Меня зовут Анна, и мое имя одинаково читается как справа налево, так и слева направо. Когда мама еще была жива, она обычно говорила, если я вдруг начинала капризничать: «О, к нам сегодня пожаловала Анна-наоборот! Скорее бы вернулась правильная Анна». Я часто ставила заглавную «А» в конце имени, а когда мне говорили, что оно написано задом наперед, гордо отвечала: «Вот и нет: это палиндром».

Раз мое имя можно было вот так переворачивать, то и всех окружающих мне нравилось называть «задом наперед». Мама была Незюс, а папа Теннек, хоть остальные и знали его как Кена. Собаку мою звали Иднэс, а все мы были семья Нослрак. Чтобы понять, как произнести имя задом наперед, мне приходилось сначала написать его на бумажке, а вот папа умел переворачивать любые слова в уме. Просто потрясающе: какое имя ему ни назови, он сразу же скажет его задом наперед. Даже если имя сложное — ну, например, тетя Элизабет. Отец говорил: «Тебазилэ ятет», не задумываясь ни на секунду.

Я родилась двадцать лет назад в Корее. Теннек и Незюс удочерили меня, когда мне было пять месяцев. Никаких других родителей я не знала, но мне вечно кто-нибудь напоминал, что я им не родная. Нет, я, конечно, на них не похожа: ни маминых волнистых каштановых волос, ни папиных светлых глаз. И характером я тоже оказалась не в них: мама пылкая и импульсивная, отец настоящий суровый северянин, а я нечто среднее.

Иногда попадались люди, которые при виде нашей семьи — меня и моих белых родителей — задавали тупые вопросы или несли всякую чушь. Маму это ужасно расстраивало. Обычно она подобные реплики просто игнорировала, хотя потом жаловалась, какие люди бывают «бестактные и недалекие». Но однажды официант в ресторане ляпнул, мол, я настоящий «азиатский деликатес навынос», и она на него буквально набросилась. В лицо ему заявила, что он бестактный и недалекий. Мне так неудобно было. Он же ничего плохого не имел в виду, хотя фразочка у него вышла и правда тупая.

В детстве я особо не задумывалась над тем, что я приемная, и про свою родную мать тоже не думала. Обычно считается, что приемных детей тянет узнать побольше про биологических родителей: якобы мы стремимся таким образом понять, кто мы есть на самом деле. Как будто между детьми «навынос» и «домашними» существует огромная разница. На самом-то деле никакой особой разницы нет. Мои биологические родители — просто доноры моих генов. Настоящие родители — это те, кто меня вырастил, кто всегда находился рядом, когда я нуждалась в родительской поддержке; те, кому я нужна. До биологической матери мне никакого дела не было. У меня была чудесная жизнь: замечательные родители, учеба в чикагском Северо-Западном университете, Чед Дженкинс и его милая улыбка. А моя корейская мать существовала где-то за миллион километров от меня — наверное, растила тех детей, которых решила оставить себе. Уж извините, но я тут ни при чем.

А потом мама умерла, и все изменилось. Папа был просто раздавлен. Мне пришлось бросить университет и вернуться домой. Папа хотел, чтобы я училась дальше, но я просто не видела в этом смысла. И не испытывала ни капельки энтузиазма. Я уже перешла на последний курс колледжа, но специализацию так и не выбрала, а мамина смерть совсем выбила меня из колеи. Впервые в жизни я почувствовала, что запуталась. Я боялась, что стану такой же, как многие мои знакомые, — буду работать на мелкой должности без особых перспектив и жить с родителями. Богатенькие студенты Северо-Западного называли таких лузерами.

И дома все стало совсем по-другому. Конечно, мы с папой очень горевали, но дело было не только в этом. Вся жизнь, можно сказать, превратилась в трагедию. Каждый день папа в одиночестве сидел в гостиной, выключив свет и задвинув шторы. Когда я возвращалась из магазина или с пробежки, он из темноты спрашивал, как у меня дела. Я прислонялась к кухонной двери, и мы немножко болтали о мелочах. Потом папа надевал фартук для барбекю, который мама как-то подарила ему на Рождество, и готовил ужин. Я поднималась наверх, проходила мимо спальни родителей, и частенько мне казалось, что мама там, за дверью, — причесывается или одевается, чтобы поехать в ресторан или в гости. Иногда мне даже чудился запах ее духов. Все это было ужасно странно, и я понимала: рано или поздно мне придется осознать, что матери у меня больше нет.

Хотя на самом деле она у меня была — жила где-то за миллион километров от меня и растила тех детей, которых решила оставить себе.

Приемные дети называют доноров своих генов биологическими родителями, а не настоящими, чтобы не получалось так, будто наши приемные родители ненастоящие. В детстве мне часто говорили, что моя биологическая мать приняла решение отдать меня на удочерение исключительно из любви ко мне. Обычно так и говорят: «приняла решение», а не «отдала ребенка», чтобы подчеркнуть: детей отдают из любви, принимают продуманное решение в их интересах.

Может, конечно, это и правда. Честно говоря, понятия не имею. Потому я и решила приехать в Корею и познакомиться со своей биологической матерью.

И вот я сижу в вестибюле приюта посреди Сеула и жду, когда она придет. Именно в этот приют меня принесли, когда мне было три дня. Это довольно убогий район Сеула — в первые десять дней нашей турпоездки нам такого не показывали. Здание приюта унылое и обшарпанное, краска на стенах невнятного серо-зеленого оттенка. Любой звук отдается эхом. Мебель разномастная и потрепанная, и даже запах внутри какой-то затхлый. Остальные члены нашей тургруппы — еще пятнадцать семей с корейскими приемными детьми — уже час как закончили встречи с биологическими родителями, и теперь им не терпится убраться из этого тоскливого заведения. Только у меня встреча еще не состоялась, так что все сидят и ждут меня.

Дочери Смитов, десятилетние близняшки Эльза и Элизабет, опять переели сладкого и носятся кругами по коридору. Миссис Даль сидит на скамейке рядом со своей тридцатилетней дочерью-кореянкой. В сумке миссис Даль носит большую пачку бумажных платочков, потому что рыдает по любому поводу. Макс Клейн опять играет в какую-то дурацкую игру на телефоне. Кто там еще остался? А, Кэтрин Остин — вон она сидит на стуле с высокой спинкой, чопорно сложив руки на плотно сдвинутых коленях. Ей лет двадцать, как мне, и она вечно напряжена, как натянутая струна. Ее бедные родители стоят за спинкой ее стула и явно не представляют, как вести себя с дочерью. И все участники группы косятся на меня, будто это я виновата, что они тут до сих пор сидят. Ну извините, я тоже не знаю, почему мы застряли в приюте. И вообще, я больше вашего хочу уже наконец закончить это дело.

На коленях у меня фотоальбом, который я сделала для своей биологической матери. Кучу времени на него потратила. В нем вся история моей жизни: с того дня, как меня привезли из Кореи и вся родня и друзья встречали меня у выхода 33 в красном зале аэропорта Миннеаполис-Сент-Пол, и до фотографии, где мы с мамой в больнице за день до ее смерти. Она там выглядит ужасно, но я не могла обойтись без этого снимка, ведь тогда я последний раз фотографировала маму. Я очень аккуратно вклеила каждую фотографию в альбом и добавила пояснения красивым почерком.

Вообще отлично получилось. Со всех точек зрения. Понимаете, если моя биологическая мать и правда приняла то самое решение из любви ко мне, то пусть увидит, что у меня все хорошо, что она правильно поступила. А если она меня отдала, не желая возиться со мной, то пусть поймет, что сваляла дурака. Рано или поздно я все-таки окончу колледж, может, даже в магистратуру пойду. Пусть биологическая мать увидит, что ее маленькая проблема выросла и прекрасно живет без нее. Ну ладно, с «прекрасно» я немножко преувеличиваю, но если я возьму себя в руки, то так оно и будет. А ей вовсе необязательно знать, что я преувеличиваю.

Я сижу и жду, и у меня ноет в животе. Ужасно бесит, что остальные семьи на меня уставились. Папа говорит, надо пойти кого-нибудь спросить, в чем дело, почему так долго, но едва мы решаемся это сделать, как выходит американка-консультант по вопросам усыновления и приглашает нас пройти с ней. Улыбка у нее такая напряженная, что сразу ясно: что-то не так. Я беру свой альбом, и мы шагаем за консультантом в небольшую приемную. Освещение там барахлит. Мы садимся за шаткий стол.

Консультант встряхивает головой. Она больше не улыбается.

— Анна, — говорит она, — мне жаль, что приходится сообщать тебе такую новость, но ты не сможешь встретиться со своей биологической матерью. Понимаешь, она умерла.

Кажется, я целую вечность тупо смотрю на нее. Мне как-то не верится, что я правильно расслышала. Мне вообще не верится, что все это происходит со мной.

— Умерла? — переспрашиваю я.

Консультант кивает.

— Боюсь, что да. Мне очень жаль.

Я перевариваю эту новость еще несколько секунд, потом спрашиваю, как именно умерла моя биологическая мать. Консультант, крупная женщина с прямыми седыми волосами, сообщает мне, что мать умерла двадцать лет назад, при родах. Рожая меня. Просто отлично. Я спрашиваю про биологического отца.

Консультант открывает папку и копается в бумагах, которые там лежат. Потом находит нужную и говорит мне, что моя биологическая мать не была замужем и в приюте не знают, кто отец. Я спрашиваю, есть ли у меня братья или сестры. Это тоже неизвестно.

— И, учитывая обстоятельства твоего удочерения, — говорит консультант, — выяснить не удастся.

Ну замечательно. В животе у меня уже не просто ноет — там внутри будто тяжелый камень. Я чувствую себя так же, как после смерти мамы: будто это я во всем виновата, но не знаю почему. Мне хочется на всех тут наорать — почему они ничего не знают про мою биологическую мать? Вместо этого я опускаю взгляд и провожу пальцем по названию «Моя жизнь», выведенному красивым почерком на обложке альбома.

— Как вообще такое могло произойти? — Папа пытается меня поддержать. — Почему нам не сообщили об этом заранее, до того, как мы сюда приехали?

— Мистер Карлсон, у них тут плохо с финансированием, — объясняет ему консультант. — В приюте мало сотрудников и нет возможности проверять всю информацию.

— Анна несколько месяцев ждала этой встречи, — говорит папа.

Консультант делает странное движение головой — то ли мотает ею, то ли кивает.

— Я понимаю. Мы сами только что выяснили. Мне очень жаль.

Папа смотрит на меня:

— Может, стоит побеседовать с директором приюта?

Мне просто хочется отсюда убраться, пока этот кошмар не обернулся полной катастрофой.

— Давай уйдем, — говорю я, хватаю фотоальбом и выскакиваю из приемной.

Я выхожу в вестибюль и иду к выходу. Меня замечают близнецы Смит. Они замирают на месте и смотрят на меня в упор. Миссис Даль вытягивает из сумки сразу несколько платочков. Макс отрывается от игры, Кэтрин поворачивается ко мне и окидывает изучающим взглядом. Все хотят знать, что случилось, почему с моей встречей получилась такая задержка и почему беседа длилась всего несколько минут. Я на них не смотрю. Это не их дело. Я прижимаю к груди альбом, потом понимаю: он выдает, что с биологической матерью я так и не встретилась. Заметив в углу мусорное ведро, я иду к нему. Но когда добираюсь до него, так и не нахожу в себе сил выбросить альбом. Слишком долго я над ним работала.

Я выхожу на улицу и окунаюсь в жаркий влажный сеульский воздух. Небо затянуто дымкой, которая светится, и от этого свечения больно глазам. Наш автобус стоит неподалеку, двигатель у него включен, и я чувствую сильный запах паров бензина. Я отворачиваюсь и закрываю глаза. Даже не верится, что все это происходит на самом деле. Полная катастрофа. Так глупо — зачем я вообще сюда приехала?

Наконец я снова разворачиваюсь к автобусу. И внезапно вижу, что прямо передо мной стоит старуха с густой седой косой. Она сует мне в руку сверток, наклоняется поближе и шепчет:

— Это тебе. Никому не показывай. Тебе обязательно нужно услышать мою историю и все узнать. Внутри есть адрес. Приходи одна.

Я смотрю на сверток, потом на старуху — она уже спешит прочь.

— Подождите! — кричу я. Она не останавливается и исчезает в здании приюта.

Я снова смотрю на сверток, который держу в руке. Он чуть больше бумажника по размеру, завернут в выцветшую коричневую ткань и перевязан бечевкой. Я уже собираюсь развязать его и тяну за один конец бечевки, но тут из приюта выходит папа. Он ищет меня. За ним выходят остальные и идут к автобусу. Они пытаются не слишком на меня пялиться, но получается у них так себе. Папа кладет руку мне на плечо и пытается ободряюще улыбнуться. Я сую сверток в сумку, и мы идем в автобус вслед за остальными.

Мы едем в гостиницу, а я все думаю про свою биологическую мать. Понимаете, я хотела с ней поговорить, установить контакт. Хотела увидеть, как я буду выглядеть через тридцать лет. Ну хотя бы на один свой вопрос ответ я получила. Никакого решения об удочерении не было — ни по любви, ни ради удобства. Нет, меня отдали на удочерение потому, что я убила свою биологическую мать. Очаровательно.

Я смотрю из окна на Сеул. Сейчас час пик, все спешат домой. Я гадаю, как сложилась бы моя жизнь, останься моя биологическая мать в живых. Я была бы одной из них — кореянкой домашнего приготовления, а не азиатским деликатесом навынос посреди Америки. Я говорила бы на их языке, слушала бы их музыку и думала бы как кореянка.

Может, тогда я не была бы такой потерянной.

Автобус въезжает в шумный район Мёндон, где находится наша гостиница. Папа откинул голову на подголовник кресла и прикрыл глаза. Бедолага. Эта дурацкая ситуация ему тоже, наверное, дорого далась. С тех пор, как умерла мама, он все пытается меня поддерживать. Считает, что теперь должен быть мне и отцом, и матерью. Каждый день папа спрашивает, как у меня дела, и каждый день я отвечаю, что хорошо. Но кого я обманываю? Ведь я сама захотела поехать сюда, чтобы узнать, откуда я родом. Сама рвалась познакомиться с биологической матерью. Наверняка папу это задело, но он и словом не обмолвился.

И тут я вспоминаю про сверток, который дала мне та старуха. Никому не показывай, сказала она мне. Тебе обязательно нужно услышать мою историю, сказала она. Вот только дополнительной драмы мне и не хватало. Я лезу в сумку и достаю сверток, кручу его в руках, потом разворачиваю. Внутри бумажка, на которой изящным почерком написан адрес в Сеуле. Я разворачиваю еще один слой ткани и вижу гребень с инкрустацией в виде дракона.

Темно-зеленый черепаховый гребень размером с женскую ладонь, слегка изогнутый, с длинными зубцами. Дракон, похоже, выложен из крошечных кусочков слоновой кости. По краю гребень отделан золотом. Он кажется хрупким из-за размера и формы, но на ощупь вполне прочный.

Интересно, зачем все-таки та пожилая женщина отдала гребень мне. Впрочем, неважно: после всего, что сегодня случилось, у меня нет сил об этом думать. И все-таки перед тем, как снова запаковать гребень, я решаю рассмотреть его повнимательнее. Вещица просто потрясающая. Она сверкает у меня в руке, а двухголовый дракон с изогнутыми языками в обеих пастях так и тянется ко мне когтями. Я провожу пальцем по золотой кромке. Она гладкая и прохладная. В жизни не держала в руках такой роскошной вещи. Вдруг я понимаю, что не настолько и устала.

Я оглядываюсь, чтобы проверить, не смотрит ли кто на меня. Но все таращатся в окна автобуса на дома и улицы Сеула или же тихонько разговаривают. Даже близнецы Смит наконец-то успокоились. Я торопливо заворачиваю гребень в коричневую ткань и сую обратно в сумку.

Мы подъезжаем к гостинице «Седжон» — она в самом центре делового района Сеула — и устало выбираемся из автобуса. В вестибюле гостиницы, отделанном стеклом и мрамором, к нам с папой подходит доктор Ким, организатор нашего тура. Он просит разрешения поговорить со мной наедине. Мне хочется только одного: вернуться в номер, рухнуть на кровать и поплакать. Но невысокий энергичный доктор Ким отлично показал себя за эту поездку. Может, он даст мне совет насчет биологической матери. Я говорю папе, что скоро приду, и отхожу с доктором Кимом в угол вестибюля. Он говорит, что видел, как в автобусе я рассматривала некую вещь. «Видимо, ценную», — добавляет он и хочет знать, что это было.

Я отвечаю, мол, ничего особенного, но его мой ответ не удовлетворяет.

— Анна, если тебе что-то передали, мы должны об этом знать. Действительно обязаны. От нас требуют вести учет всего, что передается американским детям, усыновленным через наше агентство.

— Да это просто гребень, доктор Ким, — говорю я.

Он бросает на меня осуждающий взгляд, будто я непослушный ребенок.

— Закон запрещает, действительно запрещает вывозить из страны объекты культурного наследия, — твердо заявляет он. — И вообще, если это просто гребень, почему ты не хочешь мне его показать?

Про такие вещи есть закон? У меня и так полно проблем, я не хочу вляпаться еще и в неприятности с властями, так что я достаю сверток и показываю гребень доктору Киму. Он наклоняется поближе, и крайнее изумление в его глазах заметно даже сквозь толстые стекла очков.

— Это не просто гребень, — шепчет он. — Я должен его забрать и передать кому следует.

— Кому следует?

Он медленно покачивает головой.

— Ты не можешь оставить гребень себе, Анна.

— Почему? — спрашиваю я.

Он не отвечает, только повторяет, что я должна отдать гребень ему.

— Это важно, — говорит он. — Поступи правильно. Отдай гребень мне. Я о нем позабочусь, действительно позабочусь.

Я чуть не отдаю ему гребень прямо там, в вестибюле гостиницы, но вдруг вспоминаю ту старуху. Она обещала, что расскажет мне свою историю и тогда я все пойму. По-моему, тут кроется что-то важное лично для меня, а от поведения доктора Кима мое любопытство только разгорается. Я снова заворачиваю гребень и убираю его в сумку. Доктору Киму я говорю, что не хочу нарушать законов, но сначала должна показать гребень папе. Я даже умудряюсь вежливо улыбнуться.

Я иду через вестибюль клифту и нажимаю на кнопку вызова. Когда лифт подъезжает, я оборачиваюсь посмотреть, где доктор Ким, не ушел ли он. А он, оказывается, подошел ко мне вплотную.

— Поверь мне, действительно поверь, Анна, — говорит он, глядя на меня в упор. — Тебе не нужен этот гребень.

Я захожу в лифт, и двери закрываются.

Я захожу в наш номер, маленький и современный, обставленный мебелью из светлого дерева. Папа лежит на кровати. Он устроился на спине, сложив руки на животе, будто покойник. Я бросаю на стол рюкзак и сумку и смотрюсь в зеркало, висящее над комодом. Из зеркала на меня глядит девушка-азиатка. Это Анна-наоборот, и я с ней не знакома. Пожалуй, она симпатичная. У нее темные волосы, гладкая кожа, стройное тело с хорошей осанкой. Я хочу выяснить, кто она такая, но как это сделать?

Папа, не вставая с постели, спрашивает, чего хотел доктор Ким. Девушка в зеркале отвечает, что он хотел посмотреть на вещицу, которую ей дали в приюте.

— Тебе кто-то что-то дал в приюте? — спрашивает папа.

— Да. На улице, после нашей невстречи.

Он отрывает голову от подушки:

— И что же?

Я поворачиваюсь к зеркалу спиной и показываю папе гребень. Он встает, чтобы рассмотреть его получше.

— Господи, просто потрясающе!

— Та женщина сказала мне прийти вот по этому адресу, чтобы она рассказала мне свою историю. — Я протягиваю ему записку.

Папа читает ее и хмурится.

— Ну не знаю, Анна. Сеул — большой город, а ты не знаешь эту женщину. Какая она?

— Пожилая, но… сложно сказать. Я не успела ее толком рассмотреть.

— А что сказал доктор Ким?

Я забираю у него записку и заворачиваю гребень в ткань.

— Он сказал, что мне нельзя оставить гребень себе. Сказал, я должна передать вещь ему, а он отдаст ее кому следует, что бы это ни значило.

— Может, так и надо поступить.

— Ну да, наверное, но я хочу сначала узнать, что все это значит. Хочу съездить по этому адресу.

— Когда? — спрашивает папа. — Мы же завтра уезжаем.

— Только в семь вечера.

— Ну да, но автобус в аэропорт отправляется в четыре тридцать. А днем мы собирались в Итхэвон за покупками. Мне надо забрать свой новый костюм.

— А я там приметила селадоновый горшок[1], хотела завтра его купить, — вспоминаю я. — Но это неважно. Я лучше вместо покупок поеду к этой женщине.

Папа обдумывает мои слова и говорит:

— Может, мне стоит тебя проводить.

— Она велела, чтобы я была одна.

Папа тяжело вздыхает и устало садится на край кровати. Вид у него опустошенный — папа так выглядит с самой маминой смерти. Я сажусь рядом с ним и обещаю, что буду вести себя осторожно.

Он кивает. Я коротко обнимаю его, а потом иду в ванную переодеться к ужину.

Вечером мы возвращаемся в номер и готовимся ко сну, и вдруг папа, уже переодевшись в пижаму, спрашивает, не хочу ли я поговорить о своей биологической матери. Вообще-то хочу. Я о многом хочу поговорить. Хочу во всем разобраться и вернуться на правильный путь. Но почему-то отвечаю, что не стоит об этом разговаривать. Не сейчас. Папа устало направляется к своей кровати, и на лице у него написаны одновременно обида и облегчение.

Мне больно на него смотреть. Я думала, поездка ему поможет, но в итоге ничего не вышло. С самого приезда он произнес с десяток фраз, не больше. Он не изучает путеводители и не задает десятки вопросов экскурсоводам, — когда мы раньше куда-нибудь ездили всей семьей, отец всегда так делал, чем ужасно меня смущал. По-моему, эта поездка нам обоим напомнила про маму. Ей бы тут понравилось.

Я лежу на своей кровати, уставившись в потолок, и стараюсь вспомнить самые интересные моменты тура. Дворцы, музеи, жутковатую поездку к демилитаризованной зоне между Северной и Южной Кореей. И сегодняшний день — визит в приют и ужасную новость, что я, оказывается, убила свою биологическую мать. Я пытаюсь сложить детали в единую картину, но ничего не получается. Впечатления слишком новые и слишком острые. Так что я забираюсь под одеяло и гадаю, что меня завтра ждет по адресу, который лежал в свертке с гребнем.

Всю ночь мне снится что-то странное. Мама часто говорила, мол, сны показывают, кем ты становишься, когда устаешь быть собой. В детстве я пыталась запоминать сны, но они были довольно бредовые, и я стала бояться своей скрытой сущности. Так что сегодня, проснувшись, я сразу отгоняю сновидения. Я толком не отдохнула, а мне явно понадобится куча сил, чтобы просто пережить этот день. Хорошо бы так и остаться тут валяться, думаю я, натягивая одеяло до подбородка, но потом вспоминаю про гребень с двухголовым драконом и про визит к той старухе. Я заставляю себя встать.

Доктор Ким нам сказал, что в Итхэвон мы отправимся в девять тридцать утра. Папа уже принял душ и почти оделся. Он стоит и бреется, уткнувшись в зеркало. Я говорю ему: «Доброе утро», он что-то бурчит в ответ. Надеюсь, папа согласится мне помочь. Когда он выходит из ванной, я говорю, что все-таки хочу поехать по тому адресу и узнать про гребень, и прошу папу сказать доктору Киму, что я плохо себя чувствую и в Итхэвон не поеду.

— Ты уверена? — спрашивает он, надевая рубашку. — Лучше бы отдать гребень доктору Киму, как он предлагал, и вместе поехать за покупками.

— Папа, ну ладно тебе! — Иногда он забывает, что я все-таки уже не ребенок.

Он вздыхает и соглашается соврать Киму.

— Только будь очень осторожна, — говорит он.

Я отвечаю, чтоб он не беспокоился: когда он вернется из Итхэвона, я уже буду в гостинице. Папа достает из бумажника две сотни долларов и вручает мне, а потом грустно улыбается и выходит из номера.

Когда папа и остальные участники нашей группы уезжают, я выскальзываю из гостиницы и ловлю одно из вездесущих в Сеуле крохотных белых такси. Я называю водителю адрес, указанный в записке из свертка.

— Вам точно именно туда, мадам? — спрашивает таксист. На карточке с лицензией написано, как его зовут. Судя по количеству «цз» в имени, он китаец. Парень болезненно тощий, отросшие пряди волос закрывают уши.

Я еще раз зачитываю адрес.

— Ладно, — говорит он. — Тридцать пять долларов. Американских. Или тридцать пять тысяч корейских вон.

Дороговато, но мне все равно, и я соглашаюсь. Мы выезжаем на главный бульвар и едем на юг, к реке Ханган. Небо затянуто коричневым маревом. Похоже, день опять будет знойный. Мы едем через деловой район Сеула, мимо больших универмагов «Косни» и «Хёндэ» и десятков модных бутиков — «Булгари», «Гуччи», «Джимми Чу». Кроме бутиков, здесь есть сотни магазинчиков поменьше с неоновыми вывесками на корейском, английском, японском, китайском и еще каких-то языках, которых я даже не могу опознать. Повсюду модные кафе и дорогие рестораны. Уличные торговцы суют свой товар прохожим. На тротуарах полно людей, а на мостовой — машин. Мы переезжаем через Ханган по мосту Мапо. Вокруг нас стоят, как солдаты по стойке смирно, сеульские небоскребы.

Мы переезжаем еще один мост и сворачиваем в следующий торговый район. Водитель явно выбрал маршрут подлиннее — наверное, хочет показать, что не зря взял с меня такие деньги. Да и ладно. У меня поднялось настроение, мне даже нравится эта небольшая экскурсия. Я подвигаюсь к краю сиденья и опускаю окно. Такси сразу наполняют запахи: уличная еда, автомобильные выхлопы и смог большого города. Я вижу неоновые огни, вывески на корейском, людей в одежде самых разных стилей, крошечные автомобили, такси с голубыми крышами, шумные грузовики, у которых по бортам тоже тянутся корейские буквы. Повсюду высоченные жилые здания. Машины гудят, моторы грузовиков ревут, уличные торговцы вопят, атмосфера полна энергии и напора.

Так вот она какая, Корея. Наконец-то я оторвалась от организованной группы и вижу настоящую жизнь страны. Корея — не только дворцы, музеи и туристические местечки, куда нас возили на экскурсии. Корея тут, на этих улицах. Вот где я родилась. У меня с этими людьми общая ДНК. Я начинаю верить, что найду здесь ответы на мучающие меня вопросы.

А еще у меня теперь есть гребень. Он должен значить что-то важное. До сих пор мне некогда было его как следует изучить, поэтому я достаю сверток из сумки и разворачиваю. Поднеся гребень поближе к глазам, я рассматриваю его, ищу, не упустила ли чего. Темно-зеленый, почти черный черепаховый панцирь безупречно сочетается с белой слоновой костью двухголового дракона. Меня снова восхищают изящные зубцы и плавные очертания гребня, а золотая кромка идеально уравновешивает композицию. Интересно, откуда та старуха взяла такую великолепную вещь. Интересно, почему она считает, что гребень должен быть у меня.

— Что это у вас?

Я вскидываю голову. Мы стоим у светофора. Водитель развернулся ко мне, перекинув локоть через спинку сиденья. Он показывает на гребень.

— Ну, просто… подарок, — говорю я.

— Подарок? — переспрашивает он. — Честно? Штука-то непростая! Кому дарите?

— Нет-нет, это мне его подарили. — Я поспешно заворачиваю гребень и сую его в карман.

Парень ухмыляется, демонстрируя плохие зубы.

— Везет же! Непростая штука, очень непростая!

Я отодвигаюсь подальше и спрашиваю, долго ли нам еще ехать. Он говорит, что мы почти на месте, и поворачивается обратно к рулю. Свет на светофоре меняется, и мы снова трогаемся.

Улицы, по которым мы едем, становятся грязнее, а краски вокруг уже не яркие, а унылые. Мы находимся в сеульской версии гетто. Народу тут мало, и я впервые вижу в Корее мусор на тротуарах. Я поднимаю стекло и отодвигаюсь от окна. Мы сворачиваем на узкую улицу, застроенную жилыми домами трущобного вида, и подъезжаем к тротуару. Таксист объявляет, что мы приехали.

Машина стоит перед неприглядной восьмиэтажкой. Из половины окон свисают проржавевшие кондиционеры. Одно окно открыто, и оттуда вниз на улицу бессмысленно глазеет женщина. По тротуару бредет старик, шаркая ногами. Над обветшавшей дверью надпись на корейском и номер 315. Я спрашиваю водителя, точно ли это нужный адрес. Он уверяет, что точно.

— Мне подождать? — спрашивает он.

Я оглядываю грязную улицу и понимаю: если отпущу такси, придется несколько кварталов тащиться по этому жутковатому району, чтобы найти другое.

— Да, лучше подождите, — прошу я.

— Хорошо, — говорит водитель, выключая двигатель. — Пятнадцать американских долларов за пятнадцать минут. Только сначала заплатите тридцать пять за дорогу сюда.

Я достаю из сумки тридцать пять долларов и даю ему, потом вылезаю из такси и смотрю на дом. Предупреждаю таксиста, что не знаю, сколько тут пробуду. Парень отвечает, что подождет сколько надо.

— Пятнадцать долларов каждые пятнадцать минут, — повторяет он.

Я иду к двери. Древнее переговорное устройство с длинным рядом кнопок еле держится на стене. Я достаю из кармана записку и проверяю номер квартиры: 627. Провожу взглядом вдоль ряда кнопок, пока не нахожу нужную, но пока не нажимаю.

Мне как-то не по себе. Все слишком серьезно. И небезопасно, тут папа был прав. Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в такси, и вижу, как водитель смотрит на меня. Непростая штука, сказал он. Я сую руку в карман и провожу пальцем по гребню. Вспоминаю, как мне показалось, что дракон вот-вот оживет. Повернувшись обратно к переговорному устройству, я делаю глубокий вдох и нажимаю на кнопку. Через несколько секунд из устройства доносится голос женщины. Она что-то говорит по-корейски.

Я называю свое имя. Повисает неловкая пауза. Я уже начинаю гадать: может, адрес все-таки неверный? Потом голос произносит на безупречном английском: «Добро пожаловать. Я очень рада, что ты пришла». Женщина объясняет, что надо войти в подъезд и подняться на лифте на шестой этаж. От лифта идти к третьей двери налево — это и будет ее квартира.

Переговорное устройство гудит, дверь открывается, и я захожу. Внутри просто ужасно. Резкий свет подчеркивает пятна на ковровом покрытии и потеки на стенах. В вестибюле в стене есть ниша для платного телефона, но от аппарата остался один голый провод. Я вхожу в лифт и нажимаю кнопку шестого этажа. Кабинка рывком трогается с места и ползет вверх. Через несколько секунд я чувствую еще один рывок — всё, приехали. Я выхожу из лифта, иду по темному коридору и нахожу квартиру 627. Нервно сглотнув, стучусь в дверь.

Она открывается, и передо мной стоит та самая пожилая женщина.

На ней темно-синие брюки с обтрепанными снизу штанинами, чистая белая блузка и тонкий хлопчатобумажный свитер. Густые седые волосы падают на спину. Она смотрит на меня очень серьезно, но в глазах ее чувствуется доброта. У хозяйки квартиры потрясающая кожа. Единственные дефекты, которые я вижу, — это маленький шрам на верхней губе и еще один над глазом.

— Доброе утро, мэм, — здороваюсь я с легким поклоном.

Она изучает меня взглядом — на лице у нее при этом блуждает странная улыбка, — потом отходит в сторону и говорит:

— Можешь войти.

Я вовремя вспоминаю, что надо снять обувь, и захожу в маленькую чистую квартирку едва ли больше гостиной у нас дома. Тут чувствуется сладковатый острый запах кимчхи.

Из мебели есть невысокий комод, проржавевшая раковина, керамическая плита с двумя горелками и маленький холодильник. На дешевом низком столике у единственного в квартире окна стоят две фотографии в простых деревянных рамках. На подоконнике в стеклянной чаше с водой плавает лиловый цветок.

Хозяйка жестом приглашает меня сесть у стола. Осанка у нее идеальная, как у кореянок из высшего общества, с которыми я успела столкнуться в турпоездке. Она не сводит с меня глаз — кажется, оценивает. Я сразу жалею, что поленилась возиться с прической и не надела платье вместо джинсов.

— Ты, наверное, очень разочарована, что не смогла встретиться со своей биологической матерью, — говорит хозяйка. Английский у нее безупречный. Вообще никакого акцента.

Я киваю в ответ и уточняю:

— А откуда вы об этом знаете?

— Я занимаюсь волонтерской работой в приюте, — говорит она. — Уже двадцать лет.

Я быстро соображаю, что как раз чуть больше двадцати лет назад в приют доставили меня. Мне становится не по себе. Я уже жалею, что приехала. Может, удастся побыстрее разделаться со всем этим. Я говорю, что не могу оставить гребень себе и пришла его вернуть.

— Возможно, ты передумаешь, когда услышишь мою историю, — замечает она, по-прежнему глядя на меня в упор. Смущенно поерзав на стуле, я понимаю, что не знаю ее имени, и спрашиваю, как ее зовут.

— Хон Чжэ Хи. И я твоя бабушка по матери.

— Что, серьезно? — изумленно отзываюсь я. Потом принимаюсь разглядывать собеседницу, и вот что я вам скажу. Когда ребенок смотрит в лицо биологическим родителям, он видит себя. Видит, что у него глаза матери или подбородок отца. Но мне целых двадцать лет негде и не в ком было замечать такие вещи. До сего момента. Хотя эта женщина старше меня лет на шестьдесят, сходство очевидно. Она миниатюрная, как и я, и у нее такие же высокие скулы. Я впервые в жизни вижу, что на кого-то похожа, и это приводит меня в восторг. Внезапно мне уже не хочется поскорее сбежать.

Я пытаюсь вспомнить, как положено вести себя с корейской бабушкой.

— Рада познакомиться, мэм, — говорю я, опустив взгляд: помнится, нам рекомендовали так делать, когда мы готовились к поездке. — Как мне следует вас называть?

— Поскольку мы только что познакомились, — говорит она, — тебе, наверное, будет удобнее звать меня миссис Хон.

— Да, разумеется, миссис Хон, — отзываюсь я.

— Насколько мне известно, твоя приемная мать умерла в прошлом году.

Я сразу вспоминаю, как умирала мама, и мне стыдно за свою эгоистичную радость от встречи с биологической бабушкой. Я молча киваю, глядя в пол.

— Терять близких трудно, правда? — говорит она.

— Мама меня любила, — отвечаю я. — И я ее тоже любила. Мне ее ужасно не хватает. Наверное, я поэтому и отправилась в Корею знакомиться со своей биологической матерью. Мне сказали, что она умерла, рожая меня. Как это случилось? Какая она была? У меня есть братья и сестры? Кто мой биологический отец?

Миссис Хон бросает взгляд в окно. Держится она очень прямо, но во взгляде чувствуется грусть.

— У тебя много вопросов, Чжа Ён.

— Чжа Ён? А, так меня назвали при рождении. Родители дали мне имя Анна.

— Ну хорошо, Анна. Ты говоришь, что принесла гребень. Можешь отдать его мне.

Я достаю из кармана сверток с гребнем и кладу на стол. Миссис Хон смотрит на него в упор, но не трогает. Минута, еще минута… и только потом она наконец осторожно разворачивает ткань. При виде гребня она прикрывает рот свободной рукой, а морщинки возле глаз у нее становятся глубже. Мне кажется, она вот-вот заплачет.

— Я теперь редко его достаю, — признается она. — С ним связано слишком много мучительных воспоминаний.

Я придвигаюсь поближе.

— Извините, что спрашиваю, миссис Хон, но если он вам не нужен, почему бы его не продать? За такую вещь, наверное, можно немало выручить, и вы тогда переехали бы в какое-нибудь… ну, более подходящее место.

— Мне часто хотелось именно так и поступить, — говорит она, не поднимая глаз, — но я не могла. Он слишком важен, чтобы его продавать, Чжа Ён… Анна. И его должна получить ты.

— Но доктор Ким — он организатор нашего тура — сказал, что мне нельзя оставить гребень. Якобы есть какой-то закон, что объекты культурного наследия не разрешается вывозить из страны.

Она резко переводит взгляд на меня.

— Ты показала ему гребень?

— Я… мне пришлось, — говорю я. — Доктор Ким увидел его у меня в руках.

— Что он сказал? Вспомни точно его слова.

— Сказал, я должна отдать гребень ему, чтобы он мог передать его кому следует.

Миссис Хон огорченно прищелкивает языком.

— Вот беда. Он может знать, что это такое. — Она заворачивает гребень в ткань и кладет сверток на стол, а потом говорит: — Анна, я пригласила тебя, потому что ты должна сделать две вещи. Во-первых, выслушать мою историю и историю гребня с двухголовым драконом. А какая вторая вещь, ты узнаешь после моего рассказа.

— Конечно, я буду рада послушать ваш рассказ, — говорю я, — но мне не хотелось бы попасть в неприятности.

— Выслушай меня, тогда и решишь, как следует поступить.

Я вздыхаю, гадая, во что ввязалась. С другой стороны, почему бы не остаться? Она все-таки моя биологическая бабушка, а наша группа вернется из Итхэвона только после обеда. Может, мне удастся узнать что-нибудь важное. Ну и потом, что такого ужасного может случиться? Если речь зайдет о чем-то слишком серьезном, всегда можно встать и уйти, а гребень оставить миссис Хон, так ведь?

За окном ветерок вздымает грязь с тротуара. Такси. Я забыла про такси. «Пятнадцать американских долларов каждые пятнадцать минут». Я беру сумку и говорю миссис Хон, что меня ждет водитель: я его пока отпущу и скажу, к которому часу вернуться.

— Сколько времени займет ваша история? — спрашиваю я.

— Она длинная, — говорит миссис Хон, беря в руки фотографии со стола. — Очень длинная.

Я говорю, что попрошу таксиста заехать за мной в три, и жду от нее подтверждения, но она смотрит на снимки и молчит. Я обещаю, что вернусь через пару минут.

Подойдя к двери, я обуваюсь и еду на лифте вниз, к такси. Водитель опускает стекло, когда я подхожу.

Он заявляет, что прождал двадцать минут и с меня тридцать долларов.

— Пятнадцать американских долларов каждые пятнадцать минут, — напоминает он.

Я достаю из сумки тридцать долларов и даю ему, потом говорю, что мне надо еще тут побыть. Сможет ли он приехать за мной позже? Он соглашается и спрашивает, во сколько приехать.

— В три, — отвечаю я.

— Ладно, в три, — отзывается он. — Если придется ждать, пятнадцать амери…

— Да-да, я помню. Пятнадцать американских долларов каждые пятнадцать минут. — Водитель ухмыляется, снова демонстрируя плохие зубы, и медленно уезжает.

Когда я возвращаюсь, дверь в квартиру миссис Хон открыта. Хозяйка стоит возле стола; за спиной у нее окно, и свет из него выделяет ее фигуру, словно на картине. Она переоделась: вместо блузки и брюк на ней желтый национальный костюм ханбок, похоже шелковый. У блузки длинные пышные рукава, а широкая юбка доходит почти до пола. Волосы миссис Хон заплела и убрала наверх, скрепив узорчатой шпилькой бинё.

— Все в порядке, внучка? Ты готова выслушать мою историю?

Я киваю и говорю, что готова. Я словно во сне.

— Проходи, — говорит она. — Садись и слушай.

Я снова сажусь за невысокий стол. Бабушка передвигает цветок и фотографии в центр стола, поближе к свертку с гребнем. Сидит она прямо, положив руки на колени. Глубоко вздохнув, она начинает ясным и твердым голосом:

— Молодой солдат на покрытом ржавчиной мотоцикле привез предписание от японского военного командования в Синыйчжу…

Сентябрь 1943 года. Провинция Пхёнан-Пукто, Северная Корея

Мы с Су Хи пошли к источнику помыться. Мне не терпелось увидеть гребень с двухголовым драконом, так что я торопилась. Су Хи, стоявшая возле умывального таза, косо глянула на меня.

— Сегодня постарайся вымыться особенно тщательно, сестричка, — велела она.

Обычно на такое замечание я бы ответила, что и так уже чистая, но сейчас я знала: не время для споров. Так что снова окунула в воду свою тряпку для мытья и принялась намыливать ее, пока не появилась пена. Сначала я тщательно оттерла тряпкой лицо и голову. Потом помыла шею, плечи, руки, ноги и тело, накачала из источника чистой воды и как следует ополоснулась. Когда я наконец закончила, Су Хи одобрительно кивнула.

Мы пошли в дом, чтобы переодеться на ночь. Проходя через кухню, я увидела, что мама разжигает огонь в чугунной печи. Это меня удивило. Мы жгли дрова только в самые холодные зимние дни. Мама смыла с лица фабричную грязь и переоделась в шелковый ханбок, который до запрета на традиционную корейскую одежду надевала только по особым случаям. Верхняя часть костюма, блуза чогори, была вся черная, кроме узкого белого ворота и широких белых манжет на запястьях. Белоснежная длинная юбка чхима по подолу была расписана умиротворяющими горными пейзажами. Когда я видела маму в этом ханбоке и глядела на ее нежное круглое лицо, мне казалось, что она самая красивая женщина в мире.

И сейчас, увидев ее на коленях на кухонном полу, я тоже подумала об этом. Спина у мамы была прямая, взгляд устремлен вперед, как до ухода отца из дома. Когда родители еще были вместе, мать была как земля, а отец как небо. Вдвоем они составляли для меня целый мир. Я смотрела на отца, как смотришь на ястреба в небесах, гадая, каково это — летать. Одним кивком или добрым словом он заставлял меня поверить, что и я способна взлететь. Я выходила на передний двор, раскидывала руки и воображала, будто парю как ястреб, а отец смотрел на меня, прислонившись к двери, и смеялся.

А к земле меня, словно корни дуба, привязывала мама. Она учила меня, что для полета нужны трудолюбие и дисциплина, а их-то, по ее словам, мне пока не хватало. Но с тех пор, как японцы забрали отца, исчезло мое небо и нечему было уравновешивать мамины земные замечания и упреки по поводу моих недостатков. Иногда она пыталась говорить со мной как папа, старалась так же меня поддерживать — и я понимала, что она знает, как я по нему скучаю. Но мать была землей, а не небом, и даже ее поддержка напоминала назидательный упрек.

Я задумалась, почему вдруг этим вечером мама захотела расчесать нам волосы тем особенным гребнем. Наверное, она будет нам объяснять, как себя вести на обувной фабрике. Я пошла в спальню и переоделась ко сну. Когда я вернулась в кухню, огонь уже разгорелся вовсю.

Возле мамы на столе лежал гребень с двухголовым драконом. До того дня я всего несколько раз его видела. В раннем детстве мама расчесывала нам волосы этим гребнем в корейский Новый год, перед тем как мы отправлялись в гости к дедушкам и бабушкам. Папы обычно в этот момент не было дома: он уходил к какому-нибудь другу или помогал мужчинам в деревне забить свинью к праздничному столу.

Мне всегда было любопытно, где мама взяла такой великолепный гребень с золотой кромкой и причудливой инкрустацией в виде двухголового дракона. Я как-то спросила ее об этом, пока она расчесывала нам волосы заветным гребнем. Су Хи тут же отругала меня за излишнее любопытство, но я видела, что ей тоже интересно. Однако мама ответила, что мы слишком малы, чтобы это понять.

Потом, когда мне было восемь, приехали на грузовике японские солдаты и заставили папу подписать документы о передаче нашей фермы тощему японцу с большими ушами. Нам велели праздновать Новый год по-японски, иначе нас накажут. В тот год мама не расчесывала нам волосы особым гребнем, и больше я его не видела. Я думала, его продали вместе с мебелью, чтобы купить рис. А теперь он лежал передо мной на столе.

Мама велела нам подойти и сесть перед ней, чтобы она могла расчесать нам волосы. Су Хи, как старшая, пошла первой. Она встала на колени спиной к маме, лицом к огню, а я устроилась рядом. На бревнах в открытой печи плясал огонь, а мама засучила рукава ханбока и принялась тщательно расчесывать волосы Су Хи чудесным гребнем. Его золотая кромка блестела у мамы в руке, а дракон сиял, как свежий снег. Мама медленно и осторожно разбирала спутанные пряди Су Хи.

— Омма, ты нам так и не рассказала, откуда взялся гребень, — напомнила я, глядя, как его зубцы двигаются по волосам сестры. — Ты сказала тогда, что мы еще маленькие. Расскажи сейчас, пожалуйста.

Мама не ответила. Я думала, что Су Хи меня сейчас снова отругает за неуместные вопросы, но она тоже промолчала. Мама расчесывала волосы Су Хи, пока они не стали гладкими и блестящими, а потом наступила моя очередь. Я села на колени спиной к маме и почувствовала, как зубцы гребня касаются кожи у меня на голове. Наши фигуры, освещенные огнем, отбрасывали черные тени на стены кухни. В доме было тепло и пахло тополиными дровами.

Потом мама заговорила, тихо и отстраненно:

— Гребень подарила мне моя бабушка после рождения Су Хи. Тогда поля нашей семьи начинались за домом и тянулись до самой рощи. Мы разводили свиней и коров, выращивали картошку и салатную капусту, морковь, редис и лук. Когда я была маленькая, отцу приходилось нанимать двадцать мужчин, чтобы собрать урожай.

Я сидела абсолютно неподвижно, пока мама расчесывала мне волосы и рассказывала свою историю. Сестра устроилась на полу сбоку от меня, лицом к маме. Дрова в печи потрескивали, волосы Су Хи блестели в свете пламени.

— У моих деда и бабушки было два сына, — продолжала мама. — Их младший сын, мой дядя, отправился в Маньчжурию с войсками, которые пытались отразить вторжение японцев в нашу страну. Японцы его убили, так что мой отец остался единственным ребенком, а я его единственная дочь. Бабушка сказала, что именно поэтому передает гребень мне, ведь других женщин среди ее потомков не было.

— А где она его взяла, омма? — спросила я. — Кто его дал твоей бабушке?

— Помолчи, Чжэ Хи, — оборвала меня Су Хи. — Дай маме рассказать.

Мама продолжила:

— Бабушке его дала ее мать, а заказала гребень твоя прапрабабушка. Она была важной особой и жила в Сеуле. Когда японское влияние стало набирать силу, твоя прапрабабушка отправила детей сюда. Она дала им эту землю и послала людей, которые за ними присматривали. Когда могла, она приезжала сюда из Сеула и однажды привезла дочери этот гребень. Ее дочь — твоя прабабушка, а моя бабушка — и передала гребень мне.

— Наша прапрабабушка сама заказала гребень? — переспросила я. — Она, наверное, была очень богатая и знатная. А почему она подарила его дочери?

— Она говорила, что в драконе есть магия, которая ей помогла, — объяснила мама. — Бабушка наказала мне передавать гребень дочерям, чтобы он помог и им. — Мама закончила расчесывать мне волосы и повернула меня к себе. Огонь в печи бросал оранжевые отблески на ее ханбок, будто тоже охваченный пламенем. Мама посмотрела на меня, потом на Су Хи. — Он должен был мне помочь, — тихо добавила она.

— Как он должен был тебе помочь, мама? — спросила я.

Она не ответила. Наконец Су Хи сказала:

— Расскажешь нам, когда мы вернемся с обувной фабрики. Сейчас нам пора спать, завтра нас ждет долгая дорога. — И сестра потянула меня за рукав. У меня оставалось еще много вопросов, но мама просто смотрела в огонь, не отрываясь. Мы с Су Хи поклонились ей и пошли спать.

Я лежала на своей спальной циновке рядом с Су Хи и пыталась вообразить себе нашу прапрабабушку, важную даму, аристократку, которая могла себе позволить заказать для дочери такой прекрасный гребень. Вот она прогуливается среди деревьев на сеульском бульваре, одетая в текучее шелковое одеяние. У нее длинные черные волосы, изящно уложенные на макушке и сколотые резной шпилькой бинё. Пока она идет по широкому бульвару, все почтительно кланяются ей, даже самые важные мужчины.

Жаль, что прапрабабушка уже умерла, думала я, иначе она не позволила бы японцам забрать нас с Су Хи на обувную фабрику. И мне было очень любопытно, как гребень должен был помочь маме. Хорошо бы он и мне когда-нибудь помог.

Я долго лежала без сна, дожидаясь, когда придет ложиться мама. Пол был горячий от системы ондоль, установленной в доме. Я высунула ногу из-под одеяла и обнаружила, что воздух тоже горячий. Глянув в отверстие в решетчатой двери, я заметила: в кухне что-то светится оранжевым светом.

Я поднялась с циновки и пошла туда. Огонь в печи пылал вовсю, в кухне было жарко. Мама сидела у огня, по-прежнему одетая в ханбок. Рядом с ней были сложены дрова. Я спросила ее, зачем она сжигает все дрова. Но мама смотрела в огонь, не отвечая мне.

Я подергала ее за рукав ханбока.

— Мама, мама, что случилось? Иди спать, тебе же завтра на работу.

Она повернулась ко мне и погладила по волосам.

— Хватит, — сказала она грустно, — больше я им ничего не отдам.

Меня напугало, что мама такая печальная, и я поспешно вернулась на свою циновку. Когда я залезла под одеяло, то заметила, что и Су Хи не спит.

— Су Хи, — прошептала я, — мама зачем-то сжигает все дрова.

Су Хи положила руку мне на плечо:

— Знаю. Спи, сестричка.

Я закрыла глаза и постепенно погрузилась в неспокойный сон.

На следующее утро я проснулась оттого, что Су Хи тянула меня за руку.

— Просыпайся, Чжэ Хи, — сказала сестра. — Надо сделать кимчхи перед уходом.

В доме было холодно, и вставать мне не хотелось. Я зарылась поглубже в одеяло, но Су Хи стащила его с меня и велела вставать.

— У нас мало времени, — бросила она.

Я села и потерла глаза, чтобы быстрее проснуться. Снаружи было еще темно, в доме повсюду лежали тени. Я заглянула в кухню. Огонь выгорел, дров не осталось. Мама, все еще в ханбоке, сидела посреди выстывшей кухни и смотрела в никуда. Глаза у нее были как у старого господина Ли, когда мы с Су Хи нашли его умершим от голода на заднем дворе его дома.

Солнце уже вставало, окрашивая тополя в пламенно-оранжевый цвет. Я помогла Су Хи слить рассол, в котором вымачивались салатная капуста и дайкон. Су Хи велела мне как следует вымыть овощи, но у нас хватало времени сполоснуть их только два раза, а не три, как мы обычно делали. Мы сделали красный соус из чеснока, имбиря и острого перца. От специй мне жгло руки. Овощи мы положили в соус и разложили получившуюся смесь в два больших горшка онгги. Оттащив их на задний двор, мы поглубже закопали горшки. Когда мы закончили, солнце уже было высоко над тополями, небо окрасилось в глубокий синий цвет. Су Хи сказала, что нам пора идти.

Я пошла к колодцу и смыла с рук соус от кимчхи, потом вернулась в спальню и заплела волосы в косу. Уложив в холщовый мешок смену одежды, я оставила его в кухне рядом с мешком Су Хи. Мама так и сидела, уставившись в холодную печь. Су Хи упаковала немного риса и кимчхи и заварила ячменный чай поричха.

Я робко подошла к сестре.

— Что с матушкой? — спросила я. На нее это было совсем непохоже — сидеть вот так тихо и неподвижно.

— Она очень устала, — сказала Су Хи, разливая поричха по чашкам. — Выпей-ка чаю и съешь немного риса.

Поричха Су Хи заварила крепкий и горький, как мама обычно делала для папы. Мне крепкий не нравился; если такой заваривали, я обычно отказывалась его пить. Но в тот день я без возражений выпила чай и поела риса, хоть и не была голодна. Гребень лежал на столе, там, где мама оставила его прошлой ночью. Ничего красивее я в жизни не видела. Я уставилась на двухголового дракона, а он, в свою очередь, уставился на меня. Я наклонилась к нему поближе и почему-то приблизила к нему ухо. На мгновение мне показалось, что дракон со мной говорит.

