Анна Эрель рассказывает о том, как она завязала знакомство в социальной сети с джихадистом, одним из ближайших соратников главы «ИГ», стала его виртуальной женой и чуть не уехала в Сирию, а теперь живет под охраной полиции. Французская журналистка примерила на себя роль типичной наивной жертвы исламской пропаганды, истории которых мы слышим все чаще в последнее время, чтобы показать читателям, как она работает, сама не подозревая, как далеко ее заведет подобный эксперимент.
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста
Anna Erelle
Dans la peau d’une djihadiste. Enquête au cœeur des filières de recrutement de l’Etat Islamique
© Editions Robert Laffont, Paris, 2015
© издание на русском языке, 2016
Посвящаю Эрику и Ноэлю, Полине и Жерому…
Только добровольное воспитание в самих себе светлого самоограничения возвышает людей над материальным потоком мира. <…> Если и минет нас военная гибель, то неизбежно наша жизнь не останется теперешней, чтоб не погибнуть сама по себе.
– Послушай! Я люблю тебя так, как еще никого не любил. Я не могу смириться с мыслью, что ты далеко от меня, окруженная грехом и грешниками. Я защищу тебя. Я отгорожу тебя от всех демонов мира. Когда ты приедешь ко мне, ты придешь в восторг от этого рая. От страны, которую я и мои люди воссоздаем. Здесь люди любят и уважают друг друга. Мы одна большая семья, в которой тебе уже приготовлено достойное место. Тебя все с нетерпением ждут! Если бы ты знала, как женщины счастливы с нами. Прежде они были такими же, как ты. Потерянными. Супруга одного из моих друзей подготовила к твоему приезду целую программу. Когда ты окончишь курсы стрельбы, она поведет тебя в прекрасный магазин, единственный в стране, где продают прекрасные ткани. Я оплачу все твои покупки. Ты вместе со своими новыми подружками создашь для себя собственный маленький мир. Как я хочу, чтобы ты поскорее приехала. Мелани, жена моя! Поторапливайся. Я жду!
У сидящей перед монитором компьютера Мелани широко раскрываются глаза. Она восхищается этим сильным мужчиной, который старше ее на 18 лет. Она видела его только по скайпу, но уже влюбилась. Своим нежным голоском, в котором слышны детские интонации, Мелани шепчет:
– Ты действительно меня любишь?
– Я люблю тебя во имя и перед Аллахом. Ты моя жемчужина, а «Исламское государство» – твой дом. Вместе мы впишем наши имена в историю, построив по кирпичику лучший мир, куда кяфирам[1] будет запрещен вход. Я нашел для тебя просторную квартиру! Если ты приедешь с подружками, я найду еще более просторную! Днем, когда я буду принимать участие в боях, ты станешь ухаживать за сиротами и ранеными. А по вечерам мы будем вместе… Иншалла.
Мелани чувствует, что ее любят. Она чувствует себя полезной. Она искала смысл жизни – и она его нашла.
В пятницу вечером я в смятении ушла из редакции одного из изданий, на которые я работаю на сдельной основе, по договору. В редакцию пришло письмо от адвоката, в котором мне запрещалось публиковать статью, посвященную юной джихадистке. А ведь я два дня провела в Бельгии вместе с ее матерью, Самирой. Год назад дочь Самиры убежала в Сирию, чтобы разыскать Тарика, мужчину всей своей жизни, фанатично преданного делу «Исламского государства». Безумно влюбленная, но и безумно беспечная Лейла[2] хотела жить вместе со своей огромной любовью. Когда Самира узнала о смерти мужчины, которого она была вынуждена считать своим зятем, у нее зародилась надежда. Пуля, попавшая прямо в сердце, оборвала его жизнь на 21-м году. Тарик скончался, и Самира не видела никаких причин, чтобы ее дочь оставалась в стране, трагически преданной огню и мечу. Но Лейла упорствовала: отныне она принадлежит этой священной земле и рассчитывает добавить свой камень в строящееся здание, борясь во имя создания религиозного государства в Леванте. С мужем или без него. Тарик был эмиром[3], поэтому о его вдове хорошо заботились. И Лейла спросила свою мать:
– А почему я должна возвращаться?
Местная пресса мгновенно заинтересовалась этой историей. Журналисты сравнивали 18-летнюю юную джихадистку с черной вдовой, влиятельной фигурой международного терроризма и супругой убийцы полевого командира Масуда[4]. Ответ Самиры не замедлил ждать. Он полностью соответствовал любви матери к дочери. Однако Самира столкнулась с открытым вызовом. Ей не только предстояло привезти Лейлу в Бельгию, но и доказать властям, что ее дочь жила в самой опасной стране мира с гуманистической точки зрения. В противном случае Лейлу будут рассматривать как угрозу внутренней безопасности и посадят в тюрьму, а в дальнейшем, возможно, ей вообще запретят жить на своей родине.
Именно в этот момент мой жизненный путь пересекся с жизненным путем Самиры. Журналистика приводит ко всему, а порой и к материнскому горю. Отчаявшаяся Самира обратилась к Дмитрию Бонтинку, бывшему офицеру бельгийского спецназа. Он стал известен после того, как ему удалось вывезти своего сына из Сирии. Димитрий воплощал собой надежду для всех европейских семей, однажды столкнувшихся с жестокой реальностью: джихад может также иметь непосредственное отношение к подростку, не вызывающему никаких подозрений, к их родному ребенку. С тех пор Димитрий ведет активную деятельность. Он, словно сорвиголова, выполняет самоубийственные миссии, спасая чужих детей или, по крайней мере, разыскивая конкретную информацию, которая может помочь несчастным семьям. Понимая, какой опасности подвергается Лейла, прозванная «новой черной вдовой», он попросил меня встретиться с матерью девушки. Я журналистка, страстно увлекающаяся геополитикой, но отнюдь не эксперт. Впрочем, я всегда питала определенный интерес ко всему, что имеет черты неправомерного, ненормативного поведения. Неважно, что послужило толчком к подобному поведению: религия, национальность, социальная среда. Меня привлекает сам коренной поворот, приведший к смертоносному изменению этих судеб. Такими изменениями могут стать наркотики, преступность, маргинальность… Параллельно я изучала трансформацию радикального ислама, которую тот претерпел в последние годы. В течение целого года я проявляла особенный интерес к нравам тех или иных европейских джихадистов, воюющих на стороне «Исламского государства». Даже если подобные случаи в чем-то похожи между собой, я всегда стараюсь понять, что именно послужило настолько мощным стимулом, что эти люди в одночасье бросили все и уехали, чтобы сеять смерть и постоянно смотреть ей в глаза.
В то время мы с Димитрием работали над книгой, в которой рассказывалось о его девяти месяцах ужаса, проведенных в поисках сына. Мы стучались в двери многих европейских семей, вынужденных нести тот же крест, что и он. Со своей стороны я старалась разнообразить содержание проводимых бесед. Я прекрасно понимала, какое моральное влияние оказывала информационная пропаганда на этих новых солдат Бога, однако я не могла объяснить себе, почему они переходили к действиям. Все бросить? Свое прошлое, своих родителей? За несколько недель вычеркнуть из своей жизни целую жизнь и при этом проникнуться твердым убеждением, что не стоит оглядываться назад. Никогда.
Когда я ходила взад и вперед по их комнатам, в которых отец и мать, как правило, ничего не меняли, в моих жилах от ужаса застывала кровь. В этих комнатах, превратившихся в святилище забытой жизни, я невольно проникала в чужую интимную жизнь. Словно реликвии подростков были последними доказательствами их реального существования.
Существование Лейлы казалось застывшим, пленником давно минувших дней. Повсюду были фотографии ее нормальной жизни. Я видела ее в майке с глубоким вырезом, накрашенную, среди друзей, в кафе. Лубочные картинки, далекие от новой Лейлы в бурке[5] с «калашниковым» в руках. После долгих разговоров с Самирой я продолжила собственное расследование, подтвердившее многие слова матери Лейлы, и написала статью. Еще одну статью на тему, которая за последние месяцы, к великому сожалению, стала довольно банальной. Однако статья так и не была напечатана. Лейла пришла в бешеную ярость, когда мать сообщила ей о нашей беседе. Она пригрозила сжечь все мосты: «Если ты будешь говорить обо мне с прессой, я не только не вернусь, но ты больше никогда обо мне не услышишь. Ты не узнаешь, жива я или умерла». Об этом рассказала мне Самира, вся в слезах, охваченная животной паникой.
До сих пор я не рассматривала проблему под данным углом. В принципе я могла бы опубликовать свою статью: дело носило публичный характер и широко освещалось в Бельгии. Но зачем? Как это ни печально, такие истории случаются чуть ли не каждую неделю. Я хорошо знаю решимость этих молодых людей, которые считают себя преисполненными веры. Все дни напролет им вдалбливают в голову, что они должны забыть свою семью «нечестивцев» и распахнуть объятия для новых братьев. На пути подобных поисков «неверные», которые называют себя папой и мамой, представляют собой лишь преграды.
Это не вина Лейлы. Она искренне думает, что защищает свою мать, указывая ей, как следует себя вести. Лишь дома, оставшись одна, я даю волю ярости. Методы прозелитизма, которые используют исламистские бригады, меня бесят. Я ищу видео с живым Тариком, жадно просматривая бесчисленное множество пропагандистских фильмов на YouTube. Если фильмы идут не на французском или английском языках, я выключаю звук. Я не могу слушать эти заунывные песни, которые – и это правда – проникают вам прямо в душу и оболванивают вас. Но порой они более приемлемые, чем кадры пыток и трупов, иссушенных под жаркими лучами солнца. Я брожу по лабиринту франкоязычных сетей моджахедов, поражаясь контрасту между звуком и образами. Задорный смех, комментирующий ужасные зрелища, делает их еще более невыносимыми.
Вот уже почти год, как на моих глазах динамично развивается этот феномен. Многие подростки имеют на фейсбуке второй аккаунт под вымышленным именем. Они живут со своими семьями, ведут себя безупречно, но, оставшись одни в своей комнате, они устремляются в этот другой, виртуальный мир, отныне ставший их миром, который они принимают за реальный. Многие, даже не осознавая значения и серьезности своих посланий, призывают к убийствам. Есть и такие, кто поддерживает джихад. Девушки устанавливают связи, демонстрируя лепечущих детишек и рассказывая о страданиях самых маленьких. Псевдонимы, под которыми скрываются эти девушки, начинаются на «ум», что означает по-арабски «мама».
Социальные сети содержат ценную информацию, если знаешь, где искать. В этих целях, как и многие другие журналисты, несколько лет назад я создала поддельный аккаунт. Он помогает мне следить за многими актуальными явлениями. Как правило, я общаюсь очень мало или, по крайней мере, коротко с сотней «сетевых» друзей по всему миру, входящих в мой список. На втором аккаунте меня зовут Мелани Нин. Мелани, поскольку это весьма распространенное имя, а Нин – потому что в момент, когда я создавала этот аккаунт, я читала «Тропик Козерога»[6]. Подписчики моей страницы тоже предстают под вымышленными именами. Однако хотя они полагают, что соблюдают анонимность, подобные аватары очень многое могут поведать исламистской пропаганде о нравах и растущих увлечениях этих молодых людей. Час за часом я наблюдаю за тем, с какой легкостью они публично и свободно делятся своими зловещими или просто бредовыми планами. Разумеется, это способствует обогащению прозелитизма. К счастью, не все подростки, призывающие к совершению преступлений, становятся в будущем убийцами. Для некоторых джихад 2.0 является всего лишь модным поветрием. Но для других он представляет собой первый этап их радикализации.
По-прежнему переживая и испытывая чувство неудовлетворенности, что не могу опубликовать статью об истории Лейлы и Самиры, я провела весь вечер той апрельской пятницы, лежа на диване и посещая аккаунт за аккаунтом.
Неожиданно я обомлела, увидев видео французского джихадиста, которому, вероятно, было лет 35. Можно было подумать, что это плохая пародия на сатирическую телепередачу «Петрушки СМИ». Я улыбнулась, хотя уместнее было бы заплакать. Я вовсе не гордилась собой, но надо было видеть эту сцену: настолько она была абсурдной. Мужчина в военной форме, называвший себя Абу Билелем, показывал своим фанатам «содержимое» своего джипа 4×4. Он утверждал, что находится в Сирии. Окружавший его пейзаж, настоящая пустыня, похоже, подтверждал его слова. Он гордо потрясал своей портативной радиостанцией «Си-Би», явно сделанной в 1970-е годы. Она позволяла ему общаться с другими боевиками, когда не работали телефонные сети. Хотя в действительности эта радиостанция больше трещит, чем предупреждает о тревоге. За машиной рядом с пистолетом-пулеметом «узи», легендарным оружием израильской армии, лежал пуленепробиваемый жилет. Он поочередно демонстрировал оружие, в том числе винтовку М-16, украденную у одного из морских пехотинцев в Ираке…
Я умирала со смеху. Позднее я узнала, что все это походило на правду. Точно так же я поняла, что Абу Билель не был таким глупцом, каким казался на первый взгляд. И главное, что последние 15 лет он вел джихад во многих странах мира. Однако это озарение снизошло на меня гораздо позже. А на тот момент боевик продолжал демонстрировать свои вещи. Теперь он с гордостью открыл отделение для перчаток своего автомобиля. Толстая связка сирийских книг, конфеты, нож. Наконец он снял солнцезащитные очки «Рэй-Бэн», позволив увидеть свои черные глаза, подведенные темным карандашом. Я знала, что этим военным приемом пользуются афганцы, чтобы глаза не слезились от дыма. Тем не менее террорист с макияжем, который я могла бы сделать себе, вызывал удивление, если не сказать большего. Абу Билель прекрасно говорил по-французски, с чуть заметным акцентом, который я идентифицировала как алжирский. Он широко улыбался и явно был доволен собой. Его просто распирало от гордости, когда он призывал присоединиться к нему, чтобы совершить свою хиджру[7].
Я поделилась его видео. На этом профиле я предпочитаю держаться в сторонке, но порой мне приходится подражать себе подобным, чтобы занять определенное место в их мире. Я ничего не восхваляю. Я ни на чем не настаиваю. Я довольствуюсь тем, что время от времени читаю статьи, освещающие действия армии Башара Асада, или смотрю вот такие видео. На своем профиле я поместила изображение Жасмин из мультфильма Уолта Диснея. На заставку я загрузила пропагандистский лозунг, который можно встретить практически повсюду: «С тобой поступят так же, как поступаешь ты». Город, в котором я живу, меняется в зависимости от моих репортажей. Если, конечно, в этом возникает необходимость. В данный момент я живу в Тулузе. Надо сказать, что за последние пять лет я провела там несколько расследований. Начать хотя бы с дела Мохаммеда Мера[8] в 2012 году. Квартал Изар, расположенный на северо-восточной периферии Розового города[9], служит неисчерпаемым источником информации. Это один из кварталов, где жил Мера, но также и крупное место сбыта гашиша.
Но в действительности я нахожусь в Париже, пребывая в полной растерянности. Я отчаялась найти веские аргументы, чтобы объяснить все эти случаи отъезда в Сирию. Я понимаю, что на читателя обрушилась лавина информации, что все эти случаи кажутся ему похожими друг на друга, как бы прискорбно это ни было. Более того, кошмар, царящий в стране, не позволяет трезво анализировать факты. Каждую неделю мы с главными редакторами газет, с которыми я сотрудничаю, обсуждаем различные аспекты проблемы. Но в итоге всегда вынуждены констатировать одно и то же: неважно, откуда прибывает кандидат в джихадисты, также никакого значения не имеют его социальная среда, религия, окружение. Он обращается к религии после ряда личных неудач или из-за жизненных трудностей, его взгляды становятся более радикальными, а затем он уезжает в Сирию, чтобы присоединиться к одной из многочисленных бригад, орудующих там.
Все это так. Но работая над этими сюжетами, я привязалась к семьям и историям их детей, которых я не знаю и, несомненно, никогда не узнаю. Не говоря уже о подростках, с которыми я встречалась раньше, когда делала свои репортажи. Сегодня, когда я вновь с ними вижусь, они доверительно сообщают мне о своем желании поехать туда. «Туда»? Но что там ждет вас? – спрашиваю я их на все лады. Там вы будете только сеять смерть и сами станете пушечным мясом. И каждый раз я слышу примерно один и тот же ответ: «Ты не в состоянии понять, Анна. Ты думаешь головой, а мы – сердцем…» Я стараюсь изо всех сил. Я пытаюсь проводить сомнительные сравнения с историей, которая всегда повторяется. С Германией, страной богатой культуры, попавшей в прошлом столетии в лапы Гитлера. Потом прибегаю к упрощенному манихейскому объяснению мира через призму коммунизма. Наконец, напоминаю о 1970-х годах, о поколении интеллектуалов, яростно пропагандировавших учение китайского лидера Мао, заявлявших, что вся правда содержится в его «Красной книге». Но подростков не трогают события, на которые я ссылаюсь. Они беззлобно посмеиваются надо мной по ту сторону компьютера, объясняя, что красный и зеленый – это разные цвета. А ведь я никогда не упоминала Коран, который не имеет никакого отношения к фанатичной идеологии.
В глазах общественного мнения быть журналистом в 2014 году вовсе не престижно. Эту профессию действительно любят только в том случае, когда отдают предпочтение «социетальному». Вот если бы мне удалось найти способ подать этот сюжет иначе, а не в форме очередного случая из череды ему подобных… Мне хотелось бы понять все скрытые пружины этого «сетевого джихада», проведя тщательное расследование, докопаться до корней зла, которое разъедает все больше и больше семей, какими бы ни были их религиозные устои. Разобрать по косточкам способ, при помощи которого подростки позволяют завлечь себя в пропагандистскую ловушку и, как следствие, понять раздвоение личности у этих солдат, готовых пытать, грабить, насиловать, убивать и умирать днем, а по вечерам бросаться к компьютеру, чтобы похвалиться своими «подвигами» со зрелостью препубертатных мальчишек, опьяненных видеоиграми.
Я уже пресытилась своими расспросами, разрываясь между отчаянием и отказом все бросить, как вдруг мой компьютер показал, что «Мелани» получила три послания от так называемого… Абу Билеля. Сложилась сюрреалистическая ситуация. Было уже 10 часов весеннего вечера пятницы, я сидела на диване в своей двухкомнатной парижской квартире и спрашивала себя, как лучше продолжить расследование… И тут мне из Сирии написал французский террорист. У меня пропал дар речи. В то мгновение я была уверена только в одном: я даже не могла себе представить, что выходные начнутся подобным образом.
– Салам алейкум, сестра. Вижу, что ты посмотрела мое видео. Оно обошло весь мир. Вот это да! Ты мусульманка?
Какого мнения ты о моджахедах?
И последний вопрос: ты намерена приехать в Сирию?
Билель оказался одним из тех, кто прямо идет к своей цели! Я не знала, как поступить. Я умирала от желания ответить этому джихадисту, мгновенно осознав, что это, возможно, единственный шанс выйти на кладезь информации. Представившись журналистом, очень трудно добиться искренних, спонтанных ответов. Как бы там ни было, мой собеседник не знал, кто я есть на самом деле. Меня нисколько не смущала возможность получить информацию посредством этого аккаунта. Но вот потенциальная возможность завязать диалог с человеком, который не знал, кто я такая, ставила передо мной этическую проблему. Я дала себе пять минут на размышление. Время, чтобы понять, каких этических норм придерживается он… И я ответила.
– Малейкум масалам. Я не думала, что джихадист станет разговаривать со мной. Вот умора! Тебе что, делать больше нечего? У меня пока не сложилось определенного представления о боевиках. К тому же все зависит от обстоятельств.
Я также написала, не вдаваясь в подробности, что приняла ислам. Я нарочно делала орфографические ошибки и употребляла молодежный сленг, которым буквально кишит переписка подростков. С замиранием сердца я ждала ответа. Не из-за страха, а потому что я в это не верила. Это казалось мне слишком простым, чтобы быть правдой. Мне уже доводилось брать интервью у моджахедов, но им никогда не было больше 20 лет, и все их слова напоминали заезженный диск официальной пропаганды. В ожидании я просматривала другие страницы. Не прошло и трех минут, как мой компьютер сообщил о поступлении нового послания.
– Напротив, у меня много дел! Только у нас уже 23 часа, и все сражения закончились. Ты посмотрела мое видео. Возможно, у тебя появились вопросы ко мне… Я могу рассказать тебе обо всем, что происходит в Сирии, сообщить самую что ни на есть голую правду: правду Аллаха. Но для разговора лучше использовать скайп. Я дам тебе мой.
Билель был прямым… и авторитарным. Не могло быть и речи, чтобы я пользовалась скайпом! Я отклонила его предложение. Мы поговорим в другой раз. Мелани была не в состоянии. Абу Билель понял, он совсем не хотел ее беспокоить. Завтра, когда она захочет, он будет в ее распоряжении.
– Завтра? – ошеломленно спросила я. – Тебе так легко получить доступ к Интернету?
– Конечно, я буду тут. Говорю же тебе.
Потом, минутой позже:
– Значит, ты приняла ислам… Готовься к хиджре… Я займусь тобой, Мелани.
После скайпа хиджра! Мужчина явно не терялся и не терял время! Едва установив первый контакт, едва обменявшись несколькими строками, он уже спрашивал у девушки, о которой ничего не знал, кроме того, что она приняла ислам, готова ли она приехать к нему в страну, где шли самые кровопролитные бои на планете. Он самым бессовестным образом предлагал ей перечеркнуть свое прошлое, бросить родных, если, конечно, они не захотят присоединиться к ее святым поискам. Кто знает? Возродиться в другом месте и ждать, когда Бог откроет свои врата… Когда прошло первое изумление, меня охватили разнообразные эмоции. Я не могла их четко классифицировать, но была твердо уверена, что отвращение господствовало над всеми иными чувствами. Билель охотился за легкой добычей. А когда эта добыча начинала кусаться, он, равно как ему подобные из «Исламского государства», изо всех сил старался ее переделать, точно так же, как они стирали с диска записи, прежде чем записать на него новые данные. Сами способы, тип жертвы, на которую он нападал, все это выводило меня из себя. Как это просто, как несправедливо нападать на такую девушку, как Мелани. Я знала множество таких девушек. У них не было доступа ни к системному образованию, ни к какой-либо форме культуры. Они принимали досужие слухи за чистую монету, поскольку девушек некому было направлять. То же самое относится и к юношам. В тот момент меня обуревало сильное желание наброситься на него.
Во что я ввязываюсь? Я предчувствовала, что все это может зайти очень далеко. Но я ни на секунду не допускала мысли, что через полгода, в момент написания этой книги, Абу Билель будет по-прежнему властно влиять на мою жизнь. А тогда я только начинала осознавать, что должна вдохнуть жизнь в Мелани, если хочу использовать этого террориста для сбора информации. Придумать для нее, как в историях про шпионов, «легенду», возможно, отвести ей роль жертвы. Придать ей зеркальное отражение. Наделить ее чертами каждого из всех знакомых мне молодых людей, которые увлеклись джихадом: словом, переплавить в котле братьев Бон, Нору, Клару, Лейлу, Элоди, Карима и его лучшего друга. Родители вынуждены ездить на турецко-сирийскую границу, чтобы получить доказательства того, что их дети живы. В большинстве случаев они возвращаются оттуда несолоно хлебавши. Если Мелани вступит в переписку с этим мужчиной, который, принимая в расчет его возраст, явно не новичок, то он, возможно, выдаст мне полезную информацию. Кто ищет, тот добьется. К тому же у меня накопилось много невыясненных вопросов. Ответы – если, конечно, я их получу – несказанно обогатят мои будущие сюжеты. Я отважилась на подобный демарш сугубо с антропологической точки зрения. А пока мне больше всего хотелось выбросить из головы все мысли об Абу Билеле.
Ко мне собирался прийти мой близкий друг. Я позвонила ему и сказала, что предпочитаю провести ночь у него. Я не стала рассказывать ему об Абу Билеле. Просто в тот вечер мне захотелось заснуть рядом с ним.
Милан протянул мне коку-лайт, иллюстрированный журнал
– И это еще долго будет длиться? – спросил он меня, по-прежнему полусонный.
Я улыбнулась и поцеловала его. Он листал иллюстрированный журнал
Другие комментарии вызвали у меня больший интерес. Будто бы Абу Бакр аль-Багдади угодил в засаду, устроенную «Фронтом (Джабхат) ан-Нусра». «Фронт ан-Нусра» остается главной вооруженной террористической организацией в Сирии, связанной с «Аль-Каидой». Эту бригаду часто ошибочно отождествляют с ИГИЛ, или ДАИШ (это арабский акроним организации «Исламское государство»)[11]. В определенный период между ними существовали сердечные, даже гармоничные отношения, но с тех пор все изменилось. Теперь они преследуют разные цели и даже разных противников. Историческим врагом «Аль-Каиды» остается Запад – крестоносцы. ИГИЛ же стремится создать исламское государство, суннитский халифат на территории между Ираком и Сирией. Сначала необходимо отстранить от власти тех, кто прямо или косвенно объявляет себя шиитом, начиная с правящего клана, который состоит из этнического меньшинства алавитов[12], а затем свергнуть шиитские власти Ирака. Вернуться к средневековым временам, установить воинствующий ислам, сражаться верхом, силой захватывать территории, – вот методы и амбиции «Исламского государства». «Аль-Каида» разделяет эту идеологию, однако она сначала хочет ослабить западные силы, продемонстрировать свое могущество и ударную силу, как во время террористических актов 11 сентября 2001 года. Грубо говоря, ИГИЛ, по моему мнению, стремится уничтожить всех еретиков в своей географической зоне, в то время как «Аль-Каида» сосредотачивает свое внимание в основном на неверных.
Когда мне приходится брать интервью у джихадиста, я расспрашиваю о его амбициях, интересуюсь, закончится ли следующий эпизод вожделенным завоеванием Востока. Часто я получаю примерно один и тот же заученный ответ:
– «Исламское государство» доберется до Соединенных Штатов, чтобы объявить им войну и подчинить их воле Божьей. Затем мы уничтожим все границы, и земля превратится в одно огромное государство, обращенное в исламскую веру и живущее по законам шариата.
Создав территориальную основу своей утопии, ИГИЛ преуспел там, где «Аль-Каида» потерпела поражение. Пока «Аль-Каида» скрупулезно создавала повсеместно свои ячейки, ИГИЛ не только вел войну, но проводил настоящую политику и формировал армию из фанатиков, в Сирии официально, в Ираке неофициально. Первоначально эта армия состояла из суннитов, враждебно настроенных к американскому вторжению в Ирак, затем ее ряды пополнили иностранные боевики.
Параллельно террористическая организация широко использовала свое излюбленное боевое оружие: сетевую пропаганду. До сих пор порывы сдерживались из-за неприглядных изображений талибов, уединенно живущих в афганских горах. А вот появление новых солдат джихада 2.0 попало в самую точку. YouTube заполонили сверхжестокие видео. «Исламское государство» поражает умы тысяч западноевропейцев, обескураженных быстротой действий и исполнением угроз. «Обещания увлекают только тех, кто к ним прислушивается»… К сожалению, это горькая правда в отношении молодых джихадистов. Будучи плохо осведомленными, большинство уезжает в район боевых действий с намерением выложить в Интернет свое фото, где они запечатлены в солдатской форме. Там они проникаются определенной уверенностью, что получат право покрасоваться в твиттере или фейсбуке, делая столь справедливыми и предостерегающими знаменитые слова Энди Уорхола[13], сказанные им в 1968 году: «В будущем каждый человек получит право на 15 минут славы». Я родилась в начала 1980-х годов. Это было не самое плодотворное десятилетие в музыкальном плане. В 1997 году я усовершенствовала свои музыкальные вкусы благодаря легендарному альбому хип-хоп группы IАМ «Школа корыстолюбивого микрофона» (
В то время уже стоял религиозный вопрос. Однако он не влек за собой каких-либо внешних репрезентационных или поведенческих знаков. Некоторые вчерашние «братишки» стали джихадистами. Легкие деньги, оружие, наркотики – все это больше не поражает их воображение. У них другая мечта: завоевать уважение и признание. Стать «героями». Играть в войну и воевать – это совсем другое, чем стать каидом квартала и давать выход своей энергии на игровой приставке PlayStation. Но внимание! Существует несколько категорий джихадистов. В последнее время отъезды в страны Леванта совпали со случаями одиночной радикализации. В частности, я имею в виду молодую девушку из Нормандии, которая полагала, что в одиночку нашла все ответы на свои жизненные вопросы в Интернете. Через несколько недель христианка, принявшая ислам, уехала, чтобы пополнить ряды исламистских бригад. Я рассматриваю свой тулузский аватар Мелани Нин как сверхчувствительную особу, которая стремится не господствовать, а подчиняться, чтобы найти смысл своего существования. Как и многие другие молодые люди, вне зависимости от эпохи и социальной среды, она страдает от боли, которую ей причиняет жизнь.
Милан заснул. В его комнате, где царит приглушенная, нежная, как и он сам, атмосфера, я ворочаюсь в кровати. Мы не стали закрывать ставни, и свет уличных фонарей заливает комнату поэтическим светом. Этот привычный ночной пейзаж сопровождает мою бессонницу, не прогоняя вопросы, преследующие меня.
Я осторожно встаю. Милан спит как ангелочек. Мое подсознание влечет меня в гостиную, к демону, скрывающемуся за экраном
– Салам алейкум, сестра. Как поживаешь? Хочу тебе сказать, что я в твоем распоряжении, если ты хочешь поговорить. Я в уголке.
В уголке? В каком еще уголке? Но у меня нет времени на раздумье, поскольку следующее послание вызывает у меня не меньший интерес:
– В котором часу ты будешь на связи, чтобы мы смогли поговорить? В самом деле, у меня есть для тебя автограф… Машалла.
Так называемый «автограф» – это фотография, на которой он запечатлен вооруженным до зубов. Такой гламурный… Через плечо у него перекинута огромная штурмовая винтовка М-4. Голова повязана черным платком с белыми надписями «Исламского государства». Он держится прямо, выпятив грудь. Он улыбается. Наивная, я думала, что все это нереально. Он не знает меня. А если я шифруюсь под личностью Мелани? А если я шпик, следящий за ним? Или журналист, ищущий надежную информацию из солидных источников? Нет, Абу Билель нисколько не волнуется. Он думает, что рыбка попалась на крючок. Судя по уверенному тону его посланий, он нисколько не сомневается, что ей не удастся вырваться. Часто ли он так действует? Сейчас, вероятно, 4 часа утра. Я надеялась получить ответы. Но вопросов становилось все больше.
Часто говорят, что журналисты – это собаки, постоянно ищущие вкусную косточку. Безусловно, в тот момент я испытывала определенное возбуждение от возможности понять психологию убийцы. Этого убийцы. Я восхищаюсь теми, кем движет вера. Я завидую силе, которую она им придает. Вероятно, она образует бесценную опору, позволяющую идти вперед, невзирая на драмы, которые неизбежно сопровождают нашу жизнь. Но когда духовность служит алиби убийцам, извращающим ее, то я, Анна, позволяю себе стать другой. По крайней мере, в сетевом плане. Решено. Для Билеля я буду Мелани, потерянной, безропотной и наивной девушкой. С сугубо деонтологической точки зрения мой метод может показаться спорным. Но в эпоху обрядовых средств оповещения для этой террористической организации все средства хороши, чтобы заявить о себе и завербовать как можно больше сторонников.
Моя совесть определилась. Абу Билель не станет героем репортажа. Но я хочу подвергнуть его слова строгому анализу и отделить правду ото лжи. Начиная с количества людей, которые служат «Исламскому государству». Сколько французов? Сколько европейцев? Действительно ли среди них есть женщины, которые удовлетворяют похоти джихадистов, чтобы послужить делу Бога? Берут ли они в руки оружие? Абу Билель намерен убедить меня в своем стремлении к религиозному господству. А тем временем он убивает вдов и сирот в стране, раздираемой межконфессиональными конфликтами. Расскажет ли он мне о кровопролитных боях, в которых принимает участие?
На рассвете я зашла на
Некоторые мои коллеги и я прозвали его «пресс-атташе». Когда нам требовалось проверить информацию, он всегда просвещал нас с любезной усердностью. Гитон знает меня под настоящим именем: Анна. Мы несколько раз общались, когда у меня возникала в этом необходимость. В последний раз я с ним разговаривала в марте по поводу Норы, юной 15-летней уроженки Авиньона. Я встречалась с ее семьей, которая уверяла меня, что девушка отправилась в Сирию, чтобы примкнуть к «Фронту ан-Нусра», а не к «Исламскому государству». Гитон подтвердил эту информацию и уточнил, где именно она находилась.
В своем аккаунте на фейсбуке он указывает на свою принадлежность к ИГИЛ и без колебаний выкладывает видео: Гитон в больнице, где навещает раненых бедных джихадистов; вооруженный до зубов Гитон пирует на турецкой границе, мимоходом подтрунивая над Францией и Турцией; Гитон приветствует толпу возбужденных боевиков, заполонивших улицы завоеванной Ракки. При каждом его появлении десятки девочек-подростков буквально брызжут от восторга слюной практически во всей Европе. Он с головы до ног одет в одежду самых престижных марок. Он утверждает, что живет как паша и пользуется неимоверным почтением. Его уважают как сильную личность. С его губ не сходит ангельская улыбка. Она служит ему товарным знаком. Разве можно найти в стране, охваченной войной, нечто лучшее, чем счастливый человек, чтобы убедить вас примкнуть к его делу? Надо признать, это хитроумная уловка. Конечно, я могла бы послать послание Гитону в качестве журналистки, чтобы он рассказал мне о последнем сражении, в котором не оказалось «эмиров». Но я не стала торопить события. Я еще не знала, связаны ли между собой Гитон, Абу Билель и аль-Багдади. Позднее оказалось, что они чертовски тесно связаны. Я продолжала «шерстить» Интернет: но никаких сведений о Билеле… Кто он? Меня все сильнее интересовал его возраст, его «боевой» опыт, о котором я, впрочем, догадывалась. Я предчувствовала, что буду иметь дело с намного более сложной личностью, чем подростки и юнцы, с которыми я до сих пор сталкивалась.
«Сочувствие дьяволу»
– Почему ты хочешь перейти на скайп?
– Разговаривать по скайпу более надежно, сестра. Если ты понимаешь, что я хочу сказать…
Нет, я не понимаю. Свою фразу он закончил смайликом. Небольшим круглым желтым человечком, который весело мне подмигивал. Это абсурдно. Он сам абсурден. На своем профиле он клялся, что «предан “Исламскому государству”». И я продолжила по теме:
– Ты работаешь на «Исламское государство»? Какую должность ты занимаешь? Во Франции говорят, что это не самая сильная бригада…
Войдя в образ Мелани, я не могла удержаться, чтобы не отпустить колкость по его адресу. И я тоже добавила небольшой смайлик. На этот раз небольшого круглого человечка с красными от стыда щеками. Билель поспешил похвастаться. Он считал себя непреклонным и убедительным: ИГИЛ – это средоточие могущества не только в Сирии, но и во всех других странах мира. Солдаты приезжают изо всех уголков Вселенной, чтобы пополнить его ряды. Впрочем, не только для этого, если верить моему собеседнику, столь же очаровательному, сколь и назидательному:
– Существует три вида бойцов. Бойцы, которые отправляются в район боевых действий. Бойцы, которые становятся смертниками. И бойцы, которые возвращаются во Францию, чтобы наказать неверных.
– Наказать? Как?
– Ты прекрасно знаешь. Как Мохаммед…
Билель намекал на Мохаммеда Мера, на безумного тулузского убийцу. Но Мелани по-прежнему не понимает.
– Кто этот Мохаммед? И как он наказывает людей?
– Ты живешь в Тулузе, верно? Убийца на скутере, это тебе о чем-либо говорит?.. Есть главное правило: терроризировать врагов Аллаха…
– Но Мера убил детей… Ребенок – это сама невинность, чистота. Он не может быть чьим-либо врагом…
– Какая ты наивная, Мелани… Ты любишь детей? Когда-нибудь они у тебя будут, иншалла. Знаешь, здесь многие сироты ждут маму. Сестры ИГИЛ заботятся о них, они просто восхитительные. Ты поладишь с ними, у вас много общего.
Билель бьет наверняка. Его метод прост. Он пытается усыпить бдительность Мелани, о которой абсолютно ничего не знает, баюкая ее нежными мелодиями. По сути, сюжет не имеет никакого значения, поскольку он ведет ее туда, куда сам хочет. Мелани высказала немного сочувствия детям, и Билель стал приучать ее к мысли, что она могла бы стать приемной матерью. Она уже забыла разговор о Мохаммеде Мера. Она уже улыбается, думая, что должна посвятить себя тем, кому приходится труднее, чем ей самой. Словно чужие несчастья способны заставить ее забыть о собственных горестях. Некоторое время назад она потеряла ориентиры в окружающем ее мрачном мире. Что бы она ни предпринимала, она испытывает впечатление дежавю, потерянного времени. Словом, в ее голове царит неразбериха. Настоящее счастье остается эфемерным и редким чувством. Она даже с трудом вспоминает, какое воздействие оно оказывало на нее. Мелани чувствует себя потерянной. Она устала от этой скучной жизни, в которой она не видит для себя будущего. Я представляю ее как личность, которая мечется между «несчастным отрочеством» и трудным прошлым, оставившим слишком много ран. Она ищет для себя цель.
А вдруг Билель и его сладкоголосые речи представляют собой маленький огонек надежды, способной вернуть веру в жизнь? Убийца стремится понять ее мотивацию, связанную с джихадом. Его можно сравнить со служащим торгового отдела, который, прежде чем продемонстрировать товар, хочет нащупать слабые места и ожидания своей жертвы. Для него Мелани – это типичный профиль. Как только он отнесет ее в разряд той или иной категории, он своим строгим голосом будет давать надлежащие ответы. Билель – это злой гений. И эксперт по продажам, который предусмотрительно не стал спрашивать Мелани, собирается ли она совершать свой джихад. Нет, он спросил, чего она хочет достичь, совершая джихад. А это далеко не одно и то же. Пока еще Билель практически ничего не знает о Мелани. Ни ее возраста, ни цвета ее глаз, ни ее семейного положения. Однако это нисколько не смущает его. Словно для него интерес представляет только одно: тот факт, что Мелани приняла ислам.
Билель уверен: вера Мелани достаточно сильная, чтобы заставить ее приехать к нему в самую опасную страну мира. Билеля ничего не волнует, кроме мнения Мелани о джихадистах. У меня складывается впечатление, что меня прощупывает какой-нибудь институт по изучению общественного мнения, и я сопровождаю ответ Мелани единодушными клише, которые я много раз слышала во время своих репортажей, сделанных в так называемых предместьях из «группы риска».
– Мне рассказывали, что делали израильтяне с палестинскими детьми. Я видела десятки ужасных видео, на которых были запечатлены мертвые ребятишки. Я начала следить по фейсбуку за некоторыми твоими братьями, отправившимися совершать джихад, сначала туда, потом в Сирию. Одни моджахеды творят добро, другие причиняют зло. Я не знаю, что об этом и думать…
– Думай только о добре! Я сам моджахед. Я уже давно обратился в религию. И я говорю тебе: я могу быть очень, очень нежным с людьми, которых люблю, и очень, очень жестоким с неверными. Надеюсь, что ты не из числа последних…
– Как я могу быть неверной, если я приняла ислам…
– Это хорошо, но этого недостаточно… Недостаточно читать молитвы пять раз в день и соблюдать рамадан. Как говорит Пророк, быть хорошим мусульманином значит приехать в аш-Шам[16] и служить делу Бога.
– Но я не могу оставить свою семью и все бросить…
– Неправильный ответ… Из него я делаю вывод, что ты капиталистка?..
Мелани – вовсе не ученая обезьяна. Слово «капитализм» для нее ничего не значит. А потом, какое отношение капитализм имеет к ее семье? Она не понимает, куда клонит Билель. Вскоре он объяснит ей, что она должна сверяться только с законами исламского суда (шариатом, радикальной исламской доктриной, принятой в меньшинстве стран) и отвернуться от общества потребления, в котором выросла. Билель категоричен: Мелани не должна подчиняться законам своей страны. Законы, которые отныне должны стать для нее главными, вытекают из особой формы радикального ислама. «Столь чистого» ислама, который он исповедует. Разумеется, наивная Мелани ничего не понимает. Ей можно как угодно морочить голову. Она даже не замечает, как противоречит сам себе Билель, критикующий общество потребления, в то время как весь его вид, от солнцезащитных очков до модной одежды и обуви, является олицетворением этого самого общества.
– Капитализм – это история предложения и спроса, попытка найти равновесие. Нечто вроде этого. Вот умора!
