 1958: 154]; история партии и история революции, хотя и исследовались под одной крышей, поначалу не были объединены, каждой из них занимались отдельные подкомиссии Истпарта[428]. Отчасти это объяснялось убеждением большевиков в том, что истории предназначались для совершенно разных аудиторий: история Октября – для широких слоев населения, а учебники и книги по истории РКП – для членов партии и агитаторов.

Первый план работы, составленный в сентябре 1920 года Невским для партийной подкомиссии, был ориентирован на случаи, «когда лектора, пропагандисты и вообще партийные работники почти не имеют не только собрания материалов для подготовки к лекциям, но не могут указать слушателям самых простых и доступных руководств, рисующих жизнь партии, октябрьский переворот и историю собственно РКП»[429]. Первоначальные планы работы, подготовленные местными органами, такими как Уральское областное бюро, озадачили руководителей Истпарта своим стремлением отразить раздвоение партийной и революционной истории. Уже в ноябре 1920 года руководители на местах выделили отдельных лиц для руководства секциями по изучению истории партии и истории рабочего движения до 1917 года. Центральная коллегия Истпарта быстро предостерегла их от такого разделения, заметив: «Как можно излагать историю советского строительства, гражданской войны… вне истории партии?»[430] В первом выпуске «Бюллетеня Истпарта» в 1921 году Ольминский официально их объединил:

В этой борьбе за репрезентацию решающее значение имел вопрос о природе информации. Так как материалы были крайне скудны, что можно было считать легитимными документами – и где их можно было найти? Ольминский выделил три вида потенциальных источников: партийная литература, постановления и протоколы съездов и конференций, а также полицейские архивы. При этом полицейские архивы, предупреждал он, были проблематичным источником, поскольку давали искаженное отражение истории партии [Михайлова 1973: 218–219]. Более того, Батурин отмечал, что жандармские и полицейские архивы, которые, как полагали многие революционеры, могут содержать много ценной информации о подпольных партиях, разочаровали исследователей: они были однообразными и далеко не такими обильными, как ожидалось[432]. Но и первые два источника, упомянутые Ольминским, также не были безупречными. Как доложил Ольминский на X съезде партии, необходимость долго скрываться от полиции привела к тому, что материалы, которые остались от ранних периодов существования партии, были сухими и не освещали «“закулисной стороны” жизни и деятельности», а также «мотивировки», лежавшие в основе некоторых резолюций. Эти источники также оставляли много пробелов в истории партии. Они начинались с мелких групп, которые вели агитацию среди рабочих в начале 1880-х годов, и сразу перескакивали к появлению в 1895 году Союза борьбы за освобождение рабочего класса. «А в эти десять лет, – риторически вопрошал Ольминский, – что же, пролетариат спал, не было развития социал-демократической партии?» [Протоколы… 1933: 133–134].

Недоверие Ольминского и правления Истпарта к этим источникам лежало в основе представлений о подлинном характере и месте революции. Они считали, что история революции и партии наиболее полно раскрывалась на местном уровне. Неспособность сохранить документацию в провинции могла привести к тому, что единственным источником информации о революционном движении оставались неполные газетные полосы:

А, между тем, воплощалась в дело революция именно на местах – в центрах вырабатывались, главным образом, ее план и ее лозунги. Потеряв провинциальный материал, мы не в состоянии будем представить себе, как революция делалась и что ею действительно сделано [Ко всем… 1920: 5].

Итак, партию нужно было искать на местах. Невский писал в ЦК в декабре 1922 года, сетуя на отсутствие локальных материалов, из-за чего история партии не могла быть «освещена и разработана»[433]. История Октября и партии не только не должна быть оставлена на усмотрение руководителей партии, она должна была быть написана с нуля. Революционеры разных направлений выражали схожее убеждение. «Для истории советской власти время еще не настало, – говорил Ленин на IX съезде партии в марте 1920 года. – Если бы и настало, то мы, скажу за себя, – думаю, и за ЦК, – историками быть не собираемся» [Девятый съезд… 1920: 10].

Еще накануне захвата власти большевиками меньшевик Борис Николаевский отмечал, что центральная пресса, несмотря на большую свободу в 1917 году, почти не выпускала материалов по истории партии (под которой он подразумевал РСДРП в целом). Такая скудость материалов о прошлом, отмечал он, и почти полная «неразработанность истории партии, особенно по отношению к фактам» означали, что провинциальная пресса была едва ли не единственным местом, где можно было найти необходимую документацию. Там говорилось об активистах, которые строили партию кирпичик за кирпичиком, но скрывались в тени, а потом уходили в безвестность, оставляя после себя «преемников и продолжателей»[434]. Только демократическая провинциальная пресса, писал другой комментатор в 1919 году, вызванная «из подполья» Февральской революцией, могла предоставить необходимую «бытовую ситуацию» для мемуаров, которые будут написаны (а отчасти уже написаны) «партийными лидерами». Автор выделил недавно опубликованные мемуары Суханова как пример работы, которая ничего не раскрывает о революционной жизни и «настроении масс», столь необходимых для понимания периода после февраля 1917 года[435]. Подобные мнения звучали и в правлении Истпарта. «Нужно воскресить быт, восстановить, как жили тогда», – говорил Ольминский на X съезде партии в марте 1921 года:

Истпарт был рожден потребностью в стабильности и однозначности в изменчивое и непостоянное время. Последовательная история революции и партии должна была обеспечить режиму незыблемое прошлое, на которое он бы опирался. «Посредством сопоставления, взаимной проверки можно выяснить истину, – говорил Ольминский на девятой партийной конференции. – Везде есть ошибки, везде есть и крупицы истины» [Девятая конференция… 1972: 99]. Истпарту предстояло не только собрать эти крупицы, но и создать из них цельное революционное повествование. Созданию такого повествования, достаточно гибкого для того, чтобы самые разные группы и личности могли найти в нем свою роль, в немалой степени способствовало то, что Ольминский раздвинул временные границы Октября и большевистской партии:

В его речи Октябрьские дни рассматривались как поворотный момент в гораздо более широком, аморфном процессе революции, а РСДРП была включена в состав большевистской партии, а не наоборот.

С каждым новым шагом создатели Истпарта стремились сделать изложение революционного нарратива более последовательным. Уже административная структура организации была одним из таких шагов: Истпарт был задуман как сеть местных бюро, в центре которых помещался губистпартотдел, созданный при губернском комитете партии. Сеть разрасталась из центра по губерниям, хотя одна новгородская организация утверждала, что занималась подобной деятельностью еще до создания Истпарта[437]. К октябрю 1921 года Истпарт насчитывал 21 действующее местное бюро, а уже через год их количество выросло до 72 (14 на областном уровне и 58 на губернском)[438]. Каждое бюро должно было иметь свой совет, состоящий не менее чем из трех человек, при этом в нем обязательно должен был быть хотя бы один член местного комитета партии, который отбирал остальных по стажу членства в партии, социальному положению и научной квалификации. Местные бюро должны были собирать и систематизировать любые материалы по истории рабочего движения, партийных организаций и «октябрьского переворота» в конкретном регионе. Все это должно было осуществляться в тесном контакте с Москвой, согласно ее «желаниям и инструкциям»[439].

Бюро имели право требовать любые материалы у любых учреждений и частных лиц, а также обращаться за помощью в их получении ко всем «органам советской власти». В его обязанности также входили организация библиотек, музеев, выставок, публикация работ в местных журналах и в виде книг, устройство публичных лекций и собраний по истории Октября и РКП, проведение вечеров воспоминаний. Целью всей этой деятельности было «теоретическое изучение истории и объединение ветеранов рабочего движения». Местные бюро должны были ежемесячно представлять подробные отчеты о своей деятельности в соответствующий губернский комитет партии, в бюро Истпарта вышестоящего комитета партии и даже в центральный Истпарт[440]. На основе этой системы последний мог составить полную картину революционного движения из отдельных его частей – то есть буквально составить карту революции.

Истпарт задумывался как централизованная сеть, но в работе местных бюро должны были участвовать и местные жители. Истпарт призвал готовить на местах краткие популярные истории революции и привлекать к их составлению молодежь из партийных школ [Ко всем… 1920: 8]. С самого начала в помощь местным отделениям Истпарта планировалось создать кружки содействия: они должны были объединять старейших членов партии и «непосредственных участников революционных событий, по возможности с различных местностей»[441]. Локальным бюро также предписывалось собирать материалы о деятельности членов местных организаций или участников местного рабочего движения: искать и опрашивать их родственников и знакомых, а также собирать фотографии и переписки[442]. Казалось, стоит задать правильные вопросы правильным людям в правильных местах, и прошлое революционного движения прояснится, как и роль партии в этом прошлом. Лучше всего это убеждение выразил Ольминский:

Даже в конце 1921 года, анализируя медленный рост и результаты работы организации на местах, Ольминский по-прежнему не считал нужным посылать «специальных людей» для руководства работой и полагал, что работа автоматически улучшится: «когда на местах возникает интерес, находятся люди, которые берутся за это дело» [Протоколы… 1933: 136].

Сперва организации Истпарта на местах получали много указаний и рекомендаций из Москвы. В 1922 году центральный Истпарт обязал местные бюро подчиняться местным губернским или областным комитетам партии[443]. Передача сети Истпартов из ведения Комиссариата просвещения в ведение партии делала для них доступной (по крайней мере, в теории) существующую партийную сеть по всей Советской России. Первые циркуляры Истпарта местным партийным организациям ясно указывали на то, что местное бюро Истпарта должно связывать свой район с общероссийским революционным движением. В 1921 году Истпарт информировал местные бюро о том, что они должны разъяснить работу местного рабочего движения, раскрыть взаимоотношения партии с другими партиями, установить роль местных организаций в революционном движении до февраля 1917 года и с февраля по октябрь 1917 года, а также подчеркнуть роль партии в социалистическом строительстве. Кроме того, члены каждого бюро должны были пригласить для работы в нем пять-шесть товарищей, а также собрать и упорядочить в хронологическом порядке все материалы по истории местного рабочего движения, местных партийных организаций и Октябрьского переворота, заложив таким образом основы революционного архива[444].

К архивной целостности стремились в первую очередь революционные лидеры, которые противопоставляли свои целостные партийные идентичности более общему восприятию политических партий как образований, раздробленных в пространстве и во времени. Труйо отмечал: «Работа по их [архивов] сбору не ограничивается более или менее пассивным актом коллекционирования. Скорее, это активный акт производства, который подготавливает факты к историческому осмыслению. Архивы создают как содержательные, так и формальные элементы повествования» [Trouillot 1995:52]. Еще в начале 1919 года «Правда» призывала к созданию партийного архива как хранилища источников для последующего изучения[445]. Однако до конца Гражданской войны планы создания централизованной сети таких архивов существовали в основном только в виде непринятых законов[446]. Эти стремления получили импульс с созданием Истпарта. В своем первом обращении к членам партии Истпарт отметил, что «архив не значит просто груда документов, сваленных в шкаф. Архив – это есть масса документов, разобранных и приведенных в порядок, классифицированных, распределенных или по содержанию или… в хронологическом порядке» [Ко всем… 1920: 7]. Истпарт поручил своим бюро разыскать архивы местной милиции и архивы местных партийных организаций, выделив для выполнения последней задачи своих сотрудников, которые должны были работать при местных партийных комитетах[447]. Организация также немедленно выпустила подробные инструкции о том, как хранить документы, чтобы уберечь их от потери, кражи или повреждения [Там же: 14–16].

Объединение под одной метафорической (и физической) крышей скудных документов о разрозненных и зачастую недолговечных организациях дооктябрьской РСДРП создавало ощущение преемственности, которая была незнакома местным организациям. На практике это проявилось в работе Петроградского бюро, где при Щеголеве была создана историческая комиссия из 30 человек. В ноябре 1920 года эта группа приступила к изучению всех имеющихся материалов и распределению их по периодам, соответствующим «более или менее завершенным моментам в истории РСДРП». В результате этой работы уже было получено около 723 прокламаций РСДРП, в основном охватывающих период с 1903 по 1912 год[448]. Эти прокламации были собраны вместе и расположены в хронологическом порядке, чтобы создать впечатление последовательного и непрерывного развития РСДРП.

Одним из первых актов Истпарта стала отправка представителей за границу для поиска и по возможности вывоза «заграничных архивов» партии. Речь шла не только об официальных документах зарубежных делегаций РСДРП, но и о бумагах отдельных революционеров периода их эмиграции и даже о материалах бывших российских военнопленных[449]. В ходе одной из таких поездок в 1923 году из Парижа было вывезено большое количество материалов, составлявших примерно пятую часть библиотеки и архива, основанного большевиками в Женеве в конце 1903 года. Среди этих материалов, по словам работника Истпарта, были почти все эмигрантские издания, выходившие за границей, при этом «большинство» книг были «меньшевистскими»[450]. В феврале 1924 года Ольминский предложил ЦК партии создать архив Истпарта для хранения этих материалов и их организации в хронологическом порядке для будущих исследований. Лидеры обоих флангов РСДРП долгое время боролись с бытовавшим в России мнением, что затяжное пребывание в эмиграции отдалило их от российских масс. В этом центральном архиве эмиграция стала физически и символически интегрирована в российское революционное движение[451].

Рис. 10. Делегаты Второго Всероссийского съезда архивных работников, 1929 год (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

Гораздо менее успешными были усилия Истпарта по сбору архивов партийных органов внутри России за период после 1917 года и в течение 1918-го. В конце 1924 года Истпарт сообщил в секретариат ЦК РКП о том, что архивы самого ЦК, Московского комитета партии, а также Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), Комиссариата юстиции (Наркомюста) и Комиссариата просвещения за этот период были утеряны[452]. Тем не менее на протяжении 1920-х годов единый институционализированный партийный архив оставался одной из главных целей Истпарта и продолжал рассматриваться его руководителями как конкретная альтернатива «личным воспоминаниям и субъективным переживаниям», которые так энергично собирались всего лишь несколькими годами ранее[453].

Амбициозные издательские планы Истпарта также включали другую цель – добиться последовательности и гибкости повествования. Назначенный в Петроградское бюро Невский в конце 1921 года призвал составить рациональный план работы и предложил структурированный график изданий для своего бюро, выпускаемых под постоянным руководством. План включал в себя издание работ по истории Петроградской организации РСДРП, составление списков состоявших в ней «социал-демократических революционеров», подготовку монографий по отдельным периодам рабочего и социал-демократического движения в Петербурге, а также выпуск «прагматического… сжатого очерка» о петербургской социал-демократической партийной организации[454].

Разные бюро Истпарта распределяли свою работу в соответствии с различными периодизациями революционного движения. Московское бюро использовало следующую хронологическую разбивку: кружки 1890-х годов; борьба с популизмом; 1900–1903 годы («Искра»); 1903–1904 годы до 2 января («Зубатовщина»); 1905 год – 9 января; Первая и Вторая Думы до 3 июня 1907 года; реакция, 1907–1912 годы; подъем 1912–1914 годов; война; Февральская революция; Октябрь 1917 года; после Октября[455]. Несмотря на то что периодизация в разных регионах могла несколько различаться, она непременно рассказывала целенаправленную историю о неизбежности революции, и все местные бюро собирали и систематизировали свои материалы в соответствии с этой историей[456]. Как и широкое определение Октябрьской революции и партии, сформулированное Ольминским, такая модель была достаточно гибкой, чтобы вписать местные события в общую картину[457]. Она позволяла местным бюро работать над любым периодом последних двух десятилетий и при этом развивать общий нарратив[458]. Юбилеи побуждали Истпарт создавать новые подкомиссии или отделы, чтобы рассказать очередную часть революционной истории. Так, в 1923 году в связи с предстоящим 100-летним юбилеем восстания декабристов 1825 года специально созданная подкомиссия планировала выпустить серию монографий по истории революционного движения, начиная с этого восстания[459]. К концу 1923 года Истпарт уже готовился к 20-летию революции 1905 года, поручив Ольминскому подготовить планы сборников статей и стихов, а также списки кинематографических картин и революционной беллетристики[460].

Попытка достичь литературной целостности исторического нарратива сочеталась в планах Истпарта с попыткой достичь целостности визуальной. В конце 1918 года оргкомитет Октябрьской годовщины обратился ко всем участникам с просьбой прислать по одному экземпляру каждого издания, выпущенного в честь этого события, для планируемого Музея Октябрьской революции[461].

Через год художникам, участвовавшим в оформлении декораций октябрьских торжеств 1919 года, было предложено передать все эскизы эмблем, плакатов и других украшений для проектируемого Музея народных торжеств[462]. К 1920 году Музей революции в Петрограде организовал всенародную экспедицию по сбору исторических материалов о революционном движении. Советские власти даже пригласили в нее видных политических деятелей из-за рубежа, в том числе анархистов Александра Берк мана и Эмму Гольдман (хотя Беркман считал, что участие в такой «неполитической» деятельности означает его отстранение от «более важной работы» со стороны все более враждебного коммунистического режима[463]).

Рис. 11. Е. М. Ярославский и С. Н. Савельев в Музее Октябрьской революции, Москва, 1928 год (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

Одной из важнейших задач всех бюро Истпарта в 1920-е годы было создание выставок и музеев, посвященных Октябрьской революции и партии. По выражению Новгородского бюро, задача музея заключалась в сборе, хранении и систематизации материалов по истории революции как необходимого условия для распространения «правильных понятий» революции и внедрения революционных идей[464]. В июне 1923 года С. Н. Савельев заявил на заседании коллегии Истпарта, что московский Музей революции рассчитан на другую аудиторию, чем выставка Истпарта, которая экспонировалась в коридорах Кремля. Если первый был «музеем реликвий», ориентированным на массовую аудиторию, то второй имел явные «педагогические цели», будучи «партийным семинаром» для «более подготовленных партийных товарищей»[465]. И действительно, выставка Истпарта была организована летом 1921 года в Доме союзов специально для знакомства партийных членов с историей партии и была приурочена к X съезду, темой которого была необходимость единства партии [Комаров 1958: 160].

Независимо от целевой аудитории и несмотря на опасения Беркмана и Гольдман, эти музеи и выставки, собирая и организуя (обычно в хронологическом порядке) под одной крышей все имеющиеся материалы по определенной теме, придавали разрозненным документам сильное и целостное визуальное воздействие. Особую ценность представляли фотоматериалы. По заданию Московского бюро небольшие группы рабочих местных заводов фотографировали здания, которые считались «замечательными» с точки зрения истории революции[466]. Подольское бюро прочесывало местные жандармские архивы в поисках фотографий и досье на членов РСДРП и ПСР, оформляя их в выставки о революционном движении[467]. В 1922 году Истпарт ходатайствовал перед ЦК о выделении 50 миллионов рублей на фотографии для выставки, которые предполагалось возместить продажей этих фотографий[468]. Временные выставки по отдельным темам часто становились основой будущих постоянных музеев революции на местах[469].

Уже в 1921 году Екатеринославское бюро организовало выставку по «истории партии и революции», которую посещало в среднем 150 человек в день: в основном это были группы учеников местных школ и служащих воинских частей Екатеринослава[470]. Музеи и выставки варьировались в зависимости от района. Они могли быть небольшими: например, музей при Витебском бюро, где хранились «некоторые фотографии» и несколько местных и центральных газет за период после 1917 года, или выставка, открытая в рабочем клубе Симбирска, – несколько фотографий местных партийных работников, взятых из архива охранного отделения, несколько экземпляров газеты «Искра» и устав местной партийной организации Ардатовского уезда, «долгое время не получавшей после февральской революции никаких сведений из центра»[471]. Они могли быть такими же объемными, как созданный Новгородским бюро Музей революции, в котором к 1923 году хранилось 215 прокламаций, 318 фотографий, 500 образцов нелегальной литературы и 210 плакатов. В музее была организована выставка, состоявшая из двух частей, «История Октябрьской революции» и «Марш Великой Октябрьской революции», и включавшая почти две тысячи экспонатов, которую за полтора года посетило более 17 тысяч человек[472]. Местные бюро неизменно гордились высокой посещаемостью своих музеев и выставок и, как и Новгородское бюро, подчеркивали, что ими «горячо» интересуются красноармейцы, рабочие и крестьяне[473].

Эти музеи и выставки задумывались как места не пассивного просмотра, а активной пропаганды. Представленные экспонаты часто дополнялись публичными лекциями на соответствующие темы или курсами по истории партии, что помогало поместить экспонаты в определенный контекст[474]. Как отмечали в Новгородском бюро, «колоссальное» количество посетителей экспозиции было обусловлено тем, что музей находился в дискуссионном клубе, где регулярно проходили местные конференции[475]. Высокие показатели посещаемости были, конечно, и результатом групповых экскурсий, организованных местными комитетами, организациями и заводами.

Несмотря на то что руководители Истпарта стремились создать последовательное революционное повествование, они все же опасались, что всех их усилий будет недостаточно, чтобы передать присущую жизненному опыту революционера яркость и драматизм. Передать его могли только личные воспоминания современников. Но ведь «мы, теперешние русские коммунисты… о нашей революции просто знаем? – спрашивал Истпарт с оттенком раздражения. – Каждый помнит то, что он видел вокруг себя в том уголке России, куда его забрасывала судьба за последние три года» [Ко всем… 1920:4]. Это высказывание, конечно же, было адресовано членам партии. В крайне идеологизированной атмосфере ранней Советской России не все очевидцы были равны, как и их мемуары. Значительная часть советской революционной культуры до этого времени была направлена на отделение в новом обществе легитимных голосов от нелегитимных. Но даже голос партийной интеллигенции, сыгравший важнейшую роль в Октябре, не мог быть услышан в ущерб голосу «рабочей социал-демократии» [Из эпохи… 1921–1923, 1: 190]. Утверждая, что Истпарт в своей работе не делает «различия между рабочими и интеллигенцией», Ольминский предупреждал, что

Тем не менее, как полагали в Московском бюро, более легитимной из этих двух историй в условиях пролетарской диктатуры была история рабочих, имевших «революционное прошлое», и «даже беспартийных рабочих»[476]. Но сам по себе их социальный статус не гарантировал безупречности их воспоминаний. Руководитель Витебского бюро говорил на конференции Истпарта в 1923 году, что «рабочий… массовик большей частью знает только свой уголок работы и поэтому цельной картины в воспоминаниях дать не может»[477]. Поэтому даже для рабочего приходилось ограничиваться отдельными революционными эпизодами или определенными темами, например, деятельностью местных партийных организаций (особенно на отдельных заводах). Коллективные воспоминания считались наиболее надежными. Объединение групп товарищей, принимавших участие в работе партийных организаций в одно и то же время и на одном и том же заводе или в разные периоды на одном заводе, должно было помочь составить там «полную картину партийной организации»[478].

Задача Истпарта заключалась не просто в сборе материалов, а, по выражению Ольминского, в «создании литературы мемуаров (воспоминаний) [Из эпохи… 1921–1923,1: 3]. Он мог бы добавить, что в нее входило и создание легитимного автора. Только личные воспоминания нужных людей могли наполнить смыслом сухие факты прошлого из опубликованных материалов. Один из авторов писал, что задуманные воспоминания должны обрамляться контекстом повседневной жизни[479]. Ольминский призывал членов партии вспоминать как можно больше и подробнее:

В то же время Совет Истпарта прекрасно понимал, что изменчивость памяти делает проблематичным сам акт вспоминания. Кратковременность памяти, писала «Петроградская правда», ставила под угрозу само существование Октября[480]. Без необходимой перспективы времени и контекста нельзя было ожидать, что человек осознает более широкое – революционное – значение своих воспоминаний. Ольминский проводил аналогию с судебными процессами, в которых «все свидетели врут поневоле, поэтому перспектива искажается» [Там же]. Кроме того, когда люди вспоминают, они склонны преувеличивать свою собственную роль в событиях. Наиболее ценными среди рукописей, дневников и записок, составлявших революционные документы, по мнению Истпарта, были те, которые составлялись для повседневной жизни, а «не нарочно для оповещения потомства»[481]. Эти проблемы усугублялись сложностью получения информации от большого количества зачастую неграмотных людей.

Стремление компенсировать естественные недостатки, присущие памяти, способствовало установке на связность получаемых воспоминаний. Местным бюро было дано указание из центра регистрировать и опрашивать старых партийных активистов, которые до 1917 года были большевиками или меньшевиками, и предлагать им написать свои воспоминания. Эти воспоминания перечитывались членами бюро, а пробелы восполнялись путем дополнительных расспросов автора. Еще один уровень потенциального посредничества добавлялся, когда местным работникам бюро разрешалось записывать воспоминания тех, кто не мог писать[482]. Истпарт также указывал, что в силу хрупкости, присущей личной памяти, вполне допустимо при написании воспоминаний обращаться к документам, газетным статьям или книгам [Из эпохи… 1921–1923:4]. Истпарт просил присылать в комиссию любые документы, «дополняющие, подтверждающие, подкрепляющие» использованную авторами информацию [Ко всем… 1920: 9]. Это считалось особенно необходимым при использовании материалов охранного отделения или жандармерии, которые нужно было сверять с воспоминаниями «пожилых партийных товарищей»[483].

Явной целью Батурина и других лидеров Истпарта был набор воспоминаний о революции от нужных людей. Прошлое требовалось восстанавливать по крупицам, отмечала «Петроградская правда»: «Разрозненные и отрывочные в отдельности, они [личные воспоминания], в своей совокупности, должны восполнить друг друга и дать возможно полную сводку сведений и иллюстраций партийной жизни в разное время и в разных районах»[484]. Истпарт составил список видных павших товарищей, о которых необходимо было собрать биографические материалы, и опубликовал их имена в революционных журналах[485]. Одними из первых письма из центрального Истпарта с призывом записать свои воспоминания получили высокопоставленные члены партии. Необходимо было найти пожилых большевиков, зарегистрировать их и пригласить для составления мемуаров либо для записи устных воспоминаний[486].