— Пойдем, сестричка, — сказала Су Хи. — Надо попрощаться с матушкой.

Дракон словно загипнотизировал меня, и я не ответила Су Хи.

— Чжэ Хи! У нас мало времени!

— Хорошо, онни, уже иду, — отозвалась я. Заставив себя оторваться от гребня, я вместе с сестрой подошла к маме.

Су Хи низко поклонилась.

— Мы уходим работать на обувную фабрику, матушка. Мы сделали кимчхи и закопали его на заднем дворе, где японцы его не найдут. И рис мы тоже закопали. — Она снова поклонилась. Мама продолжала смотреть в потухшую печь.

Я встала перед мамой, чтобы тоже поклониться, но вместо этого вдруг взяла ее за плечи и встряхнула.

— Мама, просыпайся! — настойчиво потребовала я. — Тебе надо идти на работу! — Она не пошевелилась, и я отошла, боясь, что чары, сковавшие мать, уже не разрушить.

Су Хи взяла меня за руку и потянула в сторону прикрытого брезентом выхода. Мы взяли свои мешки и вышли из дома, а мама осталась внутри одна.

Когда мы миновали хурму и вышли на земляную дорогу, солнце уже встало над холмами на востоке и начало прогревать утренний воздух. Мы зашагали вниз по дороге, к Синыйчжу, и я взяла Су Хи за руку. Мы прошли совсем немного, как вдруг услышали шум за спиной. Обернувшись, мы увидели, что к нам бежит мама. Она была босиком, черно-белый ханбок развевался на ветру. Добежав до нас, она внезапно остановилась. Я порадовалась, что мама пришла в себя и стала такой, как обычно, но потом увидела, что не стала: глаза у нее были совсем безумные.

— Вот, возьми, — проговорила она, тяжело дыша. В руке у нее был гребень с двухголовым драконом, который она протягивала Су Хи.

— Простите, матушка, но я не могу его взять, — сказала Су Хи. — Японцы его украдут.

— Мне он больше ни к чему. — В мамином голосе слышался гнев.

Су Хи все равно не взяла гребень, но мама схватила ее за руку и вложила его сестре в ладонь.

— Береги его, — сказала она настойчиво. — Мне он не помог, но, может статься, поможет тебе. А потом тебе нужно будет передать его своей дочери. — После этого мама повернулась ко мне и взяла за плечи: — Слушайся старшую сестру, Чжэ Хи. Делай, что она говорит. Это очень важно. — Потом мама отпустила меня и выпрямилась. Она посмотрела на Су Хи и снова на меня. Рот у нее приоткрылся, лоб сморщился, и я испугалась, что впервые в моей жизни мама расплачется прямо у меня на глазах.

— Детки мои, — сказала она, приподняла подол ханбока и не оглядываясь пошла к дому.

Су Хи держала гребень так, будто это птенец, которого она не знала, куда пристроить. Потом она сунула гребень себе в мешок и снова взяла меня за руку.

— Пойдем, сестричка, — сказала она. — Нам еще далеко.

— Мы пришли на работу на обувную фабрику, — сказала я по-японски военному за письменным столом. На руке у него была белая повязка с японскими иероглифами, обозначавшими, что он состоит в кэмпэйтай, японской военной полиции. Су Хи протянула ему наше предписание.

Комната, в которой мы стояли, была большая, с высокими потолками и полом из широких досок. Повсюду стояли письменные столы, за которыми сидели военные, а десятки корейцев выстроились в очереди, чтобы обратиться к этим военным. На стене висел японский флаг, и большой красный круг на нем выглядел будто глаз, который никогда не закрывается и наблюдает за нами. За окном уже начинались сумерки, и все вокруг казалось серым.

Военный полицейский, невысокий лысый человечек, оторвался от работы и поднял голову:

— Обращайтесь ко мне «господин». Я представитель кэмпэйтай, вы должны выказывать мне уважение.

— Да, господин, — сказала Су Хи по-японски.

— Покажите мне ваше предписание, — потребовал военный полицейский, протянув руку. Он взял наши бумаги, просмотрел их и кивнул. — Да, вы пришли куда следует. Скоро приедет грузовик, который отвезет девушек на обувную фабрику. Подождите там вместе с остальными. — Он указал в угол, где на полу сидели еще пять девушек. Мы с Су Хи подошли и сели с ними рядом.

Чтобы добраться до Синыйчжу, мы целый день шагали по земляной дороге и пришли в город уже к закату. Папа говорил, что когда-нибудь отвезет меня в Синыйчжу, но не успел исполнить обещания до своего ухода. Я думала, что в городе повсюду стоят высокие сверкающие здания, блестящие автомобили мчатся по мощеным улицам, а по тротуарам ходят элегантные дамы с розовыми зонтиками, как в книгах, которые мы с родителями читали. Но когда мы оказались в Синыйчжу, я увидела только низенькие обветшавшие здания и шумные военные грузовики, проложившие глубокие колеи на земляных дорогах. А по улицам бродили сотни корейских рабочих, похожих на шелудивых псов, которых только что побили, и вот они плетутся домой.

Мы остановились возле меблированных комнат на краю города и спросили сидевшего на ступенях старика, куда нам идти с предписанием. Не поднимая головы, он показал куда-то вдаль по дороге.

— Военное командование, — сказал он. — Двухэтажный дом с японским флагом.

В конце концов мы отыскали внушительное оштукатуренное здание, над которым развевался японский флаг. Я его ненавидела. Он напоминал мне, что все мы японские подданные. Мы с сестрой зашли внутрь с предписанием, и какой-то солдат указал нам на стол военного полицейского.

Теперь мы сидели на жестком полу, ожидая грузовик, который отвезет нас на обувную фабрику, и я разглядывала других девушек. Они все были хорошенькие и молодые, и все нервно оглядывались. Я была младше остальных, и это заставляло меня нервничать. На всякий случай я подвинулась поближе к сестре.

Су Хи наклонилась к остальным девушкам и прошептала по-корейски:

— Вы тоже на обувную фабрику?

— Да, — кивнула в ответ светлокожая девушка постарше. — Так сказано в наших предписаниях.

— Я думала, фабрика тут, в Синыйчжу, — заметила Су Хи вполголоса, — а полицейский сказал, что нас повезут на грузовике.

— Тихо там! — крикнул военный, не вставая из-за стола. — Никаких разговоров!

Мы склонили головы и стали молча ждать, пока приедет грузовик.

Через час лысый военный полицейский подошел к нам вместе с каким-то японским солдатом. У солдата были темные глаза и тяжелый подбородок.

— Этот человек отвезет вас на обувную фабрику, — сказал военный полицейский. — Идите за мной.

Я рада была встать наконец с твердого пола. Мне хотелось есть, а еще больше — поскорее увидеть обувную фабрику и место, где мы будем жить. Мы пошли за солдатами на улицу. Солнце село, и улицы Синыйчжу окрасились в чернильно-черный цвет. Мы увидели большой зеленый грузовик с брезентовой крышей. Солдат с тяжелым подбородком помог нам залезть в кузов. Внутри были сложены ящики припасов и мешки с рисом и оставалось немножко свободного места, где и предстояло сидеть нам. Солдат протянул одной из девушек кувшин с водой и поднял задний борт кузова, а лысый военный полицейский ушел обратно в здание.

Мы сбились в кучку, уставившись друг на друга испуганными глазами. Со всех сторон над нами нависали ящики и мешки. Двигатель взревел, и грузовик покатился вперед. Кто-то из девушек взвизгнул. Мы ухватились друг за друга, чтобы не упасть. Грузовик ехал по улице, и через задний борт видно было, что мы выезжаем из города. Вскоре мы уже были в сельской местности и катили мимо ферм и рисовых полей. Огни Синыйчжу погасли вдали.

— Су Хи, — спросила я, — куда мы едем?

— Не знаю, — ответила сестра, — но вряд ли на обувную фабрику в Синыйчжу.

Светлокожая девушка постарше встряхнула головой.

— Я так и знала, что мы не туда поедем, — заявила она. — Моя мама сказала, что девушек нашего возраста посылают в Сеул работать на текстильной фабрике. Я сначала не хотела ехать, но мама сказала, что придется. И еще сказала, что там легкая работа и рису дают сколько хочешь.

Я наклонилась к ней — мне не терпелось узнать побольше. Поехать в Сеул было бы просто замечательно. Мне с самого детства хотелось увидеть этот большой город на реке Ханган, про который я читала в книгах. В Сеуле даже папа никогда не был. К тому же эта девушка сказала, что работа будет легкая.

Су Хи, похоже, слова соседки не особенно заинтересовали, и она притянула меня поближе к себе, а девушка спросила, как меня зовут.

— Я Чжэ Хи, — ответила я, — а это моя старшая сестра Су Хи.

— А меня зовут Чжин Сук, — произнесла она. — Моя мама сказала, что нам просто нужно выполнять приказы японцев, вот и все. — Чжин Сук обратилась к остальным девушкам: — Лучше слушайте меня и делайте, как я скажу. — Чжин Сук выглядела старше остальных, так что все, кроме Су Хи, кивнули. Мы молча поехали дальше, а над головами у нас покачивались ящики с продуктами и мешки с рисом.

Грузовик катился по дороге, а мы сидели, прижавшись друг к другу. Снаружи было темно, в небе поблескивали звезды. От паров бензина и тряски грузовика меня потянуло в сон. Я проголодалась, замерзла и устала. Я прислонилась к Су Хи, и она обняла меня. Кто-то пустил по кругу кувшин с водой. Когда он дошел до Су Хи, она не стала пить, а сразу сунула кувшин мне.

— Выпей и мою долю, сестричка, — шепнула она. — Я обойдусь.

Я сделала два глотка и передала кувшин дальше.

В конце концов я уснула.

Мне снился странный сон, в котором за мной гнался дракон с маминого гребня, а потом я вдруг резко проснулась. Грузовик остановился, снаружи стояла полная тишина. Все было темно, тихо и неподвижно. Я потерла глаза, стараясь проснуться.

— Где мы? — спросила я по-корейски. — Что происходит?

— Тс-с, тихо, а то нас из-за тебя пристрелят, — шепотом отозвалась Чжин Сук.

Из-за боковой стороны грузовика появился луч фонаря и уткнулся в нас. В его свете мы увидели тяжелый подбородок и густые брови водителя. Его широко распахнутые глаза казались безумными. Он выглядел как сказочный злодей из китайского кукольного представления. С грохотом откинув задний борт, он произнес:

— Ты, пошли со мной.

Я испугалась, что он обращается ко мне, но он схватил за руку высокую девушку, которую кто-то из наших спутниц называл Сон Хи.

— Остальным сидеть на месте, — рявкнул водитель, — а то я вам уши отрежу.

— Куда вы меня ведете? — воскликнула Сон Хи.

— Заткнись! — скомандовал солдат, мы услышали удар и сдавленный вскрик. Луч света исчез в темноте. Я прижалась к Су Хи и дрожала. Я чувствовала, что сестра тоже дрожит.

Где-то неподалеку от грузовика Сон Хи снова вскрикнула:

— Нет! Пожалуйста, не надо!

Послышался еще один удар и звук рвущейся ткани.

— А ну заткнись! — заорал водитель. — Лучше привыкай, корейская шлюха.

Я старалась не слушать криков Сон Хи, но они врезались в уши, словно вой койота посреди ночи, когда кругом тишина и не на что переключиться. Через несколько минут Сон Хи перестала плакать, а водитель громко охнул. Потом он тяжело задышал и снова то ли охнул, то ли застонал. И наконец все стихло.

Через некоторое время в нас снова уткнулся луч фонаря. Мне было ужасно страшно. Я высматривала поверх откинутого борта грузовика, куда бежать, если водитель придет и за мной, но видела только сплошную тьму. Я плотно-плотно прижалась к Су Хи, глотая слезы. Все девушки сидели неподвижно. Водитель впихнул Сон Хи в грузовик, она упала рядом со мной и свернулась клубком, будто кошка, которая пытается защититься от холода. Платье у нее было порвано, волосы свисали спутанными прядями на лицо. По подбородку стекала струйка крови.

Водитель захлопнул задний борт и пошел вперед. Заработал двигатель, и грузовик рывком двинулся с места.

Он ехал дальше, мы сидели в темноте, и одна девушка заплакала.

— Ты же говорила, что все будет в порядке, — сказала она Чжин Сук.

Чжин Сук выглядела такой же напуганной, как мы все. Она ничего не ответила. Еще две девушки заплакали. Я тоже собиралась, но не успела: Су Хи притянула меня к себе и прошептала:

— Не плачь, Чжэ Хи. Мы должны быть сильными. Мы должны быть сильными, а не то нам конец.

Вот тогда-то я и поняла, что моя жизнь изменилась навсегда. Мне впервые потребовалось быть сильной. До тех пор обо мне всегда заботились родители и Су Хи, а я ни о чем не беспокоилась. А теперь я оказалась в таком месте, которое вчера и представить себе не могла. Придется делать, как сказала Су Хи. Так что я подавила слезы и почувствовала, что становлюсь немного жестче внутри. Я подтянула к груди колени и сжалась в комочек, как Сон Хи. Я подумала о гребне с двухголовым драконом и понадеялась, что, если буду сильной, дракон меня защитит и избавит от судьбы Сон Хи.

Но грузовик ехал дальше к своей цели, и я подумала: а может, от гребня нет никакого толку. Мама же сказала, что ее он не защитил. Может, это просто безделушка, которую она купила в Синыйчжу, а историю про мою прапрабабушку выдумала, чтобы нам с Су Хи было не так страшно покидать дом.

Может, гребень с двухголовым драконом, спрятанный в заплечном мешке Су Хи, совсем ничего не значил.

Всю оставшуюся ночь я не могла заснуть от страха. Когда я пыталась забыться, то сразу вспоминала безумные глаза водителя и снова слышала страшные рыдания Сон Хи. Это было как тяжелый кошмар, от которого никак не избавиться. Я лежала, крепко прижавшись к Су Хи, ждала утра и гадала, кончится ли когда-нибудь этот ужас.

К тому времени, когда взошло солнце, я оказалась дальше от родного дома, чем когда-либо в жизни. Пейзаж за бортом грузовика был мне совсем незнаком: равнины покрыты полями желтой пшеницы, на невысоких холмах совсем мало деревьев. Вдали за этими холмами были другие, побольше, напоминающие огромные волны на горизонте. Небо над нами казалось гораздо выше, чем дома.

Я спросила Су Хи, где это мы.

— По-моему, в Китае, — ответила она.

В полдень мы въехали в поселок, состоявший из невысоких оштукатуренных зданий с серо-зелеными черепичными крышами. По узким пыльным улицам брели люди в странной одежде, толкая перед собой тележки. Грузовик остановился на краю поселка возле длинного здания, обшитого досками. Крыша вместо черепицы была покрыта рубероидом. Водитель подошел к заднему борту грузовика и открыл ее. Я попыталась спрятаться за Су Хи.

Солдат велел всем выходить и выстроиться в шеренгу спиной к зданию. Я вылезла вместе с другими девушками, а водитель вытащил из грузовика Сон Хи и заставил ее встать с нами. Ноги у меня затекли и болели, а яркое солнце слепило глаза. Я старалась не отходить от Су Хи. Подняв голову, я увидела стоявшего перед нами худого японского офицера с колючими черными глазами и острым носом. Фуражка у него сидела низко, закрывая весь лоб. Над козырьком блестел лейтенантский значок. Японец был в зеленой армейской форме, а на рукаве носил белую повязку с иероглифами, означавшими принадлежность к кэмпэйтай. На мундире были медные пуговицы, талию туго перетягивал широкий кожаный ремень, а на ногах у лейтенанта были черные сапоги до колена.

Пока мы выстраивались, лейтенант похлопывал себя по сапогам бамбуковым мечом синай, и его клинок с каждым ударом издавал шлепающий звук. В стороне стоял, прислонившись к невысокому зданию, молодой солдат в обычной зеленой форме. У него в руках было ружье.

— Что случилось с этой? — поинтересовался лейтенант, указывая синаем на Сон Хи.

Водитель выпрямился.

— Когда мы остановились помочиться, неуклюжая девчонка упала с грузовика, лейтенант.

— Правда? Надеюсь, больше с ней ничего не случилось, капрал.

Я хотела сказать военному полицейскому, что́ водитель сделал с Сон Хи, но промолчала.

— Господин лейтенант, — заторопился водитель, — мне нужно поскорее разгрузить припасы и отвезти раненых в госпиталь в Пушунь. — Он быстро поклонился и побежал обратно к грузовику. Послышался звук запускаемого двигателя, и грузовик уехал.

Краем глаза я увидела, как Чжин Сук делает шаг вперед, низко склонив голову.

— Достопочтенный господин, — сказала она по-японски, — простите девушку за дерзость, но произошла ошибка. В наших предписаниях говорилось, что нас пошлют работать на обувную фабрику в Синыйчжу.

Лейтенант мрачно посмотрел на Чжин Сук.

— Подойди сюда, — сказал он.

Чжин Сук подошла к лейтенанту, не поднимая головы. Он приподнял ей подбородок кончиком своего синая.

— Ошибка, говоришь?

— Да, господин, — ответила она. — Нас должны были послать на обувную фа…

Молниеносным движением лейтенант ударил Чжин Сук в живот рукоятью синая. Она охнула и упала на колени.

— Я тебя с первого раза услышал, девчонка. Встань.

Чжин Сук с трудом поднялась на ноги, держась за живот и хватая ртом воздух. Лейтенант снова ткнул в нее синаем.

— Такое проявление неуважения заслуживает побоев. Но я не хочу тебя портить, прежде чем тобой воспользуются офицеры. Возвращайся в строй к остальным.

Дома я слышала от других девушек, как японцы избивают корейцев, которые проявляют к ним неуважение, но не верила этим рассказам. Я думала, японцы сами распускают такие слухи, чтобы заставить нас слушаться. А теперь я увидела своими глазами, как это происходит. Было очень страшно, особенно когда я поняла, что и сама постоянно проявляла к ним неуважение. Я осознала, что многого не знаю о японцах, и меня охватила тревога.

Чжин Сук вернулась в строй, все еще держась за живот. Лейтенант глубоко вдохнул через нос и выпятил подбородок. Он начал осматривать девушек, с каждым шагом похлопывая синаем по голенищу сапога.

— Меня зовут лейтенант Танака, — сказал он отрывисто и с напором. — Я офицер кэмпэйтай и заведую этой станцией утешения. Вы наши новые добровольцы. Вам разрешается обращаться ко мне, только если я вас о чем-нибудь спрошу. Вам разрешается разговаривать только по-японски.

Он подошел ко мне. Я не отрывала глаз от его высоких черных сапог.

Лейтенант приподнял мне подбородок.

— А ты молоденькая. И хорошенькая. Как тебя зовут?

— Хон Чжэ Хи, господин, — ответила я.

Лейтенант ухватил меня за подбородок, со всей силы вцепившись в него пальцами, и заставил меня посмотреть ему в глаза.

— Это корейское имя, — сказал он, — а ты японская подданная. У тебя есть японское имя. Какое?

— Намико Ивата, господин, — поспешно ответила я.

— Намико Ивата. Да. — Он отпустил мой подбородок, и я снова уставилась в землю.

Лейтенант пошел дальше.

— Вы будете слушаться моих приказов, не задавая вопросов, — продолжал он, обращаясь ко всем девушкам. — Если не будете слушаться, вас выпорют. Если убежите, вас поймают, выпорют и расстреляют. К тому же, уверяю вас, бежать тут некуда.

Чжин Сук снова шагнула вперед. Она упала на колени прямо на желтую землю и низко поклонилась.

— Добрый господин, пожалуйста, выслушайте недостойную! — воскликнула она. — Мы не туда попали! Мы не добровольцы для вашей станции утешения. Пожалуйста, господин, отошлите нас обратно! Пожалуйста!

— Рядовой Исида! — рявкнул лейтенант Танака.

Молодой солдат, опиравшийся на ружье, вытянулся по стойке смирно.

— Слушаюсь, господин!

— Отведи остальных девушек на осмотр к доктору. Потом выведи их во двор. — Он ткнул синаем в сторону Чжин Сук: — Эту я заберу. Надеюсь, офицеры не сильно расстроятся, если я попорчу одну девчонку, чтоб научить остальных дисциплине.

Лейтенант Танака схватил Чжин Сук за волосы, рывком поднял с колен и потащил за угол здания. Она плакала и спотыкалась.

— Простите, господин! — кричала она. — Я больше ничего не скажу. Пожалуйста, простите!

Рядовой Исида велел всем нам оставить вещи у стены здания и идти за ним. Я положила свой мешок рядом с сестриным и пошла за девушками по узкой тропке, слушая, как Чжин Сук умоляет лейтенанта ее простить.

Раньше я никогда не была у доктора. Дома, если кто хворал, звали женщину из долины, которая осматривала больного и выписывала особые травы. Но у меня никогда не было нужды в лекарствах. Так что я не знала, что делать, когда одетая в белое медсестра завела меня в комнату с покрытыми плиткой стенами и ярким светом, а другие девушки остались тихо сидеть в коридоре санитарной части. Медсестра подтолкнула меня к толстому японскому доктору, который сидел на деревянной табуретке возле койки. На докторе был серый льняной халат с завязками сзади, доходивший ему до колен.

Медсестра ушла, и доктор сказал:

— Снимай одежду.

Я не была уверена, что правильно его поняла.

— Что, господин? — переспросила я, не поднимая глаз.

— Я сказал, снимай одежду. Пошевеливайся.

— Вы хотите, чтобы я сняла одежду? — снова переспросила я.

Доктор наклонился вперед и отвесил мне звонкую пощечину. Меня впервые в жизни ударили, и от потрясения у меня перехватило дух.

— Я врач, мне надо тебя осмотреть, — заявил он. — Быстро делай, как я сказал, а то отправлю тебя к лейтенанту Танаке на порку.

Я не хотела опять получить пощечину, а порки уж точно не хотела, так что медленно расстегнула рубашку и брюки. Потом я развязала нижнее белье, и оно упало на пол. Я еще никогда не раздевалась перед мужчиной. Меня начала бить дрожь.

— Подойди ближе, — сказал доктор.

Я шагнула к нему. Доктор ощупал меня толстыми пальцами, нажимая на шею, живот и грудь, потом сжал груди. Я вздрагивала от каждого прикосновения. Он скомандовал повернуться, приложил мне к спине холодный стетоскоп и велел медленно вдохнуть. Я сделала, как он сказал, но не могла перестать дрожать.

Доктор показал на койку и приказал лечь на спину.

— Подтяни колени к груди и раздвинь ноги.

Мне даже не верилось, что это происходит со мной.

— Что вы хотите со мной сделать? — спросила я.

— Мне надо посмотреть, девственница ты или нет. Хватит задавать вопросы, делай что сказано.

Щека у меня все еще горела от его пощечины, да и лейтенанта с его синаем я отлично помнила. Так что я закрыла глаза и выполнила приказ. Все тело у меня напряглось, когда доктор начал тыкать в меня пальцем. Я впилась ногтями в ладони и подавила всхлип.

Через несколько секунд, показавшихся мне бесконечно долгими, доктор убрал руку.

— Девственница, — сказал он. — Ожидаемо, конечно, у такой молоденькой, но всегда стоит проверить. Давно у тебя кровотечения?

— Что, господин?

— Ежемесячные кровотечения. Давно они у тебя?

— Пять раз были.

— Хорошо. Ты чистенькая, — заметил доктор, направляясь к фарфоровой раковине, — у тебя хорошая кожа и приятные черты лица. Наверняка такую молоденькую и хорошенькую сначала захочет полковник Мацумото. Делай, что он тебе скажет, и все будет в порядке. А теперь одевайся и иди к остальным.

Я быстро оделась, пока доктор мыл руки.

— Доктор, — спросила я, — чего от меня потребует полковник?

— Тебе это будет вполне по силам, — отозвался он, не поворачиваясь.

— А если я не захочу это делать? — спросила я.

Доктор, все еще стоявший у раковины, повернулся ко мне:

— Не спорь, девочка, и слушайся полковника. Все, иди.

Я поспешно вышла в коридор и села на холодный плиточный пол рядом с Су Хи. Я вспоминала о том, что случилось с Сон Хи, когда мы сюда ехали, и о том, как лейтенант ударил Чжин Сук в живот. Я ужасно боялась, что и со мной поступят так же. И, в отличие от доктора, очень сомневалась, что мне это будет по силам.

Рядовой Исида повел нас обратно по узкой тропинке к казармам. Ружье он держал в руке.

— Послушайте меня, — сказал он. — Не спорьте с лейтенантом, вам это дорого обойдется. Говорите только по-японски. И не разочаровывайте старших офицеров. Вам понятно?

— Да, господин, — ответили мы хором.

Мы вернулись к казармам, куда нас привез грузовик. Лейтенант Танака уже ждал нас. Чжин Сук с ним не было. Он велел нам взять вещи и идти за ним. Мы подобрали мешки и пошли в ту сторону, куда он утащил Чжин Сук. Там оказался двор, с трех сторон окруженный длинными бараками, в каждом из которых было по десять дверей, расположенных довольно близко друг к другу. К каждой двери вели две деревянные ступеньки. Окон в бараках не было. Земля во дворе была желтая, твердая и сухая. В пыли виднелись отпечатки сотен ног.

В центре двора стоял столб, а к нему за запястья и лодыжки была привязана Чжин Сук. Она была голая, сильно дрожала и судорожно всхлипывала. Увидев ее, мы охнули и прикрыли рты рукой. Сон Хи тихо заплакала.

На ступенях самого большого из бараков стояли японки, обмахиваясь веерами, некоторые в ярких юкатах[6]. Еще несколько японок прислонились к стенам. Когда во двор ввели нас, японки ушли.

Лейтенант Танака показал синаем место метрах в шести от столба и велел нам выстроиться там в шеренгу лицом к Чжин Сук. Я стояла в самом конце шеренги, рядом с сестрой, и не могла отвести от Чжин Сук взгляда.

Лейтенант Танака повернулся к нам.

— Вам всем очень повезло! — объявил он с натянутой улыбкой. — Сейчас вы сможете узнать, что случается с корейской девушкой, которая навлечет на себя неудовольствие офицера военной полиции. Вы будете смотреть на этот урок, не закрывая глаз. Если вы заплачете, вас выпорют. Если потеряете сознание, вас выпорют. Если вас стошнит, вы обмочитесь или сделаете что-то еще, кроме наблюдения за уроком, вас выпорют. Смотрите и учитесь подчиняться военной полиции.

Солнце ярко сияло, и время будто остановилось, пока лейтенант Танака подходил к Чжин Сук, держа в руке синай. Она всхлипывала, умоляя лейтенанта не бить ее, повторяла, что ей очень жаль, что она больше не будет ничего говорить без разрешения. Он словно не слышал ее.

Лейтенант Танака встал перед Чжин Сук и медленно поднял свой синай. Потом он хлестнул ее по бедрам. От звука, с которым бамбуковый меч лейтенанта ударил по коже Чжин Сук, я задрожала. Он напоминал и щелчок кнута, и удар дубинки. Все тело Чжин Сук напряглось. Глаза у нее расширились, рот раскрылся, но она не издала ни звука.

Лейтенант Танака снова ударил ее по тому же месту. Чжин Сук издала долгий хриплый вопль и дернулась всем телом. Лейтенант Танака опять хлестнул ее по бедрам. И опять, и опять, и опять. От каждого удара Чжин Сук кричала и дергалась. Она билась, словно попавшая в капкан дикая свинья. На бедрах у нее вздулись красные следы от ударов, по ногам потекла моча.

У меня у самой бедра подергивались с каждым ударом синая, будто это меня бил лейтенант Танака. Мне отчаянно хотелось зажмурить глаза и закрыть уши руками, чтобы ничего не видеть и не слышать. Но от потрясения и ужаса происходящего я не могла пошевелиться. Рот наполнился желчью, и я боялась, что меня сейчас вырвет. Хотелось плакать, но я подавила это желание, загнав его глубоко внутрь, как сказала мне Су Хи.

Потом лейтенант Танака хлестнул Чжин Сук по лодыжкам. От этого удара тело Чжин Сук снова напряглось, она раскрыла рот и судорожно втянула воздух. Лейтенант снова ударил ее по тому же месту, и она испустила долгий пронзительный вопль. Из носа у нее текли сопли, волосы растрепались и спутались. Лейтенант снова и снова хлестал ее по лодыжкам, и от каждого удара Чжин Сук ужасно кричала. Наконец она сползла без сознания вниз по столбу, и ее черные волосы, словно вуаль, прикрыли ей лицо.

Мне трудно было дышать. Двор, казармы, солнце и небо — все кружилось у меня перед глазами, и я не могла остановить эту круговерть. Я подумала, что сейчас потеряю сознание. Краем глаза я увидела, как осела на землю Сон Хи. Лейтенант Танака ткнул в ее сторону синаем.

— Эта девушка заслужила порку, — сказал он. — Запишите, рядовой. Этим мы займемся завтра.

Лейтенант Танака прошелся вдоль шеренги девушек, помахивая синаем.

— Я преподал вам ценный урок. Что вы должны сказать начальнику после такого урока?

Никто не ответил.

— Я задал вам вопрос! — рявкнул лейтенант, с силой хлестнув синаем о сапог. — Пусть кто-нибудь ответит, а то вы все заработаете порку.

Я не знала, что сказать, и с ужасом ожидала, что и меня выпорют, как Чжин Сук.

И тут вперед шагнула Су Хи и низко поклонилась.

— Господин офицер, — сказала она на ломаном японском, — спасибо за урок.

Лейтенант Танака посмотрел на Су Хи сверху вниз.

— Как тебя зовут, девушка?

— Окими Ивата, господин, — ответила Су Хи, еще раз низко поклонившись.

— Не за что, Окими Ивата. Возвращайся в строй.

Су Хи сделала шаг назад.

— Теперь, — сказал лейтенант, — идите помойтесь и переоденьтесь в юкаты. Гейши расселят вас по комнатам. Сегодня с маневров вернутся старшие офицеры. — Направившись прочь со двора, он добавил через плечо: — Будьте готовы их принять.

Лейтенант Танака покинул двор, и я вцепилась в руку Су Хи. Я спросила сестру, что же это такое с нами творится.

— Тихо! — рявкнул рядовой Исида, подходя к лежавшей возле столба Чжин Сук. — Не разговаривать! Если лейтенант Танака вас услышит, заработаете порку!

Я опустила голову.

— Сейко! Маори! — крикнул рядовой. — Зовите остальных и идите помогать с новыми девушками!

Из-за бараков снова вышли японки. Все, кроме тех двоих, которых рядовой позвал ему помочь, снова расположились на ступенях и начали обмахиваться веерами, будто ничего не случилось. Они словно не видели, что у столба лежит без сознания обнаженная Чжин Сук. Мне трудно было поверить, что такая ужасная вещь казалась им обычной.

Лежавшая на земле Сон Хи застонала и схватила Су Хи за ногу. Су Хи помогла ей встать. Когда Сон Хи увидела Чжин Сук, которая так и лежала без сознания возле столба, она начала неудержимо рыдать.

— Перестань! — шепотом скомандовала ей Су Хи. — Не плачь!

Девушка судорожно вздохнула и взяла себя в руки.

Рядовой Исида приказал Маори принести воды для Чжин Сук.

— Ей надо в медпункт, — сказал он. Опустившись на колени рядом с потерявшей сознание девушкой, он отвязал ее от столба, а потом велел гейшам показать нам, где наши комнаты и где мыться. — Вечером придут офицеры, так что новым девушкам понадобятся юкаты, — добавил он.

Японка в темно-синей юкате схватила меня за руку.

— Я Сейко, — сказала она. — Иди за мной.

Она была как минимум лет на семь старше Су Хи, с волосами до плеч, длинными ресницами и маленьким носиком. А еще у нее было накрашено лицо — до сих пор я видела накрашенными только актеров на новогоднем празднике. На ногах у Сейко были японские сандалии дзори. Шла она мелкими аккуратными шажками. Она подвела меня к узкой двери в конце одного из бараков.

— Теперь слушай, — сказала она. — Вот тут ты будешь работать. С часу до пяти приходят солдаты, им полагается по десять минут каждому. С пяти до семи — время унтер-офицеров; на них по полчаса. В восемь ты идешь к одному из старших офицеров и остаешься столько, сколько он захочет. Сегодня вам повезло, будут только старшие офицеры. Завтра с маневров возвращаются войска, придется отработать целый день.

Я молча слушала, и Сейко продолжила:

— Мыться будешь в уборной рядом с медпунктом. Возьми юкату в соседней комнате. Будешь носить ее на работе. Еду мы готовим в кухне возле барака гейш. Завтра тебе назначат дежурство по уборке, готовке и стирке. И вот еще что, — добавила она, тыча мне в грудь пальцем, — всегда помни, что ты кореянка. Слушайся нас, не то заработаешь порку, как эта твоя подружка. А теперь оставь вещи в комнате и иди за мной в уборную.

Я зашла в комнату. Она была темная и маленькая, и воняло там, как в туалете. Сквозь щели в досках пола и стен проникали полоски солнечного света. Дверь болталась на кожаных петлях. На полу лежала небольшая тонкая циновка. В одном углу был ночной горшок, в другом — табуретка. На маленькой полочке стояла свеча. Я еще ни разу не видела такой отвратительной комнаты, предназначенной для человеческого жилья. Даже курятник у нас на заднем дворе и то был лучше.

Я положила свой мешок на циновку и повернулась к Сейко.

— И чем нам тут нужно будет заниматься?

Сейко презрительно усмехнулась.

— Ты и правда тупая кореянка. Ты теперь ианфу, женщина для утешения. Ты здесь для того, чтобы обслуживать солдат.

Ианфу. Мне было знакомо это слово — давным-давно я услышала негромкий разговор родителей о том, что произошло с девушкой, жившей неподалеку от нас. Меня заинтересовало значение слова, и я спросила о нем у Су Хи. Сестра велела мне его забыть, но я так и не смогла этого сделать.

А теперь я начала осознавать, о чем речь, и внутри у меня все сжалось. Я никогда еще не была с мужчиной, даже не задумывалась об этом. Я вспомнила, что случилось с Сон Хи в грузовике всего несколько часов назад. Вспомнила, как она кричала, как свернулась в клубок, когда водитель, использовав ее, швырнул обратно в грузовик. С тех пор она стала совсем другая. И я тоже стану другой.

Я посмотрела вдаль, за бараки, на поля, покрытые бурой пшеницей. Расстояние между холмами здесь было куда больше, чем в окрестностях Синыйчжу. А за этими холмами на горизонте виднелись другие холмы, еще выше. Я вспомнила слова лейтенанта Танаки: «Бежать тут некуда», потом глянула на столб в центре двора, и ноги у меня свело от боли.

Потом я посмотрела на Сейко; вид у нее был недовольный.

Прошел час. Я помылась и, хотя есть не хотелось, съела мисочку бульона, в котором плавало несколько разваренных бобов адзуки. В маленькой комнате возле уборной я взяла белые носки таби и соломенные сандалии дзори. Там же нашлась зеленая юката с мелкими белыми и розовыми цветами. Мне всегда шел зеленый цвет, так что я решила взять именно ее. Юката оказалась мне длинновата — я тогда была совсем невысокая, — так что по пути обратно во двор я наступила на подол. Японки, так и стоявшие лениво на ступенях, засмеялись, не прикрывая ртов.

— Посмотрите-ка на этого цыпленочка, — сказала одна из них. — Она еще попищит, когда офицеры ее ощиплют.

Они снова засмеялись — все, кроме Сейко, которая уставилась на меня и сказала:

— Да. И офицеры уже скоро будут здесь.

Во дворе я увидела, что остальные кореянки сгрудились возле своего барака. Им было явно неудобно в юкатах, а в глазах читался ужас.

Су Хи в желтой юкате стояла на ступеньках с краю барака. Я подбежала к ней и призналась, что мне страшно.

— Нам всем страшно, — сказала сестра. Она посмотрела на остальных девушек и велела мне идти за ней.

Су Хи собрала вокруг себя корейских девушек, не обращая внимания на японок и рядового Исиду, которые наблюдали за нами. Потом моя сестра негромко сказала:

— Мы попали в ужасное место. Надо делать то, что скажут, или нас убьют. Главное для нас — быть сильными и поддерживать друг друга.

— Но я не знаю, что делать! — воскликнула девушка помладше.

Су Хи согласно кивнула.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Мидори Сато, — ответила та.

— Нет-нет, как тебя зовут по-корейски?

— Ми Со, — сказала девушка.

— Я тоже не знаю, что делать, Ми Со, — призналась Су Хи. — Доктор сказал, если мы будем исполнять приказы японцев, все будет хорошо. Наверное, так и нужно поступить.

— Но я не сумею! — воскликнула Ми Со.

Су Хи положила руку ей на плечо.

— Придется постараться. Помни мои слова. Будь сильной. — Ми Со подавила всхлип, а Су Хи обвела взглядом всех девушек и добавила: — Мы должны быть сильными. Должны помогать друг другу.

После слов Су Хи мне стало уже не так страшно. И тут я внезапно поняла, что Су Хи, пусть и не такая красивая, как мама, и не такая умная, как папа, объединяла в себе их обоих — небо и землю. Как мама, она привязывала меня к земле: объяснила, что мы попали в ужасное место и ради выживания мне придется научиться дисциплине. Но при этом она, как папа, заставляла меня поверить, что я смогу это сделать.

Ми Со вытерла глаза; больше она не плакала. Девушки разошлись каждая к своей двери, и я видела, что им тоже стало легче. Правда, Сон Хи по-прежнему дрожала.

Су Хи прошла со мной до двери в мою комнату. Потянув за рукав юкаты, сестра заставила меня подойти поближе.

— Вот, возьми, — шепнула она. На ладони у нее лежал гребень с двухголовым драконом. — Матушка сказала, он нас защитит.

— Су Хи, но она же дала его тебе!

— Ты родилась в год Дракона, — сказала Су Хи. — Этот гребень с драконом — особый знак для тебя. Возьми его, сестричка.

Я сжала гребень в ладони. Он впервые оказался у меня в руках. Гребень был тяжелый и прохладный и ощущался как нечто очень значительное. Но после случившегося с Чжин Сук я сомневалась, что он мне поможет.

— Где же мне его спрятать? — спросила я.

— В ночном горшке, — сказала Су Хи. — Там никто проверять не будет.

Я украдкой сунула гребень за отворот юкаты и пошла к себе в комнату, а там последовала совету Су Хи и бросила его в ночной горшок.

Нервно переглядываясь, мы ждали во дворе, пока не стемнело. Потом появился лейтенант Танака с синаем на боку. Рядовой Исида схватил ружье и вытянулся по стойке смирно. Японки все так же сидели возле своих дверей. Солнце село, начало быстро холодать. Ветра почти не было, и со стороны деревни послышался рев двигателей грузовиков. Мы собрались в кучку — все, кроме Сон Хи, которая стояла в стороне, уставившись в землю.

Лейтенант Танака ткнул синаем в точку перед собой на желтой земле двора и велел нам выстроиться в шеренгу, стоять прямо, опустив руки вдоль тела, и не разговаривать.

— Офицеры идут, — сказал он.

Из-за бараков донеслись мужские голоса и смех. Потом голоса стали громче, и появилась группа мужчин. В центре двора ветерок поднял вихрь пыли. Я вспомнила солдата на мотоцикле и хвост пыльной змеи два дня назад. Впереди группы шел высокий офицер, на полголовы выше остальных. Мне уже доводилось видеть японских старших офицеров, но никого похожего я раньше не встречала. У него были широкие квадратные плечи, гладкая кожа и твердый подбородок, какой бывает у важных людей. Мне стало страшно от одного его вида.

— Смирно! — рявкнул лейтенант Танака. Они с рядовым Исидой вытянулись по стойке смирно. Японки продолжали сидеть.

Плечистый офицер подошел к лейтенанту Танаке.

— Я вижу, у нас новые девушки, лейтенант, — сказал он.

— Так точно, полковник, — отрапортовал лейтенант Танака с легким поклоном. — Одна вела себя непочтительно, и ее пришлось наказать. Она в медпункте. Доктор докладывает, что остальные еще девственницы, кроме вон той в конце. — Он указал на Сон Хи.

— Ну-ка, посмотрим, — произнес полковник. Сцепив руки за спиной, он принялся медленно рассматривать каждую девушку. Мне казалось, что он ищет в нас какие-то изъяны и недочеты, и я боялась, что у меня он их как раз найдет и сделает со мной что-нибудь ужасное. Дойдя до меня, он остановился. Я низко склонила голову и уставилась на его ботинки. Они были начищены до блеска и туго зашнурованы. Колени у меня под юкатой тряслись.

— Эта молоденькая, — сказал полковник. — Здоровая?

— Да, полковник. Самая младшая. Зовут Намико Ивата.

Полковник приподнял мне пальцем подбородок и внимательно изучил мое лицо. Теперь у меня тряслись не только колени, но и все ноги. Двор вокруг поплыл, и мне показалось, что сейчас я потеряю сознание. Ветер поднял во дворе еще один змеиный хвост пыли.

— У тебя красивое лицо, Намико Ивата, — сказал офицер, уставившись на меня. — Красивое и изящное, как у аристократки. — Он отпустил мой подбородок и повернулся к лейтенанту Танаке: — Я беру вот эту.

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

Август 1945 года. Донфен, Маньчжурия

У полковника была квартира в доме богатого торговца в центре Донфена. Станция утешения находилась на окраине городка, возле полей пшеницы. Наверное, нас отправили туда, чтобы можно было заниматься своими военными делами и делать вид, что нас не существует. До квартиры полковника было пятнадцать минут пешком вдоль той же дороги, по которой солдат обычно возили на маневры. Зимой и весной грузовики превращали дорогу в грязную кашу. Когда женщины для утешения ходили к офицерам, им приходилось снимать таби и дзори и задирать повыше юкаты, чтобы не испачкаться. Летом и осенью всюду проникала мелкая желтая пыль. Другим девушкам пыль не мешала, но я обычно старалась ее избегать и ходила по кювету, тянувшемуся вдоль дороги. К полковнику надо было приходить чистой.

И вот я растянулась на кушетке рядом с полковником. Комната, в которой стояла кушетка, была обшита дубовыми панелями, пол устилал большой китайский ковер. Из мебели в комнате были кровать с балдахином и письменный стол с резными ножками, а возле стола — маленький столик и кушетка, на которой мы лежали. На столике стояла фотография семьи полковника: жена, в улыбке которой читалось чувство собственного превосходства; мальчик воинственного вида, выглядевший лет на восемь, и девочка всего на несколько лет младше меня, в красивом белом кимоно. Рядом с фотографией стояла миска, а в ней лежало два круглых плода аманацу. Их цитрусовый запах наполнял комнату.

Полковник лежал рядом со мной. Его подчиненные говорили, что он блестящий военный тактик. Ходили слухи, что его планируют повысить. Он много работал и вечно был погружен в глубокие размышления. Он бывал со мной жесток, это правда, но мог быть и на удивление мягким. Он больше меня не унижал, когда насиловал, а когда заканчивал свое дело, мне иногда даже казалось, будто ему стыдно. Но он все равно насиловал меня почти каждую ночь, когда был в Донфене.

Я придвинула ноги поближе к мускулистому телу полковника. После секса гладкая кожа у него на груди поблескивала от пота. Под головой у него была подушка дакимакура. Он смотрел в потолок, где медленно вращался вентилятор с лопастями, сделанными из плетеной травы.

Всю прошлую ночь я не спала, пытаясь придумать, как убедить полковника послать Су Хи на аборт в больницу в Пушуне. Я провела кончиком пальца по столику рядом с кушеткой.

— Господин полковник, вы получили письмо от вашей семьи в Нагасаки? — спросила я.

— Вчера получил, — ответил он.

— Замечательно. И что вам пишут?

— Тебе это знать незачем.

Я запахнула юкату и откинулась на шелковое покрывало.

— А когда вы снова увидитесь с семьей?

— Не знаю, — ответил он. — Я не умею предсказывать будущее. Может, еще долго не увижусь. Какая тебе разница?

— Я слышала, что война скоро закончится.

Полковник недовольно глянул на меня.

— Это кто тебе такое сказал?

— Простите, господин полковник. Я просто передаю глупые слухи.

Полковник снова уставился в потолок, сложив руки на голой груди.

— Поешь аманацу, — предложил он. — Их прислали с Кумамото для старших офицеров. Вряд ли вам на станции утешения дают много фруктов.

Я положила руку на ногу полковника. Нога была теплая и влажная.

— Спасибо, что заботитесь обо мне. — Я взяла один из желтых плодов. — А что будет, когда закончится война? То есть когда Япония разобьет американцев?

— Мы будем править всей Азией, разумеется, — ответил полковник.

— Ну да, конечно. Но я хотела узнать, что случится с женщинами для утешения, когда войска вернутся в Японию.

Полковник оторвал голову от подушки.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом? По-твоему, я пророк? Откуда мне знать, что с кем случится после войны?

Он был прав. Я опять задавала слишком много вопросов. Опустив голову, я пробормотала:

— Простите глупую девушку за досужие разговоры.

Полковник откинулся обратно на подушку.

— Ты не съела аманацу. Ешь. Ты слишком худая.

— Спасибо, господин. — Чистя плод, я сделала так, чтобы юката распахнулась и одна грудь выскользнула наружу.

Полковник глянул на мою грудь; вентилятор на потолке описал круг.

— Я в это время года аманацу не ем, — сказал он, все еще глядя на меня. — Они кислые. Бери сколько хочешь. — Он снова уставился в потолок.

Я съела кусок плода. Он и правда был кислый, но я все равно его проглотила.

— Господин полковник, — произнесла я, — можно вас попросить?

— Проси.

— Господин, моя сестра беременна. Доктор Ватанабе должен сделать ей аборт. Пожалуйста, господин, пошлите ее в больницу в Пушунь на аборт. Там ей будет лучше.

Полковник покачал головой.

— Нет, этого я не сделаю.

— Пожалуйста, господин, ради меня.

Он резким движением руки спихнул меня с кушетки. Я с шумом свалилась на пол, остатки аманацу разлетелись по китайскому ковру.

— Какое мне дело до того, что случится с корейской девкой? — бросил полковник. — Я служу императору, остальное меня не волнует.

Я поднялась на колени и подползла к нему. Склонившись над его бедрами, я начала расстегивать ширинку. Полковник смотрел, как я вытащила его член из трусов и начала поглаживать. Никакой реакции. Я опустила лицо пониже. От члена до сих пор шел кисловатый запах после нашего предыдущего секса.

Полковник откинулся назад и взял с ночного столика бутылку саке.

— Ничего не выйдет, — сказал он ровным тоном.

— Пожалуйста, господин! — продолжала умолять я. — Я что угодно сделаю.

Полковник вытащил пробку из бутылки и потянулся за стаканом, будто меня тут не было.

— Уходи. Сейчас же, — велел он.

Я опустила руки и медленно встала. Пока полковник наливал себе саке, я поклонилась и натянула таби. У двери я надела дзори и оставила полковника одного.

Охваченная унынием, я шла между невысокими оштукатуренными зданиями к станции для утешения. Я выбрала узкую тропку, которая вела мимо медпункта. Остановившись, я положила руку на стену медпункта. Там, внутри, ждала аборта Су Хи.

Я пыталась ей помочь. На все была готова. Но у меня не вышло, и теперь жизнь сестры была в толстых руках доктора Ватанабе.

— Ты здорова, — сказал мне доктор Ватанабе, пока я лежала, раздвинув ноги, на койке в отделанном плиткой смотровом кабинете медпункта. — Не знаю, как это у тебя получается. Все девушки в конечном счете беременеют или подхватывают какое-нибудь заболевание, но не ты. Ты везучая.

Я пришла к доктору на ежемесячный осмотр на предмет венерических заболеваний. Каждый месяц толстый доктор надевал свой льняной халат, тыкал и теребил меня, ища признаки заболеваний. Солдатам полагалось пользоваться презервативами, имея дело с женщинами для утешения, но у японцев были проблемы с поставками, и презервативы приходилось использовать снова и снова, пока они не рвались. Обычно они держались всего два-три раза, и все девушки успели подхватить венерические заболевания — все, кроме меня. Может, мамин гребень с двухголовым драконом и правда приносил мне удачу.

— Господин доктор, — сказала я, вставая с койки и натягивая штаны, — можно мне повидать сестру, прежде чем завтра вернутся войска? Потом я буду слишком занята. Она же тут, наверху. Пожалуйста.

— Нет, она слишком больна, чтобы принимать посетителей, — отозвался доктор, стоявший возле умывальника.

— Она же моя сестра!

— Не спорь со мной, девочка, — бросил доктор через плечо. — Я сказал «нет».

Я опустила глаза.

— С ней все будет в порядке? — спросила я. — Она оправится после аборта?

— У нее внутреннее кровотечение, — ответил доктор, вытирая руки полотенцем. — У меня нет времени на операцию. Если кровотечение не прекратится само по себе, она умрет.

Слова доктора были как удар под дых. Я бросила застегивать рубашку.

— Ей надо в Пушунь, в больницу! — воскликнула я. — Пожалуйста, доктор, пошлите Су Хи туда!

Доктор развернулся ко мне всем своим массивным телом. Глаза у него были красные, щеки обвисли.

— Думаешь, они примут девушку со станции утешения? У них весь госпиталь забит солдатами; врачи просто посмеются, если я пошлю туда твою сестру.

— Неужели нельзя ничего сделать? Пожалуйста, доктор!

Доктор дал медсестре знак пригласить следующую девушку и велел мне идти обратно на станцию утешения.

— Больше я для твоей сестры ничего сделать не могу, — сказал он.

Военная полиция выпускала нас со станции утешения только в деревню к офицерам и на ежемесячный осмотр в медпункт. Если девушку ловили за пределами станции, за это полагалась порка от лейтенанта Танаки. А если он считал, что корейская девушка пыталась сбежать, ее расстреливали. Так что, когда солдат не было, мы неделями сидели на ступенях, глядя во двор. Иногда мы пытались во что-нибудь играть, чтобы убить время, но особого толку не было. Мы были секс-рабынями японцев, и никакая дурацкая игра не могла помочь нам это забыть.

Гейши, будучи японками, могли ходить куда хотели. Когда они не работали, то часто целыми днями торчали в городе, так что мы оставались на станции одни. Не знаю, что японки делали в городе; я просто радовалась тому, что некому над нами насмехаться и обзывать нас — гейшам это очень нравилось.

Единственным моим спасением от скуки были книги, которые давал мне полковник. Читать их приходилось в комнате, чтобы другие девушки не ревновали. Чтобы разглядеть иероглифы, я слегка приоткрывала дверь и впускала в комнату свет. Летом при закрытой двери внутри становилось очень душно, а щелочки хватало только на то, чтобы ветер нанес пыль. Мне удавалось почитать совсем чуть-чуть, а потом приходилось открывать дверь нараспашку, чтобы впустить свежий воздух. Зимой в щелочку дул холодный ветер, так что тоже много не почитаешь. Но я все равно читала при любой возможности.

Каждый день нам полагалось делать мелкие дела по хозяйству, так что после визита к врачу я собрала постельное белье и пошла в прачечную. Она представляла собой навес на четырех столбах возле уборной, на которых держалась крыша из рифленого железа. Под крышей стояли на низких деревянных столах три металлических корыта. За прачечной на столбах была натянута проволока, и на ней висело и сушилось на солнце несколько комплектов постельного белья.

Пока я стирала, подошли Чжин Сук и Ми Со. У них в руках были охапки грязного белья гейш. Чжин Сук, высокая и жилистая, на всех поглядывала сверху вниз. Ми Со была маленькая и худенькая. Она никогда никому не смотрела в глаза. Обычно офицеры выбирали ее последней.

Ми Со спросила меня, есть ли новости насчет Су Хи.

— Лучше ей не стало, — ответила я.

— Вот дурочка, — сказала Чжин Сук, бросая грязное белье в корыто. — Она слишком давит на лейтенанта. Ей надо было сделать, как я, подружиться с японцами.