– Капитализм, малышка, – это мировая язва. Пока ты объедаешься сникерсами, сидя перед экраном и смотря канал MTV, пока ты покупаешь музыкальные альбомы
Вот Билель сослался уже на Карла Маркса… Действительно ли он изучал доктрину немецкого философа и его концепцию классовой борьбы? Или просто бездумно повторяет слова, произнесенные другими? Я подумала о Гитоне, «пресс-атташе» «Исламского государства», одетого с ног до головы в модные изделия фирмы
Этот Билель – настоящий дьявол во плоти. Я рассматриваю его фотографию, выложенную на профиле. В общем, он красивый парень. Грубые грамматические ошибки ничуть не уменьшают его силу убеждения. Почему его взгляды стали столь радикальными? Как он достиг столь высокой степени слепого, а следовательно, крайне опасного подчинения? Некоторые родители джихадистов сравнивают вербовку своих детей с методами, широко используемыми различными сектами. В чем-то они правы. Билель, гуру, расписывает Мелани войну как божественную миссию, которую она должна выполнить во имя непонятного ей пророчества. Едва выкурив одну сигарету, я зажигаю другую.
– Ты говоришь, что я стану плохой мусульманкой, которой никогда не суждено узнать прелести рая, если не приеду в аш-Шам?
– Разумеется… Но ничего не потеряно, я помогу тебе… Я буду твоим покровителем. Можно, я задам тебе один вопрос?
Вновь смайлик. И так постоянно. Итак, у Мелани есть выбор между Сирией и адом. На почтовой открытке, нарисованной Билелем, у Сирии нет ничего адского. Джихадист, плетущий, как паук, сеть, продолжает:
– Я посмотрел твой профиль, но нашел только одну фотографию. Это ты?
Черт возьми! Я совершенно забыла про эту фотографию. Когда я создавала на фейсбуке аккаунт Мелани, шесть лет назад, жены религиозных радикалов еще могли ходить с открытым лицом. Но с тех пор те немногие радикально настроенные исламисты, что позволяют своим супругам пользоваться социальными сетями, запрещают им показывать свои лица. А я даже не подумала удалить эту старую фотографию с хорошеньким личиком очаровательной блондинки.
Застигнутая врасплох, я придумываю на ходу:
– Это фотография моей старшей сестры! Она не скрывает своего лица, поскольку не приняла ислам. Но я скрываю.
– Ты пугаешь меня, машалла! Никто не имеет права смотреть на тебя! Уважающая себя женщина открыта только для своего мужа. Сколько тебе лет, Мелани?
До сих пор у меня было чувство, что я разговариваю с продавцом автомобилей. Сейчас же у меня появилось неприятное ощущение, что я имею дело с педофилом. Мне хотелось ответить ему, что Мелани несовершеннолетняя, чтобы посмотреть на его реакцию. Но такой номер не пройдет, если мне придется виртуально встретиться с ним на скайпе. Мне уже далеко за 30. Даже если многим кажется, что я выгляжу моложе своих лет, все равно я не настолько наивная, чтобы полагать, что смогу сыграть роль девочки-подростка.
– Мне недавно исполнилось двадцать лет.
– Могу ли я задать тебе еще один вопрос?
Ему явно нет никакого дела до возраста Мелани. Интересно, стал бы он так же разговаривать, если бы Мелани сказала, что ей 15 лет?
В Сирии полночь, во Франции 23 часа. Моя пачка
– У тебя есть жених?
Туше. Обвод. Разговор принимает оборот, которого я опасалась. Мелани не особо откровенна, она не может этого себе позволить:
– Нет, у меня нет жениха. Но я стесняюсь говорить об этом с мужчиной. Это харам[17]. Моя мать скоро вернется с работы. Я должна спрятать Коран и лечь в кровать.
– Скоро тебе не придется ничего прятать, иншалла! Просто скажи мне, могу ли я стать твоим женихом?
– Но ты не знаешь меня…
– И что?
– А то, что я, возможно, не понравлюсь тебе.
– Ты такая нежная. Главное – это твоя внутренняя красота… Я нашел взаимопонимание с тобой и хочу тебе помочь жить жизнью, которая тебя ждет. Мое сердце истекает кровью, когда я слышу, что ты должна скрываться, чтобы помолиться. Я сражаюсь за это каждый день, за то, чтобы все уважали шариат.
Меня охватывает ярость. Меня бесит не столько его просьба, сколько инструментализация религии. Ислам – и это мое собственное мнение – благородная религия, призывающая всех своих приверженцев к солидарности. Я, агностик, восхищаюсь этим сообществом, которое умеет осваиваться в любом уголке мира. Андре Мальро[18] предсказывал: «XXI век будет религиозным, или его не будет вовсе». Смысл этой цитаты часто извращают. Мальро имел в виду духовность, «возвышенные» чувства. Билель же отстаивает лишь ультрарадикальную доктрину, которая вынуждает – равно как другие практики прошлых столетий – женщин полностью закрывать свое тело и выходить замуж в 14 лет. Многие из этих законов допускают крайнюю жестокость: женщину, совершившую прелюбодеяние, забивают камнями; мужчина, уличенный в этом же проступке, отделывается штрафом; вору отрубают руку… И ИГИЛ собирается окончательно установить эти законы сначала в Леванте, потом во всем мире.
В этом вопросе Билель – настоящий профессионал: чтобы верно следовать законам шариата, Мелани не должна никому показывать ни сантиметра своего тела, в том числе руки. Чадры, позволяющей видеть овал лица, недостаточно. Мелани должна носить бурку, а поверх надевать еще одну накидку. Проповеди Билеля все больше и больше раздражают меня. Я немного охлаждаю пыл игры:
– Моя мать одна воспитала меня и мою старшую сестру. Она работает на двух работах с неполным рабочим днем, чтобы мы ни в чем не испытывали нужды. Я приняла ислам в строжайшей тайне, и вовсе не мать мешает мне отправлять мой культ.
– Разумеется, твоя мать – хорошая женщина, просто она немного заблуждается… Надеюсь, она вскоре вернется на путь истинный, один-единственный путь: путь Аллаха.
Мне не хватает слов, когда я сталкиваюсь с узостью его мышления, его обескураживающей злой волей и ограниченными суждениями. Его призывы – идеологически бедные, но относительно целостные. На все вопросы Мелани Билель отвечает шаблонами, казенным языком: все ответы можно найти в исламе. В средневековой версии ислама, которую проповедует ИГИЛ. Старая песня всех диктаторских идеологий… Надо срочно положить конец этой дискуссии, которая слишком затянулась. Мелани повторяет, что ей пора ложиться спать. Билель соглашается и желает ей приятных сновидений. Но добавляет:
– Прежде чем лечь спать, ответь мне, хочешь ли ты, чтобы я стал твоим поклонником?
Я выключаю фейсбук.
Примерно за два часа мы обменялись 120 посланиями. Я долго перечитывала их. Потом, поздно ночью, я позвонила Милану.
Проснулась я рано, хотя это и не входит в мои привычки. И почти сразу же побежала в редакцию газеты, с которой часто сотрудничаю. Мне не терпелось поделиться с одним из главных редакторов впечатлениями от этих выходных, столь богатых на эмоции. Этот главный редактор следит за экспансией радикальных исламистских движений в Интернете. Накануне я послала ему на электронную почту видео, на котором Билель демонстрирует содержимое своего автомобиля. Главный редактор обомлел, узнав, что я так легко установила контакт с Билелем. Как и я, он мгновенно устремился в пробитую брешь, в которую я ворвалась в единственной надежде провести уникальное расследование, а затем сделать полноценный репортаж о феномене сетевого джихада. Однако он попросил меня ни на секунду не терять бдительности, поскольку все это таило в себе потенциальную опасность. Без устали призывая меня соблюдать осторожность, он придал новое дыхание проекту, приставив ко мне фотографа, Андре, одного из моих близких друзей, тоже журналиста на сдельной оплате. Вот уже много лет мы работаем вместе. Наш тандем функционирует безупречно, подпитываемый нашим сообщничеством.
Мы договорились, что я благосклонно откликнусь на встречу, которую Билель назначил мне на скайпе. Андре будет делать снимки во время видеобеседы с моим собеседником. Вместе со мной, Анной, он станет вторым свидетелем шоу, которое устраивает Билель для Мелани. Пока же я чувствую себя немного растерянной. Я превратилась в героиню собственного сюжета, стала одним из двух главных действующих лиц истории, шитой белыми нитками, в которой каждый раскрывает правду лишь частично… Со мной никогда еще не происходило ничего подобного, и это смущает меня. Кроме того, до сих пор я рассматривала Билеля как злого гения, с которым можно посоветоваться в случае необходимости. Но вот я сама оказалась в ловушке, вынужденная внимать его желанию господствовать…
Однако на тот момент важно было обдумать одну вовсе не незначительную деталь: как стать Мелани. Мне требовалось помолодеть по крайней мере лет на десять, найти чадру и все, что поможет мне влезть в шкуру молоденькой женщины. Другая главный редактор, работавшая некогда репортером и также ознакомленная с проектом, одолжила мне хиджаб[19] и черное платье, своего рода джеллабу[20]. Билель проникся столь радикальными взглядами, что он не станет разговаривать с Мелани, если большая часть ее тела не будет закрыта. Ему 38 лет, и у него совсем другие требования, чем у начинающих молодых джихадистов. Это меня устраивало. Но тот факт, что вероятный убийца, готовый в любой момент вернуться домой, во Францию, будет знать, как я выгляжу, не вызывал у меня особой радости.
В тот же вечер Андре пришел ко мне к 18 часам. В Сирии было на один час больше. Это нам давало около 60 минут, чтобы подготовиться, пока Билель «не вернется с полей сражений» и не свяжется с Мелани. Мы принялись искать идеальный угол обзора, чтобы в кадр четко попал экран компьютера, а мой силуэт был едва различим. Мы получили четкие распоряжения: моя безопасность и безопасность Андре превыше всего. Пока Андре настраивал в гостиной свою аппаратуру, я поверх джинсов и свитера надела темное одеяние Мелани. Впрочем, джеллаба с небольшим атласным поясом на талии мне к лицу. Она волочится по полу. Я фотографирую на телефон этот плотный шлейф, скрывающий мои разношенные туфли. Можно и впрямь подумать, что мне 20 лет. Только вот чадру я надела весьма забавно. Когда я вернулась в гостиную, Андре так и покатился со смеху.
– Опусти ее ниже на лоб, – насмешливо посоветовал он, обессмертив это мгновение на фотографии.
Он помог мне правильно надеть хиджаб, который должен оставить открытым только овал моего лица, так, чтобы не было видно ни одной пряди волос. Мне уже доводилось скрываться под никябами во время других репортажей. Я никогда не испытывала удушья, которое описывают отдельные женщины, закрывающие лицо. Только вот взгляды, которые бросают на вас люди, можно назвать гнетущими. Само одеяние никогда не доставляло мне неудобств. Однако хиджаб – это для меня нечто новое. У меня возникло ужасное впечатление, что я, вернувшись в детство, надела детский шлем! Это орудие пыток, к которому прибегали мои родители, вызвало у меня плохие воспоминания. Как и у маленькой пятилетней Анны, у меня зачесалась кожа. Я перестала узнавать свое лицо, расплющенное как рыба в кляре. Заливистый смех Андре не сгладил комизм ситуации. Я сняла все кольца, поскольку заранее догадалась, что Билель не одобрит подобной фривольности. А потом, если я хочу превратиться в Мелани, я должна уничтожить все опознавательные знаки. Я не представляю себе Мелани с моими массивными, бросающимися в глаза кольцами. Тональным кремом я замазываю небольшую татуировку на запястье. Весь день я твердила себе, что нужно купить жидкость, чтобы снять ярко-красный лак у меня на ногтях. Но я забыла. Тем хуже. Если закаленный в боях боец сделает мне замечание, я тут же придумаю какой-нибудь ответ.
Назначенный час приближается. Андре старается успокоить меня, разговаривая на отвлеченные темы. Он пробуждает во мне чувства, в которых смешались нетерпение, возбуждение, сомнения и страх. Да, именно страх, я настаиваю на этом. Я не боюсь террориста, с которым собираюсь встретиться. Я разговаривала по скайпу со многими другими террористами. Но в данном случае я предчувствую, что мне суждено многое узнать, и я беспокоюсь, что Мелани не выдержит его откровений. Едва включив свой компьютер, я обнаруживаю, что Абу Билель уже на посту. Он зашел на фейсбук и с нетерпением ждет Мелани:
– Ты здесь? Встретимся в скайпе? Мелани? Алло, черт возьми! Мелани???
– Прости… Салам алейкум… Ты здесь?
Ну вот. Я почти готова! Я сижу, поджав ноги, на диване. У него высокая спинка, что позволяет мне не показывать Билелю предметы, по которым он мог бы идентифицировать мою квартиру. Андре снял со стены хорошо известную и щедро оплаченную красивую фотографию, сделанную в Ливии три года назад. Андре притаился за софой в мертвой зоне. Мелани тянет время. Сначала она отвечает Билелю письменно. Мой смартфон уже записывает будущую беседу. Я вооружилась другим телефоном с заранее оплаченной картой, который я купила несколькими часами ранее в табачном киоске. На «Исламское государство» работает множество специалистов по контршпионажу, в совершенстве владеющих различными методами незаконного прослушивания. Будет лучше, если Билель не узнает номера моего телефона. Итак, отныне у Мелани есть собственный телефон. Я также потрудилась создать на скайпе новый аккаунт на ее имя. На
Зазвонил телефон. Звонок звенел как набатный колокол в деревне, погрузившейся в траур. Если я нажму на зеленую кнопку, то стану Мелани. Я даю себе несколько секунд, чтобы сделать глубокий вдох. Есть! Я вижу его. Он тоже видит меня. Какое-то время мы оба молчим. Билель пристально вглядывается в Мелани. Его глаза по-прежнему подведены черным карандашом. Он без колебаний решил усилить взгляд своих «горящих» глаз, словно чтобы околдовать юную Мелани. Не знаю, связано ли это с тем, что меня утомляет общение с ним, но больше всего меня интересует место, где он находится. Джихадист общается по скайпу с Мелани из своего автомобиля с помощью новейшего, самого модного смартфона. В этой стране, на большей части территории которой ощущается острая нехватка воды и электричества, он пользуется высокотехнологичным оборудованием. Связь хорошая, что не всегда бывает в подобных обстоятельствах. Послушать Билеля, так «Исламское государство» больше напоминает НПО, чем террористическую организацию. В данный момент можно сказать лишь только то, что Билель совершенно не похож на сотрудника гуманитарной организации, оказывающего помощь наиболее обездоленным. Он самодовольный, ухоженный, и это после целого дня, проведенного в районе боевых действий. Он старается держаться раскованно, откинув плечи назад и выпятив подбородок. Но я чувствую, что он, увидев Мелани, занервничал. Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, он прервал молчание:
– Салам алейкум, сестра.
Я отвечаю тоненьким голоском. Не надо забывать, что я дымлю как паровоз вот уже на протяжении пятнадцати лет. Как можно более нежным и звонким. И я улыбаюсь. С этого мгновения улыбка станет моим лучшим оборонительным оружием в ходе всего расследования. Она позволит предотвращать замешательство Мелани, когда Билель будет застигать меня врасплох. Думаю, мне удастся влезть в шкуру другого человека, изображая из себя благожелательную подругу. Но мне будет очень трудно просматривать видео этих моментов, запечатленных Андре. Когда сегодня я обращаюсь к ним, я вижу на них вовсе не наивную и чистую, улыбающуюся Мелани, которая взволнованно разговаривает с Билелем. Я вижу себя, Анну, всю в черном сидящую на диване, Анну, которую я досконально знаю и которую отныне ненавижу. Это я улыбаюсь, а не Мелани. Мелани не существует. Должна ли я стыдиться, что согласилась на подобный демарш? Я принадлежу к числу застенчивых, целомудренных людей, и к моему горлу подступает тошнота, когда я вижу, как хорошо я вжилась в роль.
Мелани отвечает той же самой формулой вежливости. Однако она не успевает закончить фразу: мое внимание отвлекает Андре. Он притоптывает вокруг дивана, так, чтобы не попасть в камеру, и руками подает мне знаки. Он пытается дать мне понять, что я слишком увлеклась и неправильно ответила Билелю. На «салам алейкум» надо отвечать «малейкум салам». По невнимательности я совершила ошибку новичка. Мне так хотелось смеяться и в то же время посмотреть, как вел бы себя Андре, очутись он на моем месте! Но я ничего не могла сделать. Билель не сводит глаз с губ Мелани. Хотя он утверждал, что находится в Сирии, а я на самом деле была во Франции, наши лица разделяли всего лишь несколько миллиметров. Мой взгляд должен был быть прикован только к экрану. В моей голове роились тысячи не связанных между собой мыслей. Я проигнорировала Андре, который по-прежнему скакал вокруг меня как кенгуру, и чуть не поперхнулась, услышав первый вопрос Билеля:
– Что новенького?
Правда? Вот уж не ожидала, что Билелю будет интересно слушать банальный рассказ о том, как Мелани провела день, в том виде, в каком она поведала бы его своей лучшей подруге. Застигнутая врасплох, я только и смогла вымолвить:
– Много чего! Но я очень стеснительная… Расскажи сначала о себе…
– Что ты хочешь знать? – спросил Билель уверенным голосом, с улыбкой, призывающей полностью довериться ему.
Билель попался на крючок. Право, жизнь Мелани интересовала его постольку поскольку… Тем хуже для нее. Тем лучше для меня. Я не хотела вызывать у него подозрения и слишком торопиться с вопросами, которые могли бы выдать меня. ИГИЛ слишком хорошо знает, что многие журналисты и полицейские скрываются под ложными профилями. Мелани 20 лет, значит, ее знания должны соответствовать этому возрасту. Она не должна слишком хорошо разбираться в политике, геополитике и священных войнах. Ошарашенная, Мелани продолжила:
– Это здорово – разговаривать с моджахедом, находящимся в Сирии. Можно подумать, что тебе там легче выйти в Интернет, чем мне, в Тулузе! Мне приходится делить компьютер с сестрой. К тому же мать часто забирает его у нас. А ты здорово смотришься в машине! Я просто обалдеваю! Даже твой телефон новее, чем мой!
Входя в образ своего персонажа, я даю Мелани возможность увиливать впоследствии от встреч Билеля, если она этого захочет. Она зависит от семьи и не всегда может выходить с ним на связь.
– Но Сирия – это гениально! Здесь все есть! Машалла, ты должна мне верить: это настоящий рай! Здесь множество женщин, которые с ума сходят по нам, воинам Аллаха…
– Но в твоем раю каждый день умирают люди…
– Совершенно верно… Я сражаюсь, чтобы остановить резню! Ты не знаешь, но здесь враг – настоящий дьявол. Он убивает и грабит бедных сирийцев. Он насилует женщин. Он нападает на нас, хотя мы защищаем мир!
– Враг – это тот, кто руководит Сирией?
– В том числе и он. У нас много противников…
Помимо Башара Асада Билель говорит о «Фронте ан-Нусра», военном крыле, связанном с «Аль-Каидой», а также о сирийцах и всех тех, кого он считает неверными… ИГИЛ без колебаний истребляет народ, и без того угнетенный алавитской диктатурой, если он не подчиняется правилам, которые извращает и навязывает террористическая организация. Однако я чувствую, что боевик не намерен развивать эту тему. Его стратегия, направленная на запутывание жертвы, считает неразумным начинать знакомство с рассказа о кровавых преступлениях, которые он совершает ежедневно. И уж тем более о преступлениях, которые приводят Мелани в ужас, то есть об издевательствах над более слабыми.
Мелани повторяет то, о чем доверительно мне поведали большинство девушек, тайно принявших ислам, с которыми я встречалась во время своих репортажей.
– По утрам я одеваюсь как обычно. Я прощаюсь с матерью, и, оставшись одна, надеваю джеллабу и чадру.
– Это хорошо, я горжусь тобой. Ты поступаешь мужественно. У тебя прекрасная душа. Впрочем, ты и внешне красивая…
Билель с вожделением разглядывает Мелани. Она просит его показать окружающий пейзаж. Билель утверждает, что находится в окрестностях Алеппо. На самом деле он, вероятно, находится в нескольких километрах от города Ракка, штаб-квартиры ИГИЛ. Это первый город, где организация в прямом смысле установила государство со своими законами и строжайшей политикой, подчинив жителей при помощи варварства.
– Пророк говорил, что надо выбирать жену в соответствии со своей доблестью, ибо она является твоей красотой, – добавил Билель. – А если вместо одной жены обладаешь двумя…
Билель прикусил язык и внимательно посмотрел на ту малую часть меня, которую он мог видеть. Я улыбнулась. По просьбе Мелани Билель вышел из машины, и его смартфон начал показывать мне картины разрушенной Сирии. Окрестности были безлюдными. Вероятно, сейчас там было начало десятого вечера. До меня не доносилось ни единого звука. Вдруг эту зловещую тишину нарушили грубые мужские голоса. Билель с тревогой обратился ко мне:
– Ничего не говори! Тебя никто не должен ни видеть, ни слышать! Ты моя жемчужина, ты непорочная. Хорошо? Ты поняла? Ответь мне, ты поняла?
Мелани кивает головой. Отныне с ее губ не сорвется ни звука до нового приказа. Это позволяет мне прислушаться к разговору. Мне кажется, что я различаю голоса двух других мужчин. Приветствовав друг друга по-арабски, они переходят на французский, который, судя по всему, является их родным языком. Они много смеются и хвалятся, что «перебили их». Один из мужчин спрашивает:
– Салам алейкум, что новенького здесь? Ты, что, дежуришь?
– Я наблюдаю, брат, наблюдаю… Ничего особенного. Здесь все спокойно! Ты же знаешь, зона зачищена!
Билель еще не закончил фразы, как его лицо озарила язвительная улыбка. Его лицо скрыто от меня, но все же недостаточно, чтобы я не могла понять, какие чувства обуревают им. Говоря о «зачистке», Билель имеет в виду, что местность была взята штурмом его отрядом. Об этом свидетельствует засохшая кровь, которую я замечаю на асфальте. Вдали на ветру развеваются черные флаги с белыми надписями ИГИЛ. Я слушаю, как он разглагольствует на разные темы, в частности о том, что он с нетерпением ждет свой «американский груз», а также свои «шоколадные палочки»… Мы с Андре обмениваемся многозначительными взглядами. Похоже, собеседники Билеля выказывают ему определенное уважение. Они хвалят его. Их разговор был слишком коротким, чтобы делать какие-либо выводы. Однако, учитывая тот факт, что они весьма учтиво обращались к Билелю, вероятно, мой «контакт» занимал более высокое положение, чем они. Через минуту он распрощался со своими собратьями и взял в руки телефон. Ему не терпелось узнать, дождалась ли его Мелани.
– А, ты здесь! Ты такая красивая…
– Ты с кем разговаривал?
– С бойцами, пришедшими приветствовать меня.
– А у меня сложилось впечатление, что они отчитывались перед тобой… Я уверена, что ты не хочешь пускать пыль в глаза, но ты явно начальник или кто-нибудь в этом роде…
– Это правда, я не люблю хвастаться… Но я пользуюсь большим уважением…
– Почему? Ты эмир?
Билель напустил на себя скромный вид.
– Ты поняла, кто я… Но я не люблю хвастаться… Пусть это останется между нами. Мы все здесь ради одного дела.
– Ты выглядишь очень решительным… Могу я спросить, чем ты занимаешься?
– Убиваю людей.
– Убивать людей – это твоя работа? Это разве работа?
– Конечно! А как ты думаешь? Я много работаю. Здесь не «Клуб Мед»![21]
– Ты убиваешь неверных?
– Да. И предателей, и тех, кто хочет помешать исламу занять господствующее положение в мире.
– Почему? Ты потом отправишься завоевывать мир?
– Абу Бакр аль-Багдади, наш лидер, ведет нас за собой, чтобы уничтожить все границы. Этой займет определенное время, но скоро весь мир станет огромной страной мусульман.
– А если они не захотят?
– Ба, тогда за работу! В конце концов, нам удастся…
– За работу? Ты их всех убьешь?
– Я и мои люди! Я не могу справиться в одиночку. Машалла!
– Я уверена, что ты принимал участие во взятии Ракки… Фотографии «Исламского государства» обошли весь мир.
Битва за Ракку в марте 2013 года стала одной из самых кровопролитных битв, в которых ИГИЛ одержал победу. Она продемонстрировала его ударную силу. На улицах города не только развевались флаги организации. На одной из главных площадей были выставлены напоказ отрубленные головы противников, насаженные на колья. Словно пропагандистское оружие, фотографии изувеченных трупов обошли весь мир. Даже Мелани видела их в твиттере… А я должна была превратиться в робота, чтобы задать как можно больше вопросов. Позднее у меня будет время обдумать безумие Билеля.
– Не смеши меня! Да, разумеется, мы их уничтожили! Как это было забавно… Я пришлю тебе фотографии.
Билель действительно прислал фотографии. Эти зловещие воспоминания вызывали у него безудержную радость, которую он даже не пытался скрывать. Напротив, он продолжал:
– Но плевать на это, ты задаешь мне слишком много вопросов! Расскажи лучше о себе!
– Только прежде скажи мне… Вот ты говоришь, что убиваешь плохих людей, чтобы улучшить мир. Но зачем их изувечивать? Если вы преследуете благородные цели, зачем прибегать к такому варварству?
– Действительно, мы[22], захватывая территории, уничтожаем всех. Но у каждого из нас есть строго определенные обязанности. Например, я, скажу без бахвальства, очень важная особа. Я контролирую все операции. Я отдаю приказы. Потом, когда уничтожены все кяфиры, эмир решает, как поступить с их телами.
– То есть?
– Ба, ты же уже видела видео и фотографии. Ты сама мне об этом говорила, разве нет? Например, в тот день эмир Ракки приказал отрубить головы. Но хватит, расскажи мне о себе!
– Хорошо, но я такая стеснительная! Сначала покажи мне свою машину. Говорят, в ней полно всяких вещиц!
Билель, каждый раз восхищаясь, что при каждом удобном случае та, которую он уже считает своей невестой, хвалит его, выполняет просьбу. Мелани говорит Билелю, что находит очень красивым небольшой белый автомат, который торчит из груды разнородных вещей, сложенных на заднем сиденье. Билель берет в руки автомат и предлагает подарить его Мелани. Он смеется:
– Меня не удивляет, что эта штуковина понравилась тебе! Вы, женщины, обожаете эту модель, поскольку ею легко пользоваться! Тебе нравится оружие? Я много чего могу тебе подарить, и в первую очередь «калашников»!
Самое худшее заключается в том, что в этот момент по его глазам я понимаю, что он предельно искренен.
– Я хочу научиться пользоваться оружием. Но разве это имеет отношение к религии?
– Что тебя вывело на путь Аллаха?
Я умираю от желания закурить сигарету. В эту минуту мой мозг не способен думать о чем-либо другом. Как я уже говорила, Мелани существует много лет, не обладая реальным существованием. Она всего лишь имя на моем профиле в фейсбуке. В то утро я даже не представляла, что мне придется сочинять на ходу для Билеля историю потерянной, сверхчувствительной души. У меня не было времени придумать «подлинную» жизнь. Под чадрой у меня все зудит, а когда мне удается бросить взгляд на Андре, известного своей гиперактивностью, я вижу, что он совершенно опешил. Застигнутая врасплох, Мелани бормочет:
– Мой отец ушел, когда я была совсем маленькая. Когда у моей матери не было свободного времени, обо мне заботились мои дядья. Один из моих кузенов, мусульманин, рассказал мне о внутреннем мире, который он обрел благодаря своей религии. Он привел меня к ней.
– Он знает, что ты хочешь приехать в аш-Шам?
И вновь Билель руководствуется принципом, что все предрешено: Мелани вскоре приедет в Сирию.
– Я не знаю, приеду ли я…
– Послушай меня, Мелани… В мои обязанности входит, в том числе и вербовка людей. Я весьма преуспел в этой области. Ты можешь довериться мне. С тобой будут очень хорошо обращаться. Ты станешь важной особой. А если ты согласишься выйти за меня замуж, я буду обращаться с тобой как с королевой.
Выйти за него замуж?! Я выключаю скайп, словно подчиняясь инстинкту самосохранения. Опустив хиджаб на шею, я смотрю на Андре, который точно так же, как и я, потерял дар речи. Мы смотрим друг на друга, не в состоянии произнести ничего другого, кроме «черт возьми»! Мы знаем, что можем все немедленно прекратить, что в подобном случае этот вечер останется лишь одним из многих других анекдотов. Но, разумеется, мы не станем так поступать. Мы хотим добиться большего… Цель любого расследования заключается в том, чтобы собрать как можно больше информации. Если бы я получила подобное предложение Билеля с глазу на глаз, я не знала бы, куда бежать. Но сейчас нас разделял экран. Следовательно, не надо придавать особого значения его словам. Андре взорвался:
– Какой сукин сын!.. Теперь он хочет на тебе жениться! – рычал Андре, словно обращаясь непосредственно к Билелю.
Андре прекрасно известно о пропагандистских методах «Исламского государства». Но сейчас он вдруг осознал, что за всем этим ужасом скрывается нечто невыразимое. Андре – отец 13-летних близнецов, и феномен завербованных детей приводит его в бешенство. Он родился во Франции. Отец у него – алжирский кабил[23], мать – испанка. Он верит в Бога. Но если не считать того факта, что он ставит свечку в церкви Чудесного Медальона[24], когда действительно хочет, чтобы его желание сбылось, он не исповедует никакую религию. Он просто верит. В своей юности, когда государство закрывало глаза на мелкие правонарушения, он был знаком со многими каидами. Он всеми фибрами своей души ненавидит лидерство, которое ИГИЛ навязывает силой. Что ответить Билелю? Мой напарник советует мне бросить пробный шар и объяснить, что Мелани, не будучи замужем, не хочет одна ехать в Сирию. Словно она готова уступить.
Билель вновь звонит. Я лихорадочно курю сигарету, которую протянул мне Андре. Можно подумать, что я сосу ее. ИГИЛ запрещает курить табак и употреблять спиртные напитки, а нарушителей строго наказывает. Мелани ссылается на плохую связь и произносит слова, подсказанные Андре. Она добавляет, что ее будет сопровождать кузен, если она все же решится на эту поездку. Во-первых, поскольку уважающая себя женщина не путешествует в одиночку. Во-вторых, потому что он тоже хочет помочь Билелю в достижении цели. Однако объяснения Мелани не вызывают радости у боевика.
– Как хочешь, но я не вижу для этого причин. Ты вовсе не нуждаешься в нем. Каждую неделю к нам приезжают десятки девушек, одни… Ты не такая мужественная, как я думал, Мелани.
В 20 лет все стремятся доказать свое мужество и рвение. Точно так же поступает Мелани.
– Это я не мужественная? Сразу видно, что ты не знаешь моей жизни! Если я должна все бросить ради джихада, то я хочу сначала найти ответы на свои вопросы, а потом приехать в сопровождении кузена. Если мне предстоит сражаться, я хочу знать, за что.
– Ладно! Но что такое твоя жизнь, взрослая моя? Если бы твой кузен был праведником[25], ты сразу это поняла бы… Впрочем, если ты действительно хочешь приехать с ним, поступай как знаешь.
Билель выглядит раздосадованным. В ту минуту я не понимаю почему, ведь многие моджахеды объясняли мне, что «вести людей по пути Аллаха» означает магическое средство для попадания в рай после смерти.
– Ты не доверяешь моему кузену или хочешь, чтобы я приехала одна?
– Поступай как знаешь… Но разве у тебя нет подружек, которые хотели бы совершить свою хиджру?
Наконец-то! Мне не терпится услышать, как Билель будет объяснять Мелани, что он отнюдь не возражает, если она приедет со стайкой совсем юных подружек. Андре не смог сдержать вздох ярости.
– Не знаю… Я храню в тайне свою религию, о ней знают немногие. Но какая разница, с кем я приеду: с мужчиной или с женщиной?
– Никакой. Только в Европе с вами, женщинами, плохо обращаются. Вас используют, как вещи. – Билель вздыхает. – Мужчины демонстрируют вас, словно трофеи. Надо, чтобы к ИГИЛ присоединилось как можно больше людей, но прежде всего те, с кем плохо обращаются, например женщины.
Билель не дает мне времени, чтобы отреагировать.
– Мелани, ответь мне… Ты хочешь стать моей женой? Ты слышишь, о чем я тебя прошу? Мелани? Ты хочешь выйти за меня замуж?
– Я… Ну… Это слишком прекрасная и очень личная тема, чтобы обсуждать ее здесь, и потом так быстро…
Тот факт, что все эти слова слышит Андре, смущает меня еще сильнее. Еще немного, и мне придется ломать комедию перед этим безумцем, свидетелем чему станет приятель, который относится ко мне как к младшей сестре и к тому же знает моего интимного дружка. Я отключаю видеосвязь. Билель может продолжать общаться с Мелани, но только устно[26]. Я это сделала ради себя самой. У меня больше нет сил выносить это лицо, буквально прилипшее к экрану, поскольку у меня складывается впечатление, будто оно проникает в комнату. И я меняю тему:
– Моя подружка Ясмин – мусульманка, но она жалуется на невозможность правильно отправлять культ здесь, в Тулузе. Она могла бы приехать со мной, но я думаю, что это невозможно, ведь она несовершеннолетняя…
– Нет, напротив, возможно!
– Но ей всего пятнадцать лет…
– Я каждый день сражаюсь, чтобы установить законы шариата. Здесь женщины должны выходить замуж в четырнадцать лет! Пусть Ясмин приезжает, я подберу ей славного брата в мужья, который будет заботиться о ней. Здесь это настоящее ремесло – вступать в контакт с европейками, приехавшими в поисках мужа. Тем временем они живут в гостинице, которую им предоставляют холостые братья-моджахеды.
Ясмин не существует. Но сколько настоящих несовершеннолетних Ясмин ежедневно попадают в сети, расставленные подобными Билелями?
– Билель, я должна отключаться, моя мать вот-вот придет.
– Я буду ждать тебя завтра. Как всегда, после боев, в 20 часов. Иншалла… Спокойной ночи, крошка.
Крошка?
Я отключаюсь. Андре встает, чтобы открыть окно. Мы с ним задыхаемся в этой комнате. Конечно, мы все это знали в общих чертах. Но столь агрессивный натиск, такая быстрота… Андре осыпает Билеля проклятиями, пока я хожу взад и вперед по комнате. Он пребывает в таком же смятении, что и я. В прострации, ярости, негодовании… Впрочем, мы испытываем определенное удовлетворение, учитывая наши успехи на пути проникновения в психологию убийцы. Ничего не поделаешь. Придется терпеть его кровожадную идеологию и включиться в его игру. Впрочем, он тоже включился в игру Мелани: он ни разу не проявил недоверия к своей собеседнице. Мы чувствуем, что результат может быть для нас исключительно важным. Стоит ли игра свеч? Мы скрупулезно анализируем каждое слово террориста. Я сразу же сняла чадру, но осталась в платье. Вставая, я наступила на подол и едва не упала на пол. Андре, который никогда не упускает возможности посмеяться надо мной, оставил этот инцидент без внимания.
В конце концов, он ушел домой, потрясенный и переполненный адреналином. Затем он до глубокой ночи бомбардировал меня сообщениями, в которых явно читалось крайнее беспокойство. У моего коллеги очень мало недостатков, только вот нравоучительный наставник из него никакой… Судя по его сообщениям, надо мной нависла огромная опасность. Несмотря на насмешки над Билелем, которыми мы обменивались между собой, мы оба прекрасно понимали, насколько опасен мужчина, появляющийся на экране. Андре был настроен продолжать, но лучше было не выводить джихадиста из себя. Его месть могла быть ужасной.
– Сделаем как можно более короткий сюжет, Анна, – сказал мне Андре, – и перейдем к другой теме.
Мелани – это вальс тысячи времен[27]. Эта жизнь, через которую она промчалась, словно канатоходец, превратила ее в бомбу замедленного действия. Она не хочет никому причинять зла, если только не самой себе. Вот уже в течение 20 лет Мелани оплакивает отца, которого едва знала. Она думает, что ее рождение стало причиной ухода того, кого она так никогда и не назвала папой. Он не собирался жениться, тем более становиться отцом. Рождение второго ребенка положило конец его терпению, которое, впрочем, никогда не было ни долгим, ни искренним. Отец не признал ее. С тех пор как Мелани об этом узнала, она старается утешить разбитые сердца и охладить горячие головы своих друзей, поскольку она не сумела воссоединить своих родителей. И стремится быть подругой, которой всегда можно «поплакать в жилетку», если хочешь, как и она, притупить свои горести. Она забывает о своем смятении, когда приходит на помощь другим.
Какое-то время она не ощущала внутренней пустоты. 20 лет она жила вслепую, в поисках смысла жизни, не заботясь о завтрашнем дне. Младшее любимое дитя клана женщин, она погрузилась в траур, потеряв веру в себя. Если бы Мелани удалось найти слова, чтобы выразить гложущую ее боль, она призналась бы матери, что, в конечном счете, даже лучше, когда в доме нет отца. Что мужественная мама прекрасно справлялась с двумя малышками. Как правило, дети, отправившиеся совершать джихад, сохраняют связь со своими матерями. Конечно, они пытаются обратить их в свою веру, но материнские чувства остаются единственным лучом света, напоминающим им о прошлой жизни.
Мелани беспечная и непредсказуемая, как все террористы. Пока она, жаждущая запретов, повышает свою образованность на улице, ее мать хватается за любую работу и с замиранием сердца ждет 15-е число каждого месяца. Единственный горизонт, в который мать и дочь вглядываются вместе, не предвещает ничего, кроме краха иллюзий и страха. Когда Мелани была моложе, она представляла, как однажды мать придет в морг, чтобы опознать ее тело. Как сильно она любит свою мать! Но они такие разные, что Мелани не удается выразить ей свою любовь. С недавних пор скрываемые горести превратили Мелани в «проблемного» ребенка. Потом, поскольку она вынуждена молчать, они опустошили ее внутренний мир. Лишили любви, лишили надежды.
В то время она водилась с шайкой девочек, которые были известны в ее неблагополучном квартале, а именно в квартале Бельфонтен, своей жестокостью и магазинными кражами. Мелани вовсе не боготворила своих подружек, но находила у них небольшую поддержку, когда прогуливала уроки, из-за чего дни тянулись очень долго. Большинство девочек, а они все были несовершеннолетними, привыкли проводить ночи в полицейском участке, изображая из себя глухонемых. Их забирали за кражи из магазинов, а также за «потасовки»… Их специальность: пускаться во все тяжкие. Неприятности не страшны, даже если противник носит брюки. На автостоянках или в парках они весь день пили фанту и ели филе-о-фиш, приплясывая в модных ритмах. Мелани часто скучала. Она считала себе неинтересным собеседником и удивлялась, что состоит в шайке. Ее совершенно не интересовали разговоры о телевизионных реалити-шоу или о растлении незнакомой ей девицы. Она чувствовала, что отличается от других, и считала, что объяснение кроется в ней самой: вероятно, у нее была какая-то проблема… Ее личная история была хотя и печальной, но банальной, похожей на окружающие ее жизни. Когда подружки рассказывали ей о своих бедах, Мелани утешала их, но никогда и словом не обмолвилась о своих горестях. Она никогда не любила привлекать к себе внимание. Она также никогда не стремилась к тому, чтобы ее жалели или хотя бы немного любили.
Постепенно она стала равнодушной к окружающему ее миру. Вместе с тем девочки из шайки покровительствовали ей: принадлежавшие к среде иммигрантов, они все были уроженками той или иной страны. Мелани была белой и знала только имя и дату рождения своего отца. Мелани хотелось бы, чтобы она родилась где-нибудь в другом месте, толком не зная, в каком именно. Она курила марихуану до тех пор, пока не пришло время платить за нее самостоятельно. Но потом все прошло. Были и другие обстоятельства, из-за которых Мелани рассталась со всеми своими иллюзиями. В тулузском квартале Бельфонтен, где Мелани жила, слухи, порой безосновательные, распространялись быстро. Порой слишком быстро.
В некоторые периоды своей жизни, когда она бесцельно шаталась по улицам, она бездумно позволяла себе нарушать те или иные запреты. Она чуть не стала малолетней преступницей. Ее восприятие грани между добром и злом стало расплывчатым, размытым. Но поскольку все, что она испробовала до сих пор, не вызывало у нее всплеска адреналина, Мелани не чувствовала себя лучше. Вернее, она чувствовала себя даже хуже, когда ловила взгляд той, кто произвела ее на свет, возвращаясь вечером после дня, проведенного в полицейском участке на углу улицы. Мелани пыталась что-то доказать себе или, возможно, заполнить внутреннюю пустоту. Ее доверчивая натура не помогала Мелани отличать хорошие поступки от плохих. Живи Мелани в сказочном мире, она наверняка захотела бы стать Робин Гудом, а вовсе не Золушкой.