Очевидно, что поиск связных воспоминаний и легитимных голосов сделал этот проект гораздо более сложным, чем «простая» запись воспоминаний участников или современников (если такой акт вообще можно назвать простым). Сам процесс сбора структурировал форму и содержание. Чаще всего люди формулировали свои воспоминания об Октябре в виде ответов на вопросы в анкетах, составленных центральными или местными органами власти [Тихонова 1964: 99-103; Коровайников 1997]. Форму определял контекст, в котором заполнялись эти анкеты. Они часто раздавались на партийных или государственных собраниях или на специально организованных вечерах воспоминаний, как это было в третью годовщину Октябрьской революции. Помощь в заполнении анкет оказывали партийные работники, обычно командированные из центрального бюро Истпарта. Местные активисты к моменту заполнения анкет иногда уже находились в Москве и Петрограде, переехав туда для занятия той или иной партийной или государственной должности, и, возможно, уже рассматривали свой прежний опыт в провинции с точки зрения Октябрьской революции[487].

Анкеты, распространенные партией среди своих комитетов по всей России в 1918 году, выявили глубокую неосведомленность партийных руководителей о состоянии собственной организации (они выпытывали мельчайшие подробности о местных бюро и их связях с центральными партийными органами во время и после Октября)[488]. В то же время эти анкеты создавали нарратив Октября с помощью сложного процесса сбора информации. Вопросы о названии местной партийной организации, численности ее членов (местных или «привлеченных» из других регионов), времени создания, наличии собственной печати, партийной школы или библиотеки, а также о том, действовали ли в том же регионе другие социалистические партии, ставили индивидуальные воспоминания в сильную зависимость от партийной культуры. Вопросы о фамилиях отдельных членов партии, их возрасте, уровне образования, стаже партийной работы, наказаниях, которые они понесли в результате своей партийной деятельности, формировали представление о партии как о деле всей жизни человека. Вопрос о том, направляла ли местная организация делегатов на VII съезд партии в марте 1918 года в Петрограде (и «Если нет, почему нет?») намекал на определенный уровень ответственности[489]. Краткий опросник по основным событиям периода Гражданской войны в деревнях и селах, состоявший из 14 вопросов, указывал, какие события считаются значимыми («беспорядки, восстания, заговоры, бои») и какой момент – переломным (организация «советских учреждений» в деревне)[490].

К 1920 году подробнейшие анкеты, составленные Истпартом, предлагали настойчивый сценарий неотвратимого революционного движения как следствия целостной партийной организации. Весь сценарий, разумеется, сводился к Октябрьской революции как кульминации этого движения. Респондентам задавался вопрос о том, насколько они были осведомлены о революционных событиях в других регионах страны, что давало возможность представить собственные действия как часть более широкого и внутренне связанного революционного движения[491]. Независимо от того, утвердительно или отрицательно они отвечали на эти вопросы, респонденты определяли себя и свою деятельность как часть революционного нарратива.

Формульность революционного повествования выражалась с помощью серии хронологических анкет, посвященных поочередно каждому этапу революции. Более того, внутри каждой анкеты хронологическая последовательность передавалась через определенную последовательность вопросов. Пролог к Октябрю рассматривался в чрезвычайно подробной анкете, охватывавшей «первый период», предшествовавший Февральской революции. Вопросы последовательно излагали основные моменты революционного повествования вплоть до февраля 1917 года: война с Японией, расстрел рабочих в Петрограде 9 января 1905 года, октябрьские забастовки, реакция, Ленский расстрел, война. Респондентам было указано, какие местные события можно было считать важными («стачки, столкновения с войсками и полицией, экспроприации, террористические акты»), и предлагалось рассказать, какую роль в этих событиях сыграли они сами и их партийные организации[492]. Эта история была продолжена в отдельной анкете, посвященной февралю 1917 года, вопросы которой прослеживали основные моменты этого периода (февральские дни, отступление в Галиции, июльские дни, выступление Корнилова). Повествование завершалось наводящей подсказкой: «Приказ о выводе революционных войск из Петрограда. Лозунги. Агитация среди войск и рабочих. План действия и подготовительная работа. Связь с центром. Борьба за власть. Победа»[493].

В анкетах, посвященных Октябрю, вопросы четко определяли, как должен видеть партию и революцию настоящий революционер. Респондентов просили рассказать о своих действиях и действиях товарищей в «решающие моменты» Октябрьских дней, а также описать путь организации «рабоче-крестьянской власти» в своей местности. Их просили высказать свое мнение о других местных организациях, например о профсоюзах, и указать, насколько их мнение отличается от мнения большинства. В анкетах спрашивалось об отношении «крестьянских и рабочих масс» к тем или иным событиям или организациям. Аналогичным образом им предлагали описать «борьбу с эсерами, меньшевиками и другими контрреволюционными партиями». Линии борьбы в новом обществе обретали наиболее четкие контуры в вопросах, касающихся последствий Октября. Предложенные опросы очерчивали социальный сценарий, который не оставлял у респондентов сомнений относительно легитимных и нелегитимных голосов в обществе. Респондентов просили оценить деятельность комитетов бедноты (комбедов) после Октября в отношении «бедняков, середняков и кулаков». Также предлагалось определить, кто из следующих групп участвовал в местных «контрреволюционных» эпизодах: бывшие помещики, бывшая буржуазия, бывшие офицеры царской армии, бывшие царские чиновники, духовенство, интеллигенция, студенты, кулаки, дезертиры, группы рабочих и крестьян, кадеты, эсеры или меньшевики. Необходимо было также назвать группы, которые поддерживали советскую власть. В последнем вопросе респондентам предлагалось назвать любые известные им «остатки старого режима» [Ко всем… 1920:10–13][494].

Эти ранние анкеты не рисовали картину исключительно большевистского Октября. Например, в них был такой вопрос: «Какие партии, кроме РКП, участвовали в перевороте?» Однако РКП отдавалось предпочтение: предлагалось рассказать о взаимоотношениях местных организаций с центральными партийными учреждениями, о зарубежных центрах партии, а также о IX и X съездах. Вопросы о дооктябрьском периоде были следующими: «отношение населения к РСДРП (Большевик)? Работа партии после Июльских дней? Шестой съезд партии? Рост партии?». Анкета рисовала картину устойчивого выхода партии на политическую арену, несмотря на серьезные испытания. Очевидцам предлагалось вспомнить эпизоды репрессий, которым подвергались их организации со стороны царских властей, а также ситуации, в которых они лично пострадали от рук царской полиции. Их также просили описать случаи совместной работы с другими партиями и фракциями, хотя формулировки вопросов заставляли задуматься о добросовестности этого сотрудничества. В одной из анкет спрашивалось: «Какие вопросы (организационные, тактические, программатические, философские)…» более всего отличали «организации, в которых вы были членом, от меньшевистских организаций?» Аналогичный вопрос касался контактов местной партийной организации с «общественными организациями… учреждениями, официальными личностями, видными общественными беспартийными работниками»; отвечающему на вопросы необходимо было обосновать необходимость этих контактов, рассказав, кто их поддерживал и какую пользу они принесли партийной организации. Формулировка вопросов предлагала респондентам описать свою прошлую деятельность при помощи гораздо более поляризованных терминов, чем те, которые они, вероятно, использовали в свое время. Неопределенный социальный враг («власти», «правые элементы», «монархисты», «буржуазия») уступал место властной элите, в которой проступали все более четкие партийные контуры (меньшевики, эсеры, анархисты и даже «меньшевистски мыслящие элементы»).

В этих анкетах большевистская партия была безошибочным мерилом революционной преданности. Вопросы о действиях отдельной ячейки и отдельного человека в решающие моменты были не чем иным, как призывом к несению организационной и личной ответственности перед революционным делом и партией. Респондентов неоднократно просили поименно назвать членов партии, которые активно занимались партийными делами, тех, кто выделялся на конференциях и собраниях, и тех, кто руководил местными организациями. В последнем вопросе, содержавшем недвусмысленные намеки, предлагалось ответить на вопрос, состояли ли они в другой партии, и если да, то в какой и как долго; какой работой они занимались, где; и, пожалуй, самое зловещее – где, когда и почему они вышли из этой партии [Там же][495].

Многие из этих элементов повторялись в анкетах, составленных местными бюро и адаптированных к местным условиям. Так, в одной из самарских анкет были указаны основные события революционного движения в городе: покушение «анархистов, максималистов и левых эсеров» на советскую власть в мае 1918 года и борьба с чехами. Формулировка вопросов давала представление о безыдейной в конечном счете контрреволюции, приводя в пример «мелкобуржуазное» Самарское Учредительное собрание, которое распалось изнутри и разбежалось в панике перед победоносной Красной армией. Важность этой анкеты состояла в том, что ее целью была демонстрация контуров политического тела в Самаре в этот период. Респондентам предлагалось опознать, какие слои были за советскую власть или против нее во время взятия города и как они отреагировали на «мелкобуржуазное» правительство Самарского Учредительного собрания, пришедшее к власти в середине 1918 года. Далее были заданы вопросы о том, какую роль в арестах и расстрелах в период работы Учредительного собрания сыграли «эсеры, меньшевики, интеллигенция и духовенство», а также о роли местной партийной организации, в которой состоял респондент, и его личной роли в эти моменты. Отдельный блок вопросов касался деятельности местных «большевиков-коммунистов» при чехах: просили назвать их, рассказать об их деятельности, разногласиях по принципиальным вопросам, а также о случаях отказа от основной «партийной линии»[496].

Форма и содержание анкет стали результатом того же стремления к связности повествования, которое определяло все другие попытки написать, прославить или вспомнить историю Октября с момента захвата власти большевиками. Начиная с 1920 года Истпарт стал привлекать к этому процессу новую группу рассказчиков с общим жизненным опытом, что отличало их от предыдущих. Большинство из них смотрели на мир через призму революционной и партийной деятельности и воспринимали Октябрьскую революцию через эту же призму. Для этих людей роль партии в революционном движении была очевидна, и они стремились к тому, чтобы она была признана широкими слоями населения. Они были убеждены, что эта история должна, и более того, может быть рассказана только на местах. Однако они недооценили масштабы политических, административных, финансовых и личных препятствий на пути к этой цели. Хотя им и не пришлось бороться с мощной контрпропагандой внутри Советской России, в течение следующих трех-четырех лет их повествовательные усилия подверглись серьезным испытаниям, поскольку на местах не удавалось создать ту историю, на которую рассчитывали партийные идеологи.

Реакция провинции на Октябрьскую революцию обычно изучается с точки зрения нестандартных или отложенных путей ее осмысления [Keep 1968: 180–223; Pethybridge 1972; Wade 1991: 132–142]. Лишь в редких случаях местные истории рассматриваются как часть более широкого государственного проекта по созданию Октября как основополагающего события для Советской России [Hickey 2000: 1-19; Northrop 2001: 125–145]. Для создателей Истпарта было принципиально, чтобы революционная история рассказывалась в каждом уголке Советской России самими местными жителями, но под руководством центра. После раздробленности периода Гражданской войны и ее непосредственных последствий руководители Истпарта создали связную историю революции, насыщенную генеалогией и знаковыми событиями, великими и малыми героями и четко обозначенными врагами. Однако, как показали первые годы работы, революционные фантазии местных активистов сдерживались огромным количеством финансовых, организационных и политических факторов[497]. Созданные и направляемые центральной организацией, местные бюро Истпарта, безусловно, производили драматические истории о революции. Но у центра возникали претензии к ключевым аспектам этих рассказов.

Настойчивое стремление центрального Истпарта к созданию единой истории революции и партии после первоначального заигрывания с ее разделением было сдержано острым осознанием плачевного состояния партии в настоящий период. Отчеты Отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) (Агитпропа) о состоянии местных партийных организаций в 1922 году, видимо, усугубляли сомнения членов Истпарта в возможности найти нужные им материалы. Низкая политическая грамотность многих членов партии ослабляла агитацию среди беспартийной массы рабочих и крестьян. Партийные организации Урала (Екатеринбургской, Челябинской, Уфимской, Тюменской и Пермской губерний) – крупного промышленного центра – рисовали катастрофическую картину голода, нищеты, преступности, безработицы и враждебности среди рабочих. Местные партийные организации отличались повальным пьянством, пропуском собраний, местничеством и «отходом от партийных интересов». Даже из крупных местных организаций (например, Екатеринбургской) люди уходили с огромной скоростью из-за материальной нужды, оторванности от высших партийных комитетов, отсутствия партийной литературы и «не уяснения современного курса партии».

По всему региону члены партии переезжали в другие области, не ставя в известность местный комитет, или использовали любые предлоги, чтобы быть вызванными или отозванными в центр.

Участились случаи исключения из партии за «партпреступления», ослабла партийная дисциплина, во многих районах губернские комитеты находились на грани распада. В некоторых регионах члены партии не платили партийные взносы или были вынуждены пренебрегать партийной работой, поскольку от наличия оплачиваемой работы вне партии зависело их выживание. Связи с беспартийным населением часто были слабыми, а местные партийные органы нередко выступали в роли изолированной фракции, ведущей репрессии на основе личных или местных интересов[498]. Слабость партийной идентичности и плохое состояние организации были хроническими проблемами. В разгар кризиса 1921 года Невский уловил растерянность населения: «Да, мы знаем, что было в октябре, – говорили рабочие и крестьяне, – но то было в октябре и тогда были еще большевики и было хорошо, а теперь остались коммунисты и потому теперь, мол, очень плохо». Для некоторых людей в то время слово «коммунист» означало лишь «насилие, и принуждение, и холод, и голод» [Невский 1921: 26, 27].

Когда постановлением ЦК от 2 декабря 1921 года Истпарт был передан из Комиссариата просвещения в ведение ЦК РКП(б), всем существующим местным бюро было предписано перейти в ведение губернских и областных комитетов партии[499]. Местные бюро Истпарта получили прямой приказ подчиниться губернским бюро партии, которые должны были обеспечить их руководством и индивидуальными заданиями[500]. Но вместо того чтобы создать управляемую сеть, как рассчитывал центральный Истпарт, это событие лишь навлекло на бюро многочисленные проблемы, с которыми сталкивались местные партийные организации. Кроме того на местах бюро Истпарта приняли без особого энтузиазма и даже относились с высокомерием к самому проекту. Зачастую местные партийные комитеты просто игнорировали указания центрального аппарата Истпарта о создании бюро в своих регионах или выполняли их лишь формально. Иногда местные организации просто закрывали подчиненные им бюро Истпарта и конфисковывали их ресурсы[501].

Некоторые бюро в первые два года существовали только номинально, другие не имели ни помещений, ни материальной базы. Служащие Истпарта часто были перегружены прочими партийными обязанностями или получали должность в бюро, поскольку были слишком стары или немощны для выполнения другой работы[502]. В некоторых случаях местные бюро были реорганизованы в конце 1922 – начале 1923 года, фактически вместо них были созданы новые бюро[503]. Например, местные бюро жаловались на то, что в Казанском бюро образно называли «свободой действий», – а именно на отсутствие указаний как от губернского комитета партии, так и от центрального Истпарта[504]. Уже в сентябре 1925 года руководитель Оренбургского бюро Марковский говорил о трудностях работы «без положений и указаний, даже без местной ориентации». Через месяц он обратился в центральный Истпарт с просьбой помочь его «молодой организации» наметить путь работы. Он запросил издания (специальные юбилейные номера «Рабочей Москвы»), а также инструкции по организации выставок и других подобных мероприятий. Наконец, ввиду недостаточного опыта тех, кто занимался работой Истпарта, он выразил настоятельную потребность в посещении хотя бы короткого курса по организации такой работы[505].

У проекта Истпарта не было иного выхода, кроме как полагаться на индивидуальную инициативу на центральном и местном уровнях. В конце концов, это не противоречило убеждению таких лидеров, как Ольминский, что историю партии и революции нужно искать не только среди коммунистов, но и среди «всех граждан России»[506]. Тверское бюро считало, что без заинтересованности общественности «продуктивная работа» невозможна[507]. Некоторые бюро для активизации работы обращались к созданным в начале 1920-х годов местным отделениям Общества старых большевиков, а те, в свою очередь, обращались к бюро Истпарта в надежде на сотрудничество[508]. Как сообщало московское бюро, работа опиралась на отдельных уполномоченных, которые собирали людей для получения информации. При этом бюро жаловалось, что после спущенного «сверху» заказа на изучение той или иной эпохи их сотрудникам приходилось буквально выходить на улицу, искать людей и заказывать у них статьи, – и сетовало на то, что многие ничего в результате не писали[509]. Это также вынуждало местные бюро использовать все имеющиеся у них связи для борьбы с общим безразличием по отношению к их усилиям, что открывало путь к всевозможному институциональному соперничеству[510].

Трудности Истпарта были не только локальными. Московское и петроградское бюро, и даже центральное бюро Истпарта столкнулись с теми же проблемами перегруженности чиновников, а также организационной путаницы и институционального соперничества. В конце 1921 года Невский сообщал, что работа его петроградского бюро зависела от заинтересованности одного человека – Прасковьи Куделли, которая была перегружена другой работой. Остальные члены были также перегружены, отсутствовали или были вынуждены заниматься другой работой, пытаясь материально обеспечить себя в это трудное время. Невский жаловался на отсутствие руководства со стороны Историко-революционного архива с тех пор, как Щеголев был снят с должности директора; досадовал, что Куделли привлекла к работе над историей петроградской организации социал-демократов 10–12 молодых людей, но их работа тормозилась из-за отсутствия конкретного плана и указаний. Один неопытный товарищ работал над «Рабочей мыслью» периода РСДРП и не увидел присущих материалам предубеждений. Он добавил, что главные деятели движения оказались неизвестными личностями второго плана, на которых источники охранной полиции делали слишком большой акцент[511].

К 1923 году бюро практически не вело организационной работы на местах в Петрограде, а различные комиссии, созданные для изучения конкретных тем и периодов, так ничего и не сделали[512]. Если работа и велась, то, как правило, в ситуациях, когда для помощи в реализации конкретных проектов привлекались сотрудники других организаций, например Историко-революционного архива или нижестоящих Истпартов[513]. В апреле 1923 года эти трудности вызвали реорганизацию Петроградского бюро, в результате которой в его состав вошли новые сотрудники из губернского комитета ВКП(б). За последующие полгода, вплоть до сентября, Петроградское бюро добилось впечатляющих успехов. Сотрудники бюро создали простейшую сеть Истпартов в районах Петрограда. Ряд таких районных Истпартов сообщили об успехах в направлении уполномоченных на предприятия и в различные учреждения для сбора материалов по Октябрьским дням, а бюро Выборгского и Володарского районов даже организовали подкомиссии на нескольких местных предприятиях. В некоторых районах были созданы уездные бюро, которые рассылали планы работ по сельским округам и заводам. В Троицком уездном бюро не менее 24 товарищей собирали материалы по подпольной партийной работе в 1917–1918 годах[514].

Московское бюро быстро сформировало штат из пяти человек и сеть из семи районных и 20 уездных бюро в Московской губернии. Однако в реальности активную деятельность вело только руководство центрального бюро. У сотрудников местных бюро Москвы было мало возможностей встречаться и координировать свою деятельность, и они не получали наставлений и последовательного руководства[515]. К началу 1922 года не было проведено никакой систематической работы – главным образом потому, что местные бюро в Москве были укомплектованы и без того загруженными людьми. Зачастую работа зависела от усилий одного заинтересованного человека. Московское бюро жаловалось на равнодушие Московского комитета партии; бюро пыталось преодолеть это равнодушие, поручая уполномоченным на уездном уровне создавать комиссии по коллективной работе над историей партийной организации. Оно также пыталось привлечь к сотрудничеству по определенным проектам ученых из Института красной профессуры и Коммунистической академии[516]. Московское бюро было реорганизовано в конце 1924 года, а его петроградский аналог – в апреле 1923-го[517].

Ни московское, ни петроградское бюро не поддерживали устойчивых связей с центральным Истпартом. Руководители последнего жаловались, что ведущие партийные органы игнорируют их. В октябре 1922 года центральный Истпарт поручил трем членам московского бюро – А. И. Елизаровой (сестре Ленина), С. И. Черномордику и Бобровской – разработать проект взаимоотношений между центральным Истпартом и московским бюро[518]. XII Съезд партии в апреле 1923 года выделил Ольминского как преданного члена партии, но при этом проигнорировал его работу в Истпарте [XII съезд 1923: 503]. Год спустя XII съезд лишь вскользь одобрил деятельность Истпарта, призвав партийные организации уделять ей «серьезнейшее внимание» [Тринадцатый съезд… 1924: 703].

Однако изменений не последовало. На конференции Истпарта в 1923 году Лепешинский жаловался, что партия посылает на работу в центральный Истпарт только больных людей[519]. В январе 1924 года Ольминский обратился в ЦК с жалобой, что тот не уделяет Истпарту достаточного внимания. Центральный комитет не направлял почти никаких директив и материальных средств, личное общение с членами ЦК сводилось к беглому рассмотрению административных вопросов, а другие ключевые организации, в том числе Государственное издательство, не оказывали никакой издательской поддержки. Личные усилия отдельных членов ЦК были исключением[520]. Решение о реорганизации Петроградского бюро в начале 1923 года Истпарт расценил как одностороннее решение Петроградского комитета партии и посягательство на прерогативу Истпарта. Он обратился в Секретариат ЦК с просьбой утвердить Невского в должности заведующего Петроградским бюро, хотя при этом рекомендовал оставить в штате несколько человек, назначенных партийным комитетом[521]. Материальное положение сотрудников центрального аппарата Истпарта было не таким плачевным, как на местах, но вызывало достаточную тревогу, чтобы Истпарт обратился в ЦК с требованием срочно улучшить ситуацию[522]. Из 100 местных бюро, жаловался Истпарт в августе 1923 года, только 39 были способны вести работу [Комаров 1958: 158].

Очевидно, что чудовищные политические и инфраструктурные проблемы, с которыми столкнулся Истпарт, ставили под угрозу доказательную базу, которую он пытался заложить для нарратива Октября. Центральный Истпарт, безусловно, рассчитывал на максимально широкое распространение по всей Советской России местных изданий Истпарта, и неоднократно (и напрасно) требовал от местных бюро присылать ему экземпляры всех своих изданий[523]. На практике же стало быстро понятно, что на местные бюро нельзя положиться в плане продажи и распространения изданий по собственной инициативе, поэтому Истпарт попытался заключить официальное соглашение с Госиздатом о снабжении такими книгами и журналами[524]. В начале 1922 года в ответ на просьбу местной администрации о предоставлении литературы по истории партии и революционного движения центральный Истпарт был вынужден ответить, что такие работы все еще являются «библиографической редкостью»[525].

Как местные, так и центральные бюро выражали озабоченность качеством свидетельств об Октябре, которые им удавалось собрать, а также полномочиями их этих свидетельств. Так, в 1923 году Екатеринославское бюро жаловалось на пропажу архивных материалов и на «самое варварское» обращение с документами[526]. Архивные материалы часто хранились в сырых, кишащих мышами сараях или не были собраны в надежном месте[527]. Их можно было свободно купить на рынках, а Главный комитет по делам бумаги (Главбум) даже использовал их в качестве сырья для производства бумаги[528].

При попытке получить царские архивы местные Истпарты нередко сталкивались с совершенно иным мировоззрением дореволюционных архивистов. Например, Новгородское бюро жаловалось на «старых буржуазных специалистов», которые не хотели с ними работать и не давали материалов, а Подольское бюро – на «петлюрских профессоров» Подольского университета, которые не хотели сдавать местный жандармский архив. Новгородское бюро обратилось за помощью к губернскому комитету партии и губернскому исполкому Совета, чтобы разрушить «старый классовый аппарат Губархива» и создать «наш новый красный Губархив из партийных работников»[529]. Поиск достаточно подготовленных коммунистов для руководства архивной работой был постоянной проблемой[530]. Из центрального аппарата Истпарта в районы направлялись представители для проведения трех-четырехмесячных курсов по подготовке новых архивистов, но и они встречали препятствия со стороны старых архивных работников Губархива, считавших новичков необразованными и малоподготовленными для такой работы[531]. Кроме того, Истпарт был не единственным конкурентом в борьбе за эти архивы. Без ведома центрального Истпарта отдельные лица по заданию Комиссариата просвещения и Центрального архива объехали несколько губерний, собирая архивы местных землевладельцев, чтобы увезти их в Москву[532].

К началу 1923 года бюро Истпарта выпустило около 33 книжек об Октябрьской революции, многие из которых состояли из воспоминаний и рассказов о местном опыте[533]. Эти ранние публикации иллюстрируют момент столкновения устремлений центрального аппарата с локальными трудностями. В 1924 году центральный Истпарт жаловался на ряд уклонений от прямой работы на местах. В частности, Киргизский Истпарт собирался отметить 150-летие пугачевского движения, Киевское бюро готовило выставку, посвященную 110-летию со дня рождения украинского поэта Шевченко, а Дальневосточное бюро выпускало специальный сборник статей, посвященный 100-летию со дня рождения декабристов. «Являются ли все эти юбилеи революционными юбилеями?» – вопрошал Истпарт. Все эти события и фигуры занимают свое место в истории, продолжали работники центрального бюро, но не имеют прямой связи с историей партии и историей пролетарской революции[534]. Однако ни один из этих юбилеев не представлял собой концептуальной угрозы революционному повествованию. Изучение терминов и категорий, а также используемых местными рассказчиками литературных механизмов и нарративных конвенций – все это показывает стремление осмыслить свой местный опыт как часть Октябрьской революции. Сама структура проекта по написанию истории революции предполагала создание связного рассказа, хотя и не могла гарантировать его точных очертаний.