— Японцы нам не друзья, Чжин Сук, — возразила я.

— Это ты так говоришь, — ответила она, — но с полковником-то подружилась. Он дает тебе книги, и тебя никогда не бьют. А я подружилась с лейтенантом Танакой, и больше меня не били с тех пор, как нас сюда привезли. И с гейшами я подружилась.

— Ты их рабыня, — заметила Ми Со, погружая белье в мыльную воду. — Делаешь все, что они скажут.

— Неправда, — отозвалась Чжин Сук. — Я просто… проявляю уважение.

— Ну а я вот рада, что Су Хи не поддается лейтенанту, — сказала Ми Со. — Если она умрет, нам без нее сложно придется.

— Она не умрет, — заявила я, глядя в корыто. — У меня есть план.

— План? — переспросила Чжин Сук. — Какой?

Да, у меня был план, но я не собиралась никому о нем говорить, и уж точно не Чжин Сук. Я промолчала, собрала белье и пошла развешивать его на проволоке.

— Будь осторожнее, — сказала Ми Со, — лейтенант за тобой наблюдает.

Я развесила влажное белье и взяла чистое из кладовки рядом с уборной, потом направилась обратно в бараки. Когда я вошла во двор, лейтенант Танака сидел на стуле возле барака гейш. Гейши уже вернулись из города — значит, скоро должны были вернуться и солдаты. Синай лейтенанта лежал у него на коленях. Рядовой Исида со скучающим видом привалился к стене, надвинув фуражку на глаза. Когда я проходила мимо, лейтенант подался вперед.

— Иди сюда, девушка, — позвал он.

Я подошла к нему, опустив голову. Его высокие черные сапоги были безупречно начищены.

— Посмотри на меня, — сказал он. Я посмотрела на него. Глазки у него были маленькие и колючие. — Ты нам тут не устроишь проблем, если твоя сестра умрет, а, Намико Ивата? — Он погладил мое бедро синаем.

— Нет, господин полицейский, — ответила я.

— Не начнешь творить глупости? Не попробуешь сбежать или напасть на одного из солдат?

— Нет, господин полицейский.

— Вот и хорошо, потому что, если вдруг выкинешь какой-нибудь фокус, полковник Мацумото тебе не поможет. Я здесь представляю военную полицию кэмпэйтай, — сказал он, показывая на свою повязку с красными иероглифами, — и полковнику не подчиняюсь. Так что слушайся меня, не то заработаешь порку. — Он похлопал меня по бедру синаем. — А я тебе порку устрою от души. Все поняла?

— Да, господин полицейский.

— Тогда иди. Завтра утром вернутся войска. Ты им понадобишься. Ты для них великое дело делаешь. — Он снова откинулся назад, придвинув стул к оштукатуренной стене барака.

Унося белье к себе в комнату, я глянула на рядового Исиду. Он отвернулся.

Застелив постель, я вышла во двор. Там было жарко и влажно. На западе уже собирались штормовые тучи. Девушки надели юкаты и ждали на ступеньках, пока придут солдаты.

Я пошла к бараку гейш и заглянула в комнату Сейко.

— Сейко, — сказала я, слегка поклонившись, — мне нужна твоя помощь.

Сейко как раз убирала у себя. Комната у нее была вдвое больше моей, с небольшим окошком, выходившим во двор. Внутри были стол и лампа, а вместо циновки на полу — низкая кровать с матрасом.

— С какой стати мне тебе помогать? — поинтересовалась Сейко.

— Ну пожалуйста, мне обязательно надо повидать Су Хи. Она умирает.

— А мне-то что?

— Сейко, ты должна меня понять. Я же слышала, как ты плакала у себя в ту ночь, когда умерла Маори.

Сейко расстелила поверх матраса чистую простыню.

— Маори была настоящая японка, а Су Хи — кореянка.

Мне отчаянно нужна была помощь Сейко, чтобы план сработал. Я не знала, как еще мне повидать сестру.

— Сейко, если ты мне поможешь, я месяц буду твоей служанкой, — умоляющим тоном сказала я. — Пожалуйста!

Сейко села на стул и раскрыла веер. Обмахиваясь им короткими быстрыми движениями, она уставилась на меня в упор.

— Я не собираюсь навлекать на себя неприятности.

— Ты японка, а доктор Ватанабе — твой постоянный клиент. Поговори с ним. Скажи ему, что, если Су Хи увидится со мной, она выздоровеет и вернется к работе. Он тебя послушает.

— И если я это сделаю, ты месяц будешь моей служанкой?

— Да, клянусь. Сделаю все, что ты потребуешь.

— А если доктор откажется?

— Ты его любимица. Только попроси, и он согласится.

Сейко резким движением сложила веер и пошла стелить постель дальше.

— Ладно, я с ним поговорю, — бросила она через плечо. — Я тебе передам, что он скажет.

— Спасибо, Сейко. — Я с поклоном попятилась прочь из ее комнаты.

Вскоре ко мне через двор подошла Сейко. Она сказала, что у нее хорошие новости: она поговорила с доктором Ватанабе и убедила его разрешить мне повидать Су Хи. И с лейтенантом тоже все согласовала.

— А теперь ты будешь месяц мне служить, — сказала она.

У меня екнуло сердце.

— Спасибо, Сейко.

— Лейтенант Танака велел тебе идти сейчас, пока солдаты не вернулись. У тебя полчаса. А потом возвращайся. Сразу и начнешь на меня работать.

Я поклонилась и снова поблагодарила Сейко. Потом я побежала к себе, закрыла дверь и достала из горшка гребень с двухголовым драконом. Дракон был такой белый, а золотая кромка так блестела, что я знала: гребень непременно принесет Су Хи удачу. Я засунула его в складку юкаты и поспешила в медпункт.

Во дворе женщины для утешения отдыхали на ступенях возле своих дверей, обмахиваясь, чтобы спастись от летней жары. Ми Со и другие девушки смотрели, как я иду через двор. Глядя на меня, Ми Со медленно покачала головой.

Придя в медпункт, я не обнаружила внутри ни доктора Ватанабе, ни лейтенанта Танаки, и сообразила, что не видела, как Сейко с ними разговаривала. Может, Сейко и собралась меня подставить, но мне уже было все равно. Я наконец попала в медпункт, а Су Хи лежала на втором этаже. Мне надо было передать ей гребень.

Я поспешила вверх по лестнице в палату. В конце коридора сидела за столом японская медсестра и что-то писала в медицинской карте. Я проскользнула через вестибюль в большую белую комнату, где через одинаковые промежутки стояли койки. Некоторые из них были занавешены простынями, свисающими с металлических перекладин. Маленькие окошки высоко на стене выходили в сторону города. Я быстро оглядела койки, но Су Хи не заметила.

Перебинтованный солдат, сидевший на полу возле своей койки, поднял голову и спросил, не к нему ли я пришла. Я сказала ему, что мне надо навестить сестру.

— Когда закончишь, приходи ко мне, — ухмыльнулся он. — Поможешь мне восстановиться.

Я шла по длинному помещению, шлепая подошвами дзори по плиткам пола. Еще один солдат поднял голову с подушки и кивнул мне. Третий заворочался и натянул одеяло на плечи.

Наконец я заметила, что дальний угол палаты отгорожен простыней и там на полу постелена циновка, на которой кто-то лежит. Я подошла поближе и увидела, что это Су Хи. Моя бедная сестра была вся белая, только под глазами виднелись серые круги. Губы у нее потрескались, грязные волосы спутались. Я опустилась на колени рядом с ней и взяла ее за руку. Рука была влажная и холодная.

Су Хи открыла глаза.

— Сестричка, — еле слышно выговорила она, — как ты сюда попала? У тебя будут неприятности.

— Сейко поговорила с доктором, он разрешил.

— Не доверяй ей, Чжэ Хи.

Я смахнула прядь волос с лица Су Хи.

— У тебя такой больной вид, онни.

Глаза Су Хи затуманились, и она глубже вжала голову в подушку.

— Чжэ Хи, я, наверное, не поправлюсь. Я помню, что обещала никогда тебя не покидать. Прости. — Глаза ее наполнились слезами.

Я пододвинулась поближе.

— Нет, ты не умрешь, — прошептала я. — Я принесла тебе гребень. — Я оглядела комнату и удостоверилась, что никто на нас не смотрит. Вытащив из юкаты гребень с двухголовым драконом, я сунула его в руку сестре. — Вот, возьми.

Су Хи покачала головой:

— Нет. Если я умру, гребень заберут, и дракон не сможет тебя защитить. — Она протянула гребень мне.

— Но мама дала его тебе, Су Хи. Если он будет у тебя, то поможет тебе. А мне он не помог.

— Помог, сестричка. Ты должна в него верить.

И вдруг Су Хи изумленно распахнула глаза.

— Так-так, что у нас тут происходит? — прогремел голос у меня за спиной. Я развернулась и увидела высокие черные сапоги лейтенанта Танаки.

Я судорожно вдохнула и сказала:

— Господин лейтенант, доктор разрешил мне навестить сестру.

Лейтенант Танака обошел меня и вгляделся в Су Хи.

— Что это у тебя в руке? — Сестра сжала гребень в ладони. Лейтенант наклонился, сильно ударил ее по лицу и вырвал у нее гребень.

— Нет! — крикнула я так громко, что по палате разнеслось эхо, и рванулась за гребнем.

Лейтенат Танака ухватил меня за волосы и оттащил. Я продолжала тянуться к гребню, не обращая внимания на боль, но лейтенант слишком крепко меня держал. Он поднял гребень повыше и принялся его внимательно рассматривать.

— Ого, — произнес он, — и ты все время его прятала? Надо было сдать его начальству.

Я перестала сопротивляться, но лейтенант по-прежнему держал меня за волосы.

— Пожалуйста, господин, оставьте гребень Су Хи! — взмолилась я. — Он поможет ей выздороветь.

— Нет-нет, так не получится. Гребень надо показать полковнику Мацумото, тебе не кажется? Я зайду объяснить ему, что ты сегодня не придешь, и заодно отдам гребень.

— Господин лейтенант, — сказала я, — Сейко просила доктора разрешить мне прийти, и он сказал, что можно.

— А Сейко говорила мне по-другому. Она сказала, ты попросила ее постоять на страже, чтобы ты могла нарушить приказ и пробраться сюда. Ну, пошли. — Он дернул меня за волосы. — Навестим полковника Мацумото.

Лейтенант Танака потащил меня по палате к лестнице, и тут Су Хи приподнялась на локте.

— Господин лейтенант, — сказала она, — гребень мой, а не Чжэ Хи, я его прятала, меня и нужно за это наказывать.

Лейтенант Танака посмотрел на Су Хи сверху вниз.

— Если ты собираешься умирать, умирай побыстрее, — сказал он ровным тоном. — А за сестру не беспокойся, я о ней позабочусь.

Когда лейтенант поймал меня в медпункте, я думала, что первая порка ждет меня немедленно. Я боялась этого наказания с первого дня на станции утешения, когда увидела, как надрывалась криком и обмочилась Чжин Сук. А все три раза, когда лейтенант Танака избивал Су Хи, мне еле удавалось удержаться на ногах. Большинство других девушек он тоже бил, и каждый раз заставлял нас смотреть на это. Казалось бы, я столько раз видела публичную порку, что могла бы и привыкнуть. Но каждый раз от этих кошмарных сцен меня трясло.

Так что, когда лейтенант повел меня к полковнику, а не к столбу во дворе станции утешения, я испытала облегчение. Я посмела понадеяться, что полковник запретит меня наказывать.

Мы стояли в кабинете полковника Мацумото, и лейтенант Танака крепко держал меня за плечо. Полковник изучал карты, расстеленные у него на письменном столе. Потолок в кабинете был высокий, с переплетением темных, грубо высеченных деревянных балок. Окна с китайскими решетками выходили во двор в центре Донфена. На одной стене висела фотография императора Хирохито, на другой — карта Маньчжурии. В углу находился бело-красный военный флаг Японии. Полковник вернулся с поля боя и не успел помыться, его зеленая полевая форма была вся в пыли. Под глазами у него виднелись темные круги, на гладком лице появились морщины от усталости.

— Господин полковник, — сказал лейтенант Танака, вытянувшись по стойке смирно, — эта девушка нарушила приказ и должна быть наказана.

— Что она натворила? — поинтересовался полковник, не отрывая взгляда от карт.

— Она была в запретной зоне в нарушение моего приказа.

— Где?

— В медпункте, господин полковник.

— В медпункте?

— Да, господин полковник. Навещала сестру.

— Вряд ли это серьезное нарушение, лейтенант, — заметил полковник. — Зачем вы пришли ко мне с этим? У меня сейчас есть дела поважнее.

— Господин полковник, вы собирались вызвать ее сегодня вечером. Я решил, что вам следует знать, почему она не придет.

— Лейтенант, вы уверены, что ваше вмешательство необходимо?

— Господин полковник, вам следует знать еще кое-что. Эта девушка прятала гребень. — Он достал из кармана мундира гребень с двухголовым драконом и положил его полковнику на стол.

Полковник Мацумото пристально взглянул на лейтенанта.

— Гребень, лейтенант? Идет война, а вас тревожит, что девушка прятала гребень?

— Это признак отсутствия дисциплины, господин полковник.

Тот вышел из-за стола и принялся шагать взад-вперед по дощатому полу. Судя по виду, полковника одолевали тревоги и ему надо было их хоть частично выплеснуть.

— На нашу родину напали, лейтенант! — рявкнул он. — Мы сражаемся с американцами на востоке, с китайцами на юге, а теперь еще с русскими на севере. Они в ста пятидесяти километрах отсюда, и десять дивизий идут в наступление на нас. — Он оперся ладонями о стол и наклонился к лейтенанту. — Русские прекрасно вооружены и хорошо обучены. У нас нет ни сил, ни техники, чтобы… — Он задержал взгляд на лейтенанте, потом быстро глянул на меня, сел и уставился на свой стол. Наконец он увидел гребень, взял его в руки и принялся осматривать. — Откуда ты его взяла? — спросил он.

Я поклонилась.

— От матери, господин полковник. Этот гребень давно хранится в нашей семье.

Полковник поднес гребень ближе к глазам.

— Тут… тут двухголовый дракон, и у него по пять пальцев на лапах, — прошептал он.

— Что, господин? — переспросила я.

— Двухголовый дракон с пятью пальцами. — Он пораженно глянул на меня, потом повернулся к лейтенанту Танаке: — Не наказывайте эту девушку, лейтенант.

Лейтенант напрягся и показал на свою белую повязку:

— Господин полковник, я представляю военную полицию и отвечаю за станцию утешения. Я подчиняюсь исключительно офицерам военной полиции, а вам я доложил только потому, что сегодня эта девушка должна была прийти к вам.

— Да, вы представляете военную полицию, лейтенант, — раздраженно сказал полковник Мацумото, — а я полковник.

— Да, господин полковник, но мой долг — поддерживать дисциплину. Ради императора. Ради Японии.

— Ради императора. Ради Японии, — медленно повторил полковник. Он посмотрел на гребень и провел пальцем по золотой кромке, потом сунул его в карман рубашки и отвел взгляд. Наконец он произнес: — Ну что ж, на сегодня я возьму Сейко, лейтенант.

Лейтенант Танака отвесил ему небольшой поклон.

— Так точно, господин полковник. — Он ухватил меня за предплечье, больно впившись пальцами в руку, и потащил к двери. Я оглянулась через плечо на полковника. Он сидел за огромным письменным столом рядом с флагом Японии и больше не казался мне таким пугающим, как в тот первый день на станции утешения.

Втащив меня во двор, лейтенант Танака окликнул рядового Исиду.

— Неси веревку, — сказал он, — мне тут надо преподать очередной урок.

Рядовой вскочил на ноги. Он встретился со мной взглядом, на секунду заколебался, потом быстро скрылся за бараками.

Лейтенант Танака толкнул меня к столбу. Я упала в желтую грязь, а лейтенант встал надо мной со своим синаем на поясе. Он приказал мне раздеться. Я развязала оби, и юката упала на землю. Сняв дзори и таби, я посмотрела вдаль, за пределы двора, за поля с золотой пшеницей и за гряду холмов, на юг, в сторону Кореи. Я попыталась вспомнить место, где мы с Су Хи готовили кимчхи на кухне нашего дома, где мама расчесывала мне волосы перед очагом. Я пыталась вспомнить большой белый дом и зеленые холмы за ним, где прошло мое детство. Но ничего этого я не смогла вспомнить: у меня ничего не осталось, кроме тоскливой станции утешения, где я понемногу умирала каждый день в течение последних двух лет.

Рядовой Исида принес веревки, протянул их лейтенанту Танаке и отвел взгляд. На то, как я сбросила нижнее белье, Исида не смотрел.

Лейтенант Танака приказал рядовому собрать остальных корейских девушек. Потом он толкнул меня к столбу. Я прижалась спиной к дереву, нагретому летним солнцем, и не сопротивлялась, пока меня туго привязывали к столбу за запястья и лодыжки. Тело обдувал ветерок. Это было приятно. Послеполуденное солнце грело обнаженную кожу, утоптанная грязь под ногами ласкала ступни, а воздух казался сладким на вкус. На мгновение закрыв глаза, я услышала тихое громыхание где-то на западе. Может, это русские пушки, подумала я.

Во дворе собрались девушки и выстроились в ряд лицом ко мне. Увидев меня у столба, Ми Со охнула, прикрыв рот рукой, но тут же быстро встала на свое место рядом с остальными. Сейко и несколько других японок сидели у своих дверей и смотрели, как лейтенант заканчивает меня привязывать. Потом он принялся шагать взад-вперед перед строем кореянок.

— Эта девушка заработала порку, — сказал он, похлестывая голенище синаем сильнее обычного. — Когда вы уже научитесь не вызывать неудовольствие начальства? — Он ткнул бамбуковым мечом в сторону девушек. — Вы думаете, мне это нравится? Вы думаете, я хочу вас бить? Нет! Я преподаю вам уроки ради вас самих, чтобы вы научились быть добрыми японскими подданными. Скоро мы выиграем войну, и вы порадуетесь, что оказались на нашей стороне. А теперь смотрите, как я ее наказываю, и не вздумайте закрыть глаза.

Лейтенант Танака подошел ко мне. Уголки его тонких губ приподнялись, словно в улыбке, но глаза были холодные и безжизненные, как у куклы. Я вдохнула и расслабилась, прислонившись к столбу. Я посмотрела на юг, в сторону Кореи.

Потом лейтенант поднял синай и с силой хлестнул меня по бедрам. Раздался тот самый жуткий звук удара, ноги и спину мне залила жгучая боль. В животе что-то сжалось, легкие и горло перехватило, в голове и в носу горело. Лейтенант снова хлестнул меня по тому же месту, и боль от первого удара разгорелась в тысячу раз сильнее. Тут мне удалось втянуть немного воздуха, и в горле родился надрывный пронзительный крик. Но не успел он вырваться наружу, как я поймала его и задавила. Пока лейтенант меня избивал, я так и держала крик в себе, внутри, где я была вся каменная, неживая.

Рядовой Исида нес меня в медпункт, но разглядеть его лицо мне было трудно. Он упорно смотрел вперед и бормотал что-то себе под нос про лейтенанта Танаку. Когда он понес меня вверх по лестнице, ноги мне обожгла такая боль, что я застонала. Рядовой остановился и осторожно перехватил меня, чтобы изменить распределение веса. Стало немного полегче. Исида пошел медленнее и, пронеся меня через всю палату, положил рядом с Су Хи.

Я не могла пошевелить ногами, не могла сфокусировать взгляд, не могла даже поднять голову с циновки.

— Прости меня, онни, — выговорила я.

— Тебе не за что извиняться, Чжэ Хи, — отозвалась сестра. — Ты ничего плохого не сделала.

— Я была сильной, — сказала я. — Я не плакала.

Су Хи протянула ко мне руку и погладила по голове.

— Я знаю, — ответила она. Глаза у нее покраснели, лицо было очень бледное. По щеке текла слеза. — Ты сильная и храбрая. Ты все сделала правильно.

— Су Хи, — простонала я, — они забрали гребень.

— Тихо, сестричка, — прошептала Су Хи. — Тихо, давай засыпай.

Четыре дня спустя я лежала на циновке, глядя в потолок своей вонючей комнаты, пока солдаты один за другим меня насиловали. Ноги у меня до сих пор сильно болели после порки, устроенной лейтенантом, — кажется, даже кости ныли, а еще у меня жгло между ногами, и все вместе было почти невыносимо. Чтобы поменьше тревожить бедра, приходилось шире раздвигать ноги, а от этого толчки солдат внутри меня становились более болезненными. В конце концов я нашла позу, в которой боль поровну распределялась между ноющими бедрами и натертой вагиной, чтобы хватило сил вынести мучения.

Последние два дня через наш двор проходила бесконечная череда солдат, а вдали громыхали пушечные выстрелы. Солдаты стали более жестокими: они отвешивали мне пощечины, таскали за волосы и грубо овладевали мною, отчаянно спеша очистить души перед тем, как отправиться в бой.

Пока на меня залезал очередной грязный солдат, я думала про Су Хи. Я всего одну ночь провела с ней рядом на холодном плиточном полу палаты в медпункте. Потом лейтенант Танака увидел, что рядовой Исида положил нас рядом, и заставил доктора Ватанабе переложить меня на другой конец палаты. Когда я видела сестру в последний раз, она была бледна и слаба, но жива: она все еще боролась за жизнь.

Наконец больше солдат за дверью не осталось. Я с трудом поднялась с циновки, еле шевеля измученными ногами, потом завернулась поплотнее в юкату и взяла горшок, где больше не лежал гребень с двухголовым драконом. Открыв дверь, я увидела внизу у ведущих к ней ступеней лейтенанта Танаку с синаем на боку.

— Тебе сегодня опять к полковнику, Намико Ивата, — сказал он.

— Да, господин лейтенант, — ответила я, стараясь не показывать, насколько слабой себя чувствовала.

— Кстати, вынужден тебя огорчить: доктор Ватанабе сообщает, что у твоей сестры дела плохи. Он говорит, ей осталось жить всего несколько дней. На тот случай, если ты вдруг опять решишь к ней пробраться, я велел рядовому Исиде за тобой присматривать и сразу пристрелить, если подойдешь близко к медпункту.

— Да, господин лейтенант.

— А теперь поди приведи себя в порядок для полковника, — велел лейтенант Танака и пошел прочь от моей двери. — Сделай свое дело как следует. Он испытывает большое напряжение, ему нужно оставаться сильным для Японии.

И вот тогда я наконец поняла, что подходит конец. Если Су Хи умрет, умру и я. Повешусь на оби, как Сон Хи. После двух лет изнасилований мне хватит решимости. От этого понимания мне не стало ни грустно, ни тревожно. Я просто порадовалась, что кошмар скоро закончится.

По пути к уборной я заметила, что Сейко и других японок не видно. Я прошла мимо рядового Исиды, который стоял, прислонившись к стене казармы. Он глянул на уходившего лейтенанта, потом на меня. Мне показалось, что Исида хочет что-то сказать, но он промолчал. Я слышала, как по дороге едут грузовики, а из деревни доносятся суматошные возгласы. Пушки вдали стреляли громче, чем утром.

В тот день я привела себя в порядок для полковника очень тщательно, прямо как два года назад перед уходом из родного дома. Я выстирала юкату и дзори и повесила их сушиться на солнце. Я вымыла голову и расчесывала волосы, пока они не стали гладкими. Грязную воду в умывальнике я сменила на чистую из колодца. Я втерла грубое мыло в тряпку, которой обычно мылась, и отдраивала всю себя, пока кожа не покраснела. Потом я принесла еще чистой воды и ополоснулась. От одного из опорных столбов уборной я отодрала небольшую щепку и проколола ею палец. Выдавив несколько капелек крови, я втерла их в щеки: Су Хи научила меня так делать, чтобы полковник всегда выбирал только меня. Я сняла с веревки юкату, надела и разгладила рукой. Волосы я прихватила заколкой с цветком лотоса, которую мне дал полковник.

Закончив, я встала у раковины, опустила руки по бокам, вытянув пальцы, и слегка склонилась — в такой позе обычно стояли гейши. Я закрыла глаза. Глупая своенравная девчонка с большой фермы возле Синыйчжу давно исчезла. Это из меня выбили. Я перестала быть кореянкой, я даже перестала быть женщиной. От меня остался только инструмент для утешения — шлюха японской императорской армии. Любимица полковника.

Я была готова идти к нему.

Наверное, я была красива в ту ночь, когда пошла к полковнику. Я была юная и хорошенькая, и я знала, как доставить мужчине удовольствие.

Когда я пришла к полковнику, он сидел в своем коротконогом кресле с резной спинкой. На нем была парадная белая форма с высоким жестким воротником и красными полковничьими погонами на плечах. На груди у него висели рядами отполированные до блеска медали; талию он перетянул блестящим белым ремнем. Полковник умылся и причесался. Казалось, ему вполне удобно во всех этих регалиях.

Рядом с ним на столике красного дерева валялась пустая бутылка саке. Рядом стояла еще одна, полная, и два стакана. Фотографию своей семьи полковник переместил с письменного стола поближе к креслу. Зарешеченные окна были открыты, с улицы дул ветерок.

Я еще ни разу не видела полковника в парадной форме. Я подумала, может, случилась ошибка и мне полагается идти к кому-то другому, но полковник, увидев меня, велел заходить. Он кивнул в сторону кушетки и предложил садиться. Я сняла дзори, поставила их у двери и села на край кушетки, потупив взгляд.

— Вижу, ты хромаешь, — сказал полковник. — Похоже, лейтенант Танака как следует тебя выпорол.

— Да, господин, — ответила я.

Он задумчиво покачал головой.

— Он говорит, что делает свое дело, как честный японский солдат. Но он не знает, что такое честь. Возможно, я когда-нибудь ему покажу. — Полковник поднял со стола бокал и выпил остававшееся в нем саке. Потом взял полную бутылку, открыл ее и налил себе еще. — Выпей со мной, — сказал полковник с усмешкой. — Саке снимет боль.

— Что, господин? — переспросила я. Он еще никогда не предлагал мне выпить.

Полковник наполнил второй стакан и протянул его мне.

— Вот, — сказал он. — Саке. Пей.

Я взяла стакан и продолжала сидеть, держа его в руках. За окном деревья качались на ветру.

— Пей! — приказал полковник. — Это белое саке из Японии, а не здешняя желтая бурда. Пей давай!

Я кокетливо улыбнулась ему и сделала небольшой глоток. До сих пор я еще ни разу не пробовала алкоголя. Саке обожгло мне язык и горло. Мне очень хотелось его выплюнуть, но ради полковника я все проглотила.

— Хорошее японское саке, — сказал полковник, подняв стакан и любуясь прозрачной жидкостью в нем. — Я берег его для особенного гостя, и оно досталось тебе. Пей еще, девочка!

Я отпила еще. На этот раз жгло не так сильно, и внутри у меня стало тепло.

Полковник взял в руки фотографию своей семьи и уставился на нее.

— Ты когда-нибудь была в Японии, девочка? — спросил он заплетающимся языком. — Нет, конечно не была. Я расскажу тебе про Японию. Она прекрасна, не то что эта богом забытая страна. На моей родине заснеженные вершины, синие моря, прекрасные зеленые острова, современные города со множеством людей и машин. Мы были величайшей страной в мире! — Он осторожно поставил фотографию обратно на стол и грустно улыбнулся. — Выпей за Японию, девочка.

Я снова сделала глоток.

Полковник наклонился ко мне поближе; его слегка покачивало. Стакан саке он держал между средним и большим пальцами, а указательным ткнул в мою сторону.

— Такая мощная была идея, — сказал он. — Империя от Индийского океана до Берингова моря. От островов Тихого океана до Китая и Индии. Только подумай, чего мы могли бы добиться! Что могли бы совершить! Мы бы правили Востоком тысячу лет! — Он ухмыльнулся своей мысли, откинулся назад и допил саке, а потом налил себе еще и взмахнул свободной рукой: — Всем стало бы лучше жить. Не только японцам, всему населению Азии. Особенно вам, корейцам. Жертвы, которых мы от вас потребовали, не больше тех, что приносили мы сами. И вы получили бы награду! — Полковник гневно уставился на меня. — Но вы не ценили то, что мы для вас делаем.

— Извините, господин полковник, — отозвалась я, — но меня это не волнует. — Я еще никогда так не разговаривала с полковником, но голова у меня шла кругом. Я ослабила пояс и слегка распахнула юкату, но полковник этого не заметил. Лицо у него раскраснелось, взгляд затуманился. Снаружи ветер подул сильнее, и оконная рама стукнула о стену.

Полковник покачивался, будто и его шатало ветром.

— Конечно, тебя это не волнует! — воскликнул он. — Ты просто глупая кореянка. Давай выпьем. Давай поднимем тост за Корею! Ну-ка, глотни как следует. — Он отсалютовал мне стаканом, и мы вместе выпили.

Потом он взял свой стакан и бутылку и подошел к кушетке, нависая надо мной.

— Вот тебе еще саке, — сказал он, наполняя мой стакан.

Комната плыла у меня перед глазами, меня начало тошнить, я плохо соображала.

— Господин, — сказала я, — вы разве не хотите заняться со мной сексом? Специально для вас я сегодня очень хорошо вымылась.

Он шагнул ко мне и ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Я упала на пол, разлив саке на китайский ковер. Мне было больно, но боль была какая-то странная, приглушенная. Я почувствовала вкус крови во рту.

Полковник подобрал мой стакан и наполнил его доверху.

— Пей, я сказал! — рявкнул он. — Я выпью за Корею, а ты пей за Японию.

Я поднялась на ноги, снова устроилась на кушетке, и он сунул мне стакан. Я поднесла его ко рту и отпила. Саке уже не жгло горло.

Пошатываясь, полковник наклонился ко мне. Он расстегнул воротник.

— Лейтенант Танака. В-военная полиция, — выговорил он. — Ему поручено было превратить вас в достойных японских подданных. Что-то он не очень хорошо свое дело сделал, а?

— Да, господин. То есть нет, господин, отозвалась я.

Полковник расхохотался. Он покачивался передо мной — а может, это я покачивалась. Он уселся на стул.

— Как неудачно для него. И для тебя, и для Японии. Выпей еще, — приказал полковник.

Мы выпили вместе; полковник опустошил свой стакан до дна.

— У Кореи было то, в чем нуждалась Япония, — сказал он. — Полезные ископаемые, защита от китайцев и чертовых русских! А вы невежественные крестьяне, и мы вам тоже были нужны! Если б вы нас слушались, все получилось бы. Получилось! — Он ткнул пальцем в мою сторону: — Это все ты виновата. Ты и твой чертов гребень.

Я засомневалась, что правильно его расслышала.

— Мой гребень, господин? — Собственный голос будто доносился откуда-то издали. — Если вы не хотите со мной сегодня спать, господин, я лучше пойду обратно на станцию утешения.

— Тебе туда нельзя, — возразил он. — Ты должна сегодня остаться здесь, слышишь?

Я не понимала, что происходит. Если он меня не хочет, зачем мне тут оставаться? Пусть даже меня пристрелят за дерзость, какая разница.

— Господин, я ухожу на станцию утешения прямо сейчас. — Я попыталась подняться.

Уже плохо держась на ногах, полковник гневно шагнул ко мне. Он схватил меня за щеки и, заставив сесть, раскрыл мне рот, а потом сунул в него горлышко бутылки.

— Заткнись и пей со мной! — Он вылил саке прямо мне в глотку. Я проглотила что могла, остальным подавилась. Полковник убрал бутылку; я закашлялась, саке потекло по подбородку и закапало на юкату.

— Пожалуйста, господин, — услышала я собственный голос, — отпустите меня.

— Нет! Ты что, меня не слышала? Разве ты не понимаешь, что я делаю? Я тебя спасаю.

— Я не хочу, чтобы меня спасали, — сказала я.

Он отшвырнул бутылку, и она разбилась о стену. Потом полковник ударил меня в лицо кулаком. Боль была какая-то тупая, будто меня слегка шлепнули чем-то твердым или сильно ударили чем-то мягким. Я услышала, как он говорит:

— Ах ты шлюха! Это все ты виновата! Вы заставили нас это сделать! Ты заставила меня это сделать! — Он снова ударил меня, и комната закружилась у меня перед глазами.

Наверное, подумала я, надо было извиниться — за то, что я глупая кореянка; за то, что из меня не вышло достойной японской подданной, что я не сумела доставить ему удовольствие.

Снаружи на ветру покачивались деревья. Полковник снова ударил меня в лицо. Перед глазами у меня вспыхнули искры, а потом я погрузилась во тьму.

Я услышала, как за окном льет дождь. Открыв глаза, я повернулась на бок. Уже наступило утро. В голове у меня гудело, во рту пересохло. Я потрогала губу: она распухла, и прикасаться к ней было больно. Левый глаз еле видел.

Я подняла голову и осмотрелась. Непонятно было, одна я в комнате или нет. В окно за письменным столом полковника подул сильный ветер. Я с трудом встала и завернулась в юкату. От нее воняло саке. Я попыталась сосредоточиться на двери, но комната вокруг меня так и ходила ходуном. Живот свело судорогой, я упала на колени возле кушетки, и меня вырвало. Зеленая желчь потекла на китайский ковер. Потом меня вырвало еще три раза. Каждый раз ужасно гудело в голове, и я боялась, что опять потеряю сознание. Я сплюнула кислые остатки рвоты. Наконец я смогла дышать спокойно, и комната перестала кружиться.

Я подняла голову. На кушетке вроде бы что-то лежало. Я с трудом сфокусировала взгляд в нужной точке. На белой простыне, там, где я никак не могла его не заметить, лежал гребень с двухголовым драконом.

Я с трудом поднялась на ноги и огляделась. Мне показалось, что я все еще сплю. Стул возле письменного стола валялся на боку. Пустые ящики стола были разбросаны по комнате. Военный флаг Японии лежал на полу, разорванный пополам.

В голове у меня стало гудеть немного поменьше. Я снова посмотрела на гребень. Золотая кромка все так же сверкала, а дракон по-прежнему притягивал к себе, как в тот день, когда я покинула дом. Я подобрала гребень, спрятала в складках юкаты и побрела к двери. Сунув ноги в дзори, я вышла наружу, под дождь. Под холодным ливнем сознание у меня слегка прояснилось, и я увидела, что вся деревня находится в движении. Военные грузовики неторопливо громыхали по узким улочкам. Вереницы солдат шли рядом с грузовиками, опустив головы, и с касок у них капала вода. Все они направлялись на восток.

Я плелась по грязным улицам к станции утешения. Подходя к задней стороне уборной, я почувствовала запах дыма. Я выглянула из-за угла во двор станции. Один из бараков горел, рядовой Исида поджигал второй. В центре двора шагал взад-вперед лейтенант Танака. Корейские девушки выстроились в шеренгу лицом к задней стороне покрытого брезентом зеленого грузовика. Они насквозь промокли под дождем, так что одежда и волосы липли к телу.

— Где Намико Ивата? — крикнул лейтенант, перекрывая шум дождя. — Где Чжэ Хи? Я хочу знать!

Чжин Сук шагнула вперед и поклонилась.

— Она вечером не вернулась в барак, господин лейтенант.

Лейтенант Танака шагнул к Чжин Сук и приподнял ей подбородок кончиком синая.

— Ты же не станешь мне врать, а, девушка?

— Нет, господин, — ответила она, — только не я.

Лейтенант опустил меч.

— Прошлой ночью Чжэ Хи ходила к полковнику, — сказал он. — Ну-ну, похоже, наш командир дал слабину. Придется с этим разобраться. Продолжайте, рядовой, — велел он рядовому Исиде и пошел прочь. Проходя мимо горящего барака, лейтенант бросил в огонь свой синай.

Рядовой Исида поколебался секунду, но потом все же подошел к грузовику и поднял брезентовый клапан. Он шагнул в сторону, и из тьмы кузова раздалась пулеметная очередь.

Пятерых моих сестер-ианфу убили сразу. Трое замерли от ужаса, и вскоре грохочущий пулемет нашел их и скосил, как и первых пятерых.

Чжин Сук упала на колени.

— Не-е-ет! — закричала она. — Меня-то за что? — Пулеметчик выпустил в нее несколько пуль подряд, и Чжин Сук, сложившись пополам, рухнула в грязь. Ми Со с криком побежала к уборной, закрывая уши ладонями. Рядовой Исида поднял ружье и выстрелил ей в спину. Она упала, безжизненно раскинув руки, как тряпичная кукла. Потом пулемет замолчал, и остались только запах пороха и шелест падающего на землю дождя.

Рядовой Исида опустил ружье и уставился на безжизненное тело Ми Со. Он стоял с приоткрытым ртом, склонив голову набок, словно пытаясь понять, что тут произошло. Несколько минут он стоял так и смотрел, а потом перевел взгляд прямо на меня. Я встретилась с ним глазами, вышла из-за уборной и посмотрела на Исиду, не чувствуя страха. Он поднял ружье, но стрелять не стал. Я достала из складок юкаты гребень. Держа его в руке, я посмотрела в дуло ружья Исиды и увидела перед собой всех женщин моей семьи, которые, как и я, когда-то держали гребень в руках. Я увидела их всех, вплоть до прапрабабушки — аристократки, которая заказала этот гребень. И все они велели мне бежать.

Я и побежала. Я помчалась за уборную, к деревне, так быстро, как только могли меня нести измученные ноги. Слева от меня находилась прачечная, а справа — белые стены медпункта. Я поскользнулась в грязи, заставила себя встать и ввалилась в медпункт. Потом я бегом поднялась по лестнице в палату. Там никого не было, кроме Су Хи. Пока я бежала к ней, дзори шлепали о плитку пола, и этот звук эхом отдавался от стен. Я схватила сестру за руку.

— Су Хи, — выпалила я, запыхавшись, — нас расстреливают! Надо бежать!

Су Хи была белая как мел, глаза у нее ввалились.

— Не могу, — слабо выговорила она.

Я сильнее дернула ее за руку.

— Надо! Иначе нас убьют! — Су Хи поморщилась от боли, и я отпустила ее руку.

Стоя над Су Хи с гребнем в руках, я увидела, что сестра слишком слаба, чтобы двигаться. Тогда я поняла, что это и правда конец. Я легла на холодный плиточный пол рядом с сестрой и подвинула голову поближе к ней.

— Ладно, — сказала я, — тогда мы умрем вместе.

Су Хи вздохнула. Заметно было, что ей больно.

— Чжэ Хи, ты должна уйти без меня.

Я покачала головой:

— Нет, Су Хи, я не могу. — На меня снизошел покой. Я была готова умереть.

Су Хи с трудом приподнялась на локте.

— Можешь, Чжэ Хи. У тебя гребень с драконом. Ты родилась в год Дракона. Ты выживешь. Гребень тебя защитит.

Я разжала руку и посмотрела на гребень.

— Я не верю в его силу, — призналась я. — Маме он не помог, и нас от всего этого не спас.

— Ты еще можешь спастись, — настойчиво повторила Су Хи, — и рассказать всем о том, что здесь случилось.

— Я не хочу, чтобы кто-то об этом узнал, — возразила я.

— Тогда, — сказала Су Хи, — японцам это сойдет с рук.

С лестничной площадки на другом конце палаты послышались шаги и отрывистые мужские голоса. Су Хи тронула меня за плечо.

— Тебе надо идти, — прошептала она. — Пожалуйста, уходи ради меня. Ради всех нас.

Я посмотрела на длинный коридор, потом снова обернулась к сестре. В ее запавших глазах была грусть. Мне очень хотелось остаться с ней; хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Шаги стали громче.

— Ох, Су Хи! — пробормотала я.

— До свиданья, сестричка, — сказала она, снова откидываясь на циновку. — Иди же. Быстрее!

Я протянула руку и погладила сестру по волосам. Бросив на нее последний взгляд, я подавила рвущийся из груди плач и, держа в руке гребень, побежала к двери.

Ноги у меня больше не болели, голова не гудела. Я спустилась по лестнице и выскочила на улицу. Там под дождем двигалась бесцветная череда солдат. Ни рядового Исиды, ни лейтенанта Танаки видно не было. Я срезала путь между двумя зданиями, и с крыш на меня закапала дождевая вода. Я пробежала через двор, потом свернула в щель между еще двумя зданиями. Добежав до полоски травы, отделявшей деревню от пшеничного поля, я глянула налево, потом направо и помчалась в поле.

Где-то у меня за спиной лейтенант Танака закричал:

— Вон она! Стреляй! Стреляй же!

Прозвучал выстрел из ружья; возле ног разлетелись в стороны кусочки засохшей грязи. Я побежала еще быстрее, что есть сил, и добралась до пшеничного поля. Громыхнул еще один выстрел. Пуля задела стебли пшеницы рядом со мной. Я выбежала на поле.

Дзори застревали в грязи, так что я их сбросила. Я бежала и бежала, но жесткие и острые стебли пшеницы больно ранили мне ноги. Я упала на четвереньки и поползла, не выпуская гребня. За мной шлепали по грязи ботинки. Я ползла что есть сил, но то и дело поскальзывалась в грязи. Шаги становились ближе. Оглянувшись через плечо, я увидела, как рядовой Исида с ружьем в руках изучает пшеничное поле, ища меня. Наконец он заметил меня и подбежал. Я упала в холодную грязь и перекатилась на спину. Рядовой прицелился в меня из ружья.

Я подняла перед собой гребень. Дождь барабанил мне в лицо и заливал глаза. Я сморгнула дождевые капли и встретилась взглядом с рядовым Исидой.

— Рядовой, — сказала я, — вы, японцы, уже столько раз меня убивали. Хоть раз оставьте меня в живых.

Он продолжал целиться. Со ствола ружья и с козырька фуражки капал дождь. Несколько секунд Исида глядел на меня испуганным взглядом, потом прошептал:

— Они меня расстреляют, если узнают. Прячься тут, пока мы не уйдем. — Он перевел ствол сантиметров на пять влево и дважды выстрелил в землю, так что в лицо мне полетели ошметки грязи. Потом рядовой побежал обратно в деревню.

Мне трудно было дышать. В ушах звенело от ружейных выстрелов, и я не понимала толком, жива ли еще. Наконец звон в ушах утих, и я слышала только, как рядом стучат по земле капли дождя. Я подтянула руки и ноги к груди. Хотелось плакать, но я так долго себе этого не позволяла, что забыла, как это делается. Слезы так и не пришли.

Темнота. Дождь прекратился, воздух был неподвижен. Я лежала на боку в холодной липкой грязи, подтянув к себе колени и дрожа от холода. Черные тучи рассеялись, и на безлунном небе появились яркие звезды. Единственное, что я слышала, — лай собаки где-то в деревне.

Я заставила себя встать на колени, потом с трудом поднялась на ноги. В деревне не видно было света, не чувствовалось никакого движения. Я крепко сжала в кулаке гребень с двухголовым драконом.

Босиком я побрела через пшеничное поле, потом по траве к деревне. Бедра опять стало жечь болью после порки, которую устроил мне лейтенант Танака, так что идти было трудно. Сильно ныли синяки на лице от ударов полковника Мацумото. По опустевшим улицам Донфена я проковыляла к медпункту. Я заставила себя подняться по темной лестнице в палату и подошла к постели Су Хи. Откинула белую занавеску из простыни. Постель была пуста.

Я выбралась из медпункта и пошла к станции утешения. Бараки полностью сгорели. Среди их тлеющих остовов плясали последние одинокие огоньки. Я увидела трупы одиннадцати девушек, неподвижно лежащие неровной линией, словно кучки грязи.

Я стояла во дворе, и во мне кипел и бурлил плач, который я так долго загоняла внутрь. Камень у меня внутри треснул. Я закрыла глаза, упала на колени, закинула голову назад и раскрыла рот. Вот тогда-то и вырвался наружу весь скопившийся во мне плач.

Я стояла на коленях на грязной земле, глядя в небо, и тысяча моих плачей летели к тысяче звезд в безлунной маньчжурской ночи. Я плакала о своей невинности и о каждом слове «шлюха», брошенном в мой адрес. Я плакала о мертвых девушках, которые были мне сестрами. Я плакала о матери и отце. И плакала о Су Хи. Рыдания рвали мне внутренности, рвали легкие и сердце, а потом внутри ничего не осталось, и я упала, опустошенная, на землю.

Светило солнце. Пахло горелым деревом. Подо мной хлюпала влажная липкая грязь. Где-то неподалеку каркала ворона. Все вокруг было неподвижно, как смерть.

Я вздохнула и открыла глаза. Судя по положению солнца на небе, полдень еще не наступил. Ветра не было. Кое-где от обугленных остатков бараков в воздух поднимались тонкие струйки дыма. На мертвом теле Ми Со сидела ворона и клевала ей глаза. Где-то у меня за спиной послышался звук подъезжающего грузовика. Потом дверца грузовика открылась, и я услышала шаги. Ворона каркнула, взмахнула крыльями и улетела. До меня донеслись голоса людей, переговаривающихся на незнакомом языке.

Потом меня слегка пнул сапог, каких я раньше никогда не видела: грязный и сильно поношенный. Голос произнес что-то непонятное. Сапог снова пнул меня, и ребра заныли от боли. Я подняла голову и глянула туда, откуда донесся голос. И увидела лицо человека.

У него были голубые глаза.

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

Кем мне суждено стать? Хороший вопрос, миссис Хон. Кто я: Анна-наоборот или правильная Анна? Я американка — или кореянка, которую вижу в зеркале?

Она зовет меня обратно за стол.

— Ты здесь в безопасности, — говорит она.

Я отпускаю ручку двери и медленно разуваюсь. Потом иду к столу и сажусь рядом с ней. Миссис Хон совершенно невозмутима. Меня это слегка успокаивает, но не до конца. Она показывает на цветок в чаше на подоконнике.

— На солнце он особенно прекрасен, ты согласна? — спрашивает она.

— Ну пожалуй, — говорю я.

— Каждые два-три дня я покупаю на рынке новый, хотя мне это не по средствам. Посмотри, как солнце подчеркивает переливы цвета. Можно различить прожилки в каждом лепестке.

Настолько внимательно я не вглядывалась.

— Когда-то этот цветок был семечком, — продолжает она. — Он был погребен в холодной темной земле. В один прекрасный день, когда почва стала теплая и влажная, маленькое семечко пробилось сквозь оболочку и потянулось к свету, которого не могло видеть. Представь себе его мужество! Оно не знало, что его ждет на поверхности. Обжигающее солнце? Нож садовника? Тяжелое копыто коровы? Но семечко отважно тянулось вверх, чтобы однажды стать прекрасным цветком. — Она указывает пальцем на меня. — Тебе нужно быть мужественной, как семечко, Анна. Иначе так и останешься под землей, сгниешь и умрешь. Неважно, насколько ты умная, насколько красивая, сколько у тебя денег и друзей. Без мужества ты никогда не расцветешь, как тебе суждено расцвести.

— С мужеством у меня не очень.

Она приподнимает бровь.

— У тебя его больше, чем ты думаешь. Чтобы прийти сюда сегодня, тебе потребовалось много мужества. И ты не сказала этому ужасному человеку то, что он хотел услышать.

— Я уже готова была ему все сказать, — признаюсь я.

— Может быть. Но не сказала же. — Она идет в угол, оборудованный под кухню, и начинает наводить порядок после обыска. — Скажи мне, Анна, — говорит она, ставя посуду на место, — ты знаешь, что это за цветок?

Я смотрю на чашу на подоконнике.

— Похоже на гибискус, — говорю я. — У нас такой куст во дворе есть.

— Молодец, правильно. Он родственник гибискуса, тоже из семейства мальвовых. — Она достает тряпку и тщательно вытирает кухонную стойку. — В Корее его называют мугунхва. Ты когда-нибудь о таком слышала?

— Кажется, кто-то из экскурсоводов говорил нам, что он используется в корейской архитектуре. Что-то насчет дома Ли.

Она стоит у плиты, которую разобрали полицейские. Обыскав плиту, они ее снова собрали, но миссис Хон перепроверяет каждую деталь, а заодно и моет с таким усердием, с каким большинство чистят плиту раз в год или два.

— А еще что-нибудь вам экскурсовод сказал? — спрашивает она.

— Не помню, — говорю я. Мне никак не удается справиться с тревогой. Я не хочу обсуждать цветок мугунхва или дом Ли. Я боюсь, что сейчас опять ворвутся мистер Кван и Брюс Уиллис и арестуют меня. Все, о чем я мечтаю, — это убраться отсюда подальше.

Миссис Хон, все еще стоящая у плиты, поворачивается ко мне и хмурится.

— Надо быть внимательнее, — говорит она. — Мугунхва был символом корейской династии Чосон. Дом Ли правил Кореей с четырнадцатого века до тех пор, пока в 1910 году японцы не аннексировали нашу страну и не превратили Корею в зависимое государство.

— Да, японцы просто ужасно себя повели, — киваю я.

— И американцы тоже, — добавляет миссис Хон.

— Американцы?

Она с расстроенным видом оглядывает квартиру.

— Придется потом убрать тут как следует.

— Вы серьезно? — удивляюсь я. — По-моему, у вас и так чисто. Идеально чисто, я бы сказала.

Миссис Хон вздыхает, ставит на плиту еще один чайник с поричха, возвращается к столу и садится напротив меня.

— Чжа Ён, на всем протяжении нашей истории нас эксплуатировали крупные державы, включая Америку. Ты помнишь, как закончилась Русско-японская война?

— Нет, я не изучала историю.

— А стоило бы, — говорит она. — В 1905 году США организовали заключение мирного договора. Но чтобы заставить японцев подписать договор и чтобы Токио не оспаривал у американцев владение Филиппинами, ваш президент Рузвельт тайно разрешил японцам оккупировать Корею. Так они и поступили. Они захватили нашу страну и объявили, что Корея теперь часть Японии. И Америка никак не отреагировала из-за секретного соглашения. В результате мой народ тридцать пять лет подвергался чудовищному угнетению — например, когда японские солдаты насиловали кореянок.

— Но американцы-то вас не насиловали, — говорю я.

— Нет, но они это допустили, чтобы защитить свои интересы, — резко отвечает миссис Хон.

Она замолкает, ожидая, пока до меня дойдет ее мысль, идет к плите, наливает две чашки поричха и ставит на стол. Комнату наполняет аромат чая. Я делаю глоток, и от крепкого горького напитка мне сразу становится спокойнее. Миссис Хон сидит рядом, демонстрируя хладнокровную уверенность.

Она снова переключает внимание на цветок.

— Мугунхва не только красиво цветет, у него и аромат приятный. Понюхай.

— Что? Вы хотите, чтобы я понюхала цветок?

— Да, — отвечает она.

Я наклоняюсь и втягиваю носом воздух.

— Нет-нет, — говорит она, — возьми чашу обеими руками и понюхай как следует.

Я беру чашу с подоконника и подношу к носу. Аромат одновременно сладкий и землистый.

— Понимаю, о чем вы, — говорю я.

Только я собираюсь поставить чашу обратно, как миссис Хон приподнимает край подоконника. Внутри небольшое углубление. Она залезает в него и достает сверток из грубой коричневой материи. Не представляю, когда она его туда сунула. Должно быть, в какой-то момент своего рассказа о женщинах для утешения, когда я на нее не смотрела. Застыв от изумления, я так и держу в руках чашку с цветком мугунхва.

Бабушка хихикает, словно ребенок, которому удалась хитрая проделка.

— Я в этой квартире тридцать пять лет живу, — говорит она. — Практически с тех пор, как построили здание. Я всегда прятала гребень здесь. И знала, что они его не найдут.

Она кладет сверток на стол, тянет за бечевку и разворачивает ткань. Я вижу гребень с двухголовым драконом.

— Кстати, — напоминаю я, ставя цветок обратно на подоконник, — вы говорили, что я должна сделать две вещи. Во-первых, выслушать вашу историю, а что во-вторых? Вы так и не сказали.

Она переставляет чашу с цветком на стол, к гребню и двум фотографиям.

— Сначала дослушай мою историю.

Я все еще не до конца оправилась от потрясения, но ее уверенность помогает и мне обрести спокойствие. Я откидываюсь на спинку стула и готовлюсь слушать дальше.

— На чем мы остановились, прежде чем нас так грубо прервали? — спрашивает она.

— Японцы ушли, и пришли русские.

— Ах да. — Она кивает. Чашку с чаем она держит обеими руками. — Коммунисты. Такое разочарование.

Сентябрь 1945 года. Донфен, Маньчжурия

На следующий день я стала приводить в порядок дом снаружи. Я выполола сорняки во дворе и залезла на крышу, чтобы поправить черепицу. Я скребла оштукатуренные стены, пока не натерла до крови костяшки пальцев. Землю во дворе я подмела и выровняла веткой.

Потом я много дней ползала на четвереньках, высматривая, не найдется ли в доме хоть пылинка, а если находила, то снова все убирала. Маме нравилось, чтобы в доме было чисто. А папа гордился своими полями, так что каждый день я выпалывала сорняки и убирала камни с поля за домом, пока не очистила его даже от гальки.

Я собирала дрова и овощи и в конце концов запасла столько же, сколько мы всегда заготавливали на зиму. Каждый вечер я отмывалась до полной чистоты, стирала одежду и тщательно заплетала волосы, как в детстве, а потом сидела у огня и ждала возвращения родных. И пыталась вспомнить, как мы раньше жили.

Как-то вечером после заката на холм поднялась какая-то старуха и остановилась там, где раньше росла хурма.

— Аньохасейо[8], — поприветствовала она меня. — Ты та девушка, которая жила здесь когда-то?

— Аньохасейо, — отозвалась я с поклоном. — Да, это я. Вы знаете, где моя семья?

— Я замерзла, и мне надо отдохнуть, — сказала старуха. — Можно зайти в дом?

Спину ей согнули возраст и тяжелый труд. Одежда у нее была потрепанная и изорванная, глаза глубоко ввалились. Она выглядела как призрак — я даже подумала, может, у меня галлюцинации. Я пригласила старую женщину в дом и показала место за столом. Она несколько раз сильно закашлялась, потом тяжело опустилась на стул. Я разожгла в печи огонь, от которого на стены упала густая тень.

Я угостила ее рисом и морковью. Она с такой жадностью на них набросилась, будто много лет ничего не ела. Поев, она посидела какое-то время, собираясь с силами, потом посмотрела на меня сквозь пряди седых волос.

— Я живу ниже по дороге, — произнесла она негромко. — Как тебя зовут?

— Я Хон Чжэ Хи, — сказала я. — Моего отца зовут Хон Кван Пэ, а мою мать — Со Бо Сун. Японцы отправили нас с сестрой работать на обувную фабрику, а русские велели возвращаться домой и ждать. Пожалуйста, расскажите, что вы знаете о моей семье.

У старухи случился еще один приступ кашля, от которого ее лохмотья затряслись, и в свете пламени стала видна поднявшаяся от них пыль. Пришла в себя она только через минуту.

— Я знала твою мать, — сказала она наконец. — Мы вместе работали на фабрике по пошиву обмундирования.

— Вы знали мою мать? — Сердце у меня заколотилось. Я придвинулась поближе к женщине. — Где она? Пожалуйста, расскажите мне.

— Жаль тебя расстраивать, девочка, но когда вы с сестрой ушли, твоя мать… — Старуха опустила глаза. Дышала она тяжело и долго. Потом заговорила так, будто в нее какой-то дух вселился. — Бо Сун еще до вашего ухода знала, что твоего отца убили на Филиппинах. Японцы вовсе не в Пхеньян его послали, как сказали. Они заставили его пойти в армию и воевать за них. Она так и не сказала вам, что ваш отец умер. И сама ваша мать, — добавила старуха, — тоже умерла.

Я ясно расслышала слово «умерла», но это был просто звук, разнесшийся в вечернем воздухе.

— Умерла, — повторила я, пытаясь понять смысл слова.

— Да, — кивнула старуха. — Однажды очень холодным днем примерно года два назад женщины с фабрики пришли сюда, потому что Бо Сун уже много дней не выходила на работу. Она сидела под хурмой мертвая: замерзла. — Гостья ткнула костлявым пальцем за окно. — Мы похоронили ее в высокой траве к северу от вашего дома.

— Нет, вы ошибаетесь. — Мне казалось, что мой голос доносится откуда-то издалека. — Не может быть, чтобы вы похоронили именно мою мать. — А потом я вспомнила, как мама сожгла все дрова перед тем, как мы с Су Хи ушли в Синыйчжу. И вспомнила, как она говорила, что больше ничего не отдаст японцам.

Старуха встала и собралась уходить. Одежда висела на ней, будто на вешалке.

— Иди в Синыйчжу, — сказала она. — Новое правительство проводит перепись. Тебе нужно зарегистрироваться. Может, там ты найдешь работу. — Она поблагодарила меня за рис и морковь и скрылась за брезентовым пологом.

Я долго сидела в одиночестве, убеждая себя, что старуха мне просто приснилась. Огонь освещал изнутри мой чистый дом, а в окно я видела, как поднимается полная луна. Брезентовая завеса на двери трепетала от вечернего ветерка.

Но постепенно до меня дошел смысл сказанного старухой. Все это мне не приснилось. Мать и отец умерли. В первый момент я порадовалась, что их больше нет: значит, не придется рассказывать им про Донфен. Потом меня охватило чувство потери. Никого из тех, кого я любила, не осталось в живых. Моя жизнь никогда больше не будет прежней, как отчаянно я ни мечтала об этом. Я заплакала. Сквозь слезы я попыталась представить себе будущее без Су Хи, без тепла родительской любви. Но видела только тьму одиночества. Я не знала, как и зачем жить дальше, и пожалела, что не умерла, как остальные мои родичи.

И вот тогда, сидя за столом, я наконец-то вспомнила — вспомнила, как мы ужинали все вместе после целого дня тяжелой работы в поле. Вспомнила, как радовалась, когда в Новый год приезжали бабушка с дедушкой. Вспомнила, как мы с Су Хи играли на переднем дворе и как мама учила нас читать в большой комнате. Вспомнила, как пыталась подтянуть Су Хи в японском языке и злилась на нее. Мне было грустно, но одновременно я радовалась, что опять смогла все вспомнить.

А потом, когда я все вспомнила, я достала гребень из-под одеяла и поднесла к огню. Я посмотрела на дракона, на его когти и две головы. Подумала о своей прапрабабушке и других предках, оставлявших гребень дочерям. Их духи передали гребень мне, и теперь я несла ответственность перед всеми, кто владел им до меня.

Я села перед огнем и распустила волосы. И расчесала их гребнем с двухголовым драконом.

В детстве я особо не задумывалась насчет корейских традиций. Я их соблюдала, потому что вся моя семья так делала. Тогда мне казалось, что нам положено так поступать, потому что мы корейцы. Но теперь семьи у меня не осталось, и традиции стали очень для меня важны.

Так что на следующий день я встала до рассвета и впервые за несколько недель не стала убирать дом, потому что во время траура корейцы не работают. Я не варила риса и ничего не ела. И волосы распустила, как мы с матерью и сестрой сделали после смерти дедушки и бабушки.

Я взяла пригоршню риса с морковью и жестяную отцовскую кружку, вышла в поле с высокой травой и нашла земляной холмик, под которым похоронили мать.

Я бросила три горсти земли на ее могилу: в детстве на похоронах я видела этот ритуал, который называется чхвит-о. Я тщательно убрала все неровности на земле и мелкие камешки. Не поднимая взгляда, я положила рис и морковь на могилу, чтобы они питали дух моей матери в долгом пути, который ему предстоит.

Я коснулась прохладной земли и подняла голову. И среди тополей за полем, которое я так тщательно вычистила, я увидела отца, деда, бабушку и всех моих предков. А впереди всех шла моя мать.

— Спасибо, мама, — сказала я тихо, — спасибо за все, что ты для меня сделала, за то, что научила меня читать и писать. Прости за то, что я делала в Донфене, и за то, что не смогла спасти Су Хи. Гребень, который ты нам дала, теперь у меня, и я позабочусь о нем, как ты нам велела. — Я поставила отцовскую кружку на холмик. — Папину кружку я оставляю тебе, передай ее ему, когда ваши души встретятся. И еще передай папе, что я очень по нему скучаю. — Я взяла пригоршню земли и пропустила ее сквозь пальцы, потом посидела еще минуту, тихо и почтительно, как меня еще в детстве учили вести себя на похоронах.

Я вернулась в дом, сложил на одеяло рис, морковь, картошку, фотографию моей семьи и гребень, после чего завязала одеяло узлом. Онгги с рисом я вытащила во двор перед домом, чтобы та старуха его нашла. А потом я пустилась в путь.

Солнце встало над холмами на востоке, утренний воздух уже теплел, когда я прошла мимо места, где росла хурма. Я направилась к Синыйчжу. Уже много дней я регулярно питалась и много работала, так что окрепла и дошла быстро. В Синыйчжу я оказалась уже после полудня.

Я пошла к двухэтажному зданию военной штаб-квартиры, где два года назад стояли японцы. Теперь вместо белого знамени с красным кругом тут подняли корейский флаг. Я зашла внутрь и попала в большое помещение с дощатым полом. За некоторыми столами сидели русские солдаты в форме, но в основном тут были корейцы. Я радовалась, что японцы ушли, но, честно говоря, чувствовала себя немного странно.

Я подошла к чиновнице средних лет за столом, над которым висела табличка «Учет» на корейском. Последний раз я видела корейские вывески еще в детстве.

— Меня зовут Хон Чжэ Хи, — сказала я по-японски. — Я пришла, чтобы отметиться в переписи.

Чиновница посмотрела на меня поверх очков, сдвинутых на кончик носа.

— А почему ты говоришь по-японски? — спросила она.

Я опустила глаза.

— Извините, — сказала я по-корейски.

Чиновница вернулась к бумагам, с которыми работала.

— Перепись ведется только по утрам, — сообщила она бесстрастно. — Приходи завтра.

— Простите, но если нужно ждать до завтра, вы не подскажете, где можно остановиться на ночь? У меня тут нет ни родных, ни знакомых.

— Не знаю, — ответила чиновница.

Я повернулась, чтобы уйти, и тут из-за стола, стоявшего у чиновницы за спиной, поднялся мужчина.

— Подожди, — произнес он, — возможно, я сумею тебе помочь.

Он подошел поближе, и чиновница опустила голову.

— Переписью занимаюсь я, — сказал мужчина. — Подойди к моему столу, я занесу твои данные в документы. — Он улыбнулся. За последние два с лишним года это был первый раз, когда мужчина любезно улыбнулся мне.

Я еще не видела таких людей, как этот мужчина. Кожа у него была гладкая, волосы длинные и блестящие. Он был среднего телосложения и носил необычную свободную хлопковую рубаху и кожаные туфли без шнурков — таких я тоже никогда не видела.

Интересно, почему он обратил на меня внимание. У меня не было возможности привести себя в порядок, так что выглядела я наверняка ужасно. Он указал мне на стул возле своего стола и предложил сесть. Доставая из ящика листок бумаги и ручку, он спросил, как меня зовут. Я села очень прямо, положив руки на колени, и назвала свое имя, а мужчина его записал.

Он спросил, сколько мне лет.

— Извините, я не знаю, — сказала я как можно вежливее. — Какой сейчас месяц?

— Сентябрь, — ответил он с улыбкой, которая напомнила мне, как смеялся отец, когда я говорила что-нибудь смешное. — Вот-вот начнется октябрь.

— Тогда мне недавно исполнилось семнадцать.

— Где ты живешь?

— На ферме отца, это к востоку километров тридцать, в холмах.

— Как зовут родителей?

— Они умерли, господин, — ответила я.

Мужчина посмотрел на меня, и я увидела доброту в его глазах, но все равно не была уверена, можно ли ему доверять.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Японцы многих убили. Я занимаюсь сбором информации о том, что оккупанты творили в Синыйчжу. Скажи мне, как звали твоих родителей и отчего они умерли.

Я сказала, и он все записал, стараясь ничего не упустить. Потом спросил:

— А братья или сестры у тебя есть?

— Да, сестра Су Хи. Она… она была старше. На два года.

— Где она?

— Я думаю, что она тоже умерла, господин.

— Мои соболезнования. Как она умерла?

— Ее забрали японцы, — сказала я. — В Китай.

— Понятно. — Мужчина кивнул, будто и правда понял, и что-то записал на листке бумаги. — А ты чем занималась все это время?

Я помедлила. Врать не хотелось, но не могла же я ему сказать, что была женщиной для утешения. Так что я сказала:

— Я работала на обувной фабрике.

— На обувной фабрике? — переспросил он.

— Да.

— Понятно. — Он улыбнулся все той же улыбкой, но на этот раз ничего не записал. Лист бумаги он положил поверх большой стопки, а ручку поставил в подставку на столе. — Я слышал, ты говорила, что тебе негде остановиться в Синыйчжу, — сказал он.

— Да. Я пришла из-за переписи, и еще мне сказали, что здесь можно найти работу.

Мужчина откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— В городе полно людей, которым некуда пойти. А работы мало.

Он долго разглядывал меня, так что я стала гадать, не допустила ли какую-нибудь промашку. Потом я подумала, что он рассматривает меня с сексуальным интересом, как солдаты на станции утешения. Наконец он сказал:

— Может быть, ты сумеешь помочь мне, а я тебе. Моя жена беременна. Ей тяжело, она легко устает. Мы еще с одним другом живем в квартире у реки. Если хочешь, можешь поработать у нас за прокорм и проживание.

Я вспомнила мужчин, с которыми имела дело в последние два года, — полковника Мацумото, капрала Каори, лейтенанта Танаку. Может, подумала я, и этот такой же. Но было уже поздно, дойти домой я бы не успела, и он показался мне честным человеком. Или мне просто хотелось ему верить.

— Я буду благодарна за работу, — сказала я с поклоном.

— Хорошо. Меня зовут Пак Чжин Мо. Подожди на той скамейке, я скоро освобожусь.

Через полчаса Чжин Мо сунул несколько книг в холщовую сумку и перекинул ее через плечо. Из военной штаб-квартиры он привел меня в район возле верфей на реке Амноккан. С юга дул вечерний бриз, день был приятно теплый. На верфи множество людей разгружало припасы и военное оборудование с больших серых кораблей. На кораблях были те же русские флаги, что и над Донфеном после ухода японцев. По этому району Синыйчжу ходили русские солдаты и, к моему удивлению, корейцы в военной форме. Город и особенно люди изменились с тех пор, как мы с Су Хи были здесь два года назад. В воздухе витало нечто похожее на детское ощущение новогоднего праздника — атмосфера ожидания.

Мы дошли до квартиры Чжин Мо. Зайдя в подъезд, перед лестницей, Чжин Мо остановился и прошептал:

— Не говори никому, что работала на обувной фабрике. Просто скажи, что жила на ферме родителей, ладно?

Я кивнула. Посмотрев вверх, я задумалась о том, что меня ждет за дверью в квартиру. Может, сбежать домой, в холмы? Но Чжин Мо встретился со мной взглядом и успокоил:

— Все в порядке. Не бойся.

И я решила поверить ему.

Вслед за ним я поднялась по лестнице и зашла в двухкомнатную квартиру с видом на реку. Внутри я сразу заметила у плиты молодую женщину и вздохнула с облегчением. На полу перед старым радиоприемником сидел мужчина примерно того же возраста, что и Чжин Мо.

— Привет, товарищи, — поздоровался Чжин Мо, скидывая кожаные туфли.

Мужчина, увидев меня, поднялся, опираясь на костыль, а женщина повернулась к нам от плиты. Под ее голубой блузой проступал беременный живот.

— Это Хон Чжэ Хи. Японцы убили ее семью, и ей некуда идти. Я привел ее помогать Ки Су. — Чжин Мо показал на беременную женщину. — Это моя жена Чхве Ки Су. А вот мой товарищ Пак Сын Ё.

Я поклонилась обоим. Чхве Ки Су, высокая и красивая, с волосами до пояса, без выражения поздоровалась со мной. На ней были простые брюки вроде пижамных, не доходящие до щиколоток, и сандалии дзори без носков. В ее лице я заметила ту же жесткость много повидавшего человека, которую видела у женщин для утешения в Донфене.

Пак Сын Ё, стоя перед радиоприемником, кивнул в знак приветствия. У него была только одна нога, и он опирался на вытертый до блеска деревянный костыль. Роста он был невысокого, телосложения плотного. Когда я поклонилась ему в ответ, он сел, подогнув под себя ногу и культю, и начал возиться с ручками и антенной приемника. Из динамика доносились статические помехи и слабое посвистывание.

Чжин Мо указал на пол рядом с Сын Ё.

— Ты будешь спать в одной комнате вместе с моим товарищем, — сказал он. — Вторая комната — наша с Ки. После обеда найдем для тебя циновку. — Чжин Мо подошел к Ки Су и приобнял ее. Я удивилась и смутилась при виде такого открытого проявления чувств. Корейцы традиционного воспитания так себя не вели.

Ки Су продолжала помешивать рис, а Чжин Мо исчез за дверью, ведущей в соседнюю комнату. Я сняла таби и положила свой узел из одеяла на пол у стены. Квартира была чистая и аккуратная, окна выходили на улицу и на гавань за ней. Тут стояла простая деревянная мебель, а у одной стены я заметила шкаф со множеством книг, как когда-то у нас дома.

Я подошла к Ки Су.

— Вам помочь? — спросила я.

Не взглянув на меня, она ответила:

— Все почти готово. Я достала в доках курицу и лук для бульгоги. Мне нужно есть мясо из-за ребенка. Ты откуда?

— Я жила на ферме родителей к востоку отсюда.

— Чжин Мо говорит, все твои родные умерли.

— Да.

Ки Су уперлась рукой в поясницу.

— Как это случилось?

— Отца послали воевать за японцев, и он погиб в бою. Сестру отправили в Китай, и она умерла там. Маму убили японцы.

— Японские сволочи, — отозвалась Ки Су. Потом она покосилась на меня, и мне стало немного не по себе. — А ты так и жила на ферме после смерти матери совсем одна? Такая молодая и хорошенькая?

— Да, — сказала я.

Помолчав пару мгновений, Ки Су велела:

— Достань из шкафа палочки и миски. Чжин любит обедать сразу, как придет домой.

За обедом Чжин Мо, Сын Ё и Ки Су горячо спорили о богатых и бедных, о собственности и рабочих. Мама обычно говорила, что, если молодежь разговаривает, пока старшие едят, это оскорбление для того, кто готовил, а Су Хи часто щипала меня под столом, если я начинала болтать, поэтому сейчас я молча сосредоточилась на еде. За последние несколько лет я забыла вкус хорошей пищи. В Донфене женщинам для утех редко доставалось мясо, а если доставалось, то обычно жесткая вареная конина. А бульгоги из курицы напомнил по вкусу те блюда, которые я в детстве ела с семьей.

Чжин Мо сидел возле Ки Су за низким столиком. Он больше говорил, чем ел, и подчеркивал свои мысли, размахивая палочками в воздухе. Обед затянулся надолго. Ки Со периодически искоса поглядывала на меня, и от этого я начинала нервничать. Сын Ё подогнул под себя здоровую ногу и выпятил вперед культю. Он жадно глотал пишу и разговаривал с набитым ртом. Когда Чжин Мо, старший мужчина в доме, закончил есть, положили палочки и все остальные. Я помогла убрать со стола, а Чжин Мо и Сын Ё тем временем возились с антенной радиоприемника. Наконец Чжин Мо воскликнул:

— Есть!

Из динамика донесся еле слышный голос, высокий и напряженный, который что-то говорил по-корейски. Ки Су опустилась на пол рядом с Чжин Мо, я села за спиной Сын Ё. Через статические помехи я разбирала только отдельные слова, но все остальные слушали очень внимательно, особенно Чжин Мо. Периодически он кивал, соглашаясь со словами говорившего по радио. Наконец голос отключился, и вместо него заиграла дребезжащая музыка.

Чжин Мо выключил радио.

— Скоро нужно будет ехать в Пхеньян, — заявил он с довольным видом. — Там собираются члены партии. Русские нас поддерживают. Мы станем новым правительством Кореи.

— Я не поеду, — сказал Сын Ё, зажигая сигарету.

Чжин Мо подался вперед.

— Но почему, Сын Ё? — спросил он.

— Мне не добраться до Пхеньяна с одной ногой, я и до Синыйчжу-то еле добрался. И вообще, тут мой дом. Я вырос в этом городе. Может, моя семья когда-нибудь сюда вернется. — Он закурил и выдул облачко дыма, поплывшее к потолку.

Ки Су с ничего не выражающим лицом поднялась с пола. Она ушла в другую комнату и закрыла за собой дверь. Чжин Мо продолжал смотреть на Сын Ё.

— Я могу достать машину, чтобы доехать до Пхеньяна. Ты должен там быть. Ты нужен партии, нужен Корее.

Сын Ё ответил Чжин Мо таким же прямым взглядом.

— Я уже достаточно отдал Корее, — заявил он. — А теперь хочу немного отдохнуть. Я найду, чем тут заняться. Останусь в этой квартире. — Он еще раз затянулся.

— Сын Ё, но это же наш шанс! — воскликнул Чжин Мо, вскинув ладони. — Мы ведь ради этого и боролись. Столько лет в холмах, а теперь Корея будет свободной, и мы станем ею руководить. Нельзя же сейчас все бросить.

— Я остаюсь, — просто сказал Сын Ё. Он отполз в угол и свернулся на своей циновке. Вытащив из-под циновки книжку, он начал читать; сигарета так и свисала у него с губы.

Мы с Чжин Мо по-прежнему сидели перед радио. Он вздохнул и посмотрел на меня своими ясными и добрыми глазами.

— И что мне с тобой делать? — сказал он.

Я опустила голову.

— Наверное, мне лучше уйти.

— Куда же ты пойдешь?

Идти мне действительно было некуда. Из тех, кого я знала раньше, никого не осталось. Судьба словно вырвала меня из старой жизни и бросила сюда. Хотя я не знала этих людей, не знала, каковы их намерения, мне невольно пришлось довериться им: я была словно бродячий пес, который ищет, куда бы спрятаться от холода.

Воцарилось долгое неловкое молчание, потом Чжин Мо спросил:

— А ты читать умеешь?

— Да, — сказала я. — Мама научила меня читать по-корейски и по-китайски. И японский я знаю. Мама говорила, что мне легко даются языки.

— Правда? И хорошо ты на них говоришь?

— На японском и китайском говорю свободно, — ответила я, глядя прямо ему в глаза. — И немножко выучила русский и английский.

На лице Чжин Мо появилась лукавая улыбка.

— Ладно, — произнес он по-китайски, — скажи тогда, как тебе понравился наш сегодняшний обед?

Я почувствовала, что и сама невольно начинаю улыбаться.

— Было очень вкусно, — ответила я, тщательно следя за произношением. — Я давно уже не ела курятины.

Чжин Мо заулыбался вовсю и спросил у меня по-японски:

— А как тебе наша квартира? Она… ну… — Он перешел на корейский: — Как по-японски будет «достойная»?

— Дзюбун, — произнесла я с гордостью и добавила по-японски: — Я думаю, ваша квартира вполне достойная. Мне нравится вид на реку.

Чжин Мо рассмеялся, и сердце у меня екнуло.

— Ты еще и русский учишь? — спросил он, переключаясь обратно на корейский.

Я кивнула.

— Я мало слышала русскую речь, но уже запомнила несколько слов. Предложения у них странно строятся. Но когда появится случай услышать больше, я скоро выучу и русский.

Чжин Мо изумленно покачал головой:

— У тебя и правда талант! Пожалуй, тебе стоит поехать в Пхеньян с нами. Нам пригодится твоя помощь.

— А зачем вам в Пхеньян? Почему вы не останетесь здесь?

— Потому что теперь, когда японцы наконец ушли, Корея станет свободной и независимой впервые с тех пор, как оккупанты отняли у нас страну. Мы сможем установить новое правительство, представляющее всех корейцев — не только богатых господ и землевладельцев, но и работающих людей.

— Я ничего не знаю о правительствах, — потупилась я.

Дверь в другую комнату открылась, и выглянула Ки Су:

— Чжин, ты идешь? — Она положила руку на живот.

— Минуточку, — сказал Чжин Мо.

На лице Ки Су мелькнуло неодобрение. Она бросила на меня такой взгляд, что я почувствовала: мне здесь не место. Потом она ушла обратно и закрыла дверь.

Я собралась было сказать, что лучше пойду, но тут Чжин Мо сказал:

— Хочу тебе кое-что дать. — Он подошел к книжному стеллажу и снял с него маленькую потрепанную книжку. — Это самое дорогое, что у меня есть: один из немногих экземпляров «Манифеста Коммунистической партии» в переводе на корейский. Эту книжку написал человек по имени Карл Маркс. Прочти ее, и тогда поговорим. — Он протянул мне книгу.

— Спасибо, — сказала я.

Чжин Мо пошел к комнате, где его ждала Ки Су.

— Мы собираемся ехать еще через несколько недель. Пока ты поможешь Ки Су по дому и прочтешь эту книгу, а потом решишь, не хочешь ли поехать с нами в Пхеньян и вступить в Коммунистическую партию.

Я взяла книгу и одеяло, которые протянул мне Чжин Мо, и пошла ложиться в уголке. Сын Ё свернулся на своей циновке. Вскоре он тихонько засопел во сне. Я закуталась в одеяло, оглядела квартиру и вздохнула. Похоже, теперь я какое-то время буду жить тут. Я радовалась, что нашла теплое место, где можно прилечь, и людей, с которыми можно поговорить. Чжин Мо, похоже, добрый, а Ки Су… ну, с ней придется вести себя осторожно.

Я открыла книгу, которую дал мне Чжин Мо. Издания на корейском мне не попадались с тех пор, как два года назад я ушла из дома. Я провела пальцем по буквам, по словам. На полях были написанные от руки замечания, многие предложения подчеркнуты. Чудесно, что у меня появилась книжка, которая отвлечет от кошмарных снов о Донфене.

Оставалось только надеяться, что эти люди никогда не узнают, чем я там занималась.

Две недели спустя Чжин Мо, Ки Су и я отправились в Пхеньян на крошечном потрепанном «фиате», который Чжин Мо одолжил у знакомого государственного служащего в Синыйчжу. У какого-то русского солдата Чжин Мо также выменял достаточно бензина для 240-километровой поездки. Не знаю, что ему пришлось отдать тому солдату, — наверное, что-то дорогое, поскольку достать бензин было трудно.

Мы уложили вещи в машину, тепло попрощались с Сын Ё и отправились в путь. Чжин Мо был за рулем, Ки Су сидела рядом с ним, держа руку на животе. Я втиснулась на заднее сиденье рядом с несколькими старыми чемоданами, двумя скатками постельных принадлежностей, горшками, кастрюлями и вещмешком Чжин Мо, набитым книгами. У меня на коленях покоился ободранный чемодан, который мне отдал Чжин Мо. Туда я уложила немного старой одежды Ки Су, экземпляр «Манифеста», который дал мне Чжин Мо, фотографию моей семьи, а в подкладке спрятала гребень с двухголовым драконом, чтобы его никто не заметил.

Это была моя первая поездка на машине. Нет, на грузовиках я, конечно, ездила — нельзя вырасти на ферме и не ездить время от времени на грузовиках, — но в пассажирском автомобиле ни разу не каталась. В салоне «фиата» пахло выхлопными газами, машину сильно трясло на разбитой дороге. Двигатель постоянно хрипел и постанывал, и я боялась, что до Пхеньяна мы не доедем.

Сначала я опасалась снова отправляться в такую даль с почти чужими людьми. Но чем южнее мы продвигались, тем лучше мне становилось. С каждым километром я была все дальше от Донфена и станции утешения.

А потом, отъехав на огромное расстояние от Синыйчжу, я впервые увидела Желтое море. Я слышала о море из книг родителей и рассказов отца и пыталась себе представить воду, которая уходит так далеко, что на горизонте словно переливается через край земли. А теперь море было здесь, передо мной, за окном машины. Я прижалась к стеклу, чтобы лучше его рассмотреть.

Вид был просто чудесный. Сине-зеленая вода блестела в лучах утреннего солнца, морской воздух полнился свежестью и чистотой. Вдали на горизонте шло большое грузовое судно, выпуская из труб густой черный дым. Ближе к нам покачивались на волнах десятки рыбацких лодок, волоча за собой сети. Еще ближе огромные волны клыками белой пены врезались в берег, а потом с гулким ревом разбивались о скалы и снова отступали в море, собирая силы, чтобы еще раз рвануться в атаку. Я не могла оторвать взгляд от величественного зрелища.

Через какое-то время дорога свернула к югу. Маленький «фиат» наконец смирился с возложенной на него задачей и перестал так громко жаловаться. Мы ехали по широкой равнине, и по сторонам от дороги до самых вершин холмов тянулись рисовые поля. Десятки крестьян в конических соломенных шляпах, закатав черные штаны выше колена, умело орудовали длинными тростниковыми шестами, сбивая в корзины зерна риса. Другие ставили полные корзины на плечи и несли их к телегам, ждавшим на краю полей.

Потом дорога пошла в гору, и заливные рисовые поля сменились овощеводческими вроде тех, что лежали у нас за домом. В воздухе запахло луком и чесноком. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой. Крестьяне собирали в мешки морковь и свеклу, и мне вспомнилась урожайная страда у нас на ферме в моем детстве. Казалось, словно все это было очень давно.

Потом нам попалось поле, на котором скот лениво пощипывал осенние травы. Меня охватил прилив гордости за эту землю, за мою родину. Я поняла, что полковник Мацумото был прав: Корея и правда великая страна. Теперь мне стало ясно, почему японцы хотели ею завладеть, почему их пришлось выставлять силой. А теперь, раз оккупанты ушли, Корея может снова обрести прежнее величие.

— Много ты прочитала Маркса? — спросил Чжин Мо, развернувшись в мою сторону и перекинув локоть через переднее сиденье.

Я очнулась от задумчивости. Читать «Манифест» было трудно: текст оказался очень насыщенный, полный незнакомых понятий. Чжин Мо и даже Ки Су помогали мне, когда я встречала новые слова. Однако я достаточно много читала в детстве, поэтому смогла осилить «Манифест» и почти все поняла. Но я боялась слишком раскрыться перед этими людьми и не стала признаваться, что дочитала до конца.

— Книга очень трудная, — ответила я.

— Ничего страшного, — сказал Чжин Мо, — мне тоже первый раз трудно было читать. Но я справился, и ты тоже справишься.

Ки Су фыркнула.

— Зачем ей это? Она еще слишком молода.

Чжин Мо убрал локоть с кресла и сжал руль обеими руками.

— Я впервые прочел «Манифест» в ее возрасте, а ты всего на год старше. И потом, мы будем строить партию на плечах молодых. Они будущее Кореи.

Ки Су отвернулась к окну и не ответила.

Последние две недели в Синыйчжу Чжин Мо, Ки Су и Сын Ё страстно спорили дома по вечерам о формах правления, о рабочих и будущем страны. Друг друга они называли сокращенными именами — Ки, Сын, Чжин, — и мне это казалось странным и невежливым. Воспитанные корейцы так друг с другом не разговаривают. Они обсуждали, что будет с Кореей теперь, после ухода японцев. Чжин Мо пытался вовлечь в эти дискуссии и меня, и я участвовала как могла. Их идеи были для меня в новинку, но в них был смысл. Разговоры напоминали мне наши семейные беседы о книгах вечерами после тяжелой работы на ферме.

Я узнала, что Чжин Мо, Ки Су и Сын Ё были партизанами и вместе с другими корейцами сражались с японцами в горах Северного Китая. Они вели опасную жизнь, полную трудностей: Сын Ё потерял левую ногу, а многие их товарищи погибли. Командовал отрядом человек по имени Ким Ир Сен; товарищи говорили, что он храбро сражался и убедил русских вступить в войну с японцами. Слушая радиоприемник, они узнали, что Ким Ир Сен при поддержке русских возглавил временное правительство в Пхеньяне. Чжин Мо был близок к товарищу Киму и ехал в Пхеньян, чтобы получить важную должность в новом правительстве. Он уверял, что и для меня там найдется работа.

Чжин Мо повернулся ко мне:

— Сейчас очень важное для Кореи время, Чжэ Хи. Новое начало. Скоро партия придет к власти, и Корея станет современной страной. Вот увидишь.

Ки Су сложила руки на выпирающем животе, продолжая глядеть в пассажирское окно.

— Это еще вопрос, — пробормотала она себе под нос.

Чжин Мо напрягся:

— Зачем ты так, Ки? Почему ты всегда такая циничная?

— Потому что я им не доверяю, — ответила она, внезапно развернувшись лицом к мужу. — Я не готова слепо верить всему, что говорят коммунисты.

Я вжалась в сиденье. Раньше мне не приходилось слышать, чтобы женщина так спорила с мужчиной, как Ки Су с Чжин Мо. У мамы с папой такого не было. А вот Чжин Мо и Ки Су спорили часто, и обычно это заканчивалось тем, что Ки Су уходила в комнату, хлопнув дверью, а Чжин Мо сидел и смотрел на нас с Сын Ё невидящим взглядом.

— Слушай, Ки, я понимаю, что будет непросто, — сказал Чжин Мо. — Всему народу нужно действовать заодно, а то другие страны опять попытаются нас контролировать. Коммунизм — вот наш шанс. Никаких больше японцев и китайцев. А русские с американцами обещали уйти, как только мы создадим правительство.

— Не уверена, что у нас получится, — сказала Ки Су.

— А есть ли альтернатива? — Чжин Мо покачал головой. — Капитализм? Деньги и власть в руках нескольких жадных богачей? Капитализм поверг мир в десятилетнюю экономическую депрессию, которой воспользовались японцы и немцы. Капитализм привел к войне. Нам нужен способ получше. Остается коммунизм.

— Бесклассовое общество, основанное на совместном владении средствами производства, — продекламировала Ки Су, будто зачитывала цитату из Маркса.

— Именно, — отозвался Чжин Мо. — Благодаря этому Россия превратилась в сильную державу. Коммунистические движения существуют и в десятке других стран. Следующим станет Китай, а за ним и страны Азии и Европы. Даже в Америке есть коммунисты. А сейчас мы можем добиться избрания нового правительства без гражданской войны.

— Чжин, такие перемены не бывают бескровными. И кто возглавит это новое правительство? Твой друг Ким Ир Сен? Не доверяю я товарищу Киму, — сказала Ки Су, иронически подчеркивая слово «товарищ».

— Он сражался с японцами, Ки, когда все остальные сбежали в Америку или в Европу.

Ки Су снова отвернулась к окну и больше ничего не сказала. Машина поднималась на холмы, покрытые террасами рисовых полей.

Наконец Ки Су кивнула в мою сторону и спросила:

— А с ней что ты собираешься делать в Пхеньяне?

— Она поможет тебе с ребенком.

— Мне не нужна помощь с ребенком.

— Тогда она поможет работе нового правительства. У девочки талант к языкам. Она говорит по-японски лучше меня. И по-китайски тоже. Никогда не видел ничего подобного.

— А жить она будет с нами? — спросила Ки Су. Глаза у нее сверкнули.

— Ки, она же потеряла родных.

— Половина населения Кореи потеряла родных во время японской оккупации. Ты их всех к нам в дом приведешь?

Чжин Мо крепко сжал руль обеими руками. Машину трясло на дороге, мы взбирались на очередной холм. Я сползла пониже на сиденье. Впереди виднелся Пхеньян, и я надеялась, что мы туда скоро приедем: мне хотелось выйти из машины и сбежать подальше от Ки Су.

Наконец Ки Су сказала:

— Мне опять надо пописать. Езда на автомобиле плохо сказывается на ребенке.

Чжин Мо молча свернул к обочине и, не выключая двигателя, стал ждать, пока Ки Су вылезет наружу и присядет в канаве.

Пхеньян. Я много слышала об этом большом городе с высокими зданиями на реке Тэдонган. Папа как-то ездил туда и потом подробно описал нам все, что видел. Но я так разочаровалась, когда впервые попала в Синыйчжу, что теперь уже не ждала многого. Пхеньян, однако, оказался особенным: великолепный город, полный людей, спешащих по набережным и улицам на велосипедах, пешком, в машинах, на рикшах. Мне стало любопытно, куда они все направляются и почему так торопятся туда добраться. Вдоль улиц между высокими столбами тянулись сотни проводов. У нас на ферме электричества не было. Я никогда не испытывала в нем потребности и не понимала, зачем тут его столько. Повсюду теснились здания; некоторые были настолько большие, что смахивали на дворцы. Звуки, виды, запахи; энергия, которая меня окружала, — ничего подобного я даже представить себе не могла.

Чжин Мо достал из бардачка карту и дал ее Ки Су. Она стала по мере сил помогать мужу лавировать между машинами и велосипедами на полных народу улицах. «Фиат» преодолел все преграды, и наконец мы остановились перед четырехэтажным каменным зданием. Вход с обеих сторон окружали высокие колонны, а к двери вела лестница. Я никогда еще не видела такого огромного здания и решила, что оно самое большое в стране.

— Приехали! — взволнованно воскликнул Чжин Мо. — Вы тут посидите, а я выясню что и как.

Он сменил рубашку, как следует расчесал волосы и надел кожаные туфли. Потом он скрылся в здании, а мы с его женой остались в машине. Ки Су сидела спиной ко мне, глядя из окна на людей на улице. Наконец она произнесла, будто обращаясь к окну:

— Я не позволю Чжин Мо уничтожить меня и моего ребенка.

Мне было непонятно, как это Чжин Мо может ее уничтожить, но Ки Су говорила серьезнее, чем обычно. Я вжалась в сиденье между чемоданами и скатками, отчаянно надеясь, что Чжин Мо скоро вернется.

Через час он выбежал из здания и прыгнул в машину. В руках у него были какие-то бумаги.

— Я все устроил, — заявил он. — Нам выделили квартиру с мебелью тут неподалеку. Послезавтра я выхожу на работу. Думаю, я и тебе смогу найти занятие, Чжэ Хи. — Запустив двигатель, он поглядел на Ки Су, а потом на меня с такой счастливой улыбкой, что сердце у меня застучало быстрее. — Добро пожаловать в новую Корею! — воскликнул Чжин Мо.

Чжин Мо выполнил обещание и нашел мне работу во временном правительстве в том же большом здании, где трудился и сам. Он объяснил, что мне предстоит переводить важные документы времен японской оккупации на корейский. Я хорошо читала и писала на обоих языках, но переводами никогда не занималась. Я не верила, что гожусь для такой работы, и не хотела на нее соглашаться. Но Чжин Мо так лучился энтузиазмом и радовался за меня, что пришлось пойти, хоть я и сильно нервничала.

Чжин Мо, судя по всему, был важной персоной, потому что государство выделило ему меблированную квартиру в западном стиле через дорогу от парка с огромными ивами. В квартире было пять комнат: большая гостиная с европейской мягкой мебелью и камином, спальня, где ночевали Чжин Мо и Ки Су, кухня с чугунной плитой; ванная комната с фарфоровой раковиной и ванной и крошечная комнатка в задней части квартиры, где на маленькой низкой постели спала я. Квартира размещалась на первом этаже, окна гостиной выходили в парк. Вместо системы ондоль в доме установили батареи, нагревающие помещение с помощью горячей воды из котельной где-то в здании. Также тут были электрический свет и даже электрические часы на каминной полке. С момента нашего приезда электричество уже несколько раз отключали, и когда его включали снова, Чжин Мо первым делом ставил на часах правильное время.

Наступил мой первый рабочий день. Ночью я спала плохо, тревожась, как справлюсь с работой. Наконец я встала и пошла в ванную. У Чжин Мо рабочий день был невообразимо долгий, и он уже ушел на службу. Мне надо было попасть в ванную до Ки Су. Если туда заходила она, приходилось слишком долго ждать, пока она закончит. Даже если я занимала ванную первой, Ки Су требовала ее туда пускать. Хорошо, что у нее был уже большой срок беременности и спала она допоздна.

В ванной я вымылась так же тщательно, как для полковника Мацумото. Тут была горячая вода, но я старалась экономить ее, чтобы хватило Ки Су. Я подумала было уколоть палец иголкой и втереть кровь в губы и щеки вместо помады и румян, но не знала, пользуются ли женщины в Пхеньяне макияжем, и не хотела выглядеть как проститутка. Я надела платье, которое отдала мне Ки Су. Его пришлось ушить в груди и укоротить, и все равно оно на мне болталось, но другой приличной одежды у меня не было.

Что делать с волосами, я не очень понимала. Не хотелось выглядеть глупо, сделав слишком затейливую прическу, но и на крестьянку я походить не желала. Ки Су, сидя в квартире, небрежно закалывала волосы вверх, но для работы это показалось мне неуместным. Я подумывала оставить волосы распущенными и сколоть сзади — я видела на улицах Пхеньяна женщин с такими прическами. Но потом решила, что это выглядит слишком претенциозно. В конечном счете я просто заплела волосы, как всегда делала дома, работая в поле.

Я посмотрела на себя в зеркале над раковиной. Теперь мне уже не казалось, что я красивая. Скорее всего, я буду выглядеть очень неуместно среди городских служащих в большом здании.

Несколько дней назад Ки Су упомянула район в Пхеньяне, где обычно работали проститутки. Не знаю, почему она завела тот разговор. Но теперь, глядя на свое отражение в зеркале, я подумала: может, там мне самое место? То, чем занимались в том районе, я понимала и умела делать. Там я пришлась бы к месту. Но эту работу нашел для меня Чжин Мо, и я не хотела его разочаровать.

В дверь постучали.

— Мне нужно в ванную, — сказала Ки Су снаружи.

Я тут же открыла дверь и слегка поклонилась. Когда я проходила мимо Ки Су, она помедлила и оглядела меня. Я думала, она посмеется над моей прической, но она только сказала:

— Хорошо выглядишь. Удачи. — Потом она зашла в ванную и закрыла дверь.

Войдя в штаб-квартиру временного правительства, я невольно остановилась, чтобы все рассмотреть и осознать увиденное. В вестибюле поместился бы весь наш дом на ферме, и еще осталось бы место. Пол тут был мраморный, с потолка свисали медные люстры с электрическими лампами. Туда-сюда сновали люди, многие с бумагами или папками. У всех был очень деловитый вид.

Я подошла к девушке за стойкой. На ней были блузка и сарафан, похожие на униформу. Я с облегчением отметила, что волосы у нее тоже заплетены в косы, как у меня. Я спросила, где мне найти господина Чхи — Чжин Мо сказал, что я буду работать у него.

— На третьем этаже, — ответила девушка, указав на лестницу, и вернулась к работе. Похоже, она не заметила, что платье мне велико.

Я поднялась по ступеням, шире которых не могла себе вообразить. На третьем этаже было большое открытое рабочее помещение. Множество людей сидели за столами, еще больше бегали туда-сюда. С одной стороны зала располагались кабинеты с окнами, выходящими на улицу. Повсюду стояли шкафы с документами. Мне трудно было представить, для чего все это предназначено.

Я поклонилась мужчине за одним из столов и спросила, где найти господина Чхи. Тот указал на невысокого серьезного человека, который шагал взад-вперед за спинами нескольких сотрудников, работавших за письменными столами.

— Вот это и есть господин Чхи, — сказал мне мужчина.

Я подошла к господину Чхи. На нем был шерстяной костюм в западном стиле с белой рубашкой и серым галстуком.

— Я Хон Чжэ Хи, — произнесла я с низким поклоном. — Господин Пак велел мне явиться сюда сегодня с утра, чтобы работать под вашим началом. Для меня большая честь служить вам.

Он посмотрел на меня поверх очков; все остальные тоже подняли головы.

— А, ты та самая девушка с невероятной способностью к языкам. Японский и китайский, как я понял. Ну, на этих языках у нас работы немного. Сейчас важнее всего английский. Ты его знаешь?

— Нет, господин, не знаю, — ответила я, не поднимая головы. — Но мама всегда говорила, у меня хорошие способности к языкам. — Мужчины за столами переглянулись, и я пожалела о своих словах.

Господин Чхи снял очки.

— Английский устроен совсем по-другому, и вряд ли ты его скоро выучишь. Но мне велели найти для тебя место, поэтому я дам тебе английский словарь и еще кое-какие книги, чтобы ты взялась за дело. Может, если будешь усердно работать, через несколько лет от тебя будет толк. А пока займешься японскими документами. — Он указал мне на стол поодаль: — Вот тут лежат документы на японском. Переведи их на корейский и сообщи мне, когда закончишь. Если ты и правда такая умная, справишься часа за три. Потом можешь идти домой.

— Спасибо, — сказала я, снова кланяясь.

Господин Чхи надел очки и переключил внимание на мужчин, за столами которых стоял, дав понять, что со мной он закончил. Я пошла к столу, на который мне указали, украдкой оглядев других людей в зале. Я думала, все они начнут смотреть на меня, на то, как я одета и как причесана, но, похоже, никому не было до этого дела.

Я взяла один из документов, которые мне предстояло перевести. Это были государственные бумаги, ничего общего с книгами, которые мы читали дома, или теми, которые давал мне полковник Мацумото. Язык там употреблялся пышный и высокопарный, и я забеспокоилась: не ожидала, что мне дадут такие важные тексты. Взяв лист бумаги и карандаш, я приступила к делу, решив постараться изо всех сил. Иногда мне попадались слова, которых я не знала; их я обвела кружком, а потом выписала в блокнот, чтобы выучить.

Несмотря на высокопарный стиль и незнакомые выражения, перевод дался мне легко, и у меня ушло на него меньше двух часов. Я принесла переведенные документы господину Чхи. Он велел оставить их на том же столе, а потом вернулся к своим делам и больше ничего не сказал. Я решила, что на сегодня моя работа закончена, и спустилась на первый этаж, чтобы пойти домой.

Когда я через огромный вестибюль вышла на улицы Пхеньяна, было немногим позже полудня. Я чувствовала себя виноватой за собственную свободу и подумала, что надо, наверное, скорее вернуться в квартиру, как я делала в Донфене, возвращаясь на станцию утешения от полковника. Но тут никто мне ничего не запрещал. Я могла идти куда хотела. Был чудесный осенний день, а Пхеньян казался незнакомым и великолепным, так что я решила прогуляться и разглядеть его поближе. Свобода наполняла меня радостным возбуждением, но одновременно немного пугала.

Я пошла вдоль бульвара, проезжая часть которого была забита машинами, грузовиками, велосипедами и рикшами. Они везли коробки, мешки и самые разные вещи, подобных которым я никогда не видела. Транспорт громыхал и ревел, несясь в обе стороны. Грузовики дымили, в воздухе сильно пахло выхлопными газами. По тротуарам туда-сюда торопливо шагали люди. Я заметила мужчин в костюмах, как у господина Чхи, и женщин в нарядных пальто и платьях. Все куда-то неслись точно так же, как и в здании временного правительства. Интересно, подумала я, что за важные дела заставляют их двигаться чуть ли не бегом. Они напоминали муравьев, за которыми я наблюдала в желтой грязи двора станции утешения.

У магазинов на бульваре были большие окна с надписями — кое-где уже на корейском, кое-где японскими иероглифами, которые спешно счищали, заменяя корейскими буквами.

Мне попалась булочная, где видов хлеба было больше, чем я встречала в жизни. Потом я увидела магазин одежды и долго смотрела на платья и туфли, которые наверняка никогда не смогу себе позволить. Попался мне и книжный магазин, в котором продавали сотни томов. Очень приятно было думать о том, что на свете столько книг и все их можно прочесть.

Я свернула за угол и замерла на месте. Передо мной выросло здание, лампочек на котором было больше, чем, как я раньше думала, найдется во всем Пхеньяне. Здание занимало полквартала, у него была крыша как у пагоды и навес, надпись на котором крупными корейскими буквами гласила: «Унесенные ветром». Множество народу стояло в очереди на вход. Я подошла к фасаду здания. На стене висел плакат с мужчиной, обнимавшим женщину. И тут я поняла, что передо мной кинотеатр.

Я, конечно, слышала раньше про кино, но там, где я выросла, мне не довелось его посмотреть. Папа один раз ходил в Синыйчжу в кино и рассказал нам о нем. Его история показалась мне невероятной, и я сразу захотела попасть в кинотеатр. Полковник Мацумото тоже упоминал о фильмах, но на станции утешения я не смела и мечтать, что когда-нибудь смогу их посмотреть.

А теперь передо мной стоял кинотеатр, и он оказался великолепнее, чем в самых смелых мечтах: от одного взгляда на него у меня дух захватывало. Я попыталась представить, сколько чудес и новых невиданных миров ждут меня внутри. У входа я увидела табличку с надписью, что входной билет стоит десять вон. С таким же успехом он мог стоить миллион, потому что денег у меня не было вообще. Я снова посмотрела на плакат. На нем указывалось, что фильм идет на английском с корейскими субтитрами. Я вспомнила слова господина Чхи, что мне надо выучить английский, и обещала себе, что обязательно достану денег на первый в своей жизни поход в кино.

Я заставила себя уйти от кинотеатра и двинулась дальше по улице. Хотелось еще полюбоваться на Пхеньян. Я прошла квартал, потом второй и третий, разглядывая витрины и спешащих мимо людей. Мне казалось, что я попала в самый прекрасный город в мире.

Внезапно впереди меня на тротуаре началась какая-то свалка. Я увидела, как корейские солдаты, на рукавах у которых были красные повязки с белой звездой, выпихнули из здания на улицу мужчину. Он прикрыл голову руками. Солдат взмахнул дубинкой и с силой ударил его; мужчина вскрикнул и упал на землю. Вокруг меня люди разбегались, затыкая уши, — но только не я. Я стояла на месте и смотрела на избиение, как научил меня лейтенант Танака.

Солдат снова и снова колотил лежащего мужчину. Звук ударов дубинкой по телу, ужас в глазах избиваемого и его страшные крики заставили великолепный Пхеньян растаять, и я снова оказалась во дворе станции утешения. Наконец другой солдат ухватил мужчину за руку и рывком поднял на ноги. Лицо у мужчины было залито кровью, он нетвердо держался на ногах. Его провели по улице мимо меня. Солдат с дубинкой бросил в мою сторону злой взгляд, и на мгновение мне показалось, что передо мной снова лейтенант Танака.

А когда они ушли, я бросилась прочь по улицам Пхеньяна и бежала всю дорогу до дома.

Два года спустя

— Неси его наверх, а мы начнем второе, — велел господин Чхи. — Быстрее!

Я схватила официальное заявление, только что переведенное нашим отделом, и побежала по лестнице на четвертый этаж правительственного здания. Был полдень, и в штаб-квартире кипела жизнь. В отделе переводов кто-то работал с документами, кто-то разговаривал по телефону. Люди сновали от стола к столу с папками документов. Но все сотрудники остановились и уставились на меня, когда я побежала с бумагами наверх.

Поднимаясь по лестнице, я думала о том, что совещание на четвертом этаже, похоже, обречено — а с ним и шанс объединить Корею. Официальное заявление делегации Юга, которое я держала в руке, гласило, что национальные выборы будут проведены согласно указаниям ООН, даже если Север это не устраивает. А еще там говорилось, что, с точки зрения Юга, выборы определят, кто имеет право управлять всей Кореей — и Севером, и Югом.

Отдел переводов лихорадочно работал над переводом ответного заявления от делегации Севера. Там говорилось, что Север не признает результаты выборов на Юге: делегаты считали, что американцы подтасуют результаты, чтобы поставить у власти свою марионетку Ли Сын Мана. Еще там сообщалось, что Север проведет выборы отдельно, под контролем Советского Союза. И, как и Юг, Север считал, что именно его выборы определят, кому управлять всем полуостровом. Сложилась патовая ситуация, как и боялся Чжин Мо.

Добравшись до четвертого этажа, я побежала к огромному двухъярусному аванзалу Большого зала заседаний, обшитому панелями из красного дерева. В Зал заседаний вели гигантские деревянные двери, за которыми проходил спор на повышенных тонах. В аванзале за письменными столами сидели чиновники, копаясь в бумагах и негромко переговариваясь. Когда я вошла, все они подняли головы. Я пошла к столу у самого входа в Зал заседаний, поклонилась сидевшему там человеку и протянула перевод. Суровый чиновник взял заявление, прочел его и спросил:

— А где от Севера?

— Простите, — сказала я, снова кланяясь, — еще не перевели. Скоро будет.

Вдруг огромные двойные двери распахнулись, и из зала вышла группа мужчин с портфелями. Они шагали как на параде, решительно глядя только вперед, и я поскорее отскочила в сторону, пропуская их. Половина чиновников в аванзале вскочила на ноги, быстро собрала бумаги в портфели и побежала за делегацией Юга.

В Большом зале у двери стояли Чжин Мо и другие представители Севера, глядя вслед ушедшим. Чжин Мо в растерянности взъерошил себе волосы. Какой-то чиновник поинтересовался:

— Ну и что нам теперь делать?

Чжин Мо и остальные повернулись к главному делегату. Тот сказал:

— Выпускаем наше заявление.

Чжин Мо пошел к своему столу и сложил бумаги в портфель, а потом направился к выходу из аванзала. Проходя мимо меня, он бросил:

— Идем домой.

— Все кончено, — сказал Чжин Мо, когда мы сидели на скамейке в парке перед нашим домом. На лице у него появились новые морщины, круги под глазами стали темнее прежнего, и меня беспокоило его здоровье. — Никакого примирения не будет. Теперь Корея официально разделена надвое.

Был прекрасный весенний день. Знаменитые огромные пхеньянские ивы покрылись листьями. Они напоминали огромных зеленых демонов, тянущих тонкие лапы к земле. Солнце стояло высоко, было тепло, но из-за печали на лице Чжин Мо мне казалось, что сейчас середина зимы.

— Ты сделал все, что мог, — сказала я, повернувшись к нему.

Он поморщился.

— И этого оказалось недостаточно. Теперь объединить Корею можно лишь через гражданскую войну. И поскольку в деле замешаны американцы и Советский Союз, столкновение может привести к очередной мировой войне. А у них обоих еще и ядерное оружие есть. Дураки! Почему они меня не послушали? — Он закрыл глаза и покачал головой.

Мне было нечего ответить. Я читала о мировом конфликте, который называли холодной войной, и знала, что Корея представляет собой важное поле боя в этом противостоянии. И про атомные бомбы, способные уничтожать целые города, я тоже читала. Но неужели Корея станет поводом для новой мировой войны? Наверняка Чжин Мо преувеличивает.

Чжин Мо уставился на собственные руки. Он был очень красив, с гладкой кожей и блестящими черными волосами. Меня расстраивало, что он больше не улыбается. Я задумалась, чем вызвана его грусть: поражением в борьбе за единую Корею или потерей жены и сына.

— Ты что-нибудь слышал о Ки Су? — спросила я. Может, и не стоило — я опять задавала слишком много вопросов, — но мне хотелось знать.

Чжин Мо покачал головой:

— Ничего не слышал. Но она не передумает.

— Мне очень жаль, Чжин Мо.

Он повернулся ко мне:

— Я все никак не мог решиться тебя спросить, Чжэ Хи. Многое ты слышала из нашей ссоры в ту ночь, когда ушла Ки Су?

Я посмотрела на ивы в парке и ответила:

— Всё.

— То есть ты знаешь, как она тебя назвала.

Вот тут я поняла, что две недели назад правильно расслышала слова Ки Су. Она назвала меня шлюхой для утешения и чхинильпха. Похоже, супруги давно знали секрет, который я так отчаянно пыталась скрыть.

Я сгорбилась и уставилась себе под ноги. Очень хотелось куда-нибудь спрятаться.

— Откуда ты узнал? — спросила я.

— Я понял с самой первой нашей встречи, — ответил он. — Ты сказала, что работала на обувной фабрике в Синыйчжу. Но там не было обувной фабрики, Чжэ Хи. Вот так жестоко шутили японцы: когда они объявляли, что посылают девушку на обувную фабрику, это значило отправку на станцию утешения. Когда ты сказала, что работала на фабрике, я понял, что ты была женщиной для утешения.

Я почувствовала себя глупой, что не знала об этом. Обувная фабрика. Очень символично. Японцы словно снова меня топтали. Я выдохнула со всхлипом:

— Прости, что соврала. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал.

Чжин Мо повернулся ко мне.

— Я рассказал Ки только потому, что она требовала тебя выгнать. Заявила, что не потерпит старорежимного брака[9]. Я думал, она тебя пожалеет, когда узнает о твоих страданиях, но она только еще больше рассердилась.

— Нас заманили туда обманом, — торопливо пояснила я. — Японцы прислали указание, что мы с сестрой должны явиться на работу на обувную фабрику. Мы не знали, что нас пошлют на станцию утешения. Мы не чхинильпха. Мы не хотели этим заниматься. Нас заставили. Иначе нас расстреляли бы.

— Я знаю, — сказал Чжин Мо. — Знаю. Десятки тысяч девушек силой пригнали на японские станции утешения. Тебе нечего стыдиться.

Нечего стыдиться? Теперь, когда я поняла, что Чжин Мо все это время знал мой секрет, стыд просто поглотил меня. Все, что я делала за прошедшие два года, показалось бессмысленным. Я не ценный сотрудник временного правительства, не честная гражданка Кореи. Я чхинильпха, шлюха для утешения, позволявшая японцам пользоваться собой, как туалетом.

И Чжин Мо знал, чем я занималась! Я была не в силах на него смотреть.

— Мне лучше уйти, — сказала я. — Найду другое жилье. Так будет правильно. — Я встала со скамьи. Мне хотелось со всех ног убежать куда-нибудь, где никто не знает о моем прошлом.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — возразил Чжин Мо. Он легонько коснулся рукой моего плеча. От его прикосновения в памяти у меня всплыли образы мужчин, которые два года подряд били и насиловали меня, и я дернулась.

Он поспешно убрал руку и произнес:

— Извини. Чжэ Хи, обещаю, что никогда не сделаю тебе больно.

Я знала, что не сделает. Моя реакция была инстинктивной, и я почти сразу о ней пожалела. Слова Чжин Мо: «Я не хочу, чтобы ты уходила» — дали мне точку опоры, и я уже не стремилась сбежать. Я мечтала продолжить работу. Мечтала быть честной гражданкой. А еще я мечтала о Чжин Мо.

Я снова села на скамью.

— Мне очень жаль, что из-за меня ушла Ки Су, — сказала я.

— Она ушла не из-за тебя, а из-за меня, — ответил Чжин Мо. — Мы друг другу не подходили. Я идеалист, она циник. Я стремился объединить Корею, и для меня это было важнее всего, включая семью. Я не изменюсь, Чжэ Хи, и она тоже.

Чжин Мо посмотрел себе под ноги. Я все еще чувствовала то место на руке, где он дотронулся до меня. Я надеялась, что он опять ко мне прикоснется, и тогда уже я не отшатнусь. Через несколько секунд я спросила:

— Так что, мне остаться?

— Да, — сказал он. — Пожалуйста.

Мы пошли среди огромных пхеньянских ив по направлению к дому и больше ничего друг другу не сказали.

Я уже давно мечтала о том, как выйду замуж за Чжин Мо. Представляла себе, как мы гуляем вдвоем по большому бульвару Пхеньяна или вместе ходим в кино, как другие пары. Я воображала, что у нас будет ребенок или даже два, фантазировала о том, как мы будем счастливы в квартире у парка — как мои родители были счастливы на нашей ферме. Да, я часто об этом думала, но даже не надеялась, что такая жизнь может стать реальностью.

Но тем вечером, когда я собралась ложиться спать, мне показалось, что атмосфера в квартире изменилась. Странно, но я была даже рада, что Чжин Мо знает мою ужасную тайну. По его словам, мне нечего было стыдиться, хотя мне не верилось, что такой человек, как Чжин Мо, действительно так думает. И все-таки он попросил меня остаться…

Я постелила чистое постельное белье и встала перед зеркалом, расчесывая волосы гребнем с двухголовым драконом. Дверь в гостиную я оставила открытой. Чжин Мо разжег огонь в камине, и квартиру наполнило приятное тепло.

И тут в зеркале я увидела у себя за спиной Чжин Мо. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня. В животе у меня екнуло. В памяти опять всплыли кошмары со станции утешения, но я их отогнала. Я положила гребень на столик и повернулась к Чжин Мо. Наши взгляды встретились, и сердце у меня отчаянно заколотилось. Он подошел, встал лицом к лицу со мной и погладил меня по волосам. Прикосновение было очень нежным, и я не только не отшатнулась, но и прижалась щекой к его руке и закрыла глаза. Он провел ладонью мне по плечу, потом по руке. И остановился. Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на мой гребень.

— Какой красивый, — сказал он и взял гребень в руки. Когда Чжин Мо его рассмотрел, рот у него приоткрылся в изумлении. — У дракона две головы и по пять пальцев на лапах, — прошептал он.

— Да, — сказала я. — Эта вещь давно хранится у нас в семье.

— Насколько давно? — спросил он.

— Несколько поколений.

Он снова посмотрел на гребень, потом со слабой улыбкой протянул его мне и вернулся в гостиную.

Я не понимала, почему Чжин Мо не остался у меня. Я мечтала, чтобы он снова меня коснулся, чтобы занялся со мной любовью. Я пошла за ним с гребнем в руке.

— Что случилось? — спросила я. — Почему тебя так заинтересовал мой гребень?

Чжин Мо сел на стул, а я устроилась на тахте напротив него. В камине трещал огонь. Когда Чжин Мо спросил меня, что я знаю о гребне, я пересказала ему историю, которую мама когда-то поведала нам с Су Хи, как женщины нашей семьи поколениями передавали гребень своим дочерям. А потом я рассказала, как мать дала гребень Су Хи, а сестра на станции утешения передала его мне.

— И он все это время был у тебя? — спросил Чжин Мо.

— Да. А в чем дело? Пожалуйста, объясни.

Ответил он не сразу, и я подумала, что он сердится, поскольку я не сказала ему про гребень.

Наконец он произнес:

— Как ты знаешь, дракон — очень могущественный символ. Но дракон с двумя головами в Корее имеет особое значение. Видишь, его головы смотрят в разные стороны, на восток и на запад. Голова, которая глядит на восток, охраняет Корею от Японии, а та, что смотрит на запад, — от Китая. А еще дракон защищает своих владельцев, чтобы они могли служить Корее.

Я пододвинулась ближе к Чжин Мо. У меня сразу возникло много вопросов, но я молчала, позволяя ему продолжать.

— Когда японцы аннексировали страну, они запретили любые изображения дракона, — объяснил он. — Они заявили, что теперь мы японцы и нам не нужна защита от Японии. Находя предметы с таким изображением, оккупанты уничтожали их и арестовывали владельцев. Считалось, что ни одна такая вещь не сохранилась.

— Я не знала. Наверное, гребень очень ценный.

— Ценный? — повторил он. — Он вообще не имеет цены. — Чжин Мо зачарованно уставился на гребень.

Я тоже посмотрела на дракона.

— А ты в это веришь? — спросила я. — В то, что дракон может кого-то защитить?

Чжин Мо покачал головой, потом пожал плечами:

— Я образованный человек и верю в науку, в историю, в наблюдения и тщательный анализ. Я не склонен к предрассудкам. При обычных обстоятельствах я бы только посмеялся. Но теперь, честно говоря, уже не знаю, во что верить. — Он глянул на меня и приоткрыл рот, будто собираясь что-то добавить, но вместо этого только улыбнулся и произнес: — Лучше пойду лягу. Я очень устал.

Внутри у меня все оборвалось. Я мечтала, как он придет ко мне в комнату, но теперь поняла, что этому не бывать. Во всяком случае, сегодня. Или даже никогда. Глупо было надеяться.

— Да, — сказала я, — я тоже устала.

Я сжала гребень в руке, поклонилась и пожелала Чжин Мо спокойной ночи, после чего пошла к себе и закрыла дверь. Гребень я спрятала в подкладке старого чемодана, который дал мне Чжин Мо. Я свернулась в постели клубочком, натянула одеяло до подбородка, и меня вновь охватило знакомое чувство вины, как в тот первый день, когда полковник Мацумото меня изнасиловал.

Дракон защищает своего владельца, чтобы он мог служить Корее, сказал Чжин Мо. Я закрыла глаза. Он не защитил ни маму, ни меня. Я была женщиной для утешения. И уж конечно, человек вроде Чжин Мо никак не мог полюбить такую, как я.

Несколько месяцев спустя

Еще несколько месяцев спустя

За Чжин Мо пришли в самый темный час ночи. Не успела я толком осознать, что происходит, как солдаты ворвались в спальню и схватили его. Два солдата вытащили Чжин Мо голым из постели и заставили одеться. Он не сопротивлялся.

— Что вы делаете? — крикнула я, поспешно одеваясь.

Чжин Мо повели к двери, и я бросилась за солдатами в гостиную, крича:

— Куда вы его ведете? Он же болен, отпустите!

— Стоять! — раздался приказ со стороны камина. Майор Ли ковырялся в пепле, который остался от книг Чжин Мо. Солдаты остановились у передней двери и развернули Чжин Мо к нему.

На майоре были черное пальто и меховая шапка. Он искоса поглядывал на меня через очки в проволочной оправе, и меня это очень раздражало.

— Было установлено, что товарищ Пак болен и ему требуется лечение, — заявил майор. — Вчера вы сказали мне, что не замужем за этим мужчиной. Вы подписали бумагу в поддержку Ким Ир Сена и согласились умереть за Великого Вождя, если потребуется. За это вам предоставили важную работу в Рабочей партии Кореи. У вас прекрасная квартира. Вы достигли большого успеха для женщины с вашим… прошлым. Неужели вы хотите отказаться от всего этого ради одного разочарованного в жизни мужчины?

Я уже собиралась сказать, что от всего отказалась бы ради мужчины, которого люблю, но тут Чжин Мо вырвался из рук солдат.

— Чжэ Хи, — сказал он, — помни о своем долге перед Кореей. — Впервые за много месяцев глаза у него были ясные. Он выглядел совсем как в нашу первую встречу, когда он заведовал переписью в Синыйчжу. Как человек, верящий в идею. — Ты сможешь, — произнес он. — Сделай это для Кореи. Для меня. — Он грустно улыбнулся и добавил: — Прощай, Чжэ Хи. — Он повернулся и вышел за дверь, а солдаты поспешили за ним.

Я любила Чжин Мо, любила всей душой. И не побоялась бы умереть за него. Мне отчаянно хотелось осыпать майора Ли проклятиями и побежать за Чжин Мо. Но я лишь смотрела, как он уходит, и внутри у меня все превратилось в камень, точно как на станции утешения в Донфене. Камень сковал меня, как мороз сковывает фонтаны Пхеньяна зимой. И я позволила им забрать моего любимого Чжин Мо.

Майор Ли медленно положил кочергу обратно на подставку.

— Вы приняли правильное решение, — сказал он, растянув губы в улыбку. — Наш Великий Вождь этого не забудет. А теперь мне надо позаботиться о товарище Паке. Надеюсь, остаток ночи пройдет для вас спокойно. — Майор Ли вышел из квартиры вслед за солдатами.

Я осталась стоять в квартире Чжин Мо, не в силах поверить в случившееся. Потом доплелась до тахты и завернулась в одеяло. Я смотрела в камин, и мне хотелось плакать. Но рыдания застревали в моем окаменевшем сердце. Я задумалась над тем, в кого превратилась. Мне хотелось забыть о Донфене и исцелить Чжин Мо своей любовью. Но я по-прежнему оставалась женщиной для утешения, и такой мужчина, как Чжин Мо, был не для меня.

Снова прихватило живот, и меня затошнило, как всегда по утрам. Кожа стала холодной и липкой, меня пробрала дрожь. Я сбросила одеяло и опять развела огонь в камине. Когда дрова разгорелись, я пошла к себе и достала чемодан. Засунув руку под подкладку, я вытащила гребень с двухголовым драконом.

Я отнесла гребень к камину. Золотая кайма блестела в мерцающем свете пламени, а двухголовый дракон насмехался надо мной обеими своими пастями. Я решила, что ненавижу его. Это просто дешевая побрякушка, а сила двухголового дракона — миф. Он принес мне только горе, одиночество и смерть близких. Как глупо было надеяться, что он меня защитит!

Из-за ребенка меня тошнило. Я решила, что и его тоже ненавижу. Я встала на колени у камина и пошевелила дрова. Пламя взлетело выше. Я добавила еще одно полено, потом еще. Вскоре пламя поднялось выше дымоотвода. Я поднесла гребень к огню. От жара мне обожгло руку, глаза заслезились.

Ты должна передать гребень дальше, говорила мама. Сделай это ради меня, говорила Су Хи. Сделай это ради Кореи, говорил Чжин Мо. Их лица плясали передо мной в огне.

— Будьте вы прокляты! — крикнула я в ответ. — Зачем вы заставляете меня? Почему меня?

Ребенок давил мне на внутренности, и я почувствовала позывы к рвоте. Я подняла руку, собираясь швырнуть гребень в огонь. И тут лица в пламени изменились: теперь это были полковник Мацумото, лейтенант Танака и майор Ли. Они издевательски смеялись надо мной. Я опустила руку, и лица растаяли в пламени.

Тогда я отнесла гребень на кушетку и снова закуталась в одеяло. Я не знала, зачем духи предков привели меня в это место. Не знала, что мне теперь делать и как жить без Чжин Мо. Потом я вдруг заметила, что тошнота прошла. Ребенок удобно устроился у меня в матке. Я долго смотрела на огонь, пытаясь осмыслить события, произошедшие с тех пор, как я покинула дом вместе с Су Хи.

Наконец я согрелась, и мною завладела глубокая, почти смертельная усталость. Я легла на кушетку, чтобы поспать. Уже собираясь закрыть глаза, я вдруг заметила кое-что на нижней полке книжного стеллажа. Там стояла последняя книга, которую Чжин Мо не сжег. Я слезла с кушетки и взяла ее. Это был «Манифест Коммунистической партии» на корейском языке, который когда-то дал мне Чжин Мо.

Я отнесла книгу на кушетку и открыла. Внутри лежали деньги и записка. Я достала записку и прочитала:

— Я хочу повидать мир, — сказала я господину Ка, который попивал зеленый чай в подсобке обшарпанной гостиницы «Кимхэ». Худой и лысоватый, с отвисшей нижней губой, он обладал неожиданно внимательным взглядом.

Господин Ка спросил, нет ли у меня неприятностей с властями. Слова у него перекатывались через нижнюю губу, словно он был пьян. Я сказала, что никаких неприятностей нет, что я хочу уехать, потому что у меня тут, на Севере, никого нет.

— А на Юге есть? — спросил он.

— Нет, — ответила я, — никого.

Господин Ка удивленно приподнял бровь.

— То есть вы хотите уехать, потому что у вас тут никого нет, но и там у вас никого нет, верно? Вы точно хотите уехать?

— Я точно знаю, что меня здесь убьют, — сказала я.

— А на Юге, думаете, будет лучше?

Я посмотрела на господина Ка в упор, секунду поразмыслила над его вопросом, а потом ответила:

— Честно говоря, понятия не имею.

Господин Ка расплылся в ухмылке, где-то в груди у него зародился смешок и выплеснулся наружу. Потом он снова стал серьезен.

— За то, чтобы повидать мир, нужно платить, — деловито заметил он.

— Я понимаю. Сколько?

— Тысячу вон.

Это была почти вся сумма, которую оставил мне Чжин Мо. Я отсчитала деньги и положила их на стол перед господином Ка. Его отвисшая губа растянулась в кривой улыбке. Он отпил чаю и вытер рот платочком, который держал в руке.

— Когда хотите уехать? — спросил он.

— Прямо сейчас, — ответила я. — Мне нельзя возвращаться.

Господин Ка взял деньги, сложил их и сунул в карман.

— Вам повезло. У нас сегодня уходит грузовик. За гостиницей есть сарай. Идите туда и ждите.

Сарай представлял собой старую, крытую листом железа пристройку у задней стены гостиницы. Я открыла дверь и вошла. Внутри было темно. Я чувствовала, что там есть кто-то еще, что в глубине сбились в кучку люди. Я присела на пол рядом с мешком риса. Пахнуло сыростью: в нескольких кварталах отсюда текла река Тэдонган. Снаружи громыхали едущие по улице грузовики.

Через несколько минут я смогла разглядеть лица товарищей по укрытию. Это были мужчина, женщина и маленький мальчик. Я видела страх у них в глазах. Мужчина упрямо выпятил челюсть. Женщина цеплялась за его руку, прижимая к себе мальчика.

Я улыбнулась мальчику и спросила:

— Как тебя зовут?

Он бросил быстрый взгляд на меня, потом на свою мать.

— Все в порядке, — сказала я, — я тоже отправляюсь в путешествие, как и ты.

— Меня зовут Сан Дон.

— А ну тихо, — сурово осадил его отец. — Детям ни к чему разговаривать с посторонними.

Испуганный мальчик снова уткнулся лицом в бок матери, и мое сердце переполнилось сочувствием к нему. Он немного напомнил мне Сук Чжу — я не видела его с тех самых пор, как Ки Су его забрала, и ужасно по нему скучала.

Отец Сан Дона посмотрел на меня с подозрением.

— А вы почему уезжаете с Севера? — поинтересовался он.

— Власти убили моего любимого, — ответила я.

Мужчина кивнул.

— Скоро будет гражданская война, и Юг с помощью Америки победит. Может, тогда Корея наконец объединится.

— Да, — согласилась я, — хотя лучше бы обойтись без гражданской войны.

Мужчина сказал:

— У меня в Тэджоне брат. Его зовут Ён Иль Так. Он там работает на американского подрядчика. Я уже два года не получал от него вестей, но надеюсь, что он поможет мне найти работу. А вы чем собираетесь заняться? — спросил он.

Я об этом не задумывалась. Чжин Мо написал мне только о побеге, а не о последующей жизни. У меня почти не было денег, да и ничего не было, только одежда на мне, гребень с двухголовым драконом в кармане и ребенок в животе.

— Не знаю, что я буду делать на Юге, — ответила я. — Только знаю, что здесь я не останусь.

Больше мы не разговаривали, хотя просидели в сарае весь день. Мочевой пузырь у меня переполнился, да и пить хотелось. Мышцы болели от долгого сидения, но вот беременный живот меня совсем не беспокоил. Наконец дверь открылась. По тому, под каким углом находилось солнце, я поняла, что скоро стемнеет.

Господин Ка заглянул внутрь.

— Идите сходите в туалет внутри, — велел он. — Быстрее, скоро приедет грузовик.

Следом за своими спутниками я направилась в гостиницу. Подождав, пока они закончат, я сходила в туалет сама и напилась воды из-под крана. Мне хотелось помыться перед отъездом, но я понимала, что у нас мало времени. Когда мы вернулись к сараю, там уже ждал военный грузовик.

Господин Ка стоял у заднего откидного борта грузовика, наблюдая за улицей.

— Сюда, быстрее! — позвал он, поднял брезент и помог всем по очереди залезть в кузов. Там были мешки с продуктами и ящики с военным снаряжением. Мне вспомнился грузовик, который привез нас с Су Хи в Донфен, и я вдруг испугалась, что совершаю ужасную ошибку.

Господин Ка приподнял уголок брезента.

— Слушайте внимательно, — сказал он. — Через четыре часа водитель остановится и три раза постучит по кузову. Это сигнал, что вам пора выходить. Найдете на обочине шину, от нее начинается тропинка. Идите по ней, пока не доберетесь до ограды. Не сходите с тропинки. У ограды сверните направо и пройдите метров пятьдесят. Там будет отверстие. Оно не бросается в глаза, придется его поискать. Пролезьте через него и идите по тропинке с другой стороны до дороги. Помашите первому же грузовику, который увидите. Это будут южные корейцы. — Он выпятил губу, потом продолжил: — Ведите себя тихо, не высовывайтесь и двигайтесь быстро. Что по эту сторону ограды, что по ту — не сходите с тропы. Поняли? Сегодня луна в первой четверти, так что у вас неплохие шансы. Если вас поймают, не упоминайте меня, а то я больше никогда никому не смогу помочь. — Он опустил брезентовый клапан и стукнул по борту грузовика.

Грузовик рывком тронулся с места и покатил по городу. Через некоторое время трясти перестало — похоже, мы выехали на мощеную дорогу. Мать Сан Дона притянула ребенка ближе к себе, и в конце концов он уснул. Вечер сменился ночью, в кузове стало темно и холодно. Я поплотнее закуталась в пальто, размышляя о том, что ждет меня на Юге. По словам коммунистов, там было ужасное место. Но Север-то уж точно был ужасным местом, это я знала по себе и не хотела больше тут жить. Выбора не оставалось, приходилось пробираться на Юг. И верить в то, что мне и моему ребенку там будет лучше.

Через несколько часов грузовик остановился. Из кабины водителя трижды постучали. Отец Сан Дона вскочил и вылез из грузовика. Он помог спуститься жене и сыну. Когда я тоже поднялась, грузовик снова начал двигаться. Я положила руку на задний борт и спрыгнула. Во время приземления лодыжка у меня подвернулась, и я упала. Ногу пронзила острая боль. Я подавила вскрик и заставила себя встать. Боль в лодыжке была почти невыносимой. Кое-как я доковыляла до своих спутников, которые сидели, пригнувшись, в канаве.

Грузовик исчез за холмом, мы остались одни в темноте. Рядом было большое открытое поле, заросшее сухими травами высотой мне по пояс. Было темно и тихо.

— Нужно найти тропинку, — прошептал мужчина. — Кто видит шину? — Он оглядел канаву в одном направлении, потом в другом. — Слишком темно, придется ее поискать.

Он пополз по канаве и через несколько секунд вернулся.

— Сюда! — прошептал он. — Идите за мной! — Он поднял сына, взял жену за руку, и они исчезли во тьме.

Я двинулась за ними, стараясь не отставать, но от каждого шага ногу сводило болью. Через несколько метров я нагнала спутников: они присели возле старой шины от грузовика. Все вместе мы выползли из канавы на тропинку среди сорняков.

И тут вдали на дороге с другой стороны холма мы заметили слабое куполообразное свечение. Потом ночную тишину нарушил звук двигателя грузовика.

— Быстрее! — прошептал мужчина и метнулся вперед.

Я последовала за ним и его семьей, но отстала из-за боли в лодыжке. Оглянувшись через плечо, я увидела грузовик, который выехал на вершину холма и теперь медленно приближался к нам. На грузовике стоял прожектор, луч которого обшаривал поле.

Я сжала зубы и постаралась двигаться быстрее. Вскоре я нагнала своих спутников. Грузовик подъехал ближе. Луч прожектора упал на поле слева от нас. Мужчина остановился и присел, пригнувшись пониже.

— Вижу ограду. Если срезать напрямик, до нее совсем близко. — Он передал Сан Дона жене. — Я пойду первым. Давайте быстрее.

— Нет! Оставайтесь на тропинке! — прошептала я, но мужчина уже скрылся из виду. Женщина пристроила мальчика на боку и двинулась за мужем.

Я пошла было за ними, но вдруг раздался взрыв, от которого ночное небо расколол слепящий свет, а я упала на землю. Эхо взрыва разнеслось среди холмов. Не знаю, сколько я там пролежала, — может, несколько минут или дольше. Наконец я с трудом поднялась на четвереньки и потрясла головой, чтобы избавиться от звона в ушах. Мне показалось, что я слышу крики.

Луч прожектора прошелся по полю возле того места, где был взрыв. Вдруг передо мной что-то зашевелилось. Из зарослей травы выбралась женщина, неся на руках мальчика. Оба они были покрыты кровью. Глаза у женщины были безумные, как у пойманного в ловушку животного. Она протянула мне мальчика.

— Возьми его! — воскликнула она.

Я все еще была в шоковом состоянии и не понимала, чего она хочет. Тогда женщина сунула ребенка мне прямо в руки.

— Возьми! — прошипела она сквозь зубы.

Я схватила мальчика, а его мать бросилась обратно в заросли травы.

Луч прожектора обшаривал участок поля вокруг нас. Где-то сзади на дороге кричали люди. Лицо мальчика было залито кровью, глаза расширены. Он потянулся в ту сторону, куда скрылась его мать.

— Мама! — крикнул он. — Папа!

Я закрыла ему рот рукой, и он начал извиваться и отбиваться. Я приподняла голову над вершинами стеблей травы и увидела вдали очертания высокой ограды с колючей проволокой поверху. Я сошла с тропинки и побежала к ней. Мальчик продолжал извиваться, но я держала его очень крепко. Добравшись до ограды, я попыталась восстановить в мыслях указания господина Ка. Я никак не могла вспомнить, налево он велел идти или направо. Я двинулась направо; голоса позади стали громче.

Я принялась разглядывать ограду в поисках дыры, но в темноте ничего не было видно. Луч прожектора прошел прямо за нами. Я упала в траву, при этом убрав руку, которая прикрывала рот мальчика, и он вскрикнул. Я на ощупь снова закрыла ему рот и прошептала:

— Тс-с-с! Пожалуйста, тихо.

Мальчик перестал отбиваться. По глазам я видела, насколько он напуган. Я убрала руку, теперь ребенок молчал.

Луч прожектора все приближался. Я полезла в карман за гребнем с двухголовым драконом, но его там не было. Я принялась отчаянно искать его в траве, но свертка нигде не было. Тут луч прошел над нами, и я увидела что-то блестящее в паре метров от себя. Это был гребень, который выпал из обертки. Потом я перевела взгляд дальше в том же направлении и проследила за движением луча. На секунду он осветил ограду, и я разглядела отверстие возле столба. Оно было очень маленькое — один человек еле-еле протиснется. Я зажала в руке гребень и, подхватив мальчика, поползла к отверстию.

Голоса сзади становились все громче.

— Вон там, сержант! — крикнул кто-то.

Слышно было, как бегут люди в сапогах; потом, судя по звуку, они остановились примерно там, где был взрыв.

— Вы его убили! — внезапно закричала женщина. — Сволочи, вы его убили!

Услышав голос матери, мальчик дернулся.

— Мама! — закричал он.

— Там еще кто-то есть! — воскликнул один из солдат.

Держа в одной руке гребень, а в другой мальчика, я побежала к ограде. Мальчик вертелся и звал мать.

— Мама! — кричал он снова и снова. — Мама!

Я добралась до ограды и приподняла проволоку. Протолкнув в отверстие мальчика, я пролезла сама, потом снова взяла его на руки и побежала.

Не сходите с тропинки по обе стороны ограды, говорил господин Ка. Глянув себе под ноги, я увидела, что бегу по траве. Я ужасно боялась наступить на мину, как отец мальчика, но продолжала бежать. Сорняки хлестали по ногам, лодыжку разрывала боль.

Раздался выстрел; пуля пролетела в сухой траве совсем рядом со мной. Потом меня нашел прожектор. Еще один выстрел, на этот раз спереди.

— Стоять! Ни с места, — услышала я и остановилась, присев среди травы. Я тяжело дышала, сердце отчаянно колотилось. Луч прожектора светил прямо на меня.

Послышались шаги. Меня окружили три пары черных начищенных сапог. Я подняла голову. Солдаты целились из ружей в ограду у меня за спиной.

Прожектор выключили. Один из солдат наклонился и взял у меня мальчика, а другой помог мне встать.

— Будьте очень осторожны и ступайте только по моим следам, — сказал он. — Добро пожаловать в Республику Корея.

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

Апрель 1954 года. Военная база США «Кэмп-Хамфрис», Южная Корея

Когда я вернулась к себе в комнату, Су Бо крепко спала. Я достала из сумки одеяло и постелила его на полу в уголке, потом взяла Су Бо на руки и переложила на одеяло. Она забормотала во сне и перекатилась к стене. Под платьем было видно, как у нее выпирают кости, но у меня полегчало на душе оттого, что она опять хорошо спит.

Я достала из вещмешка тряпку и протерла окно и пол. Получилось не так чисто, как хотелось бы, и я решила, что позже уберусь более тщательно. Фотографию своей семьи я поставила у постели. Потом я взяла вещмешок, чтобы засунуть его под кровать. Клапан открылся, и я увидела гребень с двухголовым драконом, завернутый в грубую коричневую ткань. Я достала сверток, раскрыла его и уставилась на гребень. Проведя пальцем по крошечным пластинкам слоновой кости, из которых был сделан дракон, я задумалась, сколько стоит такая вещь. Может, если его продать, мне хватит денег, чтобы добраться до Сеула и прожить там некоторое время, пока не найду работу. В конце концов, у меня же дар к языкам, а я слышала, что Южная Корея будет восстанавливаться с помощью Америки. Должны же мои способности кому-нибудь пригодиться.

Но я обещала Су Хи и Чжин Мо, что буду жить дальше и расскажу их историю. И обещала сохранить гребень. Так что я сунула его обратно и запихнула вещмешок под кровать. Выйдя в коридор, я пошла в ванную комнату и как следует вымылась. Расчесав волосы, я задумалась, как их уложить. В конце концов я решила, что лучше не привлекать к себе внимания, поэтому просто заплела косы. Потом я надела синее платье, таби и дзори и пошла вниз, в бар «Красотки по-американски».

Зал выглядел точно как в американских вестернах. Фанерные полы побурели от пролитого пива и сигаретного дыма. За длинной хлипкой барной стойкой висела красно-белая эмблема Восьмой армии США. По залу были расставлены грубые, криво сколоченные столы, а большое грязное окно выходило на единственную улицу кичжичхона. Музыкальный автомат играл джаз, какой-то солдат танцевал щекой к щеке с молоденькой кореянкой. Пахло скисшим пивом.

Когда я вошла, на меня обратились взгляды шестнадцати военных и шести девушек. Алан Смит разливал напитки за стойкой, зубочистка так и торчала у него из угла рта. Он дал мне знак подойти и кивнул в сторону троих военных за столом.

— Прими у них заказы на выпивку. Твоя задача — сделать так, чтобы они продолжали пить.

Я подошла к столу. Молодой лейтенант в форме, стройный, с густыми темными волосами, похотливо ухмыльнулся мне.

— Эй, детка, — сказал он, приобняв меня за талию, — по-английску понимай?

Мне следовало бы поклониться, но я посмотрела на него в упор.

— Вообще-то, лейтенант, — ответила я, тщательно выговаривая каждое слово, — я свободно владею английским.

Американец заулыбался, повернувшись к своим спутникам.

— Ух ты! Вы слышали, а? Она шпарит по-английски все равно что чертова училка!

Остальные двое с интересом посмотрели на меня.

— Ты чего, из Америки? — спросил у меня коренастый сержант. В одной руке он сжимал кружку с пивом, в другой сигарету. Между зубами у него были щели, как в заборе.

— Нет, сержант, я никогда не была в Америке. У меня просто хорошие способности к языкам. Меня зовут Чжэ Хи, и я готова принять ваши заказы на выпивку.

— Вот уж точно хорошие способности, — сказал сержант, сияя щербатой ухмылкой. — У нас тут натуральная Маргарет Митчелл, а не красотка из бара. Часом, не ты «Унесенных ветром» написала?

Другие военные засмеялись в ответ на шутку сержанта. Тут подошел мужчина в гражданском, который до сих пор сидел один за столиком у окна. У него не было левой руки. Компания перестала смеяться при его приближении, но ухмыляться американцы не перестали.

— Что тут происходит? — спросил однорукий. — Что за новая девушка?

— Ее Чжэ Хи зовут, полковник, — ответил лейтенант, все еще обнимая меня за талию. — Говорит, у нее способности к языкам. Разговаривает как профессор английского, хотя в жизни не была в Америке.

Меня удивило, что человека назвали полковником: слишком молодо он выглядел для такого высокого ранга. Он встал между мной и лейтенантом.

— Где вы учились английскому? — спросил он.

На меня выжидающе уставились четыре пары глаз. Я посмотрела на них, а потом повела себя слишком неосторожно — уж очень мне хотелось дать понять, что я не похожа на других девушек в этом баре. Я сказала:

— Я четыре года служила правительственным переводчиком. Работала над важными договорами, заявлениями и речами. Если хотите знать, в сорок восьмом году я помогала переводить на английский декларацию о создании Республики Корея, государства, в котором вы сейчас находитесь. Ну так что вы будете пить?

Военные несколько секунд изумленно переглядывались, а потом расхохотались. Сержант так смеялся, что опрокинул кружку с пивом и уронил на пол сигарету. Лейтенант чуть не свалился со стула. Остальные посетители бара замерли и уставились на нас.

— Где ты ее нашел, Эл? — выговорил лейтенант, задыхаясь от смеха. — Крутая штучка!

Полковник сделал еще шаг — теперь он полностью отгородил меня от остальных.

— Приходите ко мне за столик, — предложил он, глядя на меня в упор.

Опустив взгляд, я увидела, что на полковнике туго зашнурованные начищенные туфли. Я напряглась и сказала себе: «Надо быть осторожнее».

— Извините, сэр, но мне надо помогать в баре, — сказала я.

— Не беспокойтесь, Эл возражать не будет, — отозвался полковник. — Принесите этим ребятам любые напитки, которые они попросят, запишите заказ на мой счет и приходите посидеть со мной. — И он вернулся за свой столик.

Когда военные успокоились, я выяснила, что они будут пить, и передала заказы Алану, добавив, что полковник просил меня посидеть с ним.

— Делай, что он скажет, — ответил Алан.

Я принесла военным выпивку и пошла к столику возле окна.

Глаза у полковника, высокого и подтянутого, были зелено-голубые, как нефрит, а волосы гладкие и темные, как отполированное красное дерево. На нем были отглаженные брюки цвета хаки и белая рубашка. Пустой левый рукав он аккуратно приколол к плечу рубашки. Кожа у него была загорелая.

Он сказал мне, что его зовут полковник Фрэнк Кроуфорд. Говорил он с легким южным акцентом. Потом он спросил мое полное имя, и я назвалась.

— Аньохасейо, Хон Чжэ Хи, — сказал он и продолжил по-корейски: — Что вас привело в бар «Красотки по-американски»?

Я ответила тоже на корейском, хотя он на нем говорил не слишком хорошо:

— Я здесь устроилась на службу. Сейчас в Корее сложно найти работу.

— И чем вы собираетесь тут заниматься?

— Буду помогать мистеру Смиту в баре и по хозяйству.

— Работой по хозяйству денег не выручишь, — заметил полковник, переходя на английский. — Вам придется стать барной девушкой, как все остальные.

— Я очень работящая, — возразила я.

— Неважно, — покачал головой полковник. — В сутках не хватит часов, чтобы заработать хотя бы на пропитание. Всем, кто начинает с подсобного труда, приходится становиться барными девушками.

Я быстро посчитала в уме и поняла, что полковник прав. По ставке пятьдесят центов в час я буду получать меньше десяти долларов в день. За мной уже был долг: жилье за первый месяц, синее платье и консервы, которые мы с Су Бо недавно съели. Мне никогда не расплатиться.

— Вы и правда работали переводчиком до войны? — спросил полковник, с интересом глядя на меня. — Английский у вас определенно на уровне.

Я понимала, что с ним надо вести себя осторожно. Будучи старшим офицером, он мог узнать имена людей, с которыми я работала.

— Нет, сэр, — сказала я. — Я просто пошутила.

Ответный взгляд полковника продемонстрировал, что он мне не поверил. Потом Кроуфорд выглянул в окно и заметил:

— За последние несколько лет я повидал самые разные уголки Кореи. Красивая страна, хотя через это грязное окно ее и не разглядишь. Откуда вы родом?

— С Севера. Я сбежала на Юг после Второй мировой войны.

— У вас остались родные на Севере?

— Нет, сэр, их всех убили японцы.

Полковник глотнул из своего стакана, но не стал ставить его на стол. Судя по содержимому, пил он бурбон.

— Мне очень жаль. Если бы не чертовы коммунисты, мы бы на всем полуострове порядок навели.

— Вы хотите сказать, что нас всех эксплуатировали бы капиталисты согласно американской системе, — сказала я и сразу же пожалела о своей несдержанности. Глупо было дерзить старшему офицеру американской армии, но я не одобряла действия американцев в кичжичхонах и хотела, чтобы полковник об этом знал.

Вот я и дерзила. К счастью, в ответ на мое замечание он лишь слегка улыбнулся, а его зелено-голубые глаза заблестели.

— А вы, похоже, циник, Хон Чжэ Хи.

— При всем моем уважении, полковник, — ответила я с легким поклоном, радуясь возможности все-таки выказать ему почтение, — думаю, не все так просто, как вы говорите.

— Значит, вы философ. Как интересно. — Полковник наконец поставил стакан на стол и посмотрел на меня долгим взглядом, от которого я почувствовала себя особенной — и одновременно кем-то, кого он может купить. Потом он спросил: — Не хотите ли со мной потанцевать? Я очень хорошо танцую, пусть даже с одной рукой. Мать настояла на том, чтобы я научился. Она говорила: «Джентльмен с Юга должен уметь танцевать с дамой». А джентльмены с Юга слушаются своих матерей. — Он дружелюбно улыбнулся.

— Я не умею танцевать, — поспешно заявила я.

Полковник встал и протянул мне руку:

— Я вас научу.

— Не стоит. Это как-то неправильно. А как же ваша жена?

— Она со мной развелась, когда я добровольно пошел на третий срок службы в Корее. — Полковник взял меня за руку. — Пойдемте.

Танцплощадка представляла собой маленький квадратик открытого пространства перед музыкальным автоматом. Когда мы туда вышли, танцевавшие на площадке солдат и девушка сразу сбежали к бару. Полковник наклонился над автоматом и принялся нажимать на кнопки, а я стояла и ждала. Я чувствовала, что все на меня смотрят. Вскоре джазовая мелодия закончилась, и автомат заиграл вальс.

Полковник повернулся ко мне:

— Эл поставил в автомат несколько пластинок специально для меня. Солдаты их не любят. Все время меня поддразнивают. Но я старше по званию, — усмехнулся он. — А теперь давайте я вас научу танцевать венский вальс.

Он взял меня за талию единственной рукой и притянул к себе. Меня смущала такая близость с незнакомым мужчиной, да еще на людях. Я уже собиралась было его оттолкнуть, но тут он велел мне положить руки ему на плечи. Я оглянулась на Алана за барной стойкой: он улыбнулся и кивнул. Я решила, что придется повиноваться полковнику. Он объяснил, что вальс — трехдольный танец и это слышно в музыке.

— Раз-два-три, раз-два-три, — отсчитал он в такт мелодии. — Передвигайте ноги вслед за моими.

Он начал двигаться в такт музыке, делая шаг назад правой ногой на «раз», на «два» сводя ноги вместе, а на «три» ступая вбок левой ногой. Я опустила взгляд и попыталась повторить его движения, но пропустила такт и чуть не споткнулась о его ногу.

Полковник придержал меня.

— Все хорошо, — успокоил он. — Попробуйте еще раз.

Он снова начал двигаться, и я вместе с ним. Через несколько неловких шагов я почувствовала, как музыка течет сквозь меня, и начала двигаться в такт с ней. Если я совершала ошибку, полковник выводил меня обратно на нужный курс с самообладанием уверенного в себе человека, привыкшего к лидерству. Когда я двигалась правильно, он говорил: «Отлично, давайте так дальше».

С его поддержкой я забыла о неловкости и начала скользить по танцплощадке вместе с ним, словно мы были единым организмом.

Я подняла голову. Зал будто вращался, и голова у меня тоже закружилась. Шаги стали более естественными. Я начала отдаваться моменту, отдаваться танцу с этим офицером, который обнимал меня единственной рукой. Я чувствовала себя свободной и живой, как на ферме, когда делала вид, что могу летать, или как в объятиях Чжин Мо.

Потом полковник сказал:

— Посмотрите на меня. Посмотрите мне в глаза.

Я посмотрела в его зеленовато-голубые глаза и внезапно вспомнила полковника Мацумото. «Смотри на меня, — говорил он, насилуя меня. — Смотри мне в глаза». Я замерла и отстранилась.

— Извините, сэр, — сказала я, — я не могу.

— Что-то не так?

— Да… то есть нет. Мне пора вернуться к работе.

Полковник вежливо кивнул.

— Спасибо, что потанцевали со мной, Хон Чжэ Хи, — сказал он с легким поклоном. — Надеюсь как-нибудь еще повторить.

Я поклонилась в ответ и пошла к барной стойке и к Алану.

— Мама, просыпайся! — сказала мне Су Бо в самое ухо.

Я моргнула, прогоняя остатки сна. Дочка стояла передо мной, явно готовая начать день. Было еще совсем рано, и я не выспалась. Все тело у меня болело после многочасового рабочего дня. Но это было неважно. Главное, я спасла Су Бо от голода.

За десять месяцев, прошедших с нашего прибытия в кичжичхон, дочка потихоньку набрала вес. Она все еще была слишком худенькая и часто болела, но в кичжичхоне могла есть каждый день, и у меня стало легче на душе. Я любила ее с такой силой, которой и не подозревала в себе. Мне доставляло невероятное наслаждение читать ей вслух, как моя мама когда-то читала мне. Меня радовала ее шаловливость, радовали привычки и повадки, которые она усвоила к четырем годам; мне нравилось смотреть, как она растет и учится новому. Правда, Су Бо сложновато было справиться даже с простыми уроками, которые я ей давала. Иногда она надолго погружалась в мрачное настроение, и меня беспокоило, что она все еще слишком слаба.

Я погладила дочь по волосам.

— Как рано ты проснулась, малышка.

— Хочу есть, — заявила она. — Ты мне расскажешь сегодня дальше нашу историю?

Я спустила ноги с кровати и села.

— Конечно. На чем мы остановились?

— Богатая аристократка приехала из Сеула с подарком для своей дочки. Что это было, мама? Что за подарок?

— Потерпи, и узнаешь, — ответила я. — Давай сначала позавтракаем.

Я натянула рубашку и брюки, взяла Су Бо за руку, и мы спустились в маленькую кухоньку с фанерными стенами, которая находилась за баром. В кухне был относительно новый армейский холодильник, который Алан выменял за услуги одной из девушек, и пропановая конфорочная плита. Су Бо уселась за стол, а я сделала поричха и налила себе чашку. Для Су Бо я насыпала в миску с молоком рисовых хлопьев «Райс криспис».

Поработав какое-то время на Алана, я уговорила его принимать продукты в качестве оплаты счета в баре, так что у нас обычно была американская еда. Су Бо обожала «Райс криспис». Ей нравились персонажи Хрусть, Треск и Хлоп на коробке с хлопьями, а звуки, которые издавали хлопья, приводили ее в восторг. Ничего другого она на завтрак не признавала. Пока Су Бо ела, я прибрала на кухне и вымыла десятки грязных кружек с остатками пива и окурками.

Тем временем на кухню забрела одна из барных девушек. На ней была нежно-голубая нижняя сорочка, волосы были взлохмачены. Ее звали Дэ И, и, на мой взгляд, ей вряд ли было больше семнадцати. Она налила себе поричха, посмотрела на Су Бо, потом на меня. Заметно было, что она хочет поговорить.

Я велела дочери подождать меня в комнате и обещала, что скоро вернусь и расскажу продолжение нашей истории.

Су Бо убежала, а Дэ И плюхнулась за стол. Четыре месяца назад она появилась в баре «Красотки по-американски» под ручку с красивым американским капралом, который говорил ей, что любит ее, что увезет ее в Америку и женится на ней. На барных девушек она смотрела с презрением, а со мной заговаривала только для того, чтобы заказать напитки своему мужчине. Потом, когда капрал вернулся в Америку без нее — и наверняка с несколькими сотнями долларов в кармане от Алана за посредничество, — она осталась совсем одна, перепуганная и без денег. Ей пришлось согласиться на предложение Алана помогать мне в баре. Но Дэ И, как и большинство девушек, не в состоянии была расплатиться с долгами, просто работая по хозяйству. Алан надавил на нее, требуя оплаты, и через месяц после приезда она уже обслуживала мужчин в качестве барной девушки.

— Я так больше не могу, онни, — сказала Дэ И, не поднимая глаз от чашки. — Но я не вижу выхода.

Я положила полотенце на кухонный прилавок и села напротив.

— Возвращайся к семье. Чхонан отсюда недалеко.

— Не могу. Я опозорила родных. И я слишком много должна Алану. Я думала, если стану барной девушкой, смогу хорошо заработать. Но сейчас мой долг еще больше, чем когда я начинала. — Она заплакала. — Что мне делать? Скажи, что мне делать?

Меня переполняло сочувствие к ней. Дэ И напоминала меня саму в юности: я была такая же упрямая и гордая. Поэтому, когда Дэ И начала работать в клубе, я стала ее опекать, помогая ей выжить. Я предупреждала, что не стоит идти в барные девушки, но она меня не послушала. Теперь за ней числился такой долг Алану, что ей ни за что было не расплатиться. Как и остальные барные девушки, Дэ И стала просто секс-рабыней для американцев, как я в свое время для японцев.

Я ободряюще коснулась руки Дэ И.

— Не переживай насчет долга Алану. Поезжай домой и поговори с семьей. Тебе нужно найти в себе силы поступить правильно.

У Дэ И в глазах стояли слезы.

— Не могу. Я просто не сумею.

Я посмотрела на собственные руки.

— Мне тоже так казалось временами. Честно говоря, и сейчас иногда кажется.

— Тебе не приходилось заниматься тем же, чем мне, — запальчиво возразила Дэ И.

Я бросила на нее резкий взгляд, который явно удивил девушку.

— Никогда не думай, будто точно знаешь, как именно страдали другие люди.

Дэ И опустила взгляд.

— Прости, онни. — Она отставила в сторону чашку с поричха и тяжело вздохнула. — Хотелось бы мне стать такой же сильной, как ты. — Поднявшись из-за стола, она поплелась наверх.

В четверг у полковника был выходной, и я надеялась, что он зайдет вечером в бар. Я попросила Дэ И присмотреть за Су Бо. Поскольку теперь за мной повсюду не ходила дочка, я успела после обеда переделать все дела. Синее платье я постирала и повесила сушиться на веревке за баром. Приняла горячую ванну и вымылась дочиста. Волосы я хорошенько прополоскала и тщательно расчесала гребнем с двухголовым драконом.

Ближе к вечеру я надела синее платье и спустилась в бар. Было еще рано, солдат почти не оказалось, работали только две барные девушки. В «Красотках по-американски» почти всегда сидели солдаты, что днем, что ночью. В удачный вечер здесь собирались шестьдесят-семьдесят солдат, которые пили и пользовались девушками. Часто тут было шумно, начинались скандалы, а иногда и драки из-за того, чья очередь идти к какой-нибудь из девушек. Тогда вмешивался Алан и вышвыривал драчунов на улицу. Алан, как я успела узнать, раньше служил в морской пехоте и был неплохим боксером-любителем. Неважно, насколько рослыми и разъяренными были драчуны, Алан всегда побеждал.

Похоже, назревал очередной суматошный вечер. Я пошла к барной стойке, чтобы подготовиться к приходу клиентов. Алан сидел, опираясь локтем на стойку и положив квадратную голову на мощную руку.

— Когда ты уже начнешь зарабатывать реальные деньги, Чжэ Хи? — спросил он. — Десять месяцев прошло, а ты все никак не выплатишь долг. Парням ты нравишься. Любой даст хорошие деньги, чтоб с тобой перепихнуться.

— Я зарабатываю для тебя деньги, Алан. Ты мне просто за это не платишь. Дела пошли намного активнее с тех пор, как я здесь появилась. Меня уже начали звать в другие бары.

Он вытащил из рюмки зубочистку и принялся ее рассматривать.

— Ты больше заработаешь как барная девушка.

— А кто будет готовить и убирать? Кто присмотрит за девушками? Это местечко без меня развалится.

— Я кого-нибудь найду.

Человека, который работал бы как я, ему было не найти, и он это знал. Я прислонилась к барной стойке.

— Дэ И хочет уйти, — сказала я. — Отпусти ее.

— Не могу. За ней должок.

— Ей не расплатиться, и ты это понимаешь.

— Потому что она ленивая. И вообще, она просто очередная девчонка. — Алан поднял голову и посмотрел на меня. — А вот ты совсем другое дело. У тебя есть то, чего хотят мужчины. Ты бы зарабатывала кучу денег. Это не так и плохо. Ты бы привыкла.

Я покачала головой. Девушки в «Красотках по-американски» обслуживали за ночь четверых или пятерых мужчин. В Донфене мне почти каждый день в течение двух лет приходилось принимать до тридцати пяти солдат. Я так и не привыкла тогда — а уж сейчас и подавно не привыкла бы.

Алан усмехнулся.

— Черт, да полковник наверняка отвалил бы пять сотен баксов за ночь с тобой. Может, даже больше. Ты ему нравишься, и деньги у него есть. Он из очень богатой семьи в Атланте — они дома строят, или что-то такое.

— Коммерческое строительство, — сказала я.

— Что?

— Его семье принадлежит крупнейшая в Джорджии компания по коммерческому строительству. Они возводят небоскребы. Он мне рассказывал.

— Так вот о чем вы говорите? О небоскребах?

— Мы много о чем говорим, — ответила я. — Он дает мне почитать книги, и мы их обсуждаем. Ты сам велел мне проводить с ним столько времени, сколько он захочет.

— Ты зря тратишь время на эти свои книжки. Тебе бы с полковником не просто разговаривать — давно бы уже долг отдала.

— Ох уж этот твой долг, — поморщилась я. — Настоящее крепостное право.

Алан ткнул в мою сторону зубочисткой:

— Осторожнее, Чжэ Хи. Я и так уже догадываюсь, как ты здесь оказалась. Стоит мне сделать пару звонков, и я буду знать точно. И как ты тогда выкрутишься? — Он сунул зубочистку в рот. — В начале месяца с тебя опять плата за аренду. Я тебя отсюда не выпущу, пока не заплатишь, так что начинай думать, как заработать побольше денег. — Он ушел в другой конец бара и взял журнал.

Конечно, Алан был прав. Как и сказал полковник, когда я только начинала работать, мне, как и всем другим девушкам, ни за что было не выплатить долг. Но здесь я получала крышу над головой и еду для Су Бо. А еще Алан был прав насчет того, что я смогла бы много заработать как барная девушка. Солдатам я нравилась, и они предлагали сумасшедшие деньги за то, чтобы заняться со мной сексом. Я сразу дала понять, что таким не занимаюсь, но их это не останавливало. И только полковник мне никогда ничего подобного не говорил.

Я взяла тряпку и пошла к окну, выходившему на улицу. Забравшись на стул, я дочиста протерла стекло. Я каждый день его протирала, обычно и снаружи, и изнутри. Самой себе я говорила, что попросту должна поддерживать чистоту в баре. Но в глубине души я знала: дело в том, что полковнику нравилось смотреть в окно.

Бар начал наполняться солдатами; сверху спустились девушки, чтобы их обслужить. Я ходила между столиками, вытирая столешницы и принимая заказы на выпивку. Из музыкального автомата заиграл джаз, девушки стали, как и каждый вечер, подниматься наверх с мужчинами. Дела в «Красотках по-американски» шли отлично благодаря мне. Тут было чисто, я заботилась о том, чтобы в баре имелась хорошая выпивка и чтобы пиво было всегда холодное, а в музыкальный автомат мы заряжали новейшие американские пластинки. И о девушках я тоже заботилась. Я знала, что им нужно для работы: хорошее питание, чистое белье, лекарства, выходные, эмоциональная поддержка, — и я их этим обеспечивала.

Алан считал, что я слишком нянчусь с девушками, и мы часто ругались на этот счет. Но я была упряма и настойчива и обычно побеждала в спорах. Постепенно он заметил, что с моим подходом самые лучшие девушки оказывались именно в нашем баре. Я сделала «Красоток по-американски» лучшим борделем во всем кичжичхоне. Но когда я задумывалась о своей работе, мне все-таки становилось стыдно: я поддерживала сексуальную эксплуатацию корейских девушек.

Когда пришел полковник, было еще рано. Он обычно сидел в баре около часа, не дольше, и никогда не пользовался девушками. Солдаты при нем всегда хорошо себя вели. Я улыбнулась, увидев его. На нем, как всегда, были брюки хаки и белая рубашка-сафари. Пустой рукав был пришпилен к плечу. Он сел за свой столик у окна. Я налила в чистый бокал немного бурбона «Олд Фицджеральд» из Кентукки и отнесла ему.

Несколько месяцев назад он сказал мне, что дома в Джорджии всегда пил «Олд Фицджеральд».

— Его подают в Белом доме, — добавил он.

Тогда я попросила человека, который снабжал нас выпивкой, достать ящик, и убедила Алана заплатить за этот виски побольше. Бурбон привезли три дня назад, и я не могла дождаться, когда наконец устрою полковнику приятный сюрприз. Я принесла стакан за его стол.

Полковник поздоровался со мной и спросил, как идут дела в «Красотках по-американски». В очередной раз отметив его мягкий южный выговор, я сказала, что сегодня наверняка будет много народу, и села напротив.

— Да, — согласился он, — тут лучший бар в кичжичхоне.

Он отпил бурбона, потом глянул в бокал, удивленно приподнял бровь и сделал еще глоток. Его зеленовато-голубые глаза расширились от изумления.

— Чжэ Хи, как вам это удалось? Это же «Олд Фиц»! — воскликнул он.

Я улыбнулась и кивнула.

— Алан был в ужасе от стоимости. Пришлось убеждать его взять именно этот виски. С вас будет двойная цена.

— Он того стоит. Это напиток президентов. Говорят, генерал Улисс Грант пил по бокалу каждый день. Он был великий воин, хотя, как вы знаете, я предпочитаю Роберта Эдварда Ли.

— Да, вы мне уже много раз говорили, — кивнула я.

Полковник отпил еще бурбона и задумчиво посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он. — Вы всегда обо мне заботитесь.

— Вы хороший клиент.

— Хороший клиент? И все?

— Особый клиент, — подчеркнула я.

— Так почему вы со мной не танцуете? Только в тот первый раз согласились.

— Не могу.

— Почему не можете? — спросил он. — Мы много времени проводим вместе, Чжэ Хи. И многим делимся друг с другом. Во всяком случае, я делюсь. Мне кажется, я заслужил танец. А вы, помнится, быстро освоили венский вальс.

Я посмотрела в глаза полковнику. Он был достойный человек. Очень вежливый, настоящий южный джентльмен. Начитанный во многих областях. Мы часами разговаривали о его семье и друзьях, которые ждали его в любимой Джорджии. Он регулярно рассуждал о «генерале Конфедерации южных штатов Роберте Эдварде Ли», как он его обычно называл. Мы беседовали о политике, о Второй мировой и о Корейской войне. Он давал мне почитать книги. Его любимым произведением был «Источник» Айн Рэнд, и мы целый месяц обсуждали его по четвергам за столиком. Мне искренне нравилось общаться с полковником. Наши беседы напоминали мне о долгих разговорах с Чжин Мо про его книги и идеи. Но у меня не было будущего с полковником, как не было его у барных девушек с клиентами. Я знала, что рано или поздно он уедет домой, а я так и останусь в кичжичхоне, думая о нем и жалея, что связалась с красивым южным джентльменом.

— Кореянке неприлично танцевать с мужчиной, за которым она не замужем, — сказала я. — Извините.

— Мы в кичжичхоне. Здесь происходит много неприличных вещей, по сравнению с которыми в танце ничего страшного нет. Разве не так?

— Зависит от того, какие мотивы вами движут.

— Мотивы в отношении вас? — удивленно переспросил он.

— Да.

Он покачал головой.

— Я всего лишь хочу потанцевать.

— А потом?

— А почему обязательно должно быть «потом»? Мы можем просто потанцевать и получить удовольствие от вальса. — Он поставил бокал на стол. — Почему вы мне не доверяете? Дело во мне или вы так относитесь ко всем иностранцам?

— Я не доверяю тем, кто держит в моей стране солдат, — ответила я. — И не доверяю армиям, которые поощряют торговлю женщинами с целью сексуальной эксплуатации.

— Мы ее не поощряем.

— Да? А что тогда все эти люди здесь делают?

— Мы не японцы, Чжэ Хи, — сказал полковник.

— А в чем разница? — Я кивнула в сторону девушек в баре: — Вот для них в чем разница между вами и японцами?

Похоже, полковник начинал испытывать раздражение.

— Чего вы от нас хотите? Чтобы мы ушли? Отдали власть коммунистам? Варианта только два, Чжэ Хи: они или мы. Выбирайте сами.

— И в итоге мы разделенный народ, — заметила я.

Полковник пожал плечами.

— Как я и сказал, выбирайте сами.

Бар постепенно заполнялся народом. Солдаты входили и заказывали выпивку. В воздухе висел дым от их сигарет. Девушки флиртовали с посетителями, пытаясь уговорить их пойти наверх, а те поглядывали на полковника, словно не решаясь развлекаться вовсю, пока он тут.

Полковник отпил еще «Олд Фица» и бросил на меня долгий задумчивый взгляд.

— Если вы так к этому относитесь, почему вы тут, почему подаете выпивку американским солдатам?

— Пытаюсь расплатиться с Аланом.

Полковник вздохнул, а потом, после долгой паузы, улыбнулся.

— Вам тоже стоит попробовать «Олд Фиц», — заявил он.

Не успела я сказать «нет», как он был уже на полпути к бару. Он взял у Алана бутылку и второй бокал и принес их к столу, налил мне, потом себе.

— Ну же, попробуйте. Хороший бурбон из Кентукки, не то что пойло, которое здесь подают.

Я отказалась. Полковник посмотрел на меня так, будто я один из его солдат, и сказал:

— Если не будете танцевать, то хоть выпейте со мной.

Я решила, что на это я могу согласиться, и сделала глоток. Бурбон обжег мне язык и горло.

Полковник поднял бокал и залюбовался прозрачной жидкостью в нем.

— Отличный бурбон из Кентукки. Такой надо пить с кем-то особенным, и вы как раз подходите, Чжэ Хи. Сделайте еще глоточек.

Я отпила еще. На этот раз жгло не так сильно, и внутри у меня потеплело.

— Надо вам когда-нибудь съездить в Америку, — сказал полковник, жестикулируя рукой с бокалом. — Она прекрасна: заснеженные вершины, синие моря, современные города со множеством людей и машин. Величайшая страна в мире! — Он улыбнулся и поднял бокал: — Давайте выпьем: я за Корею, а вы за Америку.

Я посмотрела на его красивое лицо и вспомнила ночь, когда пила саке с полковником Мацумото. Внезапно от всего окружающего — от солдат, которые пользовались корейскими девушками, от эмблемы Восьмой армии над барной стойкой, от Алана с его тетрадкой, в которой он вел учет долгов девушек, — меня начало тошнить. Я поставила бокал и слегка поклонилась:

— Спасибо, полковник, но не стоит мне больше пить ваш бурбон. Пора возвращаться к работе.

Я подошла к столу, за которым сидела компания солдат, и приняла у них заказы. Направляясь к бару, я оглянулась на полковника. Он сидел один, попивая свой бурбон «Олд Фицджеральд» из Кентукки, напиток президентов, и глядя в окно, которое я для него протерла.

Когда я потащила полный мешок грязных скатертей и полотенец к прачечной в дальнем конце кичжичхона, было уже поздно. Стирка представляла собой лишь одно из десятков дел, которыми мне приходилось заниматься, чтобы «Красотки по-американски» работали как надо. Я ужасно устала, и утешало меня только то, что это последнее дело на сегодня: скоро можно будет лечь и поспать несколько часов до утра, когда придется встать и начать все сначала. Пока я шла по улице, свет горел только в одном из баров. Кое-где пьяные солдаты плелись к баракам Кэмп-Хамфриса или стояли, привалившись к стене, настолько пьяные, что не в силах были идти дальше.

На другой стороне улицы бармен из последнего открытого бара выпихнул на улицу троих солдат. Один из них грохнулся на землю. Его товарищи стали тыкать в него пальцами и хохотать, а бармен тем временем закрыл дверь и выключил свет.

— Какого черта? — пробормотал упавший солдат. В одной руке у него бутылка, другую руку протянул товарищу, чтобы ему помогли встать. — В этом чертовом городке вообще работают еще хоть какие-то заведения?

— Все заперто, а мы тут слоняйся, — отозвался второй солдат, помогая ему подняться на ноги.

Я прибавила ходу, надеясь, что они меня не заметят. Но тут их третий товарищ меня углядел.

— Ух ты, смотри, вон девчонка из бара пошла!

Один из солдат крикнул:

— Эй, детка, хочешь денег заработать?

Я пошла еще быстрее, хотя мешок был тяжелый. Солдаты, не очень устойчиво держась на ногах, двинулись через улицу в моем направлении.

— Эй, ты куда пошла, я же с тобой разговариваю! — крикнул один из солдат.

Они догнали и окружили меня. Я бросила мешок с бельем и развернулась к ним. Типичные американские солдаты: высокие, бледноватые на вид и невоспитанные.

— Черт меня побери, — заявил другой солдат, — это же Чжэ Хи из «Красоток». Она ни с кем не трахается, даже с Кроуфордом. — Он подошел ко мне поближе: — Эй, детка, ты почему ни с кем не трахаешься? Считаешь себя выше американцев?

— Оставьте меня в покое! — Меня злило, что эти вульгарные типы ко мне пристают. Они вели себя точно как японцы в Донфене.

— Черт, ты ж говоришь как американка, почему же не хочешь трахаться с американцами?

— Точно, мне как раз нужен кто-то новенький, — подхватил его товарищ.

Вся троица обступила меня; я чувствовала, как у них изо рта пахнет пивом.

— Я дружу с полковником Кроуфордом, — поспешно сказала я. — Вам же не нужны неприятности? Ну-ка оставьте меня в покое!

Один из солдат рассмеялся.

— Полковник Кроуфорд? Он тут больше не командует, его перевели.

— Ага, — согласился другой, — больше он тебе не поможет.

Один из солдат протянул ко мне руку, и я со всей силы ударила его.

— Ах ты сука! — рявкнул он, потирая нос, и они набросились на меня все втроем. Я отбивалась изо всех сил, честное слово, но троих мне было не одолеть. Я пыталась позвать на помощь, но они заткнули мне рот. Один из них уселся на меня верхом и принялся расстегивать брюки. Другой начал стаскивать брюки с меня. Прошлое возвращалось. Меня снова собирались насиловать. Улица превратилась во двор станции утешения, дома — в бараки, где жили кореянки, а американцы стали японскими военными вроде капрала Каори.

Посреди улицы кичжичхона я снова превратилась в женщину для утешения.

И тут за спиной у солдат кто-то крикнул:

— А ну отвалите от нее!

Я увидела, как чья-то рука ухватила оседлавшего меня солдата и швырнула его на землю. Тот, который пытался снять с меня брюки, развернулся, получил кулаком в живот и, хватая ртом воздух, упал на колени.

Третий солдат повернулся к нападавшему.

— Эй, ты чего? — воскликнул он.

— Я сказал, отвали от нее!

— Господи, Алан, не бей меня! — взмолился третий солдат и попятился.

Я увидела Алана Смита, который стоял неподалеку от меня, сжав кулаки, и в глазах у него пылал гнев.

— Забирай своих придурочных дружков и валите в свою казарму! — скомандовал Алан. — И если вы, уроды, еще хоть раз ее тронете, я оторву ваши тупые головы и насру вам в глотки, поняли?

— Да мы так, дурака валяем просто, — принялся оправдываться солдат, помогая своим друзьям подняться.

— Пошел вон! — заорал Алан.

Солдаты потащились к базе, стараясь идти побыстрее и то и дело осторожно оглядываясь на Алана.

Алан помог мне встать.

— Ты не пострадала?

— Вроде бы нет, — ответила я. — Они собирались меня изнасиловать.

— Да они же напились вусмерть, — заметил Алан. — У них, небось, ничего не вышло бы, даже если б ты не сопротивлялась.

— Что ты тут делаешь? — спросила я его.

— За тобой пришел. Полковник хочет поговорить. Он в машине перед клубом.

— Полковник Кроуфорд?

— Да. Он не сказал, в чем дело. Я сам отнесу белье, а ты иди.

— Спасибо, Алан.

— Давай быстрее, — отозвался он, вскинув мешок с бельем на плечо. — Полковник сказал, у него мало времени.

Под единственным фонарем, светившим у дверей «Красоток по-американски», стоял большой черный «кадиллак». В небе сияли звезды, в кичжичхоне было тихо. К машине прислонился американский сержант и курил сигарету.

— Вы Хон Чжэ Хи? — спросил он, когда я подошла.

— Да, сэр, — ответила я.

Сержант бросил сигарету на землю и затоптал ее носком ботинка, потом открыл дверь автомобиля.

— Садитесь, — скомандовал он.

— Куда вы собрались меня везти?

— Никуда. С вами хочет поговорить генерал.

Я села в машину и увидела на заднем сиденье полковника Кроуфорда. В темноте я разглядела, что на нем дорожная форма с несколькими рядами орденских планок и медалей над нагрудным карманом. Фуражка лежала у него на коленях.

— Здравствуйте, Чжэ Хи, — сказал он. От его мягкого южного акцента сердце у меня забилось быстрее.

— Водитель сказал, что со мной хочет поговорить генерал.

— С вами и говорит генерал, один из самых молодых в армии. Меня повысили, Чжэ Хи. Я еду в Пентагон, и времени у меня не так много.

— Понимаю, — кивнула я.

— Я хотел сказать вам вчера вечером, но вы прервали разговор.

— Да, прервала. Извините.

Свет от уличного фонаря пробивался через окно машины и освещал лицо полковника, который изучающе рассматривал меня.

— Хон Чжэ Хи, — сказал он, — вы не так просты, как кажетесь. Я постарался кое-что о вас разузнать.

— Разузнать? — Что полковник мог обо мне выяснить? Я вжалась глубже в сиденье автомобиля и понадеялась, что не очень многое.

— Вы выросли на семейной ферме возле Синыйчжу, — сказал он. — У вас была сестра Су Хи, которая во время Второй мировой войны оказалась в Китае. Я не сумел узнать, чем она там занималась, но примерно представляю. Чем занимались вы, я тоже не сумел узнать.

— Я работала на семейной ферме, — сказала я поспешно.

— Нет, не работали, — возразил он. — Вы тоже были в Китае.

Ну вот. Он знал про Донфен. Мне захотелось выпрыгнуть из машины, чтобы он уехал и забрал мою тайну с собой в Вашингтон, но почему-то я осталась, хотя опустила взгляд.

Кроуфорд посмотрел в окно.

— Проклятые японцы. Что они творили с Кореей… это просто ужасно. А мы им позволили. — Он снова повернулся ко мне: — Не вините себя.

— Пытаюсь, — ответила я.

— Хорошо, — сказал он. — И еще кое-что я о вас узнал. После Второй мировой войны вы работали переводчицей на Севере, а потом сбежали на Юг. Через несколько месяцев после Корейской войны вы появились здесь. Я так полагаю, сюда вы попали потому, что раньше работали на коммунистов.

— Су Бо голодала, — пояснила я.

— Да, — вздохнул полковник, — война жестокая штука.

— Особенно к некоторым, — ответила я.

Воцарилось неловкое молчание. Потом он спросил: — Как вы думаете, при других обстоятельствах мы с вами могли бы полюбить друг друга?

Прямота полковника застала меня врасплох. Обычно он вел себя очень сдержанно.

— Я… не знаю, — сказала я.

— Признаюсь вам честно, я об этом не раз задумывался. Вы красивая. Умная. Изящная. И в вас есть что-то… что-то особенное. Может, в другое время и в другом месте…

Я опустила взгляд.

— Может, в другое время. В другом месте, — повторила я.

— Простите. — Полковник махнул рукой. — Я не хотел вас смутить. Наверное, я просто хотел сказать, что буду скучать по нашим беседам. — Он мягко улыбнулся, и я поняла, что тоже буду по нему скучать.

— Кстати, — добавил он, — я поговорил с Аланом насчет вашего долга. Велел простить вам долг и отпустить вас. Он согласился.

— Согласился?

— Я не оставил ему выбора, — сказал полковник, и глаза у него блеснули.

— Вы вовсе не обязаны были вникать в мои дела…

— Но вник. И у меня есть кое-что для вас. — Он полез в портфель, стоявший у него в ногах, достал конверт и протянул мне: — Внутри имя и адрес старшего юрисконсульта строительной компании в Сеуле. Им нужен переводчик. Скажите, что я вас порекомендовал. — Он указал на конверт. — Еще там несколько сотен долларов вам на обустройство. У меня было мало времени, так что наличных удалось собрать немного.

— Я не могу их принять.

— Не позволяйте собственной гордости мешать вам жить, Чжэ Хи. Эти деньги ничего для меня не значат. Возьмите их и уезжайте. Вам здесь не место.

Я посмотрела на конверт. Полковник был прав, я всегда страдала от чрезмерной гордости. Я сунула конверт в карман и сказала:

— Спасибо.

Полковник вздохнул.

— Жаль только, что мы так и не потанцевали еще раз. Вряд ли на новом посту у меня часто будет шанс повальсировать.

Я посмотрела на его красивое лицо, в зеленовато-голубые глаза. Не знаю, почему я сделала то, что сделала. Это вышло чисто инстинктивно, мне просто показалось, что так правильно. Я взяла его за руку и сказала:

— Пойдем.

Я открыла дверцу машины, и мы вышли. Я подвела его к фонарю, повернулась к полковнику и положила руки ему на плечи.

— Покажите мне еще раз, — попросила я.

Широко улыбнувшись, он обнял меня за талию.

— Три такта, помните? Раз-два-три, раз-два-три. — Полковник сделал шаг, другой, и я вместе с ним, как в нашу первую встречу. Я быстро вспомнила все движения, и скоро мы уже плыли в танце, как единое целое. Полковник притянул меня к себе и крутанул. Сержант, который так и курил, прислонившись к машине, ухмыльнулся нам.

Полковник весь сиял.

— Хорошо, — сказал он. — Просто отлично.

Было и правда хорошо. Почти как игра в полет в детстве с отцом, или как объятия Чжин Мо. Я посмотрела в глаза генералу Фрэнку Кроуфорду и на этот раз не увидела там полковника Мацумото. Я увидела только хорошего человека с одной рукой, который любил свою страну, генерала Конфедерации южных штатов Роберта Эдварда Ли и бурбон «Олд Фицджеральд». Я увидела человека, который в другое время и в другом месте мог бы меня любить, а я любила бы его.

Мы танцевали венский вальс под фонарем, а потом Кроуфорд сказал:

— Мне пора.

Мы остановились, но постояли еще мгновение, держась друг за друга.

— Спасибо, — произнес он, шагнул в сторону и поклонился мне как настоящий южный джентльмен. — Прощайте, Чжэ Хи. — Он сел в машину.

Водитель затушил сигарету и занял место за рулем. «Кадиллак» выехал на дорогу рядом с кичжичхоном. И когда фары его скрылись в темноте, я прошептала:

— Прощайте, Фрэнк.

— Ты уезжаешь? — сказал Алан Смит следующим утром, стоя в дверях моей комнаты. Я совала пожитки в вещмешок, а Су Бо цеплялась за меня. — Но мы же с тобой выручили кучу денег.

— Нет, Алан, это ты выручил кучу денег. Работала только я, а ты ничего не делал. Как показал Карл Маркс в «Манифесте Коммунистической партии», буржуазия, прикрываясь политическими иллюзиями, контролирует средства производства и жестоко эксплуатирует пролетариат.

Алан озадаченно склонил голову набок:

— Это ты о чем вообще?

Я покачала головой:

— Нужно чаще читать книжки, Алан.

— Слушай, давай я удвою тебе зарплату, — предложил он. — И не нужно будет становиться барной девушкой. Будешь настоящей капиталисткой, Чжэ Хи.

— Отпусти и Дэ И тоже, — сказала я.

— С какой стати мне это делать? — поинтересовался Алан, и шрам у него на лице растянулся.

— Потому что я тебе говорю.

— Ты чокнутая, — заявил Алан.

Я наконец закончила собирать вещи.

— Платье я оставляю, отдашь его следующей работнице. — Я взяла Су Бо за руку и собралась уходить.

— Погоди! Ладно, слушай, можешь жить тут бесплатно, — сказал Алан. — Я тебе даже процент от прибылей буду платить. Ты права, ты нужна мне!

Я потянула Су Бо за собой и протиснулась мимо Алана в коридор.

— Пожалуйста, останься, Чжэ Хи, — попросил он.

Я подошла к двери Дэ И и постучала. Через несколько секунд она открыла. Черные волосы ее были встрепаны, под глазами виднелись темные круги.

— Нужно посидеть с Су Бо? — спросила она сонно.

— Я уезжаю из кичжичхона, — сказала я.

Дэ И озадаченно почесала в затылке.

— Как это? Ты не можешь взять и уехать.

— Могу, и тебе тоже лучше последовать моему примеру. Не думай про свой долг Алану, просто уезжай. Сегодня же. — Я протянула ей двадцатидолларовую купюру. — Вот, этого хватит на автобус до Чхонана. Сегодня как раз есть туда рейс.

Дэ И выглядела озадаченной.

— Но я же не смогу вернуть тебе деньги.

— И не надо. Езжай к родным. Дэ И. Будет трудно, но они тебя примут. Езжай домой и никогда больше не влюбляйся в американца. Никогда, понятно? Вот, бери деньги.

Дэ И стояла в дверях, переводя взгляд с двадцатидолларовой купюры на меня, потом обратно на купюру. Наконец она взяла деньги.

— Спасибо, онни.

— Езжай домой, — повторила я.

Я взяла Су Бо за руку, спустилась вниз и вышла из «Красоток по-американски» навстречу утреннему солнцу. Не оглядываясь, я зашагала по утоптанной земляной дороге к автобусу, который ждал у ворот военной базы «Кэмп-Хамфрис».

Сеул. Я впервые оказалась в столице Южной Кореи. Я очень радовалась тому, что наконец его вижу, но одновременно мне было очень страшно. Стоял апрель. Потрепанный автобус, полный американских солдат в отпуске и бедных крестьян, катился, покачиваясь, по городу, и я видела, что Сеул много больше Пхеньяна и очень от него отличается. За окнами автобуса тянулись километры трущоб, застроенных убогими времянками, а между домами прятались бездомные. Машин и грузовиков тут было меньше, чем в Пхеньяне. Кое-где горожане пытались ликвидировать следы войны. В одном квартале рабочие строили бамбуковые леса, в другом — грузили мусор в тележку рикши. Но результаты их деятельности были не особенно заметны.

Глядя в окно автобуса, я гадала, не совершаю ли ошибку. Я слышала, что в Сеул во время войны хлынули толпы отчаявшихся людей. Уровень безработицы был очень высокий, люди жили на улицах и голодали. Если работу в строительной компании получить не удастся, та же судьба ждала и нас с Су Бо.

После полудня автобус наконец остановился возле военного гарнизона США Ёнсан в сеульском районе Итхэвон. Здесь у меня стало чуть легче на душе — район выглядел не настолько бедным, как те, через которые мы проезжали. Тут был рынок, полный людей, которые покупали еду и одежду на уличных лотках и в лавках. По улице ездили грузовики и легковые машины. Я посадила Су Бо себе на бедро, закинула вещмешок на плечо и вышла из автобуса вслед за солдатами. Нас тут же окружила толпа чумазых детей и женщин в лохмотьях. Они тянулись к нам перепачканными руками и выпрашивали монетки.

Я стала проталкиваться сквозь толпу. Нищие заметили, что я несу на бедре дочку, и дали мне пройти. Неподалеку стояло с полдюжины такси и рикш. Я подошла к одному таксисту. Он спросил, куда мне надо. Я достала из кармана адрес строительной фирмы и прочитала ему, потом спросила, может ли он меня туда отвезти. Таксист посмотрел мимо меня на американских солдат, которые пытались прорваться сквозь нищих.

— Иди отсюда, — сказал он.

Я поставила Су Бо на землю, полезла в вещмешок и достала пятидолларовую купюру.

— Я заплачу не хуже американцев, — сказала я, показав купюру водителю.

Водитель посмотрел на деньги, потом на меня, ухмыльнулся и велел садиться.

Меньше чем через десять минут мы остановились перед двухэтажным бетонным зданием на широком бульваре недалеко от Итхэвона. Над входной дверью висела табличка: «Строительная компания „Гонсон“». Мы с Су Бо вышли, и я спросила водителя, сколько я ему должна.

— Пять американских долларов, — ответил он.

— Это слишком много.

— Столько это стоит, — твердо заявил он.

Я вздохнула и дала ему пятидолларовую купюру. Потом взяла Су Бо за руку, и мы вошли в здание.

В вестибюле маляры красили стены, стоя на бамбуковых стремянках, и в воздухе висел запах краски. Между письменными столами сновало несколько сотрудников. Я подошла к женщине средних лет, сидевшей за импровизированной стойкой приемной, и сказала ей, с кем хочу встретиться.

— Господин Хан на втором этаже, — ответила она и добавила, кивнув на Су Бо: — Не стоит туда идти с ребенком. Вы не можете ее с кем-нибудь оставить и вернуться?

— Нет, мадам, — сказала я. — Я впервые в Сеуле и никого тут не знаю.

Женщина огляделась.

— Ну, я прямо сейчас не очень занята. Могу за ней немного присмотреть. — Она показала на мой вещмешок. — И это тоже тут оставьте. Можете умыться в туалетной комнате перед встречей с господином Ханом.

Я не знала, стоит ли доверять этой женщине. Сеул большой город, и в «Красотках по-американски» ходили слухи о том, какой тут разгул преступности. Но выбора у меня не было, пришлось ей довериться.

— Спасибо, — сказала я.

Женщина вышла из-за стойки:

— Я госпожа Мин, а как имя вашей дочки?

— Ее зовут Су Бо, а меня — Хон Чжэ Хи.

— Приятно познакомиться. Пойдем со мной, Су Бо, — предложила госпожа Мин, протянув девочке руку.

— Аньохасейо, — поздоровалась Су Бо, беря ее за руку.

Я скинула с плеча вещмешок и поставила его на пол за стойкой приемной. В нем было все мое имущество: одежда, деньги, которые мне дал полковник Кроуфорд, и гребень с двухголовым драконом. Госпожа Мин посадила Су Бо за один из свободных столов позади стойки и дала ей бумагу и карандаш. Су Бо принялась рисовать. Госпожа Мин смотрела на нее с явным удовольствием, и я поняла, что дочка в хороших руках. Я пошла в туалет, умылась и поднялась на второй этаж, чтобы встретиться с господином Ханом.

Там я подошла к сидевшему за одним из письменных столов человеку в очках с толстыми стеклами, в белой рубашке и поношенном пиджаке, и сказала, что претендую на вакансию переводчика. Он с неудовольствием посмотрел на меня, будто я пыталась продать ему что-то ненужное.

— Вы хотите работать в нашей фирме переводчиком? — переспросил он.

— Да, сэр, — ответила я. — Я читаю, пишу и говорю на нескольких языках. Меня направил сюда полковник Кроуфорд из Восьмой армии США.

Он озадаченно склонил голову набок, потом покачал ею.

— Я его не знаю.

— Вы разве не господин Хан? — спросила я.

— Нет, моя фамилия Пак, я помощник господина Хана, — заявил мужчина с самодовольным видом. — Так вы считаете, что сможете работать переводчиком в нашей компании? Какие языки вы знаете?

— Английский, китайский и японский. Японский и китайский знаю с детства, а когда прибыли американцы, выучила и английский тоже. Еще немного знаю русский.

Господин Пак удивленно приподнял бровь.

— Что, сразу столько языков?

— Да, господин Пак.

— Свободно ими владеете?

— Английским и японским — да. Полковник Кроуфорд сказал, что мне надо обратиться к господину Хану.

Господин Пак откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

— Господина Хана сегодня нет, — сказал он по-английски. — Где вы раньше работали?

Английский у господина Пака был просто ужасный: грамматические ошибки и такой сильный акцент, что я едва понимала слова.

— Я была правительственным переводчиком, — ответила я, стараясь говорить по-английски безупречно. — Во время официальных переговоров между Севером и Югом я делала переводы для участников делегаций.

Я заметила, что мой превосходный английский нервирует господина Пака. Он перестал ухмыляться и снова переключился на корейский.

— Вы на Север работали или на Юг? — спросил он.

— На Юг, конечно, — ответила я.

— Ну хорошо. Переводчик нам нужен, так что давайте проверим, насколько свободно вы владеете языком. — Он залез в стол, достал бумагу и карандаш и протянул мне, потом выдал какой-то договор. Показав на деревянный стол в углу, он велел постараться как можно лучше перевести документ на английский. — У вас один час, — предупредил он.

Я поблагодарила его и села с бумагами за стол. Язык договора напоминал лексику постановлений и указов, которые я помогала переводить для северокорейского правительства. Мне встретилось всего несколько незнакомых слов, и я постаралась как следует их запомнить, чтобы уже больше не забывать. Через полчаса я вручила господину Паку перевод.

— Вы уже закончили? — удивился он.

— Да, господин Пак.

— И японский вы тоже знаете?

— Да, и даже лучше английского.

Господин Пак уставился на мой перевод и почесал в затылке.

— Нам надо будет изучить вашу работу. Приходите через неделю, и мы сообщим наше решение.

— Спасибо, сэр. И тогда я смогу увидеть господина Хана?

— Зависит от того, насколько хороший перевод у вас получился.

Судя по тому, как господин Пак говорил по-английски, я не сомневалась, что его проверку я пройду. Я снова поклонилась и пошла вниз за Су Бо. Когда я вернулась в приемную, Су Бо все еще рисовала картинки, а госпожа Мин сидела за своим столом и работала над какими-то бумагами.

— Вы быстро вернулись, — заметила она, не поднимая головы.

— Да. Спасибо, что присмотрели за моей дочкой.

Госпожа Мин кивнула, не отрывая взгляда от своих документов.

Су Бо показала мне один из своих рисунков.

— Смотри, мама, тут мы раньше жили. — На листке среди каракуль Су Бо нарисовала бар и меня в синем платье. Сверху она написала: «Клуб „Красотки“».

Я быстро засунула рисунки в вещмешок и подхватила Су Бо на руки, а потом еще раз поблагодарила госпожу Мин. Она так и не взглянула на меня, и я поняла, что она видела рисунок Су Бо.

Я поскорее вышла из здания. На бульваре я посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую. Приближался вечер. Я устала и проголодалась, и нам негде было ночевать. Су Бо, конечно, была худенькая, но нести ее все равно было тяжело. Я чувствовала, что она тоже устала и проголодалась. Надо было идти. По бульвару уже двигались толпы людей, спешащих домой с работы. Я заметила, что бедные на вид люди идут в одну сторону, а хорошо одетые конторские работники — в другую. Я поставила Су Бо на тротуар, и мы зашагали в ту сторону, куда двигались бедняки.

Вместе с ними мы миновали много кварталов, но постепенно толпа начала редеть. Мы дошли до района дешевых с виду меблированных комнат. Я стала оглядывать окна и двери в поисках объявлений «Сдается комната», но ничего не попадалось.

Су Бо подергала меня за руку.

— Я есть хочу, — заявила она.

— Знаю, малышка, — сказала я. — Я тоже хочу. Скоро мы что-нибудь найдем.

Мы пошли дальше. Казалось, мы вернулись в те месяцы после Корейской войны, когда мне приходилось отчаянно бороться за еду и ночлег. Я подумала, может, вернуться в Итхэвон и сесть на автобус обратно до кичжичхона? Полковник Кроуфорд, конечно, был прав, мне там не место. Но я подозревала, что мне, возможно, и тут, в Сеуле, не место: слишком много вокруг бедняков, и в воздухе висит атмосфера отчаяния. Я надеялась только на то, что получу место переводчика. А до тех пор как-нибудь продержусь неделю.

Мы прошли еще несколько кварталов, и город начал превращаться в трущобу. Из окон на нас смотрели люди, явно потерявшие всякие надежды на будущее. Я пошла быстрее. Наконец в дверях грязного двухэтажного здания я увидела плакат «Сдаются комнаты». Я подошла к двери и постучала. Открыла старуха, у которой не хватало нескольких зубов.

— Сорок пять американских долларов в месяц, — сказала женщина, не представившись. — За первый месяц плати сразу, и еще сорок пять долларов залог. Если у тебя только воны, цена выше и меняется каждый месяц из-за инфляции. Соглашайся или уходи.

Я быстро произвела в уме кое-какие подсчеты. Девяносто долларов — это была почти половина того, что мне дал полковник Кроуфорд. А мне еще нужны были одежда, еда и матрас для нас с Су Бо. Если с должностью переводчика в «Гонсоне» ничего не выйдет, через пару месяцев я останусь ни с чем.

Я посмотрела на целую улицу обшарпанных домов, на отчаявшихся людей. Потом на грязное, нуждающееся в ремонте здание меблированных комнат; на грубую старуху, у которой мне предстояло снимать жилье. В животе у меня заурчало. Су Бо прижалась к моей ноге.

— Согласна, — сказала я.

— Мы еще не получили результаты, — сказала госпожа Мин из-за новой стойки приемной строительной компании «Гонсон». Запах свежей краски исчез, в вестибюле расставили симпатичные диванчики. На полу появилось ковровое покрытие — раньше я такого никогда не видела, — а на потолке сияли стильные светильники. Здесь чувствовалась атмосфера надежды.

Но нарядный новый вестибюль словно смеялся надо мной. Прошло два месяца с тех пор, как я пришла проситься на работу переводчика и прошла тест. С тех пор я наведывалась сюда каждую неделю, и каждый раз госпожа Мин говорила мне одно и то же: перевод еще не проверили.

— Почему так долго? — воскликнула я расстроенно. — По словам господина Пака, результаты уже должны быть известны.

Госпожа Мин поджала губы и взяла какие-то документы, притворившись, будто читает их.

— Извините, мне нужно работать, — сказала она.

Я вздохнула и вышла. В Сеул пришли летние дожди, а значит, повысилась влажность. Воздух казался густым и тяжелым, небо затянуло серой дымкой. Пахло надвигающимся в очередной раз дождем. Я свернула по бульвару к рынку Итхэвон. Су Бо я оставила с соседкой, молодой женщиной по имени Ким Ён Ли, которая присматривала за девочкой за четыре воны в день. Я обычно оставляла с ней дочку, когда ходила на рынок или искать работу. Пока что работы я не нашла.

Я опять была в отчаянном положении, как в те ужасные месяцы после Корейской войны. Еда, одежда и спальная циновка в Сеуле стоили гораздо больше, чем я ожидала. Хозяйка требовала платить за жилье первого числа каждого месяца. Уже подходило время очередного платежа, а денег у меня не было. Они вообще почти закончились. Я ужасно боялась, что, если не найду работу в ближайшее время, мы с Су Бо окажемся на улице, как те нищие в лохмотьях, которые выпрашивали у меня монетки.

Я пошла на рынок. Торговцы разложили свой товар на улице, взглядом умело выхватывая среди прохожих тех, кто может что-то купить. На меня они не глядели. Небо потемнело, поднялся ветер. Я искала объявления о работе в окнах магазинов, ресторанов и портновских мастерских, которые обслуживали американских военных, но нигде ничего не было.

Я свернула в более обшарпанную часть Итхэвона, где бары и дешевые рестораны рекламировали свои услуги потрепанными объявлениями на плохом английском. На одном баре под названием «Дама червей» висело объявление: «Нужны девушки». Я остановилась на тротуаре перед баром. Из окна на втором этаже бесстрастно смотрела на улицу чересчур накрашенная молодая женщина.

По соседству с баром находился ломбард. За пожелтевшими окнами виднелись дешевые потрепанные часы, украшения, кожаные вещи, радиоприемники и антиквариат. В окне висело объявление: «Покупаем всё».

Ветер стал еще сильнее, из темных туч полился дождь — сперва капли еле шелестели, падая на землю, но потом застучали вовсю. Люди на улице бросились бежать, ища укрытия, и скоро я осталась на тротуаре одна. Я промокла, но меня это не беспокоило. Я стояла, глядя на бар и ломбард и не обращая внимания на то, что по мне течет вода. Волосы прилипли к голове, платье облепило тело. Через несколько минут я наконец сделала шаг вперед, толкнула дверь ломбарда и вошла.

Посреди стеклянных витрин с товарами стоял невысокий энергичный мужчина.

— Доброе утро, мадам. Хотите купить часы для мужа? Радиоприемник? Украшения? Могу предложить хорошую цену.

Я подошла к прилавку, под стеклом которого были разложены антикварные предметы. Дождевая вода с моих волос закапала на стекло.

— Ищете что-нибудь для дома? — спросил он, торопливо подходя ко мне. — У меня тут прекрасные антикварные вещи, совсем недорого.

— У вас в объявлении сказано, что вы покупаете всё.

Хозяин ломбарда сразу приуныл.

— Что у вас? — спросил он.

— Антикварный гребень.

— Гребень? И все?

— Да.

— Меня не интересует старый гребень.

— У него кромка из чистого золота и инкрустация из слоновой кости в виде двухголового дракона.

Хозяин на секунду замер. Видно было, что описание его изумило.

— Вы уверены, что у дракона две головы?

— Да, уверена. И по пять пальцев на лапах.

Он ахнул, будто я предложила ему императорские драгоценности.

— Пять пальцев? — прошептал он. — Точно? — Потом он взял себя в руки, выпрямился, пригладил волосы и улыбнулся мне профессиональной улыбкой. — Да, если подумать, гребень мог бы меня заинтересовать. Он у вас с собой?

Я недовольно уставилась на хозяина ломбарда.

— То есть он ценный, верно?

Он пожал плечами, будто не знал точно, но я видела, что он притворяется.

— Может быть, — произнес он.

Я наклонилась над прилавком, упершись в стекло ладонями. Во мне вскипело беспомощное раздражение последних двух месяцев.

— Нет уж, отвечайте! Антикварный гребень с двухголовым драконом, на лапах у которого по пять пальцев, — он ценный, так?

Хозяин ломбарда медленно кивнул.

— Да, — сказал он. — Если гребень такой, как вы говорите, то он очень ценный. У вас есть такой на продажу? Я вам за него очень много заплачу.

— Что он означает? — требовательно спросила я. — Этот двухголовый дракон с пятью пальцами на лапах — что он означает?

— Этот дракон… он защищает Корею и своего владельца, чтобы тот мог служить Корее, — пояснил хозяин ломбарда.

Я стояла, не отрывая рук от прилавка, а он смотрел на меня. Волосы и одежда у меня все еще липли к телу после дождя, но мне было все равно. «Защищает Корею», — сказал хозяин ломбарда. Значит, Чжин Мо тогда говорил правду. Дракон, у которого одна голова смотрит на восток, а другая на запад, защищает Корею. И за него можно получить много денег — достаточно, чтобы прожить, пока я не найду нормальную работу, а может, и дольше.

Я знала, что́ надо делать. Я направилась к двери.

— Подождите! — умоляюще воскликнул хозяин ломбарда. — Я вам дам хорошие деньги! — Он выбежал за мной под проливной дождь. — Принесите мне гребень! — крикнул он. — Я очень много заплачу! Больше, чем вы можете себе представить!

Я шла под дождем пешком до самых меблированных комнат. Стоило мне зайти внутрь, как ко мне, шаркая, подошла хозяйка дома.

— Ты запаздываешь с платой, — прошепелявила старуха. — Сорок пять долларов. У меня полно тех, кто в состоянии платить. Смотри, выселю тебя.

— Да, мэм, я знаю.

— Пойдем к тебе, можешь заплатить прямо сейчас.

— Мне нужно забрать дочь, — возразила я. — И переодеться. Получите деньги позже.

Старуха фыркнула и отвернулась.

— За тобой должок, — буркнула она. — Не заплатишь завтра — выселю.

Я подошла к комнате Ён Ли и постучала. Дверь открыла Су Бо.

— Мама! — взвизгнула она, схватила меня за ногу и тут же отпустила. — Ты мокрая! — сказала она.

Я помахала Ён Ли в знак благодарности.

— Ты мне еще должна за прошлую неделю! — крикнула Ён Ли мне вслед.

Я отвела Су Бо по коридору в нашу комнату. Та не особенно отличалась от комнаты в кичжичхоне, только пахла не спермой и потом, а плесенью и гнилью. Окна там не было, освещение было слабое. И, сколько я ни убирала, мне всегда казалось, что комната грязная.

Переодеваясь в сухое, я расспрашивала Су Бо, как прошел день.

— Я читала книжки на английском! — гордо сказала Су Бо. — Госпожа Ким его учит, а я ей помогаю.

Я улыбнулась дочке.

— Скоро, малышка, я куплю тебе книги и научу разным английским словам. И другим языкам тоже научу.

Су Бо вся засияла.

Я пошла к шкафу и достала вещмешок. Открыв его, я вытащила конверт, где хранила деньги. Там оставалось только четырнадцать долларов. Я убрала деньги обратно. В уголке вещмешка лежал завернутый в коричневую ткань гребень с двухголовым драконом. Я вынула сверток с гребнем и сжала его в руке.

Потом я сунула вещмешок обратно и села на циновку. Су Бо пристроилась рядом.

— Что это, мама? — спросила она, указав на сверток.

— Гребень, малышка.

— Можно мне посмотреть?

Я потянула за веревочку и развернула ткань. Глаза у Су Бо изумленно распахнулись, когда она увидела гребень.

— Это про него наша история?

— Да.

— Какой красивый! Можно я расчешу им волосы?

Я погладила Су Бо по голове.

— Нет, малышка. Этот гребень слишком ценный, чтобы им причесываться.

— А та история — ну, про аристократку и ее дочь — это правда? — спросила Су Бо.

Я снова тщательно завернула гребень в ткань и завязала веревочкой.

— Нет, — сказала я тихо, — это просто история.

Су Бо ушла в уголок и принялась играть с красным мячом. В последнее время, после того как я забирала дочь у Ён Ли, она не отходила от меня ни на шаг. Меня беспокоило, что девочка мало ест, худеет и задает вопросы про деньги. Я изо всех сил старалась скрыть от нее свое отчаяние, но знала, что она все чувствует. Если деньги закончатся и нам придется жить на улице, Су Бо, которая не отличалась хорошим здоровьем, будет очень тяжело; может, это ее даже погубит.

Я посмотрела на сверток с гребнем. Если продать его хозяину ломбарда, нам с Су Бо не придется жить на улице. А если гребень и правда отличается всеми теми волшебными свойствами, о которых говорил Чжин Мо, почему он меня не защитил? Почему мне приходится так страдать просто ради выживания?

Су Бо оставила мяч в покое и затихла. Я достала гребень из свертка и сунула в карман платья, потом взяла Су Бо за руку.

— Пойдем, малышка, — сказала я. — Надо кое-куда сходить.

Снаружи дождя уже не было. На улице блестели маслянистые лужицы. Люди начали выходить из тесных комнатушек, чтобы подышать воздухом — после дождя он стал чище. Мы с Су Бо направились к Итхэвону. Через несколько кварталов дома с меблированными комнатами стали гораздо менее обшарпанными. Дальше начинался деловой район, а за ним — рынок Итхэвон. Я шла выпрямившись и глядя вперед. Су Бо приходилось бежать, чтобы не отстать от меня.

Я добралась до угла, откуда в одну сторону надо было идти к строительной компании «Гонсон», а в другую — к ломбарду. Я сунула руку в карман и потрогала гребень. Он был гладкий и прохладный. Я вспомнила, как он лежал у меня в руке на пшеничном поле в Донфене, когда рядовой Исида оставил меня в живых. Вспомнила, как уронила его, когда бежала на юг, а потом нашла, и он показал мне путь через ограду.

Я свернула к строительной компании «Гонсон». Зайдя внутрь, я твердым шагом пересекла вестибюль, подошла к госпоже Мин и заявила, что я пришла к господину Хану.

— Вам к нему нельзя, — сказала госпожа Мин. — Он занят. И вообще, я говорила вам утром, что результаты пока не готовы.

— Я вам не верю, — возразила я, подняла Су Бо, посадила ее себе на бедро и направилась к лестнице.

— Подождите! — закричала госпожа Мин. — Вам туда нельзя! Стойте! — Она выскочила из-за стойки и бросилась за мной.

Я успела подняться на второй этаж, прежде чем госпожа Мин меня нагнала. Господин Пак сидел у себя за столом. Все еще держа Су Бо, я подошла к нему и слегка поклонилась. Тут как раз сзади подбежала госпожа Мин.

— Я к господину Хану, — сказала я.

— Извините, господин Пак, — пробормотала госпожа Мин, тяжело дыша. — Она прошла без разрешения.

Господин Пак нахмурился.

— Нельзя просто так сюда вламываться. Вам следует…

Дверь кабинета открылась, и вышел высокий седеющий мужчина в стильном синем костюме. Господин Пак встал и поклонился.

— Что здесь происходит? — спросил мужчина.

— Простите, эта женщина явилась сюда без разрешения, — пояснил господин Пак.

Высокий мужчина посмотрел на меня.

— Что вы хотите?

Я спустила Су Бо на пол и поклонилась. Сунув руку в карман, я сжала гребень.

— Несколько недель назад я приходила сюда предложить свои услуги на должность переводчика, и господин Пак дал мне договор на перевод в качестве теста. Я до сих пор жду результата проверки теста. Меня к вам направил полковник Кроуфорд из Восьмой армии США.

— Я хорошо знаком с полковником, — заметил мой собеседник. — Расскажите мне что-нибудь о нем, чтобы я знал, что вы говорите правду.

— Он любит бурбон «Олд Фицджеральд», — сказала я, — и восхищается генералом Конфедерации южных штатов Робертом Эдвардом Ли.

Мой собеседник улыбнулся так, как люди обычно улыбаются при встрече со старым другом. Потом он обратился к господину Паку:

— Нам все еще нужен переводчик. Почему вы не проверили ее работу?

— Сэр, — заторопился тот, — госпожа Мин сказала мне, что эта женщина больше не заинтересована в работе.

Седеющий мужчина недовольно глянул на секретаршу.

— Ну, госпожа Мин явно ошибается.

Госпожа Мин низко поклонилась и поспешно удалилась.

— У вас все еще есть перевод этой женщины?

— Да, — ответил господин Пак.

— Немедленно проверьте его, — бросил седеющий мужчина через плечо, уходя обратно в кабинет.

Я сидела в кожаном кресле в кабинете господина Хана, юриста компании. Пол здесь недавно застелили ковровым покрытием, письменный стол был сделан из красного дерева. Я ужасно нервничала. Су Бо ждала снаружи. Главное место в кабинете занимал огромный книжный шкаф за спиной у господина Хана. Там стояли сотни ученых книг. Господин Хан сидел за письменным столом и читал мой перевод. Всего несколькими минутами ранее господин Пак доложил, что я перевела договор безупречно.

— Возможно, стоит спросить, как вы познакомились с полковником Кроуфордом, — заметил господин Хан, глянув на меня поверх очков, — но вряд ли я хочу это знать.

— Господин Хан, — сказала я, — я буду хорошо на вас работать.

— Верю. — Он положил мой перевод на стол и снял очки. — Чжэ Хи, компания процветает благодаря достойному поведению ее сотрудников. Я найму вас по рекомендации полковника Кроуфорда. Может, вы и делали в прошлом такие вещи, которые лучше оставить в прошлом. Но с этого момента вы должны стараться не ронять честь компании.

— Понимаю. Я буду об этом помнить. Спасибо, господин Хан.

— Хорошо, — сказал он. — Добро пожаловать в строительную компанию «Гонсон».

Десять лет спустя, ноябрь 1964 года. Сеул, Южная Корея

На следующее утро я надела платье, которое выгоднее всего подчеркивало мои стройные ноги, накрасилась ярче обычного и тщательно причесалась, поворачивая щетку, чтобы слегка подкрутить кончики волос. Я посмотрела на себя в зеркало. Даже в мои тридцать четыре года мужчины все еще смотрели мне вслед. Но мне противно было наряжаться для японцев. Меня от них тошнило.

Я вышла из дома номер 315 вместе с Су Бо. Мы попрощались на улице, и я проследила за тем, как дочь уходит в школу. Потом я плотнее закуталась в пальто — уже началась ноябрьская прохлада — и пошла на автобус. На ходу я постаралась прогнать чувство гнева в отношении японцев. В конце концов, впервые с Донфена я должна была стать почтенной женщиной, ведь прошлым вечером я согласилась выйти замуж за Чхоль Сона.