Инстинкт самосохранения, который она приобрела, видя слезы своей матери и беспорядки, царящие в ее квартале, наделил Мелани средствами защиты от других пороков. Мальчики никогда не вызывали у нее живого интереса. Несколько малопристойных заигрываний лишили ее потребности в любовных чувствах. Мелани хотела сохранить себя для большой любви: «любви, которая делает тебя безумной», как твердила, словно рефрен, мать с ее самого раннего детства. На уровне подсознания Мелани искала скорее отца, нежели возлюбленного. Человека, который мог бы ее защитить и был бы достаточно сильным, чтобы придать ей стойкость и жизненную энергию. Человека, которому она могла бы бесконечно доверять. Кого-нибудь зрелого, словом, как Абу Билель, чтобы он воплощал собой каменную глыбу в ее пустой жизни и поддержал ее навязчивое желание покончить с унылой и одинокой жизнью, которую вела ее мать. Мелани видела в нем единственное спасение от своих бед. Прийти на помощь сирийскому народу казалось ей более достойной судьбой, чем жизнь, которую она уже себе наметила. Мелани больше не удастся унять боль, раздирающую ее. Боль буквально оглушает ее. Мелани хотелось бы высказать, выплакать ее. Но ей в раннем детстве внушили, что жаловаться означает признать себя жертвой. А в том кругу, в котором она вращалась, слабых презирали.
Дома Мелани почти все свободное время проводит в комнате, которую она делит со своей старшей сестрой, часто отсутствующей. Постеры
Как и
Однако чего-то недостает, чтобы окончательно убедить Мелани переступить черту. Мелани ужасает мысль, что ей придется бросить семью. Несмотря на ссоры, которые порой возникали между матерью-одиночкой и ее двумя юными дочерьми, в семье никогда не ощущалась нехватка любви и сплоченности. И вот Мелани начинает просматривать на
Среди многочисленных видео она натыкается на видео Омара Омсена. Она много слышала о его противоречивой репутации. Этот 37-летний француз сенегальского происхождения, которого разыскивают французские и бельгийские правоохранительные органы, был одним из руководителей крупной сети, отправлявшей джихадистов на Средний Восток. Сотрудники различных отделений Центральной дирекции судебной полиции чуть не лишились чувств, узнав об отъезде семи членов (в том числе четырех детей) семьи из Ниццы, организованном Омсеном в октябре 2013 года. На
Мелани плывет по течению. Она закатывает глаза, думая о белоснежной пене, призванной служить воплощением ее религии. Постепенно она позволяет обворожить себя чужими мечтами. По крайней мере, их воображение богато на истории и приятные встречи. Говорят, что тезис о волке-одиночке несостоятелен. Марк Тредевик, блистательный следователь антитеррористического департамента, совершенно недвусмысленно высказался на эту тему. Как правило, даже если существуют отдельные джихадисты-одиночки, они никогда не принимают решения самостоятельно. Всегда есть человек, находящийся рядом с ними, который их «обрабатывает» и подбадривает до самого конца, то есть до перехода к действиям. Подобная интерпретация устраивает только меня, но я убеждена, что в случае Мера, в деле, в котором остается много невыясненных моментов, его старшая сестра Суад играла роль подобного наставника до тех пор, пока не добилась полной радикализации брата. Недавно Суад навсегда покинула Тулузу и уехала в Сирию со своими четырьмя детьми, младшему из которых всего один год. Его назвали Мохаммедом «в честь» ее «героя», которым она «гордится», как об этом она неоднократно заявляла и публично, и в близком кругу. Французские власти узнали об ее отъезде только тогда, когда она оказалась в Сирии… В случае Мелани проводником станет Билель.
Мелани перескакивает с одной мысли на другую, не задерживаясь на них. Покинуть Тулузу означает перестать ездить на метро по этой проклятой линии "А" от станции Рейнери, которую она знает как свои пять пальцев. Она больше не в состоянии выносить эти ободранные сиденья, но, главное, она задыхается при виде городского пейзажа, который ежедневно предстает перед ее глазами. Этот пейзаж превратился в невыносимый образ ее тусклого внутреннего мира. Вот уже в течение десяти лет каждое утро поезд проезжает через квартал Мирай, в то время как наушники ее плеера увозят Мелани в другие места. Там, в Сирии, ее дни не могут быть хуже, чем здесь, где она с трудом заставляет себя вставать по утрам, сама не зная зачем. Мелани думает о том, что в эти минуты делает Билель.
Инстинкт самосохранения, обогащенный уличным опытом, побуждает Мелани не сразу поддаваться очарованию своего поклонника. Однако уже слишком поздно. Мелани относится к нему как к королю. Ведь она всегда лелеяла мечту стать королевой.
Проснувшись, я, как каждое утро в течение вот уже недели, нахожу несколько учтивых посланий Билеля Мелани. Их гораздо больше, чем посланий, которые я получаю от Милана. Все они начинаются словами «дитя мое»… Едва я открываю глаза, как у меня появляется непреодолимое желание закрыть их. По телевизору показывают «Огги и кукарачи», мультфильм, который мне очень нравится. Маленькие зверушки дурачатся, пока я вхожу в образ Мелани. Я слушаю радио. Главные новости посвящены очередному несовершеннолетнему подростку, отправившемуся воевать в Сирию. Я выключаю радио. Информационные телеканалы на все лады обсуждают отъезд «джихадиста недели». Я выключаю телевизор и начинаю читать почту. Боевик рассказывает, что он идет в бой и хочет убедиться, что Мелани проведет приятный день. В его словах нет и намека на религию. Он похож на любого другого влюбленного, страдающего из-за разлуки на несколько часов со своей новой подружкой. Мне хотелось бы добиться от Билеля больше информации и точных сведений о планах его отряда. Но он по-прежнему только и делает, что заманивает меня в свои сети, отчего мне становится нехорошо на душе. Я должна умело изображать реакцию Мелани.
Абу Билель полностью занимает все мое свободное время. Днем я в редакции газеты проверяю его слова. Вечером мой аватар принимает эстафету, чтобы побеседовать с ним по скайпу в поисках новых открытий. Накануне Абу Билель утверждал, что он пока еще находится в окрестностях Алеппо. Юная Мелани могла бы ему поверить. Но интернет-сайты, специализирующиеся на проблемах Среднего Востока, помогают мне формировать с каждым днем все более отчетливое представление о недавних сражениях и захвате территории. «Исламское государство» покинуло Алеппо по крайней мере шесть месяцев назад. Учитывая тот факт, что второй по значимости город Сирии оказался разделенным между приверженцами существующего режима и мятежниками, которых регулярно обстреливает армия Башара Асада, мне представляется маловероятным, что Билель нашел там прибежище. Как я решила после своего первого разговора по скайпу с ним, Билель, скорее всего, находится около Ракки, вотчины «Исламского государства».
В этот вечер нас с Андре охватила несказанная безмятежность. Неужели мы начали привыкать? Однако по мере того, как приближался час, когда должен был позвонить Билель, к нам постепенно возвращалось беспокойство. Моджахед воинствующим тоном начал говорить о таких зверствах, что затем мне будет трудно заснуть спокойным сном. А потом я все время смущаюсь, когда перевоплощаюсь в Мелани и позволяю обольщать ее Билелю, как обыкновенной марионетке, в манеж которой я вынуждена ввести свой персонаж. Если я хочу, чтобы он меня ни в чем не заподозрил, если я хочу добиться от него правдивого рассказа о том, как он проводит дни, «отрубая головы», то нельзя уклоняться от всех его авансов. Я обязана время от времени делать ему комплимент, посылать улыбку соблазненной женщины, словом, ломать комедию. А я отнюдь не актриса. Присутствие Андре только усложняет эту и без того сложную задачу.
Едва мы заканчиваем проверять наши декорации, как Билель присылает Мелани сообщение, в котором просит позвонить. Ему предшествовали: «Мелани», «Мелани?», «Мелани, крошка?», «Мелани???».
Я выхожу на связь. Сегодня он сидит один в интернет-кафе. Он намазал волосы гелем и поменял форму боевика на одежду более свободного стиля. Его уверенность по-прежнему та же, размера XXL. Невинным голосом я начинаю решительную атаку, опираясь на конкретные факты, о которых я узнала этим днем.
– С тобой все в порядке? Я волновалась за тебя. Друзья сказали мне, что сегодня произошло кровопролитное сражение, в котором принимали участие бригады ИГИЛ. Это правда? Где?
– Ты волновалась за меня? Значит, ты дорожишь мной…
– Ответь мне серьезно. С такими вещами не шутят. Где это произошло? Есть погибшие?
Чем сильнее волнуется, как ему кажется, Мелани, тем больше он воодушевляется, польщенный тем, что вызывает интерес той, которую хочет взять в жены. Плохо скрываемая радость Билеля делает его улыбку еще более вызывающей.
– Я тебе уже говорил, я рядовой солдат… Я не люблю хвастаться. Но успокойся. Аллах в очередной раз защитил нас от демонов. Мятежники расставили нам ловушку в тридцати километрах от места, где я сейчас нахожусь, чтобы ослабить позиции ИГИЛ. Но нет худа без добра: мы опередили их. Они узнали, что такое смерть, и могу тебя уверить, что они отправились отнюдь не в рай…
– Это ты их убил?
– Ты задаешь слишком много вопросов! Скажем так, я нескольким перерезал горло… В любом случае, они пережили страшные пятнадцать минут, уверяю тебя!
В данном случае я уверена, что Билель врет. Как он мог рубить головы, если звонил Мелани раз десять и засыпал ее посланиями? Это обыкновенное бахвальство, чтобы произвести на нее неизгладимое впечатление. И потом, разве он раньше не объяснил ей, что охотно держится подальше от боев, чтобы не подвергать свою жизнь опасности? В конце концов, перерезал ли он горло людям вчера или сегодня, ничуть не влияет на суть его жесточайших преступлений. Он позволяет себе проливать кровь во имя религии. Еще совсем недавно Билель цинично рассказывал Мелани, что, если бы он входил в состав мексиканского картеля, члены которого имеют привычку татуировать себя чертой после каждой загубленной ими жизни, он был бы весь покрыт несмываемыми чернилами. Я представила себе его руки. И только потом вспомнила, что ислам запрещает делать татуировки. Я вновь собралась с мыслями, и Мелани, сгорая от любопытства, продолжила задавать вопросы:
– О-ля-ля!.. Все же ты подвергаешь свою жизнь большой опасности… Сколько противников вы умертвили? Что вы сделали с их телами?
– Мы уничтожили не менее двадцати. А их тела пусть гниют там, где остались валяться! Это все, чего они заслуживают! Я не занимаюсь логистикой… Но не волнуйся за меня… Расскажи мне о себе, дитя мое.
– Сегодня во второй половине дня я смотрела множество видео об «Исламском государстве». Вот поэтому мне хотелось бы, чтобы ты мне объяснил, поскольку одни говорят одно, другие – другое…
– Ты должна знать только одно: подлинный ислам заключается в восстановлении халифата, а единственные, кто приносит себя в жертву ради этого дела, это члены ИГИЛ. Все остальные – неверные.
– Значит, сегодня ты сражался с этими неверными?
– С неверными из «Фронта ан-Нусра». Поверь мне, они хлебнули по полной.
С довольной улыбкой на губах Билель размахивает своим телефоном и украдкой показывает фотографию искалеченных трупов. Он ликует.
– Я плохо разглядела, покажи еще!
– Нет. Лучшую из фотографий я приберегу для твоего приезда…
– Но это точно отрубленные головы?
Вместо ответа Билель подмигивает Мелани с широкой улыбкой на губах.
– Ты убиваешь людей… Это не согласуется с исламом, который я выбрала.
– Сестра моя, войны всегда предшествовали миру. И я хочу мира, как велит нам Аллах. Тогда мы сможем создать здесь семью, мы оба… Машалла, дитя мое. Ты никогда не говорила, находишь ли ты меня красивым? Ответь мне искренне.
С самого начала их общения Мелани старательно уклонялась от данной темы. Я сама теперь не знаю, какую позицию занять. Я не могу больше отступать. Каждый день он твердит мне о свадьбе. Его вопросы становятся все более и более настойчивыми. Я оказалась загнанной в угол и вынуждена притворяться, что питаю нежные чувства к убийце. С губками, сложенными в форме сердечка. К тому же я вынуждена казаться искренней. Как никогда прежде я вживаюсь в образ актрисы.
– Ты прекрасен… Ты мужественный, это восхитительно в мужчине.
– Очень мило. Что еще?
– У тебя красивые глаза.
Я стараюсь как можно меньше льстить, но считаю, что это уже и так слишком много.
– Это чисто женский комплимент! Ты хочешь зайти дальше?
– Мне стыдно отвечать на этот вопрос… Ты прекрасно знаешь, что уважающая себя женщина не будет обращаться к мужчине, который не входит в ее ближайшее окружение.
– Да, но я просил тебя выйти за меня замуж…
– Мы об этом еще поговорим, дай мне немного времени… Ты не ответил мне, где произошло наступление. Ты ранен?
– Ах! До чего же ты славная и невинная! Нет, я не ранен. Я праведный… Чтобы свалить меня с ног, надо очень постараться. А ты чистая, и поэтому я с тобой нежный. Но с вероотступниками я жестокий. Когда у меня выдается свободное время, я уезжаю в город, который помогаю восстанавливать.
– Как это: восстанавливать? Где?
– Этот город расположен недалеко от Ирака. Он был разграблен сирийской армией. Там приходится все восстанавливать. Скажем так: мы хотим превратить самый бедный из сирийских городов в самый богатый. Мы там будем жить счастливо, вдвоем, машалла.
Билель имеет в виду Дайр-эз-Заур, город на востоке Сирии, расположенный на берегах реки Евфрат, в 450 километрах от Дамаска, недалеко от границы с Ираком. Недавно половина города находилась в руках сирийских мятежников, а другую часть контролировали сторонники режима Асада. Используя свои кровавые методы убеждения, «Исламское государство» изгнало мятежников, полностью захватив провинцию, а также нефтяные месторождения. Религиозный джихад «Исламского государства» – это также нефтяной джихад. ИГИЛ добывает нефти больше, чем сирийское правительство. Цифры разнятся в зависимости от политических и религиозных позиций, но незаконная торговля «Исламского государства» с Ираком и Сирией оценивается примерно в 1,5 миллиона долларов, получаемых ежедневно. Добыча нефти правительством Башара Асада упала до 17 тысяч баррелей в день. Миллионы, получаемые каждую неделю, армия, ряды которой растут день ото дня, и тяжелая артиллерия лишь способствуют усилению позиций ИГИЛ… Уничтожить «Исламское государство» не так-то просто… Игиловцы просто переместятся на другую территорию, как они перешли из Ирака в Сирию… А также из Ливии, Иордании, части Ливана… Однако я не собираюсь писать научный трактат на эту тему. Впрочем, у Ливана, как и у иорданской монархии, есть надежные и разнообразные союзники, которые не позволят ИГИЛ завоевать территории этих государств. Вчера, когда я по твиттеру общалась с одним моджахедом, я неожиданно напала на снимок одной девочки, которая писала на стене одного дома Ракки, превратившейся в ад: «Ваш джихад – это нефтяной джихад»… Разумеется, Билель остерегается говорить Мелани о столь доходном бизнесе. Рынок нефти – это нечто вроде капитализма, о котором не принято упоминать вслух.
– И что ты делаешь, чтобы этот город вновь начал процветать? Например, строишь школы и больницы? Нефть стоит бешеных денег… Она может помочь в воссоздании, разве не так? Она принесет доход.
На этот раз врасплох был застигнут Билель. Нервно почесывая голову, он избегает взгляда Мелани. Билель опускает глаза. Он явно подыскивает нужные слова. Тянет время, чтобы найти ложь, которая может усыпить бдительность Мелани. Ему трудно признаться, что он убил множество людей с целью, которую он выдает за гуманистическую, но которая на самом деле является порождением денег. Больших денег. Я всегда ликую, когда Мелани с самым невинным видом загоняет его в ловушку. В конце концов, он, опустив голову, отвечает бесцветным голосом. Ложь преображает часть его лица, которую я вижу.
– Да, в том числе. Но в данный момент надо развивать город, а строительство больниц обходится дорого. За последние годы нынешнее правительство украло у Дайр-эз-Заура много нефти. И вот мы, ИГИЛ, стараемся забрать нефть обратно и заставить ее приносить плоды. Но это тяжелая работа. В настоящий момент она не приносит дохода! Это словно как посеять семена в почву и ждать всходов. Но тебе не стоит забивать этим голову! Не трать время на капитализм, спрашивай о другом!
Нет никаких сомнений, что мои слова смущают его. Мелани придется снова завоевывать его доверие. Но я еще найду способ вернуться к этому нефтяному джихаду.
– Расскажи мне о себе и о жизни, которая будет у меня, если я решу приехать к тебе!
– Но ты обязательно приедешь… Вот увидишь, ты создашь свой маленький мир и начнешь новую жизнь, наполненную счастьем. Мне показалось, что тебе понравилось мое оружие. Так вот, когда ты приедешь, ты будешь обучаться стрельбе, одну или две недели, в зависимости от уровня твоей подготовки.
– Чтобы защищаться или убивать неверных?
– Это зависит от обстоятельств. Ты можешь убивать, поскольку ты освобождаешь мир от человеческой жизни, которая не уважает Аллаха. В этом нет ничего плохого, напротив, так надо. Замужняя женщина имеет право сопровождать своего мужа на фронт. Порой мы позволяем нашим дорогим женам стрелять, это их возбуждает! Как правило, они любят снимать наши столкновения с врагами.
– Это означает, что у меня есть право лишить жизни любого, если я сочту, что он живет не по законам ислама?
– Совершенно верно. Кяфиры – это харам. Мы имеем право делать с ними все что угодно. Ты можешь их сжигать, перерезать им горло… В тот момент, когда они умрут ужасной смертью, ты окажешь услугу Аллаху. Иншалла.
В этот момент я подумала, что, если бы исповедовала ислам, я перерезала бы себе горло, едва услышав слова этих подлецов. Они вызывают у меня отвращение, хотя меня больше не удивляют ужасы, о которых разглагольствует это чудовище со слащавой улыбкой. Однако я должна побудить его и дальше разговаривать на эту тему.
– В Коране говорится, что можно выносить приговор тем, кто не уважает наши принципы. Но я не помню, чтобы там было сказано, что, лишая людей жизни, ты оказываешь услугу Богу.
– Нет, это услуга! Поскольку они хотят нас уничтожить. А мы воплощаем собой волю Бога.
Мелани хотела продолжить спор, но Билель оборвал ее. У него есть почтовая открытка для продажи. И идеальная жизнь.
– Мы слишком много говорим о смерти. Здесь очень красиво. Есть что посмотреть. Великолепное море, очаровательные пейзажи. У тебя будет много подружек. У тебя будет целая стайка приятельниц. Вы вместе будете проделывать девчачьи штучки. (Он смеется.) Это настоящий мир… твой маленький мир, твой и только твой. Когда я буду уходить воевать, утром ты будешь совершенствовать свой арабский язык, а по вечерам будешь делать все, что захочешь. Общаться с сестрами, посещать больницы и сиротские приюты, чтобы помочь детям.
– А, хорошо! У меня будет право гулять с подружками, даже если нас не будет сопровождать мужчина?
– При условии, что ты будешь достойно вести себя. В любом случае европейки, принявшие ислам, самые отчаянные! Как только вы приезжаете, вы сразу же хотите получить «калаш» и пользоваться им! (Он смеется, словно этот образ умиляет его.)
– Я встречу много сестер-француженок?
– Очень много!.. Бельгиек и француженок… Их тут больше всего. Клянусь тебе, они еще хуже нас! В данный момент они считают модным носить на талии «пояс смертника».
– Они играют в террористок?
– Да-а-а… Но в основном они его носят, чтобы в случае необходимости взорвать себя…
– …
– Вот еще что я забыл тебе сказать, крошка. Это важно! Очень важно! Ты должна быть укутана с ног до головы. И в перчатках. Здесь надо обязательно носить паранджу с чачваном[28]. Надеюсь, она у тебя есть?
Я в недоумении смотрю на Андре. Едва мне удается ввести Билеля в заблуждение, как он упоминает о тех или иных аспектах религии, абсолютно чуждых мне, или употребляет арабские слова, которых я не понимаю, например, «чачван». Андре, сидящий передо мной на корточках с фотоаппаратом в руках, знаком дает мне понять, что он тоже не знает. Мы напрасно поспешно ищем ответ на наших смартфонах, что для меня весьма опасно под бдительным оком моего собеседника. И ничего не находим. Вероятно, это арго. В представлении такого фанатика, как Билель, чачван вполне может быть второй чадрой, которую уже укутанная женщина должна носить в соответствии с заповедями радикального ислама. Я держу удар. Мелани заявляет, что у нее есть чачван.
– Это хорошо. Если ты будешь носить все это, ты сможешь гулять. Но только в мое отсутствие. Обещаю тебе, я буду хорошо заботиться о тебе. Но ты должна понять, что я не бездельник. У меня много, очень много работы, и порой я могу отсутствовать по несколько дней. В ожидании мужа ты будешь ухаживать за собой…
– То есть?
– Ты же знаешь… Девчачьи штучки… Маленькие хитрости, чтобы, например, сделать кожу более нежной.
Иногда сердце Мелани начинает биться сильнее в такт сердцу Билеля. Но порой оно трепещет по его вине, настолько ему удается привить Мелани чувство вины за «королевский» образ жизни на Западе. Как ни странно, он продает ей образ жизни набоба в Сирии после ее посещений сиротских приютов или других заведений. Она чувствует себя подавленной, неспособной удовлетворить его требования. Но Билель завоевывает ее доверие, и она не решается предать человека, который верит в нее. Что касается меня, то я дрожу от возмущения, как и лежащий на полу Андре. Нам претит этот яд злобного и смертоносного безумия, которым Билель упорно хочет отравить психику Мелани. А ведь не прошло и недели… Похотливые инсинуации этого человека, который почти вдвое старше Мелани, преследуют только одну цель: на какое-то время Мелани должна стать игрушкой в его руках. И это нас коробит до глубины души. Мелани оставляет последнюю фразу без внимания.
– Я понимаю, что ты вовсе не бездельник, Билель…
– Мы об этом поговорим, когда ты приедешь. Но я уже давно в джихаде.
Билель говорит о джихаде точно так же, как служащий о предприятии, на котором он работает…
– Как давно ты в аш-Шаме?
– Уже год. До этого я занимался другими делами… Но я не хочу говорить об этом по Интернету, ведь повсюду шпионы.
И Билель подмигивает Мелани.
– Ты был в Ливии?
– Совершенно верно! Ты удивляешь меня, надо же… Мне с тобой все интереснее и интереснее, крошка… Бисмала[29].
Впрочем, тут нет ничего удивительного, когда знаешь, что большинство джихадистов Ливии, часто с оружием, бежали из страны, чтобы вступить в ряды ИГИЛ. Я чувствую, что Билелю хочется похвастаться своим опытом. Но он не теряет осмотрительности:
– Мне придется тебя оберегать, когда ты приедешь сюда. Я не могу рассказать тебе обо всем! Ты и так много знаешь и получила фотографии, на которых я запечатлен в действии! Но я в основном буду показывать тебе здешние красоты… Я с нетерпением жду твоего приезда!
Мы еще немного поговорили. Мне удалось собрать скудную информацию о нем, при помощи которой я пытаюсь набросать портрет человека, которым он был до того, как превратился в это существо, жаждущее реванша, доминирования.
В другой жизни Билеля звали Рашидом. Он родился в Париже, около ворот Клиньянкур. Он быстро бросил школу, которую и так посещал с перерывами. Он утверждает, что не сохранил никого из друзей своих первых 20 лет, о которых он не стал говорить подробно. По его слегка загорелому лицу видно, что он попал в затруднительную ситуацию. Мне не удается понять, лжет ли он, чтобы скрыть свое прошлое, или он был настолько одиноким, что в его памяти не сохранилось ни тени воспоминания. У меня создается впечатление, что у него нет никаких привязанностей. Он утверждает, что никогда не был женат, поскольку «одержим Аллахом. Словом, работой». Я подозреваю, что он хотел ступить на путь судьбы, но оказался, из-за многочисленных неудач, на пути религии.
Позднее полиция подтвердит мои предположения, опираясь на уголовные дела, заведенные против него. Он совершал многочисленные преступления, от торговли травматическим оружием до различных краж и ограблений. Это был способ легко добыть наличные деньги и приобрести известность в квартале. Исповедующий ислам, этот француз алжирского происхождения стремительно радикализировался в начале 2000-х годов. В то время он иногда попадал в поле зрения полиции, поскольку часто ездил в Пакистан, в страну, которую густой сетью опутала «Аль-Каида». Но Рашид ездил туда, чтобы посещать религиозные курсы: он изучал таухид[30], фундаменталистскую догму ислама. Как мне доверительно сказал один полицейский, когда мое расследование подходило к концу: «Невозможно вести слежку за всеми людьми, которые ездят в страны, живущие по законам религии, чтобы предаться духовному созерцанию. Это не делает их террористами. В этом-то вся сложность. Либо нас обвиняют в некомпетентности, либо в исламофобии». В то время власти не вели за Рашидом регулярного наблюдения, поскольку у них не было никаких веских доказательств, что он представляет угрозу для страны своего рождения.
Билель также поведал Мелани о своем желании иметь детей. Впрочем, он уже перевез почти всю свою семью на «святую землю». В частности, своих кузенов. В Сирии они образовали мощный клан: аль-Фиранзи. Однако это невозможно проверить, поскольку аль-Фиранзи означает просто «француз». Впрочем, на вопросы о своей родне он отвечает достаточно туманно. Словно что-то звучит фальшиво. Наконец-то я обнаружила в нем вполне правомерное человеческое чувство: одиночество. Официально он ищет по Интернету сторонников своего дела. Но на самом деле его прозелитизм является неофициальным способом избавиться от чувства изолированности.
Это навело меня на мысль о юных джихадистах, которые охотно предлагают дать интервью журналистам на сайте
Билель, принадлежащий к другому поколению, так называемому поколению «старших братьев», нашел в религии то, что искал: признание и успокоение. Когда он проникся полнотой этого последнего чувства, в его глазах вспыхнул пока еще незнакомый мне огонь. Возможно, я наивная, но в это мгновение он мне показался искренним. Впрочем, это ощущение тут же во мне исчезло. Если бы только взгляд Билеля передавал истинную веру… Говорят, что глаза – это зеркало души. В его душе нет той полноты, которая присуща настоящим верующим. Сверкнувшая на мгновение искорка, которую я заметила, на самом деле отражает то, что он ищет всеми своими фибрами: месть. Мне предстоит установить, какой реванш он считает достойным себя, чтобы объявить себя «счастливым, поскольку он убил более 50 тысяч человек» за всю свою жизнь…
В конце концов, мы отключаемся. Андре смотрит на меня. Он просит, чтобы я сняла наряд Мелани. По крайней мере, хиджаб. Этим вечером ему особо невыносимо смотреть на мое облачение. Еще вчера при каждом перерыве в разговоре я стремительно срывала с себя чадру… Андре признательно улыбается мне, хотя внутри у него все кипит от гнева к Билелю. Андре поносит этого джихадиста на все лады. Ему хотелось бы встретиться с Билелем лицом к лицу и высказать все, что он о нем думает, а заодно «набить его мерзкую морду». Андре вспоминает о том периоде своей жизни, когда ему было 20 лет. Тогда он жил в рабочем квартале Парижа. Прежде чем стать фотографом, он какое-то время изображал из себя хулигана. О своих приключениях он поведал в увлекательной книге, в которой серьезные моменты чередуются с забавными и невероятными приключениями. Большинство действующих лиц книги, как и Билель, имели дело с полицией. Чаще всего из-за краж или наркотиков. С каждым из них Андре сохранил отношения, разумеется, кроме тех, кто умер своей или насильственной смертью. Среди них есть и те, кто встал на путь истинный и коренным образом изменил свой образ жизни. Но никто из них не радикализировался и уж тем более не примкнул к джихадистам. Это кажется Андре странным.
– Да, мы тоже играли в каидов, но просто так, а вовсе не из-за религиозных убеждений! Мы никого не убивали! Он варвар, этот Абу Билель, который вербует молодежь и оскверняет ислам. Фанатик! Преступник! Какой мерзавец!
Я не нуждаюсь в жизненном опыте Андре, чтобы разделять его мнение. Пока я избавляюсь от облачения Мелани, Андре говорит, что нужно как можно скорее закончить этот сюжет, сразу же после последнего разговора, во время которого я должна засыпать Билеля вопросами. Затем мне придется закрыть все сетевые аккаунты Мелани. Мы опубликуем статью, и – баста! – история закончится. Разумеется, Андре предлагает хороший план действий. Но мне требуется еще несколько дней, мое прикрытие не позволяет мне быть резкой и настойчивой. Мелани перед лицом Билеля – это все равно что хрупкий глиняный горшок, противостоящий мощному железному котлу. Я слишком много времени теряю на возвращение в игру Билеля, чтобы не потерять его доверия. Я уже пошла на отчаянный риск, когда решила провести этот смелый журналистский эксперимент. Было бы жаль не довести его до конца.
В редакции газеты, которой я предложила статью, никто – за исключением нескольких руководителей и моих двух коллег и друзей Лу и Адриена – не воспринимает мой сюжет всерьез. Впрочем, как и частичка меня самой. Все смеются, когда представляют, как я, вырядившись в джеллабу и чадру, говорю на верлане[31] и невнятно бормочу отдельные слова на арабском языке, да еще в присутствии Андре. Никто, даже Андре, не представляет, что это расследование вызывает у меня нечто вроде шизофрении, которую приходится сдерживать. Возможно, это видно лишь в те моменты, когда я, похолодев от слов Билеля, отключаюсь. Но это случается со мной все реже и реже. Тут Андре обращается ко мне. К Анне. У меня нет ни секунды, чтобы изменить личность. Постепенно ко мне возвращается мой естественный язык, а также желание выкурить сигарету. Нервным движением я хватаю свой палец в поисках своего кольца-амулета. Конечно, кольца нет, поскольку я не забываю снимать его перед каждым разговором с Билелем. Когда Андре сочтет, что репортаж закончен, он скажет мне: «А у тебя действительно произошло раздвоение личности… Я даже не предполагал, что этот эксперимент окажется настолько опасным…»
Большую часть дня я провожу в редакциях двух газет, на которые я работаю на сдельной оплате. Но в последнее время я в основном хожу в редакцию, которая курирует мой репортаж. Все ее сотрудники хорошо знают друг друга. Порой у нас бывают размолвки, но, прежде всего, мы образуем одну большую семью. Когорту мучеников и страстных поденщиков, преданных своей работе. От молодых поклонников группы «Стромаэ» до тертых калачей, напевающих «Богему» Шарля Азнавура, мы все питаем друг к другу нежные чувства. Мы говорим прямо и открыто. Слова не пугают нас. По мере того как бегут года, на нас обрушивается все меньше бед и несчастий. Раны в той или иной степени затягиваются. Погружение в репортажи, порой на сложные, болезненные темы, способствует сплочению коллектива.
Долгие годы мы работали бок о бок друг с другом и узнали если не обо всей, то хотя бы о части жизни каждого. Судьба репортера отличается от судьбы журналиста, сидящего перед монитором. Поездка на место событий, собственное расследование, проведенное в соответствии со своим инстинктом, являются демаршами, которые не всегда имеют точки соприкосновения с журналистикой в классическом смысле этого слова. Это очень опасный вид деятельности, который вынуждает лавировать между своими чувствами и сторонним взглядом, ибо на трактуемый сюжет просто необходимо смотреть со стороны. Порой вы остаетесь равнодушными. Но иногда вы оставляете в своих репортажах частичку себя. Часто репортер путешествует в одиночку. Это не всегда неприятно, но все же, когда каждый вечер ты оказываешься наедине с тарелкой спагетти болонезе, ты испытываешь особенные чувства. И твоим единственным собеседником является администратор гостиницы.
Когда я звоню в дверь мужа, жена которого исчезла во время оздоровительной пробежки, или матери, не получающей известий от своего сына вот уже на протяжении нескольких недель, я никогда не держу в руках блокнот, а в зубах авторучку. Я знаю, даже не задавая вопросов, какие чувства они испытывают. Я все понимаю. Для меня это никогда не является обыденным. Если дверь любезно открывается и мне позволяют проникнуть в интимный мир, в котором время словно остановилось, мы с хозяевами можем разговаривать часами. Причем часто на другие темы, отличные от сюжета, о котором я хотела бы их расспросить. В силу своих возможностей и понимания я разделяю их боль. Как и мои коллеги, я становлюсь «жилеткой», в которую можно поплакаться. Иногда газета не публикует мою статью. Разочарование, которое я при этом испытываю, связано вовсе не с уязвленным эго, а с тем фактом, что мне не удалось поведать об истории, которую мне хотелось бы предать огласке. К счастью, есть еще репортеры, которые обладают реальными возможностями, чтобы донести до общественности то, что они видели и узнали, не прибегая к помощи непрерывно поступающих телеграмм агентства
Со своей стороны, мы знаем, на кого можем рассчитывать. В моей семье есть «банда молодых», как любят нас называть те, кто старше нас. Мы образуем сплоченную команду, работающую при благожелательном отношении к нам и под мудрым руководством. В нашей профессии редко встречаются союзники. Но мне посчастливилось найти весьма ценных союзников. Это Адриен и Лу, которых я горячо люблю. Они оба как-то незаметно для них самих оказались вовлеченными в жизненные проблемы юной Мелани. С течением времени, по мере того как я им все подробней и подробней рассказываю о Билеле, их беспокойство сильнее возрастает. Но в наших жизнях и до этого происходило столько событий, что, в конце концов, смех вытесняет наши тревоги.
В тот полдень я вызвала всеобщее веселье своими рассказами о воображении и находчивости, которых требует роль Мелани по сценарию, пишущемуся изо дня в день. Мы сидели в кафетерии с другими друзьями и коллегами. Первые смешки раздались, когда я показала фотографии Билеля, хвастающегося своим автомобилем. Но они так и покатились со смеху, увидев меня в наряде Мелани. Лу принялась насмехаться надо мной. Адриен не отставал от нее:
– А ты сексуальная в таком наряде, надо же!
– А твой боевик всегда подводит глаза, когда отправляется на войну? Ты могла бы одолжить ему свой черный карандаш, если у него свой закончится!
Мне становится хорошо, когда они иронизируют над этой историей. Адриен спрашивает, действительно ли Билель верит, что мне 20 лет. Адриен знает о моем прошлом в мельчайших подробностях и не думает, что меня можно принимать за столь молодую женщину. Я ответила, что, как ни странно, у террориста не возникло никаких сомнений по этому поводу. Такое впечатление, что ему нет дела до моего возраста. Он настолько уверен в себе, что, как я полагаю, не испытывает даже тени сомнения. Меня спрашивали, к каким хитростям мне пришлось прибегнуть, чтобы убедить его. Я рассказала о нескольких комических моментах, в основном об акробатических трюках Андре, незаметно фотографировавшего Мелани, сидящую перед компьютером. Однако я не стала распространяться по поводу любовного измерения, которое Билель хочет придать этой «истории».
– А как тебе удается проводить видеоконференцию по скайпу, если он тебя не видит?
– Но он меня видит!
В качестве доказательства я достаю из сумки хиджаб, который ношу с собой на всякий случай… Мои собеседники заливаются от хохота.
– Да ты сошла с ума! – развеселясь, говорят мне в один голос несколько коллег.
– А если он говорит с тобой по-арабски? – спрашивает одна из подружек.
Я достаю из сумки толстую книгу с желто-черной обложкой, свой последний довод: «Арабский язык с нуля». Я думаю, что в этот момент они чуть не лопнули от смеха. Хотя Билель и Мелани всегда разговаривают по-французски, они очень часто употребляют арабские слова и выражения. Мои друзья просят меня произнести несколько фраз, что я и делаю. Мой отвратительный акцент явно забавляет их.
Мы шутим и даже называем Билеля моим «будущим мужем». Я смеюсь, и это разряжает обстановку. Встав из-за стола, Лу отводит меня в сторонку и умоляет быть очень осторожной. Мой рассказ произвел на нее странное впечатление, она не чувствует, что из него можно сделать хороший репортаж. Прежде чем направиться в свой кабинет, Адриен предостерег меня почти теми же словами, что и Лу. Он добавил, что если я действительно вышла на крупную рыбу, то у меня выйдет неплохой сюжет. Адриен точно не знает, насколько высокое положение занимает Билель в иерархии «Исламского государства». Я тоже не знаю, хотя мне уже удалось установить, что он играет важную роль. После перерыва мы возвращаемся к своим обязанностям. На экране моего монитора появляется страница, приглашающая на экстремистский сайт
Потратив несколько часов на проверку утверждений Билеля, я с удивлением обнаружила на своем рабочем почтовом адресе послание Гитона, «пресс-атташе» ИГИЛ. Он-то знает, что говорит с Анной, журналисткой. Он даже не подозревает о существовании Мелани.
Гитон переходит к новостям. Такое впечатление, что он скучает на террасе, где он, как сказал мне, «наблюдает за посторонними». Я представляю, как он, взобравшись на сторожевую башню, трубит в рог в случае опасности, как в сериале «Игра престолов». В чем-то эти две вселенные похожи. Как и в сериале, «Исламское государство» защищает свои территории, если только не завоевывает новые. Жизнь ничего не стоит, там насилуют и грабят. Пролитая кровь служит оправданием борьбы за дело, хотя речь идет лишь о борьбе за территорию. Я говорю себе, что Гитон, будучи французом, должен непременно знать Билеля: он ходячий справочник «Кто есть кто» исламистов, оккупирующих Сирию!
Я говорю, что читала статью о некоем Абу Билеле. Он с ним, случайно, не знаком? Гитон отвечает утвердительно. Я ликую. Гитон продолжает: «Он не бездельник, этот Билель. Я его очень уважаю. Он обучает нас приемам партизанской войны, которым сам научился от чеченцев. Он эмир. Но, главное, он французский воин, самый близкий к Абу Бакр аль-Багдади». Гитон заканчивает фразу десятком восклицательных знаков, чтобы особо подчеркнуть важность отношений между Билелем и аль-Багдади. Вот уж действительно Гитон протянул мне руку помощи! Я невинно спрашиваю, является ли аль-Багдади главарем ИГИЛ. Я заранее знаю ответ, но я хочу увидеть, в каком виде он мне его даст. Да, отвечает Гитон, аль-Багдади действительно стоит во главе «Исламского государства». Гитон заявляет, что даже он не знает, где находится аль-Багдади. Но лидер все держит под своим контролем. Впрочем, «он скоро станет верховным халифом, как об этом написано в истории». Однако он старательно избегает моих вопросов на эту тему и рассказывает о своих обновках
Я не нахожу ничего для себя нового. Абу Бакр аль-Багдади, которого в действительности зовут Ибрагим Авад Ибрагим Али аль-Бадри и который известен также под другими прозвищами, является уроженцем Ирака. Ему 42 года. Американское правительство обещает заплатить десять миллионов каждому, кто предоставит сведения, которые могли бы позволить установить его местонахождение. Я узнаю, что иллюстрированный журнал
Я делаю глубокий вдох. Все будет хорошо.
Я поднимаю голову, чтобы поделиться полученной информацией с коллегами, с которыми работаю в одном бюро. Они мило подтрунивают надо мной. Я смеюсь вместе с ними. Тем временем фейсбук продолжает бомбардировать аккаунт Мелани сообщениями от Билеля. Два послания повторяются десятки раз: «Ты здесь?» и «Дитя мое! Алло!!!! Алло!!!! Алло!!!!»
Я отвечу ему вечером. Не в присутствии посторонних… Рассказывать – это одно. Стать той, на кого обращены все взгляды, – это другое. Я чувствую себя немного утомленной, но вовсе не обеспокоенной. Напротив, если я буду продолжать, хотя и с риском для себя, ломать эту комедию, история Мелани и Билеля позволит мне сделать новые, неожиданные открытия. Было бы глупо подвергать себя стольким опасностям, а потом вдруг остановиться на этой стадии. Я вращаюсь в микрокосмосе, окруженная репортерами, многие из которых прошли через первую войну в Персидском заливе в начале «арабской весны». Я вижу, как они, прихватив бронежилет, регулярно уезжают в страны, охваченные войной так, как другие спускаются в метро. Чтобы испытать, что такое страх, у меня не было необходимости ездить куда-то далеко. Мне было страшно во время смертоносных волнений во Франции, когда ультралевые противостояли ультраправым, во время манифестаций против иммигрантов, против всего, таких же как в Турции или в других странах. Но я находилась в Париже… Опасность, которую я в полной мере осознавала, казалась мне смешной по сравнению с теми, которые нависли над моими коллегами. Я чувствовала, что опасность существует, однако я не ощущала угрозы. На самом деле это происходило потому, что угроза была скрытой.