В определенном смысле Октябрьская революция обрела свою наиболее осязаемую и цельную форму в брошюрах и журналах, описывающих местные представления об Октябре. Например, бюро Истпарта в Рыбинске – городе на Волге недалеко от Ярославля – собрало воедино не связанные между собой впечатления рабочих железных дорог, фабрик и заводов в таких разрозненных городах, как Углич, Мышкин и Рыбинск, и придало им символическую целостность как проявлению Октябрьской революции в Рыбинской губернии [Рыбинск… 1922]. Постепенно накапливаемые материалы из Кунгура, Ижевска и Уфы создали картину Октября в Уральском регионе, которая оказалась больше, чем сумма ее частей [Кунгур 1922; Ижевск 1922]. Редакторы журнала «Сибирские огни» стремились «вовлечь распыленные до сих пор силы Сибири в единое творческое дело»[535]. Журналы «Красная быль» и «Революционное прошлое» собрали фрагменты разрозненных воспоминаний и представили их в виде образа самарского и уфимского Октября; то же самое сделали и журналы «Революционное былое», «Пути революции» и «Пролетарская революция на Дону» для Тульской, Казанской и Ростовской областей.

Центральные директивы и инструкции, анкеты и вечера воспоминаний были призваны создать основу для понимания значимости местных событий как составных частей более широкого революционного контекста. Местные революционеры, занятые в этих процессах, проявляли то же стремление к согласованности, что и центральные организации. В своих журналах и газетах они часто дополняли собранные воспоминания перепечатками официальных документов или хрониками событий, составленными бюро для подтверждения достоверности рассказов. Например, редакция местного журнала Кунгурского бюро Пермской губернии «Крот» давала пояснения «с целью установления точного хода событий». Такие приложения, по их мнению, должны были «облегчить т<оварищам> работу над воспоминанием прошлого»[536].

В этих местных журналах Истпарта прошлое стало предреволюционным, а именно хронологией знаковых событий, намечавших путь к Октябрю (а не к Февралю). Революция 1905 года закрепилась как «генеральная репетиция», мировая война – как отсрочка, а февраль 1917 года – как необходимый первый шаг к Октябрю. Всего лишь один из сборников «Пролетарской революции на Дону» был посвящен Октябрьским дням, в то время как остальные – их длинному прологу, начиная с ростовской стачки 1902 года, сыгравшей «огромную роль в истории революционного движения в России»[537]. Самарское бюро Истпарта сообщало читателям «Красной были»: «Вы увидите, как тесно связано пролетарское революционное движение Самарской губернии с общероссийским движением»[538]. Революционная родословная Самары иллюстрировалась таблицей, в которой сравнив алея ход рабочего движения в России и Самаре с 1902 по 1916 год одновременно с развитием социал-демократической партии[539].

Статьи и воспоминания, заполнившие страницы местных журналов, были собраны в соответствии с этой новой периодизацией. Все они отражали резкий разрыв старого мира с новым, символом которого стала дата захвата власти большевиками в Петрограде. «25-е октября на… обывателя свалилось как снег на голову», – писал Н. Красильников из г. Красный Холм, хотя «либеральное» городское самоуправление «не придав ему особого значения, успокоилось, и по-прежнему также спокойно продолжало вершить судьбами города» [Рыбинск… 1922: 58]. Вина городской администрации, по мнению Красильникова, заключалась в том, что та не сумела распознать неизбежность Октября. Если разрыв между старым и новым не стал очевидным сразу после передачи власти местному Совету, то авторы воспоминаний могли определить приход Октября другими способами: «Правда, с внешней стороны Мышкин мало чем изменился по сравнению с прежним видом; зато психологическая трещина в идеологическом настроении населения есть на лицо» [Рыбинск… 1922: 47].

В регионах, где Октябрь наступал медленно, в местных отчетах выделялись как люди и социальные группы, ответственные за эту задержку, так и те, кто в итоге ее преодолел. В статье журнала «Крот» передача власти Советам на местах описывалась как «безвластие», в котором «неорганизованные слои населения – обыватели, шкурники» дали волю своим инстинктам, расхитив винные погреба и устроив антиеврейский погром. Только после того как местный революционный комитет организовал местные силы – «вокруг ядра большевиков», – беспорядки удалось подавить. Примечательно, что воспоминания заканчивались выводом о революционном смысле насильственных действий: «Как впоследствии рассказывали сами солдаты, они, темные, не воспитанные политически, видели в разгроме магазинов борьбу с буржуазией, а в разгроме пивных законное вознаграждение за пережитые за годы войны лишения»[540].

В местных образах Октября символический разрыв с прошлым выражался если не через кульминационный штурм, то через физическое столкновение со старым. Тульские рабочие вспоминали, как они героически в едином порыве вышли на улицы с красными флагами, запели «Марсельезу» и вступили в кровавую схватку с черносотенцами и их пособниками – городскими полицейскими и жандармами[541]. Драматизм находили и в других событиях: тихое пришествие Октября в Ижевск на Урале сопоставлялось с боями, которые велись «силой агитации еще до Октября, в чем и заключается заслуга Ижевской организации Р. К. П. большевиков» [Ижевск 1922: 17]. В предисловии к сборнику воспоминаний из Рыбинска хорошо передано это стремление найти в местных событиях драматизм революции:

Суть местных образов Октября заключалась не в том, что он наступил лишь через несколько месяцев после захвата власти большевиками в Петрограде, а в том, что он таки наступил. Чаще всего приход Октября в провинцию описывался достаточно прозаично: как переход власти к местному Совету, в котором большевики одержали или одерживали верх. Однако в местных воспоминаниях Октябрь служил условным обозначением более масштабного процесса, символом чего-то гораздо большего, чем простая передача власти. Он был мерилом, по которому концептуально определялось все остальное. Без включения Октября в число определяющих событий захват Ростова атаманом Калединым и его казаками в декабре 1917 года, в результате которого была свергнута просуществовавшая месяц Советская республика на Дону, не мог бы быть описан как «буржуазная контрреволюция», «ненавистная контрреволюция Каледина» или даже осмыслен как часть «белогвардейщины» в более поздних воспоминаниях[542]. Концептуально красные не могли существовать без белых; точно так же без Октября рыбинские коммунисты не смогли бы понять и сформулировать свой прошлый опыт в терминах «советской власти», противопоставленной «буржуазному институту удушения революции». Используя это расплывчатое понятие, авторы воспоминаний могли осудить «Комитет Государственной Думы» марта 1917 года, «буржуазно-либеральный Комитет общественных организаций» середины 1917 года, «желтые профсоюзы» и «Комитеты спасения Родины и революции» после Октября, а также «СР-Учредилка-иллюзии», на которых основывалось Ярославское восстание в июле 1918 года. Словом, без советской власти не может быть буржуазной власти, без «огромного великана – пролетариата» не может быть «мещанского болота» [Рыбинск… 1922: 49, 25, 9, 52, 49, 10, 30].

Структура Истпарта гарантировала, что любое обсуждение Октябрьской революции включало обсуждение партии большевиков, хотя конкретная структура партии и ее отношение к революции оставались неясными. В 1922 году Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев все еще могло без последствий для себя сообщить центральному Истпарту, что оно намерено подчиниться партии, но желает оставаться формально «внепартийным учреждением». Истпарт обязался привлекать к сотрудничеству всех лиц, независимо от «политического направления», способных предоставить ценные материалы, и решил сосредоточиться на том периоде, когда партия большевиков была лишь «одним течением в одном общем марксистском движении»[543]. В ранних публикациях советского режима акцент на инициативе рабочих резко контрастировал с ролью, приписываемой любым партийным организациям, в том числе и большевикам [Краткий очерк… 1919]. Эти работы, безусловно, противопоставляли стихийный и неподготовленный характер Февральской революции плановой организации Октябрьской, но тем не менее организованная большевистская партия появилась в них только в начале 1917 года [Яковлев 1922][544]. Официальный журнал Истпарта «Пролетарская революция» в 1921 году писал о том, как «небольшая сравнительно группа большевиков, опираясь на настроение масс, на неорганизованность и идеологическую беспочвенность коалиционного правительства, захватила власть в свои руки»[545]. Подобная двойственность прослеживается и в попытках Ольминского создать для Октября и партии последовательную революционную родословную. В 1921 году он указал на «пробел в нашей истории», а именно на то, что в десятилетие с 1885 по 1895 год «не было ни рабочего движения, ни роста элементов для образования пролетарской партии». Собранные для восполнения этого пробела воспоминания свидетельствуют, что рабочая среда «проявляла неизмеримо больше самостоятельности и самодеятельности, чем ей до сих пор приписывалось» [Ольминский 1921: 3, 5].

Неудивительно, что местные бюро Истпарта воспроизводили эту двойственность в своем отношении к местным партийным организациям до и во время Октября. Самарский Истпарт посвятил второй номер своего журнала за 1923 год 25-летнему юбилею «РСДРП, вождя революции», но при этом высоко оценил усилия, которые приложила «рабочая Самара как сплоченное дисциплинированное единение членов РКП, один из наиболее прочных столбов, на коих покоится все здание РКП». И зловеще добавил, что в Самаре осталось очень мало партийных работников, помнящих «самарское прошлое». К этомуже юбилею другие местные бюро Истпарта также неумело «скрестили» РСДРП и РКП(б). Так, саратовское бюро в начале 1923 года отчиталось об успехах в сборе воспоминаний об истории «Саратовской организации РКП (РСДРП) и позаботилось о том, чтобы специальные выпуски местных газет, а также вечера воспоминаний были посвящены празднованию юбилея партии[546]. Даже крупное Московское бюро в 1923 г. отказалось от попыток издать монографию к 30-летию Московской партийной организации, поскольку она была бы слишком «поверхностной», и выпустило вместо нее более скромный сборник[547].

Иногда местные бюро озвучивали намерения, которые расходились с реальным содержанием публикуемых материалов. Так, в журнале «Крот» была напечатана прокламация РСДРП за 1907 год, в которой утверждалось, что 1905 год показал рабочему классу необходимость единства и организованности и что РСДРП выступала в первых рядах этого движения[548]. Однако воспоминания и статьи в самом журнале свидетельствовали о том, что организация ранней деятельности в регионе не была делом рук партии и что нелегальный гектографированный журнал, издававшийся с 1906 года, был совместным предприятием социалистов-революционеров и социал-демократов[549]. Воспоминания в журнале Тульского бюро на тему «партийные организации в 1905 году» также дают представление о слабых кружках, судьба которых в решающие моменты зависела от действий одного влиятельного лица. Эти группы были слабо связаны с бастующими рабочими тульских заводов и потому в 1905 году не смогли оказать им поддержки и содействия. Местных социал-демократов и социалистов-революционеров часто изображали отстающими от движения рабочих-революционеров, и даже отмечали, как они тщетно пытались удержать стихийные выступления рабочих «в известных рамках» на массовых собраниях[550].

В конце 1923 года представитель Истпарта из Волоколамска (Московская губерния) объяснил, почему так трудно получить сведения о местной партийной организации 1905 года: она состояла всего из одного кружка под руководством Катанского [Матрасевича], и у этого кружка не было никаких связей и даже времени для работы[551]. Бюро в Подолье также сообщило, что до февраля 1917 года в районе вообще не существовало никакой партийной организации[552]. Не улучшали ситуацию и воспоминания о революционном периоде. Некоторые местные бюро жаловались, что после Февральской революции их партийная организация вообще не получала никакой информации из центра[553]. Воспоминания о «Рыбинской организации РСДРП(б) <sic!>» датировали ее образование не раньше июня 1917 года, а легально – только концом 1917-го. Также отмечалось, что до 1918 года «большевистского влияния не чувствовалось», а меньшевики и эсеры везде были «хозяевами положения» [Рыбинск… 1922:12, 26]. По словам очевидца, присутствовавшего на сходке эсеров незадолго до октября 1917 года, он увидел «пестрое собрание», на котором присутствовали не только социалисты-революционеры; он также вспоминал, что в то время в Рыбинске была популярна большевистская организация, но население города «плохо разбиравшееся в политических партиях, враждебно смотрело на большевиков». И действительно, такое изображение «Октябрьской революции» в регионе создавало впечатление, что большевики пришли к власти только после того, как меньшевики и эсеры потеряли авторитет в глазах рыбинского пролетариата [Рыбинск… 1922: 7-11].

Коммунисты – участники «вечера воспоминаний», организованного 25 октября 1921 года в московском военном госпитале, описывали Октябрь в Ростове как импровизированную и нелепую авантюру. Один из них вспоминал, как в конце октября 1917 года небольшая большевистская организация, к которой он принадлежал, создала в Ростове военно-революционный комитет, узнав о «рабоче-крестьянской революции» в Петрограде, хотя, по его словам, ВРК был в значительной степени изолирован от каких-либо «сведений извне». Его, молодого, неопытного большевика, назначили редактором органа местного Совета, приставив к нему «анархиста по убеждениям и большевика тогда по своим действиям» для обучения «новичка». Он писал приказы, декреты и статьи для газеты, хотя публиковать их было трудно из-за отсутствия большевиков среди наборщиков. Газету распространяли по Ростову красногвардейцы[554]. Воспоминания одного красногвардейца о процессе захвата власти в Ростове не добавляли уверенности в наличии у этой революции какой-либо цели или планирования:

Как все это непохоже на хорошо отлаженную революционную машину, образ которой рисовала большевистская революционная легенда! Но эти рассказчики историй о раздробленных организациях, слабой партийной идентичности и прошлых политических неудачах прекрасно понимали сценарий революции и сигналы, исходящие из центра. Недостаток политической компетентности в прошлом, во время местных Октябрей, был для этих революционеров показателем политического взросления. «Мы уходили из Ростова с горьким сердцем, – писал один из местных коммунистов о решении своей небольшой группы бежать от наступающих казаков, – но с твердой решимостью продолжать борьбу и победить или умереть»[556]. Рабочие уже слишком долго жили в «слепом сумраке», – вспоминал один из рыбинских активистов, – когда «упавшая искра ярким маяком засветила темному рабочему люду» [Рыбинск… 1922: 20].

В 1922–1924 годах эти рабочие, ставшие большевиками, описывали свои прежние трудности как ступени на пути к нынешнему уровню сознательности. В воспоминаниях одного из рабочих о пребывании в Казани в 1917 году прослеживается его путь от зарождения политической зрелости в феврале в «подпольных студенческих кружках» до поступления на завод № 40, который считался «цитаделью большевизма»[557]. Рабочий из Донской области отметил, что он (как и другие названные им нынешние члены РКП) в момент революции был меньшевиком, хотя все время подчеркивал приоритет своей классовой принадлежности: «Когда события развернулись, то каждый рабочий, будет ли он меньшевик или кто другой, он прежде всего рабочий»[558]. Иногда на подозрительное политическое прошлое своих авторов указывали редакторы журналов[559]. Подобные личные признания и официальные объявления о прежних политических пристрастиях не подразумевали репрессий, а свидетельствовали о движении к политическому просвещению. Похоже, что в начале 1920-х годов путь к большевизму на местном уровне еще мог пролегать через меньшевизм. Некоторые рассказчики противопоставляли свою растерянность или неосведомленность о ранних политических организациях во время октябрьских событий твердой приверженности большевистской партии в их нынешней жизни. Один революционер отметил, что в Рыбинске партия создала Народный дом для культурного просвещения рабочих и их семей. После этого, по его словам, «ячейка РКП» пользовалась «абсолютным» авторитетом среди населения [Рыбинск… 1922: 23–24].

Многие в своих воспоминаниях о первых политических организациях ссылались на изменчивость памяти. В частности, некоторые утверждали, что в условиях угнетения, когда революционные партии были вынуждены соблюдать строгую секретность, они вполне могли не знать о существовании большевиков в своих регионах. Как отметил один из членов тульской партийной организации, «даже трудно было знать отдельных членов комитета»[560]. Тем не менее это говорило о том, что при определенных обстоятельствах и приложив некоторые усилия, отдельных членов все-таки можно было найти[561]. В октябре 1925 года Центральный Истпарт неиронично попросил Куделли, руководительницу Истпарта в Ленинграде (Петроград был переименован в 1924 году), записать свои воспоминания о тульской партийной организации в 1905 году, поскольку ее роль лидера в то время была очевидна[562]. Другие авторы признавались, что в те времена не осознавали ни значения партии, ни масштабов начинающейся революции. Люди вступали в существовавшие организации, объяснял один революционер, потому что они «в то время были беспартийными, в партиях разбирались слабо, рабочей партии в Кунгуре не было»[563]. Кунгурское бюро говорило о «слабом понимании идей социальной революции у ясыльских т<оварищей>» в 1918 году, а также об «узкопатриотическом местническом подходе в классовой борьбе». В свое оправдание бюро указало, что по сравнению с сегодняшним днем «в 1918 году мы были еще политическими младенцами»[564]. «Если в 1917 году, – отмечал Рыбинский Истпарт, – мы были слабы, не имели опыта, не знали, с чего начинать нашу работу, то сейчас, имея позади себя пять лет напряженной борьбы и работы, мы с гордостью можем смотреть в будущее» [Рыбинск… 1922:5]. Так прошлое невежество стало мерилом нынешней политической зрелости.

Несмотря на все эти оговорки, проект написания истории Октябрьской революции, вдохновляемый и продвигаемый центром, стремился установить зависимость дореволюционной политической культуры от большевистской партии. Авторы воспоминаний описывали свои впечатления от Октября, используя категории класса и партии, получившие распространение в Советской России в начале 1920-х. Описание Рыбинска 1917 года отражает яркую социальную поляризацию, присущую новому режиму, и пронизано не только угрозой, но и обещанием революции:

Заполняя анкеты нового режима, люди неизбежно причисляли себя к определенному классу или определенной партии. Авторы воспоминаний часто переносили конкретную партийную идентичность на местные «беспартийные» организации в своих регионах, отмечая про отдельных членов: «затем — кадеты» или «впоследствии — большевик»[565]. В небольшом сборнике воспоминаний о крестьянских восстаниях в Кунгурском уезде эти выступления рассматривались как столкновения между революционно настроенными гражданами и мятежниками, причем партийная принадлежность определялась автором задним числом в мимолетном замечании: «мы… сделались приверженцами большевиков» [Кунгур 1922: 4]. В конце 1922 года четыре или пять местных активистов в Кунгуре собрались, чтобы вспомнить «историю Кунгурской организации РКП(б)» в различные периоды с 1910 по 1918 год. На встрече постоянно звучала идея о том, что и рядовые рабочие, и члены партии в Кунгуре искали объяснения разногласиям между большевиками и меньшевиками. Кунгурская «партийная» организация была в лучшем случае рудиментарной, практически не существовала в 1905–1910 годах, в ней был один «большевик» (печатавшийся в местной «меньшевистской» газете) и один неопределившийся, а созданный ими в 1910 году «социал-демократический кружок» не был «партийной ячейкой»[566]. Не зная о позиции ЦК по военному вопросу, члены кружка выступили решительно против войны в силу своего «классового инстинкта и большевистской закваски» последних лет. Но даже с тезисами Ленина, переданными из Москвы в Рождество 1914 года, «кружок еще не дошел до правильного понимания этих вопросов». В отсутствие большевистских газет кружок опирался на издание меньшевиков-интернационалистов «Голос», которое в эти годы сыграло «большую роль в революционизировании рабочих. Если к концу 1916 года все депо было большевистским, то это следует приписать не только пропаганде кружка, но и влиянию “Голоса” (как это ни странно, меньшевистская газета болыпевичила рабочих)»[567]. В конце 1916 года кружок получил из Екатеринбурга инструкции по организации партийной работы и, по всей видимости, впервые был готов послать своих представителей на областную партийную конференцию, которая в итоге так и не состоялась. Накануне революции настроение рабочих депо было «определенно большевистское (влияние кружка и “Голоса”)». В начале 1917 года кружок насчитывал 15 постоянных членов и пользовался поддержкой нескольких надежных беспартийных сочувствующих[568]. В отсутствие целостной местной партийной организации в этих материалах стал повсеместно использоваться термин «сочувствующий», позволяющий передать большевистскую поддержку и индивидуальную храбрость[569]. Так, к Кунгурской организации РКП причислили группу молодых людей, организовавшую при Колчаке небольшую «ячейку сочувствующих РКП»[570]. Даже в некрологах местных активистов, собранных для восстановления истории партии, неизменно подчеркивался их статус: «беспартийные» или «не был большевиком»[571]. Аналогичным образом авторы часто приписывали дореволюционную партийную принадлежность, указывая, что умерший «близко стоял к членам социал-демократической ячейки на ст. Кунгур и выписывал “Правду”» или «ведет агитацию за большевиков». Иногда отмечалось, что из того или иного человека «доделали большевика белые»[572]. Таким образом из фрагментов дореволюционных политических организаций в конечном итоге формировалась отчетливая большевистская идентичность в рамках поляризованной партийной политической культуры.

Жизненный путь большевика можно проследить в автобиографии А. Марциновского из Саратова, представляющей собой ретроактивное объяснение беспартийной жизни в партийных терминах. Используя обычные для мемуаров того времени повествовательные формы и литературные приемы, Марциновский посвятил свои воспоминания 1923 года «25-тилетнему юбилею Российской Коммунистической партии, в рядах которой я работаю долгие годы». Называя себя «рабочим-большевиком», Марциновский не имел в виду свою официальную партийную принадлежность, а скорее пытался выстроить логическую последовательность организаций в своей жизни и проследить развитие политической (в частности, большевистской) сознательности. Этот бедный необразованный еврей из Киевской губернии в 1900 году не знал, «что существуют какие-то партии (уже не говорю о их названии)». Он помнил, что в 1904 году вступил в РСДРП, но мало что понимал о ее деятельности и в основном расклеивал листовки, хотя тут же добавлял: «о чем не помню». В 1906 году Марциновский был членом местной боевой дружины в г. Умань Киевской губернии, хотя, по воспоминаниям, его часть дружины была скорее социалистическо-революционной, чем социал-демократической. Арестованный и сосланный в Сибирь, он вступил в «беспартийный союз ссыльных». В Одессе с 1910 года он работал в профсоюзах, поскольку партийная работа вообще не велась. Согласно Марциновскому, «партийная идея» в его жизни начала получать распространение с 1912 года. Переехав в марте 1913 года в Екатеринослав, он вновь столкнулся с плохо налаженной партийной работой и потерпел неудачу в организации кружков на заводах. В итоге странствия привели его в Саратов, где, по его воспоминаниям, он почувствовал «приподнятое настроение» рабочих в феврале 1917 года: «чувствовалось приближение решительных событий и только ждали руководящих указаний». Оглядываясь на свое политическое прошлое, он отмечал, что местные партийные комитеты, в которых ему довелось работать, «почти везде» состояли из рабочих: «Нам, подпольным работникам, пришлось работать без интеллигенции… зато после февральской революции появились они, появились с красными бантиками в петлицах, били себя в грудь и кричали: “мы революционеры”» [Марциновский 1923: 1, 4, 11, 29, 38–39, 40, 77, 90]. В воспоминаниях Марциновского 1917 год стал неумолимым маршем к Октябрю с партией во главе, причем самого себя он представил истинным большевиком по духу, хотя и без каких-либо деятельных связей с большевистской организацией, которую он, по понятным причинам, не сумел распознать в свое время.

Рассказы о личном прозрении и политическом взрослении, ставшие главной темой партийной прессы после Октябрьских дней, должны были радовать советских руководителей. Ведь роль революционного учителя и проводника заключалась именно в том, чтобы выводить таких людей, как Марциновский, на путь сознательности, не правда ли? Однако, познакомившись с воспоминаниями революционеров-провинциалов, руководители Истпарта увидели лишь недостатки этих текстов, а не их положительный потенциал. Уже в 1923 году Лепешинский объявил на Всероссийской конференции работников Истпарта, что хотя значительная часть усилий была направлена на составление «хроники Октябрьской революции» и на то, чтобы представить «полную картину русской революции», выпущенные издания «не оправдали наших надежд». В них не было «определенной точки зрения, не было определенного плана». Его опасения поддержал руководитель Киевского бюро, который посетовал на то, что если архив бюро был «очень богат» материалами с 1890-х годов до революции, то с 1917 года от них почти ничего не осталось, к чему привели также частые эвакуации советской власти в годы Гражданской войны[573].

Анализируя в 1923 году литературу Истпарта, Невский отмечал, что «большинство… воспоминаний провинциальных сборников либо говорит о мелочах и общеизвестных фактах, либо в кратком объеме охватывают такие большие периоды, что представляют простой и неинтересный перечень всем известных событий». Хуже того, они часто публиковались в журналах без примечаний и пояснений, поэтому даже ценные статьи, таким образом, «теряют свое значение» и даже «могут дать неверное представление»[574]. Предоставление контекста или перспективы, конечно же, имело решающее значение для целей всего проекта по написанию партийной истории. По мнению руководителей Истпарта, достижению поставленной цели не способствовали тенденции к разобщенности, присутствовавшие в некоторых провинциальных работах. В письме центрального Истпарта на имя руководителя Пермского бюро, в частности, содержалась жалоба на то, что кунгурский журнал «Крот» напечатал «отрывочные, субъективные, бессвязные, непроверенные воспоминания» с примесью «<э>с-ровщины»[575]. Подобная критика не нашла понимания в некоторых бюро на местах. Члены Кунгурского бюро ответили, что они не собирались выпускать статьи, «написанные на основе научного исследования», а хотели «рыться, как кроты, в исторических документах и в уцелевших в голове воспоминаниях»[576]. Даже в 1925 году местные бюро продолжали жаловаться на трудности с поиском документов по истории Октябрьской революции и партии в своих районах[577].