В квартале от моей автобусной остановки был магазин одежды. Я остановилась у окна и заглянула внутрь. В глубине магазина виднелись яркие свадебные ханбоки с длинными юбками чхима и блузами чогори. Один из нарядов был красный. Красный цвет мне шел. Сбоку были выставлены сложные церемониальные головные уборы и свадебные кушаки с яркими вышитыми цветами. Я прижалась плотнее к стеклу, чтобы лучше разглядеть модели. Сердце у меня заколотилось быстрее, когда я представила, как стою в красном ханбоке и держу за руку гордого Чхоль Сона, а вокруг собралась его семья и наши друзья из «Гонсона». Я с улыбкой вообразила взволнованную Су Бо в синем ханбоке и взгляды украдкой, которые будут бросать на нее юноши на свадебной церемонии.

Тут я услышала, как в четверти квартала от меня остановился автобус до Итхэвона. Я бросилась бежать и успела в последний момент: автобус уже собрался отъезжать. Я поблагодарила водителя, что подождал меня, а потом села в конце салона и тихонько посмеялась сама над собой: надо же, чуть не опоздала на автобус, засмотревшись на свадебные наряды.

Пока автобус пробирался через шумный район Ёндунпо, а потом выезжал в Итхэвон по новому мосту над рекой Ханган, я мысленно готовилась к предстоящей встрече. Работать на совещаниях с японцами было трудно. Они использовали прямой обман и неоднозначные высказывания, чтобы добиться преимущества. Хотя господин Хан и руководство «Гонсона» говорили по-японски, они рассчитывали на мою помощь, чтобы считывать язык тела собеседников и улавливать нюансы их высказываний. У меня это хорошо получалось, и сегодня я твердо решила не позволить японцам нас провести.

Строительная компания «Гонсон» спроектировала свой конференц-зал на четвертом этаже так, чтобы он производил впечатление на посетителей. Стены его были обшиты панелями из красного дерева, на полу лежал огромный китайский ковер, а за столом в западном стиле могли свободно разместиться двенадцать человек. Окна во всю стену выходили на бульвар, так что помещение заливал солнечный свет, делая убранство еще более ярким. Я стояла в углу, пока руководство компании занимало места за столом. Господин Хан адресовал мне очень серьезный взгляд, чтобы напомнить, насколько важна эта встреча. Я чуть склонила голову, показывая, что все понимаю.

В зал вошли три японца, представляющих банк «Диаси». Пока все здоровались и обменивались визитными карточками, чтобы продемонстрировать уважение друг к другу, я, скромно опустив взгляд, изучала обувь японских банкиров. У одного шнурки грозили вот-вот развязаться, и я поняла, что он будет вести переговоры небрежно. У второго были нечищеные туфли в пятнах грязи, и я решила, что его слова не будут иметь особого значения. На третьем были идеально начищенные и туго зашнурованные туфли. Вот его следовало опасаться.

Участвующее в переговорах руководство расселось за столом: японцы устроились спиной к окну, корейцы — напротив них. Все начали листать бумаги, делать пометки на полях, рассматривать партнеров через стол. Я стояла за корейцами, не поднимая взгляда от китайского ковра. Потом президент «Гонсона» встал и откашлялся, и все затихли. Президент произнес короткую речь на японском о том, что для компании большая честь получить возможность сотрудничать с такой уважаемой фирмой, как банк «Диаси». Меня резанули его слова о том, что Корее повезло найти в японцах столь добрых друзей.

Потом японский менеджер в грязной обуви встал, чтобы представить руководителя их стороны на переговорах. Такая игра на публику вызвала у меня улыбку. Президент «Гонсона» просто произнес приветственную речь, а вот японцам непременно надо было расхвалить своего руководителя. Надо признать, они умели добиваться преимущества.

Я шагнула вперед, готовясь переводить.

— Господа, — торжественно произнес менеджер, — вам очень повезло: сегодня с вами встретится один из старших руководителей банка «Диаси». Обычно он не занимается такими мелкими сделками. Однако, поскольку вы для нас новый клиент, он любезно согласился приехать. Он обладает большим авторитетом и недюжинным умом. Рад представить вам старшего вице-президента «Диаси» господина Танаку.

Я вся превратилась в сплошное внимание. Неужели я правильно расслышала? Он действительно назвал фамилию Танака? Я медленно подняла взгляд и посмотрела на старшего вице-президента, который как раз вставал, чтобы произнести речь. Когда я его увидела, сердце у меня замерло. На нем был дорогой черный костюм и галстук того же красного оттенка, что и круг на японском флаге. За прошедшие двадцать лет он немного располнел, а волосы поседели и начали редеть. Но острый нос, холодные внимательные глаза и общий властный вид никуда не делись. Это был он, лейтенант Танака из военной полиции. Я прямо-таки видела, как он похлопывает синаем о свои черные сапоги.

Я стояла в конференц-зале «Гонсона» опустив взгляд и дрожа. Дышать стало трудно, стены словно давили на меня. Ноги снова заболели там, где он избил меня в ту последнюю неделю в Донфене. Я крепко зажмурилась и заставила себя сделать глубокий вдох.

А на почетном месте во главе стола лейтенант Танака произносил свою речь, шагая взад-вперед, точно как перед корейскими девушками в Донфене. Я слышала только отдельные фразы: «Вам повезло… дисциплина… слушаться». Его слова возвращали меня обратно на станцию утешения. Я отчетливо вспомнила ужас в глазах Чжин Сук, когда он привязал ее к столбу в тот первый день. Я слышала, как всхлипывали по ночам девушки в крохотных комнатушках. Я видела бледное лицо Су Хи, умирающей на полу больничной палаты. Посреди роскошного конференц-зала «Гонсона» я снова ощутила себя женщиной для утешения.

Я еще раз глянула, как лейтенант вышагивает перед собравшимися, демонстрируя собственную важность, и вдруг меня охватил новый страх. Кроме Чжин Мо, я никому не рассказывала про те два года на станции утешения. Лейтенант Танака мог раскрыть мой ужасный секрет или использовать его как преимущество в переговорах. Но в Донфене я была девочкой, а теперь стала взрослой женщиной. Может, он меня не узнает. Я старалась держать себя в руках и не поднимать головы.

Лейтенант Танака закончил речь и сел на место. Начались переговоры, и я отошла в сторону, чтобы ему не было меня видно. Японцы вдумчиво отвечали на замечания по кредитному договору и сами задавали вопросы по существу, выясняя, как «Гонсон» собирается использовать и возвращать деньги. Несколько раз господин Хан просил меня уточнить, что конкретно японцы хотели сказать определенной фразой или заявлением. Каждый раз, делая шаг вперед и отвечая, я косилась на лейтенанта, но он меня не видел.

А вот я его видела и пыталась представить, насколько его жизнь после Донфена отличалась от моей жизни. Он вошел в руководство крупного японского банка. Ему не пришлось, подобно мне, узнать, каково это, когда нечем накормить голодного ребенка. Ему не надо было беспокоиться о ночлеге, о том, чтобы не замерзнуть зимой. Он не знал отчаяния, настолько удушающего, что все силы уходили на сопротивление ему.

И, в отличие от меня, его уважали, несмотря на его прошлое. Неважно, что он избивал девушек и организовывал регулярные изнасилования. Неважно, что он приказал убить юных кореянок. И неважно, что я была ни в чем виновата, а он виноват. Его уважали, а меня нет. Мне хотелось кричать от такой несправедливости, хотелось рассказать всем и каждому в этом зале, чем занимался этот человек. Но я не смела так поступить, чтобы не раскрыть собственный ужасный секрет. Так что я стояла всего в нескольких метрах от бывшего начальника станции утешения и покорно выполняла свою работу.

Встреча продолжалась, каждая сторона пыталась добиться преимущества, но ни у одной это не получалось. Через два часа стороны договорились о формулировках окончательного договора. Они решили встретиться позже, вечером, чтобы отметить заключение договора ужином в самом дорогом ресторане Сеула. Когда собравшиеся поднялись и поклонились друг другу, господин Хан, стоявший рядом с лейтенантом Танакой, жестом подозвал меня. Я подошла, опустив голову. Лейтенант Танака разговаривал с президентом «Гонсона», высоко задрав подбородок и выпятив грудь; точно так же он разговаривал с девушками в Донфене.

— Чем я могу помочь? — спросила я негромко.

— Чжэ Хи, я хочу убедиться, что с датами погашения все ясно. Проверьте их на обоих языках. Потом можете быть свободны.

Я застыла. Господин Хан произнес мое имя вслух. Я глянула на лейтенанта Танаку, и на секунду наши взгляды встретились. В его глазах мелькнуло изумление. Я быстро шагнула назад, за группу представителей руководства «Гонсона». Вскоре все мужчины ушли, и я осталась одна в конференц-зале, обшитом панелями из красного дерева.

Я села за стол, пытаясь собраться с мыслями. Наверняка лейтенант Танака меня узнал. Это было видно по глазам. На секунду холодное высокомерие в его взгляде сменилось растерянностью. И… чем-то еще. Неужели страхом? Неужели он, как и я, не хотел, чтобы все узнали, чем он занимался в Донфене двадцать лет назад?

Я быстро собрала бумаги и уже направилась к выходу, как вдруг дверь конференц-зала открылась и вошел лейтенант Танака. Он закрыл за собой дверь. Я опустила глаза, а он сел за стол и вытянул ноги перед собой. Сквозь окна конференц-зала на Танаку светило солнце, и в ярких лучах он казался призраком — или богом.

— Намико Ивата, — произнес он, четко выговаривая каждый слог имени. — Или, наверное, лучше звать тебя Чжэ Хи? Ты не представляешь, как меня удивила встреча с тобой. — Он кивнул в сторону двери: — Я сказал господину Хану, что хочу обсудить с тобой контракт наедине. Они, наверное, считают, что я уговариваю тебя на секс. Какая ирония.

Я не поднимала головы и старалась не демонстрировать никаких эмоций, но колени под подолом платья у меня дрожали.

— Не беспокойся, — сказал лейтенант, — в наших общих интересах, чтобы никто не узнал, что случилось в Донфене.

— Да, господин начальник, — услышала я свой голос будто со стороны.

— Хорошо. Если ты выполнишь свою часть нашей договоренности, я прослежу, чтобы твоя компания получила хороший процент. Я даже скажу им, что на меня произвела хорошее впечатление твоя работа.

— Спасибо, господин начальник.

Он принялся водить кончиком пальца по поверхности стола, рисуя круги.

— Я теперь женат, у меня есть дочка. Ее зовут Мива.

— Сколько ей лет, господин начальник?

— Четырнадцать.

— Столько было и мне, когда… когда мы впервые встретились.

Он перестал выписывать пальцем круги и посмотрел на меня словно бы сверху вниз, как делал тысячу раз до того.

— Была война, Чжэ Хи, — заметил он. — У каждого из нас был свой долг. У меня свой, у тебя свой.

Я подняла глаза.

— Мой долг, господин начальник?

— Да, конечно! Женщины для утешения выполняли свой долг перед солдатами и перед Японией. — Он дернул подбородком в мою сторону, будто ожидал, что я сразу соглашусь.

Я ответила ему таким же взглядом в упор.

— Тогда почему вы их убили, господин начальник?

Внезапно его лицо лишилось всякого выражения. Он дважды моргнул и заявил:

— Не помню, чтобы я это делал.

Через несколько мгновений его самоуверенность вернулась. Лейтенант встал, собираясь уходить.

— А тот гребень с двухголовым драконом все еще у тебя? — спросил он. — Полковник Мацумото сказал, что вернул его тебе.

Я подумала о гребне, спрятанном под подоконником моей квартиры.

— Нет, господин начальник. Мне пришлось его продать, чтобы прокормить дочь.

— Жаль. Помню, у дракона было по пять пальцев на лапах. Я тогда не знал, что это значит. Ладно, теперь уже неважно. Надеюсь, тебе дали за него достойную цену.

— Достойную, господин начальник.

— Вот и хорошо. Ладно, мне пора, а то они начнут гадать, чем мы тут занимаемся. — Он шагнул к двери, потом обернулся: — Да, и передавай привет сестре. Она мне всегда нравилась. Надеюсь, у нее все в порядке.

Я резко подняла голову.

— Но Су Хи же умерла в Донфене, разве нет? — Колени у меня перестали дрожать.

Лейтенант Танака криво усмехнулся и покачал головой:

— Так ты не знаешь?

— Чего не знаю, господин начальник? Пожалуйста, расскажите!

Лейтенант снова усмехнулся и положил обе ладони на спинку одного из стульев.

— В общем, — произнес он, — когда японцы ушли из Донфена, доктор Ватанабе настоял на том, чтобы в Пушунь забрали всех его пациентов, включая твою сестру Окими Ивата. Никто не ожидал, что она выживет, но в Пушуне ей сделали операцию, и в конце концов твоя сестра выздоровела. Через несколько месяцев я уехал домой, а она как раз пыталась вернуться в Корею. Ты правда все эти годы ничего не знала?

— Не знала, господин начальник.

— Наверное, она где-то на Севере. Вот видишь, твой старый начальник дал тебе ценную информацию в награду за хорошо сделанную работу.

— Спасибо, господин начальник.

Лейтенант задумчиво посмотрел на меня.

— Не забывай, о чем мы договорились, — предупредил он. — Про Донфен лучше никому не знать.

— Да, господин начальник, — сказала я.

Лейтенант Танака дважды похлопал по спинке стула и вышел.

Я снова села и уставилась на дверь. Неужели Су Хи выжила? Или это жестокая шутка самого жестокого человека, которого я только встречала?

В конце концов я собрала бумаги и вышла из конференц-зала. Может, Су Хи и правда жива. Я не видела ее с тех пор, как убежала от рядового Исиды. А когда я вернулась в медпункт, ее там уже не было. Может, лейтенант Танака говорил правду. Мне надо было это выяснить. Но как? Север с Югом смертельно враждовали, границу закрыли наглухо. Правда, ходили слухи о тайных каналах, по которым семьи могли отправлять друг другу письма.

Возвращаясь на свое рабочее место, я твердо решила найти сестру, которую не видела двадцать лет.

— Чем вы с сестрой занимались в Донфене? — спросил господин Ли, глядя на меня поверх очков. Он сидел за металлическим письменным столом в отделе семейного реестра, и табличка на его столе гласила, что он администратор реестра. У него был небольшой животик, а белая рубашка посерела от частых стирок. Его кабинет находился на втором этаже одного из новых южнокорейских правительственных зданий в сеульском районе Чонногу, в двадцати минутах на автобусе к северу от Итхэвона. Правительство генерала Пака строило подобные красивые здания в стиле послевоенного модерна, чтобы показать всему миру: Южная Корея непременно станет современной нацией и достигнет величия.

Господин Ли уже пятнадцать минут заполнял бланк, задавая мне вопросы по каждой графе. Пока я не упомянула Донфен, он на меня даже глаз не поднимал. Я ответила, что мы там работали на японцев, надеясь, что этого будет достаточно, но он попросил меня уточнить.

Администратор занес ручку над бланком, а я задумалась, как рассказать о станции утешения. Воспитанные корейцы не обсуждали, кто чем занимался во время японской оккупации. Но я пришла сюда узнать, правду ли говорил лейтенант Танака про Су Хи и нет ли информации о ней. Так что мне нужно было рассказать господину Ли про Донфен.

— Мы с сестрой получили предписание от японского военного командования явиться на работу на обувную фабрику в Синыйчжу, — сказала я. — Но нас обманули: посадили в грузовик и отправили в Донфен. Там нас заставили стать женщинами для утешения. Вот чем мы занимались.

Господин Ли сердито уставился на меня, потом перестал писать и отодвинул бланк.

— Я не могу вам помочь, — сухо сказал он.

— Почему?

— У нас нет записей о подобных вещах.

— Но именно подобная вещь с нами случилась, — возразила я, стараясь не повышать голос. — Мы с сестрой провели там два года. В случае отказа нас сразу расстреляли бы.

Господин Ли оглянулся по сторонам, будто боялся, что нас кто-то подслушивает.

— Не стоит об этом говорить, — сказал он. — Японцы теперь наши союзники. Они нам помогают. Незачем вспоминать то, что случилось двадцать лет назад. Я не собираюсь вносить эти сведения в реестр.

— Замечательно, но посмотрите, есть ли у вас данные о моей сестре. Ее зовут Хон Су Хи, и она родом из Синыйчжу.

— Послушайте. — Господин Ли снял очки и подался вперед, будто готовясь к бою. — Многие семьи потеряли друг друга во Вторую мировую, а потом еще и в Корейскую войну. Миллионы людей погибли. Вероятность того, что ваша сестра еще жива, совсем невелика. А шанс ее найти еще меньше. Я не стану напрасно тратить время на поиск данных о человеке, который, скорее всего, уже умер.

Если администратор решил, что сможет меня запугать, он ошибался. Мне доводилось сталкиваться с людьми пострашнее государственного чиновника. Я тоже подалась вперед, сдвинувшись на край стула, и уставилась на него в упор.

— Господин Ли, — поинтересовалась я, — разве не для этого создан ваш отдел? Не для того, чтобы помогать людям находить родных? У вас тут тысячи документов. Можете хотя бы поискать? Если японцы заставили меня работать женщиной для утешения, отсюда не следует, что вы не обязаны мне помогать. С какой стати вы заставляете меня мучиться из-за того, что сделали со мной японцы? Выполните свою работу и помогите мне.

Господин Ли откинулся на спинку стула. Я видела, что он готов уступить. Наконец администратор вздохнул.

— Ладно, я посмотрю, если иначе вы не уйдете. Хотя вряд ли я что-нибудь найду. Как там звали вашу сестру?

Я повторила, и он записал имя. Потом он предупредил, что на поиски уйдет время, но я ответила, что подожду.

Господин Ли встал и направился в огромное открытое помещение, заставленное картотечными шкафами и длинными стеллажами с коробками. Я посмотрела на бланк, который администратор оставил на столе. Меня порадовало, что он не стал записывать, чем мы с Су Хи занимались в Донфене. Но пока я сидела и ждала его возвращения, я вдруг задумалась о том, почему все повернулось именно так. В Корее много лет ходили слухи, что японцы загоняли на свои станции утешения десятки тысяч женщин. Судя по всему, не одну меня насиловали и мучили. А теперь корейцы и японцы стали союзниками, и наше государство заметало под ковер жестокие подробности японской оккупации. Никто и слышать не хотел о наших страданиях. И я знала, в чем дело. Не только я, но и весь корейский народ не хотел говорить о том, что японцы с нами сделали. Нам было стыдно.

Через десять минут вернулся господин Ли. Он озадаченно чесал в затылке, а в руке у него был мятый конверт.

— Я кое-что нашел, — сказал он. — Перед Корейской войной, а если совсем точно, то в мае пятидесятого года в этот отдел пришел некий Пак Сын Ё из Синыйчжу, сбежавший на Юг, и принес письмо. Судя по всему, господин Пак одно время жил с вами в одной квартире. Вот письмо, которое он принес. — Господин Ли протянул мне конверт, глядя на меня поверх очков.

На письме были пятна от воды, оно пожелтело от времени. На обратной стороне была официальная этикетка с надписью «Хон Су Хи: Синыйчжу» и номером дела. На лицевой стороне слегка расплывшимися чернилами значилось: «Для Хон Чжэ Хи, родившейся в тридцати километрах от Синыйчжу, по последней информации находившейся в Синыйчжу в октябре 1945 года».

Я прижала конверт к груди. Сердце у меня заколотилось при мысли о том, что сестра жива. Лейтенант Танака действительно не соврал. Су Хи выздоровела после неудачного аборта и жила где-то в Северной Корее.

Я открыла конверт. Внутри было письмо, датированное апрелем 1949 года.

Мы с Чхоль Соном планировали нашу свадьбу за обедом в одном из новых дорогих ресторанов Итхэвона. Стеклянный фасад выходил на улицу Кённидан, полную магазинов и ресторанов в американском духе. Несмотря на холод, на узких тротуарах было полно молодежи, глазевшей на витрины и одетой в основном в западном стиле. Многие парочки прижимались друг к другу, чтобы согреться; раньше корейцы так себя не вели. Южная Корея становилась современной страной, и люди тоже менялись. Я знала, что это неизбежно, но жалела, что мы теряем наше национальное наследие.

Когда мы пришли в ресторан, Чхоль Сон заказал бутылку сливового вина и обед из нескольких блюд. Официант расставил перед нами на низком столике тарелки с закусками. Мы сидели на подушках совсем близко друг от друга. С тех пор, как я согласилась выйти замуж за Чхоль Сона, он стал держаться прямее и выше поднимать голову. Оспины у него на лице стали не так заметны, и даже одежда сидела лучше. Он больше не краснел и стал увереннее держаться, когда разговаривал со мной.

Чхоль Сон отпил вина.

— Я хочу традиционную свадьбу, — сказал он, держа в руке бокал. — Неважно, во сколько она обойдется. Нужны новые ханбоки для нас обоих и шапка мочжа для меня, как у аристократов. Устроим парадную чайную церемонию и настоящий свадебный пир в отеле. Чтоб подавали пулькоги, кальби, пибимпап, камджатхан и чачжанмён, закуски панчхан и все, что к ним полагается. Позовем мою семью, наших друзей и коллег из «Гонсона». Будет великолепный праздник.

Я нехотя ковырялась в еде.

— Может, не стоит столько тратить? Свадьба получится очень дорогая.

— Как раз дорогую я и хочу, — ответил он.

Я взяла Чхоль Сона за руку и легонько ее сжала. Глаза у него загорелись.

— Но у нас же будут и другие расходы, — заметила я. — Нам понадобятся деньги, чтобы послать Су Бо в школу и… и для других вещей.

— Да-да, я знаю. Не беспокойся. У меня хватит средств.

Мы помолчали, потом Чхоль Сон сказал:

— Чжэ Хи, раз мы теперь помолвлены, вполне допустимо, чтобы ты сегодня вечером поехала ко мне.

Я опустила глаза.

— Мне надо домой, к Су Бо.

— Еще рано, — решительно заявил он. — Я оплачу тебе такси до дома, и ты успеешь вернуться к Су Бо. Поедем ко мне, Чжэ Хи, хотя бы ненадолго.

Я посмотрела на Чхоль Сона и увидела, как сильно он меня хочет. И сразу же стала гадать, изменится ли его отношение, если он узнает мою тайну. Захочет ли он отвести меня к себе, заняться со мной любовью, сыграть пышную свадьбу и взять меня в жены? А если я сохраню тайну, кем же я тогда стану? Наш брак будет основан на лжи.

Я опустила взгляд, уставившись на собственные руки.

— Чхоль Сон, — начала я тихо, — мне надо рассказать тебе, куда я вчера ходила. Я ходила в отдел семейного реестра и выяснила, что моя сестра не погибла и живет на Севере. Я хочу передать ей письмо, но это очень дорого стоит.

— Ты же говорила, что твоя сестра умерла, когда вы жили в Синыйчжу.

— Да, Чхоль Сон, именно так я тебе и говорила.

— Я не понимаю, — сказал он.

Я положила палочки.

— Пойдем пройдемся.

Когда мы вышли из ресторана, с севера дул холодный ветер. Я взяла Чхоль Сона за руку и придвинулась поближе к нему, как делали другие парочки на улице. Он не отрывал взгляда от тротуара. Я повела его на боковую улочку подальше от толпы и сказала, что хочу выйти за него и чтобы у нас была великолепная свадьба с приемом и чайной церемонией в присутствии всех наших друзей, как он и планировал.

— Но сначала тебе нужно мне кое-что рассказать, — закончил он за меня.

— Да, — ответила я.

— Хорошо, говори.

Я могла бы сочинить историю о том, как Су Хи забрали работать на станции утешения, а я осталась на семейной ферме. Но мне надо было знать, полюбит ли меня Чхоль Сон такой, какая я на самом деле, какой любил меня Чжин Мо. Если да, то и я со временем смогла бы его полюбить. Поэтому я рассказала Чхоль Сону все, что так долго держала в секрете. Про станцию утешения, про работу на коммунистов, про кичжичхон. Впервые с тех пор, как я сбежала на Юг, я раскрыла перед кем-то свое истинное я, свое ужасное прошлое. Закончив рассказ, я почувствовала, что поступила правильно. Оставалось только молиться, что и Чхоль Сон все правильно поймет.

Под конец я добавила:

— Если ты все еще хочешь на мне жениться после того, что я тебе поведала, я поеду сегодня к тебе. — И стала ждать его ответа.

Наконец Чхоль Сон произнес:

— Ты должна была сказать «нет».

— Что ты имеешь в виду?

Он остановился и развернулся ко мне. Лицо у него застыло; он выглядел так, будто я его только что оскорбила.

— Ты должна была сказать «нет», Чжэ Хи. Когда ты поняла, что японцы тебя обманули, пусть бы лучше тебя застрелили. И на коммунистов тебе не следовало работать, и ни в коем случае не следовало приходить в кичжичхон.

— Пусть бы меня застрелили? Чхоль Сон, ты сам слышишь, что ты говоришь?

— Я говорю то, что хочу сказать, — гневно возразил он. — Я говорю, что достойнее было бы сказать «нет»!

Мы стояли на тротуаре, но улицы и дома Сеула вокруг меня вдруг стали таять, и вместо них я увидела станцию утешения, огромную железную статую Ким Ир Сена и клуб «Красотки по-американски». А прохожие превратились в японских солдат, которые меня насиловали; северокорейских солдат, которые арестовали Чжин Мо; американских солдат в кичжичхоне. Все они вцепились в меня. Мне отчаянно хотелось, чтобы Чхоль Сон — мужчина, который хотел на мне жениться, — протянул мне руку и вырвал меня из их хватки.

— Чхоль Сон! — умоляюще воскликнула я. — Пожалуйста, пойми меня! Если бы я отказалась хоть в одном из этих случаев, я бы умерла! В Донфене мне едва исполнилось четырнадцать, я была слишком юной, чтобы понимать происходящее. В Пхеньяне все сложилось… непонятно. А в кичжичхоне Су Бо голодала, я не могла позволить ей умереть. Пожалуйста, прими мое прошлое, люби меня такой, какая я есть, и я тоже буду тебя любить. Тогда мы поженимся и сыграем роскошную свадьбу.

Я вгляделась в лицо Чхоль Сона, пытаясь угадать ответ. Он вытер нос обратной стороной рукава.

— Я рассказал семье о нашей помолвке, — заговорил он срывающимся от напряжения голосом. — Так торжественно все обставил! А теперь я потерял лицо. Все сочтут меня глупцом. Как я буду смотреть им в глаза?

— А зачем кому-то рассказывать? Хватит того, что знаешь ты. Но тебе я обязательно должна была рассказать, понимаешь? Только так я могу быть уверена, что ты принимаешь меня такой, какая я есть. Только так я могу за тебя выйти.

Чхоль Сон покачал головой.

— Госпожа Мин из приемной тоже знает. Она мне говорила, что ты работала в кичжичхоне. Я ей не поверил, но она была права. Она знает!

Голова у меня пошла кругом. Чхоль Сон схватил меня и прижал к стене, впившись пальцами мне в плечи. Зрачки у него были расширены, как у капрала Каори, когда тот меня насиловал.

— Как я могу тебя любить после того, что ты сделала? — закричал он. — Ты меня обесчестила! — Он еще сильнее сжал мне плечи. Я боялась, что он меня ударит, но он вдруг резко оттолкнул меня и сделал шаг назад. — Я не могу на тебе жениться, — заявил он, глядя в сторону. — Ты не та, за кого я тебя принимал.

Лица из прошлого вихрем крутились вокруг меня. Я закрыла глаза, пытаясь избавиться от них. Но Чхоль Сон был прав. Я не та, за кого он меня принимал. Я пыталась держать прошлое в секрете, но оно всегда будет частью меня. Мне хотелось вернуться на двадцать лет назад и отказаться подчиниться предписанию ехать на обувную фабрику. Я же так и хотела сделать! В тот момент я свернула не туда, и даже десятилетия достойной жизни не могли этого исправить.

— Чхоль Сон, ну откуда мне было знать, как поступить? Откуда? — жалобно воскликнула я, все еще не открывая глаз.

— Ты должна была сказать «нет»! — повторил он. — И мне ты тоже должна была сказать «нет»! — Он бросил на меня долгий взгляд, полный обиды, и зашагал прочь.

Постепенно вихрь воспоминаний утих, вокруг снова были обычные люди и здания. Я пошла домой. Медленно бредя по многолюдным улицам Итхэвона, а потом через длинный мост над рекой, я думала о своей жизни, обо всем, что мне приходилось делать. Правильно ли я поступала?

Я остановилась на мосту и посмотрела на город. Вокруг меня мерцали огни Сеула. Под ногами река Ханган медленно несла свои воды к морю. И в этот момент я окончательно решила, что Чхоль Сон не прав. Ну да, мне нужны были его деньги, чтобы переслать письмо Су Хи. Я хотела выйти за него замуж, чтобы Су Бо могла пойти в старшую школу. И даже ради себя я тоже хотела выйти замуж. Но отрицать, что я была женщиной для утешения, значило бы предать Су Хи и всех моих корейских сестер, убитых на станции. Нет, мне надо было исполнить более высокий долг, чем поддержание репутации Кореи. С этим неплохо справлялись важные персоны вроде Чхоль Сона и тех, кто хотел скрыть зверства японцев, чтобы развивать нацию. Но Корея сможет стать великим народом, только если рассказать, как мы боролись и как сумели выжить.

Наконец я поняла, как именно я должна послужить Корее. Двухголовый дракон защитил меня, чтобы я смогла рассказать свою историю — как и говорили мне Су Хи и Чжин Мо. Они с самого начала были правы. На мне лежала большая ответственность, и я не знала, как справлюсь с ней. Но во время долгого пути домой я пообещала себе, что найду способ.

На следующий день было подписано окончательное соглашение о займе с банком «Диаси», и условия оказались даже более благоприятными, чем надеялись в «Гонсоне». Вся компания кипела от возбуждения. Скоро «Гонсон» должен был стать одним из чеболей Южной Кореи, и все — от старших руководителей до курьеров — ходили с гордо поднятой головой.

В числе причин для предоставления таких замечательных условий «Диаси» указали, что я произвела очень хорошее впечатление на руководителя японской делегации. На один день я стала для машинисток героиней.

— Скоро тебя сделают менеджером, — весело заметила Мун Ком, когда я прошла мимо их бюро, — и ты больше не будешь с нами разговаривать.

— Да, — отозвалась я, изображая напыщенную интонацию высшего руководства, — когда-нибудь я буду управлять этой компанией. И тогда уволю всех мужчин.

Женщины засмеялись моей шутке, прикрывая рты.

Весь тот день господин Хан не скрывал улыбки. Он глядел на меня, как гордый отец смотрит на сына, достигшего успеха. В полдень я пообедала на скамейке в парке Намсан возле того места, где Чхоль Сон сделал мне предложение. За весь день я ни разу его не видела, и он мне не звонил. После обеда господин Хан отпустил меня домой пораньше. Я вышла из «Гонсона» и взяла такси, вместо того чтобы ехать на автобусе. Вечером я помогла Су Бо сделать домашнее задание и легла спать пораньше.

На следующее утро, когда я прошла мимо машинописного бюро, Мун Ком и остальные не поднимали глаз от машинок. Я поздоровалась, но мне никто не ответил. Когда я подошла к своему столу, там не оказалось новых договоров на перевод.

Господин Хан выглянул из своего кабинета. Лицо у него было невеселое, и я поняла, что меня ждут неприятности. Он велел мне зайти к нему в кабинет и закрыть дверь.

Уволили меня быстро и формально. Господин Хан ничего не объяснял, но я все поняла. Чхоль Сон убедил своих друзей в руководстве, что я недостойная служащая. Мне даже не выплатили выходного пособия за десять лет службы. Пенсии мне тоже не полагалось. Под конец господин Хан протянул мне конверт.

— Вот ваша зарплата, — сказал он. — А теперь вам нужно уйти.

Я взяла конверт и посмотрела на господина Хана. Я видела, что ему тяжело увольнять меня, хоть он и пытался скрыть свои чувства. Мне стало его жаль едва ли не больше, чем себя. Я посмотрела на конверт.

— Я всегда старалась как могла, господин Хан, — сказала я. — С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, я всегда старалась поступать правильно.

Взгляд седого адвоката смягчился, и он кивнул.

— Действия, которые общество признает достойными, — то, что Конфуций называл ли, — не всегда являются самыми правильными. Нужно прежде всего хранить верность семье, предкам и стране — своему и. А в чем состоит и, каждый определяет сам. — Он грустно улыбнулся. — Спасибо за хорошую работу, Чжэ Хи. Лично мне очень жаль вас терять.

В тот момент я поняла, что господин Хан — выдающийся человек, как Чжин Мо и как полковник Кроуфорд, а может, и молодой рядовой Исида тоже. Мне грустно было думать, что я больше никогда его не увижу. Я низко поклонилась ему, взяла пальто и отправилась домой. Через вестибюль строительной компании «Гонсон» мимо госпожи Мин я шла с высоко поднятой головой.

Десять лет спустя

Четырнадцать лет спустя

Меня пугало, насколько быстро слабеет Су Бо по мере развития беременности. Эмбрион словно высасывал из нее жизнь, и я уже сомневалась, правильно ли поступила, отговорив дочь от аборта. Врачи тоже очень забеспокоились и принялись настаивать, чтобы Су Бо прервала беременность. Дочка отказалась. Она много спала и заставляла себя есть, даже когда не хотелось. В нашей квартире в доме 315 каждое утро и каждый вечер она делала дыхательные упражнения, которым ее научили медсестры. Она читала книги о том, как родить здорового ребенка. Я ею очень гордилась. Но и беспокоилась за нее тоже.

Как-то вечером мы поужинали рисом и овощами, и у Су Бо начались схватки. Пока она держалась за живот и пыталась правильно дышать, как во время упражнений, я побежала в вестибюль к платному телефону и вызвала такси. Оно приехало меньше чем через пять минут.

Чуть раньше в тот день прошел проливной дождь, и пока я помогала Су Бо сесть в такси, в черных лужах мерцали отражения огней города. Дождь принес с собой прохладу, и повсюду пахло чистотой. Я надеялась, что это хороший знак для Су Бо. Пока такси ехало в больницу по полным машин улицам, Су Бо морщилась от болезненных схваток. Я взяла ее за руку.

— Доктор тебе даст что-нибудь от боли, — сказала я.

— Да ничего, мама, — отозвалась Су Бо, — это хорошая боль.

Когда такси подъехало к дверям приемного покоя, у Су Бо отошли воды. В них было много крови. Медсестра помогла дочери сесть в кресло-каталку. Увидев, насколько слаба Су Бо, медсестра немедленно вызвала врача, потом отвела меня в сторону и спросила, давно ли у Су Бо схватки.

Тревога на лице девушки в белом халате наполнила меня страхом.

— Меньше часа, — сказала я. — Мы поехали в больницу, как только они начались.

— Ей не должно быть настолько больно, — заметила медсестра. — И столько крови тоже не должно быть.

Су Бо вкатили в родильную палату, отделанную голубой плиткой и освещенную целой панелью ламп. Медсестра переодела Су Бо в больничную рубашку и уложила в специальную кровать с упорами для ног. Ей сделали обезболивающий укол и укрыли голубой простыней. Я стояла у постели дочери и держала ее за руку.

У Су Бо начались очередные схватки, и тут появился врач. Он спросил о ее состоянии.

— Ей очень больно, — сказала медсестра, — хотя первые схватки начались меньше часа назад. Давление и пульс очень высокие.

Врач взял Су Бо за руку и стал проверять пульс.

— Что у нее со здоровьем? — спросил он.

— У нее слабое сердце, — ответила я.

Врач отпустил руку Су Бо.

— Это точно, — сказал он серьезно. Он велел медсестре позвать на помощь и попросить, чтобы доставили кардиомонитор. — Быстро! — скомандовал он.

Девушка выбежала, а врач поднял голубую простыню и заглянул между худыми ногами Су Бо.

— У младенца тазовое предлежание, — сказал он, — а мать потеряла слишком много крови, чтобы делать кесарево.

Су Бо выгнулась в схватке, все ее тело затряслось. Видя искаженное мукой лицо дочери, я возненавидела себя за то, что убедила ее рожать этого ребенка.

— Дышите! — скомандовал доктор из-под простыни. — Скажите ей, пусть дышит, — добавил он, обращаясь ко мне.

Я наклонилась над дочерью.

— Су Бо, тебе надо дышать. Делай глубокие вдохи, как в книжке.

Су Бо закрыла глаза и попыталась следовать указаниям, но дыхание у нее было судорожным и затрудненным. Она вцепилась в кровать обеими руками. На лбу у нее выступил пот.

— Сестра! — крикнул врач в сторону двери. — Давайте скорее кардиомонитор!

Я сжала руку Су Бо.

— Дыши, Су Бо! — взмолилась я. — Ну пожалуйста, дыши.

Через несколько минут схватка утихла, и Су Бо опустилась на кровать. Лицо у нее было белое, волосы взмокли от пота и спутались. Врач послушал ее сердце стетоскопом.

— Надо перевернуть ребенка, — сказал он, но у матери сердечная аритмия. Придется что-то придумать, прежде чем начнется новая схватка. Я сейчас вернусь.

Врач выбежал из палаты, что-то сердито крича персоналу в коридоре. Су Бо с трудом открыла глаза и посмотрела на меня.

— Я все правильно делаю, мама? — спросила она.

Я погладила ее мокрую от пота голову.

— Да, дочка, ты все делаешь совершенно правильно.

— Хорошо, — сказала она. — Как мне назвать ребенка?

— Назови ее Чжа Ён.

— А почему Чжа Ён, мама?

Я наклонилась поближе и вытерла пот у нее со лба.

— Потому что это королевское имя. У девочки должно быть королевское имя.

Су Бо улыбнулась и кивнула.

— Чжа Ён. Да, хорошее имя. Я назову ее Чжа Ён. — Потом она добавила: — А гребень у тебя? Лучше мне его подержать, чтобы дракон меня защитил.

И тут сердце у меня замерло от ужаса. Я так волновалась, когда мы собирались в больницу, что забыла достать гребень из тайника под подоконником. Я не могла дать его Су Бо.

Дверь в родильную палату распахнулась, влетели врач и медсестра. У Су Бо начались очередные схватки. Она закрыла глаза и сжала зубы. Спина у нее выгнулась.

— Мы опоздали, — сказал врач, склонившись между ног Су Бо. — У нас нет времени ни на какие другие варианты. Какой пульс?

Сестра, державшая Су Бо за запястье, с тревогой ответила:

— Нитевидный.

Я в ужасе смотрела, как тело дочери бьется в конвульсиях, словно ее трясет невидимый дух. Она скребла пальцами кровать, глаза у нее закатились, рот раскрылся. Су Бо не дышала, и я тоже не могла дышать. Глядя, как в голубой родильной палате корчится от боли моя дочь, я молилась духам предков, заклиная спасти ее. Я молилась Мёнсон, великой императрице Кореи. Я молилась, чтобы двухголовому дракону хватило силы защитить Су Бо, пусть даже гребень не у нее в руках.

— Сердце остановилось! — воскликнула медсестра.

Я уставилась на мою драгоценную дочку.

— Су Бо, — прошептала я.

В комнату вбежали еще один врач и две медсестры с кардиомонитором и кислородом. Врач подключил к Су Бо монитор, одна из сестер надела на нее кислородную маску. Вторая сестра взяла меня за руку.

— Вам следует выйти из палаты, мадам, — сказала она твердо. — Быстрее.

Пока сестра вела меня к двери, я последний раз оглянулась на дочку.

— Детка моя, — простонала я. — Моя Су Бо.

Я в оцепенении смотрела на дверь родильной палаты. Не знаю, сколько я просидела в коридоре. За дверью врачи и сестры занимались Су Бо. Медики вбегали в палату и выбегали оттуда. Время будто остановилось, и я очень боялась, что совершила ужасную ошибку, убедив дочку родить ребенка. Я обещала, что дракон ее защитит, но теперь не знала, так ли это. В подобные моменты мне сложно было поверить, что мы с Су Бо прямые потомки императрицы Мёнсон и что нам суждено нести дальше наследие двухголового дракона. Я, конечно, верила в существование духов предков. Я чувствовала их присутствие в себе, видела в людях и земле моей страны. Но если мы с Су Бо представляем собой часть их великого плана, почему они нам не помогают? Почему мы должны страдать и умирать за Корею?

Наконец врач вышел из палаты и медленно пошел ко мне. Его халат был залит кровью, глаза ввалились. Он поклонился мне.

— Мы сделали все, что смогли, — сказал он, — но ее сердце просто не выдержало. Мы не смогли спасти вашу дочь.

Я не в силах была пошевелиться, не в силах вздохнуть, не могла воспринимать ничего, кроме его слов. Су Бо, моя милая Су Бо. Дочка, которую я носила в себе, кормила грудью, учила ходить и читать, которую любила так, что становилось больно от этой любви. Моя дочка умерла, и это я ее убила ради проклятого гребня и ради долга перед Кореей. Мне хотелось вернуться в прошлое и не забирать у Су Хи гребень на станции утешения. Но в тот момент я его взяла, и в итоге он все у меня отнял.

— А как ребенок? — произнесла я почти машинально.

— С ней все в порядке, — ответил врач. — Здоровая красивая девочка. Хотите ее подержать?

Он отошел в сторону, и я увидела на руках у медсестры сверток в желтом одеяле. Я медленно поднялась на ноги. Медсестра подошла и дала мне малышку. Я прижала ее к груди и почувствовала сквозь одеяло, как она часто дышит. Я легонько провела рукой по гладкой теплой головке, погладила кончиком пальца высокие скулы и изящный носик. Я вложила палец в ладонь малышке, и она сжала его своими крошечными пальчиками. Я чувствовала, как силен в ней дух Кореи.

— Она настоящая императрица, — прошептала я. — Ее зовут Чжа Ён. — Я посмотрела на медсестру: — Проследите, чтобы ее записали под этим именем.

Медсестра кивнула.

Я снова посмотрела на малышку и отыскала в глубинах души последнюю каплю силы.

— А императрице нужна семья, в которой она сможет вырасти сильной, чтобы исполнить свое предназначение. — Я проглотила последний всхлип и протянула ребенка медсестре. — Я бы хотела… — Мне трудно было это произнести. — …Хотела бы отдать внучку на удочерение.

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

Тут бы мне отвернуться, отойти, но я не успеваю: мистер Кван сразу меня замечает. Он деловито подходит к нам.

— Мы вас ждали, — говорит он, дипломатично улыбаясь. — Если бы вы еще хоть чуть-чуть задержались, мы бы отпустили самолет и арестовали вас. Я попрошу авиакомпанию задержать рейс, и если гребня у вас нет, я отпущу вас в Америку. Только сначала зарегистрируйтесь, — добавляет он, указывая на билетную стойку.

Окружающие нас путешественники изумленно пялятся на то, как два агента безопасности берут наш багаж и коробку с горшком. Мы с папой направляемся к стойке и даем агенту наши паспорта и билеты. Мистер Кван подходит и что-то говорит человеку, который, судя по всему, тут главный. Тот кланяется мистеру Квану, потом бросает сердитый взгляд в нашу сторону и скрывается за стеклянной панелью, которая находится за билетной стойкой.

После того, как агент по регистрации протягивает нам посадочные талоны, мистер Кван велит нам идти за ним. Мы проходим через современный терминал, мимо магазина дьюти-фри и бутика «Луи Вюиттон». И Макдоналдс нам тоже попадается, куда же без Макдоналдса. Мы подходим к двери возле самого выхода в зал ожидания. Охранник из службы безопасности аэропорта открывает дверь ключом, висящим у него на поясе, а мистер Кван приказывает нам пройти внутрь.

Свет в комнате очень яркий, у меня болят от него глаза. Тут стоят длинный металлический стол, аэропортовский сканер для багажа и рамка металлодетектора перед самым выходом. Я стараюсь не слишком напряженно смотреть на охранника, который открывает коробку с селадоновым горшком. Другой охранник ставит наши чемоданы на стол и открывает их. Двое охранников перерывают содержимое чемоданов, залезают в карманы и в обувь, в папин бритвенный прибор, в наши туалетные принадлежности — всюду, где можно спрятать гребень. Все эти вещи по очереди пропускают через сканер для багажа, а третий охранник глядит в монитор. Брюс Уиллис прислонился спиной к двери и наблюдает за процессом.

Пока охранники копаются в наших вещах, мистер Кван говорит, что они должны нас обыскать и проверить металлоискателем. Рядом с ним стоит охранник с ручным детектором. Мистер Кван объясняет, что цель «досмотра», как он его называет, — убедиться, что мы не вывозим гребень из страны.

— Уверяю вас, — добавляет он, — если гребень у вас, мы его найдем.

— Это против всяких правил, — протестует папа.

— Разумеется, если гребень у одного из вас, — продолжает мистер Кван, — можете сразу отдать его мне и избежать проблем.

Папа бросает взгляд на меня. Я молчу. Через несколько секунд мистер Кван велит папе разуться и поднять руки. Охранник проводит ручным детектором вдоль папиного тела и ног. Потом мистер Кван велит папе пройти через рамку. Папа проходит, огонек на верхушке рамки загорается зеленым. Мистер Кван указывает на дверь.

— Подождите вашу дочь в зале ожидания.

У папы встревоженный вид.

— Да ничего, — говорю я, — через минуту все закончится.

Папа хмурится, но выходит.

Мистер Кван велит мне разуться. Я даю туфли охраннику, и тот пропускает их через сканер. Охранник с ручным детектором проводит прибором вдоль моего тела, точно так же, как до этого они делали с папой, а еще раньше — в квартире миссис Хон. Но теперь я до странности спокойна, будто все это происходит с кем-то другим. Я не стесняюсь и ничего не боюсь. Меня словно ведет неведомая мне сила.

Я смотрю на мистера Квана.

— Так это правда? — спрашиваю я. — Двухголовый дракон — важный для Кореи символ, да?

— Это просто ценный художественный объект, — отвечает он, пока охранник водит детектором вдоль моих ног.

— Нет, не просто, — говорю я, к собственному удивлению. — Пятипалый дракон с двумя головами — это знак императрицы Мёнсон.

Охранник заканчивает обыск и отдает мне туфли.

— Это вам бабушка сообщила? — спрашивает мистер Кван.

— Да, — отвечаю я, натягивая туфли. — Она сказала, что гребень хранился в нашей семье много поколений. И сказала, что я потомок императрицы Мёнсон.

Мистер Кван качает головой.

— Я читал документы о вашем удочерении, мисс Карлсон. Вам дали имя императрицы, но это не значит, что у вас есть родственные связи с королевской династией. Многие корейцы утверждают, будто они потомки императорского дома.

— Ну да, — говорю я, — но у нее был гребень с пятипалым драконом, который вам так нужен.

Мистер Кван еле заметно кивает.

— Верно.

Я стою перед рамкой, все еще не отводя глаз от мистера Квана. Он выпрямляется.

— Вижу, вы купили селадоновый горшок, — замечает он.

Я невольно улыбаюсь.

— Специально ездила в «Косни». Я слышала, качество там гораздо выше, чем у уличных торговцев.

Впервые с момента нашей встречи он искренне улыбается мне в ответ, а потом говорит:

— Берегите себя, Чжа Ён.

Я спокойно прохожу через рамку, и загорается зеленый огонек.

Мы с папой бежим к выходу на посадку, таща чемоданы и мой горшок. У трапа нас ждет грузчик. Он берет у нас вещи, и мы поднимаемся в салон. Пока мы ищем свои места, остальные пассажиры смотрят на нас с раздражением: из-за нас вылет задержали.

Когда мы наконец усаживаемся, папа шепчет:

— Что случилось? Где ты была весь день? И что случилось с… со свертком?

— Он в безопасности, — отвечаю я. — Я тебе дома все расскажу.

Папа бросает на меня типичный обеспокоенный родительский взгляд, но ничего не говорит.

У нас места рядом, возле крыла. Папа у прохода, а я у иллюминатора. Самолет отъезжает от аэропорта и с рокотом мчится по взлетно-посадочной полосе. Скоро мы уже летим над Корейским полуостровом по направлению к Японскому морю. Экран, укрепленный на перегородке, желтым пунктиром отмечает наш маршрут на карте северной части Тихого океана. Я рада, что мы летим домой.

Через час после вылета мы двигаемся над японским островом Хоккайдо. На экране написано, что мы находимся на высоте 11,5 километра и направляемся к Алеутским островам. Двигатели тихо гудят, в салоне над креслами горит лишь несколько ламп. Папа спит. Сейчас он наконец выглядит умиротворенным.

Я ужасно устала. У меня пока нет сил осознать все, что случилось за эту поездку. Я знаю, что после возвращения у меня будет много времени все обдумать, так что пока даже и не пытаюсь. Я смотрю в иллюминатор на миллионы звезд.

Глаза у меня слипаются. Я выключаю свет, натягиваю одеяло повыше и сворачиваюсь в кресле. Вскоре я засыпаю. Мы летим домой, а сны мои полны людей и мест из рассказов моей корейской бабушки.

Когда я была маленькая, у нашей семьи не было ни большого дома, ни дорогих машин, ни летнего дома на озерах к северу. Мы не тратили деньги на лодки, снегоходы или квадроциклы, как многие наши друзья. Мы не покупали самой модной одежды. Но меня это не волновало. Зато мы путешествовали.

Папа всегда говорил: чтобы понять мир, его надо понюхать. Так что к окончанию средней школы я «понюхала» Европу и Канаду по три раза, Мексику и Карибские острова дважды, а еще Центральную Америку, Кению, Австралию и Новую Зеландию. Я была в сорока одном штате (аэропорты не считаются), а в паспортной книжке Национальных парков США у меня набралось двадцать девять штампов.

А теперь я «понюхала» Корею — страну, где родилась.

Я возвращаюсь домой и будто попадаю в альтернативную вселенную. Всё здесь кажется больше и ярче. Машины сильнее блестят, дома выше, небо голубее, а летний воздух прямо-таки переполнен жизнью. Но в то же время теперь я знаю, что способна справиться с чем угодно; примерно такое ощущение бывает, когда участвуешь в спортивном матче и впадаешь в некий транс. Я не знаю даже, как это объяснить. Наверное, все дело в том, что у моей жизни появился новый контекст: удивительная история моей биологической бабушки и новые сведения о людях, с которыми у меня общая ДНК. Впервые с маминой смерти мне интересно, что будет дальше.

На следующий день после нашего возвращения я рассказываю папе, что пожилая женщина, которая дала мне гребень, — моя биологическая бабушка. Я пересказываю ее невероятную историю и говорю, что обещала помочь ей встретиться с сестрой. Я решаю не упоминать, что я потомок императрицы Мёнсон и должна послужить Корее. Я чувствую себя виноватой, что скрываю от папы такие вещи, но если честно, я же не знаю, правда это или нет.

Папа внимательно слушает и задает вопросы. Я отвечаю как могу. Потом он спрашивает про гребень. Я отвечаю, что это просто семейная реликвия и миссис Хон отдала ее мне, чтобы напомнить о моем корейском наследии.

— А зачем он так понадобился этим чиновникам? — спрашивает он.

— Пап, это просто семейная реликвия, — повторяю я.

Он скептически приподнимает бровь, но вопросов больше не задает.

Вечером я обдумываю возвращение в колледж — надо же закончить последний курс. Когда я уходила, в чикагском Северо-Западном сказали, что примут меня, если я решу вернуться. Папа говорит, что мне стоит вернуться именно туда, но я решаю лучше остаться дома и поступить в Университет Миннесоты. Я захожу на его сайт, чтобы посмотреть, куда я смогу попасть. Я все еще не определилась со специальностью, а до окончания срока регистрации осталось всего несколько дней. Я достаю свой список плюсов и минусов медицинского и юридического факультетов. Медицинский факультет и ординатура — это дорого, и понадобится пахать десять лет. Но в итоге у меня будет престижная работа с хорошим доходом. Юрфак в сравнении с медициной гораздо легче — всего три года магистратуры и несколько лет младшим юристом. Но зато карьера в юриспруденции — штука гораздо менее надежная, чем в медицине.

А можно и вовсе заняться чем-то совсем другим. Я не знаю.

С экрана компьютера на меня смотрят доступные варианты. Я ищу ответ в сердце, как советовала мне миссис Хон, но сердце молчит. Я закрываю сайт университета. Несколько дней на размышления у меня еще есть.

Папа возвращается к своему тоскливому распорядку, и меня это очень огорчает. Каждый день он рано утром уходит на работу, а вечером возвращается и сидит в темной гостиной, задвинув шторы. Потом он надевает фартук для барбекю и готовит ужин. Меню каждую неделю одно и то же. По понедельникам мамин гуляш, по вторникам мамина запеченная тилапия, по средам ее цыпленок в пармезане… и так далее. Каждую неделю те же блюда по маминым рецептам. Когда я предлагаю приготовить что-то другое, папа говорит:

— Нет, я все сделаю.

В один прекрасный день я ищу в Интернете корейское посольство и вижу, что в Миннеаполисе есть консульство. Оно на Парк-авеню, там, где особняки девятнадцатого века переделаны в модные офисы для юристов и психологов. Я сажусь в мамину «короллу» и еду туда. Консульство находится на третьем этаже трехэтажного каменного особняка. Я поднимаюсь на два пролета по лестнице и захожу в приемную. В углу на подставке стоит флаг Южной Кореи. За стеклянным столом сидит кореянка в стильных очках в красной оправе. Она встречает меня любезной улыбкой.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает она.

— Я хочу организовать встречу с человеком из Северной Кореи, — говорю я.

— Понятно, — отвечает она. — Вам надо обратиться к мистеру Хану.

Она показывает мне на кушетку, где можно посидеть, и предлагает кофе, но я отказываюсь. Потом она уходит куда-то в глубь консульства, а я сажусь и жду. На стенах туристические плакаты, приглашающие в Южную Корею. Это и правда красивая страна. Цепи холмов, суровые гранитные скалы, два морских побережья и столица — полный жизни Сеул, где я родилась.

Наконец в вестибюль выходит мужчина в темно-синем костюме, белой рубашке и красном галстуке. На лацкане у него значок с флагом Республики Корея.

— Моя фамилия Хан, — представляется он. — Я так понимаю, вы хотите связаться с кем-то на Севере? — Он говорит по-английски с очень слабым акцентом. У него умное лицо, он стройный и подтянутый, на вид ему лет тридцать с чем-то.

— Да, — отвечаю я. — Это длинная история.

— Буду рад ее выслушать, — говорит мистер Хан. Он приглашает меня следовать за ним, и мы идем по коридору в большой кабинет, где когда-то, наверное, была спальня хозяев особняка. Полы из плотной древесины устланы коврами, стены обшиты панелями из дерева, слуховое окно выходит на улицу. Я сажусь на кушетку сбоку от письменного стола, мистер Хан — на стул рядом.

Он складывает руки на коленях и спрашивает, как меня зовут. Я отвечаю и добавляю, что меня удочерили в младенчестве. Он просит объяснить мою просьбу поподробнее. Я рассказываю ему про поездку в Корею и встречу с корейской бабушкой, а потом кратко пересказываю ее историю. Про гребень с двухголовым драконом и про то, что императрица Мёнсон — моя прапрапрапрабабушка, я не упоминаю. Я объясняю, что обещала помочь миссис Хон встретиться с сестрой.

Когда я заканчиваю рассказ, мистер Хан кивает.

— Очень интересно. А откуда вы знаете, что бабушка говорила правду?

Пару секунд я обдумываю ответ.

— Да ниоткуда, наверное, — признаю я.

Он улыбается.

— Ладно, посмотрим, что тут можно сделать.

Я придвигаюсь поближе.

— То есть вы сможете устроить встречу?

Мистер Хан пожимает плечами.

— Иногда удается это сделать. Но сейчас, боюсь, не такой момент.

— Почему?

Он подается вперед.

— Вы, конечно, знаете, что Северная и Южная Корея официально находятся в состоянии войны. После окончания боевых действий в 1953 году официальный мирный договор не подписывали. Стороны согласились только на перемирие, и прямо сейчас обстановка очень напряженная, особенно с учетом того, что Север проводит испытания ядерного оружия.

— Ну да, я знаю. Но я читала, что иногда семьям удается встретиться.

Он кивает.

— Все зависит от конкретной ситуации в отношениях между государствами. Иногда подобные встречи прекращаются на много лет. А когда их все-таки устраивают, это приходится делать через… неофициальные каналы.

— Как это — через неофициальные каналы?

— С помощью, так сказать, взяток, мисс Карлсон, — говорит он с лукавым и одновременно дипломатичным видом. — С обеих сторон. Получается очень дорого.

— Ладно, а «очень дорого» — это сколько? — спрашиваю я.

Он называет сумму, превышающую стоимость года обучения в университете Миннесоты.

— Не уверена, что мне это по средствам, — говорю я.

— Неважно, — отвечает мистер Хан. — Как я уже сказал, в настоящий момент обе страны не допускают никаких контактов.

— А когда допустят, как вы считаете?

— Боюсь, предсказать невозможно.

Я киваю и уточняю:

— Но вы мне сообщите, если вдруг ситуация изменится? Я же обещала бабушке.

— С радостью. Оставьте ваши данные Чжа Сук в приемной. Тем временем мы попробуем найти информацию о сестре вашей бабушки. Вполне может быть, что ее уже нет в живых. Но если она жива, то в благоприятном случае мы постараемся организовать встречу. Конечно, если вы сможете заплатить.

Мистер Хан встает и протягивает мне руку. Мы обмениваемся рукопожатиями.

— Рад знакомству, — говорит он.

Я кланяюсь и прошу у него визитку. Когда он мне ее протягивает, я не забываю взять ее как положено, двумя руками, и почтительно изучить. Я благодарю его и говорю, что буду ждать новостей.

Дома я с облегчением обнаруживаю, что служба «Федерал экспресс» доставила маленький селадоновый горшок, который я отправила себе почтой из «Косни». Я открываю коробку и лезу внутрь, под упаковочную бумагу: когда продавщица отвернулась, я сунула туда гребень с двухголовым драконом. Он на месте. Я так и думала.

Я отношу гребень в наш банк и арендую индивидуальную ячейку. Пожилая сотрудница дает мне ключ от ячейки и ведет в депозитарий. Я закрываю дверь и достаю из сумки гребень. Перед тем как убрать его в ячейку, я разворачиваю коричневую ткань и еще раз его изучаю.

Здесь, в тишине депозитария, у меня наконец есть шанс как следует разглядеть гребень. Я изумляюсь тому, как мастер из настолько крошечных кусочков слоновой кости сложил двухголового дракона, который выглядит как живой. Я рассматриваю золотую кромку, идеально прилегающую к изгибу темно-зеленого черепахового панциря. И правда изумительная вещь, достойная императорской династии.

Держа гребень в руке, я думаю обо всем, что он пережил вместе с моей биологической бабушкой, и о том, как она всю жизнь его хранила и защищала. Все тонкие изящные зубцы на месте. На гребне ни царапины. Может, он и правда волшебный?

И вот он попал ко мне. Теперь я за него отвечаю. Я заворачиваю гребень и кладу в ячейку. Интересно, думаю я с некоторым беспокойством, что же он будет значить для меня?

В один декабрьский четверг — сегодня у папы по расписанию тушеное мясо — я возвращаюсь с занятий. Дует ледяной ветер. Снега этой зимой еще не было, но земля промерзла, а ветер дует с севера. Низко нависшие тучи намекают, что снег все-таки пойдет. Журналисты вне себя от возбуждения и не устают напоминать, что лучше остаться дома и избежать грозящего нам в этом году варианта «бури столетия». Ага, конечно. Я уже несколько недель как достала зимнюю куртку из кладовки в подвале и теперь просто плотнее в нее кутаюсь. До парковки три квартала, но идти приходится навстречу ветру.

До экзаменов осталась неделя. Прошедший семестр оказался самым потрясающим за всю мою учебу. Я решила прослушать курс по мировой истории и еще два по политологии. И по всем у меня отличные оценки; в списке выпускников я буду среди лучших. А еще я учу корейский. Он так легко мне дается, что преподаватель рекомендует в следующем семестре пройти два продвинутых курса. Я решила, что так и сделаю.

В прошлом месяце я сдала вступительный экзамен в школу права. Нервничала я довольно сильно, все-таки многие мои конкуренты уже долго готовились к тесту. А в итоге по оценкам я оказалась в первой десятке. Просто не верится. Нет, я всегда хорошо сдавала экзамены, но первая десятка — это круто. Мне уже начали писать лучшие школы права в стране, предлагая подать документы именно к ним. Я, конечно, составляю список плюсов и минусов каждой из школ. Но стараюсь и прислушиваться к сердцу.

Не успеваю я дойти до машины, как у меня звонит телефон. Это мистер Хан из корейского консульства. Он говорит, что у него есть новости и он хочет со мной встретиться. До сих пор я сама ему звонила каждые несколько недель, проверяла обстановку. Он каждый раз отвечал одинаково: «Мы пока ничего не знаем, сохраняйте терпение, такие дела быстро не делаются».

Он впервые звонит мне сам, так что я выражаю готовность приехать к нему прямо сейчас. Я сажусь в машину и еду к особняку на Парк-авеню. Захожу внутрь, и Чжа Сук ведет меня в кабинет мистера Хана. Приходится чуть-чуть подождать, но наконец он входит с папкой в руке. У него на лацкане по-прежнему значок с корейским флагом. Мистер Хан извиняется, что долго мне не звонил. По его словам, в последние несколько месяцев не было никакой возможности связаться с доверенными лицами на Севере: Пхеньян испытывал ядерное оружие, и обе страны пресекали любые контакты.

Однако теперь отношения между Югом и Севером улучшились, и выяснилось, что Хон Су Хи жива и поселилась в Пхеньяне.

— Должен признаться, — говорит он, качая головой, — когда вы рассказали мне историю своей бабушки, она вызвала у меня сомнения. Я решил, что вас, возможно, втянули в какую-то аферу. Так что я навел справки о вашей бабушке. Рад сообщить, что все ее слова — чистая правда.

Я смотрю в окно. Начинается снегопад. Ну вот, история моей биологической бабушки оказалась правдой. Наверное, в глубине души я это и так знала.

— В таком случае, — говорю я, — я хочу как можно скорее организовать встречу между миссис Хон и ее сестрой.

— Разумеется. Но хлопоты все равно займут много месяцев. И остается вопрос денег.

— Думаю, я смогу их достать.

Мистер Хан хмурится.

— К сожалению, стоимость изменилась. Понимаете, теперь все намного дороже.

— Правда? — Настроение у меня портится. — Насколько?

— Видите ли, накопилось много людей, которые ждали возможности организовать встречу. Желающих на несколько лет хватит. И в результате стоимость удвоилась.

— Вы серьезно? — изумленно восклицаю я, потом быстро произвожу в уме подсчеты. — Это мне не по средствам.

— Можете подождать, пока накопившаяся очередь пройдет. Но кто знает, сколько еще времени будет действовать окно возможностей. И еще кое-что, — добавляет мистер Хан. — Вам придется лично поехать в Корею, чтобы сопровождать бабушку. Процесс очень сложный, и пожилая женщина в одиночку может и не справиться.

— Да, я понимаю. То есть предстоят дополнительные расходы. Ладно, я с вами свяжусь.

Он вежливо улыбается и протягивает мне руку. Я с почтением беру ее обеими ладонями и наклоняю голову — теперь я знаю, что так положено поступать воспитанным корейцам.

Я еду домой. Улицы покрыты тающим снегом. В час пик будет просто кошмар. Он только-только начинается, и я спешу добраться домой, чтобы не застрять в пробках. По дороге я думаю о миссис Хон и ее сестре, о том, что они больше шестидесяти лет друг друга не видели. Потом я думаю о школе права, о том, во сколько обойдутся учеба, книги и проживание. Единственный для меня способ собрать сумму, названную мистером Ханом, — это на пару лет отложить учебу и найти работу. А потом… кто знает, может, другого шанса попасть в школу права у меня и не будет.

Заходя в дом, я жду, что стол уже будет накрыт, а с кухни будет пахнуть тушеным мясом. Но стол пустой, и никаких запахов нет.

Я кричу папе, что я пришла. Он откликается откуда-то со второго этажа. Я бросаю рюкзак на кухонный стол и иду его искать. Он у себя в спальне, перед зеркалом, надевает чистую рубашку.

— У нас же сегодня вроде тушеное мясо, — говорю я, — а в духовке пусто. Что случилось?

— Я подумал, может, нам сходить куда-нибудь поесть, — отвечает он, заправляя рубашку в брюки.

Я чуть в обморок не падаю от удивления.

— Правда? В четверг вечером, посреди недели?

Он поворачивается ко мне от зеркала.

— Мне немного неудобно говорить такое про тушеное мясо по рецепту твоей матери, но как-то уже надоело есть его каждую неделю. Я подумал, может, в «Хо Бан» сходим? Мы там давно не были. Что скажешь?

Придя в себя, я соглашаюсь, что корейский ресторанчик — отличный способ сменить обстановку. Сказав папе, что мне надо привести себя в порядок, я иду к себе в комнату. Переодеваясь и причесываясь, я пытаюсь понять, что творится с папой. Он стал реже сидеть в темной гостиной. За прошлый месяц он дважды задержался на работе, и мне пришлось готовить ужин самой. А на прошлой неделе я с изумлением заметила, что он перестал носить обручальное кольцо.

Час пик уже заканчивается, когда мы наконец едем в корейский ресторан, который расположен в пригородных торговых рядах, — единственное приличное тут заведение. В ресторане полно народу, в основном корейцев. Нас сажают за столик возле кухни. С тех пор, как мы тут были в последний раз, хозяева явно попытались украсить зал. У входа новая стойка для встречи посетителей, а на одной стене изображен корейский пейзаж.

Впрочем, не сказать чтобы это сильно помогло. Освещение плохое, столы и стулья дешевые и расставлены слишком тесно. Но это неважно. Люди ходят сюда за едой — настоящей корейской едой, такой, какую нам подавали в Корее. Жаркое в горшочках, донбури, корейская лапша, кацу, пибимпап, пулькоги, морской черт. На каждом столике десяток закусок панчхан. И, конечно, кимчхи. Пахнет все это изумительно, точно так, как я помню по Корее. Даже удивительно, почему я так давно тут не была.

Мы выбираем блюда, а когда приходит официант, папа заказывает больше требуемого — говорит, что завтра поужинаем остатками из ресторана, а не спагетти, как обычно по пятницам. Приносят панчхан, и мы принимаемся за еду. Кимчхи острая и просто отличная.

— Все это напоминает мне нашу поездку, — говорит папа, неловко орудуя палочками.

— Это точно, — соглашаюсь я и беру еще кимчхи.

Мы говорим о всяких пустяках, потом приносят основные блюда, и мы принимаемся за них. Папа ест так, будто неделю голодал. Он доедает свои блюда, а потом еще потихоньку таскает с моей тарелки. Я осознаю, что за последние несколько месяцев он набрал немного веса, скулы уже не выпирают, цвет кожи более здоровый. И улыбается он чаще.

— После занятий я ездила в консульство поговорить с мистером Ханом, — говорю я. — Они там выяснили, что сестра миссис Хон живет в Пхеньяне. Судя по всему, напряжение между Севером и Югом ослабло, и теперь можно устроить встречу.

— Хм-м, понятно, — откликается папа. — Ты ведь дала обещание.

— Не знаю, смогу ли я его исполнить. Стоимость организации сильно выросла, просто до ужаса. Придется отказаться от школы права и найти работу.

Папа качает головой.

— Нет, от учебы отказываться нельзя.

— Не представляю, как иначе я смогу заплатить, — вздыхаю я.

К концу ужина папа замолкает. В нас уже не лезет ни кусочка, официант пакует остатки в контейнеры, и мы едем домой. Мы пересекаем реку Миннесота, двигаясь в северном направлении. Снег валит вовсю. Может, новости и не врали: похоже на серьезный буран. Машин на дороге мало, и папа едет медленно. Мы не разговариваем — после еды как-то не хочется.

Но на полпути домой папа вдруг подает голос:

— Анна, я хочу с тобой кое-что обсудить.

— Что? — спрашиваю я.

— Знаешь, давай-ка проедемся вокруг озер. Мы с твоей матерью любили кататься там по первому снегу. Большинство водителей не решаются ездить по берегу, когда идет снег, но, по-моему, там очень красиво.

Мы сворачиваем со скоростной магистрали на туристическую, которая связывает озера Миннеаполиса. Под снегом все вокруг кажется чистым и мирным. Я спрашиваю папу, о чем он хочет поговорить. Он отвечает, что искал информацию о моем гребне и двухголовом драконе.

— Я подумал, что стоит попробовать разобраться, — говорит он извиняющимся тоном.

— И что ты выяснил? — спрашиваю я.

— Про двухголового дракона с пятью пальцами на лапах. Я выяснил, что он значит. Дракон защищает Корею и тех, кто им владеет, чтобы они могли служить стране. — Потом он добавляет: — А пять пальцев на лапах означают…

— Да, я знаю, — киваю я. — Они означают, что гребень принадлежал императрице Мёнсон. Что я ее прямой потомок.

— Только если миссис Хон говорила правду, — отзывается он.

— Так и есть, папа. В консульстве проверили, и ее рассказ подтверждается фактами.

На это папа ничего не отвечает. Мы сворачиваем на бульвар вокруг озера Харриет, и папа не отрывает взгляда от дороги. Особняки вокруг озера уже украшены праздничной иллюминацией, и ее отсветы поблескивают на свежем снегу. Благодаря остроконечным верхушкам крытой сцены возле озера пейзаж напоминает зимнюю сказку, словно Рождество уже наступило, и я понимаю, почему мама с папой любили кататься здесь во время снегопада.

— Понимаешь, милая, — говорит наконец папа, — все это меня очень пугает. Но я в последнее время много думал. Думал про твою мать, про то, как она умерла. Этот жуткий рак пожирал ее… но она не позволила ему поглотить ее существование. Она просто сделала его частью своей жизни. И тут я осознал, что иногда можно умереть и прямо при жизни: забиться в дом, в гостиную, опустить шторы. — Он виновато смотрит на меня и продолжает: — И про тебя я тоже думал. Мы с твоей матерью с первых дней знали, что ты особенная. Ты, конечно, была очень умненькая, но дело еще и в том, как ты себя держала: не знаю, как описать, но как-то по-особенному. А теперь у тебя появился этот гребень с драконом. Не знаю, как ты должна послужить Корее, но думаю, что тебе нужно это узнать. А я постараюсь тебе помочь. Позволь мне заплатить мистеру Хану.

Я начинаю протестовать, но папа жестом заставляет меня замолчать.

— Я не только ради тебя это делаю, — говорит он. — Мне будет непросто. Но тогда я, может быть, выберусь из темной гостиной.

— Спасибо, — говорю я, и папа улыбается.

— Но у меня одно условие, — добавляет он. — Обещай, что будешь вести себя осторожно.

— Обещаю, — говорю я.

— Я люблю тебя, милая.

— Я тоже люблю тебя, папа.

Мы объезжаем озеро по кругу, и папа сворачивает с бульвара, направляясь домой. Впервые за несколько лет я спокойна. Я чувствую, что две мои составные части, корейская и американская, наконец-то объединились. Не только папа, но и я сама не знаю, как должна послужить Корее, но теперь мне не страшно. Как сказала миссис Хон, отважное семечко проросло и пробилось, и когда-нибудь из него появится цветок. Жду не дождусь, когда это случится.

После того, как папа берет вторую закладную на наш дом, я звоню мистеру Хану и говорю, что у меня есть деньги на оплату встречи. Он перезванивает мне еще через два месяца и сообщает, что встречу между сестрами готовы устроить в любой момент. Мне достаточно сказать, когда я смогу поехать в Корею.

Я организую поездку на июль, после выпускных экзаменов и окончания колледжа. Я зову папу поехать со мной, но он отказывается. Говорит, что с удовольствием познакомился бы с моей биологической бабушкой, но это моя миссия, и мне лучше поехать одной. Так что я покупаю билет на самолет и, как обычно, составляю подробный маршрут пребывания в Корее. В список входит в том числе целый день во дворце Кёнбок.

За два месяца до начала учебы на первом курсе юрфака Колумбийского университета я посылаю письмо миссис Хон: предупреждаю ее, что буду в Сеуле и хочу с ней встретиться. Причин своего приезда я не сообщаю. Еще через неделю я сажусь на «Боинг-747» рейсом до Сеула, чтобы исполнить обещание, которое дала бабушке.

Лайнер садится в аэропорту Инчхон, я миную таможню и беру такси на выходе из зала получения багажа. Я даю водителю адрес, по которому должна увидеться с посредником и получить информацию о встрече. Пока мы едем по Сеулу, я высматриваю детали, которые запомнила с прошлого раза. Странно, но это место уже кажется мне вторым домом. Сеульская башня на вершине горы Намсан все так же высится над городом. Жилые дома вокруг все так же стоят стройными шеренгами, словно солдаты на параде. Сеул кипит жизнью.

Я очень рада вернуться. Теперь я больше знаю об этой стране, о ее истории, культуре и жителях, и хочу увидеть ее по-новому. Теперь я буду не туристкой, а человеком, способным разделить горе национальной истории и надежду на будущее. Я начинаю понимать, кто эти люди и кто я.

Я много думала о гребне и той ответственности, которую он с собой несет. Я решила, что у меня двойная ответственность перед Кореей: как у потомка императрицы Мёнсон и как у американки. Ну да, Америка помогла Корее. Но при этом мы иногда вели себя ужасно эгоистично. Мы как будто все еще застряли в пятидесятых, мыслим как во времена холодной войны. Меня бесит, что Северную Корею объявляют абсолютным злом, будто у нас есть право навязывать другим свои ценности. Потрясающая самонадеянность. Но при этом я не хочу, чтобы северокорейцы делали ядерные бомбы. Им обязательно нужно научиться жить в мире со всеми. Ну да, это сложно. Но все равно Америка, по-моему, может сделать больше, чтобы поддержать диалог между Севером и Югом. И объединение.

Как кореянка я готова сделать все возможное для страны, где родилась. Как американка я, конечно, хочу помочь моей стране оставаться великой. В общем, я мечтаю, чтобы обе мои родины — и та, что дала мне жизнь, и та, что подарила семью, — могли мною гордиться. Потому что я-то горда быть дочерью обеих стран.

Такси едет по шумным улицам Итхэвона, а я лезу в рюкзак и нащупываю конверты, которые там лежат с моего отъезда из дома. В одном двадцать тысяч долларов наличными, в другом десять.

Мне не терпится попасть на встречу. Несмотря на четырнадцатичасовой перелет, я не устала. Я хочу повидаться с миссис Хон и сказать ей, что приехала исполнить свое обещание. Но не могу не признать, что ужасно нервничаю: уж слишком таинственно обставлена встреча с посредником.

Такси подъезжает к застекленному зданию. В нескольких кварталах от него я вижу открытое пространство, выходящее к реке Ханган. Я расплачиваюсь с водителем и вкатываю чемодан в вестибюль. Сообщаю девушке за стойкой приемной имя человека, с которым должна встретиться. Она просит меня подождать. Я сажусь на один из стульев дизайна Ле Корбюзье и принимаюсь рассматривать людей с портфелями, деловито спешащих взад-вперед мимо меня. Вот оно, «чудо на реке Ханган» в полной красе: всего за сорок лет Корея из нищей страны стала одним из самых современных государств в мире. Я любуюсь этими трудолюбивыми и умными людьми и горжусь тем, что я одна из них.

Вскоре ко мне выходит невысокий мужчина в темном костюме и с такими же темными глазами.

— Моя фамилия Чхве, — говорит он с легким поклоном, но руку мне не протягивает.

Я почтительно кланяюсь и представляюсь по-корейски.

Мистер Чхве отвечает мне тоже по-корейски:

— Давайте пройдемся.

Я-то думала, что мы будем говорить у него в кабинете. Но тут я вспоминаю слова мистера Хана, что встречи между людьми с Севера и Юга проводятся неофициально. Так что я оставляю чемодан девушке за стойкой и выхожу вслед за господином Чхве на улицу. Он идет сложив руки за спиной, будто вышел прогуляться в обеденный перерыв. Я было заговариваю, но он жестом прерывает меня.

— Отойдем немного, прежде чем обсуждать дела, — говорит он.

Мы идем к реке Ханган. По небу плывут белые тучи. На улице тепло, влажность воздуха невысокая. Мы доходим до небольшого парка и садимся на скамейку с видом на реку. Мистер Чхве складывает руки на коленях и с любопытством косится в мою сторону.

— Вы очень щедры к миссис Хон, — замечает он.

— Она моя бабушка. Я дала ей обещание.

— Да, миссис Хон нам известна. Она была ианфу у японцев и сочувствовала коммунистам, даже сотрудничала с ними. А после Корейской войны работала в кичжичхоне. У нас на нее толстое досье. У миссис Хон, как бы это сказать… сомнительное прошлое.

Что-что? Сомнительное прошлое? Я разворачиваюсь к мистеру Чхве и уже собираюсь было рассказать ему, сколько моя корейская бабушка сделала для своей страны, но в последний момент прикусываю язык. Возможно, он и так это знает. Но, как типичный кореец, ставит честь страны выше прав личности.

Я смотрю на реку и киваю.

— Да, мистер Чхве, я знаю все про миссис Хон. У нее была тяжелая жизнь.

— Так почему вы ей помогаете, мисс Карлсон? Почему тратите на это столько денег?

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Потому что она моя бабушка, — говорю я снова по-корейски. — У меня есть долг перед ней.

Он отвечает мне легкой улыбкой.

— Вы хорошо говорите по-корейски. Корейские дети, усыновленные американскими семьями, редко учат язык. Так у вас есть деньги?

Я опускаю руку в карман и достаю конверт с двадцатью тысячами долларов. Он быстро проводит пальцем по краю пачки, убеждаясь в том, что вся сумма на месте.

— Встреча назначена на завтра, — говорит он, убирая конверт в карман пиджака. — Вам понадобится еще десять тысяч долларов для северных корейцев.

— У меня все приготовлено, — отвечаю я. — Что дальше?

Он дает мне листок с адресом автобусной станции в сеульском районе Синчхон и говорит, что нужно отвезти туда миссис Хон утром к половине девятого. Там нам надо будет найти автобус до Мунсана. Автобус частный, так что билет не понадобится. Там мы встретим человека по фамилии Рю, который заберет плату для северных корейцев. Автобус отвезет нас на американскую военную базу возле демилитаризованной зоны. Там нас проинспектируют и отвезут в Пханмунджом, где и пройдет встреча.

— Мисс Карлсон, обязательно выполняйте все указания, — говорит мистер Чхве очень серьезным тоном. — В Пханмунджом не шутят.

— Понимаю, — говорю я.

Мистер Чхве встает со скамьи и идет обратно к зданию, из которого мы вышли, будто меня здесь нет. Я молча шагаю за ним. Мы заходим внутрь, и он отправляется к себе в кабинет, не прощаясь со мной. Я забираю чемодан, выхожу на улицу и ловлю такси, где даю водителю адрес квартиры миссис Хон.

День уже клонится к вечеру, когда мы подъезжаем к восьмиэтажному жилому дому. Он выглядит ровно так же, как и год назад, словно ветшать ему уже больше некуда. Я беру рюкзак и чемодан и вылезаю из такси. Идя к дому, я сама удивляюсь тому, насколько нервничаю.

Я нажимаю номер 627 на домофоне и жду. Ответа нет. Я нажимаю на кнопку еще раз. Наконец из микрофона доносится голос, что-то говорящий по-корейски. Я не могу понять, миссис Хон это или нет.

— Это Анна Карлсон. Я ищу миссис Хон.

Пауза. Потом я слышу:

— Чжа Ён. Как мило, что ты приехала. Заходи. — Я невольно улыбаюсь, снова слыша идеальный английский своей биологической бабушки. Гудок домофона, и я вхожу. Я еду на лифте на шестой этаж и подхожу к квартире миссис Хон. Я стучу, и дверь открывается.

Я всего год ее не видела, но она постарела на несколько лет. Волосы совсем седые, морщины гораздо глубже. Голова у нее слегка трясется; похоже на раннюю стадию болезни Паркинсона. И стоит она уже не так прямо, как раньше, но глаза все еще ярко блестят.

— Аньохасейо. — Я здороваюсь, кланяясь по всем правилам.

— Аньохасейо, Чжа Ён.

— Рада вас видеть, — говорю я по-корейски.

— У тебя очень хороший корейский, — отвечает она на том же языке. — Почти без акцента.

— Мне говорили, что у меня талант к языкам, — отзываюсь я.

Моя корейская бабушка улыбается и приглашает меня войти. Я разуваюсь и иду за ней к низкому столику перед окном. В чаше на подоконнике плавает свежий цветок мугунхва. Рамка с фотографиями родных миссис Хон и моей биологической матери все так же стоит на столе. И конечно, здесь все так же пахнет кимчхи. Мне не верится, что я опять в квартире миссис Хон. Все кажется таким нереальным.

Я сажусь за стол и ставлю рюкзак на пол. Миссис Хон наклоняется ко мне.

— Чжа Ён, гребень у тебя?

— Да, мэм, — отвечаю я. — Он дома, в безопасности.

— И как ощущения?

Я вздыхаю.

— Это большая ответственность.

Миссис Хон выпрямляется.

— Да, — говорит она, — я знаю.

Помолчав немного, я говорю:

— Я вам кое-что привезла. — Я лезу в рюкзак и достаю фотоальбом, который сделала перед поездкой в прошлом году. — Подумала, вам будет интересно. Я его собирала для своей биологической матери, а теперь еще добавила фотографии с последнего курса колледжа. В прошлом году мне было не до того, чтобы рассказывать о себе.

Миссис Хон прикусывает нижнюю губу.

— Для меня это честь, — говорит она, бережно беря альбом, будто настоящее сокровище. — Пожалуйста, расскажи мне все про каждую фотографию.

С тех пор, как мама умерла и мне пришлось вернуться домой, мне не с кем было поговорить про жизнь. У папы свои проблемы, и вообще, он мой папа, если вы понимаете, что я имею в виду. Подругам интересно разговаривать только про парней и секс. И даже те мои друзья, которых тоже усыновили, не понимают, что я ощущаю по поводу своей корейской идентичности. Но теперь у меня есть миссис Хон, моя корейская бабушка, которая столько пережила. С ней можно обсудить что угодно.

Так что я передвигаю стул, чтобы сесть рядом с ней, и открываю фотоальбом. Мы рассматриваем его вместе, страница за страницей, словно близкие подруги, наверстывающие время, проведенное в разлуке. Мы разговариваем то по-английски, то по-корейски, легко переключаясь между ними, словно с одной радиостанции на другую. Я рассказываю о каждой фотографии, а она внимательно слушает, задает вопросы и выслушивает ответы, задумчиво кивая. Мы много смеемся.

Часа через два мы закрываем альбом, я беру со столика фотографии миссис Хон и рассматриваю их.

— Если несложно, можно мне сделать копии этих фотографий? Хочу больше узнать о ваших родителях. И о дедушках, бабушках, тетках и дядьях.

— Конечно, — говорит миссис Хон. — Они же и твоя семья тоже. Очень важно, чтобы ты про них знала.

— Но не сегодня. — Я кладу фотографии на стол. — Я проведу в Сеуле пять дней, у нас будет время наговориться. А сейчас мне надо в гостиницу, отдохнуть. И вам тоже надо отдохнуть: завтра мы рано выезжаем.

— Выезжаем? — переспрашивает миссис Хон, удивленно приподнимая бровь.

Я беру чашку с мугунхва и смотрю на лиловый цветок с желтым пестиком в середине.

— В прошлом году я обещала помочь вам встретиться с сестрой, — говорю я. — И приехала, чтобы исполнить обещание.

Взгляд миссис Хон наполняется теплом; она явно изумлена.

— Су Хи? Ты что-то выяснила про мою сестру?

— Да. Она живет в Пхеньяне. Замуж не вышла, и детей у нее не было. После Корейской войны она стала медсестрой.

— Это на нее похоже, — кивает миссис Хон. — Что еще ты можешь мне про нее рассказать?

Я ставлю чашку с цветком на стол.

— Лучше вы сами у нее спросите, мэм. Мы с вами завтра едем в Пханмунджом, и вы встретитесь с Су Хи. Ненадолго: вам разрешат поговорить меньше часа.

Она долго молчит, и голова у нее слегка трясется. Я почти ощущаю, как в памяти у нее проносятся воспоминания о сестре, пока миссис Хон осмысливает мои слова. Глаза ее наполняются слезами. Миссис Хон смотрит на фотографии и говорит:

— С тех пор, как я узнала, что Су Хи жива, я мечтала снова ее увидеть. Но я и не надеялась, что это действительно случится. — Она переводит взгляд с фотографий на меня и улыбается. — Сегодняшняя ночь будет тянуться очень долго.

На следующее утро я встаю еще до звонка будильника и беру такси до дома миссис Хон. Стоит идеальная летняя погода, и в этом есть что-то очень правильное. Таксист ждет, пока я иду за миссис Хон. Дверь подъезда открывается еще до того, как я нажимаю 627 на домофоне. Я еду в лифте на шестой этаж, в квартиру миссис Хон. Ее дверь распахнута настежь, и я захожу внутрь.

Она стоит посреди квартиры, глядя на меня. На ней желтый ханбок с длинными широкими рукавами. Волосы она заплела и заколола прекрасной шпилькой бинё из черного дерева. Свет из окна окутывает ее сиянием, и она выглядит как королева.

Я приветствую ее поклоном.

— Вы готовы? — спрашиваю я.

— Готова, — отвечает она.

Я поднимаю ее дорожную сумку, а она берет меня за руку. Мы идем к такси. Я помогаю ей сесть и сама забираюсь с другой стороны. Водителю я даю адрес автобусной станции. Мы выруливаем на улицу и едем через реку Ханган в Синчхон. Улицы здесь извилистые, а вокруг высятся зеленые холмы, иногда с гранитными скалистыми вершинами. Ровные участки между холмами застроены жилыми зданиями. В Синчхоне кипит жизнь.

По узким улочкам, забитым крошечными корейскими автомобилями, мы доезжаем до автобусной станции. Я расплачиваюсь с водителем и помогаю миссис Хон выйти. Мы идем через станцию, полную студентов с чемоданами и рюкзаками, и она держит меня за руку. Студенты разглядывают миссис Хон и ее ханбок. Она смотрит вперед.

Мы находим автобус до Мунсана, и я собираюсь помочь миссис Хон подняться в него, но тут к нам подходит невысокий мужчина в черном костюме.

— Моя фамилия Рю, — говорит он. Брови у него подергиваются. — А вы кто?

Я говорю ему, и он помечает нас в списке.

— Деньги принесли? — спрашивает он.

Я даю мистеру Рю конверт с десятью тысячами долларов, которые папа получил по второй закладной. Посредник быстро пересчитывает их и впускает нас в автобус, меньше чем наполовину заполненный пассажирами. Все они сидят и молча ждут.

— Вам удобно? — спрашиваю я миссис Хон.

Голова у нее слегка дрожит, и мне кажется, что она хочет сказать, мол, нет, неудобно. Но в конце концов она признается:

— Я немного нервничаю.

Угу, я тоже нервничаю, хотя по другой причине. Я не уверена, что Су Хи действительно будет в Пханмунджоме, когда мы туда приедем. Сделка прошла уж слишком легко, все зависело только от денег. Я беспокоюсь, что меня надули.

Через несколько минут толстый водитель в белой рубашке и черной фуражке заходит в автобус и запускает двигатель. Мы отъезжаем; мистер Рю садится в первом ряду. Водитель со скрежетом переключает передачи, и мы направляемся к северу. Вскоре город остается позади. Холмы покрыты невероятными геометрическими узорами рисовых полей. Под лучами утреннего солнца вода на затопляемых террасах вспыхивает бриллиантовыми искрами. Крестьяне в соломенных шляпах склоняются над стеблями риса. Одинокий журавль стоит как статуя на краю оросительного пруда.

Миссис Хон сидит прямо, сложив руки на коленях. Она смотрит в окно. Отражение скрадывает морщины и шрамы, и она выглядит гораздо моложе. Голова у нее опять трясется, будто она довольна тем, что видит снаружи.

Пейзаж за окном меняется, теперь вместо полей мы едем через лес. Мы минуем город Мунсан и пересекаем мутную реку Имджинган. Я помню, как читала для занятий по истории о битве, которая случилась тут в 1592 году. Японская армия нанесла поражение корейской кавалерии, и вану Сонджо пришлось искать союза с Китаем. С Имджинской битвы началось разделение Кореи. Прошло четыреста лет, и страна опять разделена: поразительная ирония судьбы.

Еще через несколько километров мы подъезжаем к высокой ограде, по верху которой идут витки колючей проволоки. Перед нами ворота, табличка на них гласит: «База „Кэмп-Бонифас“. На переднем крае». За оградой виднеются зеленые армейские здания и огромный танк, пушка которого развернута к воротам. На высоком флагштоке развевается гигантский флаг США. У ворот стоит американский солдат с чем-то вроде штурмовой винтовки. Он поднимает руку. Наш автобус останавливается, и солдат встает перед ним, держа винтовку перед собой. Еще один солдат обходит автобус с приборчиком, позволяющим заглянуть под дно.

Американский сержант, стриженный ежиком, и южнокорейский солдат в белой каске выходят из ворот и поднимаются к нам в автобус. Американский сержант идет по проходу и проверяет у всех документы. Он смотрит на мой паспорт и говорит:

— Вы американка?

— Да, сэр, — отвечаю я. — Я здесь со своей корейской бабушкой. Она встречается с сестрой. — Я замечаю большой черный пистолет у него на поясе.

Он указывает на миссис Хон.

— Почему она так одета?

Я так нервничаю, что в ответ только пожимаю плечами. Сержант недовольно глядит на меня, все еще держа в руках мой паспорт.

— Мне это не нравится, — говорит он. — Это самое опасное место в мире. Мы не пропускаем сюда кого попало. И мне не нравится, как она одета. Вам обеим придется вернуться.

Мною вдруг словно завладевает какая-то другая личность, и страха как не бывало. Я встаю и смотрю сержанту прямо в глаза.

— Сэр, — говорю я, — я здесь, чтобы помочь бабушке. Ни от меня, ни от нее не будет никаких проблем. Она в национальном наряде, потому что так кореянки одеваются по особым случаям. Неужели американское правительство стремится помешать встрече сестер, которые не видели друг друга больше шестидесяти лет, а, сержант?

Я гляжу на него в упор. Через несколько секунд он закрывает мой паспорт и возвращает его мне.

— Ни в коем случае не нарушайте правил, — говорит он, будто приказ отдает, и уходит вперед автобуса. Я сажусь обратно рядом с миссис Хон, и она мне кивает.

Южнокорейский солдат делает шаг вперед и обращается к пассажирам на корейском. Он говорит нам, что автобус отвезет нас в Пханмунджом, где нас встретят северокорейские солдаты, и велит нам держаться вместе, не делать никаких жестов в адрес северокорейцев и даже не встречаться с ними взглядом. Он добавляет, что нас отведут в здание, где состоятся встречи.

Южнокорейский солдат и американский сержант выходят из автобуса. Солдат с винтовкой, стоявший перед автобусом, отходит в сторону, и мы едем в Пханмунджом. Дорога идет через открытое пространство, потом мы минуем еще одну высокую ограду с колючей проволокой. Проехав через пост охраны, мы останавливаемся возле ряда светло-голубых одноэтажных казарм. У каждой стоит южнокорейский солдат в базовой стойке тхэквондо. На другом конце казарм виднеются северокорейские солдаты с винтовками наготове. Мистер Рю велит нам выйти из автобуса и проследовать в здание, которое находится перед нами.

— Ничего не говорите, пока не зайдете внутрь, — серьезным тоном напоминает он.

Мы пропускаем вперед остальных пассажиров, потом тоже выходим. От солнца я щурюсь. Южнокорейский солдат провожает нас до двери, следя, чтобы мы не задерживались, а я замечаю северокорейского солдата на другом конце казарм. Он буравит меня полным ненависти взглядом.

Мы входим в длинную неказистую комнату, обставленную металлическими стульями и столами. Во всех стенах окна, на дальнем конце дверь. Я помогаю миссис Хон сесть и сама сажусь рядом с ней. Пока мы ждем, северокорейский солдат, которого я видела снаружи, таращится на нас в окно. Я отворачиваюсь, чтобы снова не встретиться с ним взглядом.

В дверь на дальнем конце по очереди входят люди, и южнокорейцы встречают своих близких с Севера. Все кланяются, обнимаются, немножко плачут и садятся вместе, чтобы рассказать друг другу о том, как жили все это время.

Мы с миссис Хон ждем пять минут, десять. Я вне себя от тревоги. Наверное, произошла какая-то ошибка. Я смотрю на миссис Хон. Она сложила руки на коленях и смотрит на дверь в дальнем конце комнаты. Голова у нее больше не трясется.

Мы ждем еще пять минут. Я уже собираюсь спросить мистера Рю, где же Су Хи, когда дверь в дальнем конце комнаты открывается. В проем льется солнечный свет, и входит пожилая женщина. Она сгорблена и опирается на трость. На ней дешевые серые брюки, белая блузка и синий свитер. Лицо ее покрыто глубокими морщинами, а левый глаз побелел от катаракты. Здоровым глазом она осматривает комнату.

Миссис Хон медленно встает и выходит в центр комнаты. В ханбоке ее движения полны достоинства и изящества. Су Хи видит ее и идет к ней. Несколько секунд они стоят на некотором расстоянии друг от друга. Потом Су Хи поднимает руку, а миссис Хон нежно касается ее ладонью. Они переплетают пальцы, образуя единый кулак, потом делают то же самое другими руками. Комната затихает, а сестры подходят друг к другу поближе, не отводя друг от друга глаз. Они молча обходят друг друга, словно в медленном танце, и одобрительно кивают.

Я представляю, как Чжэ Хи и Су Хи сидят возле своего дома в холмах возле Синыйчжу и играют в ют[16]. Мать с улыбкой смотрит на них из окна кухни. Отец стоит, прислонившись к передней двери и скрестив руки на груди, и любуется своими девочками. По глазам видно, как он ими гордится.

Чжэ Хи подбрасывает в воздух палочки для юта, и все четыре падают плоской стороной вниз. Она выбросила мо, самое большое возможное количество очков, и победила. Она в восторге, а Су Хи делает вид, что расстроена проигрышем.

Чжэ Хи придвигается поближе к сестре, и Су Хи ее приобнимает.

— Тебе всегда везет в ют, сестричка, — говорит Су Хи. — Тебе во всем везет. Наверное, когда-нибудь ты будешь императрицей.

Так они и сидят рядом под деревом хурмы и смотрят, как заходящее солнце наливается красным.

Каждую среду в полдень группа пожилых женщин марширует к японскому посольству в Сеуле, столице Южной Кореи, требуя извинений от правительства Японии. Они маршируют и в проливной дождь, и в сильный мороз, и когда воздух настолько удушающе влажный, какой бывает только в Сеуле. Вот уже больше двадцати трех лет они не пропустили ни одной среды. Они последние из армии женщин для утешения — секс-рабынь, которых мучили и насиловали японские военные во время Второй мировой войны. Им всем сейчас больше восьмидесяти, многим за девяносто. Корейцы называют их «бабушки» — такое обращение подразумевает почет и уважение.

С каждым разом их становится все меньше.

Примерное количество женщин, загнанных японцами в сексуальное рабство, зависит от того, кто ведет подсчеты. Некоторые японские националисты уверяют, что их было меньше двадцати тысяч и что все они были проститутками или пошли на эту работу добровольно. Однако имеющиеся факты заставляют предположить, что таких женщин было намного больше. Сегодня большинство историков согласны, что более двухсот тысяч женщин по всей Азии, в основном кореянок и китаянок, превратили в секс-рабынь в японских военных борделях. Двести тысяч женщин, которые обслуживали армию из семи с лишним миллионов человек: одна женщина на каждые тридцать пять солдат. Среди них были филиппинки, китаянки, даже голландки, но большинство составляли кореянки. Некоторым исполнилось всего тринадцать.

Женщины маршируют, и на лицах у них даже семьдесят лет спустя видны боль и унижение. Японцы насиловали этих женщин, этих бабушек, до сорока раз в день. Их регулярно избивали и мучили. Они страдали от венерических заболеваний, а когда девушки беременели, японцы заставляли их делать кустарные аборты. Многих казнили. Многие покончили с собой.

Японская империя официально капитулировала 2 сентября 1945 года. С тех пор она несколько раз извинилась, в основном неформально, за свои действия во время войны. Многие извинения прозвучали в лучшем случае неискренне. Например, 6 сентября 1984 года, через тридцать девять лет после окончания войны, император Хирохито принес корейскому президенту Чон Ду Хвану на редкость лицемерные извинения, прозвучавшие следующим образом: «Прискорбная ситуация, имевшая место в наших отношениях на протяжении некоторой части столетия, заслуживает всяческого сожаления, и я считаю, что она не должна повториться».

В начале девяностых, когда несколько храбрых женщин для утешения нашли в себе мужество рассказать свою историю, японцы отреагировали еще одной серией неофициальных извинений. Но, как и слова Хирохито, большинство из них звучали довольно неискренне. Как правило, использовалось японское слово оваби, которое в японском лишь ненамного серьезнее бытового извинения. Единственным «официальным» извинением было заявление Ёхэя Коно, генерального секретаря кабинета министров Японии, в 1993 году[17], которое сразу породило бурные дискуссии и обсуждается до сих пор. Но возмущение по всему миру росло, и наконец, поддавшись общественному давлению, японское правительство в 1995 году создало Фонд азиатских женщин. Этот фонд фактически представлял собой общественную организацию, созданную для сбора пожертвований от японских граждан (государство никаких средств не предоставляло) на выплату компенсаций бывшим женщинам для утешения. Фондом руководили добровольцы (а не правительство), он собрал менее пяти миллионов долларов и выплатил их всего 285 женщинам для утешения. Японское правительство закрыло организацию в марте 2007 года.

Двадцать восьмого декабря 2015 года Корея и Япония пришли к соглашению по вопросу женщин для утешения. Японское правительство согласилось принести официальные извинения и выплатить репарации в 8,3 млн долларов, если Корея готова перестать критиковать Японию по этому вопросу. Однако женщины для утешения и многие другие корейцы считают, что подобное соглашение не является ответом на их требования. Например, японское извинение не признает принуждения и того, что армия была прямо вовлечена в насильственный набор девушек и управление станциями утешения, чему имеются обширные документальные подтверждения. Кроме того, Япония не берет на себя обязательства рассказывать в школах правду об ужасной истории женщин для утешения и отредактировать школьные учебники, оправдывающие эту историю.

Оставшиеся в живых бабушки настаивают, что их протесты связаны не с деньгами. Поэтому они продолжают маршировать у японского посольства, требуя, чтобы все их требования до единого были выполнены. Однако Япония вряд ли на это пойдет, особенно пока пост премьера занимает националист Синдзо Абэ. Такая ситуация — настоящий позор или, лучше сказать, трагедия. Если выполнить простые требования бабушек, пока они еще живы, это помогло бы вернуть им хотя бы часть достоинства, отнятого у них более семидесяти лет назад.

И что не менее важно, это помогло бы восстановить честь самой Японии и спасти ее душу.

Уильям Эндрюс

Большое спасибо моей жене Нэнси, которая всегда меня поддерживала в этом и во всех других делах; моей дочери Элизабет, которая вдохновляет меня; всей моей семье, друзьям и коллегам, которые читали эту книгу и высказывали свое мнение.

Эта книга — художественное произведение, однако она основана на исторических фактах. Чтобы больше узнать об истории женщин для утешения и о Корее, можно почитать следующие издания.

— Что послужило источником вдохновения для этой книги?

— Прежде всего, наверное, моя дочь. Она родилась в Корее, именно из-за нее я стал изучать эту страну и очень ею заинтересовался. Особенно с учетом того, что случилось в двадцатом веке.

— Что вы имеете в виду?

— Корею контролировали три режима: японцы, коммунисты и американцы. А если говорить о женщинах для утешения, меня поражает, как мало американцев слышали об этой истории. Мне кажется, об этом нужно рассказывать. И я хотел бы попросить читателей, которые со мной согласны и которым понравилась моя книга, рекомендовать ее другим и писать отзывы на сайтах книжных магазинов.

— В романе много исторической информации. Насколько она точна?

— Прежде всего напоминаю, что я писатель, а не историк. Но я все-таки постарался сделать текст как можно более исторически верным. Я изучил много материалов и обращался за помощью к специалистам. Так что да, я сказал бы, что здесь изложены точные факты.

— Трудно ли было писать сцены, в которых происходят ужасные вещи?

— Очень трудно. Я старался проявлять уважение как к читателю, так и к женщинам для утешения. Мне не хотелось эксплуатировать их страдания, но я чувствовал ответственность за то, чтобы показать истинную историю этих женщин. Мне пришлось писать ужасные вещи, потому что случившееся с ними действительно ужасно. И все равно некоторые детали я не смог изложить. Например, когда полковник Мацумото впервые насилует Чжэ Хи, я не сумел описать эпизод от лица самой героини и передвинул его в главу, происходящую в нынешнем времени, где миссис Хон рассказывает свои воспоминания. И все равно писать об этом было очень сложно.

— Вы проводите параллель между преступлениями японцев на станциях утешения и поведением американцев в кичжичхонах. Неужели наши солдаты вели себя так же ужасно, как японские?

— Нет, конечно. Но об американцах в романе рассказана чистая правда. До недавнего времени армия США игнорировала некоторые незаконные и неэтичные вещи, которые наши войска творили в кичжичхонах: там обманывали девушек, загоняли их в ловушку, откуда те не могли выбраться. Разумеется, это не сравнимо со зверствами японцев на станциях утешения. Но, как говорит Чжэ Хи полковнику Кроуфорду, с точки зрения девушек, разница невелика.

— А как насчет двухголового дракона с пятью пальцами на лапах?

— Двухголового дракона я выдумал. Но предметами с пятипалым драконом действительно могли владеть только император и императрица.

— Вы много пишете об императрице Мёнсон.

— Да, это очень интересный персонаж национальной истории. Корейцы ее боготворят. И простите за саморекламу, но я как раз пишу книгу о ней, «Повелительница дракона». Это история императрицы Мёнсон.

Уильям Эндрюс более тридцати лет работал копирайтером и специалистом по маркетингу в нескольких компаниях, входящих в список Fortune 500, а потом руководил собственным рекламным агентством. В течение пятнадцати лет по вечерам и в выходные (а иногда и во время рабочего дня) он посвящал время сочинительству и в итоге создал свой первый роман «Необходимая правда» — триллер, который в 2008 году занял первое место в конкурсе издательства Mayhaven в категории художественной литературы. «Дочери дракона» — исторический роман, источником вдохновения для которого стала родившаяся в Корее дочь Эндрюса, — его третья книга, написанная после триллера «Грязная правда», который в 2014 году получил премию IPPY. Сейчас Эндрюс целиком посвятил себя творчеству. Он живет в Миннеаполисе вместе с женой.

Знаменитую корейскую керамику часто называют просто «селадон», по названию зеленоватой глазури. — Здесь и далее примеч. пер.

Папочка (кор.).

Здравствуйте (яп.).

Обращение младшей сестры к старшей (кор.).

Мамочка (кор.).

Традиционная японская женская одежда, легкий халат с поясом.

Этим термином обозначали корейцев, сотрудничавших с японскими оккупантами.

Здравствуйте (кор.).

В старой Корее мужчинам разрешалось заводить официальных наложниц.

Деревня, где было подписано перемирие между Северной и Южной Кореей. Сейчас там находится Объединенная зона безопасности, где до сих пор проводятся переговоры между этими двумя странами.

Президент Республики Корея (Южной Кореи).

Южнокорейская схема финансово-промышленных групп, по которой построены Samsung, Hyundai, Daewoo и др.

Традиционное корейское боевое искусство.

Китайское название реки Амноккан.

Раннефеодальные государства Когурё, Пэкче и Сила.

Традиционная корейская игра с фишками и палочками.

Этим заявлением японское правительство подтвердило, что японская армия участвовала в создании станций утешения и что женщины часто попадали на такие станции против своей воли. Заявление Коно оспаривается японскими консерваторами, которые не признают участия японской армии в насильственном вовлечении женщин в работу станций утешения.