Разговоры этого дня напомнили мне знаменитое высказывание кинорежиссера Мишеля Одиара, которое любил повторять мой старший брат: «Два сидящих интеллектуала всегда пройдут меньше, чем один идущий придурок».
День подходит к концу. Я ухожу из редакции вместе с Андре. С самого утра он спрашивал меня, хорошо ли я себя чувствую. И твердил, что репортаж должен быть завершен как можно скорее. Мое спокойствие вызывало у него неподдельное удивление. Но Андре был прав. Если аль-Багдади действительно был человеком, стоявшим за злом, если его близкие отношения с Билелем подтвердятся, то действительно лучше быстрее закончить мое расследование. Я поставила в известность шефа, который курирует проект, что с этим делом может быть связан аль-Багдади. Но Андре говорить об этом не стала. Желание узнать больше, до конца сыграть свою роль репортера доминировало над моими сомнениями, но при этом оно ослабляло мой инстинкт самосохранения. Тем не менее Билель был настоящим кладезем информации. За столь короткое время у меня сложилось вполне отчетливое представление о нравах, царящих в ИГИЛ.
И это стоило того, чтобы зайти немного дальше… Совсем немного. Андре посоветовал мне сократить разговоры и задавать больше прямых вопросов. Я возразила, что это вызовет у Билеля подозрения, что если я хочу, чтобы глиняный горшок сумел одержать победу над железным котлом, то Мелани должна быть терпеливой и внимательно прислушиваться к состоянию души террориста, а это нельзя свести к одному последнему разговору. Пусть Билель самым бессовестным образом играет Мелани и ее чувствами, как, возможно, он поступает со всеми другими жертвами, с которыми обращается подобным образом, тем не менее он привязался к ней. С недавних пор я чувствую, как растет его нетерпение увидеть свою невесту, поговорить с ней. Теперь это вовсе не «болтовня в чате». Если бы Мелани, в конце концов, приехала в Сирию, думаю, она действительно вышла бы замуж за Билеля. И он не превратил бы ее в обыкновенную сексуальную рабыню, отданную во власть отдыхающего боевика. Я тем более не думаю, что он был бы примерным мужем. Я не настолько наивная. У него наверняка есть по крайней мере одна супруга, хотя он это отрицает. Но ночные разговоры, которые он ведет со своей невестой, служат ему наградой за день, проведенный в районе боевых действий. Он засыпает, думая о ней. Я не решаюсь представить, о чем именно он мечтает в эти моменты. Мое преимущество состоит именно в этом: он думает, что усыпляет бдительность Мелани, а значит, не обращает внимания на то, что это она ведет его в танце. Она смеется над его приманками, вовлекая его в свою собственную игру. Я пока еще нуждаюсь в своем сетевом двойнике. Если я буду атаковать слишком стремительно, что уже иногда происходит, то я рискую поставить свое расследование под угрозу. В конце недели я беру несколько дней от отпуска, которые проведу с Лу. В этот момент я завершу сюжет.
В Сирии 19 часов, соответственно 18 часов во Франции. С опережением на час Билель ждет Мелани, сидя у монитора. Он кокетливо одет. Чувствуется, что он принарядился специально. Боевик похож скорее на воображалу, гордящегося своим «мажорством», чем на воина, которого он старательно изображает. Я напрасно стараюсь не удивляться всему, что связано с этим человеком и ему подобными. Бывают моменты, когда разрыв между его откровенным фанатизмом и поведением отстающего в развитии подростка все же изумляет меня. Но на этом этапе истории мне больше не хочется смеяться. Впрочем, плакать тоже. Билель сидит в ободранном кресле в пустом подозрительном интернет-кафе. Когда он видит свою невесту, в его глазах вспыхивают огоньки. Он берет себя в руки и скрывает эмоции, приняв позу благосклонного каида. Слегка откинув голову назад, он надевает свои позолоченные очки с зеркальными стеклами, которые закрывают почти все лицо. Тем не менее в столь поздний час страна уже погружается в сумерки, а в тесном помещении, где он находится, темнота еще более густая… На нем плотная куртка в авиационном стиле, явно принадлежащая к другой эпохе. Наряд придает ему вид Старски, напарника Хатча[32].
Билель рассказывает Мелани о том, как он провел этот день. Но она говорит с ним только об опасностях, связанных с его «работой». Мелани боится за него. Андре подмигивает мне. Билель успокаивает Мелани. Он отважный, он и не такое видел. Его ничто не пугает. Впрочем, он не получил бы столько престижных нашивок в лоне своей организации, если бы не сумел стать стратегом. Я чувствую, что ему хотелось бы сказать «великим стратегом», однако от этого его удерживает наигранная скромность. Этот Билель такой смиренный. Мелани не может не восхищаться им. Она хотела бы узнать о нем как можно больше. Билель коротко сообщает ей новые подробности своей повседневной жизни.
Судя по ожесточенности столкновений, боевик отдыхает всего лишь несколько часов, да и то в своей машине. По ночам он спит от двух до пяти часов. Все остальное время он разрывается между Раккой, штаб-квартирой ИГИЛ, куда доступ открыт только тем, кто принес клятву верности аль-Багдади, и другим соседним городом, расположенным в 20 километрах. Нет, он не в Алеппо… Но ради безопасности Мелани ей лучше не знать, где именно он находится. В Ракке строго, буквально соблюдаются законы шариата. Билель ценит это безусловное претворение в жизнь его собственных религиозных убеждений.
Он описывает Мелани красивую, а главное, свободную жизнь с кафе, кинотеатрами, магазинами. Он и его люди освободили город. За это жители им очень благодарны и горячо выражают знаки своего уважения. (На самом деле примерно три четверти жителей хотят покинуть город. Но ИГИЛ запрещает им это делать во имя чуждых местному населению законов.) Билель – полицейский, а «Исламское государство» – его ополчение. Почти не противореча себе, Билель объясняет Мелани, что в Ракке все женщины обязаны носить полную паранджу. Им можно выходить на улицу только в определенные часы и всегда в сопровождении мужа, отца или брата. Это единственные ограничения. Если на улицах Ракки в сопровождении мужа появится «плохо закрытая» женщина, ИГИЛ обяжет супруга заплатить штраф в размере от 75 до 200 евро. Горе тому мужчине, который не заплатит за «нарушение» на месте: его жену казнят. Если муж не носит джеллабу и к тому же не отрастил бороду, его ждет штраф в размере 30 евро. Жители городов, захваченных «Исламским государством», лишены возможности приводить какие-либо доводы в свое оправдание. В общих чертах, это «иди или сдохни», зловещий рефрен диктаторских режимов.
ИГИЛ оправдывает денежные штрафы одним из пяти основных столпов[33] ислама: закятом. Обычно закят называют налогом, но при этом до конца не понимают, что он, в сущности, означает. На самом деле закят символизирует обязанность мусульманина помогать тем, кто просит подаяние. Как сказал другой Бог в Ветхом Завете: «Помоги ближнему твоему, и тебе воздастся». Закят не имеет ничего общего ни со слишком короткой бородой, ни с кое-как надетой чадрой… Парадокс заключается в том, что «игиловская налоговая полиция», которая ежедневно получает миллионы от незаконной торговли нефтью, силой вымогает деньги, предназначенные для финансирования зловещих проектов организации.
В Ракке Билель не имеет права пользоваться мобильным телефоном. В противном случае его могут вычислить. Кроме того, сеть плохо ловит. Он может общаться только по рации. Или через Интернет, если получит к нему доступ. Но только не в кафе, где все могут услышать разговор. Поэтому Билель каждое утро встает в шесть часов и ищет укромное место, чтобы послать нежное приветствие Мелани. «Здравствуй, моя взрослая детка. Думай обо мне. Мне тебя не хватает». Эти послания сопровождаются множеством иконок с изображением красных сердечек. Сначала это мне претило. Но затем я научилась над ними смеяться вместе с Андре и коллегами, посвященными в тайну моего репортажа. Потом это навязчивое общение с Билелем стало меня раздражать. Иногда мне хотелось разбить свой компьютер о пол. Но я довольствовалась только тем, что поднимала глаза к небу.
За рулем своего джипа, набитого оружием и маленькими бутылочками с шоколадным молоком, от которого он без ума, Билель каждое утро проезжает 300 километров, «чтобы вступить в бой». Никаких других подробностей он не сообщает Мелани. Даже если предположить, что он порой должен перемещаться по зонам боевых действий, я все равно почти уверена, что свои дни он проводит в Дайр-эз-Зауре, около границы с Ираком. Этот город как раз находится в 300 километрах от штаб-квартиры «Исламского государства». Билель рассказывает своей невесте, что по дороге он отдает приказы французским подразделениям. Он определяет ежедневные приоритеты. Назначает тех, кто пойдет в бой. Тех, кто будет осуществлять полицейские функции в городах, контролируемых «Исламским государством». Тех, кто займется неверными, чей «час пробил»… Приходится также организовывать курсы по изучению основ религии и языка, поскольку далеко не все массово прибывающие боевики знают арабский язык. Надо учитывать и тот факт, что сирийские моджахеды говорят на своем арабском языке. Каждая национальность говорит на собственном диалекте, поэтому из-за обоюдного непонимания общение быстро становится невозможным.
Билель – эмир, поэтому он должен предугадывать различные ситуации и оперативно решать проблемы. Он рассказывает Мелани о «секретных собраниях», которые проводит в очень узком кругу. Либо с иракцами, либо с членами «Аль-Каиды», жаждущими сменить организацию. В основном эти собрания проходят в закоулках подземных ходов, соединяющих Сирию с Ираком. Билель утверждает, что у него есть карта подземных ходов и он наизусть знает все закоулки, которые служат тайниками или местами встреч. Он даже сам вырыл несколько тайников, а потом замаскировал их. Во время таких встреч Билель «ведет переговоры о мире». Потому что он «самый высокопоставленный француз и доверенное лицо аль-Багдади». Впервые он рассказывает Мелани о своих связях с «халифом», тем самым подтверждая слова Гитона.
Недавно аль-Багдади отправил Билеля на встречу с аль-Джулани. Он говорит об этом небрежно, бахвалясь перед Мелани, для которой это ничего не значит. Но для меня в его словах содержится ценная информация. Абу Мохаммед аль-Джулани стоит во главе главной сирийской бригады «Аль-Каиды». В среде различных группировок, противостоящих друг другу в Сирии и Ираке, аль-Джулани является одной из основных, ключевых фигур терроризма на Среднем Востоке. Мне становится ясно, что раз ИГИЛ послал Абу Билеля «вести переговоры» с этим почти незримым человеком, значит, Билель занимает особо важное место в организации. Напустив на себя равнодушный вид, Мелани спрашивает, как прошла последняя встреча. Билель с гордостью отвечает, что они пришли к согласию, что скоро будет провозглашен халифат. Но кто его возглавит? «Исламское государство» или «Фронт ан-Нусра», главное сирийское подразделение «Аль-Каиды»? Мелани задает этот вопрос, чтобы показать своему столь осведомленному собеседнику, что она хорошо усвоила все, что он ей поведал. Билель раздраженно морщится. Это фундаментальный вопрос, поскольку каждый клан хочет войти в Историю. Билель объясняет, что они договорились по главному вопросу: Сирия станет исламским государством. «Аль-Каида», занимающаяся в основном созданием ячеек, предназначенных для западноевропейцев, должна активнее помогать ИГИЛ в Сирии. Словом, Билель лукавит.
Мелани, не теряя времени, спрашивает Билеля о «черном золоте». Как всегда, фанатик уклонится от прямого ответа и не будет разглагольствовать о процветающих нефтеперерабатывающих заводах. Он освобождает народ. Он должен одержать победу над неверными. Мелани восхищается его отвагой. Она не все понимает, но тем не менее находит его идеологию справедливой и благородной. Этот человек знает о жизни намного больше, чем она. Он производит на нее сильное впечатление. Она спрашивает, сколько бойцов «Исламского государства» находится в Сирии.
– Здесь говорят не «Исламское государство», а
– Да? Столько?
– Даже немного больше… Через полгода, судя по тому, как идут дела, нас будет пятьдесят тысяч.
– Судя по тому, как идут дела?
– Каждый день к нам прибывают новые воины. Много французов, бельгийцев, немцев. Но также очень много тунисцев. Я уже не говорю о местных суннитах, перешедших на нашу сторону, а также о бригадах по всему миру, например «Боко Харам»[34], которые принесли нам клятву верности.
Прогнозируемые цифры немного преувеличены, но все остальное является трагической правдой.
Билель сегодня склонен к откровениям, и Мелани пользуется этим.
– Я же интересуюсь тобой. И когда у меня нет новостей, я пытаюсь самостоятельно искать сведения. Думаю, я поняла, что у вас все прекрасно организовано. Но как все происходит?
– У каждого из нас есть свои обязанности. Когда ты приезжаешь и если у тебя нет опыта, ты проходишь обычный курс обучения: по утрам изучение языка, по вечерам курсы стрельбы. Ты спишь в катибе[35] вместе с другими бойцами, в основном с франкоговорящими, а также с опытными воинами, которые следят за твоей духовностью. Через две недели, если ты достаточно окреп, чтобы идти в бой, ты отправляешься в район боевых действий и принимаешь участие в секретных операциях. Или ты специализируешься в других областях, например занимаешься вербовкой или контрразведкой. Ты сможешь также выполнять благородные задачи, например навещать в больницах раненых джихадистов или раздавать медикаменты нуждающимся. Ты можешь стать проповедником и разъяснять несведущим Коран. А в свободное время ты делаешь все что хочешь! Здесь жизнь прекрасна, а цены смешные! Мы сражаемся, чтобы жить свободными!
Жить свободными… На лубочной картинке, которую Билель подсовывает Мелани, он не изображает, что в действительности большинство джихадистов являются мелкими сошками.
– Но у меня… – возражает прагматичная Мелани, – у меня нет денег. Пусть там дешевая жизнь, но ведь по законам шариата я не имею права работать. Как быть?
– Ты – совершенно другое дело. Ты моя жена. Будущая жена. Иншалла. В любом случае, организация выплачивает всем своим приверженцам месячную зарплату размером от 50 до 250 долларов[36]. В Сирии у тебя будет больше бабла, чем во Франции! Ты станешь даже богатой! Во Франции тебя поносят, а здесь мы поносим неверных французов! Но мужчины и женщины выполняют разные задачи. Я расскажу тебе об образовательной программе для женщин.
– Говорят, что те, кто становится смертниками, торопят смерть, которую с нетерпением ждут, поскольку, возможно, они хотели бы вернуться. Но они не могут этого сделать, поскольку в противном случае их посадят в тюрьму. Это правда?
Я имею в виду Никола Бона, молодого уроженца Тулузы, католика, позже принявшего ислам. Он прославился тем, что разместил видео, где он вместе со своим младшим братом обращается к президенту Олланду, призывая того принять ислам. Широко улыбаясь, Никола Бон приглашал европейцев присоединиться к нему в Сирии, чтобы совершить свой джихад. Он завербовал своего брата, который через несколько месяцев погиб в 20 лет, как пушечное мясо, во имя дела, которое никогда не было его делом. Чуть позже Никола, работавший преподавателем языка и одновременно вербовщиком европейцев, вызвался стать добровольцем-смертником, впервые с тех пор, как примкнул к ИГИЛ. Он взорвал себя в грузовике около Алеппо. В то время я нашла его последнюю фотографию, сделанную за несколько минут до того, как он отправился на тот свет. Он показывал указательным пальцем на небо, как это делают многие мусульмане, взывая к Богу. Вымученная улыбка не имела ничего общего с той улыбкой, с которой он был запечатлен на видеообращении к президенту. Его глаза казались пустыми, вернее, наполненными горьким разочарованием.
После гибели двух старших сыновей я встретилась с их отцом, главой процветающего предприятия по производству солнечных батарей. Живя в Гвиане[37] вот уже несколько лет, поскольку этого требуют интересы фирмы, Жерар Бон назначил мне встречу в довольно дождливый день в холле гостиницы унылого города, каким является Кайенна. Он крепко пожал мне руку. Пока я рассматривала его лицо, на котором, казалось, застыла вечная печаль, он сразу же определил правила игры: «Предупреждаю, для интервью я предоставлю вам только двадцать минут. Вуайеризм, слезы, журналистские сенсации – все это не для меня». Но через пять минут, когда я поведала ему об угрызениях совести его последнего оставшегося в живых сына, он расплакался.
Я встречалась с младшим отпрыском семьи накануне, а также с его приятелями, которые были приятелями и его братьев. Мне показалось, что юноша был в шоковом состоянии и испытывал комплекс вины. Я сама часто сталкивалась со смертью близких мне людей, и поэтому я знаю, как важно справиться с чувством вины, чтобы оно не поселилось в тебе навсегда. Вместо того чтобы говорить о покойных, я постаралась убедить отца семейства сосредоточиться на живых, а именно на самом младшем сыне. Я поведала ему о своем личном горьком опыте, поделившись с ним ключами, которые помогли мне. Однако никогда нельзя найти все замочные скважины. В противном случае жизнь не была бы такой, какая она есть. Этим я обязана отцу, который согласился рассказать мне о своей боли из-за утраты не одного, а двух своих детей. Этот сдержанный человек достойно предоставил мне столь же беспристрастное, сколь и горестное свидетельство. Он постоянно умолял Никола вернуться, но тот всегда упорно давал один и тот же ответ: «Я хотел бы… Но Сирию нельзя так просто покинуть, папа… Даже если я приеду, во Франции меня посадят в тюрьму». Жерар Бон рассказал мне, что Никола чувствовал себя ответственным за гибель младшего брата. По его словам, он сознательно покончил с собой, чтобы избавиться от мучившего его чувства вины.
Я едва успела мысленно вспомнить об этой достойной, но разбитой семье, как Билель ответил Мелани:
– Вовсе нет, смертники – самые сильные! Мы оцениваем твою силу по двум вещам: по твоей вере и по твоей отваге. Тот, кто решается взорвать себя во имя Аллаха, с честью отправляется в рай, уверяю тебя.
Смертниками вполне могут быть боевики, готовые пожертвовать своей жизнью. Но как правило, во всяком случае в ИГИЛ, самые слабые занимаются хозяйственными делами (водят машины, готовят еду), а «не столь слабые» взрывают себя. Одним больше, одним меньше… С каждым днем их ряды увеличиваются.
– Ты каждый день повторяешь мне, что ждешь только одного: рая. Тогда почему ты не становишься смертником?
Билель немного помолчал, прежде чем ответить.
– Я нужен здесь… мой час еще не пробил. Иншалла.
– Ты говоришь о тех, кто недавно приехал. А как дело обстоит с такими, как ты, более закаленными в боях, более старыми? Тебе тридцать восемь лет. Но у нас говорят в основном об отъезде несовершеннолетних и совсем юных людей.
Ай. Мелани оскорбила Билеля. Нахмурившись, он спрашивает:
– Как ты узнала, что мне тридцать восемь лет?
Мне так и хотелось сказать этому идиоту, который выдает себя за грозного гения контрразведки, что на его профиле в скайпе написаны: его город – Ракка, его гражданство – француз, его возраст – 38 лет. В более личном плане я просто не могла забыть, что Билель родился в 1976 году, то есть в том же году, что и один из моих братьев. По иронии судьбы эта дата мелкими цифрами вытатуирована, вдали от посторонних глаз, под моим безымянным пальцем правой руки. К счастью, они родились в разные дни. Мелани отвечает, что она видела это по Интернету. Билель реагирует, как настоящий мачо:
– Да, но я не выгляжу на свои годы. Все думают, что мне двадцать или двадцать пять лет. У меня все в полном порядке! А потом возраст – это всего лишь цифры. Если бы ты знала, сколько европеек хочет приехать сюда ради меня… Ты же знаешь, я очень привлекательный, дитя мое…
Можно с ума сойти! Теперь Билель предстает в образе рок-звезды! Андре поднимает глаза к небу. Я чувствую, что он обдумывает эти слова и с трудом сдерживается, чтобы не вспылить. Мелани следовало бы послать своему возлюбленному баночку крема, разглаживающего морщины, чтобы поддержать его образ «суперсексуального джихадиста». Я с удовольствием задержалась бы на этом аспекте современного боевика, которого я нахожу весьма непривлекательным с антропологической точки зрения, но чувствую, что Андре хочет, чтобы я побыстрее закончила.
– А что это за программа для девушек? Для тех, кто принял ислам, она другая?
– Нет! Но мы, джихадисты, предпочитаем тех, кто перешел в ислам.
Билель смеется, а мы с Андре обмениваемся удивленными взглядами.
– Почему? – спрашивает Мелани.
– Машалла! Да потому что вы более строго соблюдаете религиозные каноны и в то же время вы более открытые для жизни! Вы не такие, как эти нечестивые сирийки, которые довольствуются тем, что носят чадру, но не знают, как сделать мужчину счастливым. Иншалла.
Билель выдал себя. Он, который расхваливал Мелани Сирию, народ которой он освобождает, только что нанес тяжкое оскорбление этому народу.
– Как это мы, принявшие ислам, более открыты для жизни?
– Ты сама знаешь…
– Нет…
– Вы более кокетливые, если ты понимаешь, что я хочу сказать…
– По-прежнему нет…
– Вы более изобретательны с вашим супругом…
– А разве «быть более изобретательными» в столь интимной сфере – это не харам?
– Когда ты наедине со своим супругом, ты делаешь с ним все что хочешь. Ты всем ему обязана. Но только ему одному. Ты должны выполнять все, что он потребует. Под паранджой ты можешь носить все, что хочешь. Подвязки, кружевные чулки, все, что нравится твоему мужу… Ты любишь красивое нижнее белье, крошка?
Я прерываю соединение. Вот так, с ходу, я не могу представить себе, как могла бы ответить бедная Мелани. Я постепенно, изо дня в день лепила образ Мелани. Я полагала, что продумала все, вплоть до романтических аспектов. Но я не опускалась до эротики. Сегодня мне особенно душно в моем плотном черном одеянии. Взвинченная до предела, я срываю хиджаб, выпиваю большой стакан воды и закуриваю сигарету. В данный момент журналистки больше не существует. Человек, да. Террорист загнал меня в ловушку. Я злюсь на себя за то, что я настолько сосредоточилась на других аспектах, что даже не продумала ответ, который следовало бы дать, если он поднимет интимную тему. Я поворачиваюсь к Андре, который, отчаянно ругаясь, кружит по гостиной, словно лев в клетке.
– Но за кого он себя принимает, этот грязный извращенец, этот облезлый красавец? Как он смеет спрашивать, какое белье ты носишь? Сначала он велит тебе ехать туда, потом он хочет, чтобы ты вышла за него замуж, а теперь разговор сводится к подвязкам! Может, в следующий раз он попросит тебя предстать перед ним обнаженной? Во имя Бога? Я ненавижу этого типа.
Я тоже, но мы оба должны успокоиться. Сейчас я просто обязана как можно быстрее ответить Билелю. Он обязательно перезвонит, если Мелани будет долго молчать. Он может даже заподозрить нечто неладное. А я не должна вызывать у него подозрения. Сделав вид, будто она прониклась его средневековой идеологией, Мелани шепчет на одном дыхании, словно ее грудь сжимает корсет:
– Я буду носить все, что нравится моему супругу. Но поскольку я не замужем, я не стану обсуждать это с мужчиной.
– Правильно. Ты целомудренная, Мелани. Я это сразу почувствовал. Даже еще не увидев твоего лица, я понял, что ты красивая.
– Но ведь ты сам говорил мне, что в религии о красоте не идет речь…
– Разумеется. Но мы с тобой наделаем детей редкостной красоты… Иншалла. Ты хорошо сложена, так, как мне нравится. А я, как уже говорил тебе, красивый парень…
И на этот раз Билель явно невнимательно выслушал ответ Мелани. Прикусив губу, он молча смотрит на нее. Я опускаю глаза. Мне ничего другого не остается, кроме как с нетерпением ждать, когда пройдет этот неприятный момент. Со своего места Андре не может на экране видеть Билеля, который похотливо облизывает свои губы. Как в такую минуту я могу говорить с ним об аль-Багдади или о чем-нибудь другом? Я крепко сжимаю зубы. Еще немного терпения.
– Я в твоем вкусе? – спрашивает он.
– У меня нет каких-либо предпочтений.
– Но ты говорила, что находишь меня красивым! Если у тебя нет предпочтений, тогда позволь мне вновь попросить тебя стать моей женой…
– Но, Билель, это меня пугает, ведь я тебя совершенно не знаю. Если я отвечу тебе согласием, это будет означать, что я поклялась хранить тебе верность до самой смерти. А ведь может оказаться, что у тебя уже есть несколько жен…
Последние слова Билель пропускает мимо ушей.
– Послушай меня, ты моя драгоценность. Дом, в котором мы будем жить с нашими детьми, станет твоим королевством. Тебе надо просто приехать, и ты сама увидишь, что можешь мне полностью доверять. Могу ли я задать тебе один вопрос?
На этой стадии разговора я готова ко всему. Его вопросы порой бывают такими нелепыми. Он с удивительной легкостью переходит от ужасающих рассказов о кровавых преступлениях к россказням заурядного волокиты, которых полно на сайтах знакомств.
– У тебя длинные волосы?
– Да… Но почему ты об этом спрашиваешь?
– Они длинные или полудлинные? Потому что большинство девушек говорят, что они длинные, но на самом деле у них полудлинные волосы. Они лгут.
И что?.. Я не понимаю, к чему он клонит.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, увидев недоумевающее лицо Андре, полностью ошарашенного поведением Билеля, столь неожиданно перешедшего от своих убийственных «подвигов» к жалким планам волокиты.
Можно подумать, что мы встречаемся на сайте знакомств
– Мои волосы доходят до середины спины!
– Значит, они не длинные, а полудлинные!
– И что?
– Ничего. Просто мне безумно нравятся очень длинные волосы. А какие они? Они вьются?
– Не слишком сильно. Они волнистые.
– Замечательно. Я всегда молил Аллаха послать мне брюнетку с зелеными глазами, принявшую ислам. И вот ты вышла в мою жизнь, Мелани. Моя жена…
– Я еще не дала согласия… Пора заканчивать, моя сестра вернулась. Я должна снять хиджаб, иначе она обо всем расскажет матери.
– Унеси компьютер в свою комнату, жена моя, я буду ждать столько, сколько нужно. Но поклянись мне Аллахом всемогущим, что ты любишь меня…
– Но я сплю в той же комнате, что и сестра. Билель, я должна заканчивать.
– Хорошо. Но знай, что я засну в уверенности, что встретил ту, которую Аллах поставил на моем пути.
– Ладно, Билель. Машалла. Спокойной ночи.
– Мелани… Не забывай, что отныне ты моя жена… Ты вечно будешь принадлежать мне. Ты поняла? Не забывай!
Я выключаю компьютер. Андре садится рядом со мной на диван и молча протягивает мне сигарету. Пока я курю, мы продолжаем молчать. Впервые я спрашиваю себя, не становлюсь ли я шизофреничкой в промежуток между этими по сути смешными, даже комичными моментами и моментами, когда меня охватывает удушающая тревога. В конце концов, Андре взрывается:
– Хватит! Теперь ты должна остановиться! Сюжет завершен! Все кончено!
Я молчу. Я согласна с Андре. Только я не знаю, что сказать. Я канатоходец, идущий по невидимому канату.
Скоро должен прийти Милан… По крайне мере, я вовремя закончила разговор. Мне не хотелось бы, чтобы он увидел меня в образе другого человека. Милан не очень хорошо понимает, над каким сюжетом я работаю. Он знает, что я регулярно разговариваю с французским джихадистом, находящимся в Сирии. Но больше ничего. Я чувствую себя выжатой как лимон, измотанной, лишенной энергии. Звонит домофон. Вероятно, это Милан. Я прошу Андре ничего не говорить Милану о нашем репортаже, открываю дверь и возвращаюсь в гостиную.
В тот же момент на компьютере появляется сигнал скайпа. Это звонит Билель. Не может быть и речи о том, чтобы я отключилась. Но Андре настаивает, чтобы я надела наряд Мелани. Возможно, Билель хочет сказать мне нечто важное. Иначе зачем он звонит, если знает, что Мелани не может говорить с ним? Я колеблюсь. Я слышу, как Милан снимает мотоциклетный шлем на лестничной клетке и быстро поднимается по ступенькам. Я чувствую себя угнетенной. Не раздумывая, я кое-как натягиваю джеллабу и хиджаб. Нажимая на зеленую кнопку, я слышу, как Милан закрывает дверь моей квартиры. Через три секунды, а именно столько времени требуется, чтобы пройти по коридору, он увидит меня в таком виде.
Это явно произведет на него неизгладимое впечатление. Я злюсь на себя за то, что не могу даже бросить на него взгляд. Андре знаком просит Милана молчать и оставаться в углу комнаты. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит мне Билель. Но одновременно я ищу краешком глаза своего настоящего друга. Наши взгляды скрещиваются. Он тут же опускает глаза. Он не узнает меня. Или узнает, но ему невыносимо видеть меня в таком виде. Он, кто почти никогда не курит, идет к окну и раскуривает сигарету. Мне так стыдно любезничать с другим в присутствии Милана! Неважно, что все это происходит в профессиональных рамках. Порой это даже еще хуже. Я никогда не думала, что однажды мне придется делать то, что я сейчас делаю. К тому же в присутствии мужчины, которого я люблю. Я не говорила ему о мрачном одеянии, обязательном для моего аватара, но я ему и не лгала… Да и о чем я могла ему лгать? Но моя неловкость явно свидетельствует не в мою пользу. Я боюсь, что он начнет задавать нескромные вопросы. Что он заснет с тревожными мыслями в голове…
– Я хотел еще раз пожелать тебе спокойной ночи, дитя мое.
Гениально! Билелю больше нечего сказать Мелани. Он просто вновь и вновь хочет громогласно заявить во все более настойчивой манере о своей страстной «любви». Мне не надо было слушать Андре и отвечать на этот последний звонок. Да еще в присутствии Милана… У меня лопнуло терпение. И Мелани не слишком любезно ответила:
– Хорошо. Спокойной ночи, Билель. Я говорила тебе, что мне небезопасно разговаривать с тобой. Я следую советам, которые ты мне даешь, пожалуйста, уважай и мои просьбы. Если бы моя сестра вошла в комнату, я была бы покойницей. Я отключаюсь.
– Ладно. Пусть тебе приснятся прекрасные сны, жена моя. Не забывай, что ты навеки принадлежишь мне.
Билель отключается. С самого начала наших разговоров моя гостиная не раз погружалась в гробовое молчание. Она слышала фразы, которыми мы с Андре обменивались ледяным тоном. Но впервые эти бессмысленные слова задели меня в психологическом плане. Билель, сам того не подозревая, нашел во мне, журналистке, слабое место. Посредством Мелани он нанес удар по моим ценностям, по моим гражданским убеждениям и по моим представлениям о человечности. В присутствии Милана он вторгся в мою личную жизнь. Но что самое худшее, это произошло по моей вине. Меня обуревают противоречивые чувства. Смущение и ярость приходят на смену чувствам, которые мне даже трудно описать. Все происходит так быстро. Сорвав хиджаб и джеллабу, я, вновь превратившаяся в саму себя, подбегаю к окну, около которого стоит Милан. Я обнимаю его сзади, а он, застыв неподвижно, курит, как человек, который не привык курить. Я шепчу, что мне очень жаль. Он нервно затягивается
Андре собирает свои вещи, понимая, что сейчас ему лучше исчезнуть. Неловко чувствуя себя, он продолжает говорить, пытаясь разрядить обстановку. Едва за Андре закрывается дверь, как Милан протягивает мне мотоциклетный шлем и просит, чтобы эту ночь я провела у него дома. Разумеется… Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Впервые мне тоже не хочется ночевать у себя. Милан разглядывает мою мини-юбку и футболку с изображением английской группы
Я засыпаю с чувством смущения и вины. Как будто муж застал меня с любовником. Милан обнимает меня, но в его движении чувствуется скорее автоматизм, чем нежность. Этим вечером впервые история Мелани, моего аватара, наносит сокрушительный удар по моей личной жизни. По жизни, которая отнюдь не виртуальная.
С тех пор как Абу Билель по всему миру растрезвонил, что он собирается жениться на Мелани Нин, у нее появилось множество сетевых друзей. Недавние послания Билеля на фейсбуке, призывающие к «гуманитарному» джихаду, обеспечили ей множество «приглашений в друзья», но, главное, Мелани стала получать частные письма. Всех девушек, которых вербуют моджахеды, зовут Ум «как-нибудь». На своем профиле они уточняют, что не допускают мужчин на свои аккаунты, и просят Мелани посоветовать им, каким путем безопаснее всего добраться до аш-Шама. Мелани получает послания, написанные на французском, фламандском, арабском и даже на немецком языках. Это настоящий языковой тигель. Даже моих друзей, бегло разговаривающих на различных диалектах арабского языка, сбивает с толку эта тарабарщина из исковерканных слов, порой принимающих значение, прямо противоположное классическому. Задаваемые вопросы носят технический, а порой и неуместный характер: «Мне брать с собой десяток пакетов прокладок или я смогу купить их там?», «Если я приеду в Сирию без мужа, мне лучше не привлекать к себе внимание стрингами в чемодане? Ведь мой будущий муж может принять меня за нечестивицу. Но можно ли там купить стринги?»… Меня поражают заботы этих добровольных кандидаток на тот свет. А потом, что я могу им сказать?
По вечерам я всегда разговариваю с Билелем. Порой мы беседуем без тайного присутствия Андре, настолько Билель становится нетерпеливым и настойчиво требует встречи с Мелани. Но я не могу уделять внимание только тому, что имеет отношение к ИГИЛ и Сирии. Я и так оставляю в стороне актуальные события, происходящие в этот момент, в частности на Украине. Перед свиданием с Миланом или в то время, когда он занят, я надеваю хиджаб Мелани и встречаюсь со своим женихом в сиянии ночи. Большую часть этих вечеров я провожу у себя дома, сидя на диване, скрестив ноги, закутавшись в чадру. Отвечать этим девушкам, чтобы обогатить свой сюжет новыми подробностями, было бы аморально. Я на это никогда не пойду. Я знаю, что молодежь отличается пылкостью нрава, но в то же время она очень уязвимая. Я предпочитаю не развивать тему. Иначе я была бы вовлечена в бесконечные бессодержательные споры. Я реагирую только в том случае, если отъезд представляется мне неминуемым. Я составила трафаретное послание, в котором Мелани отговаривает их ехать в Сирию. Я систематически копирую и отправляю это послание, в котором я избегаю делать ошибки и ставить смайлики.
«Салам, моя сестра!
Как и ты, я некогда потеряла надежду и окончательно запуталась в стране и ее законах, которые не всегда совпадают с нашими законами[39]. Ислам спас меня от разочарования и горестей. Но быть хорошей сестрой – это означает достойно, скромно вести себя и интересоваться религией даже дома, взяв за основу Коран, а не просматривая видео, которые проповедуют невесть что. Джихад совершается прежде всего в твоем сердце. Надо соблюдать все наши религиозные заповеди, быть добрым по отношению к своему обездоленному ближнему, будь он сириец или человек другой национальности. Нет никакой нужды ехать куда-то, чтобы что-то доказать. Тебе надо просто открыть глаза: вокруг тебя людям, близким тебе, необходима помощь. Если ты задаешь себе вопросы, поступи, как я: поговори об этом с родителями (я все же приняла ислам) и подумай о боли, которую ты причинишь им, если уедешь. Я тоже собиралась уехать и активно общалась с джихадистами. Я была уверена в себе. А потом я последовала тем же самым советам, которые я даю тебе, и сегодня я счастлива как никогда прежде».
Я прекрасно осознаю, что мое обращение является всего лишь каплей воды в океане погибели, в котором тонут эти девушки. Но я не могу сидеть сложа руки. Возможно, на подсознательном уровне я успокаиваю свою совесть…
К Мелани обращаются и франкоязычные джихадисты. Они вежливые и учтивые. Им от 16 до 27 лет. Три первых их вопроса всегда звучат примерно одинаково: «Ты в аш-Шаме?», «Сколько тебе лет?» и «Ты замужем?».
Но у меня нет времени, чтобы предаваться этим бессодержательным разговорам. Тем не менее я поддерживаю связь с Абу Мустафой[40], 27-летним французом, пехотинцем «Исламского государства», который кажется мне более здравомыслящим, чем все остальные. А также более честным. Абу Мустафа усердно отправляет свой культ с самого юного возраста. Он очень хорошо знает историю религий от момента их возникновения до наших дней. Он живет сообразно законам своего Бога, потому что именно так он утверждает себя. Он не нуждается в прозелитизме по отношению к своему окружению. Он не призывает к кровопролитию. Он знает, что его джихад состоит прежде всего в духовных исканиях для самого себя. Это подобно тому, как христианин совершает паломничество в Ватикан, чтобы предаться духовному созерцанию.
Джихад не обязательно влечет за собой войну. Хиджра, да. «Аль-Каида», ИГИЛ и другие организации преподносят хиджру так, как они считают выгодным для себя. Абу Мустафа отправился на Средний Восток по сугубо религиозным мотивам. В поисках самого себя он пока еще не превратился в убийцу. Он никогда не размещает в Интернете свои фотографии, сделанные на Леванте, или пропагандистские лозунги. То, что мне известно о нем, дает мне право предположить, что он не боевик. Он довольствуется тем, что публикует самые безобидные суры Корана. Он призывает только к одному: если ты по-настоящему веришь в Бога, живи в мире со своей верой. Он всегда буквально следовал канонам своей религии и полагал, что в Сирии он найдет истерзанную землю, которую ему вместе с его новыми братьями суждено освободить и превратить в исламское государство. По крайней мере, именно так он представлял себе положение дел, когда уезжал, бросив все. С тех пор, как он очутился там, куда он так стремился, он испытал огромнейшее разочарование. Порой он доверительно сообщает Мелани, что у него складывается впечатление, что он «живет во лжи». Мы обмениваемся только письменными сообщениями, но, тем не менее, я чувствую, как он мучительно одинок. Мелани спрашивает, почему он не возвращается или почему он не пытается создать семью вдали от варварства, если это, конечно, возможно.
– Я с самого раннего детства был очень набожным. Моя семья – истово верующая. Мои родные не испытывают стыда из-за того, что я нахожусь в Сирии, поскольку они знают, что мое сердце чистое. Но они боятся ИГИЛ, «Фронта ан-Нусра», армии Башара и всех тех, кто убивает во имя религии. Им хотелось бы, чтобы я вернулся… Даже если праведный мусульманин не должен бояться смерти, порой, сестра, я чувствую, что мой последний час пробил.
– Там трудно адаптироваться? Тебе не хватает твоих родных?
– Сначала мне было очень тяжело. Иншалла, тебе очень не хватает родных, семьи. Моя младшая сестра сдала выпускные экзамены сразу после моего отъезда, а большинство моих братьев с тех пор справили свои дни рождения. Я пропустил все эти прекрасные моменты. Сестра моя, вот уже год, как из моих глаз непрерывно текут слезы.
Я искренне обдумываю, что Мелани скажет ему.
– Мне действительно очень жаль тебя… Я знаю, что очень трудно покинуть Сирию, что после твоего возвращения в Европу тебя ждут другие серьезные проблемы. Но попытка – не пытка. Дома тебя ждут нелегкие испытания, но если ты сумеешь доказать, что никогда не держал в руках оружия, многие НПО могли бы тебе помочь…
Абу Мустафа долго не отвечает. Я его не знаю, но все же внимательно слежу за его губами, вернее, за экраном. Мне уже хочется позвонить Димитрию Бонтинку и попросить его помочь мне вернуть на родину Абу Мустафу. Но тут Абу Мустафа отвечает, повторяя пропагандистские слова, словно заезженная пластинка. Тем не менее я убеждена, что он действительно задумался над советами Мелани.
– Изменения не могут произойти без революции, равно как без страданий и человеческих жертв. Я принес клятву верности нашему будущему халифу Абу Бакру аль-Багдади. Он и только он один должен вести нас, мусульман, за собой. Раз я сюда приехал и продержался целый год, значит, я могу остаться здесь на всю жизнь. Басмалла.
– Если я вступлю в ряды «Исламского государства», я буду выполнять только гуманитарные задачи. Я создам семью с мужчиной, которого действительно люблю, а не просто для того, чтобы следовать модели диктуемой жизни.