Но больше всего руководителей Истпарта огорчала неспособность провинциальных активистов объединить две цели проекта. На конференции Истпарта в 1923 году Лепешинский отметил, что работа над историей большевистской партии идет лучше, но «конечно, прошлое наше еще не слишком ясно», и добавил, что Истпарт «почти что ничего» не сделал «по части систематического изложения истории партии», главным образом потому, что ни личные воспоминания, ни опубликованные архивные материалы не проливают свет на значительные периоды времени[578]. В конце 1924 года центральный Истпарт жаловался на отсутствие публикаций Брянского бюро и с некоторым раздражением спрашивал, было ли вообще у Брянской партийной организации «революционное прошлое»[579]. В своем обзоре литературы Невский осудил отдельные журналы (в Саратове, Твери, Гомеле, Новгороде и Туле) за то, что в них не уделялось должного внимания истории местных партийных организаций, или, что еще хуже, утверждалось, будто таких организаций вообще не существовало. Например, в целом положительно оценивая работу Тульского бюро по составлению истории революционного движения в 1905 году, он критиковал полное отсутствие информации о партийной организации, в частности, сведений о ее руководителях, взаимоотношениях большевиков и меньшевиков, партийной печати и видах проводимой ею работы[580]. Аналогичным образом один сотрудник Истпарта в 1925 году раскритиковал работу о событиях в Москве 1917 года за чрезмерное использование документов «черносотенных и контрреволюционных групп». Самым вопиющим примером было то, что при описании произошедшего 9 января 1905 года автор опиралась исключительно на прокламации эсеров, полностью игнорируя большевистское воззвание, хотя «оно было». Также хорошо известно, добавил работник Истпарта, что с 1914 по 1917 год «московская организация» распространяла листовки, устраивала собрания, увеличивала объем работы; тем не менее в монографии, о которой идет речь, наблюдается

Официальное отношение к таким провинциальным работам было симптомом гораздо более серьезной проблемы, вставшей перед партией в те годы – кризиса в вопросах истории и прошлых политических деяний. В ноябре 1924 года Московский Истпарт встретился с уполномоченными от районов и уездов Московской губернии и подчеркнул, что вновь назрела необходимость создания последовательной истории РКП и ее роли в Октябрьской революции. Говоря о важности сбора материалов об Октябре, один из докладчиков заметил, что основные принципы партийной организации 1917 года до сих пор неизвестны и что сейчас как никогда важно их восстановить, поскольку есть люди, которые утверждают, будто Октябрьское восстание не было подготовлено партией[582].

Эти опасения усилились в контексте так называемой «литературной дискуссии», развернувшейся в высших эшелонах партии после публикации в 1924 году «Уроков Октября» Троцкого, а также ряда других его работ [Об «Уроках Октября» 1924: 220–262][583]. Вышедшая из-под пера одного из представителей революционного пантеона, за год до этого восхваляемого за военный вклад в революцию[584], эта работа вызвала беспрецедентный спор в партии. С одной стороны, «Уроки Октября» были откровенной попыткой Троцкого сгладить свои разногласия с Лениным, подчеркнув, что их политические и идеологические взгляды совпадали в критические моменты революции. В декабре 1921 года Троцкий обратился к Ольминскому с просьбой не публиковать некоторые из его писем Николаю Чхеидзе (давнему члену фракции меньшевиков, возглавлявшему в 1917 году Петроградский Совет), потому что в них содержалась критика большевизма. «Вряд ли в партии найдется два старых эмигранта, – писал Троцкий, – которые круто не обругали бы друг друга в переписке под влиянием идейной борьбы, минутного раздражения и проч.». Троцкий утверждал, что публикация корреспонденции «всех тех, кто участвовал в числе “драк”», приведет лишь к возрождению старых разногласий, особенно если, как просил Ольминский, корреспонденты добавят пояснения к своим письмам[585].

В «Уроках Октября» Троцкий не стал публично распространяться о своих прошлых разногласиях с лидерами большевиков. Однако он не постеснялся перечислить моменты, в которых они демонстрировали нерешительность, чтобы подчеркнуть последовательную и твердую позицию Ленина (а значит, и свою собственную) в преддверии Октябрьского переворота. В частности, он отметил, что Каменев и Зиновьев отказывались поддержать призывы Ленина взять власть в октябре, «чудовищно недооценивая силы революции и даже отрицая наличность боевого настроения масс (за две недели до 25 октября!)» [Об «Уроках Октября» 1924: 240]. Как утверждает Джеймс Уайт, в основе «Уроков Октября» лежала идея о том, что роль в Октябрьских событиях (или революционном движении) была тесно связана с нынешним политическим статусом – это выяснили Каменев и Зиновьев благодаря Троцкому; позже он сам выяснит это благодаря своим бывшим товарищам [White 1994: 258].

«Уроки Октября» были не просто способом свести личные счеты или циничным методом борьбы за политическое положение. Это было первое систематическое описание однозначно большевистской революции, а именно прочной связи Октября с большевистской партией. Неудачи мировой революции после Октября и недавнее поражение в Болгарии и Германии Троцкий объяснял тем, что эти страны не извлекли необходимого урока из революции в России: «При отсутствии партии, способной руководить пролетарским переворотом, самый этот переворот становится невозможным. Стихийным восстанием пролетариат не может взять власть». И добавлял: «Наш октябрьский опыт не только не вошел в плоть и кровь хотя бы только наиболее зрелых коммунистических партий Запада, но и прямо-таки неизвестен им с фактической стороны». А явные разногласия в партии, по мнению Троцкого, свидетельствовали лишь о трудности уже пройденного ею пути, ибо «кризисы внутри партии… возникают на каждом серьезном повороте партийного пути» [Об «Уроках Октября» 1924:220–222]. В этом контексте и с учетом этих уроков Троцкий выступил с настоятельным призывом представить всестороннюю картину Октябрьского переворота, которая до сих пор отсутствовала в Советской России.

Лидеры большевиков развернули настоящую кампанию против представлений Троцкого об Октябре и о партии. С утверждением Троцкого о том, что Октябрь плохо представлен в печати, они не спорили. Но как ранние работы Суханова сподвигли большевистских лидеров попытаться самостоятельно представить произошедшее, так и произведения Троцкого грозили заполнить вакуум неприемлемой для многих партийных деятелей версией. «Восполнить этот пробел [в истории Октября] и ставит своей задачей тов. Троцкий, издавая свои сочинения, – утверждал Пионтковский. – Естественно, что при таком подходе к вопросу вопрос о том, что дается в собрании сочинений тов. Троцкого и как дается, приобретает огромный исторический интерес»[586]. Других беспокоило влияние этих представлений на партийную молодежь из-за отсутствия «самых элементарных сведений у многих членов партии о том, как складывалась история нашей партии», и огорчало, «что часто факты эти товарищи узнавали из источников… издаваемых меньшевиками за границей» [За ленинизм 1925: 40, 41].

В представлении Троцкого Ленин выделялся на фоне нерешительных партийных лидеров, которые выступали против любого захвата власти без санкции II съезда Советов. Вместе с тем он изобразил Ленина хитрецом, готовым на словах поддержать санкционированное свержение, создав «ловушку советской легальности», в которую заманивал противников как вне, так и внутри партии. Как прямо выразился Троцкий: «Они хотели быть обманутыми, и мы доставили им полностью эту возможность» [Об «Уроках Октября» 1924: 250]. Ответы на «Уроки Октября» были не менее резкими. Эммануил Квиринг писал, что «обвинение Ленина в заговорщичестве, бланкизме» было «одним из ходячих обвинений со стороны меньшевиков на протяжении долгих лет ожесточенной борьбы». Особенно его возмутил намек Троцкого на то, что только благодаря его (Троцкого) решительным советам Ленин 25 октября отказался от захвата власти путем «конспиративного заговорщичества» [Там же: 145, 147][587]. Биографический очерк Троцкого «О Ленине», также опубликованный в 1924 году, по словам Дмитрия Лебедя, создавал впечатление, что Октябрьская революция не была «революционным массовым организованным восстанием», как того требовала ленинская идеология, а что «большевизм подходил к октябрьскому перевороту с неправильной тактикой в деле массового восстания и только перед самым Октябрем нашел эту правильную тактику» [Там же: 261].

Как это ни парадоксально, хотя в работах Троцкого этого периода большевистская партия превозносилась как главное действующее лицо русской революции, само ее представление вызвало жесточайшую критику, и в итоге коммунистический режим предал автора «Уроков Октября» анафеме. Он описывал партию в первые годы ее существования как организацию, совершенно неизвестную «миллионам рабочих и крестьян… как выразительницу своих стремлений». Но проницательность, дальновидность и политический гений Ленина, благодаря которым он направлял партию, созрели не в России, намекал Троцкий, а стали результатом 15 лет пребывания Ленина в эмиграции, где он совершенствовал свои политические взгляды. Он приехал в Петербург «с готовыми революционными обобщениями», которые затем проверил на рабочих массах России. Ясное революционное видение Ленина до Октября контрастировало с близорукостью «нашей партии… [которая] еще не поняла всей своей потенциальной силы, и потому она [была] “в сто раз” правее рабочих и крестьян» [Троцкий 1924: 56, 61]. Даже после Октября, писал он, в партии было много «мало сознательных элементов трудящихся» и «явно чуждых элементов», которые держались только на «внутренней диктатуре старой гвардии». Для Троцкого после Октября партия жила на два этажа: «В верхнем – решают, в нижнем – только узнают о решениях» [Троцкий 1990: 167, 168].

Хуже того, Троцкий представил партию как продукт ее внутренних разногласий, а не неуклонного политического созревания в течение длительного времени. «Уроки Октября» неоднократно упоминали оплошности Каменева и Зиновьева. Однако Троцкий критиковал не только этих двоих: он нападал на лидеров большевиков, на партийную газету «Правда» и даже на рядовых членов партии за революционную непоследовательность. В его представлении большевистскую партию шатало от кризиса к кризису, и только прозорливость Ленина удерживала ее от распада. Такая организация была неспособна на революционный мятеж. В то время, когда многие руководители Советской России пытались найти смысл Октября в революционном наследии, идеологической последовательности и организационной зрелости, Троцкий менял местами причину и следствие: «Через Октябрь до-октябрьская партия впервые узнала себе настоящую цену» [Там же: 167].

Григорий Сокольников назвал работу Троцкого не более чем хроникой разногласий в руководстве большевиков в 1917 году и раскритиковал его обвинительный тон [За ленинизм 1925:26–39]. Каменев даже привел высказывания самого Троцкого в 1911 году о том, что «Ленинцы – это кучка интеллигентов, которые под руководством не стесняющегося никакими средствами человека – Ленина – держат темными путями в своих руках движение русского пролетариата… Задача должна заключаться в том, чтобы освободить пролетариат России от засилия этой кучки и их лидера Ленина» [Об «Уроках Октября» 1924: 18][588]. Один из главных объектов критики Троцкого, Зиновьев, утверждал, что «Новый курс» Троцкого, опубликованный в 1924 году, проповедует отношение «живи и жить давай другим» по отношению к «группам и течениям», которые входили в партию в прошлом. Он подчеркнул опасность такого представления о большевистской партии для настоящего: «Партия не может превратиться в Ноев ковчег, где каждой твари по паре, партия не может превратиться в конгломерат отдельных групп и “течений”; партия, которая работает в обстановке Нэпа, достаточно пестрой обстановке, должна быть единой большевистской партией, со старой ленинской закалкой. Иначе – мы погибли» [За партию… 1924: 132]. Наиболее бескомпромиссным в своей критике был Николай Бухарин в статье «Как не нужно писать историю Октября»:

Бухарин также критиковал Троцкого за то, что тот считает период истории партии до Октября «совершенно второстепенным» и недооценивает неуклонный рост большевизма как самостоятельной идеологии и большевистской партии как целостной и монолитной организации в масштабах страны: «Тов. Троцкий… рассматривает дело так, что по сути у него партия большевиков начинает существовать “по-настоящему” лишь с октябрьских дней» [Там же: 10,12–13]. Проблема, утверждали критики Троцкого, заключается не в партии, а в ранней политической деятельности самого Троцкого и его позднем приходе в партию. Подобные истории Октября, в которых победа произошла «вопреки большевистской организации, наперекор ей», утверждал Иван Степанов, вышли из-под пера историков, которые, хотя и принимали энергичное участие в последних боях, «не проделали всех походов большевистской партии и не пережили с нею и в ней всей ее истории». Неверное толкование Октябрьской революции Троцким было не внезапным помутнением рассудка, а хроническим непониманием значения революционного процесса, целостности большевистской партии и ее роли в революции. Октябрь свершился рабочими и крестьянскими массами, и они победили потому, что их «боевыми выступлениями» руководил Ленин и его партия. Непонимание Троцким этого, продолжал Степанов, привело к «величайшему искажению действительной перспективы», к неспособности изобразить широкую и сильную партийную организацию, которая встретила Ленина на Финляндском вокзале в апреле 1917 года:

Споры, разгоревшиеся вокруг скандального анализа Троцким Октябрьской революции, а также большевистские оценки ранних работ Истпарта обострили неразрешенные проблемы истории Октября и партии. По мнению многих высших партийных чиновников, не только партия большевиков, но и сам большевизм еще не имел достаточно четкого определения и места в революционной истории. Лидеры Истпарта давно жаловались на недостаток внимания и уважения к их усилиям со стороны партии. В январе 1924 года Ольминский обратился в ЦК с письмом, в котором выражал надежду на «коренное изменение отношения ЦК к работе Истпарта»[589]. Приближающаяся 20-я годовщина 1905 года, «первой русской революции», отмечал он, предоставляет партии идеальную возможность активизировать проект по написанию истории Октября. Поскольку 1905 год был «прелюдией к октябрьскому перевороту», а интерес «широких рабочих масс» к революции 1905 года сегодня так велик, убеждал Ольминский секретаря ЦК партии, было бы ошибкой не использовать юбилей «как агитационно-пропагандистское средство для укрепления Советской власти»[590]. До сих пор 1905 год не получил, как отмечал другой автор, «адекватно большевистского изображения» [Там же: 266]. И. Гелис заметил, что период с 1925 по 1927 год будет отмечен «двумя знаменательными годовщинами: двадцатилетия “пролога” и десятилетия “апофеоза” пролетарской революции в России»[591]. Выбранные им термины говорили о многом.

Но человек, который был движущей силой «Истпарта», не увидел нового времени. Товарищи по совету обвинили Ольминского в излишней тирании и пренебрежении к их мнению. Ольминский напрасно жаловался Сталину и другим большевистским лидерам: в конце концов в октябре ему пришлось уйти со своего поста из-за стресса, вызванного тем, что он назвал нынешний период в Истпарте временем «падения или разложения»[592]. Его преемник кардинально изменил подход к изложению истории Октября.

Несмотря на все усилия Истпарта, связная и последовательная история революции и партии так и не была создана. Собранные Ольминским «крупицы истины» многим внутри партии казались недостаточными для духовного поддержания советского населения. Более того, скандальная трактовка смысла Октября Троцким еще раз поставила вопрос о том, кто именно должен судить об истории произошедшего, и повысила символические ставки всего проекта по написанию истории революции.

Годы, прошедшие между юбилеями 1905 года и Октября, оказались решающими в попытке создать целостную картину большевистской партии и революции. Впервые с 1920 года советские власти выделили столько финансовых и материальных ресурсов на попытку рассказать об Октябре и партии как о едином целом, а поиск «всякого рода вещей и предметов» велся во всех уголках молодого Советского Союза[593]. Помимо стандартного набора изданий, центральный Истпарт планировал выпустить к юбилею альбомы фотографий, книги стихов, а также беллетристические, визуальные и кинематографические изображения событий 1905 года[594]. В рамках празднования годовщины первой русской революции в деревнях рекомендовалось не только собирать воспоминания «участников, очевидцев и современников» этих событий, но и устраивать в «избах-читальнях» постановки «живых газет», иллюстративных докладов, чтений сатирических стихов и частушек, а в день празднования организовать шествия и экскурсии «к месту, где происходили революционные события в данном районе»[595]. Благодаря этим методам индивидуальное переживание Октября обогащалось эстетическим опытом поэтической романтики, визуального драматизма и непосредственной физической связи с «местом» революции. Эти амбициозные празднования, безусловно, ознаменовали шаг вперед в попытке партии создать основополагающее событие. Но они же неизбежно заставили власти заняться глубоким самоанализом.

Когда в январе 1925 года Семен Канатчиков возглавил Истпарт, он уже успел поучаствовать и в «литературной дискуссии», и в критике работ Истпарта. Как и Ольминский, Канатчиков был преданным членом партии, но в отличие от старшего коллеги его давняя неприязнь к старой эмигрантской интеллигенции в партии делала его особенно нетерпимым к внутрипартийной оппозиции. Он считал себя представителем новой породы рабочей интеллигенции, рожденной исключительно русским опытом. Член РСДРП с 1900 года и большевистской фракции – с 1905-го, он прошел партийную службу в Москве, на Урале, в Петербурге и Казани, за что поплатился сибирской ссылкой. Его роль в просвещении рабочих после Октября и опыт работы на местах не оставляли у него сомнений в том, где следует искать судей истории революции[596].

О своем приходе в Истпарт Канатчиков объявил взрывной статьей в рамках «литературной дискуссии», опубликованной в «Пролетарской революции» в январе 1925 года. Он призвал Истпарт к борьбе за партию и осудил тех, кто «искажает нашу большевистскую теорию». Он привел высказывание Ленина, что рабочий класс сможет утвердить свое лидерство только в том случае, если «лучшие и преданнейшие [представители] этого класса будут организованы в централизованную, дисциплинированную партию». Отметив, что борьба большевиков за создание такой партии началась еще до 1905 года, Канатчиков присоединился к общему осуждению Троцкого, которое, по его мнению, свидетельствовало о том, что «основы ленинизма проникли и восприняты не только верхушкой нашей партии, но и усвоены в основных его чертах огромным, подавляющим большинством низовых ячеек нашей партии»[597].

В марте 1925 года Канатчиков направил в местные бюро Истпарта секретный меморандум, в котором недвусмысленно выразил свои опасения и требования. Он сетовал на разнообразие трактовок поставленных перед ними задач. Одни бюро, писал он, считали, что история РКП не должна мыслиться отдельно от общего революционного движения; другие полагали, что нельзя писать об истории большевиков и при этом игнорировать роль других социалистических партий; третьи думали, что прежде чем составлять «полную историю нашей партии и всего революционного движения», Истпарт должен был изучить особенности регионов, вовлеченных в революционную борьбу. Четко увязывая свои высказывания с развернувшейся дискуссией о работе Троцкого, Канатчиков дал понять местным бюро, что перед ними стоит одна-единственная задача: «собрать и изучить материалы для составления истории партии большевиков, начиная с зарождения большевизма и кончая вчерашним днем нашей партии»[598].

Вскоре после вступления в должность председателя Истпарта Канатчиков приказал всем местным бюро отказаться от проведения любых других юбилеев и сосредоточиться исключительно на предстоящем 20-летии первой русской революции[599]. Подготовка к юбилею началась еще при Ольминском, в феврале 1924 года, когда по инициативе Истпарта была создана Всесоюзная комиссия по празднованию 20-й годовщины 1905 года[600]. Комиссия разработала планы по созданию сценариев фильмов, а также серии брошюр для широкого потребления. Кроме того, комиссия поручила Мицкевичу разработать план юбилейной выставки как в центрах, так и на местах, а также назначила на 22 января и 21 декабря 1925 года проведение выступлений, шествий и демонстраций[601]. Истпарт запланировал выпуск сборника статей о крестьянском опыте 1905 года и подчеркнул необходимость разъяснения крестьянам значения празднования революции и их роли в ней. Эти статьи должны были подробно разобрать разногласия между большевиками и меньшевиками по крестьянскому вопросу «как центральному моменту, определившему исход борьбы», и разъяснить работу партии по подготовке и организации вооруженного восстания[602].

К октябрю планы Ольминского стали скромнее – возможно, из-за быстро заканчивавшегося времени и из-за того, что председателем Всесоюзной комиссии стал М. И. Калинин, глава Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов (ВЦИК) и формальный глава государства. Комиссия была разделена на литературную и организационно-зрелищную подкомиссии, и постановлением Организационного бюро ЦК ей было поручено «демонстрирование боевой смычки рабочих с крестьянами». Задача Истпарта была дать картину только местных событий, опираясь на все имеющиеся материалы и «большевистскую и вообще с<оциал>-д<емократическую> литературу (корреспонденции в заграничных изданиях и листки)», с тем чтобы выпустить сборник статей для региона, «например, “1905 год в Киеве”, “1905 год в Нижнем Новгороде”» и т. д. Книги должны были быть изданы к августу 1925 года, «не позже ни в коем случае»[603].

Канатчиков быстро установил более жесткий административный контроль над юбилеем, создав под своим руководством совет, который должен был собираться каждые три недели, контролировать работу Истпарта в целом и заниматься отдельными кампаниями, связанными «с вопросами момента». Что касается текущей кампании 1905 года, то новый совет прямо заявил, что Истпарт занимается вопросами «внутренней истории партии»[604]. В «Пролетарской революции» печатались передовицы с изложением приоритетов и задач предстоящего юбилея. Николай Авдеев указывал всем авторам истории РКП и Октябрьской революции, что они должны объяснить «с марксистской точки зрения причинную закономерность» описываемых событий, а именно «постоянную связь явлений». Без правильного понимания этой причинной закономерности, продолжал он, невозможно написать полноценную историю РКП и Октябрьской революции.

В качестве иллюстрации Авдеев привел следующий пример. В июле 1914 года от имени Петербургского комитета РСДРП была распространена прокламация, призывавшая к трехдневной забастовке в знак протеста против расстрела и избиения полицией путиловских рабочих 16 июля. В то же время другая прокламация за той же подписью призывала рабочих к штурму арсенала, захвату оружия и вооруженному восстанию. Применяя указанную методологию, писал Авдеев, можно определить, что первое воззвание было однозначно подлинным, поскольку оно соответствовало тактике Петербургского комитета того времени, а второе – нет, следовательно, второе было фальшивым[605]. (Важно отметить, что логика Авдеева предполагала существование идеологически последовательной партийной организации.) После правильной оценки материалов, продолжал Авдеев, историк должен был удостовериться, что использует их для «правильного» описания событий. Задача историка – создать целостную картину событий, и ему часто приходится «восполнять недостающие звенья [фактов]… посредством гипотезы или аналогии». При этом он должен был руководствоваться «марксистским методом материалистического понимания истории», которое, в отличие от идеалистического, подчеркивало не божественное вмешательство или роль отдельных «великих личностей», а значение массовых действий, идеалов и институтов. Важно отметить, что лучшим пособием в этом отношении Авдеев назвал книгу Ленина «Государство и революция», «в которой он диктатуру пролетариата, как форму государственной власти, объясняет и освещает историей Парижской Коммуны»[606].

В «Пролетарской революции» также были напечатаны новые указания по написанию мемуаров и воспоминаний об истории партии и Октября. В соответствии с настроениями времени, автор указаний предупреждал, что воспоминания поступают не только от рабочих, но и от интеллигенции «самого разнообразного политического происхождения», и что теперь остро встала задача «улучшения качества источников». Признавая, что личные воспоминания часто зависят от наблюдений человека за происходящими вокруг «общественно-историческими явлениями», автор предполагал, что при анализе различных искажений и субъективных факторов необходима правильная точка зрения. Ни в коем случае нельзя отождествлять работу организации с личным участием в ней, «так как это неизбежно ведет к подмене роли партии и масс своей личной ролью, как “героя” своего времени»[607].

Объективные потребности революции в настоящем явно перевешивали субъективное тщеславие тех, кто о ней вспоминал. В разгар «литературной дискуссии» бюро Истпарта постановило, что все произведения, созданные на тему Октября в широком смысле, принадлежат Истпарту, и Истпарт может их редактировать как с согласия, так и без участия автора[608]. В октябре 1925 года Канатчиков сообщил заведующему бюро Истпарта Уральского областного комитета, что все материалы, подготовленные к юбилею 1905 года, должны пройти проверку в литературной подкомиссии в Москве, даже если это могло повлечь задержку с публикацией[609]. В ряде секретных записок в ЦК партии в течение 1925 года он также запрашивал информацию о потенциальных авторах, в том числе об их партийной принадлежности в текущий момент и в 1905 году. Канатчиков оценивал (а зачастую и запрещал) статьи о 1905 годе, исходя из ранней принадлежности авторов к меньшевикам или эсерам или наличия у них соответствующих настроений[610]. Аналогичные запросы он делал и в местные бюро Истпарта[611]. Как минимум в одном случае Канатчиков вступил в конфликт с Московским Истпартом и заместителем председателя юбилейной комиссии 1905 года из-за включения в сборник Московского Истпарта статей двух лиц, которых он назвал «слишком одиозными» и не заслуживающими публикации, независимо от содержания их трудов[612]. В другом случае в мае 1925 года Канатчиков указал, что, хотя «бывший правый эсер», писавший о 1905 годе, не был больше «врагом советской власти», все его работы «неминуемо проникнуты <э>с-ровской идеологией»[613].

Подобная открыто политическая проверка проводилась и при Ольминском. Вопрос о прошлых политических пристрастиях авторов и степени их влияния на написанные воспоминания всегда был актуален. Не все источники считались одинаково ценными, и Истпарт потратил немало усилий, чтобы определить, какие из них обладают революционной легитимностью. С особым подозрением Истпарт относился к одному из самых распространенных источников по событиям 1905 года – местным полицейским архивам. Заместитель директора Истпарта Савельев в конце 1924 года предупреждал местные бюро, что такие источники могут быть использованы для создания «истории полиции, а не революции»[614]. Рецензия на сборник статей о 1905 годе, основу которого составили полицейские документы, указывала, что книга нуждается в политической и стилистической переработке, поскольку воспроизводит «язык полицейско-жандармского рапорта»[615]. Аналогичным образом «материалы белогвардейские» считались важными, только если содержали информацию «о наших организациях»[616].

Однако ревностное внимание Канатчикова к партии большевиков как к единственному легитимному мерилу прошлой политической активности обострило политическую поляризацию, изначально присущую Истпарту. Под его руководством Истпарт (и другие организации, например, Юбилейная комиссия 1905 года) активизировал начавшуюся с Октября работу по приданию большевистской партии характера организационной целостности и революционной преемственности.

Первоначально усилия по «созданию партии» носили фрагментарный характер и, как мы видели, плохо вписывались в общую задачу «рассказывания Октября». В первом же бюллетене Истпарта Андрей Бубнов предложил план по изучению партии, который начинался с периода с 1917 по 1920 год[617]. Через два года Истпарт разработал подробный издательский план послеоктябрьской истории партии, предложив серию монографий, освещающих эту историю в связи с Брестским миром, профсоюзным движением, строительством экономики в условиях военного коммунизма, деревней, национальными отношениями, мелкой буржуазией и «интеллигенцией после Октября», работницами, молодежью и т. д.[618]

План по написанию истории большевистской партии дооктябрьского периода оказалось труднее составить и осуществить, в том числе и потому, что в 1922–1927 годах среди ведущих историков-коммунистов часто возникали разногласия по поводу генеалогии партии – споры, которые ЦК отказывался разрешать в ту или иную сторону [Frankel 1966: 569–578]. Одна из первых публикаций о дореволюционном прошлом партии была составлена на основе не самых надежных документов царских полицейских архивов[619]. Для составления «биографической библиотеки» революционеров работники Истпарта попросил присылать имена тех, кого следовало туда поместить или о ком нужно было найти информацию в старых номерах провинциальных газет, и некрологи ушедших товарищей[620]. Несомненно, многие из умерших вряд ли узнали бы организацию, которую они теперь помогали создавать. Кроме того, Пантелеймон Лепешинский сообщил, что «великий» спрос на «систематическое изложение истории партии» будет частично удовлетворен изданием специальной хрестоматии[621]. В 1922 году центральный Истпарт неоднократно призывал выпустить «общедоступную историческую хрестоматию», а также учебник по истории РКП, и в сентябре была создана комиссия в составе Н. Н. Батурина, С. И. Мицкевича и Лепешинского для выработки конкретного плана, но, видимо, без особого успеха[622]. ЦК партии также создал свою комиссию по разработке учебника, и Истпарт связался с ней, чтобы избежать двойной работы[623]. Подобные публикации, как выразился Лепешинский на конференции Истпарта в 1923 году, должны были дать материал «в значительной мере заменяющий историю партии», стать «суррогатом по истории партии»[624]. Этот суррогат должен был заменить и раздробленную историю большевистской организации, и слабую большевистскую идентичность до октября 1917 года.

Существование большевистской партии в эти годы лучше всего отражали издания материалов ее съездов и конференций. Эти нерегулярные собрания давали лидерам возможность отследить преемственность партийной истории, чего они не могли добиться другими способами. В 1922 году Истпарт составил сборник резолюций, принятых на съездах и конференциях РКП с 1898 по 1921 год, и тем самым раскрыл принципы отбора, которые использовались при составлении подобных документальных сборников. Эта книга, отметил Каменев в предисловии, была ответом на предыдущее подобное издание, вышедшее в свет в Петрограде в 1921 году, которое оказалось неудовлетворительным, поскольку содержало резолюции не только большевистских, «но и меньшевистских съездов» и потому «дает неполную и неправильную картину развития партийной большевистской мысли» [выделено Каменевым] [РКП(б) 1922: iii][625]. Настоящий сборник должен был «представить развитие большевистской мысли и организации» и содержал только большевистские предложения или проекты резолюций. Официально принятые резолюции включались в книгу только в том случае, если они совпадали с проектами, предложенными большевиками [РКП(б) 1922: iii-iv]. Аналогичный презентистский подход Центральный Истпарт использовал, чтобы решить, какие вопросы следует выделить в готовившихся к публикации протоколах ЦК большевистской партии за 1917 и 1918 годы[626].

Протоколы III съезда РСДРП 1905 года, опубликованные в 1924 году, были снабжены введением, написанным старым большевиком и историком Мартыном Лядовым. Он назвал «революционное рабочее движение» силой, пробуждающей все социальные слои к политической активности, и заметил, что успех этой инициативы зависит от способности «выделить» собственную классовую партию для руководства надвигающейся революцией. Такой партией, продолжал Лядов, безусловно, была РСДРП, хотя после раскола на II съезде в 1903 году «повсюду действовали конкурирующие друг с другом большевистские и меньшевистские организации. И те и другие говорили от имени единой Социал-Демократической Партии, но преподносили массам совершенно разную тактику, давали разную оценку текущего момента». Рабочая масса «не могла разобраться в этом хаосе тактических разногласий и оттенков мнений» [III съезд 1924: 7–8]. На практике фракции тесно сотрудничали между собой на местах и не имели явно обозначенных границ, но в представлении Лядова организация была настоящим полем боя, на котором столкнулись два четко определенных и идеологически последовательных противника: «решительные лозунги» большевиков и «туманные, оппортунистические, склизкие резолюции» меньшевиков [Там же: 13–14]. Третий съезд, на котором присутствовали «исключительно большевики», сделал РСДРП большевистской партией, в то время как меньшевики, устроив свою собственную конференцию в Женеве, физически и идеологически оказались вне РСДРП [Там же: 12].

Толчком реализации многих проектов послужила серия юбилейных торжеств 1923 г. К 20-летию II съезда РСДРП 1903 года Лепешинскому было поручено подготовить к изданию протоколы съезда, а также полные тиражи газет «Пролетарий» и «Вперед»[627]. В это же время 25-я годовщина «рабочей партии» в России (1898 – март 1923 года) стала еще одним направлением деятельности Истпарта. В соответствии с наметившейся в это время тенденцией к включению истории РСДРП в историю РКП руководители Истпарта постановили отмечать двадцатилетие «большевистской фракции» одновременно с 25-летием РСДРП. Они также предложили Центральному комитету объявить Всероссийский партийный праздник. Планировалось издать иллюстрированный сборник статей и специальный номер органа Истпарта, посвященный этому празднику, а также организовать в Москве выставку «Двадцать пять лет партии». В доме в Минске, где проходил I съезд РСДРП, предлагалось устроить Музей истории партии[628]. Отдельным членам Истпарта поручалось написать конкретные статьи: например, Елизарова должна была написать об участии московской организации в I съезде РСДРП для сборника к юбилею съезда[629]. В своем годовом отчете в апреле 1924 года Истпарт перечислил работы, описывающие «главные этапы» и «отдельные эпизоды» в жизни партии, которые он успел подготовить к этому моменту[630].

Эти юбилеи, судя по всему, нашли отклик у работников местных бюро Истпарта. В Москве при уездном комитете РКП была создана специальная комиссия по организации празднования 25-летия РСДРП[631]. Комиссия развернула широкую агитационную кампанию по изучению истории партии и организовала собрание, на котором обсуждались вопросы истории РКП, XII съезда партии, роли партии в рабочем движении и в борьбе за Советскую власть и другие[632]. В целях разъяснения массам значения РКП было предложено провести «кампанию отчетности партии перед рабочим классом», для чего были созваны общие собрания рабочих на предприятиях[633]. На заседании коллегии Истпарта в конце 1923 года, на котором присутствовали лица, проводившие работу на низовом уровне, отмечалось, что сбор материалов о местных партийных организациях имеет целью не только дать материал для историков, но и «обрисовать физиономию организации»[634].

Со смертью Ленина в январе 1924 года партия приняла определенно ленинский облик, продолжив традиции «Что делать?» [White 2001: 178–179]. С начала 1924 года партия все больше ставилась в зависимость от Ленина-человека и ленинской идеологии, расширив начавшийся ранее культ вождя[635]. В марте Истпарт разработал план работы, который переосмысливал все революционное движение с точки зрения теоретического и практического вклада Ленина. Этот план охватывал прозорливый анализ Лениным важнейших вопросов дореволюционной России: проблемы захвата власти, природы империализма, учения о государстве, аграрного и национального вопросов. В плане также предлагалось рассмотреть Ленина в связи с централистской схемой партии профессиональных революционеров, собиранием партии и ее расколом, кризисом Второго Интернационала и рождением Третьего[636]. Недавно созданный Институт Ленина и Институт Маркса и Энгельса активно обсуждались на XIII съезде партии в 1924 году [Тринадцатый съезд… 1924: 560–573]. Неустанное издание Институтом Ленина его работ обеспечило большевистской партии идеологическую целостность. Творчество Ленина было, по выражению Каменева, «богатством, которым располагает партия» [Ленинский сборник, 2: 3][637].

Рис. 12. Демонстрация в Петрограде, посвященная 25-й годовщине создания РКП(б), 1923 год (предоставлено РГАКФД в Красногорске)

Работа Истпарта на местах активизировалась и стала более целенаправленной в период празднования юбилея 1905 года. Московское бюро в конце 1924 года предложило местным бюро активизировать сбор материалов по истории партии и назначить для этого уполномоченных, особенно на уровне предприятий, или задействовать их там, где они уже работали[638]. В ноябре 1925 года при новом секретаре Оренбургское бюро заявило о своем намерении в связи с юбилеем 1905 года переделать всю работу от начала до конца[639]. Даже практически бездействующее Уральское бюро Истпарта, испытывавшее в 1925 году острую нехватку активных сотрудников и почти игнорируемое центральными партийными органами, сумело создать специальную комиссию по празднованию юбилея 1905 года и издать некоторое количество литературы[640].

Некоторые местные бюро изобретали свои способы участия в том, что одно из них назвало «построением целого». Ленинградское бюро привело в «систематический порядок» протоколы первого большевистского Петроградского комитета за 1917 год, составило сборники биографий погибших партийных работников, а также сборники воспоминаний о «рабочих настроениях, переживаниях и борьбе» и о Ленине в 1905 году[641]. Аналогичным образом Оренбургское бюро, бездействовавшее до юбилея 1905 года, потратило львиную долю своих усилий и средств на приведение в порядок партийного архива. Его работники пронумеровали все дела всех отделов губернского комитета партии, уездных и волостных организаций, классифицировали архивы по личным делам членов партии, протоколам партийных собраний, съездов, конференций и т. п. Руководитель бюро Марковский рассказал о планах бюро на будущее, не оставив сомнений в том, что изучение роли партии в 1905 году – всего лишь часть более широкого процесса переосмысления роли партии в революционной истории России. По его словам, бюро готовилось изучать рост и развитие местной партийной организации, ее взаимоотношения с другими социальными группами, в том числе с другими партиями, возникновение «классового самосознания и его идейной формулировки», действия партий во время войны и вплоть до Февральской революции, а также вклад местной партийной организации в Октябрьскую революцию. Марковский подчеркивал необходимость обращаться к разным источникам, чтобы иметь возможность сопоставить различные точки зрения, но при успешном применении его подход мог бы породить только одну картину – последовательной организации большевистской партии как единственного системообразующего элемента революционного прошлого[642]. Ярославский Истпарт разложил все материалы по истории Ярославской партийной организации по отдельным папкам в хронологическом порядке, составил описи содержания и даже выставил документы в витринах, «чтобы члены партии, интересующиеся историей Ярославской организации, могли в краткий срок с ними ознакомиться и иметь представление что имеется и чего недостает»[643]. Оренбургское бюро заявило о начале работы над сценарием кинематографического фильма о 1905 годе и обратилось в Зрелищную подкомиссию Юбилейной комиссии с просьбой прислать указания по организации выставок, предоставить гранты для их финансирования, а также отправить объекты для экспонирования (по возможности на безвозмездной основе)[644].

Такая активность на местах лишь подтверждала идею о том, что подлинную историю Октября и партии нужно искать на местном уровне, – это убеждение стало особенно популярным после недавних разборок среди партийных лидеров по поводу их личной роли в Октябре. Выявляя «прозрачно скрытые… серьезные политические намерения» в работах Троцкого, Лебедь критиковал воспоминания, которые «являются весьма переработанными давностью времени в сознании авторов более в желательном им направлении, чем в направлении действительности» [За ленинизм 1925: 45]. Очевидно, что тщеславие и политические амбиции самовлюбленных лидеров нужно было уравновесить неприукрашенными воспоминаниями простых участников Октября. Такие воспоминания собирались массово и в управляемой обстановке, что помогало смягчить их субъективные тенденции. При подготовке к обоим юбилеям во главу угла был поставлен принцип «интереса общественности». Возникла сеть «групп содействия Истпарту», «кружков Истпарта» и «уполномоченных»: они должны были включать в себя в основном членов партии, хотя в процессе работы им разрешалось привлекать и беспартийных. Истпарт и партийные власти четко определили для этих групп задачу воссоздания хода развития революций 1905 и 1917 годов, в частности, выявления «роли и участия в них местных партийных организаций»[645]. Они должны были собирать воспоминания, коллективно анализировать их и тем самым превращать мемуарный материал в «доброкачественный источник» для исследователей. В финансировании и поддержке они опирались на местные бюро Истпарта[646]. Группам также поручалось составить списки партийных работников в том или ином регионе и изучить материалы, касающиеся партийных организаций в нем[647]. В одном отчете отмечался «определенный перелом» в привлечении к работе в Истпарте партийных товарищей с помощью групп такого рода[648].

Местные бюро подхватили призыв. Ярославский Истпарт заверил уездные и районные комитеты партии в важности проводимой работы и подчеркнул, что партийные кружки в клубах и ячейках, а также школы политграмоты должны подключиться к изучению истории партии и добиться того, чтобы все участвующие «ясно понимали и сознавали всю важность изучения прошлого опыта революционной борьбы в интересах настоящего»[649]. Достичь этого, по мнению бюро, можно было, разъясняя при каждом удобном случае значение этой работы, собирая все необходимые исторические документы и организуя выставки, музеи и библиотеки. Кроме того, следовало назначить специальных представителей для организации ячеек по оказанию помощи в работе Истпарта и создать кружки по изучению «истории революционного движения и истории РКП(б)»[650].

В это время вечера воспоминаний, на которых собирались участники или современники определенных события для их обсуждения, стали важнейшими площадками для артикуляции памяти[651]. «Проведенные вечера воспоминаний считаем весьма удачными, – отмечал Истпарт Украины, – ибо целые заводы принимали участие в их организации»[652]. Казанское бюро отмечало, что ярким моментом его деятельности на первых порах была организация вечеров воспоминаний, которые «невольно» заставляли даже чрезвычайно замкнутых людей «рассказывать свои истории»[653]. Но не везде вечера воспоминаний проходили успешно. Так, например, руководитель Самарского бюро жаловался, что они были организованы очень плохо и давали мало материала[654].

Но усилия партии не сосредоточивались только на том, чтобы дать определение большевистской партии и большевизма – эффективным оказалось описание также того, чем она не являлась. Проект Истпарта строился в первую очередь на создании партийных и классовых категорий, что предполагало противопоставление партии большевиков и рабочего класса (или, в более широком смысле, «трудящихся») с одной стороны и всеми другими политическими или классовыми группами – с другой. Терне, иностранный очевидец событий 1922 года в Советской России, осуждал насильственное, по его мнению, навязывание партийных категорий населению, подавляющее большинство которого не симпатизировало ни одной из партий. Он считал это кампанией по карикатурному высмеиванию запрещенных политических партий, далеко не пропорциональное их реальной угрозе:

Физическое подавление оппозиционных партий советским государством в первые месяцы после октября 1917 года привело к уничтожению организаций меньшевиков и эсеров внутри Советской России, хотя в краткосрочной перспективе они сохранялись как организационная угроза в некоторых регионах. Однако в течение 1920-х годов новый режим стремился установить жесткий контроль над меньшевистскими и эсеровскими версиями событий прошлого. Публикация за рубежом материалов о недавней истории, выходивших из-под пера членов иных партий, подстегивала усилия внутри Советской России. Политбюро партии создало ряд комиссий по изучению отдельных аспектов «преступной меньшевистской деятельности» до революции. В мае 1920 года для изучения «провокаторской роли меньшевиков в возбуждении стачек во время войны» была создана комиссия, в состав которой вошли партийные лидеры[655]. Суд над эсерами в 1922 году также стал частью процесса самоопределения[656]. Решения о публикации тех или иных работ эсеров или меньшевиков в Советской России принимались на высшем партийном уровне[657]. Вполне возможно, что «Социалистический вестник», издававшийся меньшевиками-интернационалистами в эмиграции, был обязательным чтением лидеров партии из-за критики Советской России. Однако минимальное распространение «Вестника» в стране – даже если допустить, что его передавали из рук в руки, – символизировало отсутствие организованной базы, с которой можно было бы бросить заметный идеологический вызов большевикам[658].

Таким образом, эти нападки были направлены не столько на существующие или предполагаемые меньшевистские или социалистическо-революционные организации, сколько на институциональную память меньшевиков и эсеров. Ведь именно в этой сфере большевистская партия постепенно обретала целостность. В результате «литературной дискуссии» меньшевизм тоже получил новое определение и за ним закрепился статус части более широкой «оппозиции», противостоящей неумолимому историческому развитию большевизма. «Далеко не все знают, – писал Каменев в 1924 году, – [но] 30-летняя история большевизма есть 30-летняя история его борьбы с меньшевизмом». Он противопоставлял это заявлению Троцкого в 1911 году, который назвал идею о том, что меньшевизм и большевизм пустили глубокие корни в пролетариате, «иллюзией». И как личный вызов Троцкому, добавил, что ленинизм выковывался не только в борьбе с меньшевизмом, но и «в постоянной систематической борьбе с троцкизмом», или, как он его называл, «маскировкой меньшевизма». Каменев считал своим «обязательным долгом» показать, что троцкизм появился в партии большевиков «не по отдельному данному вопросу, а… систематически в течение длинного ряда лет, на всех поворотах партийной истории» [Об «Уроках Октября» 1924: 6–7, 19, 7, 17].

В начале 1924 года Ольминский, тогда еще глава Истпарта, сообщил ЦК партии о своем решении «поставить на должную высоту изучение истории Р. К. П. и прежде всего – основных фактов борьбы большевизма с меньшевизмом»[659]. Через год Истпарт опубликовал сборник статей и писем 1903–1904 годов с целью изучения «сути борьбы большевизма с меньшевизмом (между II и III съездами партии)». Сборник представлял собой тщательно отобранные материалы, представлявшие дореволюционную политическую культуру России как определяемую последовательными и конкурирующими политическими партиями, и большевистской партией как определяющим элементом этой партийной культуры. В предисловии к сборнику Лядов разделил участников борьбы за власть в редакции «Искры» на «твердокаменных» и «мягкотелых». Если решительность Ленина порой изолировала его от партийного органа и ЦК – Лядов отмечал, что в Женеве в то время «литературных большевистских сил не было вовсе», – то его авторитет опирался на поддержку «большевиков-делегатов» II съезда и «большевистских организаций на местах» внутри России. Этот авторитет, намекал Лядов, старались подорвать «мелко-буржуазные (эс-эры) партии», а также «будущие меньшевики» и другие, кто «всегда переоценивал значение хорошо известной ему эмигрантщины». Еще сильнее ее подорвали, по мнению Лядова, менее решительные большевики в ЦК, которые пошли на компромисс с меньшевиками. Собравшись в Женеве, чтобы «действовать революционным путем», двадцать два большевика создали вместо ЦК Бюро комитетов большинства (БКБ) и использовали журнал «Вперед» в качестве «идейного центра большевизма». Таким образом, партия большевиков получила новое определение как группа лиц, чья легитимность измерялась не организационным большинством в старой РСДРП, а истинным революционным путем, который они выбрали. Свое предисловие Лядов закончил так:

В годы Гражданской войны большевики регулярно объединяли различных критиков своего режима, которые не имели ни теоретических, ни практических точек соприкосновения и негодовали, когда их ставили в один ряд. Однако в середине 1920-х эти критики оказались причислены к «оппозиции», имевшей свои собственные исторические корни, и стали соперниками большевистской партии со столь же старыми корнями. Тремин «оппозиция» стал обозначать всевозможные разногласия внутри партии в настоящем и прошлом: июльский пленум ЦК и Центральной контрольной комиссии (ЦКК) 1926 года констатировал «объединение троцкистов, “новой оппозиции” и шляпниковско-медведевского течения [членов рабочей оппозиции] в общий блок против партии»[660]. В октябре в редакционной статье «Правды» говорилось об «объединенной оппозиции», возглавившей нынешнее движение против большевистской партии:

В то же время Центральный комитет и Центральная контрольная комиссия Коммунистической партии Украины совместно одобрили позицию XIV съезда партии по вопросу об оппозиции:

Объединение целого ряда оппозиционных критиков в антипартийный блок вызвало глубокое возмущение «отколовшихся» большевиков. Троцкий решительно выступал против такого мышления, утверждая даже в эмиграции, что его критика исходит изнутри пролетарской партии, а не извне. В заявлении покаяния и верности, которое он вместе с Зиновьевым, Каменевым, Пятаковым, Сокольниковым и Евдокимовым составил в октябре 1926 года, признавая нарушения партийной дисциплины и отказываясь от будущей фракционной деятельности, Троцкий все же взял термин «оппозиция» в кавычки, даже когда призвал к роспуску всех группировок, собравшихся вокруг него[663]. В итоге термин «оппозиция» чаще стали заменять «троцкистской оппозицией» или просто «троцкизмом»[664].

Разумеется, это не отменяет того факта, что Троцкий, Зиновьев и Каменев выступали в то время с вполне реальной критикой. В 1926–1927 годах в результате своих политических убеждений и действий Зиновьев был выведен из состава Политбюро, Каменев убран с поста комиссара торговли, а Троцкий исключен из Центрального комитета партии. Однако многие большевики разделяли их озабоченность растущим бюрократизмом внутри партии, поддерживали критику внешнеполитических провалов нынешнего правительства и одобряли выступления за ускоренное плановое промышленное развитие СССР. Но на кону стояло нечто большее, чем отдельные действия оппозиционеров. Организованной большевистской партии должна была противостоять организованная «оппозиция». Зиновьев признал это, когда намекнул, что политическая борьба с Троцким в 1923–1924 годах, которую он развернул вместе с Каменевым и Сталиным, была частью борьбы за целостность партии. Им необходима была кампания против «троцкизма»: «…была борьба за власть. Все искусство состояло в том чтобы связать старые разногласия с новыми вопросами. Для этого и был выдвинут “троцкизм”»[665]. В письме к нескольким товарищам незадолго до своей ссылки в Алма-Ату в январе 1928 года Троцкий обвинил Зиновьева и других в использовании его статьи «Уроки Октября» в качестве «предлога» для создания «легенды насчет “троцкизма”». Это было особенно вопиющим преступлением против партии, писал он позже из ссылки в Турции, потому расстроило многих оппозиционеров, действительно в нее поверивших[666].

Более срочные приоритеты Истпарта не избавили его от хронических проблем с инфраструктурой и финансами. На протяжении всего 1925 года местные бюро продолжали жаловаться на недостаток материальных ресурсов, бедность архивных и печатных источников, беспорядочность источников, перегруженность местных сотрудников и бесцеремонное отношение Центрального комитета партии к работе Истпарта в целом[667]. Центральный Истпарт высказывал аналогичные претензии к состоянию исходных материалов на местах и неоднократно обращался к руководству Центрального архива с настоятельной просьбой (которая так и не была исполнена) проверить биографии руководителей местных архивов и вычистить политически неблагонадежных[668]. Столь важный юбилей требовал организационных усилий в масштабах всей страны, и работы одного Истпарта было бы недостаточно, как заметил Ольминский в 1924 году[669]. Партия выделила больше ресурсов местным бюро, но указала, что они должны пользоваться ими только для узко определенных задач, связанных с юбилеем 1905 года[670]. В результате юбилейная литература была выпущена поздно, часто после 1925 года, и получила свою долю критики. Истпарт раскритиковал лозунги к юбилею, предложенные Агитпропом. Использованные термины «массы» и «народ», по мнению Истпарта, были слишком расплывчатыми и непонятными, и, хотя Ленин упоминался в некоторых лозунгах, «куда же девалась его партия?»[671]

Упор на роль большевистской партии в истории революции не вызывал у местных бюро Истпарта никаких идеологических сомнений. Слишком малочисленное Ленинградское бюро Истпарта, состоявшее из сотрудников, партийный стаж большинства из которых восходил к 1903 году и ранее, в середине 1925 года определило своей основной задачей дать как можно более полную картину «развития большевизма в Ленинграде» и осветить работу партийных районов. Но эта задача не могла быть решена, жаловалось руководство бюро, пока не будет завершена сложная подготовительная работа по поиску и изучению всех необходимых архивных материалов, а также по исследованию отдельных периодов существования партии[672].