– Ты замужем? У тебя есть жених?
– Да, у меня есть жених, который меня ждет…
Абу Мустафа отвечает через несколько минут. Судя по всему, он разочарован.
– Мне хотелось бы создать семью, стать отцом, найти супругу, которую буду любить. Но в Сирии это сложно… Здесь трудно, сестра моя, менталитет сириек не имеет ничего общего с нашим менталитетом… Поэтому все предпочитают жениться на сестрах из Европы.
– Почему?
– Потому что сирийки презирают иностранных джихадистов. Они боятся ИГИЛ. Да и мы сами не приемлем их веру, потому что она неправильная! В отличие от вас, европеек, они не соблюдают законы шариата. Они даже носят не паранджу, а крошечный хиджаб!
Я вспоминаю о том моменте, когда я впервые надела хиджаб. Мне кажется, что это было давно. Но это было недавно. Абу Мустафа продолжает:
– А потом, я вырос во Франции, а они – здесь. Я испытал самый настоящий культурный шок… Между нашими, западноевропейскими, привычками и их ментальностью существует полнейшее непонимание. Поэтому если бы мы могли жениться на таких сестрах, как ты, жизнь была бы превосходной.
– У них закрытая ментальность?
– Да, они ко всему закрыты. К религии, к мужу.
– Но мне говорили, что в Сирию приезжают многие европейки…
– Их надо еще найти! Они ведь не растут на деревьях!
– У нас каждый день или почти каждый день говорят об отъездах на Средний Восток. Очень часто уезжают женщины. Я сама знаю многих сестер, которые уехали туда.
– Европейки приезжают, если их ждет муж или если они действительно хотят совершить свою хиджру. Но женщины переходят к действиям реже, чем мужчины. У них не хватает мужества. Чаще всего они приезжают, прельщенные наживой, думая, что с ними будут обращаться как с принцессами. Но уже в первый же день им становится страшно. А потом они только и делают, что плачут.
Прежде чем ответить, я перебираю в памяти все, что по этому поводу Билель говорил Мелани.
– Похоже, что есть города, например Ракка, в которых, несмотря на строгое соблюдение законов шариата, ты можешь получить доступ к тем же технологиям, что и в западных странах.
– О нет! Все зависит от того, для кого именно жизнь прекрасна… ИГИЛ – это строго структурированная организация. Чем выше пост, который ты занимаешь, тем лучше ты живешь. Но уверяю тебя, здесь не райское местечко!
– Ты из Парижа? А я вот живу в Тулузе…
– Да. Даже если я страдал, поскольку не всегда мог свободно отправлять свой культ, я не держу на Францию зла. Я просто хотел жить так, как считал нужным, и в соответствии с законами, которые я уважаю.
Абу Мустафа – это не Билель. Он потерянный, но он не потерял себя. Не полностью… Разрываясь между различными представлениями о мусульманском культе и, следовательно, о противоречащих друг другу способах его отправления, он борется сам с собой. Только вот он пополнил ряды «Исламского государства». И эта принадлежность – если, конечно, Абу Мустафа решит когда-нибудь вернуться во Францию – будет для него роковой…
Джихадистов, возвращающихся на родину, сначала, как минимум, задерживают. Потом их либо отпускают, взяв подписку о невыезде, либо временно заключают под стражу, до тех пор, пока не будет установлено, какую опасность они представляют для общества. В любом из этих случаев закон применяется буквально: их обвиняют в участии в «преступном сообществе, поддерживающем связи с террористической организацией». Для многих несовершеннолетних это очень щекотливый вопрос, поскольку очень трудно провести границу между искренне раскаявшимся джихадистом, попавшим под дурное влияние, и фанатиком, который, возвратившись к себе, готов на новые преступления, как, например, Мехди Немуш, расстрелявший посетителей Еврейского музея Брюсселя, бывший тюремщик ИГИЛ. Ведь он вернулся из Леванта исключительно с целью проведения террористических актов по всей Европе.
Случаи отъезда несовершеннолетних участились после вступления в силу 1 января 2013 года закона, разрешающего французским гражданам с 14 лет путешествовать по Европе без разрешения на выезд, подписанного их родителями или законным опекуном… Пока вы думаете, что ваш подросток мечтает, сидя за партой колледжа, он вполне может находиться в самолете, летящем в Турцию, отправившись в путешествие в один конец.
Власти, которые не в состоянии справиться с этим тревожным феноменом, пытаются худо-бедно решить проблему. Однако многие их провалы внушают серьезное беспокойство, особенно когда знаешь, что во Франции в любой момент могут быть совершены террористические акты…
Бернар Казнёв, министр внутренних дел, изо всех сил старается закрыть бреши, через которые идет этот поток. Он пытается упредить и предотвратить подобные отъезды и очень серьезно относится к тем, кто возвращается во Францию. Однако положения плана Казнёва носят скорее полицейский, чем спасательный характер… Как обстоят дела с джихадистами, которые хвастаются, что они регулярно летают из Франции в Сирию и обратно?
На фейсбуке Мелани следит за пехотинцем под ником «Ты хочешь, чтобы я тебе рассказал» (именно так!). Он выкладывает фотографии Марселя, города, где он родился. В Марсель он приезжает, чтобы «повидаться с приятелями». Заодно он превозносит свое эго, выкладывая фотографии, на которых он запечатлен в образе воина без страха и упрека. «Все знают, кто ты есть, если видят, чем ты обладаешь», если говорить словами из песни «Братишка» группы
Билель часто давал Мелани понять, что вернуться во Францию легко. Но только если речь идет о краткосрочных визитах или если ты выбираешь маршрут, за которым Генеральной дирекции внешней безопасности или другой спецслужбе трудно проследить.
В тот вечер Билель настойчивее, чем в предыдущие дни, хочет узнать «новое исламское имя» Мелани. Поскольку для него их общее будущее не за горами, его жена должна выбрать имя, которое она будет носить в своей новой жизни… Сначала Мелани терялась. «Мы поговорим об этом позже, Билель», – всякий раз отвечала она, когда он возвращался к этому вопросу. Но перед ней, 20-летней, был мужчина, который привык добиваться всего, что он хотел. И тогда Мелани сказала: «Выбери сам…» Потом она положила конец разговору.
Подобное требование породило во мне довольно глупое чувство: пусть Мелани виртуальная, но она моя Мелани… Разумеется, она скоро исчезнет. Но достойно и в момент, который выберет она. И не Билель будет принимать это решение… Как ни странно, но требование Билеля изменить личность Мелани меня глубоко ранит. С течением времени Билель медленно убивает Мелани психологически. И вот уже, пожертвовав своей жизнью, прошлым, матерью, всеми теми, кого она любит, моя Мелани должна принести в жертву единственное, что у нее осталось от рождения: свое имя.
Я просматриваю скайп, не имея ни малейшего желания отвечать на десятки сердечек и аббревиатур, которыми джихадист бомбардирует Мелани после того, как она отключилась. И вот среди этих смешных смайликов и иконок появляется фраза. Билель пишет: «Жизнь моя, моя жена, отныне тебя будут звать Ум Саладин. Добро пожаловать в подлинный ислам!» Завтра он повторит эту фразу, глядя в глаза Мелани. Разумеется, в ответ Мелани только улыбнется.
Андре все реже присутствует при наших с Билелем разговорах. У него нет времени. К тому же из гостиной и из спальни он сфотографировал Билеля и Мелани во всех возможных ракурсах. Более того, он считает, что в рамках нашего репортажа мы собрали большой материал. Что мы зашли слишком далеко в расследовании сетевого джихада и что многие пробелы заполнены. Но главное, он убежден, что этот репортаж повлечет за собой возмездие и что чем дальше мы оставляем Мелани в живых, тем сильнее моя жизнь подвергается опасности. Андре сказал мне: «В любом случае, если мы не остановимся, тебе захочется узнать больше».
Что касается возмездия и опасности, нависшей надо мной, учитывая тот факт, что Билель знает меня в лицо, то тут я согласна с Андре. Что касается расследования, то я не до конца удовлетворена. Почти каждый день я получаю известия от семей, которые бросили их дети и с которыми я встречалась. Они по-прежнему пребывают в отчаянии. А я еще далеко не все узнала от Билеля и поэтому не могу оказать этим семьям эффективную помощь. Билель старается ввести Мелани, вынужденную не спускать с него глаз, в заблуждение, прибегая к эффектным, но неинтересным рассуждениям. Но похотливый джихадист не бросает мне спасительного круга, чтобы оживить беседу, заговорить о действительно важных вещах и вытянуть из него полезную информацию. Без Мелани я никогда не добыла бы столько информации и пояснений. А потом, после того, что Мелани была вынуждена, призвав на помощь все свое самообладание, выслушать, я обязана проводить ее с почестями… Но я еще не распахнула перед ней дверь, через которую она сможет убежать, спасаясь от Билеля. Выйдя за пределы профессиональных рамок, я вложила в этот репортаж столько личного, что мое любопытство стало таким же нездоровым, как и вполне законным. И я это прекрасно осознаю. Андре тоже это понимает и позволяет мне поступать так, как я считаю необходимым. Но при этом он умоляет меня соблюдать осторожность.
Поскольку Андре больше не присутствует при разговорах, Мелани не считает нужным каждый день связываться с Билелем. Это бесит Билеля. Но что касается меня, то это моя маленькая месть ему: мне не нравится его привязанность к Мелани. Мелани утверждает, что мать запретила ей пользоваться семейным компьютером, и она может связываться с ним только тогда, когда ей удается пронести надежно спрятанный портативный компьютер
Однако я продолжаю искать следы присутствия моджахедов в Интернете. На фотографиях они гордо позируют около обезглавленных ими трупов. Подавляющее большинство жертв – мусульмане. «Исламское государство», которое создало свою экспансивную силу посредством сенсационной пропаганды по типу американского блокбастера, охотно прибегает к многочисленным уловкам, чтобы убедить пополнить свои ряды, причем только свои. Еще одно доказательство? У «мучеников»[41] ИГИЛ ангельски спокойные лица и умиротворенные улыбки. А вот останки их врагов обезображены до ужаса. ИГИЛ действительно немедленно распространяет фотографии своих погибших боевиков, делая упор на выражении их лиц. Другие трупы, то есть трупы «неверных», они оставляют разлагаться под палящим солнцем, и лишь потом публикуют эти снимки, до того невыносимые, словно сама смерть прошлась по ним своей косой. Легенда всегда одна и та же: «Вы видите разницу? Наши мученики счастливы, ведь они увидели Аллаха, ибо он гордится ими и всем, что они сделали. А теперь посмотрите на жуткие тела этих кяфиров. Их наказал сам Аллах. Они точно не попадут в рай».
Гитон обожает об этом напоминать. Он с каким-то зловещим удовольствием сравнивает останки. А потом, практически сразу же, он выкладывает фотографию, на которой он, находясь в Сирии, размахивает плиткой шоколада
Билель тоже рассказывал об этом. Но он занимает слишком высокое положение, чтобы оставлять подобные доказательства в Интернете.
Сегодня, покинув редакцию, я выпила кофе со своим милым Миланом. Когда мы прощались, у меня было тяжело на душе. Я отправилась на свидание с Билелем, которого не могу больше игнорировать. Дорога домой стала для меня своего рода шлюзовой камерой перед погружением в мрачную вселенную, которая ждет Мелани. Через наушники я слушаю
В последние дни Билель все чаще шлет мне послания: утром, в полдень и вечером. Прямо какое-то наваждение. Все те же настойчивые фразы, которые он повторяет раз пятьдесят, словно Мелани принадлежит ему.
«Ты где?»
«Ты где?»
«Ты где?»
«Ты где?»
«Ты где?»
«Ты где?»
«Ты где?»
«Ты где?»
«Крошка?»
Эти «ты где?» занимают страниц десять. И в скайпе, и в фейсбуке, и даже по мобильному телефону Мелани он постоянно обращается к своей невесте. Мое близкое окружение даже начало меня спрашивать, не увлеклась ли я, журналистка, им… Я не понимаю их вопросов. Признаюсь, я дошла до того, что с какой-то нездоровой жестокостью мучаю его, оставляя Мелани невидимой во время отдельных наших видеовстреч или ставя его в тупик.
Чем дальше продвигается расследование, тем труднее мне отступать. Такое происходит впервые в моей профессиональной карьере. А ведь я расспрашивала убийц, насильников, педофилов… Мне хотелось плюнуть им в лицо. Но мое лицо не выражало никаких эмоций. В данном же случае приговор нельзя назвать ни правильным, ни соответствующим журналистской этике, но он служит лучшим объяснением моим «чувствам»: я хочу его облапошить. Втянуть в свою собственную игру. Для меня Билель не является ни истинно верующим, ни даже человеком. Этот безумный убийца проводит свое время, отнимая у других жизни и убеждая девчонок, таких как Мелани, приехать к нему, чтобы найти свою верную смерть. Я не могу сражаться с джихадистом, тем более таким могущественным, или с его армией. Но я могу сражаться с его изъянами, а именно с жаждой признания и господства. Билель считает, что с каждым разом он все больше подчиняет себе Мелани. На самом деле происходит обратное. Я смеюсь над Билелем, когда меня от него не тошнит… Мои любовные ценности основаны на доверии и благожелательности. Но мои глаза видят нечто прямо противоположное. Хотя у некоторых создается впечатление, что у меня развивается стокгольмский синдром[43], никакой опасности нет.
Впрочем, я чувствую, что часть моих собеседников настроена скептически. «В таком случае как ты можешь продолжать этот зловещий эксперимент?» – спрашивают они меня, словно выдвигая последний аргумент. Просто потому что я выполняю свою работу… А потом, потому что без него мне понадобились бы месяцы, чтобы узнать и усвоить то, о чем Билель мне рассказывает. Я много раз говорила об отвращении, которое он вызывает у меня. Но меня упрекают в том, что я приберегаю его для себя, словно это выходит за профессиональные рамки. С одной стороны, я не рассказываю обо всем из чувства стыдливости, поскольку – и я это осознаю позже – такой род репортажа всегда оставляет негативный отпечаток. С другой стороны, потому что в данном случае осторожность весьма уместна: мой репортаж предназначается для печати, а не для огласки. Кроме того, интимные моменты в отношениях Билеля и Мелани никогда не заходили дальше его словесного бреда. Он никогда не просил показать другие части тела, кроме лица. Он в этом не нуждался… Билель и так приводит в ужас, вне зависимости от слов, которые он произносит.
Итак, в тот вечер:
– А! Наконец-то, жена моя! Ты была наказана? Мы должны поговорить! Мне есть о чем тебе рассказать! У меня для тебя прекрасные новости!
– Ах… Говори! Я обожаю прекрасные новости!
– Я говорил с кади[44] Ракки. Он горит желанием поженить нас.
– …
– Ты недовольна, дитя мое?
– Я говорила тебе, что я не хочу приезжать в аш-Шам без своего кузена или не будучи замужем…
– Но по скайпу нельзя пожениться, кади не одобряет этого…
– Почему? А с точки зрения закона допустимо ли виртуальное бракосочетание?
– У нас да. Но кади считает меня слишком важным человеком и не хочет, чтобы я женился через компьютер. Он хочет, чтобы ты приехала на святую землю. Он ждет тебя с великим удовольствием. Он предпочитает, чтобы все произошло здесь.
Разумеется, не может быть и речи, чтобы Мелани, пусть неразумная девушка, но отнюдь не сорвиголова, поехала к Билелю в Сирию, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит… У любой профессии есть свои пределы. Проще покончить жизнь самоубийством. Однажды я поеду туда, но, разумеется, не в образе принявшей ислам женщины, которая мечтает выйти замуж… Кстати, Билель полностью вычеркнул кузена Мелани из своих планов. Мелани напрасно твердит о нем, Билель остается глух к ее словам. Билель страдает выборочной, но стойкой глухотой.
– А как там заключаются браки?
– На самом деле, мы уже женаты…
– Что?..
– Мне помнится, что я почти сразу же предложил тебе стать моей женой и неоднократно повторял эту просьбу. Так вот, я сказал об этом судье, и он тут же оформил все необходимые документы. Мы официально женаты, жена моя! Машалла!
В этот момент я не знала, что предпринять, чтобы сохранить хладнокровие. Но у меня нет выбора: по ту сторону экрана Билель внимательно всматривается в лицо Мелани, находящееся в нескольких сантиметрах от его лица.
– А мне кажется, что я тебе всегда отвечала, что я, прежде чем дать согласие, хочу тебя увидеть, по крайней мере… Дотронуться до твоей кожи, почувствовать твой запах, завести разговор, во время которого я смогу взять тебя за руку…
Билель молчит. Мелани продолжает:
– И как же мы «официально» женаты?
– Едва твоя нога ступит на сирийскую землю, как наш брак станет действительным. Я тебе уже говорил, мы применяем исламские законы в соответствии с шариатом. Ты тоже будешь так поступать. Ты действительно моя жена.
– Мне очень жаль, но я не понимаю… Мне достаточно поставить один палец ноги на сирийскую землю, чтобы стать мадам аль-Фиранзи? И неважно когда?
– Да, неважно когда. Во всяком случае, пока я жив, иншалла! Ты действительно теперь принадлежишь мне…
– …
– В наш акт о бракосочетании осталось внести два важных пункта. Что ты хочешь получить в качестве приданого?
– А, я имею право на приданое? По обычаю приданое дает отец новобрачной. Но у меня нет отца. А у тебя есть деньги на приданое?
– Да что ты такое говоришь, дитя мое! Здесь я Тони Монтана![45] Только я занимаюсь не наркотиками, а верой. ИГИЛ закаленный… Да, у нас, прежде всего уважающих женщину, мужчина дает приданое своей будущей жене, чтобы показать ей, что будет заботиться о ней всю жизнь. Ну, что ты хочешь?
Обо всем этом у меня не было ни малейшего представления! Мелани медлит с ответом. Я пытаюсь выиграть время, задавая вопросы, и при этом вспоминаю прежние разговоры с этим сумасшедшим, которые могли бы подсказать мне мысль о приданом Мелани. Неожиданно мне в голову приходит забавная мысль, и Мелани произносит:
– «Калашников»?
Будущий муж покатывается со смеху. Я не знаю, как это понимать…
– Ты хочешь именно это? Все что тебе угодно, жена моя. Я горжусь тобой, но ты могла бы попросить гораздо больше!
– А, хорошо, что, например?
– Не знаю, дворец, замок, красивых лошадей… Или пролить кровь твоих обидчиков.
– Нет! Нет! «Калаш» – это сойдет!
– В любом случае эмир Ракки, один из самых уважаемых эмиров, нашел для нас красивую просторную квартиру.
Мне очень трудно представить себе апартаменты в Ракке.
– Ты очень милый… А какая она, эта квартира?
Билелю явно становится не по себе. Всякий раз, когда он врет, он опускает глаза и нервно чешет голову, слегка откинув ее назад. Я прекрасно знаю эту позу, равно как и его томные взгляды. Что за актер! С каждым днем его хвастовство все больше и больше меня нервирует.
– Послушай, она большая… Она удобная… В любом случае ты ее сама увидишь! Надо будет, чтобы ты ее украсила! Ладно, я должен задать тебе последний вопрос. Это очень важно!
– Я слушаю тебя.
– Обещай мне ответить искренне, поскольку речь идет о вещах, к которым необходимо относиться очень серьезно…
– Обещаю… Говори.
– Ты девственница?
– Да…
– Правда? Потому что кади ждет твоего ответа, чтобы вписать его в акт о регистрации брака…
– А, потому что моя девственность и ее последствия касаются всей Ракки?
– Да нет же! Просто твой будущий муж и верховная власть – это все! Ты заставляешь меня смеяться! Мелани, ты такая привлекательная и чистая!
Лично мне смеяться совсем не хочется. Билель продолжает:
– Знаешь, подобная ложь карается смертной казнью… Перед нашей первой брачной ночью женщины обязательно проверят…
Я смеюсь, но сквозь слезы.
– Э, не обманывай меня. Я всем сообщил о твоем приезде, в том числе братьям и приграничной полиции… Я поручился за тебя, поэтому не выставляй меня на смех и будь сильной. Приезжай! Ты настоящая львица, жена моя!
– Приграничная полиция? А что это? Полюбовная сделка или настоящая полиция?
Я намекаю на Турцию, которую обвиняют в том, что она закрывает глаза на переходы через границу.
– И то и другое… Я объясню тебе, когда ты будешь уже в пути… Надо держать ухо востро со шпиками и журналистами, которые пытаются всюду проникнуть. Да и с кяфирами, которые не заслуживают ничего другого, кроме смерти.
Мелани нервно смеется. Она переводит разговор на другую тему. Вот уже несколько дней как Билель обещает ей помочь совершить свой джихад. Однако он не сообщает ей никаких подробностей, а только говорит, чтобы она ехала через Голландию или Германию. Поскольку он продолжает слышать только то, что хочет, Мелани прикидывается наивной. Да, она совершит свой джихад. Для этого она поедет через Амстердам. Я знаю маршрут: одним самолетом до Стамбула, другим до Урфы или Килиса. Но Мелани спрашивает: а после Голландии?
– Кстати, мы должны поговорить о маршруте, – говорит она. – И о Ясмин.
– Кто такая Ясмин?
Билель уже забыл об этой 15-летней девочке, которой он пообещал «хорошего мужа и сказочную жизнь». Я вне себя от ярости. И эта ярость слишком громко звучит в ответе моего аватара:
– Ты серьезно? Ясмин, одна из моих лучших подружек. Ты же обещал заниматься ею так же хорошо, как и мной! Мы несколько раз говорили о ней. Я спрашивала тебя, является ли ее возраст проблемой, ты ответил, что нет, и объяснил, что шариат… Я не приеду без нее!
– Ах, да… несовершеннолетняя… Пятнадцать лет, говоришь? (Он похотливо трет свой подбородок.) Успокойся, крошка! Не надо сердиться на своего мужа, это харам… Твоей подружкой займутся. Не беспокойся.
– Что значит «займутся»? Во Франции знают об историях женщин, которые уезжают только для того, чтобы удовлетворить похотливые желания боевиков… Сестры говорят, что это рабыни!
– Да не слушай эти россказни глупых французских сестер! Их здесь нет, а я есть. Отныне ты должна слушать своего мужа, только его одного. Ты поняла? Если я тебе обещал, значит, я займусь твоей Ясмин… Накануне твоего отъезда в Голландию я сообщу тебе маршрут… Не волнуйся. В Стамбуле тебя встречу либо я сам, либо какая-нибудь высокопоставленная особа.
– Хорошо. Значит, надо ехать в Стамбул?
– Да… Но мы еще посмотрим… Машалла. Главное, чтобы вы приехали как можно скорее. Особенно ты.
– Я слышу, как по лестнице поднимается моя мать! Я должна отключиться и уйти в свою комнату.
Билель выводит меня из себя. Мне все труднее разговаривать с ним. Уж лучше бы я держала его про запас, чтобы подтвердить или опровергнуть те или иные факты и узнать немного больше об их нравах. Впрочем, сначала я так и собиралась сделать, а не бросаться очертя голову в омут безумия.
– Хорошо, жена моя. Я люблю тебя во имя Аллаха…
– Ладно. Не забудь, что послезавтра я на неделю отправляюсь с сестрами в Тунис, на курсы арабского языка. Я буду вне доступа, поскольку там нет Интернета.
– Если честно, было бы лучше, если бы ты сразу приехала сюда. Здесь ты гораздо быстрее выучила бы язык и научилась многим другим вещам.
– Послушай, я уже обо всем договорилась. Это пойдет мне на пользу перед джихадом. Идет моя мать, я покидаю тебя.
– И тебе все равно, что я говорю, что люблю тебя?
– Нет, не все равно. Но я должна отключиться. Машалла.
Наконец я отключаюсь. И ничком падаю на диван. Я чувствую тяжесть во всем теле. Я думаю о Ясмин, которую зовут так же, как одну из моих подруг, хотя между ними нет ничего общего. Абсолютно ничего. Мне хотелось бы вместе с ней поесть суши перед этим идиотским разговором. Но я должна думать о Ясмин Мелани и найти для нее более или менее правдоподобную историю. Для этого мне надо всего лишь порыться в своей памяти, которая хранит воспоминания о девушках, которых мне посчастливилось встретить на своем жизненном пути. В частности, я думаю о Венде, Марлен и Шарлен… О своих задиристых «хулиганках» из предместья Лиона, с которыми по прошествии уже шести лет я продолжаю поддерживать отношения. Да, они наделали много глупостей… И не очень-то похвальных… Но сейчас они немного поумнели и встали на правильный путь.
Но информация дня – это, безусловно, сообщение о том, что я замужем! Я отбрасываю все, о чем поведал сегодня вечером Билель Мелани, поскольку это может впоследствии навредить мне, журналистке. Я предпочитаю разрядить обстановку, позвонить Селине или Эндрю, моим постоянным наперсникам, и принять ванну, чтобы заснуть, думая о чем-нибудь другом, а не об этих женщинах, которые будут меня осматривать, чтобы проверить, девственница я или нет…
Однако войдя в ванную комнату, я вижу себя в зеркале в образе Мелани. Я опять забыла снять чадру. Внезапно у меня пропали все желания. Мне хотелось бы сразу перенестись в завтрашний день. Спать.
В обеденный перерыв я сижу за столиком на террасе кафе вместе с Лу и тремя другими друзьями. Наше настроение соответствует солнцу, которое в этот весенний день ярко сияет. Мы едим чизбургеры, болтая о пустяках, которые вызывают у нас веселый смех. Вдруг звонит мобильный телефон Мелани. Все переглядываются, понимая, кто мне звонит. Я нажимаю на кнопку и отхожу в сторону, чтобы не играть роль своего персонажа на глазах друзей. Я ставлю личный эксперимент, и у меня нет ни малейшего желания волновать их, равно как я не хочу, чтобы они осуждали меня, если быть честной…
С тех пор как Билель объявил об их «бракосочетании», он все время хочет говорить с Мелани, в любое время суток. Он требует от нее нежных слов, которые могут придать ему мужества. Ему все сильнее не терпится узнать дату отъезда своей жены в Сирию. Разговоры длятся недолго. Мелани действует на Билеля успокаивающе. Но я, сама того не осознавая, веду себя так, что мои друзья начинают беспокоиться за меня. Через пять минут я вновь сажусь за стол, будто ничего не произошло. Потому что для меня все это рутина. Вернее, точно рассчитанная доза «кто есть кто». Пусть требования этого репортажа носят шизофренический характер, я этого не чувствую. Я точно знаю, как следует вести себя. Мне даже кажется, что я превратилась в робота, который ко всему приспосабливается и подавляет чувство отвращения. Кроме того, вся эта история подходит к концу. Сегодня мы должны определить, как мы закончим наше расследование.
Я беру горсть картошки фри, но, подняв голову, вижу, что все взгляды прикованы ко мне. Похоже, звонок Билеля лишил моих сотрапезников аппетита. Лица моих друзей внезапно побледнели. Мысль о том, что Билель может вычислить меня по мобильному телефону, ввергает их в панику. «Ты осознаешь последствия, если ему удастся это сделать?» Разумеется. Я напоминаю им, что телефон ни к кому не привязан и что все мои разговоры по скайпу и в фейсбуке происходят только после шифровки IР-адреса. Но мои объяснения не удовлетворяют их. Постепенно мне удается сменить тему, но непринужденная атмосфера нашего обеда исчезает.
Мы возвращаемся в редакцию. Но едва мы выходим на улицу, чтобы покурить, я вновь чувствую их тревогу, усугубляемую пессимизмом. И это тяготит меня. Я уже успокаивала их. Если я вновь начну это делать, они сочтут это подозрительным. Я не хочу вызывать у них беспокойство.
В тот вечер они все прислали мне по сообщению. Они были проникнуты нежностью и содержали намного больше советов, чем обычно. Тон был более строгим, а число смайликов увеличилось. Я понимала, не понимая. Разумеется, невозможно все предусмотреть. Но в данный момент я приняла все возможные меры предосторожности. Повторяю, меня окружали намного более искушенные репортеры, выполнявшие намного более опасные задания. Но за них все волновались намного меньше, чем за меня. По правде говоря, хотя забота настоящих друзей трогала меня до глубины души, до такой степени, что моя стыдливость мешает мне об этом открыто заявить, тем не менее я находила ее не совсем оправданной.
Отныне Мелани ведет с Билелем короткие разговоры, которым она задает темп и ритм. Она старается, насколько это возможно, забыть о медоточивых речах, льющихся изо рта террориста, и сосредоточиться на маршруте, этом решающем для каждого джихадиста моменте при переходе к действиям. Тем более что Мелани будет сопровождать Ясмин, несовершеннолетняя девочка. Несмотря на туманные объяснения будущего мужа Мелани, в этом вопросе нельзя идти на мировую.
В тот день я позволяю себе быстро выпить стаканчик с Адриеном, а потом бегу к Андре, который вновь вернулся к Мелани, поскольку репортаж подходит к концу. Нам осталось дополнить нашу стратегию несколькими штрихами. Никогда речь не заходила о том, что после предложения о замужестве я встречусь с Билелем в реальной жизни, ни о его фантазиях о том, что мы связаны на всю жизнь, до самой смерти. Во-первых, по этой самой причине: до самой смерти. Во-вторых, потому что сегодня поездка в Сирию равноценна самоубийству. Тем более для европейки, не говоря уже о французской журналистке. Делать репортажи всегда опасно, но это издержки профессии. Однако порой необходимо осознавать, что в случае отъезда возвращение далеко не всегда зависит от нашего желания и воли. К тому же у меня нет детей… Но чтобы замкнуть круг, мы должны отправить Мелани в это путешествие. Думаю, что так оно и будет. Мы выполним принятое нами решение.
Вернувшись домой, я лихорадочно надеваю чадру и прочие причиндалы, одним глазом читая бесчисленные любовные послания Билеля, заполонившие мой компьютер. Сегодня вечером у Мелани нет времени для игривых шуток. Завтра я уезжаю с Лу в Тунис (в то время как Билель думает, что Мелани отправляется проходить интенсивный курс обучения арабскому языку в религиозной школе), и мне хотелось бы насладиться последней перед отъездом встречей с Миланом. Мелани утверждает, что ее мать должна вернуться с минуты на минуту. Им необходимо как можно скорее обсудить маршрут, чтобы она могла приехать к нему. Он уже объяснял ей, что требуется «все бросить, ничего не оставлять за собой», даже письма матери, «чтобы исчезнуть и лишь потом, находясь уже на месте, дать о себе знать». Но он не сообщил ей конкретные детали маршрута. Я должна получить их от него, чтобы подготовить свою поездку с Андре. После обмена несколькими неинтересными фразами Билель говорит:
– Я тебе уже говорил, ты должна добраться самолетом до Голландии или Германии, как хочешь. Там ты выключишь свой мобильный телефон и избавишься от него. Купишь новый с заранее оплаченной картой и сообщишь мне номер по скайпу, чтобы я был уверен, что это именно ты. Затем я дам тебе инструкции, как попасть в Стамбул, ну и так далее…
– Нет, Билель. Ты должен рассказать мне обо всем, ведь это не простое путешествие. Тем более для юной Ясмин, которая хандрит.
– Ладно. В день отъезда ты должна убедиться, что твоя мать думает, будто ты ночуешь у Ясмин, а мать Ясмин полагает, что ее дочь задержалась у тебя. Рано утром ты выйдешь из дома с сумкой, не большей, чем обычно. То же самое касается Ясмин. Вы обе приедете в аэропорт. Смотри, не спались! Эти поганые полицейские рыщут повсюду. Ведите себе как обычно… Только не показывайте, что вы боитесь! Никогда не оборачивайтесь. Ваше место здесь, вот что вы обязаны говорить себе… Поняла? Ты львица или нет, жена моя? Если вам начнут задавать вопросы, когда вы доберетесь в Стамбул, отвечайте, – и он подмигивает, – что вы приехали с «Врачами без границ»… Главное, не забудь свой паспорт! Помни об этом! В Сирии это очень важно.
Конечно, чтобы отобрать паспорт по приезде… на случай, если новая завербованная простушка попытается сбежать.
– Более подробные указания я дам тебе по безопасной линии связи, когда вы определите начало своего маршрута, – продолжает террорист. – Я дам тебе номер мамочки, которая встретит вас в Стамбуле.
«Мамочки»…
– Ты обещаешь мне, что нас встретит женщина? Ты, кто не хочет, чтобы мужчины смотрели на женщин… ведь ты не позволишь одному из своих братьев заботиться обо мне и увидеть меня первым, да?
– Разумеется! Право, ты сумасшедшая! В любом случае, в Турции – это как дома… Там делают все что хотят! Когда ты доберешься до сирийской границы, я буду в нескольких метрах от тебя… Иншалла…
– Где?
– Я тебе скажу… В отличие от многих наших братьев я не могу ездить в Турцию… В другие страны – пожалуйста…
– В Ирак?
– Да, жена моя… Но тише. Мы тайно выполняем миссию, чтобы вернуть эту страну. И, иншалла, надеюсь, что когда-нибудь мы будем жить там вдвоем.
– Все моджахеды ездят в турецкие приграничные города, когда захотят. Они так утверждают, когда я просматриваю их аккаунты на фейсбуке… Так почему же ты не можешь?..
– Видишь ли, я особый случай… Я объясню тебе, когда буду говорить по другой линии… Впрочем, теперь, когда мы муж и жена, окончательно закрой свой аккаунт!
– Почему? Там нет ни одной моей фотографии. Я просто призываю делать добро во всем мире.
– Потому что! Теперь ты моя жена, а хорошая супруга беспрекословно слушается своего мужа!
Ладно… Мелани соглашается, но я не стану закрывать аккаунт. Пока еще рано. Право же, у Билеля, заявляющего, что он «эксперт по терроризму», странные методы. С одной стороны, он хвастается, что его бригада собирается полностью отвоевать Ирак. С другой стороны, он разыгрывает целое представление, чтобы сохранить в тайне другие «конфиденциальные сведения», явно менее важные.
– Хорошо, но мне приходится расставаться с тобой… Я сразу же встречусь с Ясмин, чтобы передать ей твои советы и обсудить дальнейшую программу. Потом я введу тебя в курс дела.
– У тебя есть деньги, чтобы купить билеты?
– У Ясмин – нет. Но я выкручусь. На месте будет тяжелее.
– Не волнуйся об этом, крошка. У меня есть все для этого и даже больше. Ты моя драгоценность, а Ракка – твой дворец. Я тебе уже говорил об этом. С тобой будут обращаться как с принцессой.
Мелани сворачивает разговор. Она ловко вворачивает фразы типа «я люблю тебя во имя Аллаха» и компании, а затем отключается.
Наконец мой репортаж начинает становиться таким, каким я хотела его видеть. Я очень много узнала. Но это еще не конец. Я решила ехать. Я знаю, что Мелани поедет в Амстердам, потому что у меня там есть контактное лицо в рамках моего расследования. В самолете, на котором я полечу, я буду внимательно всматриваться в лица молодых людей, спрашивая себя, кто из них является кандидатом на джихад. Но скоро все закончится. Мне осталось проследить за маршрутом новичков, присоединившихся к джихаду в самый последний момент, когда они уже покинули родную страну. Я засыпаю, вспоминая суры и заветы Корана, которые не имеют ничего общего с тем, чему меня учил Билель. В священной книге слово «мать» встречается 32 раза. Я думаю о «мамочке», душой и телом согласной встречать невинных девчонок, чтобы потом отдать их на растерзание убийцам…
Наконец я встречаюсь со своей милой Лу в аэропорту. Эта передышка пойдет нам обеим на пользу. В самолете, летящем чартерным рейсом, мы объедаемся
Мы ждали багаж, когда телефон Мелани, который я забыла в своей сумке, завибрировал. Среди сообщений Билеля оказалось письмо некой незнакомой мне Ванессы[46]. «Здравствуй, моя сестра! Я нахожусь на шестом месяце беременности и в ближайшие дни должна ехать в Сирию. Мой муж сражается наравне с твоим мужем. Он дал мне номер твоего телефона, чтобы я спросила у тебя, не можем ли мы поехать вместе, поскольку я беспокоюсь за свой живот, который делает меня слишком заметной. Собранелла, моя сестра. Скоро мы будем там». В конце послания Ванесса сообщила мне свой адрес в скайпе, чтобы мы могли общаться.
В тот момент я не придала значения этому сообщению, уверенная, что все это слишком притянуто за уши, чтобы быть правдой. Эта выскочившая ниоткуда девица говорит, что находится на последних месяцах беременности и хочет поехать в Сирию только со мной… Странно. Неужели Билель решил таким образом проверить мою надежность? Неважно… Эти несколько дней полностью принадлежат мне. И я не стану посвящать их Мелани, тем более Билелю. И я положила мобильный телефон на дно сумки.
Войдя в гостиничный номер, мы расхохотались, увидев на кровати полотенца, на которых были изображены два обнимающихся лебедя, окруженные лепестками алых роз. Жарко, 28 градусов. Я открываю большое окно, и божественное солнце наполняет мои глаза счастьем. Прежде чем отправиться в бассейн, мы разбираем чемоданы. Мы обе захватили с собой одинаковую одежду: мини-шорты, майки, юбки, кроссовки и солнечные очки. Мы также взяли по свитеру. Когда я развернула свой свитер, Лу застыла от изумления, увидев на дне чемодана черную джеллабу моего аватара. Взяв ее кончиками пальцев, она поворачивается ко мне лицом. В глазах Лу застыл немой вопрос. Я ответила, что положила джеллабу в чемодан в самый последний момент, что я даже не собираюсь убирать ее в стенной шкаф, впрочем, как и хиджаб. Пока я надеваю легкое платье поверх купальника, она смеется, представив меня в этой чадре, которую наконец-то увидела воочию. «Хочешь, надену ее?» – спрашиваю я, тоже смеясь. Она принимается бегать по комнате, словно девчонка. «Нет! Нет! Нет!» Лу уже видела фотографии, сделанные во время наших с Билелем разговоров, и у нее нет никакого желания вновь видеть Мелани. Но мы же на отдыхе! Ради смеха я хочу немного попровоцировать ее. Когда Лу исчезает за дверью ванной комнаты, я принаряжаюсь в чадру. Лу отводит глаза, но не может удержаться от хихиканья. Потом она фотографирует меня, когда я, стоя перед зеркалом, наношу на лицо солнцезащитный крем. Из всех фотографий, сделанных в тот период, только этот снимок не вызывает у меня горьких воспоминаний.
Мы с лихвой наслаждаемся этими праздными днями. Большую часть дня мы проводим у бассейна, загорая и рассказывая друг другу «девчачьи» истории. Но однажды ближе к вечеру зазвонил телефон. Мобильный телефон Мелани, который я, сознательно или нет, забыла оставить в номере. Мы переглянулись с таким видом, будто увидели привидение. Я отвечаю и немного отхожу в сторону. С того конца провода до меня доносится голос Билеля, охваченного паникой и умирающего от беспокойства. В его голосе нет ни одной угрожающей нотки. Напротив, он очень милый, просто душка. Он не получал от Мелани никаких новостей в течение 72 часов! Она хорошо себя чувствует? Не забыла ли она его, своего мужа? Мелани шепотом успокаивает Билеля. Но связь плохая. Билель почти не слышит Мелани. А я, прохаживаясь в розовом купальнике, с кожей, натертой маслом, повторяю довольно громко буквально в двух шагах от других отдыхающих:
– Машалла, моя крошка! Разумеется, я по-прежнему твоя, но здесь нет Интернета. К тому же мне приходится много заниматься. Мы не имеем права пользоваться телефоном во время занятий.
– Ты находишься среди сестер? Носишь хиджаб? Успокой меня! Мое сердце ноет из-за того, что тебя все могут видеть.
А вот если бы он видел меня в эти минуты…
– Басмалла, здесь одни женщины, и мы все укутаны с ног до головы! Все наши помыслы связаны только с учебой.
Все это похоже на театр абсурда. Или на водевиль 2.0. Лежащие на шезлонгах отдыхающие, которые видят и слышат меня, просто ошарашены. Что касается Лу, то она, прикрыв рот купальным полотенцем, задыхается от смеха. Действительно, видя, как я, полуобнаженная, ломаю комедию, мешая французский язык с арабским, которым я владею весьма относительно, не знаешь, что делать: то ли плакать, то ли смеяться. Я отворачиваюсь, чтобы никого не видеть. Я стала красной как рак. И не знаю, куда деваться.
– А, хорошо… Ты успокоила меня, жена моя… Я думал, что с тобой поступают плохо, что тебе задурили голову, что ты больше не любишь меня.
– Нет, вовсе нет.
– Тогда почему ты ничего не сообщаешь мне о себе?