Просматривая хронику событий с января 1905-го по март 1906 года, опубликованную в 1926 году, проницательный читатель мог бы удивиться, не обнаружив упоминаний участия в этих событиях какой-либо партии или встретив упоминание о той или иной конференции или съезде социал-демократической партии – событиях, весьма далеких от деятельности рабочих. Это была хроника рабоче-крестьянской революции. Отличие меньшевиков от большевиков заключалось в уроке, который они извлекли из неудачи 1905 года: первые советовали рабочему классу, как говорилось во введении, «забыть революционные мечты и поддержать конституцию», вторые же сделали вывод, «достойный пролетарской партии»: поражение 1905 года не означает поражения революции в целом [Мороховец 1926: 11].

В начале 1924 года центральный Истпарт похвалил себя за материалы, появившиеся в его журнале по ранней истории партии, и особенно за большой объем материалов о Ленине, но также добавил, что на местах было сделано гораздо меньше[673]. Местные бюро были вынуждены опираться на небольшой объем личных воспоминаний или сохранившихся опубликованных источников и не обладали долгой институциональной памятью, которую могло бы обеспечить постоянное присутствие партии в их регионах. В результате связность изложения революционной истории региона достигалась таким образом, который центр, а нередко и их собственные местные лидеры, считали неприемлемым. Рецензируя хроники революционных событий, подготовленные несколькими бюро в середине 1920-х годов, центральный Истпарт забраковал многие из них из-за того, что они не использовали «партийный материал» и слишком сильно полагались на источники, исходящие от «враждебных органов». Эти факторы, как отмечалось в отзыве, привели к появлению хроник «не революции, а контрреволюции», в которых роль партии была «искажена» или плохо объяснялась[674].

Более того, официальные обзоры как опубликованных, так и черновых работ ставили под сомнение саму способность индивидуальных воспоминаний, которые занимали столь заметное место в местных исследованиях 1905 года, уловить (не говоря уже о том, чтобы передать) ощущение организационной целостности или революционного движения как такового. Секретарь издательства «Долой неграмотность» попросил Истпарт отредактировать рукопись брошюры по истории партии, написанной для крестьян. Брошюра подверглась критике за то, что в ней был «упущен ряд моментов» в истории партии. Также указывалось, что в ней «совершенно не освещено» существование некоторых разногласий между большевиками и меньшевиками на II съезде РСДРП в 1903 году, «недостаточно очерчено различие двух тактик» в социал-демократической партии в 1905 году и ничего не сказано о борьбе с «отзовизмом, ультиматизмом и примиренчеством» в годы реакции с 1907 по 1912 год. Наконец, в ней не был освещен «троцкизм в 1905 году»[675], что было уже идеологическим обвинением.

Аналогичным образом другая работа, посвященная роли Ленина в революционном движении, была раскритикована за использование термина «движение Р. С.-Д. Р. П. большевиков», за датировку начала меньшевизма 1896–1897 годами, за использование «неправильного» термина «рабоче-крестьянское движение» и за отсутствие упоминания о большевистской прессе. Показательной была критика о том, что большевистское движение, изображенное в работе схематично, «принимает уклоны, совершенно несоответствующие уклонам линии рабочего движения», и «неясно, каким событиям приурочивает автор “основные моменты революционного движения”: к съездам или к подъемам этого движения»[676]. Другой рецензент отметил, что сборник воспоминаний о тульских рабочих удачно передал «осознание классовой противоположности» того времени, а также то, как тульские рабочие «из класса в себе делаются постепенно классом для себя». Тем не менее работа отличалась «слишком индивидуалистическим и автобиографическим подходом», примером чему служили воспоминания, в которых автор описывает свое участие в «подпольном кружке» до 1905 года, но не дает никакой информации о самом кружке или влиянии его пропаганды на тульских рабочих в целом[677]. Рецензия на рукопись о событиях 1905 года на одном из уральских заводов была еще более резкой: автор полностью игнорировал «рост большевистской организации среди рабочих и ее руководящей, организующей роли». В работе, добавлял рецензент, все движение было представлено как «развертывающаяся стихия»[678]. Хотя отдельные социал-демократы фигурировали в событиях на другом уральском заводе в 1905 году, говорилось в третьей рецензии, признаков «организации как таковой» в ней не было показано[679].

И действительно, работа о революционных событиях 1905 года на Урале, подготовленная Башкирским Истпартом, выражала идеологические проблемы, с которыми столкнулись ее составители в 1925 году. Первая треть работы была посвящена рабочему движению 1905 года на заводах и в городах Южного Урала, в котором социалисты-революционеры или социал-демократы принимали минимальное партийное участие. Следующий раздел о большевистских партийных организациях в Златоусте как будто отдалял местную большевистскую организацию от рабочего движения, которым она должна была руководить. Кроме того, горстка воспоминаний, представленных в этом разделе, создавала впечатление разрозненной и простейшей партийной организации, с небольшим числом вовлеченных в нее людей, спонтанными собраниями, на которых часто присутствовали эсеры и меньшевики, периодами бездействия и деятельностью, регулярно срываемой царскими репрессиями или одинокими провокаторами. Ганя Хрущева, лидер крошечной Златоустовской большевистской организации с 1906 года до ее ссылки в 1913 году, описывалась как «коренастая, хорошо сложенная фигура – она и сейчас производит впечатление чего-то твердокаменного», и этот образ вполне мог быть идеализированным образом будущего большевика, но вряд ли передавал ощущение энергичного, слаженного, повсеместного партийного движения, как того хотел центр [Уфа 1925: ИЗ][680]. Одновременно такие работы могли подвергнуться критике именно за то, что в них не упоминается ключевая фигура в местном регионе. Так, в рецензии Уральского Истпарта на работу о деятельности завода в Златоусте в 1905 году отмечалось, что в ней не указаны значение и роль «главнейшего организатора рабочего движения в Златоусте» Андрея Степановича Тютева, «общепризнанного вождя» региона, и его матери, которая была активна на подпольном этапе рабочего движения[681]. Рецензент даже предложил переименовать Златоуст в Тютевск в их честь. Нерешенность вопроса о взаимоотношениях партии и революции, пожалуй, лучше всего отражена в стихотворении, открывающем упомянутый сборник и отводящем 1905 году роль главного исторического деятеля революционного движения:

По мнению Оренбургского бюро 1925 года, «беллетристические оттенки» воспоминаний подрывали фактический аспект материальных свидетельств 1905 года. Его сотрудники критиковали местную публикацию за то, что она представляет собой набор «воспоминаний», а не «повесть», и считали, что устранить подобные недостатки можно только с помощью правильного контекста[682]. Один из рецензентов потребовал от Истпарта снабдить эти черновики предисловием, чтобы читатель мог узнать, являются ли события, описанные в них, «плодом фантазии автора, или они происходили в действительности». В последнем случае, добавлял рецензент, читатель также должен знать, какие документы могут подтвердить истинность событий и достаточно ли они надежны[683]. В сборнике статей о событиях 1905 года на Урале читателю был предложен однозначный контекст:

Сомнения по поводу характера свидетельств сопровождали проект написания истории Октября с самого его начала. Озабоченность, выраженная в рецензиях на литературу о 1905 годе, не была новой – она была более остро сформулирована в контексте юбилея первой русской революции и раскола в партии. В августе 1924 года Дмитрий Сверчков, член юбилейной комиссии при ЦИК СССР, повторил призыв к написанию личных мемуаров, который напоминал самые первые повсеместные призывы Истпарта. Для того чтобы молодое поколение, которое только сейчас приходит к политической зрелости, писал он, имело хоть какое-то представление о революции 1905 года, необходимо записать любой опыт, от «старых деятелей революционного движения» до «старых работников» партии на заводах, фабриках, собраниях, забастовках, протестах, демонстрациях, в партийных организациях, кружках и т. д. Только тогда память будет спасена от «невозвратной потери»[684]. Отметив воззвание Сверчкова, Покровский, однако, через месяц написал, что мы не можем просто «кустарным образом припоминать “что было”». Покровский соглашался с тем, что полная картина событий 1905 года крайне необходима, добавляя, что в настоящий момент она выглядит как «куча случайностей».

Но «знать историю событий, – добавлял он, – значит знать их причины и следствия, их связь между собою», а этого нельзя достичь простым накоплением информации. Покровский предостерегал от «фетишизма документа», поскольку «революционных архивов по сути дела быть не могло», даже несмотря на то, что мемуары С. Ю. Витте (в 1905 году – Председателя Комитета министров Российской империи), подобно полицейским или жандармским архивам, приподняли «уголок завесы» над событиями Первой русской революции. Необходимо было найти и отсортировать материал, «в котором отразилось наше собственное прошлое, прошлое нашего вчерашнего дня». Говоря о неизбежном обращении к воспоминаниям, Покровский перечислил основные опасения по поводу характера такого рода свидетельств:

Прошлое, полагал Покровский, не просто восстанавливается из источников – его смысл должен быть раскрыт. Решающее значение здесь имело, конечно, то, что именно этот смысл раскрывало. Предыдущие сборники о 1905 годе, утверждал Покровский, были собраны из материала, который «устарел на двадцать лет, и писались они не-революционерами, уже вполне готовыми превратиться в контрреволюционеров». Новый многотомный сборник, посвященный 1905 году, был собран им из более свежих архивных материалов «в большевистском, подлинно-революционном освещении». Но даже в этом сборнике, отмечал он, «целый важный отдел, “классы и партии”», который должен был быть представлен в каждом томе, рассматривался отдельно в последнем, четвертом томе [Покровский 1925, 1: v-vii][686].

Поэзия субъективных воспоминаний считалась несовместимой с правдой, которой требует революционное движение. Эти настроения противоречили более раннему убеждению некоторых руководителей Истпарта, вдохновившему широкое использование воспоминаний, – тому, что романтический, если не поэтический, аспект отдельных воспоминаний «старых подпольщиков» был в некотором роде более соблазнителен для передачи правды революционного опыта. Из-под перьев этих активистов, отмечал Истпарт в своем годовом отчете в апреле 1924 года, «воскресает в ярких картинах захватывающая революционная романтика, на которой еще долго будут воспитываться наши молодые поколения»[687]. Конечно, проект Истпарта в целом был в некотором роде исследованием границы между поэзией и правдой, на которое существенно повлияла «литературная дискуссия» тех лет. В своем отчете за апрель 1925 года центральный Истпарт отметил, что в работе местных бюро над историей 1905 года «ярко выявились различные уклоны», а именно «увлечение краеведением», эпохой популизма и различными юбилеями (Шевченко, декабристов, пугачевщины). Кроме того, слишком большое внимание уделялось истории меньшевистской фракции РСДРП в ущерб большевикам, включая даже публикацию статей об эсерах, составленных последними[688].

Анализируя опыт празднования юбилея 1905 года, большевистские лидеры не могли не думать о предстоящей десятой годовщине Октября. На заседании совета Истпарта в апреле 1926 года Покровский утверждал, что к важной годовщине нужно подойти гораздо более последовательно, чем к юбилею 1905 года. Чтобы избежать промедлений и низкого качества выпущенной литературы, необходимо было наделить совет реальными организационными полномочиями и финансовыми возможностями. Мицкевич отметил отсутствие кинофильмов, плакатов и спектаклей, которые до этого предлагались октябрьской юбилейной комиссией. Многие участники совещания особо критиковали склонность «Пролетарской революции» к публикации воспоминаний и призвали журнал начать выпускать вместо них статьи «научно-исследовательского характера»[689]. Сергей Гусев был более осмотрителен, осуждая в «Правде» в феврале 1927 года прежде всего затраты на издание такого количества материалов, которые обречены пылиться на полках. Он с сомнением относился к изначальному плану Истпарта выпустить к десятилетнему юбилею в три раза больше литературы, чем было выпущено к предыдущему. Однако гораздо большее беспокойство вызывал не масштаб изданий, а их характер. Несмотря на призывы Отдела печати ЦК, обращенные к издателям, сообщить о том, какую литературу планируется выпустить к юбилею, мало кто это сделал. Более того, появлялись произведения, которых не было ни в одном из планов государственных или партийных организаций, участвующих в проведении юбилея[690].

В Истпарте опасения Гусева поддержала Мария Эссен. По ее мнению, «бумажная стихия», готовящаяся к десятилетнему юбилею, лишь усиливала отсутствие индивидуальной ответственности за повествования об Октябре: «Чем богаче организация, тем независимее он держится, тем шире ее планы, тем необдуманнее ее порывы». К десятой годовщине Октября каждому читателю нужно было предоставить «одну общую книгу, где будет рассказана история великих боев и достижений», а не 40–50 изданий, которые планировались на отдельную тему. Замечания Эссен о том, как не должна выглядеть эта одна общая книга, показывали, насколько далеко зашел процесс институционализации Октября с момента первых попыток драматизации и сакрализации октябрьского нарратива. Для почитания «погибших героев» революции, по словам Эссен, уже не нужно было публиковать «длинные скучные сборники… которые почти никто не читает, которые никто не покупает». Хроника местных революционных событий, которая считалась незаменимой для проекта, также оказалась неудовлетворительной, так как была составлена «по материалам газет враждебных нам, где роль партии замалчивается и зачастую искажается. В этих хрониках не отражена ни классовая, ни партийная борьба». Местные бюро нуждались в подробных инструкциях, которыми они могли бы руководствоваться при составлении хроники событий; в отсутствие их не следовало выпускать «итоговые сборники», а предоставить центру делать общие выводы на основе собранных материалов[691].

Некоторые из этих опасений были вызваны осознанием того, что Комиссия по организации и проведению празднования десятилетия Октябрьской революции появилась довольно поздно – она была создана при Центральном исполнительном комитете СССР только в конце 1925 года. В создании комиссии участвовали Иосиф Сталин и Вячеслав Молотов, консультируясь с Канатчиковым из Истпарта; вообще ведущие партийные функционеры значительно превосходили по численности делегатов от Истпарта (даже если считать Троцкого, Каменева и Зиновьева), по крайней мере, некоторое время. Преобладание высокопоставленных партийных работников, вероятно, свидетельствовало о том, что партия придавала этой кампании большее значение, чем всем предыдущим, хотя сеть Истпарта по-прежнему получала значительную часть средств, выделяемых комиссией на подготовку необходимых работ[692]. К середине 1926 года председательство в комиссии уже перешло от Бухарина к Калинину. И только к ноябрю 1926 года комиссия окончательно определила составы различных подкомиссий, необходимых для ее работы, и направила в ЦИК союзных республик распоряжения о формировании на местах своих комиссий по организации юбилейных торжеств[693].

В докладе Секретариату ЦК партии Савельев выразил обеспокоенность тем, что руководство и контроль за издательской деятельностью в связи с юбилеем остается «не вполне обеспеченным». Он также отметил, что самостоятельные начинания центральных и местных издательств, общественных организаций и вузов оказались «недостаточно выясненными» и не находятся под чьим-либо контролем. И если работа центра в целом соответствовала стандарту юбилея, то работы на местах содержали значительные отклонения от рекомендаций[694].

Однако в бюллетене юбилейной комиссии приоритеты были определены вполне четко. Была объявлена грандиозная выставка, призванная «осветить значение руководящего пролетарского авангарда – ВКП, ее крупнейших вождей и особенно В. И. Ленина <…> Массы и партия должны быть представлены в процессе непрерывной борьбы, в обстановке острых классовых столкновений»[695]. Руководители Истпарта со своей стороны пытались донести эту явно партийную направленность бюро на местах. В ряде указаний по работе с материалами по истории Октября Истпарт связывал способность человека понять процесс или событие с его положением по «ту или другую сторону борющихся классов». Главной задачей Истпарта был не только сбор фактов и их критическая оценка, но и «широкие научные обобщения, связывающие революционное прошлое с революционными задачами настоящего». При исследовании истории Октября Истпарт должен был не только добиться «наибольшей последовательности» в критической оценке материалов, связать изучаемые события в регионе с ходом событий во всей стране, но и особенно тщательно работать над «хронологией событий данного района», которая должна была послужить «канвой для всех будущих научных работ в области истории партии послеоктябрьского периода и Октябрьской революции вообще»[696]. Работа по «истории ВКП(б) и революции, начиная с <18>70-х годов», отмечалось в директиве Истпарта местным организациям, должна была сосредоточиться на

В идеале юбилейные торжества должны были затронуть все стороны повседневной жизни[698]. Поток меморандумов и инструкций из центрального Истпарта на места подкреплял эту цель и одновременно пытался устранить фактические или потенциальные нарушения со стороны местных бюро. В мае 1926 года Е. Штейнман направил Канатчикову записку, в которой указывал, что в связи с подготовкой к десятой годовщине Октября на местах встал вопрос о том, как писать историю Октября и Гражданской войны, «что можно писать, что нельзя писать, что нельзя печатать». Ранее Штейнман присутствовал на всеукраинском собрании работников Истпарта, которые не могли решить, как и кто должен писать историю «нашей борьбы на Украйне с враждебными группировками, боротьбистами [членами небольшевистской Украинской коммунистической партии, созданной в 1919 году] и другими», поскольку некоторые бывшие боротьбисты стали теперь членами партии[699]. Отвечая на вопросы Белорусского бюро Истпарта о том, какие документы можно и нельзя публиковать об Октябре, заместитель директора Центрального Истпарта Ф. Н. Самойлов подчеркнул, что к юбилею должна быть создана история Октябрьской революции, которая будет «целиком и полностью соответствовать ее исторической действительности». Материалы же, описывающие «борьбу нашей партии с другими партиями, или группировками», занимают достойное место в этой истории. К работам лиц, ранее боровшихся против партии, но теперь искупивших свои грехи и работающих на нее, нужно было относиться очень осторожно: их следовало рассматривать и обсуждать с Секретариатом ЦК КП Белоруссии[700]. Юбилейная литература, как говорилось в секретном меморандуме Самойлова в начале 1927 года, создавалась «для выявления нашего понимания исторической действительности». Для местной же литературы, которая «не носит четко-большевистского характера и составлена политические не совсем грамотно», требовались соответствующие комментарии[701]. В апреле бюро Брянского Истпарта подверглось резкой критике за намерение привлечь беспартийных для изучения местного революционного движения. Такие группы, указывал Самойлов, особенно в бывших меньшевистских районах или «кулацких волостях» могли «выродиться в политически враждебные нам ячейки»[702].

Тем не менее юбилейная комиссия предпочитала избежать «склок и сведения личных счетов» на местном уровне[703]. Местные Истпарты часто просили центральное бюро принять решение о публикации отдельных рукописей, написанных бывшими противниками советской власти. В прошлом Истпарт действительно проводил политическую проверку таких авторов и нередко отклонял предложенные ими работы[704]. Конечно же, центральный Истпарт не хотел, чтобы местные истории Октября были карикатурны. Группы содействия, столь важные для десятого юбилея революции, хотя и состояли из проверенных коммунистов, критиковались центром за то, что им недоставало смелости «сознаться в [прошлых] ошибках и в результате в прошлом все и вся были большевиками и непонятно, с кем же и почему боролись большевики»[705].

Беспокойство, проявившееся в потоке инструкций из центра в местные бюро Истпарта, было, несомненно, связано с масштабом планов празднования. Чтобы компенсировать неудачи юбилея Первой русской революции, десятая годовщина Октября должна была быть впечатляющей. Однако в начале сентября 1927 года в некоторых местных отчетах сообщалось, что подготовка к юбилею уже приобрела «старые шаблонные формы» предыдущих кампаний: ответственные комитеты и комиссии отличались «узкостью» состава или дублированием обязанностей, а их работа затруднялась отсутствием четких инструкций и общей неосведомленностью молодого поколения о знаковых событиях Октябрьских дней и их значении[706]. И действительно, «Правда» утверждала, что местные газеты не в состоянии предложить «систематическое освещение событий 1917 года»[707]. Невский утверждал, что прошлые празднования годовщины Октября бледнели на фоне зрелищ и других проектов массовой агитации последних месяцев 1920 года. Традиционные митинги превратились в бесплодные, безжизненные сборища, не вызывавшие дискуссий и оживления. Заумный язык сменил простую народную речь, такие щекотливые вопросы, как религия, избегались, а не решались на месте, а восхваление советских достижений заменило любую критику, несмотря на то что «критика есть дело революции» [Невский 1925: 14]. В инструкции по организации таких праздников критиковалась «пустая церемония» организационных заседаний и других подобных собраний. Красная скатерть на столе, лозунги, портреты и бюсты вождей, исполнение «Интернационала» в начале собрания – все это лишало присутствующих активного чувства сопричастности и соучастия [Данилевский 1927: 5–8][708]. По словам Сергея Третьякова, поэта и драматурга, связанного с радикальным художественным движением ЛЕФ, десятая годовщина Октября должна стать «невиданной еще встряской эмоций, по возможности всех слоев населения»[709].

И действительно, Невский, казалось, ратовал за то, чтобы юбилейные торжества в середине 1920-х годов были более масштабными, пробуждали самостоятельную активность масс и напоминали о массовых постановках и зрелищах 1920 года. Театрально-музыкальной секции Агитационно-зрелищной подкомиссии Оргкомитета было поручено разработать для предстоящей годовщины сценарии массовых праздников под открытым небом[710]. Это привело к стремлению повторить успех «Штурма Зимнего дворца» ноября 1920 года, организовав семь лет спустя массовые зрелища на Неве и в Петропавловской крепости[711]. Аналогичный порыв привел к заказу советскими кинематографическими организациями целого ряда фильмов об Октябре[712]. Коллективные формы, такие как демонстрации, массовые инсценировки, массовые гулянья, клубные вечера и агитпроцессии, как указывала «Правда», позволят избежать «старых шаблонных форм» и помогут массам «разработать и усвоить смысл и значение Октября и послеоктябрьского пути»[713].

В то же время Невский критиковал ранние массовые зрелища за их зачастую «поверхностную обработку темы» и считал, что музеи и выставки, сопровождавшие эти торжества, в прошлом были плохо систематизированы и не имели адекватных устных или письменных пояснений к экспонатам [Невский 1925: 42, 88–89]. Грандиозные планы организовать не менее десяти юбилейных выставок в Ленинграде, включая выставку «командных высот» экономики, выставку советской прессы и новые разделы для Музея революции, предположительно должны были попытаться избежать этих ошибок[714]. Николай Подвойский недвусмысленно высказался о цели празднования десятилетнего юбилея:

Очевидно, что, несмотря на огромное количество проблем, которые подстерегали большевиков на каждом шагу в первой половине 1920-х годов, идеологи партии считали, что хорошо рассказанная история Октябрьской революции – это важный шаг на пути к новому советскому обществу Однако среди большевиков все еще существовали серьезные разногласия по поводу того, что именно представляет собой хорошо рассказанная история. Несмотря на опасения Покровского о несовместимости «правды» и «поэзии», десятый юбилей Октября выявил тенденцию к поэтическому изложению революции и ознаменовал возвращение к более эстетизированному образу Октября, характерному для времен Гражданской войны.

Амбициозный размах празднования десятой годовщины революции привел к созданию одних из самых выразительных рассказов об Октябре, с которыми могут посоперничать только ранние массовые зрелища. Впервые с 1920 года коммунистические власти направили значительные рабочие, финансовые и временные ресурсы на очерчивание контуров октябрьского повествования. Это была, пожалуй, лучшая попытка рассказать общедоступную историю Октября и партии, и она значительно продвинула построение этого нарратива. Еще никогда столько людей не делились своими воспоминаниями об Октябрьской революции. Чиновники, активисты и художники с одобрения партийной верхушки взяли на себя обязательство рассказать понятную и связную историю революции. Но их работы тоже не принимались автоматически властями, которые с трудом контролировали ситуацию и постоянно беспокоились о том, как эти истории влияют на население. Особенно это касалось такого мощного, но непривычного вида искусства, как кино, которое государство совсем недавно начало целенаправленно использовать в связи с двумя последними юбилеями революции. Десятая годовщина представляет собой прекрасный пример демонстрации возможностей и выстраивания ограничений в повествовании истории Октября.

Десятый юбилей был призван выставить достижения Советского Союза на всеобщее обозрение как внутри страны, так и за рубежом – на своеобразной Всемирной выставке социализма, на которую приглашались высокопоставленные лица из-за границы[715]. Октябрьская революция была главным экспонатом на этой ярмарке, и во время юбилея была представлена наиболее последовательная ее история.

Структура и организация декораций, шествий и торжеств в Москве и Ленинграде должны были передать внутреннюю гармонию истории революции и ее действующих лиц. В основу планов оформления Москвы к юбилею был положен «принцип максимального единства украшения всего города». Все центральные точки должны были быть оформлены в соответствии с «одной общей идеей праздника». Так, площадь перед бывшим особняком М. Ф. Кшесинской должна была символизировать переход от Российской империи к Гражданской войне; площадь Жертв Революции посвящалась памяти павших воинов; Нарвские ворота – Красной гвардии; а Московские ворота – Красной армии. Оформление памятника Ленину перед Финляндским вокзалом выражало «апофеоз Октября»[716]. Агитпропотдел ЦК рекомендовал на местах читать на рабочих и крестьянских собраниях лекции на тему «Октябрь, его подготовка и значение», «Итоги культурного строительства», «Октябрь и общие итоги за 10 лет» и т. д.[717] Агитпроп также подчеркивал необходимость обсуждать в лекциях и в прессе «важнейшие исторические факты, имевшие место в период сентября – октября 1917 года, освещая также и местные революционные события»[718]. Репортеры хвастались размахом демонстраций в честь годовщины, отмечали «энтузиазм… единство и… солидарность рабочих масс», участвовавших в шествиях и митингах. В демонстрациях проявилась «революционная активность широчайших масс пролетариата и непролетарских трудящихся масс СССР», и это можно было наблюдать не только в крупных городах, но и в небольших поселках и деревнях[719]. В Ленинграде 800 000 человек прошли по улицам к площади Урицкого (Дворцовой) перед Зимним дворцом, демонстрируя «единодушие, сплоченность, бодрость и уверенность победившего пролетариата»[720]. Красная площадь в Москве в день праздника представляла собой образец «естественного порядка», где все были на своих местах. Шеренги солдат были, как писал один из зрителей, «подтверждением спокойствия и товарищеской близости». В этом параде он увидел отражение самой страны: «Это был СССР с орудиями производства в одной руке и оружием – в другой <…> страна веры и бескорыстия»[721].

Однако возникшие ранее разногласия в высших эшелонах партии грозили нарушить гармонию торжеств. «Кто нарушает единство ВКП(б), – предупреждал один из юбилейных лозунгов ЦК, – тот изменяет Октябрю»[722]. В преддверии торжеств кампания против оппозиции набирала обороты: большевистская пресса обличала ее за то, что она служит знаменем для «всех контрреволюционных сил» и исповедует меньшевистские и буржуазные взгляды на пролетарскую диктатуру[723]. В прессе регулярно появлялись заявления отдельных лиц и групп, подтверждающие их решение выйти из оппозиции, извинения за прошлую деятельность и утверждения о желании не допустить превращения оппозиции во вторую партию внутри партии[724].

Однако впервые, по-видимому, юбилейные торжества сопровождались контрдемонстрациями оппозиционеров. В 1929 году Троцкий вспоминал, как в день празднования десятой годовщины революции в Москве и Ленинграде прошли шествия оппозиционеров, которые несли плакаты, призывающие к единству партии. Автомобиль Троцкого обстреляли, из рук шествующих вырывали плакаты, а самих участников демонстрации избили, и сделали это не массы, как быстро заметил Троцкий, а «специальные дружины» [Троцкий 1991: 506–507]. Иностранные наблюдатели сообщали о заранее возросшей активности милиции и арестах оппозиционеров[725]. Тем не менее немецкий корреспондент, посетивший Москву в то время, вспоминал, что практически не видел оппозицию во время празднования [Scheffer 1972: 293]. Несмотря на сообщение в прессе о «незначительных попытках нескольких “вождей” оппозиции нарушить гармонию» официальных торжеств[726], «Правда» продолжала критиковать контрдемонстрации в последующие дни после юбилея. Газета сообщила, что оппозиционеры в Ленинграде активно пытались организовать свои демонстрации, открывали подпольные типографии, воровали шрифт из редакции газеты «Ленинградская правда» и призывали приводить жен и детей, чтобы создать иллюзию многочисленности. А когда оппозиционеры пытались обратиться к собравшимся рабочим, добавлялось в статье, те каждый раз их перекрикивали[727]. В другом номере приводились выдержки из сообщений зарубежной коммунистической прессы, осуждавшей эти демонстрации как «антипартийные», и из буржуазных газет, сообщавших об их провале[728].

Официальные отчеты и свидетельства очевидцев представляли демонстрации оппозиции фарсом, последним сумасбродным поступком небольшой группы видных деятелей, ослепленных тщеславием. Один из очевидцев отметил, что портреты партийных оппозиционеров в Москве висели не на домах рабочих, а в окнах собственных квартир лидеров оппозиции и разворачивались ими под «возмущенные крики» масс. В сцене, достойной «кинокоролей Чаплина и Ллойда», писал один автор, рабочий поднялся на крышу здания, на котором был вывешен красный транспарант с портретами Зиновьева и Троцкого, и попытался зацепить его проволокой с крючком. Находившиеся в квартире Зиновьев и Троцкий высунулись из окна и стали отмахиваться от крючка половой щеткой[729]. Другие рассказывали о том, как Троцкого во время публичного выступления заклеймили «предателем» и как «оппозиционеров», наблюдавших за официальными шествиями и маршами 7 ноября с балконов, забрасывали яблоками, сапогами и всем, что попадалось под руку. Такие рассказы неизменно включали цитаты криков из толпы: «После Октябрьской революции [Троцкий] был с нами, а теперь, посмотрите-ка, нашу партию “поправляет”!» Авторы замечали, что некоторые рабочие приветствовали тех, кто находился на балконах, но делали это только потому, что принимали их за высокопоставленных иностранцев. Показательна история «пожилого рабочего», который, внезапно узнав стоявших на балконе, опустил руку и повернулся к ним спиной[730]. Отзывы центральных и местных партийных организаций, возмущенные действиями оппозиционеров, хлынули на страницы «Правды»[731]. «Партия в целом, – сообщил ЦК партийным организациям 10 ноября, – ясно и решительно отмежевалась от оппозиции»[732]. Таким образом, власть попыталась превратить потенциальный конфликт с оппозицией в иллюстрацию единства партии и народа.

Тщательная подготовка и планирование помогли передать неизбежность революционной истории. «Путь демонстрирующих масс, – писал Подвойский, – должен представлять ряд картин, иллюстрирующих собой десять этапов революционного пути». Он дал подробные инструкции по организации колонн демонстрантов, разворачиванию красных флагов и звучанию барабанов, труб и колоколов в ключевые моменты. Флаги должны развеваться, а крики произноситься в унисон при слиянии двух колонн марширующих в заранее определенной точке шествия на пути к Красной площади. Маршрут шествия должен был проходить мимо «живых картин» – площадок с инсценировками и спектаклями, на которых разыгрывались эпохальные моменты: 1905 год – «генеральная репетиция Октябрьской революции»; 1914 год; 1917 год; Гражданская война. Последнюю платформу на центральной площади должны были занять официальные представители правительства, профсоюзов и партии, которые приветствовали бы демонстрантов. Подвойский предполагал, что демонстранты будут не просто проходить мимо этих платформ, а выказывать «организованную природу» масс. В свою очередь действия на платформах должны были вызвать у участников шествия «живой отклик», который преобразил бы их в «активную массу демонстрантов» [Подвойский, Орлинский 1927: 258–273]. Эти инструкции, казалось, предвещали возвращение к более ранним попыткам радикальных художников разрушить барьеры между наблюдателями и наблюдаемым и изменить концепцию зрителя в революционном обществе. «Зритель массового праздника» имел очень мало общего с более традиционными зрителями театра или цирка:

Другую мощную опору октябрьскому нарративу обеспечило повторное проведение торжеств в Ленинграде и Москве. Массовые зрелища вернулись в Ленинград, на этот раз в Петропавловскую крепость и на Неву, «твердыню самодержавия». Звуки «Марсельезы» и свет факелов вокруг крепости во время спектакля возвестили о Февральской революции. Октябрь был встречен подсветкой фабричных труб, виселиц, казематов крепости и одиночным выстрелом «Авроры». Гражданская война началась под звуки пулеметной стрельбы, воя сирен и заводских свистков. Смерть Ленина сопровождалась «траурной, заунывной симфонией сирен». Апофеоз спектакля наступил, когда плотный круг факельных огней вокруг Петропавловской крепости постепенно слился в «сплошное красное зарево», а с баржи на Неве взметнулся «величественный фонтан»: струя воды засверкала всеми цветами радуги и в небо взметнулись сотни фейерверков. В финальной сцене на фоне ленинградского ночного неба вырисовывались подсвеченные профили кораблей на Неве[733].

В дни, предшествующие 7 ноября, в «Правде» был опубликован «Календарь Октября», который выстраивал хронологию действий четко определенных сторонников и противников революции в столицах. Первая статья была посвящена дню 10 октября 1917 года, когда Ленин убедил ЦК внять его призыву к немедленному вооруженному восстанию (единственными несогласными были названы Зиновьев и Каменев) на фоне «нарастания во всей Европе всемирной социалистической революции»; в то же время в разных губерниях нарастали крестьянские восстания и забастовки рабочих. Последующие статьи календаря отражали растущую поддержку большевиков и их лозунгов со стороны Советов, крупных заводов и фабрик на фоне продолжающегося предательства линии партии со стороны Зиновьева и Каменева. Заметка, посвященная 25 октября 1917 года, отмечала почти единодушное одобрение Исполкомом Петроградского Совета решения о создании военно-революционного комитета, в то время как меньшевики и социалисты-революционеры твердили о «кризисе советской организации». В календаре были тщательно расписаны технические шаги большевиков по подготовке к восстанию в контексте нарастающих забастовок, крестьянских волнений, националистических движений и прогрессирующей мобилизации реакционеров против партии. Но пока большевики принимали свои дальновидные и хорошо продуманные решения, «контрреволюция» в лице меньшевиков и эсеров делала то же самое. Их группа «перешла в наступление» 24 октября 1917 года и почти вынудила революционеров действовать, когда Временное правительство в последний момент предприняло меры по подавлению подготовки к революции, недооценив волю рабочего класса к участию в ней. В ответ ВРК «перешел в решительное открытое наступление»[734].

Помимо этого, большевистская пресса определила литературную направленность октябрьского нарратива, составив список необходимых для ознакомления с ним книг. В него входили опубликованные труды Ленина за период с февраля по октябрь 1917 года, в частности те работы, которые отражали его решительную подготовку к восстанию в сентябре и октябре. Также читателям предлагалось обратить внимание на работы Ленина о внутреннем состоянии партии в этот период. Рекомендовались также труды об Октябре других ведущих деятелей партии – Сталина, Бухарина, Ольминского, Покровского, равно как и сборники документов и другие работы, дававшие «последовательную, день за день, хронику» революции. В рекомендуемых работах основные участники октябрьских событий рассматривались в следующем порядке: партия, рабочее движение и Советы, крестьянство, армия и флот. В список попало очень мало пробольшевистских мемуаров (заметным исключением стала книга Джона Рида), хотя были перечислены мемуары нескольких «белогвардейцев». Самым значительным в этом списке, пожалуй, было то, что в него было включено очень мало литературы, опубликованной до 1925 года, и совсем не было местных исследований начала 1920-х годов[735]. Более ранняя литература, по выражению «Известий», в основном попадала в область «беллетристики»[736].

Более пристальное внимание к октябрьским дням позволило получить воспоминания от людей в Москве и Петрограде, легшие в основу одних из самых ярких и романтизированных рассказов со времен первых изображений Октября. Эти воспоминания были лиричными и образными. Одна женщина вспоминала, как пылающий дом в Москве освещал соседнюю улицу «как гигантский прожектор»:

Разрушение чего-то хрупкого и недолговечного контрастировало с созидательным потенциалом «волны энергии» народа, высвобожденной Октябрем, «волны сознания, что они живы» и что начинается «новая эра». Автор подытоживала: «Надо в жизни гореть, чувствовать ее ритм, ее современность»[737].

Михаил Владимирский особо отметил «Октябрь в Москве»: восемь дней и ночей «упорной… вооруженной борьбы». Его воспоминания были посвящены роли московской организации большевистской партии, которая еще с февральских дней готовила революционную борьбу своей работой среди рабочих и солдатских масс, работой, которая сделала ее «фактически руководителем этих масс». Неуклонный рост влияния партии в Московском Совете, выборы в районные думы и другие организации привели к формированию ВРК в Москве и военному захвату, который начался 25 октября. Несмотря на признание важной подготовительной роли партии, он также отмечал, что каждый критический этап борьбы решался «восставшими рабочими», «революционными отрядами» и «революционными войсками»[738].

История московского Октября рассказывалась как часть более общей истории Октябрьской революции – но не как второстепенная по отношению к событиям в Петрограде. Московский Октябрь был порожден особыми революционными условиями, характерными для Москвы, а новости о событиях в Петрограде послужили толчком, но не вдохновением для революционеров в будущей столице. Один из членов московского ВРК вспоминал, насколько «скудны и отрывочны» были известия о событиях в Петрограде, в основном поступавшие к ним от местных меньшевиков и эсеров. «Попытка восстания в Ленинграде <sic>, – вспоминал он, – изображалась как юмористическая авантюра, лишенная сколько-нибудь твердой почвы». Даже сам Ленин, по слухам, «не верил в серьезность своей авантюры». На восьмой или девятый день восстания Московский ВРК узнал от посыльных из Петрограда, что власть там была взята без серьезных уличных боев, которые наблюдались в Москве. Эта новость воодушевила Московский ВРК бросить все свои силы на вооруженное восстание, несмотря на неуверенность в готовности города к революции как в рядах большевиков, так и среди видных меньшевиков и даже в военных кругах. Автор заметки противопоставлял неуверенность лидеров «здоровому инстинкту масс, [который] категорически требовал решительного и срочного завершения борьбы»[739]. А Покровский в своей статье даже, по-видимому, намекал, что московский опыт Октября был более глубоко прочувствован и, возможно, был более искренним, чем петроградский, именно из-за невзгод затяжной борьбы: «Массы здесь глубже втянулись в дело, и голос их звучал решительнее… Низы были тверды, верхушка чувствовала их давление и легко и быстро выпрямлялась»[740].

Военные и политические события, непосредственно предшествовавшие 25 октября, присутствовали во многих воспоминаниях и придавали им связность в рамках единого повествования. Павел Дыбенко расписал по дням подготовку Балтийского флота к грядущей революции, отметив, в частности, отказ «Авроры» подчиняться приказам Временного правительства; вместо этого «верный часовой остался на своем посту» [Дыбенко 1928: 161]. Подвойский снова и еще более подробно вспомнил военные приготовления, предшествовавшие штурму Зимнего дворца, описав планы ВРК по размещению различных батальонов и полков на стратегических позициях в городе в конце октября. При этом он постарался увязать эти действия с осознанием ЦК большевиков необходимости «подготовить массы к восстанию» после корниловского мятежа[741]. Его понимание большевизма этого периода выходило за строгие партийные рамки: в октябре «редкий солдат уже не был большевиком, разумеется, относясь с полной несознательностью к самому большевизму как учению, он просто был большевиком по настроению» [Подвойский 1927: 6]. Другие подчеркивали революционную дальновидность и целеустремленность Ленина – тем более похвальные, учитывая его долгие периоды отсутствия в Петрограде. Зиновьев и Каменев же, лишенные, по мнению этих авторов, подобных качеств, были обречены на совершение «фундаментальной ошибки» относительно немедленного восстания[742].

Как и в случае юбилейных торжеств 1920 года, выбор Зимнего дворца в качестве центрального объекта многих рассказов стал связующим элементом значительной риторической и символической силы. В «Известиях» воспоминания Подвойского о взятии дворца сопровождались фотографией его самого, Антонова-Овсеенко и Чудновского – тройки, руководившей операцией. Под ней был помещен кадр (из фильма С. Эйзенштейна «Октябрь», без указания авторства) с надписью «Штурм Зимнего дворца» и указанием времени штурма – полночь 25 октября 1917 года. Подвойский вспоминал о проблемах со связью и развертыванием войск, из-за которых решение тройки о штурме дворца в ночь на 25 октября было отложено до 6–7 часов утра следующего дня. Несмотря на революционные устремления войск, осаждавших дворец, лидеры решили проявить сдержанность и сперва потребовать сдачи дворца: «Революция стремилась всеми средствами избежать кровопролития». Неоднократные отказы министров вызвали нетерпение войск, и они «по собственной инициативе» стали выдвигаться к Дворцовой площади, ведя перестрелку с защитниками. Подвойский вспоминал хаос внутри Зимнего дворца: его защитники были обмануты своими лидерами, думая, что Керенский отправился за подкреплением. Когда раздались холостые выстрелы с «Авроры», женский батальон первым сдался в плен, что стало прелюдией к штурму. Хотя эта версия воспоминаний Подвойского в деталях не сильно отличалась от его мемуаров несколькими годами ранее, его живой и захватывающий рассказ о «штурме Зимнего» теперь опирался на десятилетие культурного осмысления Октября и включал в себя все элементы гармонии, неумолимости и драматизма, которые были отличительными признаками этого процесса. Это был подлинный сложившийся нарратив:

Учитывая помощь Подвойского в создании готовящегося к выходу фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь» (по некоторым данным, он даже сыграл в нем небольшую роль), неудивительно, что воспоминания Подвойского приобрели почти кинематографический оттенок[744]. Кино стало для организаторов юбилейных торжеств 1925 и 1927 гг. принципиально новой формой повествования, которая использовала действенный язык долговечных визуальных образов. Начиная еще с февральских дней революционеры изучали возможности этого нового вида искусства нести идеи в массы. Кинематографисты бросились снимать фильмы для нового режима, часто переделывая старые фильмы «в духе времени, вклеивая революционные надписи, лозунги, символические концовки» [Ханжонков 1937: 104][745]. После Октября военно-революционный комитет сразу же попытался взять кинематограф под контроль, разрешив съемки в Петрограде лишь нескольким ведущим режиссерам «в целях зафиксирования наиболее выдающихся моментов революции»[746]. В годы Гражданской войны регулярные постановления властей и городов еще больше ограничили доступ к съемкам[747]. Даже уполномоченным кинокомитетам приходилось выпрашивать разрешения на проход в здания и на собрания; операторов иногда задерживали за несанкционированную съемку во время парадов и праздников [Болтянский 1925: 35]. Большевистские власти понимали, что кинохроника призвана «вызывать [в населении] патриотические чувства и преданность “престолу и отечеству”», поэтому царизм снимал только «блестящие парады, победоносных генералов, встречи царственных особ» [Болтянский 1926: 8]. Им нужно было, чтобы их собственный режим освещался надлежащим образом.

Большевистские лидеры, безусловно, обсуждали потенциал кино, хотя Троцкий в 1923 году публично раскритиковал неспособность властей использовать формат, способный создать «неистощимый источник впечатлений и переживаний» и «врезывающийся в память»[748]. Однако именно в середине 1920-х годов начал активно применяться принцип монтажа, который открыл бесконечные стилистические возможности. В руках талантливых молодых кинематографистов Советского Союза эта техника придала искусству повествования духовность, к которой Риды, Подвойские и Антоновы-Овсеенко могли только стремиться даже в своих самых смелых поэтических полетах воображения. Подобно акту вспоминания, техника монтажа, которая в то время применялась во многих областях искусства, разрушала узы линейного повествования, собирая и противопоставляя фрагменты, чтобы создать то, что киновед Дэвид Бордуэлл называет «радикально новыми отношениями между частями целого» [Bordwell 1972: 10]. Подобно монтажу, воспоминания – это всегда нечто большее, чем сумма вспоминаемых событий. Эйзенштейн создал несомненную революционную правду, смонтировав вместе сцены, которые часто не совпадали в реальности. В то время его критиковали за то, что он придумывает исторические события в своих фильмах, на что он отвечал цитатой из Гете: «Противоположность правде во имя правдоподобия» [Эйзенштейн 1964–1971,1:127]. Он, как и небольшая группа режиссеров, снимавших фильмы к юбилейным торжествам 1905 и 1917 годов, стремился произвести «социально полезный эмоционально и психически заряжающий аудиторию эффект» [Там же: 117].

В рамках празднования важных юбилеев советское государство привлекло на свою службу кинематографические таланты Бориса Барнета, Эйзенштейна, Всеволода Пудовкина и Эсфирь Шуб. К юбилею 1905 года были сняты фильмы «Мать» Пудовкина, а также «Стачка» и «Броненосец Потемкин» Эйзенштейна. К десятой годовщине Февральской революции Шуб выпустила «Падение династии Романовых». Фильмы «Москва в октябре» Барнета, «Конец Санкт-Петербурга» Пудовкина, «Великий путь» Шуб и, как хорошо известно, «Октябрь» Эйзенштейна и Григория Александрова были заказаны специально к десятилетию революции 1917 года[749]. В центре этих фильмов явно или неясно стоял именно Октябрь. Все они были рассказаны как части его истории. И все были мистическими артефактами широкого культурного процесса создания основополагающего события – и анализировать их нужно в рамках этого процесса[750].

Режиссеры, повествуя о революции, стремились передать связность, неумолимость и драматизм Октября, а эта задача, как явствует из первоначальных постановочных планов, требовала соответствующего размаха[751]. Через «Стачку», «Броненосца Потемкина» и «Октябрь» Эйзенштейн представил Октябрь как хронику неуклонно растущего осознания и целеустремленности рабочего движения, вооруженного восстания как единственного реального действия для растущего пролетарского сознания и конечной реализации этих возможностей в «штурме Зимнего». В экранизации романа Горького «Мать» и в «Конце Санкт-Петербурга» Пудовкин передал революционную одиссею через конфликт поколений в одной семье в 1905 году и через глубоко личный опыт крестьянина из Пензенской губернии, вынужденного приехать в Петербург в поисках работы и нашедшего вместо нее революцию. Благодаря тщательному противопоставлению кадров, подобранных из огромного количества оригинальных киноматериалов, в фильме «Падение династии Романовых» Шуб выступила с критикой царского режима с точки зрения новых коммунистических социальных и политических категорий.

В этих фильмах дореволюционная Россия представала поляризованной страной с четко определенными действующими лицами и отсутствием органических связей между правителями и подданными. Массы обращались к государству через его упрямых и зачастую жестоких агентов – не только полицейских, солдат и тюремщиков, но и железнодорожников, фабричных надзирателей и приказчиков. Сама структура фильма Шуб иллюстрирует эту пропасть – длинные сцены, в которых мы видим замкнутые касты образованного общества, противопоставляются кадрам с изображением столь же замкнутых каст угнетенных масс; на фоне кинохроники бесконечных парадов богато одетых офицеров и дворян России, Германии, Австрии и Англии выделяются кадры с бедно одетыми рабочими и крестьянами, снятыми за работой. В фильмах Эйзенштейна тучные офицеры возвышались над истощенными простолюдинами, а камера переходила от разряженных представителей правящих классов, наслаждающихся незаслуженным отдыхом, к рабочим в лохмотьях, занятым честным отдыхом или трудом. Как отмечает киновед Джеймс Гудвин, это был контраст «между нагой честностью рабочего класса и вычурной двуличностью класса доминирующего» [Goodwin 1993: 41][752]. Для Шуб эта пропасть существовала не только в России, но и во всем мире. В продолжительных батальных сценах личности солдат сложно определить – они стираются в этой тотальной расправе над трудящимися массами мира (также и сцены в «Октябре», в которых русские и немецкие солдаты братаются в окопах после Февральской революции, указывали на единодушие рабочих классов отдельных стран). Последствия войны демонстрировались интертитрами с подсчетом человеческих потерь, без указания национальности павших: «Убитых, раненых, искалеченных в мировой войне – 35 миллионов человек», «Лики войны», «Пленные», «Раненые», «Беженцы». Из последующих сцен становится ясно, что виновники этой бойни – царь и военные генералы. Фильм «Мать» иллюстрировал социальную пропасть между привилегированными классами и их жертвами через сцены в здании суда («На незыблемых устоях права и справедливости», как иронично гласит интертитр) и через снятые снизу кадры полицейского и конного солдата. Внутри здания суда сын обвиняется в подстрекательстве к мятежу при отсутствии каких-либо доказательств. Суд проходит без присяжных, на заседании судьи прихорашиваются, рисуют, смотрят на часы и в целом проявляют мало интереса к происходящему, равнодушные к судьбе человека на скамье подсудимых. Предсказуемый приговор – каторжные работы – сменяется кадром с бюстом Николая II. Вот она – царская власть, справедливость и честь на деле.

Но режиссеры не романтизировали отношения в низших слоях общества в царское время. Их фильмы были призваны подчеркнуть значение лишь революционного пути. В «Конце Санкт-Петербурга» рождение ребенка в бедной деревне – не повод для радости: его мать умирает при родах, его появление знаменует конец крестьянской семьи. Младенец – еще один голодный рот, который нужно кормить, и это побуждает отца бежать в город в поисках еды и работы. Молодой крестьянин и его мать приезжают в Петербург к родственнику (стандартный способ попасть из деревни в город), но встречают там лишь недоверие, враждебность и эгоизм: подозрительная и нищая жена родственника не угощает голодающих приезжих, в то время как ее собственная дочь ест. На слезы ребенка мать отвечает подзатыльником. В сценах насилия и пьянства в доме и трактире, которыми Пудовкин открывает «Мать», читается неумолимое осуждение невежества старых порядков. Именно в этом море разочарования и жестокости черпают поддержку коварные члены реакционных и антисемитских черносотенцев в трактире. Отметив едва сдерживаемую ярость жестокого, пьяного Власова-отца, они решают его «приманить», как сказано в интертитре, для срыва забастовки. Они покупают его за стакан водки и почти не замечают его смерти на службе. Именно убогие социальные условия, намекают фильмы, породили таких Власовых. Они же породили полицейских осведомителей и агентов, которые играют заметную роль в этих лентах (хотя они уступают в драматизме целому ряду полицейских агентов «Стачки», действующих под такими кличками, как «Мартышка», «Бульдог», «Лиса» и «Сова», и даже физически походящих на этих животных).

Каждый режиссер передавал связность и неумолимость революции через изображение развивающихся социальных отношений и настроений в массах. В фильме «Мать» невежество и жестокость отца-реакционера противопоставляются сознательности и нежности революционно настроенного сына. В ходе фильма мать проходит свой собственный революционный путь, сначала выдав полиции спрятанное сыном оружие в бессмысленной попытке спасти его, а затем искупив свою вину, передав ему в тюрьму секретное послание и присоединившись к массовому шествию с целью освободить заключенных. В «Стачке» освобожденные от огрубляющего воздействия изнурительного труда благодаря остановке завода рабочие изображены заботливыми родителями: в одной сцене отца, которому не нужно вставать рано на работу, будит маленькая дочь, и они вместе играют, в другой – рабочий вместе с женой неторопливо купает ребенка. Однако с наступлением голода и лишений затяжной забастовки эти сцены семейного блаженства сменяются кадрами ссор мужа и жены, гнева и разочарования друг в друге, а сцены солидарности рабочих – кадрами драк и азартных игр. Без освобождающей силы труда и революции, предупреждал Эйзенштейн, старые социальные отношения между рабочими восстановятся.

В «Конце Санкт-Петербурга» переплетаются революционные пути молодого крестьянина и жены его родственника. Сначала крестьянина отталкивают его собственные родственники, но затем он присоединяется к штрейкбрехерам. Его донос на лидера забастовки владельцам фабрики приносит ему обещание работы, и только арест родственника (не организатора стачки) заставляет его осознать свою «ошибку», после чего он нападает на владельцев фабрики и попадает в тюрьму В тюрьме его принуждают к военной службе, и именно в окопах происходит революционное крещение. В итоге после февраля 1917 года он переходит на сторону революции. В то же время его жена проходит свой собственный путь самопознания. В начале фильма она терпит радикальную деятельность мужа, в середине активно помогает ему бежать от полиции, и, наконец, приходит на помощь крестьянину, раненному в ночь штурма Зимнего дворца. Их пути сходятся в финальных сценах фильма: женщина обнимает раненого, предлагая ему и его товарищам-революционерам еду, которую пожалела в начале ленты. Показано, как революция пробуждает в массах чувства братства, щедрости и самоотверженности, необходимые для разрушения старых устоев.

Неумолимость революции, по мнению этих режиссеров, означала необратимость перемен, радикальный переворот в сердцах и умах тех, кто увидел свет. В рассматриваемых фильмах эти перемены иногда происходят постепенно, а иногда – в яркие моменты прозрения. При старом порядке полиция открывает огонь по недовольным массам – на Одесской лестнице в 1905 году в «Потемкине» и на Невском проспекте в июле 1917 года в «Октябре». При новом порядке братья отказываются стрелять в братьев, солдаты в «Конце Санкт-Петербурга» внезапно стреляют в своего офицера, а не в радикала, который обращается к ним с речью. Матросы в «Потемкине» переводят оружие с товарищей, ожидающих расстрела, на офицера, отдающего приказ; эскадра, посланная подавить восстание на броненосце, отказывается по нему стрелять [Goodwin 1993: 66]. Момент прозрения матросов показан через крупные планы отдельных членов расстрельной команды: в их глазах отражается весь ужас приказа стрелять по своим товарищам. И этот момент наступает после призыва матроса Вакуленчука: «Братья! В кого стреляешь?!» Эйзенштейн использовал довольно жесткие образы – кровавую расправу над рабочими в «Стачке», призраки мертвых матросов, висящих на реях «Потемкина», раненого ребенка на Одесской лестнице, которого топчут люди, спасающиеся от солдат, – чтобы передать порядки старого режима и подготовить зрителей к личным прозрениям своих героев[753].

В период между фильмами, снятыми к юбилею 1905 года, и фильмами, снятыми к октябрьскому юбилею, появился еще один центр «повествовательной связности» – партия и Ленин. В центре внимания в драме Пудовкина «Мать» – группа рабочих неопределенной революционной принадлежности. Революционная деятельность в фильме Эйзенштейна «Стачка», снятом в 1924 году, осуществлялась «забастовщиками», «активной группой» или «кружками». Их стачки спровоцированы внешним давлением («Приперли? Так надо бастовать!»), а не партийной агитацией. Кроме того, действия рабочих не согласованы. «Народ лучше не будет… бастовать!» – утверждал один из них через интертитр. В конце концов рабочие начинают забастовку, потому что один из них был ложно обвинен в воровстве и покончил с собой. Роль партии в этой забастовке в лучшем случае туманна: фильм открывается цитатой Ленина 1907 года, подчеркивающей, что организация – главное условие рабочей революции, а титры сообщают зрителям, что призывы к забастовке исходили от «подполья» и через листовки «Комитета Р. С. Д. Р. П. большевиков». В «Потемкине» революционные действия матросов – также результат внешнего давления: их загнали в угол безразличие офицеров и врача к их жалобам на червивое мясо. Два зачинщика, Матушенко и Вакуленчук (неопределенной политической принадлежности) помогают сформулировать и направить гнев моряков, хотя одного недовольного матроса также подталкивает к действию строка из молитвы «Отче наш» («Хлеб наш насущный даждь нам днесь»), выведенная на ободке одной из тарелок, которые он моет. Вакуленчук поднимает мятеж на борту броненосца, а возмущение его убийством («из-за ложки борща») во время мятежа становится отправной точкой конфликта на Одесской лестнице.

В фильмах, снятых к десятой годовщине Октября, партия большевиков уже гораздо более заметна. Шуб закончила свой фильм «Падение династии Романовых» до Октября, но последние кадры фильма смотрят в будущее: на них нестройная толпа на улицах Петрограда превращается в упорядоченные и организованные ряды благодаря призывам к действию со страниц «Правды» (данных через интертитры) [Roberts 1999: 56]. Радикальные действия в фильме Пудовкина «Конец Санкт-Петербурга» обозначены лишь однажды, как действия персонажа, презрительно названного «большевиком» армейским офицером. Однако этот момент – ключевой для построения революционного повествования, поскольку именно рабочий-большевик («Вас ждет восставший пролетариат!») убеждает войска, которые были введены для защиты Временного правительства, присоединиться к революции и открыть огонь по своему командиру. Ленин появляется в конце «Падения династии Романовых» Шуб, сначала обращаясь к массам, а затем в беседе с рабочим. Фильм «Великий путь» был полностью построен на «кинематографическом мифе о Ленине» [Ibid.: 59].

В эйзенштейновском «Октябре» партия большевиков и Ленин уже являются неотъемлемой частью повествования. В сцене на Финляндском вокзале камера неоднократно показывает транспарант с названием Петербургского комитета РСДРП(б). Впервые лидер партии явно фигурирует в сценарии и направляет действие. Чаще всего интертитры «Большевик!» или «Большевики!» (без, как отмечают ученые, кавычек, которые иногда иронично использовал Эйзенштейн) продвигали повествование в ключевых моментах: например, в сцене жестокого убийства большевика в Июльские дни, разграбленного здания «Петроградского комитета партии большевиков», обороны Петрограда от Корнилова и отказа казачьей «дикой дивизии» от наступления на город [Lagny et al. 1979: 154][754]. «Пролетариат, учись владеть винтовкой!» – гласила надпись на экране после поражения Корнилова. Начинающийся с июльских дней, фильм повествует об эффективной организации и направлении революционного процесса силами Петроградского комитета большевиков, VI съезда партии, Смольного, заседания ЦК большевиков 10 октября и ВРК. В то же время революционное повествование разворачивается в прямой зависимости от перемещений Ленина. В апреле он прибывает на Финляндский вокзал, встреченный бешеным восторгом ожидающих его войск и рабочих. «Ульянов» на одном интертитре уступает место «Ленину» на другом: так человек становится революционером.

Рис. 13. Революция начинается: В. И. Ленин на Финляндском вокзале (кадр из к/ф «Октябрь», реж. С. М. Эйзенштейн, 1927 год)

После июльских дней Ленин из подполья руководит VI съездом партии, который «взял курс на вооруженное восстание»; на заседании ЦК 10 октября добивается немедленного восстания; в решающий час 24 октября переодетым проникает в Смольный и провозглашает новое революционное государство на II съезде Советов. Накануне 25 октября Ленин берет на себя руководство восстанием, символично обводя карандашом на карте Зимний дворец и Дворцовую площадь. В противовес этому идеальному образу большевика в фильме представлен портрет менее стойкого и прозорливого революционера – Троцкого как оратора, призывающего восставших к осторожности в Июльские дни («Восстание преждевременно!») и открыто колеблющегося по поводу призыва Ленина к немедленным действиям. За активными, основательными военными приготовлениями в Смольном как безмолвные зрители наблюдают из своих кабинетов «меньшевики».

Рис. 14. Призрачная власть: пустые пиджаки министров Временного правительства (кадр из к/ф «Октябрь», реж. С. М. Эйзенштейн, 1927 год)

Наиболее яркие образы этих фильмов возникли благодаря попыткам режиссеров передать драматизм Октябрьской революции. Они подготовили зрителей сценами, символизирующими пассивность и инертность царского режима. Камера Пудовкина  задерживается на изящных классических статуях, украшающих крыши Петербурга, на царских чиновниках и владельцах фабрик, сидящих перед камерой с сознательной неподвижностью[755]. Эйзенштейн останавливался на возвышающейся статуе Александра III с державой и скипетром в руке и на пустых пиджаках, оставленных на столе заседаний министрами Временного правительства незадолго до прихода большевиков.

Рис. 15. Марианна борющаяся: последний бой матери (кадр из к/ф «Мать», реж. В. И. Пудовкин, 1927 год)

Рис. 16. Неудавшийся штурм: убитые забастовщики (кадр из к/ф «Стачка», реж. С. М. Эйзенштейн, 1924 год)

Рис. 17. Революционная сдержанность: солдаты терпеливо ждут приказа о начале штурма (кадр из фильма «Конец Санкт-Петербурга», реж. В. И. Пудовкин, 1927 год)

Керенский в фильме Эйзенштейна, пожалуй, наиболее наглядно передавал образ политического бессилия, особенно сцена, в которой он падает на диван, когда Корнилов наступает на Петроград, и зарывается головой в подушки, чтобы отгородиться от новостей. Чередование сцен Керенского с изображениями механического павлина позволило Эйзенштейну показать пустое тщеславие как лидера Временного правительства, так и системы, которая могла создать столь богато украшенный, технически сложный автоматон. Механическое строение павлина, отмечает Бордуэлл, служит метафорой отсутствия подлинной человеческой мотивации в действиях Керенского (и правительства), движимого инерцией, подобно часовому механизму [Bordwell 1993: 45]. Подобным образом Керенский у Пудовкина в «Конце Санкт-Петербурга» – оперный артист, переигрывающий, произнося монолог о свободе, и получающий цветы за свое выступление.

Пассивность старого режима контрастировала с динамичными сценами, изображавшими деятельность масс. В «Потемкине» матросы бунтуют на броненосце, в фильме «Мать» заключенные взбираются на стены тюрьмы, в «Стачке» молодые рабочие отнимают фабрику у старшего, менее сознательного поколения, а в «Октябре» рабочие сносят с пьедестала статую Александра III. В фильмах о неудавшейся революции (в частности, 1905 года) режиссеры использовали этот динамизм, чтобы показать едва сдерживаемую революционную энергию масс и, несмотря на неудачу (а возможно, и из-за нее), неумолимость будущей революции. Фильм «Мать» заканчивается кровавой расправой полицейских над беззащитными заключенными: мать погибает последней, как российская Марианна. «Стачка» завершается сценами резни в открытом поле. В «Потемкине» наступление солдат оставляет за собой усеянную трупами Одесскую лестницу.

Кульминацией многих фильмов, снятых к октябрьскому юбилею, стал героический штурм Зимнего дворца. Режиссеры подготавливали зрителя к этому моменту, акцентируя внимание на бездушной роскоши здания, его декоре и обстановке – метафоре пустоты и привилегий старого режима. По словам Третьякова, длинные планы в «Октябре», на которых зритель видит мягкие ковры, изящный фарфор, дорогие картины и классические статуи внутри Зимнего, настраивают его на «эстетический штурм» привилегий и тщеславия старого порядка[756]. Многочисленные кадры с архитектурой и монументами города в «Конце Санкт-Петербурга» Пудовкина также предлагались в качестве доказательства его «постыдной роскоши», как гласил интертитр, контрастирующей с бедностью и страданиями большинства его жителей.

В фильме «Конец Санкт-Петербурга» Пудовкин передал штурм Зимнего дворца напряженной сценой с бегущими рабочими и солдатами, пулеметным огнем, пламенем и дымом. Он не показал, как рабочие и солдаты проникают во дворец, закончив фильм сценами личного самопожертвования и выживания: умирающий молодой крестьянин лежит на улице, а муж-революционер выходит живым после штурма.

В «Октябре» Эйзенштейн показал окончательный штурм серией менее масштабных столкновений и массовых акций, среди которых: разрушение статуи Александра III в начале фильма, хаотичное бегство демонстрантов от полиции во время Июльских дней, освобождение из тюрем «изменников» и «предателей» (в интертитрах ирония передана кавычками) во время выступления Корнилова и конфискация оружия из арсенала для обороны Петрограда. Повторяющиеся кадры рабочих и солдат, идущих по Дворцовой площади, создавали ощущение неумолимости и неизбежности. В триптихе фильмов Эйзенштейна они маршировали с 1905 года – из Одессы в Петроград, забастовщики – на заводскую площадку, скорбящие – к трупу матроса, мученики – по каменным ступеням. Повторение ключевых сцен массового движения во время штурма в «Октябре», как отмечает один из киноведов, «одновременно прерывистое и прогрессивное, приобретает мало-помалу заклинательную силу; мораль рассказывается через поэзию» [Ropars-Wuilleumier 1970: 200][757]. В заключительных сценах фильма рабочие и солдаты вновь и вновь взбираются по лестнице Зимнего дворца, словно в бесконечном фильме о перманентной революции.

Рис. 18. Штурм Зимнего дворца (кадр из фильма «Конец Санкт-Петербурга», реж. В. И. Пудовкин, 1927 год)

Рис. 19. Женский батальон смерти защищает Зимний дворец (кадр из к/ф «Октябрь», реж. С. М. Эйзенштейн, 1927 год)

Рис. 20. Штурм Зимнего дворца (кадр из к/ф «Октябрь», реж. С. М. Эйзенштейн, 1927 год)

Эйзенштейн, Пудовкин и Шуб стремились к простоте и доступности своих революционных фильмов. Но критики того времени восприняли их неоднозначно. Виктор Шкловский утверждал, что методы Эйзенштейна иногда подрывали идею повествования, замечая, например: «Эйзенштейн так развел мост, что ему уже нечем было взять Зимний дворец»[758]. Другой критик того времени понял отношение Эйзенштейна к женскому батальону в «Октябре» как «сатиру… на женщину-солдата, защищающую всякую власть»[759]. Маяковский расценил решение Эйзенштейна использовать актера на роль Ленина как оскорбительное и пообещал забросать экран тухлыми яйцами на сценах появления «поддельного Ленина» [Маяковский 1958: 78].

Эйзенштейн стал громоотводом для критики революционных фильмов. Задержка показа «Октября» до юбилейных торжеств породила слухи о том, что он и Григорий Александров (его сорежиссер) были связаны с фракцией Троцкого и что картина была полностью перемонтирована по приказу Сталина, чтобы исключить из нее все сцены с участием Троцкого, кроме двух [Leyda 1983: 238–239]. По иронии судьбы, отмечает Гудвин, эти выдающиеся постановки революции «как зрелища исторического происхождения и утопического потенциала» также изобличили упадок поддержки авангардных инноваций [Goodwin 1993: 80].

Проблема «Октября» и других революционных фильмов заключалась в том смысле, который могли извлечь из них зрители, а также в требованиях партийных лидеров сделать этот смысл более прозрачным. Для многих критиков реальность и безотлагательность октябрьских событий были утрачены в попытке Эйзенштейна создать «фильм-поэму, фильм-фантазию», а не документальный фильм, даже несмотря на плохо сохранившуюся хронику октябрьских дней[760]. Они критиковали его за то, что он сделал слишком большой акцент в своем фильме на некоторых эпизодах, например, на защите Зимнего дворца женским батальоном и битье матросами бутылок вина в подвалах. Такое чрезмерное внимание, по их мнению, сделало недоступным революционный посыл фильма. Изображение последнего инцидента можно было бы оправдать, писали критики, «если бы Эйзенштейн сумел найти такое символическое изображение этого дела, что, дескать, пролетарское сознание в конце концов с этим вином справилось»[761]. Кроме того, Эйзенштейна критиковали за то, что он изобразил в «Октябре» массы не «живыми, активными, организованными», а как «статистов»[762].

Рецензия Луначарского на последнюю работу Эйзенштейна была исключительно положительной: он противопоставлял «поэму» или «симфонию» «Октября» «сонету» или «музыкальному этюду» предыдущего «Потемкина»[763]. Тем не менее, хотя критики и считали отдельные эпизоды эффективными, они полагали, что «общий план» фильма страдает за счет этих отдельных кадров[764]. Неосознанно напоминая о ранних поисках октябрьской Бастилии, один критик отметил, что изображение Зимнего дворца в «Октябре» было более убедительным, чем показ Смольного, потому что Эйзенштейн нашел для него «более яркие краски»[765]. И все-таки его фильмы критиковали за чрезмерный символизм, неловкое противопоставление образов, эксцентричный кастинг или откровенные трюки с камерой, а также за вопиющее пренебрежение повествованием. Адриан Пиотровский призывал перемонтировать «Октябрь», чтобы сократить «скучные места», например, сцены белого террора и эпизод в винном погребе, или исправить опущение «важных исторических событий», таких как развитие рабочего движения. Словом, материал «исключительно высокого качества» был плохо смонтирован[766]. По мнению многих критиков, он не смог передать необходимый смысл. Один из критиков даже предложил добавить к отредактированному варианту фильма либретто, чтобы помочь зрителям его понять[767].

Другие режиссеры подвергались критике по схожим причинам. Третьяков сказал, что «Конец Санкт-Петербурга» Пудовкина «ясен недостаточно», и осудил «Москву в Октябре» Барнета за создание «странных, почти мистических событий, крайне немноголюдных, совершающихся в безвоздушных пространствах»[768]. Первое Всесоюзное партийное киносовещание 1928 года призвало к созданию фильмов, «понятных миллионам», противопоставив их «формально-художественным направлениям и течениям» раннего советского кино[769]. Нужно больше интертитров, как проводников смысла, писал Шкловский, ведь «весь смысл» кинохроники, в частности, вытекал из «даты, времени и места»[770]. Вместе с тем критики выделяли «Падение династии Романовых» Шуб как пример фильма, который был составлен из старых кинофрагментов, но «производит гораздо более цельное впечатление благодаря тщательной проработке тематического, монтажного плана»[771]. Сама Шуб утверждала, что художественные фильмы должны уступить место кинохронике, чтобы «снимать сегодняшний день, сегодняшних людей, сегодняшние события», которые могут быть такими же «эмоционально воздействующими»[772]. Для многих критиков вопрос заключался в том, следует ли позволить «фактам» говорить за себя, или же те должны быть лишь ступенькой на пути к великой истине. По мнению Осипа Брика, было ошибочно полагать, что «факт сам по себе дает слишком мало» и что правда или реальность должны каким-то образом собираться из совокупности фактов[773].

Среди защитников Эйзенштейна был Пудовкин, который хвалил «Октябрь» за истину, которую режиссер смог извлечь из своих материалов, и за связность воздействия, которое он оказывал на зрителей. «Более мощное и более законченное воздействие» достигалось благодаря монтажу разных планов одного действия (в данном случае подъема моста), чтобы создать «единый ритм медленного и мощного движения»[774]. Выступая в защиту Эйзенштейна, Алексей Попов упрекал критиков и зрителей в том, что они недостаточно подготовились перед просмотром фильма. Он, однако, намекнул, что поставленная цель – связность и попытка изобразить «эпико-героическое полотно об Октябрьской революции со всей строгостью исторической последовательности ее этапов и политической атмосферы», а также четко очерченные «движущие силы революции (пролетариат, крестьянство, армия)» – была сложна. Без ответа остался вопрос о том, насколько оправдана попытка режиссера передать весь процесс Октябрьской революции на основе одного ее этапа[775].

В некотором смысле весь проект написания истории Октября был втянут в конфликт между правдой и поэзией – конфликт между революционерами по поводу наиболее легитимного и эффективного способа рассказать историю Октябрьской революции. Кинематограф стал лишь наиболее ярким выражением этого конфликта. Многие из тех, кто участвовал в проекте написания истории Октября и большевистской партии, считали, что объективную правду можно найти только на местном уровне, хотя и с недоверием относились к субъективному характеру источников (чаще всего воспоминаний), от которых зависела эта правда. Другие верили, что дух Октября лучше всего передается не через бездушные документы, а через поэзию, на которую он вдохновлял людей. Все бесчисленные изображения и образы Октября в той или иной степени оценивались в этих терминах. Немецкий корреспондент, наблюдавший за демонстрациями в Москве в 1927 году, сравнивал «массовость, организованность, дисциплину [и] порядок» празднования десятой годовщины Октября с «очень революционной, даже интимной магией» предыдущих торжеств отнюдь не в пользу первого [Scheffer 1972: 291]. Неуловимость и загадочность революции, несомненно, вдохновляли многих большевиков и небольшевиков – всех, кто воспринял это раннее представление об Октябре. Стремление запечатлеть эту магию, несомненно, стояло за постоянными попытками найти подходящие сценарии для театра и кино и вдохновить авторов на написание революционной поэзии. Однако со временем лидеры большевиков стали считать эти порывы контрпродуктивными, так как они мешали им создавать целостный образ Октября с однозначным смыслом. Это послужило основанием для замечания Покровского в 1924 году о том, что советскому народу нужна «правда», а не «поэзия» и что написание воспоминаний об Октябре («масса фактических неточностей, которую обязаны оставлять после себя люди, бывшие свидетелями великих событий») и написание истории – это принципиально разные задачи, обусловленные субъективным и объективным переживаниями событий соответственно[776].

Многие материалы, подготовленные к десятому юбилею, вызвали недовольство как у сотрудников Истпарта, так и у большевистской партии. Анализируя собранные документы в 1927 году, Невский признал наличие значительных проблем, включая постоянную оппозицию начинаниям Истпарта, фрагментарное освещение некоторых критических моментов в истории революционного движения и трудности создания «какой-либо синтетической работы по истории Октябрьской революции»[777]. По мнению Эссен, неконтролируемый поток публикаций к юбилеям 1905 года и Октября угрожал связности и прозрачности – двум основным целям написания истории Октября. Цитируя «золотые слова» Ленина о том, что «лучше меньше, да лучше», Эссен предполагала, что меньше книг и больше контроля над ними могут остановить «бумажную стихию»[778]. Многие рецензенты жаловались на работы, которые, как им казалось, создавали «слишком много рекламы Колчаку»[779]. Один отзыв выявил «зияющий пробел» там, где было важно присутствие партийной организации, пробел, который делал значительную часть работы «непонятной». «Что это за “робкий голос большевика”?» – спрашивал критик[780].

Как и раньше, провинциальные издания редко приходились по душе лидерам большевиков – но теперь ведущие деятели партии сами начали рассказывать вполне связную историю Октября. Так, Ярославский написал книгу «Партия большевиков в 1917 году» для тех «товарищей, которые не знают, чем была наша партия до революции 1917 года». В его представлении партия родилась не в какую-то конкретную дату или на конкретном съезда, а «когда угнетаемый царским самодержавием и капиталистами бесправный и эксплуатируемый рабочий класс России вступил в решительную борьбу с своими классовыми врагами». Это расплывчатое определение все же делало партию синонимом российского революционного движения. «Большевики во главе с Лениным» сохранили «нашу подпольную большевистскую партию», поддерживая ее даже издалека: в период реакции после 1905 года, во время всплеска политической активности вплоть до Мировой войны и в моменты невзгод войны до 1917 года. И хотя партийная организация в годы войны была в лучшем случае нежизнеспособной, она единственная сохраняла веру в «интересы пролетарской революции». Ярославский признавал огромное и повсеместное недовольство, приведшее к Февральской революции, но считал также, что «большевики усиленно готовили массы к выступлению». В месяцы, предшествовавшие Октябрю, партия твердо и решительно готовилась к рабочей революции. Хотя некоторые товарищи неправильно понимали характер готовящегося свержения, с пути сбились лишь отдельные товарищи – Каменев и Зиновьев [Ярославский 1927: 3, 10, 16, 18, 23].

В работах Ярославского и других Ленин стал пророком и вождем Октября, а партия большевиков – его воплощением. Савельев писал, что хотя «внешней формы участия Владимира Ильича в революции» было мало, но Ленин был «в нашей партии великим практиком», и даже цитировал высказывание преданного анафеме Зиновьева о Ленине: «Если Ленин – классический тип пролетарского революционера, то Троцкий – “классический” тип интеллигентского революционера» [Савельев 1927: 4, 5, 34, 60]. В день торжеств в ноябре 1927 года Молотов заметил, что «Ленин не раз называл Октябрьскую революцию – большевистской революцией. Настолько тесно, прочно и неразрывно партия большевиков была связана с революцией»[781].

Эти работы были иного порядка, чем те, что были опубликованы ранее в рамках проекта создания истории Октября. Они не опирались на политику общественности, которая двигала этот проект в его первое десятилетие. Лишь в редких случаях в Советском Союзе вновь появлялись подобные начинания[782]. И они совсем не были похожи на личные воспоминания, которые придали повествованию Октября столько жизненной силы и вызвали столько головной боли у его создателей в самые первые пореволюционные годы. Они представляли собой чертежи прозрачности смысла, и как таковые они имели больше общего со стерильными формулировками 1930-х и последующих годов, чем с работами начала 1920-х. В каком-то смысле они стали предвестниками глубоких институциональных изменений в политической элите, которые сопровождали политику быстрой индустриализации и насильственной коллективизации в конце 1920-х годов и имели столь серьезные последствия для всех сфер политической и культурной жизни Советского Союза.