Потому что я отдыхаю, в частности от тебя, Билель! Но поскольку Билель никогда не вслушивается в слова Мелани, она терпеливо повторяет:
– Я тебя предупреждала, что у меня не будет Интернета. Здесь, где я нахожусь, в самом центре Туниса, мобильная связь работает плохо, к тому же это очень дорого…
– Хорошо, хорошо, жена моя… Мне больно слышать, что ты живешь в таких условиях… У тебя есть деньги? Вскоре я займусь всем ради нас и нашей небольшой семьи.
– Да, не волнуйся. Мой лимит заканчивается. Я храню несколько минут на всякий случай! У тебя все в порядке?
– Да, не бери себе в голову. Я потом расскажу тебе обо всех новостях.
– Да, а что такое?
– Потом. Но это хорошо для нас… иншалла. Когда ты приезжаешь?
Билель намекает на штурм нескольких крупных иракских городов, которые ИГИЛ захватит в июне, и на скорое провозглашение халифата.
– Скоро.
– Когда?
– Мы с Ясмин должны выяснить, в какой день дешевле всего прилететь в Стамбул.
– Но когда? Э, когда? Мелани? Жена моя?
За несколько минут мною вновь овладевают усталость и стресс. Все возвращается на круги своя. Чувство угнетенности, ложь, диван, на который я не могу больше садиться, поскольку он сразу же пробуждает во мне неприятные воспоминания о наших разговорах.
– На следующей неделе, точно…
– Хорошо. Ты ведь меня предупредишь?
– Конечно!
– Обещай!
– Обещаю, Билель.
И это правда. Я собираюсь ехать в Стамбул, следуя его указаниям. Только за одним исключением: меня будет сопровождать Андре, а не юная Ясмин. Мой план очень прост: Билель сказал, что нас будет встречать женщина в возрасте. Она готовится увидеть двух молодых девушек, одетых в бурку. Но она не обратит никакого внимания на двух друзей в джинсах и кроссовках, которые быстро растворятся в толпе, чтобы взять такси. Андре, мастер на тайные уловки, вне всякого сомнения, сумеет сфотографировать мамочку-сводницу. Я пойду вперед, чтобы в случае необходимости помочь найти ему эту женщину.
Пока вербовщица будет ждать Ясмин и Мелани, чтобы отвезти их неизвестно куда, мы с Андре сядем на самолет, летящий в Килис. Это пограничный с Сирией город, но самый безопасный, поскольку его контролируют курды. Килис не слышит грохота войны, но все равно с печалью думает о ней… Там мы должны взять интервью у Гитона, чтобы сравнить его ответы с ответами Билеля, Абу Мустафы и других. Репортаж завершит фотография Мелани, сделанная в нескольких метрах от сирийской границы. Там, где журналистка останавливается у ворот ада, Мелани попадает в него. Работа будет закончена, никого не придется приносить в жертву. По крайней мере, в реальной жизни. Да, мы определили конец, а следовательно, мотив, которого мне не хватало, чтобы бросить расследование и, главное, избавиться от Мелани… Будет покончено с раздвоением личности, с все более настойчивым вторжением в мою личную жизнь.
Короткая тунисская передышка безмятежно заканчивается. Накануне нашего отъезда Билель стал настойчивым, как никогда прежде. Неудовлетворенный непродолжительным разговором, который вела с ним Мелани у бассейна, он забрасывает ее посланиями. Он испытывает душевные терзания. Ему не хватает Мелани. Если он не засыпает, мысленно видя овал лица своей «женушки», то ночи утрачивают свою прежнюю сладость. Дни тянутся мучительно долго. Ему просто необходимо увидеть Мелани. Почему она отказывает ему в этом? Его тон становится жестче. Предпринимая отчаянную попытку окончательно промыть Мелани мозги, разговаривая с ней по несколько часов, он сам запутался. Теперь я вижу перед собой влюбленного мужчину… И это очень плохо для меня, Анны, поскольку помимо прочих недостатков Билель наделен безграничным эго. Если он поймет, что девушка, в которую он влюбился, журналистка, к тому же посмеявшаяся над ним, опасность, нависшая надо мной, станет более грозной. Надеюсь, что я ошибаюсь, поскольку мужчина, которому изменили, может предстать в неожиданном облике. Я осмеливаюсь полагать, что это относится и к такому сумасшедшему джихадисту, как Билель… Он явно не наделен душевным великодушием, чтобы избавить женщину, которую он любит, от своей ненависти и жажды мщения.
В гостинице, в которой мы живем, Интернет работает только около стойки администратора. Вот уже в течение нескольких дней все видят, как мы смеемся с моей подружкой, одетые в купальники, как и остальные отдыхающие. Как я появлюсь в хиджабе в холле, чтобы успокоить мужа своего сетевого двойника? Сама мысль об этом приводит меня в смущение. Что касается длинного черного платья, то о нем вообще лучше забыть… В то же время я чувствую необходимость появиться перед его глазами, чтобы он успокоился и по-прежнему ни о чем не догадывался. Значит, я должна настроить свою веб-камеру так, чтобы Билель видел Мелани узким планом. Придется скрестить пальцы, чтобы он не попросил Мелани передвинуть камеру. Я вижу, до какой степени моя мизансцена тревожит Лу, хотя мне трудно догадаться, какие именно чувства скрываются за ее нахмуренным, хотя и отдохнувшим лицом. Сердится ли она на меня? Или боится за меня? Необычайно деликатная Лу ненавидит любые формы вмешательства в чужую интимную жизнь.
В тот вечер Билель ворвался в наше место отдыха к Мелани, а следовательно, к нам. Он выиграл. Он скомкал приятные моменты этой недели, он полностью испортил наш последний вечер. Мы садимся на одну из длинных полукруглых банкеток в холле гостиницы, держа на коленях наши компьютеры. Я сказала Лу, что могу обойтись без нее, но ей тоже надо воспользоваться Интернетом. Возможно, она хочет быть рядом со мной, чтобы поддержать меня? На моих ногах «вьетнамки». Я быстро натягиваю черную чадру на короткое белое платье. Мое лицо слишком загорелое для человека, который утверждает, будто все дни напролет погружен в учебу… Лу делает вид, будто не видит меня. Тем лучше. Это неподходящий момент, чтобы подтрунивать над моим двойником и пытаться улыбаться в надежде разрядить обстановку. Не говоря уже о том, что я, хотя и отношусь к Лу как к младшей сестре, испытываю определенное смущение из-за того, что она застала меня за этим занятием. Впрочем, ей многое известно. Все должно пройти хорошо, но разговор будет коротким: Мелани торопится.
Наконец Билель видит лицо Мелани. В его глазах застыла тревога.
– Ты хорошо себя чувствуешь? Я не могу без тебя продвигаться в своих поисках. Никогда больше так не делай, моя любовь, моя жизнь, моя жена…
– Машалла, Билель. Мне очень жаль, что я заставила тебя волноваться. Но там, где я нахожусь, невозможно найти сеть. Я должна соблюдать осторожность… Отъезд приближается… Здешние сестры не только учат нас арабскому языку, но и настойчиво предупреждают об опасностях джихада. Я не хочу вызывать у них подозрения.
– Не слушай их! Твое место здесь, около твоего мужа! Иншалла, как же мне тебя не хватало… Наконец-то я смогу поспать несколько часов.
– Но ты все же спишь с тех пор, как я лишилась возможности разговаривать с тобой?
– Урывками… Я с самого начала говорил тебе, что истово преклоняюсь перед Аллахом. Прежде у меня была только работа. Но с тех пор как в мою жизнь вошла ты, ты стала второй причиной, чтобы жить.
Я отключаюсь. По многим причинам. Я украдкой наблюдаю за Лу, которая тоже разговаривает по скайпу. Мне хочется догадаться, придала ли она значение последним фразам Билеля. Судя по всему, нет. Она по-прежнему притворяется, что не замечает меня. Уж не знаю почему, но аниматоры гостиницы, особенно некий Мустик, постоянно вертятся вокруг нас. Они обычно обращаются к нам только тогда, когда играют в ватерполо в миллиметре от наших шезлонгов, или когда назначают нас единственными клиентами, которых необходимо разбудить, когда мы отдыхаем, чтобы посмешить отдыхающих. Но вот сейчас они, похоже, выбрали именно этот вечер, чтобы досаждать нам. Но если Билель услышит хотя бы приглушенный мужской голос, для меня это окажется катастрофой. Он обязательно перезвонит, я в этом уверена. Окружающие меня люди продолжают смотреть на меня с удивлением, если не сказать с презрением. На экране компьютера появляется фотография Билеля в форме боевика. Я нажимаю на кнопку «ответить».
– Мелани, скажи мне, что ты меня любишь!
– Я очень плохо слышу, крошка. Но я хочу тебе сказать, что со мной все в порядке и что я завтра возвращаюсь во Францию. Прошу тебя, подожди до тех пор, пока я не приеду в Тулузу. Там мы поговорим. Обещаю, у меня будет много времени…
– Жена моя, я хорошо тебя слышу. Ты успокаиваешь меня, но мне плохо от одной мысли, что все смотрят на тебя…
– Но я в парандже…
– Неважно! Ты не должна выходить. Эта боль пронзает мне сердце…
– Но я хорошо себя веду. Ты сам мне говорил, что в парандже я могу выходить!
– Здесь![47] Но не в стране неверных!
– Но я в Тунисе…
– Они еще хуже, с их-то женщинами в туфлях на каблуках! В аш-Шам из Туниса приезжает много джихадистов. Они испытывают отвращение к волкам, которые превращают овечек в неверных женщин легкого поведения. Пусть никто не приближается к тебе. Иначе я убью его, клянусь Аллахом!
– Ни один мужчина не сказал мне ни слова. Не волнуйся. Хорошо?
– Хорошо… Но я не хочу, чтобы кто-либо забивал твою голову глупостями. Ты совершенствуешь свой арабский, и ничего больше. Ты так загорела, что изменилась.
Я ожидала, что Билель заговорит об этом, но не предполагала, что он мне подстроит ловушку. В его голосе я не уловила ни тени сомнений…
– Я изменилась? Так лучше, правда? Они ведь более красивые, женщины в ярких красках!
Билель с презрением отвечает:
– С темной кожей ты похожа на девиц, которых я знаю… Я предпочитаю светлую кожу, такую, с какой тебя создал Аллах… Но загар подчеркивает цвет твоих зеленых глаз. Это видение будет убаюкивать меня перед сном.
Я внутренне вздыхаю с облегчением. Лу украдкой бросает быстрые взгляды на экран. Я сознательно несколько раз прерываю разговор, ссылаясь на плохую связь. Но Мелани приходится потерпеть еще некоторое время, чтобы окончательно избавиться от своего «мужа».
Потом я снимаю хиджаб и оборачиваюсь к своей подружке. Я прекрасно знаю, что означает то выражение ее лица, которое сейчас вижу. Она раздосадована. И все ее чувства кипят так бурно, что ей не удается выразить их иначе. Тем не менее мне удается вытянуть из нее несколько слов. Она объясняет, что слова джихадиста вызвали у нее серьезное беспокойство. Значит, она слышала, о чем мы говорили… Она считает, что журналистка идет на неоправданный риск, подвергая себя такой опасности. Ведь возникла реальная близость, она это заметила, и это повергает ее в ужас. Лу почувствовала, что Мелани принадлежит Билелю, и от этого у нее кровь застыла в жилах.
Лу присоединится ко мне позже, ей надо еще какое-то время пообщаться по скайпу. Когда она входит в номер, то видит меня лежащей на кровати. Она молча ложится рядом. Я жду, когда она посмотрит на меня. Наконец Лу улыбнулась. Мы не будем говорить о том, что произошло. Я вынимаю свою «тяжелую артиллерию» лаков и крашу ей ногти в ярко-красный цвет.
И вот я снова на своем диване. Такая же мрачная, как одеяние Мелани. Обычно я счастлива, когда возвращаюсь домой. В своей квартире я чувствую себя неуязвимой. Я радуюсь, что снова вижу свою большую собаку, которую очень люблю. Она похожа на гигантскую плюшевую игрушку, которая только и делает, что спит. Ее зовут Нанси Синатра[48]. В тот вечер, приняв душ, я сразу же залезаю под теплое одеяло. Билелю я позвоню из спальни. Такое редко случается. Андре не любит этого. Но порой из-за недостатка времени или из-за проблем с освещением для фотографий у нас нет выбора. В спальне царит спокойная, приглушенная атмосфера. Почти всегда я ложусь спать при свете свечи. Я надела паранджу и взяла компьютер на колени. Камера установлена таким образом, что Билель будет различать только мое лицо. Я приготовила себе обжигающий чай и поставила кружку на деревянный ночной столик. И вот я звоню. Уже с первых слов Билель утомляет меня. Я не в состоянии это выносить.
– Меня тебе не хватало? Ты меня любишь? Я так горячо люблю тебя… Мелани, моя жена…
– Я плохо тебя слышу… Что нового?
– Я непременно должен сказать тебе об одной вещи! Я дал твой номер телефона жене брата. Она тоже должна скоро приехать, но она находится на шестом месяце беременности. Ей будет спокойнее ехать вместе с тобой, поскольку ты жена эмира… Сама понимаешь… К тому же она сможет дать тебе полезные советы, «девчачьи»… Ее зовут Ванессой.
О нет! Я тут же прерываю связь. Это послание, полученное в Тунисе и показавшееся мне хитроумной уловкой, оказалось настоящим! Беременная молодая женщина практически на сносях, возможно, несовершеннолетняя, собирается отправиться в ад! Билель перезванивает. Я хлопаю крышкой компьютера, ненароком разбивая ее. В телефоне Мелани я ищу послание Ванессы, чтобы немедленно ответить ей. С бешеной скоростью я стучу по клавиатуре.
– Салам алейкум, сестра. Мне очень жаль, что у меня не было возможности ответить тебе раньше. Я должна была обдумать нашу поездку… Подходящий ли сейчас момент, чтобы ехать туда? Учитывая, что ты беременна…
Ванесса сразу же отвечает мне. Ее послание состоит из смешения арабских и французских слов, мне далеко не все ясно. Но я понимаю, что она преисполнена решимости воссоединиться с отцом своего ребенка. Она умоляет меня поехать вместе с ней, а взамен обещает ответить на все мои вопросы. Охваченная паникой, я не знаю, что делать. Я должна была бы поставить в известность полицию. Да, но я журналистка, и мне претит выдавать кого-либо, особенно уязвимую юную женщину. В данном случае что это будет: донос или защита?
Погрузившись в тягостные раздумья, я взвешиваю свои возможности. В конце концов, Мелани предлагает ей подождать еще неделю, чтобы тщательно подготовиться. Эта уловка позволяет мне выиграть немного времени. Ванесса с радостью соглашается. Наше общение при помощи СМС-сообщений, продолжавшееся минут двадцать, заканчивается обоюдной договоренностью. Это время позволит мне переговорить со своим начальством. Теперь я должна позвонить Билелю. Я с еще большей неохотой, чем прежде, связываюсь с ним. Мелани бормочет извинения, ссылаясь не неожиданный приход сестры, потом позволяет ему выговориться. Я и так собрала огромное количество информации, причем гораздо больше, чем требовала моя первоначальная миссия. Теперь я хочу только одного: как можно скорее закруглиться.
Его нежные словеса я пропускаю мимо ушей. Мелани хотела бы только ему напомнить, что она уезжает к нему через два дня, поскольку ей надо убедиться, что он правильно ее понял. Я хватаю кружку с чаем, уже остывшим, и дую на него, чтобы обрести немного хладнокровия. Но не успеваю.
– О! О! Что ты делаешь! Это харам! Немедленно прекрати!
Что прекратить? Я ничего не понимаю. Но, похоже, это вывело его из себя. Глаза Билеля вылезли из орбит. Чем я могла выдать Мелани?
– Не дуй на чай!
– Но он горячий!
– Это маклум![49] Как минимум. Разве ты не знаешь?
– Нет… А почему?
– Да потому что это отвечает не исламским законам, а законам твоей страны! Ну же, Мелани!
А! потому что в гражданских кодексах более 170 стран есть слова о «надлежащем отношении к горячительным напиткам»?
– Я не вижу никакой связи…
– Ты не должна менять природу вещей, это писаный закон… Шариат отвечает строгим законам: если у тебя завтра возникнет какая-либо проблема, например на тебя нападут, тебя обворуют или что-либо еще, и ты подашь жалобу в своей стране, тебя будут считать кяфиром. В подобном случае ты станешь моим врагом и врагом Всемогущего Бога, поскольку, обратившись к человеческому правосудию, ты автоматически становишься неверной. Например, твоя мать приобрела какую-нибудь страховку?
– Да! Причем несколько, в том числе и на вклады!
– Так вот, это автоматически делает твою мать твоим врагом. Она не уважает наши законы, а следовательно, и ислам. Таким образом, ты больше ей ничем не обязана. Я советую тебе прочитать свои записи о таухиде и давате![50] И отвернуться от врага!
Ничего себе! Внимательно прочитав Ветхий Завет, Новый Завет, Коран, я чувствую потребность изучить законы, составляющие основы шариата. Чем дольше мы общаемся, тем сильнее я презираю Билеля. Я сразу вспоминаю о педофилии, когда Билель начинает говорить со мной с горящими глазами о Ясмин, и о пороках и лжи, когда он обращается к Мелани. Нет, он не волк в овечьей шкуре, как я думала в начале нашего знакомства. Он дьявол. Я видела выражение его глаз, когда он кричал, чтобы Мелани перестала дуть на чай. Когда он сказал ей, что ее мать «автоматически становится ее врагом». Я хочу продолжать следить за «Исламским государством», «Аль-Каидой» и вообще за всем, что происходит на Среднем и Ближнем Востоке, но без Билеля, этого злого гения, выскакивающего из табакерки тогда, когда ему захочется. Мелани собралась отключаться. Но Билель неожиданное спросил:
– Тебе сколько лет?
– Разве ты забыл?
– Нет, но у меня появились сомнения.
Чтобы увидеть его реакцию, я пытаюсь увильнуть:
– Мне скоро исполнится восемнадцать.
– Хорошо… Ах, женушка, до чего же ты красивая.
– Да нет же! Мне двадцать лет! Это Ясмин несовершеннолетняя!
– Машалла, жена моя, ты играешь со мной! Это нехорошо, любовь моя!
– А вот я знаю, что тебе тридцать восемь лет и что ты родился 8 января! Это написано на твоей страничке в скайпе.
– Это чтобы запутать следы!
– Разве тебе не тридцать восемь лет?
– Тридцать восемь. Но я родился не в январе, а 6 июня 1976 года! Мне несколько раз приходилось менять свою личность…
Мое сердце бешено бьется. Любой журналист так и подскочил бы, услышав последние слова Билеля. Но я не могу этого сделать. Не только из-за того, что я могу выдать себя. Сейчас я испытываю непреодолимое желание сорвать с себя паранджу. Я отвечаю ему своим нормальным, не жеманным голосом. Просто я не могу иначе.
– Я должна покинуть тебя, Билель.
– Уже?
– Да. Спокойной ночи.
– Но…
Я обрываю его на полуслове. Крышка моего компьютера неистово закрывается второй раз за вечер. После истории с Миланом это второй разговор, который дался мне чрезвычайно трудно. Во второй раз Билель, сам того не зная, вступает в прямое противоречие с моей интимной жизнью. Но третьего раза не будет. Я закуриваю сигарету, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не швырнуть компьютер на пол.
Однажды, довольно давно, один из моих старших братьев, родившийся в том же году, что и Билель, произнес фразу, которую я до сих пор не могу забыть. Тогда наша семья переехала в более просторную квартиру. Только окна выходили на кладбище. Стоя рядом друг с другом, мы через окно смотрели на это застывшее пространство, которое казалось нам гигантским. Мы курили красные
Я никогда об этом никому не говорила. Но не проходит ни дня, чтобы я мысленно не видела эти огромные черные глаза с длинными ресницами. Я думаю о своих родителях, которые по-прежнему живут в той квартире. И воспринимаю зловещее совпадение как очень плохое предзнаменование.
Звонок телефона вырывает меня из сна. Я, еще полусонная, снимаю трубку. Это Андре. Он не сможет завтра поехать со мной в Амстердам, поскольку только что узнал о смерти своего отца. Он, рассыпаясь в извинениях, говорит, что должен выйти из проекта… В его голосе слышны боль и разочарование из-за того, что он не может быть рядом со мной после всего того, что мы вместе пережили. Но, безусловно, сейчас он должен находиться со своими родственниками! Меня душат слезы. Мне плевать на репортаж, сейчас мне просто хотелось бы крепко обнять Андре. Я не знаю, как успокоить его, как сказать, чтобы он забыл обо всем остальном, о работе, в том числе о Билеле. Он просит меня поставить в известность редакцию газеты, что я тут же делаю. Быстро приняв душ и одевшись, я бегу в редакцию.
Когда я прихожу, там уже объявлена боевая тревога. Все ищут «надежного» фотографа, который смог бы без подготовки заменить Андре. Фотограф должен был достаточно опытным, чтобы следить за мной, когда мы прибудем на турецко-сирийскую границу, а также хорошо знать менталитет исламистских фанатиков… Не говоря уже о грозящих опасностях и о хладнокровии, которое ему, возможно, придется продемонстрировать. Несмотря на чрезвычайные меры предосторожности, принимаемые редакцией, которая все еще колеблется, стоит ли меня туда посылать, любой европеец, отправляющийся в эту часть Леванта, в любой момент может быть похищен.
Я, окруженная двумя высокопоставленными работниками редакции, заведующим фототехническим отделом и Адриеном, которые с самого начала были в курсе нашего проекта, стараюсь выбрать двух кандидатов. Это очень сложный выбор, учитывая тот факт, что многие не горят желанием, а то и прямо отказываются ехать в столь опасную зону. К тому же фототехнический отдел отбрасывает кандидатуры фоторепортеров, которых считает недостаточно опытными для выполнения подобной миссии.
В конце концов выбор пал на Шарли, талантливейшего фотографа, которого я знаю только понаслышке и по пронзительным фотографиям, сделанным во время различных конфликтов и кризисов на протяжении последних 30 лет. Я, как журналист, спокойна. Вместе с Шарли все будет хорошо. Но в личном плане я предпочла бы другого человека, которого я лично знаю и работой которого я восхищаюсь, например Жюльена. Шарли увидит, как я делаю губы сердечком, находясь в образе другого человека, и это будет первым впечатлением, которое у него сложится обо мне. Актриса из художественной самодеятельности, роль которой я играю в течение последних недель, предпочла бы, чтобы свидетелем этого спектакля был близкий ей человек. Надеюсь, что Шарли не будет слишком строго судить меня, он, кто всегда был серьезным в те редкие минуты, когда я имела возможность мельком видеть его.
Редакция поставила Шарли в известность о принятом решении, и мы созвонились вечером, чтобы я могла дать ему необходимые разъяснения. Но едва я открыла рот, как он оборвал меня:
– Уважаемая мадмуазель, я не хочу знать, как вас зовут на самом деле. Для меня вы Мелани, поскольку я не хочу портить сюжет и подвергать вас опасности, случайно обратившись к вам по настоящему имени. Вы назовете мне свое имя, когда репортаж будет закончен.
Прекрасно! Слова Шарли вызвали у меня улыбку. Я представляла этого человека немного угрюмым, лишенным чувства юмора. Но ничего подобного! Сегодня я благодарю Бога, если он существует, за то, что он послал мне Шарли. Потом мы долго разговаривали. Шарли оказался вовлеченным в сложный репортаж, о котором он еще 24 часа назад ничего не знал и который приведет его в Голландию завтра рано утром, а через день – на турецко-сирийскую границу. Сюжет сам по себе был необычным. В частности, тот факт, что в роли главного действующего лица выступала журналистка. Шарли спрашивал себя, как он сумеет вывести меня на сцену так, чтобы меня никто не узнал. Я чувствую, что необходимость фотографировать во время разговора смущает его, поскольку ему привычнее укрываться под танком, когда вокруг свистят пули…
Редакция газеты поставила перед ним три задачи. Во-первых, «вести слежку» за Лолой[51], молодой девушкой, с которой я должна встретиться в Амстердаме. Во-вторых, сфотографировать «мамочку», уполномоченную перехватить Мелани и Ясмин в Стамбуле. В-третьих, отправиться в Килис, чтобы сфотографировать Гитона и Мелани.
Лола определила мой маршрут. Ее история буквально свалилась на меня как снег на голову. К тому же она живет в одном из двух городов, через которые должна была проезжать Мелани. Хотя мой выбор был уже практически предопределен, учитывая мою любовь к этому городу, а также тем обстоятельством, что в те выходные там должен был находиться Адриен. Он принимал участие в конкурсе фотожурналистов
Полиция строго запретила Лоле, которая немного успокоилась, каким-либо образом общаться с этим джихадистом. Но тут на нее обрушился шквал угроз тех, кто, вероятно, входил в его бригаду, был его «семьей». Лола смогла дать справедливую оценку всему этому и самостоятельно сформировать собственное мнение, посещая десятки западных и восточных сайтов. В конце концов она решительно отказалась от идеологии боевиков ИГИЛ. Она живет в приюте, поскольку она, хотя и поняла, что ей не следует отправляться в самое средоточие военных действий, продолжает строго исповедовать свою религию. Ее родители – протестанты – примут ее обратно в семью только в том случае, если она как минимум согласится снять бурку и перчатки. Но не раньше. Но Лола отказывается это делать. Поскольку за ней ведется наблюдение, а телефон прослушивается, то, скорее всего, мы встретимся наедине. Она боится, что, дав интервью журналистке, она доставит себе неприятности, которые будут исходить либо от ИГИЛ, либо от полиции.
Целью моей поездки служит также получение от нее сведений, способных расширить мое расследование. Эти сведения позволят мне подкрепить объяснения, которые Мелани должна будет предоставить Билелю, когда она объявит, что не собирается ехать к нему. Передо мной стояла очень трудная задача. Боевик ни за что не позволит своей жертве так легко ускользнуть от него. Моя встреча с Лолой назначена на 16 часов. С другого берега реки Шарли при помощи Адриена, поскольку тот будет на месте, сделает при помощи телеобъектива фотографии, которые подтвердят, что мы действительно встречались. Он специально будет фотографировать нас в профиль, чтобы нас, особенно Лолу, было практически невозможно узнать. Затем он продолжит делать фотографии во время последнего разговора Мелани с Билелем… Того самого разговора, во время которого Билель расскажет Мелани о дороге к ее джихаду и даст ей ценные указания относительно последнего этапа поездки, которого я с нетерпением жду.
Потом, следующим утром, после того как Шарли присоединится к нам с Ясмин в самолете, летящем из Амстердама в Стамбул, мы приземлимся в турецкой столице. Если все пойдет по плану, мы, увековечив на память «мамочку», которой поручено встретить Мелани и Ясмин, сделаем пересадку и отправимся в Килис. Я хочу не только взять предусмотренное интервью у Гитона, но и своими глазами убедиться, какая отчаянная обстановка царит в этом приграничном городе. Я хочу расспросить мужчин, женщин, если это возможно, а также подростков о том, что они чувствуют и что ими движет, когда они переходят к действиям. Мне необходимо пройтись вдоль этой демаркационной линии. Подышать тем воздухом и повернуть зеркало правильной стороной. И, наконец, сбросить со своих плеч такую обузу, как Мелани. Освободить ее, но, главное, себя. Возможно, я пойду в гостиницу, которая известна тем, что принимает клиентов на одну ночь до того, как они перейдут «на ту сторону». Там Мелани пошлет свое последнее послание жениху, чтобы сказать ему, что ее кто-то выдал, поскольку ее не пустили в самолет, летящий в Турцию, ведь любая причина неизбежно влечет за собой следствие. Она почувствовала за собой слежку и в данный момент возвращается во Францию. Потом Мелани прекратит свое существование. Она словно испарится. И Билель больше никогда не услышит о ней.
Я действительно собиралась закончить свой репортаж о «сетевом джихаде» поездкой в Килис, поведав о том, как мало преград встречается на пути тех, кто решил предпринять это зловещее путешествие.
Но все пошло совершенно не так, как я планировала.
В аэропорту Орли я замечаю в толпе Шарли. «Откуда ты знаешь, как я выгляжу, если я не знаком с тобой, Мелани?» Я отвечаю, что его репутация говорит сама за себя, а вот моя пока еще нет… Между нами сразу возникает симпатия. Он начинает подтрунивать над Мелани, а я обожаю, когда меня смешат.
Шарли совсем не такой, каким я его себе представляла! Они с Андре такие разные. Шарли степенный. Он говорит тихо и умеет мгновенно импровизировать. Он всегда держит ситуацию под контролем, хотя об этом совершенно не думает. Его оружие – юмор и хладнокровие. Он разряжает любую напряженную обстановку и обладает редким талантом доводить до конца начатый репортаж. Я взяла с собой старенький фотоаппарат
В полете я начинаю печатать введение к своему сюжету, поскольку отныне все события должны будут развиваться стремительно. Нам лететь меньше часа. Одним ухом я слушаю песню «Глаз тигра» из легендарного фильма «Рокки 3». Но я слишком возомнила о себе… Если стюардесса не даст мне пакетик сельдерейной соли с томатным соком, я дам ей под дых. О, как бы я хотела нанести такой удар Билелю!
Когда мы прибыли в Нидерланды, все завертелось как волчок. Лола перенесла нашу встречу на полчаса позже. Похоже, она колеблется. Потом она позвонила и попросила отложить встречу еще на один или два часа, объяснив, что не может покинуть приют, где, впрочем, она живет совершенно свободно. Черт возьми! Мы с Шарли знаем, что когда твой собеседник начинает менять время встречи, это служит плохим предзнаменованием. Ладно, подержим кулачки, чтобы она нас не обманула.
Пока я занимаюсь поисками перезаряжаемого, а следовательно, не отслеживаемого телефона, купить который Билель просил Мелани, Шарли и Адриен при адской жаре ищут лучшие места для фотографирования. В конце апреля температура в городе каналов поднимается до 30 градусов. Мы приехали, когда в самом разгаре был День короля, национальный праздник Нидерландов. На всех углах диджеи издают оглушительные звуки, которые смешиваются между собой. Жители города, одетые по традиции во все оранжевое, смеются, пьют, поют. Надев парики, они носят на плече, подражая Рану Ди-Эм-Си[52], свои старенькие приемники. Жара и шум вкупе с напряженным расписанием начинают нам действовать на нервы, хотя наши нервы и без того напряжены. И тут я нахожу гостиницу, в которой мы проведем ночь. Она расположена на берегу канала, то есть вдали от эпицентра шумовых помех… Фантастика. Нам не хватало именно этого.
В ожидании встречи с Лолой я скрупулезно готовлю все, что мне потребуется для последнего разговора по скайпу Мелани с Билелем: две полные бурки, как он велел, мой личный телефон для записи разговоров, новый телефон, чтобы связываться с Билелем, а также телефон Мелани, который я сохранила на всякий случай. За последний месяц я сильно похудела. Мое лицо осунулось. Ведь я просто не находила себе места… Лежа на кровати унылого гостиничного номера, я в последний раз смотрю на джеллабу и хиджаб Мелани. Сердце мое сжимается. Но не потому, что мне придется избавиться от маскарадного костюма, а потому, что я должна бросить ее, Мелани. Как всегда, когда я чувствую избыток адреналина, я говорю себе: «Что теперь?» Мне не будет не хватать Билеля, это совершенно очевидно. И тем более робкой кривляки, в которую я была вынуждена перевоплотиться. Из моей жизни исчезнет сирийское бытие, пусть даже в том виде, в каком его представлял Билель. Как показала проверка его высказываний, он был моим лучшим источником информации. Должна признаться, я душой прикипела к этому репортажу. Мои мысли путаются. Я устала.
Словно чтобы усилить мой стресс, мне постоянно названивает отец. Я не знаю, что с ним сегодня случилось, но впервые я чувствую, что значит иметь мать ашкенази[53]. Сегодня утром мы нос к носу столкнулись с ней в аэропорту. От моего брата и матери отец знает, что я нахожусь в Амстердаме, но ничего больше. Он понимает, что я уклоняюсь от прямых ответов. Примерно неделю назад я сказала ему, что работаю над особенным досье, не вдаваясь в подробности. Но он далеко не глупый человек и прекрасно знает сферу моих любимых расследований. Отец спрашивает, что я делаю в Амстердаме и, главное, какие у меня дальнейшие планы. «Я слышал, что ты говорила о Турции. Но ты летишь в Сирию. Да даже если ты окажешься только на границе, это разобьет мне сердце! Ты видела всех этих заложников? А? Не причиняй мне горя, ты прекрасно знаешь, что я не оправлюсь от него!» Отец кричал. Он, такой выдержанный и спокойный… В тот момент, когда беспокойство отца выплескивалось мне в уши, рядом со мной находился Шарли. Я не знаю, слышал ли наш разговор великий фотограф, но мне было безумно стыдно, что я в его присутствии спорила с отцом только потому, что я просто собиралась в Левант…
Вот уже в течение двадцати лет я стараюсь тщательно скрывать от своих родных проблемы, с которыми мне приходится сталкиваться. Я также не говорю им о поездках, которые в ходе подготовки репортажа мне приходится совершать. Я обожаю эти поездки, но мои родители придерживаются иного мнения. Моя мать знает, что я всегда соблюдаю осторожность. Но мой отец отталкивается от принципа, что, несмотря на осторожность, опасность существует всегда. Во время разговора я все время пытаюсь найти себе оправдание, но безуспешно. Я не знаю, как объяснить отцу, не испугав его, что его дочь, превратившаяся сначала в Мелани, потом в Ум Саладин, стала невестой террориста «Исламского государства», французской правой руки самого опасного террориста в мире. «А Турция?» – спрашивает он меня. Похоже, отец не понимает, что я хочу отправиться на границу. Я что-то бормочу. И вот теперь, в гостиничном номере, я отключаюсь, пообещав отцу, что во вторник я вернусь во Францию, а сейчас я просто нахожусь в Голландии. Я позвоню ему завтра, пусть он не беспокоится.
Все готово. Ожидая, когда придут мои товарищи по несчастью, я просматриваю свой настоящий профиль на фейсбуке, под именем Анна. Мне интересно, ответил ли Гитон на мое последнее послание. Да! Одной заботой меньше. Но, прочитав эти слова, я чуть не падаю на пол: «Если хочешь взять интервью, попей мятный чаек с ССА[54]».
Да что такое? Что я сделала, чтобы вдруг получить столь решительный отказ? Еще вчера он сообщал мне, что готов дать интервью в присутствии моего фотографа, о чем я и просила. Чтобы заранее предотвратить опасность возможного похищения, я сказала ему, что мы готовим большую статью, для написания которой мы уже встречались с представителями других исламистских сетей в Ливии (еще одном гнезде джихадистов). Тогда меня тоже сопровождал фотограф, и они были очень любезны с нами. Они обеспечили нам безопасность. Я руководствовалась мыслью, что Гитону и его бригаде хватит ума, чтобы не заманивать нас в ловушку, поскольку они побоятся потерять лицо перед другими фанатиками. Это могло бы навредить им, поскольку сейчас просматривается тенденция объединения «неверных». Точно так же «Исламское государство» и «Аль-Каида» в конце концов будут вынуждены понять, что в их интересах объединить свои силы в Сирии…
Я чувствую себя морально опустошенной. Со вчерашнего дня у меня не было во рту ни крошки. У меня кружится голова. Все мои близкие, которые знают о моем репортаже, посылают моим родителям, Милану, моим друзьям и мне послания, полные беспокойства и поддержки. От замешательства я краснею. Мне жарко. Но когда я открываю крошечные окна, в комнату, а потом и в мою голову врывается оглушительный шум. Мои мысли становятся все менее четкими, поскольку в моем мозгу, готовом взорваться, роятся сотни предположений. Смерть не пугает меня. А вот изнасилование – да. Согласно многочисленным свидетельствам, изнасилование – это самое распространенное наказание, которое ИГИЛ применяет к своим пленницам. Почему Гитон, столь радовавшийся моему приезду в Килис, вдруг одернул меня, журналистку, личность которой он предварительно проверил по Интернету и с которой он переписывался в течение трех месяцев? Почему «пресс-атташе», обычно столь «услужливый», вдруг столь презрительно посоветовал мне пообщаться со своим противником? Что происходит? Надеюсь, что это никак не связано с Мелани… Если французская бригада исламистов установила связь между Мелани и Анной, все кончено. Прощай, Килис! Здравствуйте, неуверенность и сомнения! Я посылаю Гитону короткое послание, сообщив, что я уже в пути и что буду в его распоряжении через сутки. Я напомнила Гитону, что он дал мне слово и поклялся Аллахом. Но Гитон мне так и не ответил.
Я жду Шарли, чтобы сообщить ему эти последние отнюдь не радостные новости. А также чтобы он дал мне «зеленую улицу» для разговора с Билелем. Итак, последний разговор состоится в крошечном номере гостиницы, который я впервые после нашего приезда внимательно осматриваю. Кровать просто гигантская, но в номере нет ни кресла, ни стула. Значит, мне придется разговаривать с Билелем, прислонившись спиной к подушкам. Изголовье кровати в оранжевых тонах выполнено в виде абстрактной розы. Это вносит в обстановку кокетливый нюанс в восточном стиле. Я спрятала предметы, которые могут меня выдать в том случае, если Билель попросит Мелани показать ему номер.
Возвращаются Шарли и Адриен, вспотевшие с ног до головы. На удобном месте, которое они, наконец, отыскали и где провели два часа, делая пробы, новый импровизированный диджей, разумеется, одетый во все оранжевое, устроил нечто вроде огромной эстрады… Опять не повезло. А у них нет времени найти лучшее место. Час встречи неумолимо приближается. Но по-прежнему нет никакой ясности, придет ли Лола. В конце концов, мы нашли простое решение. Хотя нам не повезло с гостиницей, ведь мы получили самый маленький номер, выходящий на улицу, зато окно в нем расположено так, что Шарли может фотографировать изнутри. Достаточно поставить Лолу в нескольких метрах от окна. Уф! Адриен, который забросил все свои обязанности, связанные с
Я переодеваюсь в Мелани и отправляю Билелю по скайпу свой новый местный номер. Шарли умирает со смеху. Он, с сигаретой в зубах, наблюдает, как я вожусь с последними деталями, выполняю свои маленькие ритуалы, например проверяю, сняла ли я с большого пальца кольцо-амулет. Он упорно продолжает называть меня Мелани, хотя теперь знает мое настоящее имя. Он говорит, что я не слишком-то красива в этой чадре, уродующей мое лицо. Я, посмеиваясь, слушаю его безобидные насмешки, разряжающие напряженную ситуацию. Думаю, он нарочно это делает.
И вот Билель вызывает меня через видео по скайпу… Мне в голову ударяет адреналин. Завтра мы будем в нескольких метрах от Сирии. Этот звонок, который я считала последним, подводит итог всего пройденного пути. Наконец-то работа будет завершена. В тот момент я боялась только одного: что Шарли, присутствующий при моих разговорах с террористом, примет меня за сумасшедшую. Я надеялась, что он поймет, что в этой истории принимают участие двое: журналистка и марионетка. Я нажимаю на зеленую кнопку, сидя прямо на кровати. Билель не знает, с чего начать. Ему так много надо сказать Мелани.
– Салам алейкум, любовь моя. Ты действительно в Амстердаме? Я не могу в это поверить, скоро ты будешь здесь. Я самый счастливый человек на земле. Как я люблю тебя, жена моя…
Никогда прежде я не видела его таким счастливым. Его глаза горят от возбуждения. Он лучится радостью. Ничто не выдает наигранности этого чувства. Билель один в интернет-кафе. Он только что закончил «работу».
– Да, крошка, я здесь с Ясмин! Завтра мы вылетаем в Стамбул. Но здесь жарко, и нам лучше не показываться… Скорее дай мне указания…
Как всегда, Билель рассеянно слушает Мелани. Он продолжает:
– Какая ты красивая! Ну давай, расскажи мне о поездке! А как ты заплатила за билеты?
– Я украла кредитную карточку матери и купила два билета онлайн. Мы взяли наши паспорта и вот…
Для большей убедительности я пытаюсь радостно улыбаться. Мелани все бросила, чтобы приехать к нему и выйти за него замуж. И поэтому я должна вести себя соответственно.
– Какая же ты сильная, жена моя! Я горжусь вами, вы настоящие львицы, твоя подружка и ты! Послушай, если ты сохранила кредитную карточку, ты можешь мне купить разные вещички!
– А что ты хочешь?
– Ба, ты прекрасно знаешь, любовь моя…
Но я ничего не знаю, имея дело в Билелем, который легко переходит от рассказов о головах, которые он «с удовольствием» рубит, к откровенному заигрыванию. Оружие? Наличность? Наркотики?
– Нет…
– Ну… Парфюм! Но хороший, а главное, известной марки! Выбери сама…
Я ошарашена. Он душится, прежде чем идет хладнокровно убивать? Например, в Афганистане духами брызгают покойников, прежде чем похоронить их в белом белье. Билель воевал в этой стране несколько лет назад…
– Известной марки… Какую ты любишь?
– Я обожаю «Эгоист» от Шанель или хороший парфюм от Диора. Но выбери сама… Машалла.
– Что еще?
– Сделай мне сюрприз…
– Хорошо, крошка… Давай поговорим о завтрашнем дне. Ясмин немного нервничает. Она бы успокоилась, если бы знала, как все будет, когда за нами приедет «мамочка»…
– Ах, да, правда… Объясняю. Когда вы приедете в Стамбул, ты купишь другой телефон. И выбросишь амстердамский. Главное, плати наличными, а не карточкой твоей матери! Не надо, чтобы вас вычислили поганые полицейские…
– Хорошо. Где нас будет ждать «мамочка»?
– Нигде. Вас никто не встретит там. Ты купишь два билета на самолет, поскольку на машине это слишком долго.
– Как? Нас никто не встретит? Но ты же обещал!
– Нет. Но так лучше, ведь ты уже большая девочка, женушка, а? Десятки европеек делают то же самое каждую неделю, чтобы вступить в наши ряды! Вперед, моя львица!
В эту минуту мне не надо прилагать усилий, чтобы в голове Мелани отчетливо зазвучала тревога.
– Билель, но ты об этом мне прежде ничего не говорил… А ведь мы так часто беседовали… Ты настаивал, да и я тоже, чтобы нас взяла под свою опеку женщина. Ты мне говорил о «мамочке», с которой мы будем в без опасности. Сколько раз ты твердил мне: «Нет ничего важнее, чем защитить тебя».
Тон Билеля становится более жестким.
– Послушай меня. Помолчи две минуты и дай мне сказать. Тебе практически ничего не придется делать. Приземлившись в аэропорту Стамбула, ты купишь два билета до Урфы. Это даром, порядка 50 евро за каждый билет. Возьмешь билеты только в один конец. Оплатишь их наличными, договорились? В противном случае я сам заплачу, это не проблема. Ты снимешь всю наличность, которая тебе теперь понадобится, и выбросишь кредитную карту и голландский телефон.
Урфа? Но это самоубийство – лететь туда! Это турецкий город, расположенный от Сирии примерно на таком же расстоянии, что и Килис. С той лишь разницей, что «Исламское государство» полностью контролирует Урфу! Отправиться туда – значит попасть прямо в Сирию… В частности, именно там Гитон и его банда лакомятся кебабами, с «калашом» через плечо, с гранатами на поясе. С каждой минутой карточный домик все сильнее разрушается. Я в панике. В любом случае я забыла о вспышках фотоаппарата Шарли, который крадучись перемещается вокруг кровати. Я быстро переглядываюсь с ним. Он молча дает мне понять, что дела идут плохо. Меня охватывает беспокойство из-за того, как разворачивается сюжет. Но я волнуюсь и за Шарли, которого, похоже, завораживают слова Билеля. Я импровизирую, хотя в горле стоит комок. Мелани говорит, что теряет доверие, и сообщает, что Ясмин хнычет. Всю вину я возлагаю на испуганную несовершеннолетнюю девочку.
– Для меня это не проблема, но Ясмин полностью подавлена. Ей всего лишь пятнадцать лет… Я не хочу, чтобы ее страхи помешали нашим планам. Я говорила тебе, что за ней строго следили. До сих пор я самостоятельно преодолевала все трудности, ты никогда не предлагал мне свою помощь. Но сейчас я прошу тебя…
Тон Билеля становится более суровым. Его лицо больше не выражает радости. Можно подумать, что он злится на Мелани.
– Ты закончила нести ахинею? Дай мне ее, эту Ясмин, я поговорю с ней, и все уладится!
– Нет, я сама займусь ею, так будет лучше. Она моя подружка. Позволь мне самой заняться ею и утешить.
– Говорю тебе, Ум Саладин, дай мне ее!
– Я дам ее тебе… Подожди немного, она плачет, стоя перед дверью номера. Я предпочитаю говорить с тобой наедине. Я считаю, что ты неправ, говоря со мной так строго. Я прошу тебя лишь выполнить все, что ты мне обещал на протяжении целого месяца. Ты говорил, что я могу рассчитывать на тебя… Но при первых же моих трудностях ты прячешься в кусты! Очень мило!
– О! Сейчас ты у меня по-другому запоешь! Ты за кого себя принимаешь? Здесь я приказываю, а не ты! Поняла? Давай, покажи мне свой номер…
Я в панике. Что делать? Ведь номер такой крошечный. С самого начала разговора, который явно затягивается, Шарли менял положение как можно более незаметно. Он снимал своим фотоаппаратом
– Где именно ты находишься?
– Но, крошка, я говорила, я в Амстердаме. Ты же видел, что я не вру тебе! Камера показала тебе номер! Ты видел мой чемодан! Хочешь, я покажу тебе вид на улицу?
Как обычно, террорист не слушает Мелани.
– Дай мне Ясмин! И плевать, что она воет!
– Билель, успокойся… Хочешь, я покажу тебе свой билет на самолет?
Я хватаю билет, лежащий в паспорте, моля Бога, чтобы Билель не попросил взглянуть на мой паспорт. Я уже не знаю, как выкрутиться с Ясмин… Мало того, что Гитон дал мне от ворот поворот, так еще нет никаких известий от Лолы… Сюжет все сильнее разваливается. Я потащила Шарли и редакцию газеты на пароход, который дал течь. Сегодня утром я показывала видео наших с Билелем разговоров Шарли. Шарли видел влюбленного, а следовательно, потенциально опасного, учитывая контекст, мужчину. Он находил странными страстные взоры, которые Билель бросал на Мелани, и его поведение жалкого волокиты. Он мне сказал: «Как патетично! И все это во имя религии, которую они оскверняют…» Да, сейчас Билель сбросил маску. Его тон становится авторитарным. Он не скрывает своего плохого настроения. Одна угроза следует за другой. Впервые я слышу, как вокруг него, который утверждал, что «спрячет меня, как самую дорогую драгоценность», раздаются мужские голоса, становящиеся все более оживленными. Таким я его еще никогда не видела. Недоверчивым. Настороженным. Я не узнаю Билеля. Его вид внушает ужас.
– Так ты дашь мне эту Ясмин? Да или нет? Прекрати принимать меня за идиота и закрой глотку. Я член террористической организации! Ты знаешь, кто я, чтобы говорить со мной так? Здесь я каждый день командую сотней солдат! Я намеренно рассказал тебе только четверть всей правды… Я нахожусь в международном розыске, и поэтому я не могу появляться даже в наших турецких городах[55]. Я могу ездить только в Ирак. Мне тридцать восемь лет, и ты со своей подружкой не сможете водить меня за нос! Ты не знаешь, кто я! Так берегись!
Свои слова Билель сопровождает садистской улыбкой. Я бросила ему вызов. Я считала необходимым, чтобы Мелани, повысив тон, проявила свой характер. Но Билель этого не оценил. Мелани покорно отвечает:
– Я никогда бы не позволила себе играть с тобой. Мне очень жаль, если ты думаешь, что я убежала из дома и приехала в другую страну, чтобы водить тебя за нос. Я не знаю, что тебе сказать. Мне хочется плакать. Я сделаю все, что ты хочешь. Я возьму билеты до Урфы и буду слушаться тебя, обещаю…
– Проявив слабость, ты разочаровала меня… Я думал, что выбрал себе в жены более сильную женщину. Дай мне Ясмин, ведь я же не съем ее.
Уже наступила ночь. За одну минуту невозможно найти девочку-подростка и объяснить ей в нескольких словах, что она должна сказать джихадисту, которого терзают сомнения. Шарли, конечно, красивый мужчина, но тут одного парика мало. Мне не остается ничего другого, как продолжить успокаивать Билеля, оправдывать Мелани. Мало-помалу Мелани удается вернуть доверие убийцы.
– Тебе вообще не надо было тащить ее с собой, если она не способна выдержать два перелета. (Он вздыхает.) И потом, черт возьми, оставь ее. Пусть возвращается домой. Она утомляет меня. Давай, оставь ее!
– Я не брошу сестру. Но не волнуйся, я поняла твои указания. Я успокою ее, завтра вечером мы будем в Урфе…
– Наконец-то! Узнаю свою женушку… Хорошо, я расскажу тебе о маршруте. В Урфе о тебе позаботятся, поверь мне. Я перезвоню тебе через десять минут. А за это время подготовлю твой приезд.
Я быстро срываю с себя хиджаб и встаю. Потом принимаюсь кружить по крошечной комнате, обхватив голову руками. Все рушится. Я надеюсь, что мне удалось развеять сомнения Билеля, в противном случае наш репортаж теряет смысл. Лола подложила мне свинью, Гитон заманивает в ловушку, а Билель назначил встречу в одном из самых опасных городов мира. Шарли молчит. Полагаю, из чувства стыдливости. Он ждет, чтобы я немного пришла в себя. Повернувшись к нему, я спрашиваю:
– Все плохо, не так ли?
Шарли кивает головой. Потом он взрывается, словно давно ждал этих слов:
– И как ты еще не сошла с ума от всего этого? Я многое повидал в своей жизни, но такое… Могу тебе сказать, что ты проявила удивительное хладнокровие, моя взрослая девочка. Ну и псих же он, этот Билель! Сначала он говорит тебе о парфюме и осыпает любовными словечками, а потом угрожает тебе, если ты не бросишь свою подружку!
Шарли понял суть моего репортажа. Конечно, ему приходилось видеть и слышать нечто худшее, но сейчас он пребывает в растерянности. В этот промежуток времени, кажущийся нам вечным, когда мы ждем, что террорист перезвонит, мы обсуждаем все возможные сценарии. Главный вопрос: перезвонит ли он? Мы скрываем наше разочарование, но все же готовимся принять удар. Мы оба работаем на сдельной оплате, по договору, и нам нравится приносить в редакцию то, что мы обещали. Но с сегодняшнего утра все рушится, словно карточный домик. Я думаю о знаках судьбы, о предзнаменованиях, которые начинают сбываться.
Через 20 минут раздается звонок по скайпу. А ведь к этому времени мы с Шарли потеряли всякую надежду. У нас перехватывает дыхание, ведь мы не знаем, окажется ли этот звонок конструктивным или он будет означать конец всего. Я стою около окна, курю сигарету и разговариваю с главным редактором, которую директор газеты специально попросил проследить за сюжетом в эти выходные. Я рассказываю ей о том, как развивались события, а потом отключаюсь буквально на полуслове. Я бросаюсь к кровати, едва не сбив с ног Шарли. В самый последний момент я нажимаю на зеленую кнопку. На экране появляется Билель. Похоже, он выглядит более безмятежно. Он даже улыбается. Впрочем, увидев меня, он вытаращивает глаза. В спешке я забыла надеть чадру… Черт возьми! К счастью, в комнате темно, а мои волосы завязаны в «хвостик». Билель радостно спрашивает:
– Ты сняла чадру?
– Да, на три минуты, чтобы купить фанту внизу. Я говорила тебе: я сильная. Я не хочу привлекать к себе внимание. Я поднималась, когда ты позвонил. Иначе я не успела бы тебе ответить… Подожди, я сейчас надену ее…
Глаза Билеля блестят сильнее, чем обычно. Он тут же обрывает Мелани.
– Нет, не надо! Если с тобой только Ясмин, это меня не беспокоит. Машалла, какими красивыми будут наши дети с такими родителями… Иншалла.
Билель – сама скромность. Улыбаясь ему, я бросаю отчаянный взгляд на Шарли, который поднимает глаза к небу.
– В любом случае, Ясмин уже лучше. Теперь она спустилась вниз. Но я ее уговорила на завтра. Итак, что мы должны делать?
Прежде чем он ответил, прошло несколько коротких, но длинных для меня минут. Он пристально вглядывается в мое лицо, кусая губы. Он даже немного откидывается назад, чтобы лучше разглядеть свою будущую жену.
– Мы должны также поговорить о нашей первой брачной ночи…
– Когда окажемся наедине… Это слишком личное…
– Хорошо… Но я надеюсь, что для этого волшебного дня ты приготовила прелестные одеяния… Помнишь, я объяснял тебе, что наедине с мужем ты можешь все себе позволить…
– Посмотрим… Это смущает меня, Билель…
– Понимаю… В любом случае, завтра вечером мы будем вместе… Нас разделяет менее суток, любовь моя…
– Именно так… И что я должна делать в эти часы, которые покажутся мне такими долгими?
– Там, где я сейчас нахожусь, телефонные сети работают плохо. Поэтому сначала ты позвонишь со своего нового телефона по номеру, который я тебе сейчас дам. Ты должна представиться женой Абу Билеля аль-Фиранзи и сказать, что звонишь от имени Абу Омара Тунзи из Сирии. Затем ты сообщишь номер рейса и час прилета в аэропорт Урфы.
– Хорошо! А с кем я буду общаться!
– Пусть тебя это не волнует! Вот номер, позвони сейчас, в моем присутствии.
Билель диктует мне сирийский восьмизначный номер. Все это время он наблюдает за мной и слышит меня по скайпу. Я звоню с местного телефона. Мужчина, говорящий на французском языке, спрашивает, кто у аппарата. Мелани слово в слово повторяет то, что сказал ей Билель. Мужчина на другом конце провода подтверждает, что завтра мы должны сесть на самолет, летящий из Стамбула в Урфу, поскольку в данный момент «за автомобилями строго следят, особенно если в салоне есть несовершеннолетние». Мелани соглашается. Он спрашивает, нужны ли ей деньги, чтобы купить билеты. Мелани отвечает, что все в порядке, у нее есть деньги. Мужчина любезно добавляет, чтобы она и ее подружка без колебаний звонили ему «в любой момент дня и ночи, начиная с сегодняшнего вечера и до прибытия на границу». Мелани благодарит его и разъединяется. Потом она поворачивается к экрану компьютера. Билель тут же спрашивает:
– Ты точно отключилась?
– Да, Билель.
– Ладно. Браво, все прекрасно. Ты четко следуешь моим указаниям. Машалла. Ты обязательно ему позвонишь еще раз, чтобы сообщить номер рейса и час прибытия в аэропорт Урфы. Теперь ты должна позвонить по другому номеру. Этот парень обеспечивает безопасность сестер на границе. Ты скажешь ему, что ты моя жена, и с тобой будут обращаться как с королевой.
– Тебя там не будет?
– Нет. Я уже говорил тебе, я не могу ездить в Турцию… Но я буду всего лишь в нескольких метрах, не волнуйся, жена моя. А потом я не отпущу тебя ни на шаг.
«Вот здорово!» – думаю я. В ту же минуту я понимаю, что, хотя я купила голландский телефон с максимальной заранее внесенной суммой для звонков за границу, у меня практически не осталось свободных минут. Разумеется, я не выбросила старый телефон Мелани, но он тоже скоро отдаст богу душу. Телефон с французской картой для звонков в Сирию из Нидерландов долго не продержится.
– Хорошо. Скажи, что теперь я должна делать.
Билель диктует мне другой сирийский номер. Никто не отвечает. Ничего страшного, у наемника есть решение. Надо позвонить другому человеку, который обязательно ответит. Только он говорит по-арабски. Билель спрашивает Мелани, сможет ли она поддержать разговор… Мелани отвечает, что она может произнести несколько простых фраз, но для нее это тяжелое испытание. Ничего страшного. Мелани наберет номер и включит громкую связь. Она оставит скайп включенным, и Билель громко поговорит со своим собеседником по-арабски. А ведь еще час назад Билель требовал от Мелани «заткнуться» и осыпал ее угрозами. А теперь он разговаривает с ней, словно ничего не произошло, давая не только ценные, но и правовые указания… Указания, которые способны нанести существенный вред его бригаде.
После того как Билель настолько овладел сознанием Мелани, что даже поменял ее имя, она становится «средством связи» в своем гостиничном номере Амстердама. Тот, кто предстает перед моими глазами, не имеет ничего общего с человеком, который каждый день смотрит смерти в лицо. Тем не менее положение по-прежнему остается из ряда вон выходящим. У Мелани нет выбора, и она подчиняется. Только позвонить не удается, свободные минуты закончились. Уже слишком поздно. Магазины закрыты. При всем желании невозможно найти телефон, который никого не подверг бы опасности. Остался только мой телефон, на который я записывала наши разговоры с самого начала… Но если запахнет жареным, надо мной нависнет еще более грозная опасность. Меня не только внесут в «черный список». При наличии хороших связей вычислить номер и установить личность владельца телефона не составляет никакого труда. А у «Исламского государства» хорошие связи…
При нормальных обстоятельствах я немедленно поставила бы точку в этой истории. Я вовсе не сорвиголова и знаю, что надо соблюдать осторожность. Но только я в двух шагах от финала. Чтобы закончить расследование, мне нужен только телефон. Он должен быть под рукой… Тем хуже. При возвращении во Францию я сменю номер, которым пользовалась начиная с 16 лет. Я куплю номер у другого оператора. Этот день принес мне слишком много разочарований…
Я хватаю собственный телефон и соединяю обоих мужчин. Их разговор длится около трех минут. Хотя Билель не спускает с Мелани глаз, все же нам с Шарли удается обменяться взглядом. Не произнеся ни слова, Шарли спрашивает, как я себя чувствую. Я знаком показываю, что хорошо. Позднее моя подружка из редакции, которая бегло говорит по-арабски, переведет мне этот разговор. Она сообщит мне, что Билель особо подчеркивал тот факт, что у меня французский паспорт. Завершив разговор, Билель хочет вернуться к «своей женушке».
В этот момент в дверь стучит Адриен. Бедолага не присел ни на минутку с самого утра, а сейчас уже 22 часа. Ему хотелось бы полчаса полежать. Шарли как можно тише крадется, чтобы открыть дверь, и знаком показывает, что нельзя шуметь. Еще один человек, который видит меня в образе Мелани… Адриен уже не раз фотографировал меня в этом наряде, но, как и для Лу в Тунисе, слышать и видеть – это не одно и то же… Я уже успела надеть чадру. Адриен наделен талантом хамелеона, что так хорошо его характеризует. Он прислоняется к стене, и, не глядя на меня, закуривает сигарету. Тем лучше, что он не обращает никакого внимания на Мелани. Он становится невольным свидетелем, не зная о том, что происходило раньше, в частности, о вспышке неистового гнева у Биле-ля. Через несколько дней он признался, что ему было неловко смотреть на меня. Внезапно в это мгновение, когда я была другой, все его страхи за меня слились в один ужас.
Боевик добился желаемого, и теперь он вновь расслабился. Он рассыпается в нежных словах и разглагольствует о том, как он с нетерпением ждет завтрашнего дня. Главное, чтобы жена ему позвонила из Стамбула. Он обеспечит ей безопасность. Я больше не могу: надо отключаться. Мы все трое задыхаемся в этой комнате меньше десяти квадратных метров. У нас нет даже бутылки воды. Из-за шума мы по-прежнему не можем открыть окно. Мелани собирается положить конец разговору, но Билель продолжает:
– Ты не забыла, о чем я тебя просил? Знаешь, купи хлопчатобумажные трусы, а то те, которые здесь можно найти, натирают кожу.
Конечно, я об этом полностью забыла. Эти просьбы купить всякие безделушки приводят меня в отчаяние. Я не обращаю на них никакого внимания.
– Да, да, разумеется!
– Размер L, помнишь, любовь моя?
– Да…
– Хорошо. А у тебя есть шарфы для кади, который будет сочетать нас браком?
– Да, Билель, есть…
– Хорошо. Так… Сними всю наличность и сожги кредитную карточку твоей матери… И привези мне сюрпризы! Даже не верится, что завтра ты будешь здесь…
– Да…
– Ты будешь скромницей, да? Львицей!
– Да…
– Ты довольна?
– Разумеется!
– Тебе страшно?
– Ты же сказал, что я не должна бояться, поэтому нет.
– Но ты боишься нашей первой брачной ночи?
– Об этом мы поговорим завтра…
– О, хорошо… Возьми с собой только несколько вещей из одежды и всякие там интимные штучки. Остальное мы тебе купим на месте. Кроме нижней одежды, поэтому подумай о ней…
– Хорошо. Даже мой компьютер? Я стащила его у матери.
– Да, даже компьютер.
Но Билель тут же спохватывается:
– А какой у тебя компьютер?
– Мас. Довольно новый.
– Тогда возьми его! Но только до завтрашнего утра удали все, что связано с твоей прежней жизнью! И не выдавайте себя! Никому ничего не отправляйте! Ум Саладин, теперь нас ничто не разделяет… Хорошенько приглядывай за Ясмин…
– Хорошо… До завтра, Билель.
– Я самый счастливый человек в мире… Теперь ты моя.
Мелани улыбается Билелю. Думаю, что ее улыбка не такая убедительная, как была в начале разговора. Я держусь из последних сил. Меня утомил этот сумасшедший, этот месяц, этот день. Наконец, Мелани отключается. И я издаю самый длинный за всю свою жизнь вздох. Сейчас я хожу по лезвию ножа. Я прекрасно осознаю, что не стала Мелани, но я влезла в шкуру канатоходца, боящегося высоты.
Шарли, как и меня, немного шатает. Адриен ведет нас в ресторан. У меня всего лишь несколько минут на то, чтобы привести в порядок мысли, а также вновь обрести собственную идентичность. Я переодеваюсь и распускаю волосы. Мы быстро ужинаем. Местечко, которое нашел Адриен на берегу канала, просто очаровательное. Наконец-то я могу дышать свободно.
Напротив меня сидит мой друг, рядом – Шарли, с которым я еще вчера не была знакома, но к которому теперь я испытываю искренние сердечные чувства. Постепенно возникает атмосфера доверия. Но аппетит никак не приходит. Билель не сумел меня разоблачить, но все пошло прахом. Мы по-прежнему не знаем, полетим ли мы завтра в Килис. В глубине души я чувствую, что не полетим…
По дороге я рассказала главному редактору о сложившейся ситуации. Срывающимся голосом я описала эту ситуацию как отчаянную, что, к сожалению, было сущей правдой. Мы оказались перед выбором: либо лететь в город Урфа, о чем не может быть и речи как для нас с Шарли, так и для редакции, либо отправиться в Килис, где находится Гитон, который не желает по-хорошему встречаться со мной. Словом, либо быть похищенными в Урфе, либо верный шанс пропасть в Килисе… Главный редактор любезно ответила мне, что в этот сложный период мы не должны подвергать свои жизни столь серьезной опасности только ради того, чтобы я смогла поведать о своей жизни в Килисе на страницах газеты, поскольку сюжет в основном завершен. Завтра утром мы должны добавить к нему последний штрих. Призывая к осторожности, она напомнила мне, что Эдуар Эллиас и Дидье Франсуа, два французских журналиста, командированные радиостанцией
Я не только чувствую горький вкус поражения, мне обидно за Мелани. Я должна была сделать так, чтобы она достойно ушла со сцены. Мои приятели пытаются направить мои мысли в другое русло. Разговор за столом подталкивает к доверительности. Нам всем необходимо немного расслабиться, и Шарли делится с нами своими воспоминаниями. Одни воспоминания заставляют смеяться сквозь слезы, другие вызывают только слезы. Я не принимаю особого участия в разговоре, но пью вино.
Надо сказать, что я совершенно не переношу алкоголь. Три рюмки, и я превращаюсь в карикатуру подружки, за которую ее друзьям стыдно… Полностью слетев с тормозов, я начинаю громко разговаривать, хвастаться и порой обсуждать других людей. Словом, в этом состоянии я настоящая чума. Я пью очень редко, поскольку знаю, как на меня действует алкоголь. Только в тот вечер я потеряла чувство меры или какие-либо еще ограничения. Нам остались считаные часы. Сегодня пятница. Я должна закончить репортаж в понедельник. Со всей этой писаниной, которая меня ждет, мне необходимо уместить целый месяц в одну-единственную статью… Меня охватывает паника. Я пью и теряю почву под ногами. Адриен все понимает. Он настаивает, чтобы я провела хотя бы один час на вечеринке, устраиваемой
С этого момента мои воспоминания становятся расплывчатыми… Я не знаю, что я сделала, чтобы вызвать подозрение у охранника, но в моей памяти всплывают разрозненные воспоминания: охранник крепко схватил меня, потому что – явно в ответ на его удары – я попыталась избить этого гиганта, который был в два раза выше и шире меня… Адриен, Шарли, мои друзья, все закричали. Горилла дал мне пощечину. Я хорошо помню, что меня охватила ярость, и я собралась ударить его ногой в промежность. Адриен держал меня из последних сил, чтобы предотвратить драку. Думаю, он шептал мне на ухо: «Перестань, это дает знать о себе стресс… Возвращайся с нами, это пройдет…» Потом прибежала куча народа, в том числе патрон конкурса. Он принес мне свои извинения, но, как мне кажется, я оскорбила и его. Я стала искать Адриена, но нигде не нашла. Шарли запихнул меня в такси. Поездка показалась мне бесконечной. Я по-прежнему не знала, где Адриен. Я даже не помню, спрашивала ли я об этом Шарли.
Я помню, что утром я проснулась в отвратительном состоянии. Слишком много алкоголя и расплывчатых воспоминаний… Постепенно в памяти всплывают отдельные эпизоды конца той вечеринки. Потом я вспоминаю о вчерашних разговорах с Билелем. У меня болит не только голова, но и рука, а главное, плечо. 9 часов утра. Я звоню Шарли. Он сообщает мне, что только что проводил Адриена в аэропорт. Я принимаю душ и встречаюсь с Шарли у входа в гостиницу. С помятыми физиономиями мы идем с ним, ища кафе, где было бы чуть тише, чем в других кафе, в которых по-прежнему играет такая же оглушительная, как вчера, музыка. Прежде чем обсудить вечеринку, мы звоним главному редактору. Она ввела в курс дела директора газеты, а также его заместителя. Все трое пришли к единому мнению: мы возвращаемся во Францию. И бац! Еще одна пощечина. Она объясняет мне, что мы собрали достаточно материала, что проводить дальнейшее расследование представляется немыслимым, а все остальное – это всего лишь «небольшое дополнение», без которого можно прекрасно обойтись. Я знаю, что она довольна нами. Но я также понимаю, что она успокаивает нас, поскольку сама долгое время работала «в поле» и поэтому прекрасно осознает, какие чувства мы испытываем в данный момент…
Я посылаю короткое сообщение своим родителям. Пусть они не беспокоятся, сегодня вечером я лягу спать в Париже. Я испытываю чувство вины по отношению ко всем, начиная с Шарли. У него, кто так радовался в течение этих нескольких рабочих дней, складывается впечатление, что он ничего не сделал. Напрасно я утешаю его, что все произошло по моей вине и по стечению прискорбных обстоятельств: Гитон, Лола, ложь Билеля… Ничего не помогает, Шарли недоволен собой. Я тоже недовольна собой. Но это не решение вопроса. Я мысленно злюсь на Адриена, спрашивая себя, почему вчера вечером он меня бросил, он, первым достоинством которого является верность. Я робко спрашиваю о нем Шарли. Шарли отвечает, что Адриен плохо себя чувствует и беспокоится за нас. Плохо себя чувствует? Почему?
– Ты ведь не помнишь, что вчера, когда ты, обезумев от ярости, попыталась ударить охранника, Адриен, чтобы тебя защитить, встал между вами. И… принял на себя удар.
Шарли окончательно добил меня. Я пытаюсь сохранять хладнокровие, но слезы стыда наворачиваются мне на глаза. Мне хотелось бы провалиться сквозь землю. Стать маленькой мышкой, безымянной, никому не известной.
В очередной раз мы аннулируем наши билеты. Даже по телефону слышно, как молодая женщина из агентства, которая отвечает за наши перемещения, рвет на себе волосы. Я постоянно меняла наш заказ, то подтверждала бронирование, то переделывала промежуточную посадку, то возвращалась назад… И теперь я вежливо прошу ее все аннулировать и зарезервировать за нами два места на ближайший самолет, летящий в Орли. 45 минут полета вместо 5 часов, которые сегодня мы должны были бы провести в самолете! По дороге в аэропорт мы получаем сообщения с поздравлениями и словами поддержки от нашего начальства. У нас обоих складывается впечатление, что мы ничего не добились, что мы просто мошенники. Адриен, приземлившись в Париже, прислал мне трогательное сообщение. Он еще не знает, что мы возвращаемся во Францию. Он не делает никаких намеков на вчерашний вечер. Он просто пишет, что вчера, увидев меня в наряде Мелани, он понял, что я собираюсь отправляться на границу, и не хочет, чтобы мы расстались, сохранив плохие воспоминания. Ему слишком дорога наша дружба. А жизнь еще дороже.
Нам приходится довольно долго ждать посадки. Шарли просматривает по моему компьютеру видео франкоязычных боевиков «Исламского государства». Он прекрасно знает, что происходит в Сирии. Однако он впервые открывает для себя этот аспект сетевой пропаганды, который стал источником моего репортажа. Он ошеломлен. Как и я в самом начале, он то безумно смеется, то впадает в оцепенение. В это время я курю. Все эти видео я знаю наизусть. Из «зоны для курящих» я звоню отцу. Теперь, когда все закончилось, я просто обязана кое-что объяснить ему. Вкратце я рассказываю ему о прошедшем месяце. Но едва я успеваю произнести первые две фразы, как он прерывает меня, чтобы опять сказать спокойным, но немного испуганным голосом: «Анна, ты сошла с ума!» Я завершаю разговор, говоря, что сейчас все позади. Отец отвечает, что скоро английская королевская чета будет крестить малыша Джорджа. Возможно, я сделаю об этом сюжет? Отец шутит, мне приятно слышать, как он смеется.
Я возвращаюсь к Шарли, и мы вместе садимся в самолет. Он называет меня Анной. Это звучит как похоронный звон по репортажу. Мы вновь начинаем откровенничать, как это делали вчера за столом. Потом Шарли задремал. Прижавшись лицом к иллюминатору, я витаю в облаках. На этот раз без музыкального сопровождения. Я думаю о предстоящей писанине, о массе информации, которую я должны уместить на десяти страницах, причем за 24 часа. Потом я мысленно возвращаюсь к концу вечеринки. Я, которая никогда в своей жизни не дралась, собиралась перейти в рукопашную… Словно охранник катализировал на моем подсознательном уровне все, что мешало мне выйти из себя: Билеля, мои дурные предчувствия, поражение, моего вытесненного сетевого двойника. Не знаю. Но в это мгновение я была вынуждена допустить, что я действительно стала шизофреничкой.
Вероятно, было 15 часов. Я начинаю обратный отсчет, чтобы закончить свою статью. Порой расследование бывает очень сложно объяснить, но еще труднее уместить его в предписанных мне рамках. Все было бы хорошо, если бы я должна была сдать работу завтра. Но из-за праздничного дня верстку передвинули на сегодня. Я отослала все, что уже успела написать, даже не перечитав, редактору, ответственному за выход статьи. Наши отношения можно охарактеризовать как «отношения кошки с собакой»… Порой он первым бросается на амбразуру, чтобы защитить то или иное мое расследование, вне зависимости от сюжета. Иногда он лаконично отвечает мне письменно, а потом отправляет мою работу на обсуждение. Я часто ненавидела дни, на которые была назначена сдача. Но этот образованный, эрудированный человек многому меня научил. Теперь каждый раз, когда я посылаю ему статью по электронной почте, мне хочется спрятаться под кроватью, как маленькой девочке, которая знает, что родители получили справку об ее учебе и поведении в школе… Мужайся, репортер.
Однако в тот день мой редактор не стал отвечать мне по почте. Он позвонил. Как правило, это хороший знак. Это означает, что он доволен. Как всегда, тщательно выверенными словами он в свойственной ему манере благодарит меня за выполненную работу. Но когда он доволен, я чувствую себя более возбужденной, чем обычно. Он призывает меня продолжать писать. Неважно, что это слишком длинно: данное расследование заслуживает того, чтобы быть опубликованным, а «дьявол скрывается в деталях». Да, это как раз тот самый случай. Его поражает ментальность Билеля, равно как и ментальность Мелани. Он советует мне сделать акцент – ради интереса читателей – на динамичности, с которой я вошла в образ своего персонажа, и забыть о чувстве стыдливости, но сохранить при этом нейтральный тон, которого должен придерживаться любой журналист. Я еще живу репортажем. Вернувшись из Амстердама, я все свое время посвятила написанию статьи. Он знает об этом. Он чувствует, что мне нужна передышка. Как истинный наставник, он подбадривает меня. Конечно, график напряженный, но ничего: мне надо просто рассказать ему обо всем. Я вновь обретаю веру в себя и начинаю вести рассказ от первого лица.
Главный редактор, заместитель директора и даже адвокат газеты присылают мне СМС-сообщения. Вероятно, их поставил в известность шеф отдела доработки рукописей. Только успели ли они прочитать все, что получили? По их словам, я держу в своих руках «настоящую бомбу». И прежде чем публиковать статью, надо все обсудить. Я не уверена, что правильно интерпретировала их слова.
И вот я, неспособная разгадать головоломку, отправляюсь в редакцию, захватив с собой свою компьютер и записи. Я настроена сражаться до конца. Я хожу по кабинетам, раздавая незаконченный вариант моей статьи каждому вышестоящему сотруднику, который может быть заинтересован в публикации. Никогда прежде мне не хватало наглости делать это. Я ворвалась даже в кабинет директора. Я хотела произнести скороговоркой несколько слов, тщательно отрепетированных в метро, типа: «Я знаю, что ты очень занят, что сейчас верстается номер, но, пожалуйста, удели мне десять минут, чтобы я прочла тебе начало статьи». Но, увидев меня, он тут же догадался, о чем я буду просить, и не дал мне и рта раскрыть.
– Ты пришла из-за своего расследования? – спросил он тоном торопящегося человека.
Я робко ответила «да» и положила перед ним несколько распечатанных листов. Затем я, немного расстроенная, ушла в свой кабинет. Ко мне подошла главный редактор, с самого начала следившая за ходом расследования. Она прочитала статью и нашла ее очень хорошей. Ей очень жаль, но она не могла предвидеть, что придется согласовывать столько моментов, по крайней мере с юридической службой. Она, глубоко вникнув в сюжет, внимательно прочитав статью, осознает, сколько сил я отдала этому расследованию.
Потом в кабинет вошел заместитель директора. Плотно закрыв дверь, он сказал, что прекрасно разбирается в вопросах, которые я затронула в своем репортаже, даже лучше, чем я. Мое расследование ему понравилось, но дело не в этом. Он не знал, что Билель является столь крупной рыбой, в частности, из-за своих связей с главарем ИГИЛ аль-Багдади. Приходится учитывать не только личные угрозы человека, введенного в заблуждение. Билель сообщил мне много информации о географических местах, о стратегических действиях. Эти угрозы могут осуществиться, надо быть чрезвычайно бдительными… Слишком много серьезных вопросов остались без ответа, а номер в типографию надо сдавать через несколько часов. Нам надо все обдумать, и поэтому мы отложим публикацию статьи на неделю.
Я вернулась домой. Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, я испытывала облегчение, поскольку дополнительная отсрочка давала мне возможность улучшить статью. С другой стороны, мне было досадно, что я не сумела «замкнуть круг». Впрочем, какое мне дело до Билеля? Я слишком много писала и говорила о нем, но теперь окончательно забыла его! Вот уже целые сутки как я не просматриваю аккаунты Мелани Нин. А после нашего отъезда из Амстердама я сознательно выключила все мобильные телефоны. Мелани просто послала Билелю короткое послание по скайпу из аэропорта, сообщив, что их расспрашивал «странный» человек… Ясмин и Мелани почувствовали за собой слежку. Они предпочли вернуться назад и уже потом снова ехать в аэропорт. Впрочем, Мелани избавилась от Ясмин, которой постоянно звонит ее семья. Она будет лишь обузой в этой поездке. Билель был прав. Мелани прилетит одна. Однако в данный момент она не хочет подвергать опасности своего мужа и его бригаду. Она сначала поживет какое-то время в Тулузе, чтобы о ней забыли. Это будет лучше, это в общих интересах…
Я включаю все устройства, чтобы посмотреть, как отреагировал Билель. На голландский мобильный телефон обрушился шквал посланий от разных людей, которых я не знаю, за исключением Абу Омара Тунзи, того самого мужчины, «отвечающего за безопасность сестер на границе». Все они спрашивают, куда делась Ум Саладин… В том числе и ее муж, тон которого очень похож на тон, которым он разговаривал в минуты гнева в Амстердаме… Вот одна из его фраз: «Куда ты делась, шлюшка? Ты заплатишь за это, клянусь Аллахом!» Я выключаю телефоны. Я решила, что история закончилась. Она должна закончиться. Сделав Мелани покорной и послушной, я затушевала свой характер. А теперь Билель угрожает Мелани? Отныне она будет отвечать словами Анны. Прежде чем заставить Мелани исчезнуть навсегда, я все проверяю в последний раз. На скайпе[56] послания Билеля твердят одну и ту же канитель, которая становится все более и более гневной:
«Ты где?»
«Ты где??»
«Ты где???»
«Ты где????»
«Ты где?????»
«Ты где??????»
«Ты где???????»
«О! Ты где, шлюха??????????»
Его возрастающую ярость я измеряю количеством вопросительных знаков. На фейсбуке Мелани получила единственное послание, но у него, по крайней мере, есть одно достоинство – на этот раз откровенное:
«ГДЕ ТЫ, ДРЯНЬ? Я же тебе ясно сказал, чтобы ты удалила свои аккаунты… Теперь разбирайся сама со своими проблемами. Ты меня разочаровала, ты не львица».
Тем лучше. Я предпочитаю, чтобы Билель сердился на Мелани. Если она действительно слишком долго злоупотребляла его терпением, значит, он оставит ее в покое. Я поспешно уничтожаю виртуальное существование моего покойного аватара и оставляю доступным только его профиль на скайпе. На этом профиле Мелани оставляет свое последнее послание, чтобы внезапное исчезновение не выдало ее. Она просит прощения, но после возвращения во Францию тут стало «слишком жарко». Мать, встревоженная исчезновением дочери, поставила в известность полицию. Бывшая кандидатка в джихадистки не смогла толком объяснить свое отсутствие. У нее забрали компьютер. И французский телефон тоже. А вот от нового телефона, купленного в Амстердаме, она избавилась, как и требовал это Билель. В любом случае сейчас лучше прервать любое общение: котел может взорваться в любой момент и поразить кого угодно. Она еще раз просит прощения. Теперь она не сможет сообщать ему о себе… Прощаясь, Мелани пишет:
«Прости меня, Билель. Я не хотела тебя разочаровывать. Я считала, что поступила правильно, вернувшись назад, когда почувствовала, что над нами, равно как и над тобой, нависла слишком серьезная опасность. Надеюсь, что, как только я раздобуду новый телефон или безопасный компьютер, ты захочешь говорить со мной. Целую тебя. Мелани».
Разумеется, я вовсе не собиралась вступать в новый контакт с этим опасным безумцем. Но я хотела убедиться, что он поверил в добрые намерения Мелани, что его ярость утихнет. Я надеялась, что чем сильнее Мелани будет раскаиваться и сокрушаться, тем вернее, что Билель займется другими вещами. В конце концов, у него есть более важные дела, чем следить за 20-летней Мелани, «одной из многих»! «Исламское государство» готовилось перейти в наступление в Ираке. Через два месяца, почти день в день, ИГИЛ захватит Мосул, второй по значимости город страны, а затем двинется на Багдад. И тогда международное сообщество поймет, что эта организация олицетворяет собой дьявольский жупел радикального фундаментализма. Такая «цель конца года» – событие незаурядное. Билель должен быстро забыть о Мелани.
Но не тут-то было.
Давление ослабло, но телефонный провод по-прежнему гудел напряженно. Я не имею никакого представления о том, насколько разгневан Билель. Мелани больше не существует. Анна, журналистка, скоро завершит свою статью. Вчера я нанесла удар, отомстив за весь прошедший месяц. Это принесло мне облегчение. Сегодня мои мысли прояснились, и мне не терпится поставить окончательную точку во всей этой истории. Как правило, труднее всего дается написание последней строки. А уж потом редакция будет решать, какие меры следует принять.
Я пишу, сидя в рабочем кабинете, в окружении моих коллег и приятельниц. И тут звонит телефон. На экране высвечивается французский номер, начинающийся на 06. Я отвечаю. Это Билель. Вскочив со стула, я выбегаю в коридор. Как он сумел связаться со мной по французскому номеру, локализация которого не определяется за границей? Да еще по моему собственному телефону? Впрочем, я сама пожертвовала своим телефоном в Амстердаме, когда у меня не было другого выхода… Достаточно было сделать один-единственный неверный шаг, и я оказалась разоблаченной. Во всяком случае, я так думала.
Я плохо понимаю, о чем говорит террорист. На линии сильные помехи, такие же, как тогда, когда он просил Мелани поставить телефон на громкую связь, чтобы он мог через скайп поговорить с контактным лицом, не знающим французского языка… Я понимаю, что не надо паниковать: Билель не мог за 24 часа вернуться во Францию, чтобы отомстить мне. И тогда я снова вхожу в уже забытую роль Мелани. Только мне приходится сочинять на ходу, импровизировать. Билель спрашивает, где я нахожусь и что за шутку «я выкинула». Мелани повторяет примерно то же самое, что она написала в своем «прощальном» послании. Только она добавляет весьма важную деталь: ее мать обнаружила послания, которыми обменивались влюбленные, и сообщила об этом в полицию. Поэтому Билелю не стоит звонить по этому номеру, даже в случае крайней необходимости. Никогда. Она скоро избавится от этого номера. Но террорист, распетушившись, неправильно понимает Мелани:
– А! Теперь ты мне угрожаешь, малышка? Я умираю со смеху! Что, больница отказывается от благотворителей?
Нет, вовсе нет, твердит Мелани. Напротив! Она рассказывает об этом Билелю, чтобы обезопасить его…
Разговор прерывается. Я по-прежнему нахожусь в кабинете Мари, где спряталась от любопытных глаз, с телефоном в руке. Глаза мои лезут на лоб. Я тут же бегу к начальнику, который с самого начала курирует мой репортаж. Он не только отдает мне распоряжения. При проведении этого нетипичного, скажем так, расследования он был моим страховщиком и порой доверенным лицом. Он тут же переписывает номер телефона и просит меня подождать несколько минут, пока он не определит, кому тот принадлежит. Он велит мне оставаться в зоне досягаемости. Решительным шагом я возвращаюсь к своему компьютеру, чтобы подключиться к скайпу Мелани. Зашифровав IР-адрес, я смотрю, не оставил ли нам Билель послания с угрозами. Конечно, оставил, И не одно, а несколько:
«Скажи мне, какая муха тебя укусила, шлюшка?»
«Ты недооценила того, с кем имеешь дело… Это террористическая организация!»
«За плечами людей, с которыми ты говорила в эти выходные, пятнадцать лет опыта в области контрразведки. Им ничего не стоит вычислить тебя…»
«Ты хотела выставить меня в дурацком свете, теперь ты за это заплатишь, дрянь».
На этот раз над моей головой занесен меч. Угроза, хотя и отдаленная, становится более конкретной. Разумеется, я не отвечаю Билелю. Я вновь отключаюсь. Появляется мой начальник. Он зовет меня, и мы выходим из кабинета. Французский номер принадлежит некоему Хамзе[57], который живет в Альбервилле, в Савойе. Мы с недоумением смотрим друг на друга, сомневаясь, что этому есть логическое объяснение. Но наши лица напряжены от волнения. Мы идем к главному редактору и втроем запираемся в ее кабинете.
После долгого обсуждения она решает выдать себя за мать Мелани и позвонить по этому номеру. Как ни странно, ей никто не отвечает… На «белых страницах» мы находим строчку, отсылающую нас к номеру мобильного телефона. Главный редактор набирает номер. На том конце провода отвечает мужчина в возрасте. Он представляется отцом Хамзы. Моя начальница объясняет, что она недоумевает, почему его сын названивает ее дочери, которой едва исполнилось 20 лет. Мужчина никак не реагирует. Но едва она произносит слово «Сирия», как тот в панике лепечет: «Мой сын совершеннолетний. Он делает все, что хочет!» Впрочем, он его не видел уже несколько недель и не знает, где тот находится. Мать Мелани удивляется, почему отец семейства не волнуется за сына. Но мужчина, явно охваченный паникой, отключается.
Если статья подходит к концу, то гонка с преследованием только начинается. История, которая, как я думала, закончилась, получила продолжение…
Озадаченная, я возвращаюсь домой. Неподвижно застыв, я смотрю на свой черный диван и не узнаю его. Я его ненавижу. Телефонный звонок вырывает меня из оцепенения. Еще один незнакомый мне французский номер. Я спрашиваю, кто говорит. Довольно молодой мужской голос вежливо отвечает мне, что он брат… Хамзы. «Чего надо?» – мне так и хочется крикнуть. Но я не могу воскреснуть в образе Мелани и тем более сказать, что я журналистка. Мне кажется, что он моложе меня. На этот раз я старею:
– А я мать Мелани!
Молчание. Я продолжаю:
– И чего он хочет, ваш брат, от моей дочери?
– Мадам, клянусь вам, я не знаю. Просто несколько недель назад мой брат исчез. У меня нет от него никаких известий…
– И вы решили, что они есть у меня? Забудьте этот номер, мою дочь и меня!
– Я не понимаю, почему он никому не звонит, но ваша дочь… Если вы можете сказать мне больше…
Старший брат действительно кажется растерянным. Его голос дрожит, он говорит скороговоркой. Я чувствую, что его гложут сомнения, но он и вправду не знает, где находится Хамза. Но Мелани слишком часто появлялась в социальных сетях, и ее мать не собирается принимать эстафету. Я говорю грубым голосом, который похож не на голос заботливой мамаши, а скорее на голос итальянской
– Послушай меня. После твоего младшего брата я имела разговор с твоим отцом. А теперь ты звонишь мне, да еще по личному телефону, не принадлежащему моей дочери. Будь проклята вся семейка Хамзы! Предупреждаю тебя, если ты хочешь, чтобы у нее, твоей семьи, было потомство, ты наизнанку вывернешься, но сделаешь так, что он позвонит мне самое позднее завтра утром… Иначе я не только пошлю в Альбервилль ЦДВР[58], но и моих братьев, а их у меня, поверь мне, малыш, много!
Я, усмехнувшись, отключаюсь. Как хорошо не быть больше Мелани, испуганной, покорной девушкой… На следующий день от своего начальства я узнаю, что вся семья Хамзы занесена в «красный список»… Хамзу действительно разыскивают, поскольку он покинул Францию три недели назад. В последний раз, когда властям удалось установить его местонахождение, он был в Тунисе. С тех пор он превратился в привидение, играющее в прятки. Эти сведения не успокаивают нас. Либо Хамза в Сирии, а, значит, в обозримом будущем мне нечего бояться, либо он во Франции, возможно, даже в Париже. Нам ничего не известно. Мне постоянно звонят. Номера начинаются на + 591, + 886, + 216, то есть это сирийские и турецкие номера. Я не отвечаю.
Не прошло и суток, как большинство ежедневных газет и информационных каналов уделили особое внимание «шести лицам от 20 до 38 лет, жителям Альбервилля, которые были заключены под стражу за участие в вербовке джихадистов для последующей отправки их в Сирию»… Маленькая мышка, где ты? Сейчас канун 1 мая, и я от всей души надеюсь, что все это – лишь запоздавшая первоапрельская шутка.
В тот момент я не знала, что полиция прослушивает все «мои» телефоны… Об этом мне станет известно только через три недели, когда мое имя станет часто появляться в уголовных делах, заведенных на лиц, отправляющихся в Левант. В частности, в деле Ванессы, молодой женщины, находящейся на шестом месяце беременности… После того, как я обменялась с ней посланиями, Билель сказал Мелани, чтобы она не рассчитывала на Ванессу, поскольку та «сдулась». Действительно, молодая женщина была недоступна по телефону и по скайпу, она, которая так торопилась в Сирию, чтобы родить там. Наша переписка способствовала созданию солидного досье на Ванессу, и соответствующие власти смогли предотвратить ее отъезд. Переписка также помогла выявить и уничтожить вербовочную сеть, связанную с молодой женщиной.
Сама того не зная, Мелани, вовсе не желавшая этого, наживала себе все больше врагов. Узнав об уничтожении вербовочной сети в Альбервилле, мы все начали спрашивать себя, не связан ли мой репортаж со всеми этими совпадениями. С самого начала я колебалась между стечением обстоятельств и совпадениями. Традиция требует, чтобы при ведении расследования не было никаких совпадений.
Столкнувшись с угрозами Билеля в мой адрес, с непонятной историей Хамзы и теперь еще вот этим, руководство газеты попросило меня переехать и как можно скорее сменить номер телефона. Я должна уехать. Немедленно. Сейчас же. Если ИГИЛ установило связь между Мелани и журналисткой и считает меня виновной в этой черной череде арестов, то моя жизнь должна коренным образом измениться. Но я в это особо не верила. Возможно, прослушивание моих телефонов помогло полиции, но мне было трудно поверить, что меня приняли за «ту», кто «сливает» вербовочные сети «Исламского государства»… Тем не менее я должна была соблюдать осторожность. В первом порыве я положила несколько личных вещей в дамскую сумочку и уехала к родителям. Я полагала, что проведу одну или максимум две ночи в своей бывшей комнате. Через полгода я по-прежнему с перерывами туда возвращаюсь.
Я еще жила там, когда все разрешилось. Этим утром редакция верстала номер с моей статьей, тщательно выверенной юридической службой. В это время я вместе с Шарли бежала в посольство Нигерии, чтобы как можно быстрее получить визы. Похищение более 200 не совершеннолетних девочек в Чибоке, небольшой деревушке на востоке страны, группой исламистов из «Боко Харам» вызвало негодование во всем мире. Надо было ехать в Нигерию, чтобы разобраться на месте. Но мы с Шарли почти сразу же поняли, что мы никуда не поедем. На получение журналистской визы уходит целый месяц… К тому же директор газеты, который сначала решил отправить нас в Нигерию, перезвонил и сказал, что в данный момент не может быть и речи, чтобы я ездила в такие опасные командировки… Подавив свое разочарование, я подумала, что партия отложена.
Было около семи часов вечера, было светло и тепло. Ко мне приехала Лу, решившая провести со мной вечер. Мы наслаждались солнцем. Я чувствовала себя такой легкой. Все шло хорошо… Мне по-прежнему продолжали звонить по странным номерам, только и всего. Но я не хотела вновь возвращаться в сетевой мир Мелани. Я все деактивировала. Я больше ничего не желала знать и прекрасно себя ощущала. Послезавтра статья должна была выйти в свет. Если в последующие дни ничего не случится, я могу вернуться не только домой, но и к нормальной общественной и профессиональной жизни. По крайней мере, к моей жизни. Лу, как и я, отдыхает после напряженной работы. Мы весело смеемся, обсуждая различные вещи, как вдруг звонит главный редактор, которая курировала мой репортаж. Я безмятежно отвечаю, голос у меня радостный. Она несколько раз повторяет мое имя, словно хочет убедиться, что на том конце провода нахожусь именно я и что я внимательно ее слушаю.
– Анна, Билель мертв.
Молчание. Она продолжает:
– Билель мертв! Ты понимаешь?
Нет. Не совсем. Бедняга, сама того не зная, резко вытащила меня из кокона, в котором я жила последние несколько дней. Я вновь оказалась в центре вихря, моя голова закружилась, а тело задрожало. Я встала и пошла куда глаза глядят, словно хотела сосредоточиться на том, что она объясняет мне. Я узнала, что Давид Томсон, журналист радиостанции
Лу все поняла. Она идет за мной на кухню, чтобы посмотреть Интернет. А мне она советует не делать этого. Я доведена до крайности. Моя правая рука дрожит, как листок на ветру. Лу обнимает меня, и впервые с начала этой истории я не выдерживаю. Лу прекрасно знает, что я не питаю никаких чувств к Билелю, но все же спрашивает, опечалила ли меня его смерть. И поэтому ли по моим щекам, как у девчонки, текут слезы.
Неважно, как умер Билель, тем хуже для него… Важно только то, почему он умер. Если его внезапная смерть связана каким-либо образом, прямо или косвенно, со мной, то тогда я презираю себя за роль, сыгранную мною в этом репортаже. Он опасный убийца, но я нет. Я не желаю быть связанной со смертью человека, каким бы он ни был… В это мгновение дело обстоит так, словно я специально для него вновь вернула смертную казнь. После Мелани, Ум Саладин, матери Мелани я как будто вжилась в образ палача, хотя никогда не стремилась играть подобную роль. Если его организация выяснила, что мне удалось заманить его в ловушку и вытянуть из него полезную информацию, возможно, она наказала Билеля… Билель воплощал собой все, что внушает мне ужас, но сообщение о его смерти действительно потрясло меня. Не говоря уже о том, что эта новость начала быстро распространяться. Конечно, я не ждала слов соболезнований, но я стала получать послания, в которых меня почти поздравляли с внезапной кончиной моего «мужа». Все те, кто мне писал, не шутили со смертью. Но они думали, что поступают правильно, адресуя мне эти слова. Однако я не знала, как им ответить. Я не понимала, почему мои слезы текут рекой, почему у меня сводит живот так, что я вынуждена сгибаться пополам.
Немного успокоившись, я вошла на свой настоящий аккаунт на фейсбуке, через который поддерживаю связь с несколькими боевиками бригад «Исламского государства». Я должна узнать, как умер Билель. Это становится для меня навязчивой идеей. Узнав об обстоятельствах его смерти, я тут же пойму, связана ли она со мной или нет. Если нет, то я ничего не буду чувствовать. Или, возможно, как и мои близкие, я буду чувствовать облегчение… В течение часа или двух я просматриваю страницы моджахедов из ИГИЛ. Многие выражают свое почтение «Абу Билелю аль-Фиранзи, который пятнадцать лет служил в разных местах во имя Аллаха. Из всех французов он был самым близким к нашему халифу Абу Бакру аль-Багдади».
Так пишет, в частности, Абу Шахид, француз, воюющий в Сирии, символ ИГИЛ, у которого журналисты много раз брали интервью по скайпу. Его фотография на заставке страницы сделана где-то там. В руках он держит оружие, направленное прямо в камеру. Подпись под фотографией гласит: «Оно целится непосредственно в ЦДВР». Абу Шахид – весьма влиятельный лидер французских джихадистов. Такое впечатление, что слава бежит впереди него. Несколько месяцев назад он закрыл свой аккаунт, объяснив это тем, что вера несовместима с сетевыми, а, следовательно, фривольными занятиями. Сегодня он решил активировать аккаунт, чтобы сообщить о смерти своего близкого друга.
«После наглой лжи Завахири[59] и его последователей мы поверили словам «Фронта ан-Нусра» о прекращении огня. И вот результат: они атаковали на нескольких направлениях и убили нашего возлюбленного брата Абу Билеля аль-Фиранзи, когда он присутствовал на одной из встреч, ведя переговоры о мире с «Ан-Нусрой». Предательство, непонимание и ярость. Да примет Аллах нашего достойного брата, сладость в этом горьком мире».
Билель вел переговоры о мире? Он человек мира? Эти слова надо было бы выбить на его надгробном камне, как у Нельсона Манделы… Я лечу в бездну, с каждым мгновением становящуюся все более абсурдной. На YouTube и нескольких специализированных сайтах я нахожу видео, на котором запечатлен мощнейший взрыв. В титрах указано, что именно так нашел свою смерть Абу Билель. На видео земля действительно вздымается дыбом. Очень впечатляющее зрелище. Я узнаю, что взрыв устроил «Фронт ан-Нусра», который предварительно заминировал туннель, соединяющий Сирию с Ираком. Билель приехал туда, чтобы «тайно подписать договоры, но <…> попал в ловушку». Попутно от взрыва погибли многие гражданские лица, жившие поблизости… Стоп-кадр протяженностью не менее одной минуты комментируют двое мужчин. Они говорят по-французски и поздравляют друг друга со столь зловещим успехом. Действительно, весьма правдоподобная версия. Билель часто упоминал о тайных подземных ходах, по которым он перебирался в Ирак или где «встречался с важными людьми». Но это всего лишь изображения, пусть даже ужасные, взрыва. Не показано ни одного лица. Ни лиц палачей, ни лиц жертв… Ничего невозможно проверить. Либо Билель действительно мертв, либо все это хитрая постановка… Я не знала, что Билель близок к Абу Шахиду, но меня удивляет, с какой настойчивостью он и ему подобные повторяют, что Билель был французом, самым близким к аль-Багдади.
Как я уже говорила, мертвых боевиков ИГИЛ фотографируют «в самом лучшем ракурсе», а потом размещают в Сети, чтобы сообщить о новом мученике, «упокоившемся с миром». Итак, о Билеле говорили многие, но никто не разместил его последнюю фотографию, что весьма необычно… Не было даже его фотографии в форме боевика, сделанной в минуты славы. Единственная фотография, облетевшая всю Сеть, сделана с его знаменитого, ставшего драматически известным видео, где он находится в джипе. Странно. Если Билель, почитаемый своими боевиками, забавляется, симулируя свою смерть, или если его казнили свои же за излишнюю болтливость, то меня ждут серьезные проблемы. Если обман Мелани раскрыт, то ее отныне подозревают в том, что она либо сотрудница полиции, либо журналистка. Статья выходит в свет послезавтра… Сейчас наверняка ее уже печатают типографские станки. Но нет! В своих предположениях я зашла слишком далеко! Со всеми этими «если» можно предположить все что угодно. Я пытаюсь успокоиться. Билель выдал мне компрометирующую информацию, но отнюдь не государственные тайны, и об ужасах, о которых он мне с наслаждением подробно рассказывал, было уже частично известно. По совету Лу, которая тоже пребывает в полной растерянности, я выключаю компьютер. Мы уходим в мою комнату. Находиться в этой комнате означает для меня странное возвращение назад. Ведь я проживаю все это в месте, которое хранит как самые лучшие, так и самые худшие воспоминания о моей прежней жизни. Это потрясает меня до глубины души. Словно я не узнаю никаких ориентиров, словно моя реальность внезапно оказалась искаженной. Я не перестаю мысленно твердить: «Да что же происходит?»
Мой телефон звонит каждые пять минут. Как ни странно, но с начала всей этой истории именно в этот вечер Билель, априори невольно, больше всего досаждает мне. Ничего не завершилось. Поскольку я никому не отвечаю, стремительно распространился слух, что Лу у меня. Теперь все досаждают ей. Когда звонит главный редактор, Лу охватывает паника. Она переадресовывает звонок мне. Главный редактор сообщает мне, что Билель не умер.
Я уже говорила, что у меня мутится разум?
Источники главного редактора сообщили ей, что все это шито белыми нитками. Давид Томсон удалил свой твит. Надо связаться с ним. Узнать, откуда он получил информацию. Главный редактор предлагает мне этим заняться, хотя я и так стараюсь отделить правду ото лжи в Интернете и на других ресурсах. Так проходит весь вечер. Я то иду на кухню, единственное помещение в квартире, где есть сеть, то возвращаюсь в свою комнату. Мы с Лу звоним по телефону, изучаем Интернет и сообщения агентства
Лу уходит от меня поздним вечером. Она волнуется, поскольку вынуждена оставлять меня в таком угнетенном состоянии. Я чувствую, что завтрашний день затянется до бесконечности. В моем мозгу переплетаются различные версии людей, с которыми я беседовала сегодня вечером. Я не знаю, что и думать. Я принимаю снотворное, чтобы этот день наконец закончился.
Рано утром меня разбудил телефон. Звонки буквально следовали друг за другом. Сразу после вопроса: «так он умер или нет?» меня досаждали другим вопросом: «Ты расстроена, что у него есть жена и дети?». Но это было меньшей из моих забот, а главное, я об этом знала…
Примерно две недели назад к Мелани по фейсбуку обратилась женщина. Как ни странно, этой «доброй душе» удавалось посылать Мелани личные послания, хотя они не были «подругами» в социальных сетях. Ведь если ты хочешь вступить в контакт с лицом, не входящим в число твоих «друзей», твои послания автоматически попадают в спам, который никто никогда не просматривает. Те, кто имеет возможность посылать личные сообщения человеку, не входящему в список, либо работают в фейсбуке, либо являются представителями государства, которые в целях проведения расследования скрываются за профилем…
План Казнёва начал осуществляться как раз в тот момент, когда Мелани получила это послание. Именно тогда, когда Мелани множила посты, касающиеся аш-Шама, эта женщина, представившаяся Фатимой, принялась задавать моей сетевой марионетке странные вопросы… Я устала считать количество орфографических ошибок в каждой строчке сообщения. Мелани поступала точно так же, когда писала Билелю. Но как ни странно, эта женщина абсолютно правильно делает сложнейшие грамматические согласования. Она называет меня своей сестрой и утверждает, что живет в Тунисе. Ей 28 лет. Ладно. Но что она хочет от Мелани? Она сразу же принимается говорить о Билеле. Надо же… Мир действительно маленький. Все отлично складывается. Билель тоже связывается с Мелани во второй половине дня и посылает ей множество маленьких сердечек. «Почему ты говоришь со мной о Билеле?», – спрашивает Мелани Фатиму. Фатима с намеком отвечает, что собирается в Сирию, но теперь, когда знает, что она всего лишь вторая, на кого пал выбор Билеля, она колеблется. Билель женится на Мелани и только потом на Фатиме. Многоженство вызывает у нее отвращение. Мимоходом она сообщает: «Как жаль, что он действительно красивый парень! Теперь, когда он об этом знает, он играет по-крупному». Скорее раздраженная, чем уязвленная, Мелани спрашивает у Билеля, кто она такая, эта Фатима. Он отвечает ей смайликами, говоря, что не надо обращать внимания на «ревнивых сестер». Я возобновляю разговор с Фатимой и спрашиваю, как она узнала об этом и, главное, почему сообщает мне все это? Фатима смущается. Она говорит, что больна и поэтому не уверена, что сумеет осуществить свой джихад. К тому же ехать в Сирию очень опасно. Она меняет тон и выражается более конкретно: Билель – опасный человек. Ехать в Сирию – еще более опасно. Она отрекается от своего джихада и советует мне поступить аналогичным образом. Впервые в этой истории наконец-то находится человек, который говорит Мелани о Сирии правду. Мелани спрашивает, почему еще 20 минут назад Фатима хотела выйти замуж за Билеля и уехать к нему, а теперь радикально поменяла точку зрения. Фатима немного идет на попятную и спрашивает меня, не можем ли мы общаться по скайпу. В подобном случае она ответит на все мои вопросы. Похоже, она беспокоится обо мне и несколько раз повторяет мое имя, отговаривая ехать «в этот ад». Прежде чем ей ответить, я хочу «помучить» Билеля по-своему. Мелани закатит ему первый супружеский скандал… Это всегда придает пикантность истории. Она решительным тоном обращается к нему и говорит, что очень разочарована. Сестра из Туниса рассказала ей такие гадости про него…
– Черт возьми! Я уверен, что это сестра из Рубэ. Она морочит тебе голову, потому что хотела быть на твоем месте… Но только ты станешь первой женой Абу Билеля аль-Фиранзи…
Рубэ? До сих пор Билель, он же Рашид, утверждал, что родился в Париже. Надо же… Я вновь связываюсь с Фатимой. Мелани обещает, что они будут общаться по скайпу, но прежде ей хотелось бы знать, где родился Билель. Фатима не знает. Но она может сообщить, что его преследуют в судебном порядке и что у него уже есть три жены. Две женщины, принявшие ислам, одной из которых 20 лет, и его первая жена, француженка мусульманского вероисповедания, которой 38 лет… Вау! Вот уж действительно захватывающий день! Я еще немного докучаю Билелю, который, сам того не осознавая, сообщает Мелани подробности о своем двойнике, Рашиде. Потом эти сведения будут очень полезными, и не только мне… Билель продолжает утверждать, что у него нет жены. Он «никогда не был женат»! Я находилась в редакции, но торопилась вернуться домой, поскольку действительно хотела пообщаться по скайпу с Фатимой, а в тот день я не взяла с собой чадру. У меня были определенные сомнения относительно ее подлинной идентичности, но это были всего лишь предчувствия. Лучше соблюдать осторожность и как можно меньше выдавать себя. Через три четверти часа, когда я вернулась домой, а Мелани была готова, аккаунт Фатимы на фейсбуке исчез. Вместо ее имени появилась запись: «пользователь не обнаружен»… Больше я никогда не слышала о ней. Да и была ли она на самом деле, эта «добрая душа»? Или же она действовала в рамках плана Казнёва? В очередной раз я так и не смогла получить ответа…
Все утро раздавались телефонные звонки, в том числе из редакции. Гуляя с собакой в соседнем парке, я отфильтровала большинство из них. В полдень мне позвонила главный редактор. Ей не хотелось бы, чтобы я находилась в Париже в момент выхода статьи в свет… Через несколько часов я лечу вместе с ней, разглядывая облака, отражающиеся в моем иллюминаторе. Она увозит меня на несколько дней к людям, которых «хорошо знает».
Это восхитительное местечко! Оливковые деревья, сосны и бесконечная зелень мгновенно освобождают меня от моих тревог. Мне так легко дышится… Это поместье кажется мне нереальным. Интерьеры, внешний вид, все настолько величественное, настолько роскошное. Люди, которые меня не знают, но радушно принимают, такие милые, такие любезные… В саду я прогуливаюсь среди кур, ослов и лошадей. Меня сопровождают собаки и «телохранительница» лет пяти с белокурыми кудряшками. Здесь никто ничего не воспринимает всерьез. До чего же приятное чувство… Эта малышка каждое утро будит меня на заре, через несколько часов после того, как мне удается уснуть. Когда я, полностью дезориентированная, открываю глаза, я сразу же встречаюсь с ее шаловливым взглядом. Она игривое, невинное, чистое дитя. Видение, которое отражает прямую противоположность месяцу, который я только что пережила.
Но даже в этом раю меня не покидает чувство, что за мной наблюдают со стороны. Словно мое тело и душа отделились друг от друга. Все же я должна дать определенные объяснения своим хозяевам, появившимся как по мановению волшебной палочки. И я вкратце рассказываю. Потом я иду кормить лошадей, прежде чем вернуться на просторы Интернета в поисках мельчайших подробностей. Я возвращаюсь к курам. Я отвечаю на другие вопросы. И так далее, и тому подобное… Смерть, Билель, будущее, настоящее, переезд, маленькая девочка, ангелы-хранители, которых я встретила, семья и друзья, которые так далеко от меня, все это вертится в моей голове. Ничто ни на что не похоже. Реальность такая разнородная. Я нахожусь в манеже, который вертится с головокружительной скоростью. Я могла бы вскочить на деревянную лошадку и избавиться от этого головокружения. Но я как будто блокирована. Или как будто что-то меня блокирует.
Мне хотелось бы вывести мораль из всей этой истории… Но как вывести мораль, если не знаешь, когда эта история закончится? Над моей головой по-прежнему висит дамоклов меч. Меня окружает невидимая и непредсказуемая опасность. Или ее не существует? Я все время задаю себе бесконечное множество вопросов, на большинство из которых не нахожу ответа.
Возможно, если бы я должна была отыскать несколько слов, чтобы подвести итог, я позаимствовала бы их у 32-го американского президента Франклина Рузвельта: «Если бы мне пришлось классифицировать человеческие горести, я расставил бы их в следующем порядке: болезнь, смерть, сомнение». Немецкий философ Ницше заметил, что убивает уверенность, а не сомнение. В моем случае все обстоит наоборот. Неуверенность и последствия моих действий заключили меня в духовную тюрьму, откуда вызволить меня могла бы только реальность, подкрепленная бесспорными убеждениями. Вот уже на протяжении восьми месяцев тот день, 5 мая 2014 года, остается для меня вечной точкой возврата. Я уже перестала считать, сколько раз различные полицейские бригады просили меня повторить показания. Я никогда не обращалась к ним. Власти приходили ко мне сами. Центральной дирекции судебной полиции и следователю антитеррористического департамента также пришлось меня выслушивать после того, как мое подлинное имя стало мелькать в многочисленных досье…
Мелани хотела помочь нескольким заблудшим душам, которые, по ее мнению, были похожи на нее. Сегодня Анна платит за все сторицей. Мне дважды пришлось менять номер своего телефона по просьбе властей, боявшихся, что по номеру можно установить мой адрес и мою личность. Я больше не живу дома. Газеты, для которых я обычно писала на эту тему, запретили мне – «ради моей собственной безопасности» – сотрудничать с «Исламским государством» и его отделениями. В некоторых местах, где я прежде работала, были введены строжайшие меры безопасности после того, как на входе молоденькие девушки в бурках, в сопровождении мужчин, которые были намного старше них и никогда прежде не появлялись здесь, стали задавать странные вопросы.
Участились и угрозы в мой адрес. Поскольку мне пришлось покончить с виртуальным существованием Мелани Нин на фейсбуке, я могу пользоваться только скайпом. Власти попросили меня сохранить этот аккаунт в целях проведения различных расследований, но, главное, чтобы иметь возможность следить за попытками запугать меня. Разумеется, я выхожу на связь крайне редко. И каждый раз я переживаю кошмар. Все началось этим летом, когда я делала репортаж в Южной Америке. По аккаунту Билеля женщина, утверждавшая, что она его жена, обратилась ко мне с длинными монологами, полными ненависти, оскорбляя меня на все лады. Она постоянно повторяла: «Ну, шлюха, ты хотела сделать репортаж о террористе, но влюбилась в него? И как тебе это?» Странная трактовка. Действительно ли она одна из жен Билеля? Или это очередное издевательство надо мной боевика, который вроде бы и не умер? Думаю, вы догадались, что я отвечу: не знаю.
Многие полицейские структуры считают Рашида Х., по прозвищу Абу Билель аль-Фиранзи, «живым». На сегодняшний день у них нет никаких весомых доказательств его смерти. Впрочем, они собрали на него полноценное уголовное досье. Потом я сообщила им о Рубэ… Там они тут же напали на его след. До того дня, когда я вступила с полицейскими в контакт, они потеряли след Билеля после его отъезда в Сирию. А еще раньше Билель совершил множество преступлений, от краж до вооруженных нападений. Несколько раз он попадал под суд, но его всегда осуждали заочно. С 2003 года он весьма активно боролся против американского вторжения в Ирак. Именно в Ираке Билель познакомился в Абу Бакром аль-Багдади. Потом, между 2009 и 2013 годом, после длительного пребывания сначала в Афганистане, где он совершенствовал технику ведения партизанской войны, потом в Пакистане и, наконец, в Ливии в момент падения режима Каддафи, он вернулся домой, в Рубэ. Втайне от всех… Билель всплыл на поверхность в конце 2013 года, когда его вычислили в Турции. У него действительно три жены в возрасте 20, 28 и 39 лет. Он отец по крайней мере трех мальчиков моложе 13 лет. Два его старших ребенка уже находятся на передовой в Сирии. Он тесно связан с аль-Багдади, а также с Суад Мера, фанатичной сестрой убийцы на скутере.
У меня никогда больше не было прямого контакта с Билелем. Недавно, когда я делала репортаж на другом конце света, мне позвонил один друг-журналист, чтобы сообщить, что, как ему стало известно «на 100 % из надежного источника», против меня объявлена фетва[60]. Я сбилась со счета, в который раз меня об этом предупреждали. Порой мне становилось страшно, но я никогда не чувствовала, что за мной следят или наблюдают. Но я твердо знаю, что этот мой друг не стал бы звонить мне, если бы он не был уверен в своих словах. Забросив свою работу, я все дни напролет рыскала по Интернету. В конце концов, я наткнулась на видео, которое касалось непосредственно меня. Я увидела себя, сидящей в чадре на своем диване. Полагаю, меня записал с экрана Билель… Звука не было. Только анимации, изображающие демона, и текст на арабском с переводом на французский язык внизу. Я смотрела это видео только один раз. Полагаю, я больше никогда не буду его смотреть. Но я слово в слово помню, что там было написано:
«Мои братья во всем мире! Призыв к фетве против этого нечестивого существа, которое издевалось над Всемогущим. Если вы увидите ее где-либо на Земле, последуйте законам ислама и убейте ее. При условии, что она будет умирать медленно и мучительно. Кто издевается над исламом, заплатит за последствия своей кровью. Она более нечестивая, чем собака. Изнасилуйте ее, забейте камнями, прикончите. Иншалла».
Так что хуже: сомнения или уверенность?
6 июня 2014 года ИГИЛ под предводительством Абу Бакра аль-Багдади официально начал свое первое наступление в Ираке, напав на второй по значимости город страны, Мосул. После четырех дней ожесточенных боев террористическая организация полностью овладела городом и установила там законы шариата.
29 июня Абу Бакр аль-Багдади провозгласил себя халифом организации «Исламское государство», в очередной раз изменив свое имя. Он стал Ибрагимом, взяв себе имя одного из пяти главных пророков ислама. Хотя он считает себя главой всех мусульман-суннитов мира, ему на верность присягнули только члены других террористических группировок. Большинство мусульманских властей мира не признают его в качестве лидера.
8 августа Барак Обама дал согласие на первые воздушные налеты и бомбардировки Ирака.
С 24 сентября международная коалиция, состоящая по крайней мере из 28 стран, во главе с Соединенными Штатами ведет воздушную войну в Ираке, как раньше в Сирии, против организации «Исламское государство».
В настоящее время численность иностранных боевиков, пополнивших ряды ИГИЛ с 2010 года, оценивается в 15 тысяч человек[61].
Среди боевиков различных национальностей, приехавших из 80 стран, официально насчитывается 1089 французов родом из 87 департаментов.
120 человек вернулись назад, 40 погибли на чужбине.
По неофициальным данным, организация «Исламское государство» насчитывает от 35 до 45 тысяч боевиков. Французов, воюющих в ее рядах, по крайней мере в два раза больше, чем указано в официальных правительственных источниках.
Лола больше не давала о себе знать.
Ванесса родила ребенка во Франции, где до сих пор живет.
Шакир Мааруфи, по прозвищу Абу Шахид, погиб «в боях» 1 июня во время наступления на Дайр-эз-Заур, в Сирии.
Абу Абда Ллах Гитон, по прозвищу Гитон, был убит 25 июля на базе 17-й дивизии, расположенной к северу от Ракки, генерального штаба ИГИЛ.
Хамза и его родственники больше никогда не пытались связываться с Мелани Нин и ее родными.
Абу Мустафа закрыл Мелани доступ к своим интернет-аккаунтам. Он приходится родственником Абу Билелю.
Различные службы внутренней и внешней безопасности Франции по-прежнему считают Рашида Х., по прозвищу Абу Билель, «живым».
Неверные, по-арабски. –
Имя изменено.
Дворянский титул, распространенный во всем мусульманском мире. «Исламское государство», являющееся четко структурированной террористической организацией, устанавливает для своих приверженцев строгую иерархию. Как правило, титул эмира боевики получают за свою решимость, силы и веру во все и против всего. Внутри организации титул эмира считается одним из наиболее почетных и престижных.
Прославившийся своей борьбой против советских войск в Афганистане, Масуд мог бы возглавить антиталибскую коалицию, если бы не был убит 9 сентября 2001 года, за два дня до нападения на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке.
Бурка – традиционная одежда мусульманок. Представляет собой плащ с ложными рукавами. –
«Тропик Козерога» – полуавтобиографический роман американского писателя и художника Генри Миллера (1891–1980). Впервые был опубликован в Париже в 1938 году. До 1961 года был запрещен в США. Нин – фамилия третьей жены Миллера Анаис (1903–1977).
Здесь: переселение из земель неверных (кяфры по-арабски) в исламистскую страну.
Мохаммед Мера (1988–2012) – французский террорист алжирского происхождения. В период с 11 по 19 марта совершил в Тулузе и Монтобане два нападения на военных и одно нападение на еврейскую школу. Убит в перестрелке с полицией. –
Так называют Тулузу, старинные кварталы которой возведены из кирпича красноватого оттенка. –
Имя изменено.
Организация, запрещенная на территории Российской Федерации. –
Алавиты – последователи алавизма, направления, близкого к учению шиитов-исмаилитов и гностическому христианству. С шиитами их объединяет культ зятя и двоюродного брата пророка Мухаммеда Али. В отличие от суннитов, которые признают законными преемниками и наследниками Мухаммеда первых четырех халифов (Абу Бакра, Умара, Усмана и Али), шииты считают таковыми только потомков Али. –
Энди Уорхол (6 августа 1928 – 22 февраля 1987) – американский художник и писатель. Заметная фигура в движении поп-арт. –
Песня «Сочувствие дьяволу» (
Левант.
Запретные действия.
Андре Мальро (1901–1976) – французский писатель и культуролог, идеолог Пятой республики. –
Хиджаб – это покрывало, похожее на чадру, которое оставляет открытым лицо. Если лицо закрыто, то можно говорить о никябе, бурке или, в некоторых странах, о ситаре.
Джеллаба – длинный с остроконечным капюшоном свободный халат с пышными рукавами. Традиционная одежда мужчин и женщин арабоязычных стран Средиземноморья. –
«Клуб Мед» (
Каждая отдельно взятая бригада. В данном случае бригады ИГИЛ.
Кабилы – народ берберской группы, живущий на севере Алжира. Значительная часть кабилов проживает в эмиграции, в основном во Франции. –
Чудесный медальон, или медальон Непорочного зачатия был дан святой Екатерине Лабуре после видения Пресвятой Девы Марии в ночь на 18 июля 1830 года. Считается, что он приносит особую благодать через заступничество Марии. –
Правоверный мусульманин по шариату.
Связь по скайпу может быть звуковой и визуальной или только звуковой.
«Вальс тысячи времен» – песня французского шансонье бельгийского происхождения Жака Бреля (1929–1978), написанная в ритме быстрого вальса.
Чачван – волосяная сетка, закрывающая лицо. –
Бисмала – термин для обозначения фразы, с которой начинаются все суры Корана, кроме девятой: «во имя Аллаха». Произносится перед началом любого важного дела. –
Таухид – догма о единственности и единстве Аллаха. –
Верлан – пласт лексики в составе сленга французской молодежи. Создан на основе слов литературного языка, согласные звуки которых идут в обратном порядке. –
Речь идет о персонажах комедийного боевика режиссера Тодда Филипса «Старски и Хатч» (
Поклоняться единому Богу и уважать Мухаммеда как единственного пророка Бога. Читать пять молитв в день. Держать пост во время рамадана. Платить закят, ежегодный налог, идущий на нужды бедняков. Совершить хотя бы один раз в своей жизни паломничество в Мекку, в Саудовскую Аравию; это религиозное путешествие называется хаджем.
Нигерийская террористическая организация суннитского толка. Ее название переводится как «запрет на западное обучение». Лидер организации Абубакар Шекау был инициатором похищения 15 апреля 2014 года 273 девушек, что послужило поводом для возникновения мировой кампании «Верните нам наших девочек».
Так называются квартиры или дома, реквизированные «Исламским государством».
Среднемесячный доход на душу населения в Сирии составляет 218 долларов.
Гвиана – крупнейший заморский департамент Франции, расположенный на северо-востоке Южной Америки. –
«Достаточно» по-арабски.
Законами ислама.
Имя изменено.
Погибшие во имя Бога, по мнению «Исламского государства».
Мадлен – французское бисквитное печенье небольшого размера, обычно в форме морских гребешков. Своей известностью печенье обязано роману Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Главный герой романа, опуская печенье в чай, переносится в детство, с которым у него ассоциируется вкус мадлен. –
Стокгольмский синдром – термин популярной психологии, описывающий защитно-бессознательную травматическую связь между жертвой и агрессором, возникающую в момент применения или угрозы применения насилия. –
Исламский судья, олицетворяющий власть. Арго «каид» происходит от слова «кади».
Тони Монтана – амбициозный гангстер, главный герой криминальной драмы Брайана Де Пальмы «Лицо со шрамом». –
Имя изменено.
В Ракке.
Видимо, в честь Нэнси Синатры (род. 1940), американской певицы, пик популярности которой пришелся на вторую половину 1960-х годов. –
Запрет.
Советы немусульманам прислушаться к посланиям ислама.
Имя изменено.
Знаменитый американский рэпер. Отсылка к культуре рэп 1980-х годов.
Ашкенази – субэтническая группа евреев, сформировавшаяся в Центральной Европе. –
Сирийская свободная армия. Главная оппозиционная сила, противостоящая режиму Асада, и один из врагов ИГИЛ.
Городах, захваченных «Исламским государством».
Когда собеседник не находится в сети, ему можно оставить письменное послание, что Билель и сделал.
Имя изменено.
Центральная дирекция внутренних расследований. 12 мая 2014 года она была переименована в Генеральную дирекцию внутренней безопасности, подчиняющуюся Министерству внутренних дел.
Айман Мухаммед Рабие аз-Завахири (род. 1951) – исламский богослов, врач по профессии, лидер «Аль-Каиды» с 2011 года. –
Мнение по поводу религии, высказываемое муфтием, толкователем мусульманского канонического права. В наши дни термин приобрел более широкое значение и чаще всего означает призыв к общей для всех мусульман-суннитов мести по отношению к одному или нескольким лицам.
Самый свежий источник: