Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Нина Хотинская

Редактор: Валерия Фридман

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Елена Чудинова, Оксана Дьяченко

Верстальщик: Александр Абрамов

Иллюстрация на обложке: Virginie Cognet

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

“Dis, quand reviendras-tu?”

Слова и музыка Barbara.

© Éditions Beuscher-Arpège/ Éditions Musicales François Llenas, 1964

© Flammarion, 2023

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Мне 7 лет. Я иду по бордюру, как по канату, руки раскинуты в стороны, словно крылья самолета. Ножка за ножкой, смотреть пытаюсь только вдаль, так советовал мне Марсель, вперед и вдаль, и главное, главное, не смотреть на свои ноги. С каждым днем идти все легче. В начале каникул удавалось сделать не больше трех шагов. Сегодня я могу несколько раз обойти квадратный дворик кривобокого серого дома, в котором живу. Я поклялась себе, что до конца лета сделаю это с закрытыми глазами.

Нога соскальзывает с бордюра всего через несколько сантиметров после моего предыдущего рекорда. Я достаю из кармана голубой мелок и чиркаю по камню: это новая метка. Закидываю лямку рюкзака на плечо, поправляю шлем на длинных темных волосах и выезжаю со двора на скейте.

Солнце стоит уже высоко в небе и ласково пригревает мне руки. Начался август, и город опустел. В некоторых магазинах даже опустили тяжелые железные шторы, прикрепив к ним и оставив дрожать листки бумаги. Все разъехались. Все, кроме меня. Я бы тоже хотела на море, ясное дело, но мне нравится, что город только мой. В парке животные вылезают из укрытий, чаще всех – белки, ведь съестного у них поубавилось. Поэтому вечером, за ужином, я сую в карман кусок хлеба. Незаметно, украдкой, потому что дедушка не выносит расточительства. Он пережил войну, а в войну, говорят, всегда хочется есть.

Я добираюсь до своей любимой скамейки в тени большого дуба. Люблю его мощные ветви. Ничто не может так успокоить, как дерево, и, наверно, поэтому мне так нравится Марсель. Он похож на старый ствол.

Как и в другие дни, я пытаюсь обхватить ствол дуба руками. Обнимаю шершавую кору, она хорошо пахнет, как старый деревянный стол в кухне. Я думаю о том, что в тот день, когда смогу его обнять, я буду достаточно большой, чтобы уехать отсюда.

Но пока я здесь, в парке. Достаю краюшку хлеба из кармана шорт и бросаю несколько кусочков перед собой. Два голубя осторожно приближаются к крошкам. Я поглядываю на них, но толком не смотрю. Я жду.

И вдруг – он идет. На нем каскетка и зеленый комбинезон, перед собой он толкает тачку с цветочными горшками.

– Привет! – говорю я, подходя к нему.

– Хей, Притти Билли! – отвечает Эрнест своим низким баском.

Каждый раз радостная дрожь пробегает у меня по спине. Меня зовут Билли, в честь той американской певицы, у которой был самый красивый голос в мире. Билли Притти. Марсель рассказывал мне эту историю, когда я была маленькой и не могла уснуть. Именно так я объяснила происхождение своего имени Эрнесту в нашу первую встречу, в начале лета.

– Что ты сегодня сажаешь?

– Ирисы, – отвечает он. – Поможешь мне?

– Хорошо.

Цветы я не особо люблю, но мне очень нравится Эрнест. Он расцвечивает красками землю, а еще больше – мое сердце. Не знаю, как это может быть, но, стоит ему открыть рот, из него вырывается радуга. Низкие ноты, высокие ноты, а между ними перемешано множество тесситур. Я закрываю глаза и вижу, как сплетаются и расплетаются разноцветные узлы. Эрнест поет один, но я представляю себе, будто из него льются голоса всех его предков. И эта мысль успокаивает меня.

Я остаюсь с ним, пока он не уходит на обед. Тогда, вскочив на скейт, я принимаюсь петь песни, которые только что услышала. Дома нет ни радио, ни телевизора и уж тем более компьютера. Раньше в кухне потрескивал маленький приемник, но он отдал богу душу прошлой зимой. А замены ему так и не нашлось.

К счастью, соседка снизу играет на пианино каждый вечер по часу. Я этого не пропущу ни за что на свете. Прижимаю ухо к полу и слушаю поднимающуюся ко мне мелодию. С первых же нот у меня сердце набухает в груди. Оно становится таким большим, что я чувствую его в горле. Наверно, оно надавливает на что-то, на какое-то озерцо, потому что всегда именно в этот момент из моих глаз вытекает слезинка и катится по щеке. Музыка – единственное, от чего я могу заплакать.

Марсель не особо разговорчив, но всегда меня слушает, когда мне есть что рассказать. Он высказывает свое мнение и никогда не раздражается, разве только когда кто-нибудь не закроет кран. Вот это действительно выводит его из себя – текущая вода. Проходя мимо любой струи, он бормочет себе в бороду:

– Посадили бы лучше деревья.

Марсель ненавидит бассейны, аквариумы и автоматические оросители. Воду он любит в море, в туче или на худой конец в пруду. Но остальное – нет.

А вот что он любит, что он действительно любит, так это скидки. Когда в городе открывается новый магазин, он берет меня под руку и мы мчимся на полной скорости припарковывать его старенький красный «ситроен» на стоянке торговой зоны. Марсель так торопится, что обычно мы приезжаем слишком рано.

Когда раздвигаются автоматические двери, Марсель непременно хочет пройти первым. Если бы существовали Олимпийские игры по потреблению, он точно получил бы золотую медаль!

На обратном пути он говорит о своих покупках и всегда называет цену каждой вещи. Ему мало сказать, что он купил три пары носков. Нет-нет. Марсель покупает три пары носков за 25 франков. Когда он называет цену, вид у него всегда довольный. Но только в этот момент. В конце месяца он утверждает, что покупки всегда обходятся дорого.

Сегодня утром на стоянке нового магазина сети GiFi солнце ласкает мне лицо. Мои глаза закрыты, стекло опущено, и я слушаю музыку, льющуюся из громкоговорителя на стоянке. Какой голос, такого красивого голоса я никогда не слышала.

– Кто поет эту песню, Марсель?

– А, это… это Билли Притти!

Я вся подобралась. Впервые я слышу эту певицу. Я искала ее записи везде, но так ничего и не нашла. Никакой Билли Притти в музыкальных магазинах, никакой Билли Притти в компьютере школьного информационного центра, никакой Билли Притти на стеллажах супермаркета. Я уже тысячу раз умоляла Марселя сделать что-нибудь, помочь мне, но он каждый раз только тычет пальцем мне в сердце:

– Билли Притти – здесь!

Ничто не злит меня сильнее, чем этот ответ. Мне хочется потрясти его как грушу, накричать на него, сказать, что мне уже не пять лет. Хуже того, мне хочется привязать его к стулу, пустить воду из всех на свете кранов и заставить его на них смотреть. Но каждый раз я ничего не говорю, потому что он старый, а у меня никого нет, кроме него, и я не хочу, чтобы меня бросили во второй раз.

– Марсель, расскажи мне историю Билли Притти! – настаиваю я.

– Опять! Я же тебе рассказывал на прошлой неделе! – ворчит он.

– Ну же…

– Ладно, ладно, расскажу! Билли Притти была величайшей певицей, какую только знал мир. Она была маленькая и пухленькая, с большими черными глазами, а губки у нее были такие, как мой «ситроен» в ту пору, когда он еще был ярко-красным. Когда она пела, никто не мог грустить. Она была пластырем в форме радуги, первыми июньскими вишнями, решением всех на свете уравнений. Говорят, сам президент приглашал ее, чтобы облегчить переговоры и избежать войн.

Я жадно слушаю. Историю я знаю наизусть, но он всегда ухитряется добавить к своему рассказу новые подробности.

– Однажды наше старенькое радио звучало на всю квартиру. Песни сменяли друг друга, Одетта разгадывала кроссворд, я чистил картошку, а твоя мать читала книгу, лежа на кухонном полу. Вот радио заиграло новую песню, и вдруг Одетта вскочила, схватила меня за руку и закружила в танце. Я кружился, кружился, кружился вокруг Одетты, она была моим солнцем, ты же знаешь, а твоя мама смотрела на нас как на чокнутых. Когда музыка кончилась, твоя мама спросила меня: «Это такая профессия – заставлять людей кружиться в танце, папа?» И я подтвердил: «Да, профессия! Это Билли Притти». На следующей неделе в школе ей задали сочинение на тему «Кем вы хотите стать, когда вырастете?». Она написала: «Когда я вырасту, я хочу стать билиприти».

Я смеюсь, как всегда, когда Марсель рассказывает мне эту историю.

– Когда твоя мама узнала, что Билли Притти, даже слитно, – это не совсем профессия, она сказала мне, что, если у нее будет ребенок, она назовет его Билли.

Обычно после этой части истории мы больше ничего не говорим друг другу. Смотрим в разные стороны и ждем, когда что-нибудь произойдет. В этот раз начинают звонить часы Марселя, и он подскакивает на своем сиденье. 9:58. Он всегда ставит будильник на две минуты раньше открытия магазина, чтобы уж точно ничего не пропустить.

– Скорее! Пора!

Он пулей вылетает из машины и бежит к дверям гипермаркета, как будто хочет первым ступить на девственный пол этого громадного пространства. Марсель снова самый счастливый человек на свете.

На кухонном столе красуется глобус. Когда мой взгляд останавливается на нем, Марсель тут же говорит: «Девяносто девять франков вместо ста сорока девяти». Я не отвечаю. Сажусь перед чашкой Nesquik и вращаю земной шар быстро-быстро, время от времени останавливая кончиками пальцев. Китай, Мозамбик, Перу, Финляндия.

Я спешу покончить с завтраком, хватаю скейт и рюкзак и сбегаю во двор: надо попытаться побить мой летний мировой рекорд. Потом я пойду в парк. Потом съем сэндвич у железнодорожных путей, глядя на проходящие поезда. Потом пойду почитаю книгу в муниципальной библиотеке. Потом буду бросать камешки, пытаясь сбить консервные банки с ограды. Потом послушаю, как соседка играет на пианино. Потом поужинаю с Марселем. Потом пойду спать. А потом все начнется снова. И я думаю: «Однообразная жизнь – это жизнь, которую достаточно рассказать один раз».

Интересно, а в других странах мира маленькие девочки тоже носят имя величайшей певицы всех времен? Мне кажется, что я одна такая, единственная, везучая. Мне кажется, что где-то впереди меня ждет грандиозная жизнь, и одна эта мысль, ну, почти, держит меня на плаву.

Моя комната не больше чуланчика. Я расту, и мне кажется, что она сужается. Раньше было три шага между стеной и дверью. Теперь только два. У меня есть большие мечты, но чаще всего они разбиваются о стены моей комнаты. Когда я об этом думаю, огненный шар начинает расти у меня в животе, этот огненный шар сжигает все на своем пути и, наверно, никогда не погаснет.

На первом этаже дома живут муж и жена, Эмманюэль и Тьерри Жирар, которые целыми днями ругаются под телевизор. Летом они открывают окна, и шум из их квартиры отражается от стен домов напротив. Они смотрят передачу, где публика все время аплодирует. Иногда, когда слышу аплодисменты, я беру расческу вместо микрофона и представляю себе, что это хлопают мне.

На втором этаже живет одинокий мужчина, которого мы практически не видим. Когда он приходит домой около пяти часов вечера, лицо у него грязное и руки в саже.

На третьем женщина, которая всегда носит лаковые лодочки на шпильках и темно-синий костюм. Я долго думала, что она стюардесса. Позже я узнала, что на самом деле она работает на ресепшене двухзвездочного отеля в конце улицы.

На четвертом та самая соседка, которая играет на пианино и подбирает всех кошек в округе. Мне кажется, ей лет тысяча. На самом деле не больше сорока. Марсель утверждает, что ей нельзя доверять и что не стоит слушать все, что она говорит.

На последнем этаже студент с бледным лицом, он живет ночью, но иногда выходит, шатаясь, и в дневные часы.

На пятом – мы с Марселем.

В школе я иногда разговариваю с Жюльеном и немножко с Лори. В буфете ставлю свой поднос на краешек стола рядом с одноклассниками, которые едва поднимают головы и продолжают разговор. Они пытались проникнуть в тайну девочки, которая живет одна с пожилым месье. Пытались понять, что может крыться за словами, которых я не произношу. Пытались – а потом перестали пытаться.

На отрывном календаре в кухне дата как будто мигает: 7 августа. Это мой день рождения. Интересно, вспомнит ли Марсель. С возрастом он все больше путается в датах. Я ухожу из квартиры еще раньше обычного, чтобы не пересечься с ним и дать ему время вспомнить, что сегодня особенный день.

Как обычно, я спускаюсь по лестнице бегом, считая ступеньки. Но на девятой чуть не натыкаюсь на нечто странное. Ни круглое, ни овальное. У этого нечто очертания мальчика.

Я собираю куски хлеба и пустые консервные банки, которые вывалились на лестницу, когда я пыталась не врезаться в мальчика и уронила рюкзак.

– Люди редко сидят на ступеньках в этом доме, – говорю я.

– Хотел подышать воздухом.

Я поднимаю бровь:

– Воздуха больше на улице.

– Меня зовут Максим.

– Понятно.

Я собираюсь продолжить свой путь, когда он спрашивает:

– А тебя?

– Билли.

– Ты куда?

Я медлю с ответом. Не люблю говорить, куда иду, ведь потом меня смогут найти.

– В парк.

– Можно с тобой?

Мне хочется ответить «нет», но это не так просто. Что-то внутри меня мешает мне говорить то, что я на самом деле думаю, и я не говорю, чтобы никого не обидеть. Секунду я пристально смотрю на него. Темные волосы торчат во все стороны, глаза не отрываются от моих, футболка в полоску и кроссовки такие, будто обошли весь мир.

– Я приехал на каникулы к тете, – добавляет он.

– К даме, которая играет на пианино?

– Да. И варит литры супа.

– Мне нравится пианино.

Я снова бросаюсь вниз по лестнице. Через три ступеньки оборачиваюсь.

– Ну что, ты идешь?

Я вскакиваю на скейт, Максим идет рядом. Я немного замедляюсь, но не слишком. В конце концов, это он захотел пойти со мной. Мальчик ничего не говорит, поначалу это меня устраивает, но потом начинает раздражать. Вдвоем молчать труднее.

– А можно мне? – отвлекает меня от моих мыслей Максим.

– Что?

– Покататься на твоем скейте.

– А…

Я подкатываю скейт к нему. Максим ставит ногу на доску, и та сразу уезжает в сторону. Я медленно иду за ней к дереву, на которое она наткнулась, и снова ставлю перед ним, ничего не комментируя. Максим опять пытает счастья, но сценарий повторяется. Я хочу ему сказать, что надо сначала найти равновесие, а потом уж пробовать ехать, но ничего не говорю, и Максим в третий раз ставит ногу на деревянную доску, которая лучше катится без него.

– Моя мама ненавидит всё с колесами, – говорит он наконец. – У меня был велосипед, когда я был маленький, но я упал, и она его продала. С тех пор у меня гитара.

– …

– С гитары я еще не падал, – добавляет он, пристально глядя на меня.

Я нахожу его забавным, но все равно как каменная. Мне нужно время, чтобы начать смеяться или плакать перед людьми, которых я не знаю.

Он пробует четвертый раз. Дрожит всем телом, но скейт остается на месте. Он спускает левую ногу на землю и тихонько отталкивается. И едет. Я иду следом на небольшом расстоянии. Доехав до того дерева, до которого скейт сначала трижды докатился сам по себе, он спускается с доски и поворачивается ко мне с улыбкой, такой широкой, что я застываю на месте. Что-то подпрыгивает у меня в груди. Я счастлива, что он счастлив, но нет таких слов, которыми можно было бы это выразить.

Я забыла. Думала только о своем дне рождения и совсем забыла, что сегодня суббота и Эрнест не работает. Я пришла в парк с этим мальчиком, который мне нужен как собаке пятая нога, и вдруг на душе становится очень пусто. Песни нет. Нет ритма, нет радости, нет смысла.

Придется опять бродить по магазинам и делать вид, будто рассматриваю вещи, на которые мне плевать, с единственной целью услышать хоть одну ноту музыки. Все это меня злит, я зла на целый свет, особенно на Марселя, который тратит все деньги на товары по акциям и не может купить простое радио. Я пинаю камешки, попадающиеся мне на дороге, пинаю лист, пинаю конфетный фантик, пинаю траву, пинаю пустоту. Максим наверняка не понимает этой перемены настроения, но ничего не говорит. Просто идет за девочкой, которую скорее всего находит чудно́й. Идет следом, почти физически ощущая странное противоречие: ему хочется и одновременно совсем не хочется оказаться сейчас в другом месте.

– Ненавижу выходные на каникулах. Они бесполезные. Как кепка под зонтом или зажженная днем лампа.

Максим вдруг начинает говорить очень быстро. Я понимаю, что он понимает не все, но немножко все-таки понимает. Он умеет распознавать разочарование, потому что сотни раз испытывал его сам, после фраз, произнесенных его мамой. «Нет, ты не пойдешь играть к Венсану», «Насчет велосипеда посмотрим на будущий год», «Ты не поверишь, но в команде регби не осталось свободных мест». Он всегда собирался что-то сделать, но кончалось тем, что не делал ничего, потому что мама каждый раз ударялась в панику и отменяла все планы в последнюю минуту. Он ненавидел последние минуты.

Так что на эту неделю каникул у тети он даже не надеялся. Неделя на расстоянии, неделя свободы, неделя, в которую он будет что-то делать, а не собираться что-то сделать. Неделя, которая стала возможна благодаря множеству «Брось, Шанталь…» его отца, и трудно сказать, что там бросила Шанталь, но Максим был здесь, один, в двухстах семидесяти километрах от дома, впервые в жизни.

– Идем смотреть на поезда?

Теперь я отвлекаю Максима от его мыслей. Это даже не вопрос, и Максим просто идет за мной, ускоряя шаг. В трехстах метрах от парка есть мостик над железнодорожными путями. Ржавые перила вставлены в бетон, но между ними и мостом достаточно места, чтобы просунуть ноги. Я смотрю на свои старенькие красно-синие часики:

– Через минуту появится парижский поезд. Ты должен задержать дыхание на все время, пока он будет проходить, от первого вагона до последнего. Иначе умрешь. Понял?

– Э-э, ладно.

– Уже идет… Ты готов?

Он даже ответить боится, только энергично кивает головой. Поезд идет, и я вижу, что Максиму уже не хватает воздуха. Вагоны проносятся под нами, и когда последний выезжает из-под моста, мы переводим дыхание, как будто вынырнули из морской глубины.

– В девять сорок семь всегда длинный!

Я смотрю на него, не мигая, и добавляю:

– Неплохо для первого раза. Ты откуда?

– Из Нанта.

– А кто твои родители?

– Папа инженер. Он строит плотины. Мама работает в страховой компании. Но чаще всего она беспокоится.

– У тебя есть братья или сестры?

– Брат. Младший.

– Почему я тебя раньше никогда не видела?

Максим пожимает плечами, и я хмурю брови.

– Обычно тетя приезжает к нам. Мама не любит, чтобы мы все находились в одном… э-э… средстве передвижения.

Мои брови медленно расхмуриваются. Я вспоминаю «ситроен» Марселя, серые велюровые сиденья, которые так по-особому пахнут, смесью прошлого и настоящего, пыли и летней жары. Мне разрешается сесть впереди, но только при условии, что пристегну ремень, потому что для пассажиров передних сидений это давно обязательно.

День пролетает с быстротой молнии, и когда я в следующий раз смотрю на часы, уже пора домой.

– Мне надо идти. Марсель меня ждет.

Я встаю, и Максим идет за мной. На лестнице, там, где наши пути расходятся, я гляжу на него лишнюю секунду. Эту лишнюю секунду я всегда буду на него глядеть, даже когда мы вырастем.

– До завтра?

– До завтра.

– Марсель?

Квартира погружена в темноту. Ни звука. Обычно Марсель всегда дома, когда я прихожу. Он никогда не опаздывает, потому что любит ужинать пораньше.

– Ма-а-арсель?

Желудок сжимается в спазме, я останавливаюсь, пытаюсь вспомнить, какое слово он произнес последним сегодня утром, когда я выходила из квартиры, и вспоминаю, что слов-то не было. Я ушла, когда он еще не встал.

– Марсель, ты здесь?

Я иду в кухню, толкаю дверь, а там на столе горит маленький огонек и освещает Марселя. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это тарталетка с клубникой, в которую кучно воткнуты восемь свечек.

– Хе-хе! Ты же не думала, в самом деле, что я забуду?

Марсель чмокает меня в лоб и начинает весело напевать «С днем рождения тебя». Он разрезает крошечную тарталетку на две части, равные, но не совсем, потому что у нас равенство всегда было в мою пользу. Потом он берет с полки сверток и протягивает его мне. Я стою, затаив дыхание. Уже несколько месяцев я разбрасываю рекламки радиоприемников по всей квартире. Думаю, что уж в этот раз промашки быть не может. Сердце бьется все быстрее. Но останавливается как вкопанное, когда я понимаю: это не то, на что я надеялась. В этой картонной коробке не радиоприемник, а пупс. Пупс за 99 франков вместо 149.

Я ложусь в постель и смотрю на потолок своей комнаты, на который сама наклеила три флуоресцентных звезды. Каждый вечер мои мечты повисают на их пластмассовых концах. Частенько какая-нибудь звезда отклеивается и шмякается на пол.

Я вспоминаю свой день, знакомство с Максимом. Мне бы тоже хотелось, чтобы кто-нибудь где-нибудь за меня беспокоился. Есть, конечно, Марсель. Но, по правде сказать, больше я беспокоюсь о нем, чем он обо мне. Мне 8 лет, но я уже понимаю: если с ним что-то случится до моего совершеннолетия, меня поместят в приют или в приемную семью. Я это знаю, поскольку не уверена, что Жонатан, мой кузен из Сент-Этьена, о котором Марсель иногда говорит, существует на самом деле. Однажды он назвал его Жереми.

Каждое утро, уходя в школу, я записываю в маленький блокнот последнее слово, которое услышала от Марселя, прежде чем захлопнуть дверь. Хочу его запомнить. На всякий случай. Но главное – я уверена, что жизнь не может забрать у меня дедушку в день, когда его последними словами будут «туалет» или «земельный налог».

Назавтра Максим ждет меня внизу лестницы. При виде меня он встает и протягивает мне кусочек шоколадного торта, завернутый в фольгу.

– Держи.

– Спасибо.

Я расправляюсь с тортом в два укуса и без единого слова. Мы идем той же дорогой, что вчера, и этот второй раз будто уже намечает перспективу привычки. Максим следом за мной проходит через металлические ворота парка, стоит рядом, когда я пытаюсь обхватить ствол дерева. Но сам этого не делает. Наверно, потому что у него нет необходимости измерять время, через которое он сможет сбежать отсюда.

Я сажусь на свою скамейку и жду. Чувствую, как его взгляд жжет мне затылок, когда я поворачиваю голову в поисках Эрнеста.

– Вчера у меня был день рождения. Мне подарили пупса…

Он хочет что-то ответить, но в это время подходит садовник, я вскакиваю и бегу ему навстречу. Через несколько минут начинается концерт Эрнеста, и все вокруг перестает существовать. Я забываю обо всем. Но знаю, что именно с этого момента начнутся воспоминания Максима.

Остальные дни проходят по тому же сценарию. Максим ждет меня на лестнице, и мы идем известным маршрутом. В последний вечер, сообщив, что уезжает завтра рано утром, он протягивает мне что-то, завернутое в страницы журнала Star Club.

– Тебе на день рождения, – добавляет он.

Несколько секунд я гляжу на этого мальчика, думая, что больше никогда его не увижу, а потом беру сверток. Я не сразу понимаю, что там, среди вырванных из журнала страниц с фотографиями актрис в купальниках и завлекательными заголовками, лежит самый лучший подарок, какой только можно мне сделать: плеер.

– Мне его подарили на Рождество. Думаю, тебе он пригодится больше, чем мне.

Мне трудно говорить, я просто нажимаю на кнопку, и черная коробочка со щелчком открывается.

– Это чтобы слушать музыку. Я вставил туда кассету. Записал мои любимые песни, которые передают по радио.

– Ты знаешь Билли Притти?

– Билли Притти? Нет…

– А…

– Но я спрошу маму, если хочешь. И если найду кассету, отправлю ее тебе.

– Спасибо.

Максим уже толкает дверь тетиной квартиры, как вдруг оборачивается и говорит:

– По-моему, ты очень хорошо поешь.

Наутро, едва проснувшись, я приникаю ухом к полу, чтобы послушать, как он готовится к отъезду. Когда хлопает входная дверь и наступает тишина, бегу к окну и смотрю ему вслед. Он переходит улицу с большой спортивной сумкой на плече, рядом по асфальту цокает высоченными каблуками блондинка. Когда говорит, она размахивает руками, и золотые браслеты поблескивают в утреннем тумане. Перед тем как сесть в машину, Максим останавливается и поворачивает голову в мою сторону. Он смотрит на меня несколько секунд, и я быстро машу рукой из окна, подавая ему знак. Он не успевает ответить, мама велит ему не стоять посреди дороги.

Машина скрывается за углом. Я надеваю мягкие наушники и нажимаю кнопку с маленьким треугольником. Начинается музыка. И моя жизнь тоже.

Этой недели в середине лета я жду уже который месяц. Если честно, с 1 января, когда три нуля выстроились за двойкой и всем пришлось признать, что машины по-прежнему не летают, а компьютеры досчитали до 2000 и не взорвались. Я же смогла наконец сказать: «В этом году приедет Максим», и у вечности вдруг появился привкус завтрашнего дня.

Все это время Максим посылает мне письма на адрес своей тети. Иногда, когда я спускаюсь по лестнице, она останавливает меня, чтобы сообщить о письме. Я не решаюсь просить денег у Марселя и отдаю ей свои ответы в конвертах без марки. Она ничего на это не говорит.

В одном письме я задала ему вопрос, который вертится у меня на языке уже который месяц: не искал ли он Билли Притти? Он ответил: «Я спросил маму, она говорит, что никогда о ней не слышала».

В апреле Максим написал мне, что приедет к тете летом, вот наступил август, и Максим здесь, сидит на той же ступеньке. Он протягивает мне аудиокассету, и я не решаюсь ему сказать, что не смогла купить себе ни одной, с тех пор как мы виделись в последний раз.

Лето продолжается с того места, на котором закончилось год назад. Мне кажется, что жизнь Максима ушла вперед, тогда как у меня ничего не изменилось. Я по-прежнему живу с дедушкой, по-прежнему сопровождаю его на открытие магазинов и по-прежнему молю звезды, засыпая. Помню, как подумала об этом, когда увидела его выходящим из машины в день приезда. Кто-то уезжает, а кто-то остается. Хотя оба проходят через расставание, переживается они ими по-разному.

Когда Максим встает на мой скейт, я обращаю внимание на его прогресс.

– Мама так и не разрешила мне купить свой. Но я иногда по дороге из школы захожу в спортивный магазин.

Он катится, а я слушаю свою новую кассету. Вдруг я останавливаюсь, вытаращив глаза и открыв рот.

– Что? Что с тобой?

– Песня. Эта песня. Послушай.

Я снимаю наушники и надеваю ему на голову. Максим не отрываясь смотрит на меня.

– Да, и что?

– Это Билли Притти.

– Нет, нет. Это Уитни Хьюстон.

Я молчу. Он еще секунду смотрит на меня и отводит взгляд. Я знаю, что он увидел. Он увидел девочку, чей мир рухнул, но у него достаточно деликатности, чтобы сделать вид, будто ничего не случилось. Будто в этой секунде нет ничего особенного, а ведь она изменила мою жизнь.

В этот самый момент я вспоминаю потолок своей комнаты, светящиеся звезды, на которые смотрю из года в год. И не раздумывая говорю:

– Переночуем сегодня в парке?

– Как это?

– Как будто пойдем в поход.

Он опускает ногу на землю, и скейт останавливается. Он не просит никаких объяснений, просто отвечает:

– Лады.

На высоком ореховом буфете в кухне лежит красная папка. Ее не убрали в шкаф, не сунули в ящик комода. Не положили на полку. Она просто лежит здесь, под слоем спящей пыли.

Я хотела достать залетевший на буфет попрыгунчик и увидела ее.

Увидела, но не успела даже дотронуться. В замке входной двери повернулся ключ. Я схватила попрыгунчик и аккуратно слезла как ни в чем не бывало. Остаток дня я провела, лежа на кухонном полу и бросая попрыгунчик то в одну, то в другую стену. А вечером никак не могла уснуть. Закрывала глаза и видела ту папку. Она будто мигала, как сирена пожарной машины. Красная папка с белой наклейкой, на которой большими буквами в кавычках написано: «БИЛЛИ».

Он сказал, что ночует у меня, я наврала, что приглашена к нему, и в половине восьмого мы встречаемся внизу лестницы со скатанными одеялами в пакетах из супермаркета. Мы улыбаемся, хотя ни один из нас не уверен, что это хорошая затея. По правде сказать, мы отлично знаем: ничего хорошего в ней нет. Но он жаждет запретного и хочет почувствовать, как бьется сердце в груди. А мне хочется, чтобы настоящие звезды светили над моей головой.

– Я взяла с собой консервы.

В эту минуту включается телевизор Жираров, и аплодисменты публики разносятся по всей лестничной клетке. Я пользуюсь моментом, чтобы толкнуть дверь и выбежать из дома. Я бегу со всех ног, чтобы запыхаться, чтобы не хватало воздуха, чтобы легкие горели в груди, и Максим несется за мной. Я слышу, как пакет трется о его штаны и как стучат его кроссовки по асфальту. Пытаюсь убедить себя, что, пока мы вместе, с нами ничего не может случиться.

Наутро его мать в 8 часов тут как тут: лицо суровое, движения резкие. Она открывает заднюю дверцу машины, даже не взглянув на сына. Я наблюдаю за ними в окно, не смея шелохнуться. Максим высоко держит подбородок и всем своим видом показывает, что не намерен уступать. Но все же пригибается и залезает в машину, которая тут же отъезжает. Марсель же только попросил меня в следующий раз его предупреждать. Он весь вечер искал консервный нож.

А все так хорошо начиналось. Мы без труда перебрались через ограду парка и достали все, что стащили из дома: сухари, тунца и кукурузу в банках. А потом легли на траву и стали смотреть на звезды. Был август, так что, когда совсем стемнело, зрелище просто пригвоздило нас к месту. Я вспомнила звезды, приклеенные к потолку в моей комнате, и загадала желание – суметь пережить детство. Мне хотелось плакать одновременно от грусти и от красоты, и в тот момент, когда я уже решила, что ничего не получится, увидела падающую звезду. Потом вторую, за ней третью.

Пошел звездный дождь, и в какое-то мгновение я подумала, что все возможно.

Наши с Максимом мысли будто шли одним путем, и он сказал:

– Как ты думаешь, какая из звезд твоя счастливая?

Я посмотрела на ту, что сияла ярче всех, на Полярную звезду. Потом отвела взгляд вправо и выбрала ту, что рядом, на которую никто никогда не смотрит, и сказала:

– Готово. Я выбрала. А ты?

– Я тоже.

Когда мы проснулись, уже потихоньку светало, и мы пошли домой. Нам не понадобилось много времени, чтобы понять: что-то не так. Перед домом была припаркована полицейская машина, синяя мигалка беззвучно крутилась, освещая поочередно фасады нашего и соседних домов. Тетя Максима стояла у двери в подъезд – прямая, как кол, скрестив руки на бледно-розовом пеньюаре, – и разговаривала с каким-то мужчиной. Казалось, она улыбается. Только улыбка была перевернутая. Максим посмотрел на меня, и в его глазах я увидела трагедию: он упустил свой единственный шанс. Единственное окошко свободы. Он пробыл здесь всего сорок восемь часов. Сорок восемь часов – это не каникулы. Это срок временного ареста. И все из-за глупой идеи провести ночь в парке. Из-за этой кассеты, которую он записал. Из-за Билли Притти.

Я беру рюкзак и выхожу из квартиры. На автобусной остановке ждут три человека. Это хорошо, проще будет пробраться внутрь незамеченной. Учитывая, что денег на билет у меня нет.

Подъезжает автобус, я помогаю старушке поднять сумки, прохожу мимо шофера с занятыми руками, громко дышу, дескать, мне тяжело и вообще дел по горло, я ломаю комедию, как сказал бы Марсель. Думаю, все всё понимают, но мне ничего не говорят. Пропускают девочку, которая не заплатила за билет. Я занимаю место у окна поближе к выходу и сижу как мышка. Надо проехать семь остановок до той, что носит название «торгового центра», большого строения из листов железа, которое будто выросло из бетона. Внутри чего только нет. Книги, игры, телевизоры, конфеты, куча всего, чего никогда не бывает у нас дома, в наших шкафах. Иногда на ночь, чтобы уснуть, я представляю себе, что меня забыли внутри.

Автобус останавливается с длинным вздохом, чуть накренившись, чтобы высадить меня на обочине.

В магазине меня встречает голос с интонациями ярмарочного зазывалы, предлагающий вторую упаковку стирального порошка за полцены. В конце каждой фразы он будто пытается отогреть дыханием стекло, но я не обращаю на это внимания. Мои мысли только об одном. Я иду к музыкальному отделу, туда, где десятки и десятки полок с дисками, расставленными в алфавитном порядке. Я сразу замечаю плееры с поролоновыми наушниками, которые закрывают уши как два вантуза и в одно мгновение переносят тебя на другую планету.

Я окликаю продавца, расставляющего диски.

– Добрый день, я ищу диск Билли Притти.

– Билли как ты сказала?

Я повторяю:

– Билли Притти.

Он хмурится.

– Впервые слышу. Это что-то новое?

– Нет… Я… Нет.

Он чешет щеку и берется за телефон, чтобы справиться у коллег, но я говорю:

– А… э-э… уитне устон? У вас есть?

– А, Уитни Хьюстон, да, есть. Идем.

Он подводит меня к проигрывателю, надевает мне на голову наушники и нажимает кнопку. Кружится диск, кружится земля, кружится моя голова. Это прекрасно, конечно же, прекрасно. Ведь это Билли Притти.

Билли Притти не существует.

Эта фраза крутится у меня в голове. Я чувствую, что она меня убивает, но ничего не могу с собой поделать. Я повторяю ее раз за разом, все медленнее, так медленно, что произношу уже не слова, а буквы. Повторяю столько раз, что перестаю ее понимать, но поняла ли я ее вообще когда-нибудь?

Ведь если Билли Притти не существует, то существую ли на самом деле я?

В этот вечер я смотрю, как Марсель готовит ужин. Как он режет кабачки, чистит картошку и зубчики чеснока. Как он открывает шкафчики, выбирает форму для запекания, наливает масло, солит и ставит всё в духовку, делая это, как всегда, с беззаботным видом, мол, все путем, жизнь продолжается, и я задумываюсь, есть ли в этом или в каком-нибудь другом из видов, которые он принимает, хоть одна наша семейная черта. Под его морщинами, под кожей, огрубевшей от холода, от солнца и от забот, под густыми кустистыми бровями. За историями, которые он мне рассказывает.

– Ты помнишь день, когда я родилась?

Марсель прерывается.

– Помню ли я? Конечно же, помню. Я собирался на работу, пил кофе в кухне. Еще не было семи часов, но жара уже стояла адская. Зазвонил телефон, а если я и научился чему-то в жизни, так это тому, что надо опасаться телефонных звонков ранним утром и поздним вечером. Твоя бабушка сняла трубку, и я услышал, как она сказала: «Боже мой». Этого, поверь, я никогда не забуду, чтобы Одетта поминала Бога всуе. Я подумал, что кто-то умер.

Он делает паузу, вытирает руки полотенцем и, уперев их в бока, поворачивается ко мне.

– Но нет. Это родилась ты. Мы даже не знали, что твоя мама беременна.

Он на секунду улыбается, потом взгляд его застывает.

– Ладно, хватит, дел еще много. Как у тебя с уроками?

– Занятий нет, Марсель. Сейчас август.

– А, да-да, правда.

На следующей неделе я получила письмо от Максима. И не стала его открывать. Он продолжал писать мне еще несколько месяцев. Моя жизнь была тогда, как эти конверты, которые я оставляла запечатанными: тайной на расстоянии вытянутой руки. Думаю, я была сердита на него за чужую ложь. Я наказывала его, но во всяком наказании по-настоящему страдает только палач. Я представляла его в семье, с мамой, за которой он как за каменной стеной, представляла, как мама подтыкает ему одеяло перед сном, как мама цокает на высоких каблуках, как мама ходит на родительские собрания. Мама. Мама. Мама.

В какой-то момент письма от Максима перестали приходить. Никогда не знаешь, в какой именно момент что-то закончилось. Просто вдруг понимаешь, что оно больше не происходит. Максим вышел на цыпочках из моей жизни.

Мне 11 лет. В первый день занятий в шестом классе[1] учительница французского задала нам написать сочинение. Мы сначала подумали, что это шутка. Но нет. Шутки не в ее стиле. Сухопарое тело, строгое лицо, холодный взгляд, и все это венчается платиново-блондинистой челкой, которую будто отрезали ножом одним махом. Этот искусственный блонд над сухощавой фигурой кажется какой-то аномалией и внушает сомнения. Но никто из нас еще не прожил достаточно долго, чтобы понять, что это парик.

Она начинает диктовать задание, растягивая слова, и одновременно пишет его на доске. Нажимает на мел так сильно, что он аж скрипит иногда. «Рассказать о своей семье». Мысль об этом парализует меня. Я озираюсь: моих одноклассников формулировка как будто не смущает. Вокруг меня поднимается с десяток рук: у кого-то есть вопросы. Никто не спрашивает: «А что делать, если семьи нет?» Или: «А дедушка – это семья?» И тогда я, сделав глубокий вдох, начинаю писать свою историю, ту, которую мне всегда рассказывали. Пишу целый час, как будто отрезанная от мира. Когда звенит звонок, у меня ощущение, будто я вернулась из сна в реальность. Щеки пылают, а зрению требуется несколько минут, чтобы перестать видеть исписанные страницы повсюду, куда бы я ни взглянула. Я протягиваю вырванный из тетради разворот учительнице и поскорей выхожу из класса. Я понятия не имею, что написала.

На следующей неделе мадам Гийо раздает сочинения. Она из тех преподавателей-извращенцев, что складывают их в порядке возрастания, от худших оценок к лучшим. Но мы пока этого не знаем, и Виктор Жамен еще улыбается, получая обратно свою работу. Стопка мало-помалу уменьшается, и вот уже в руках мадам Гийо ничего нет. Я привстаю, озираюсь, у всех на партах лежат их сочинения. У всех, кроме меня. Я поднимаю руку.

– А, проснулась наконец. Ну что, Летелье? Твое сочинение ждет тебя здесь, иди за ним.

Все подняли головы, недоумевая, что происходит. Мой стул шкрябает по плиточному полу, я медленно иду к учительскому столу, протягиваю руку к листку, который мне кончиками пальцев протягивает мадам Гийо, но, когда берусь за него, она не отпускает.

– Прочти. Встань сюда, спиной к доске, и читай. Для всех.

Холодный пот стекает по позвоночнику. Я не помню, что написала, но точно знаю: не хочу, чтобы мои слова нарушили молчание этого листка.

– Нет, мадам.

– Как это – нет? Это не тебе решать, детка. Читай.

Я держу свое сочинение перед глазами. Оценка 18[2], выведенная красными чернилами в правом верхнем углу, будто пульсирует в ритме моего сердца. Я всматриваюсь в нее, и она все больше походит на мигающий поворотник автомобиля в дождливый день. Я повторяю:

– Нет, не хочу.

Она хмурится.

– Может быть, хочешь, чтобы я вычла восемь из твоей оценки?

Я изо всех сил стараюсь не заплакать. Стискиваю зубы, сжимаю кулаки – и сердце. Это моя вторая неделя в колледже, и я чувствую себя в западне. В горле пересохло, а к глазам подступает влага. Я ненавижу эту женщину, но еще больше ненавижу свою слабость. Я вскидываю голову и, глубоко вдохнув, начинаю читать.

«Мне одиннадцать лет, и кажется, будто мне одиннадцать уже не первый год. Я заперта в детстве, в этом зале ожидания, о котором только взрослые знают, что из него есть выход. У меня нет братьев и сестер. Есть кузен в Сент-Этьене, но я никогда его не видела. О большой семье говорят: “Это многодетная семья”, а для маленькой специального выражения нет. Меня это не очень задевает. По крайней мере, в небольших семьях успевают побыть вместе и никого ни с кем не надо делить. Если кто-то обиделся, он не может пойти к другому члену семьи. В небольших семьях долго не обижаются. Я живу с дедушкой. У меня никого нет, кроме него, а у него никого нет, кроме меня. Беда в том, что я не знаю, надолго ли это. Я думаю об этом ежедневно. Каждое утро, когда закрываю за собой дверь в квартиру и ухожу в школу, и каждый вечер, когда открываю ее. Мои дни всегда заключены в скобки.

Я ничего не знаю о своей маме. Все, что я думала, будто знаю, оказалось всего лишь красивой историей, а ведь всем известно, зачем нужны красивые истории: чтобы прятать за ними некрасивые. Знаю наверняка только то, что она умерла 16 января 1995 года, так как эта дата выгравирована на гранитной плите, и что ее любимым цветком была мимоза.

Я немного обижена на весь мир, но ни на кого в отдельности. Мне, может быть, всего одиннадцать лет, но я поняла, что взрослые тоже живут как могут. Что молчание скрывает боль, в которой нельзя признаться. Мне одиннадцать лет, и я в зале ожидания. Я надеюсь, что жду не зря».

Я поднимаю голову и вижу перед собой три десятка застывших лиц.

– Ну вот. Не так это было трудно! Правда, Летелье?

Я не отвечаю и возвращаюсь на свое место, стараясь ни с кем не встретиться взглядом. В классе повисает свинцовая тишина.

– Жамен! К доске! Твоя очередь представить нам свое сочинение.

Учительница усмехается. Виктор встает, будто окаменевший, и рассказывает свою красивую, но очень плохо написанную историю.

– Так ты не знала свою маму?

Это Марион, моя одноклассница, поймала меня в коридоре.

– Знала. Но я ее не помню.

– Вот как.

Она идет рядом со мной и молчит.

В прошлом году Марсель наконец рассказал мне все. Про аварию зимним вечером по дороге с работы, про лихача, который пошел на обгон и сбил машину, а вместе с ней мою маму и равновесие мира. Мне было четыре с половиной года. Марсель спросил, есть ли у меня вопросы, у меня были их десятки и десятки, они копились долгое время, но он выглядел таким грустным, что я не смогла задать ни одного. Он сказал мне: «Идем», – и мы поехали на красном «ситроене» на кладбище. По дороге мы остановились, он срезал несколько веток мимозы своими большими, морщинистыми, потрескавшимися руками, которые часто мерзли, и я задумалась, похожи ли наши руки на наши сердца. В тот день я решила, что да.

Приехав на место, мы прошли в железные ворота, и я сразу заметила, что он хорошо знает дорогу. Я задумалась, часто ли он сюда приезжает и почему никогда не брал меня с собой раньше. Но и тут ничего не сказала.

Марсель положил мимозу на могилу, показавшуюся мне крошечной среди больших семейных склепов. Я прочла: Виржини Летелье. 22 ноября 1967 – 16 января 1995. Подсчитала в уме возраст, но не сделала никаких выводов, потому что взрослые всегда кажутся нам слишком старыми. Но только не тогда, когда они перестают стареть в 27 лет.

Марион все еще идет рядом, когда я вхожу в класс на урок математики с месье Сегюра́. Она садится со мной за одну парту и начинает доставать свои вещи.

– Я второй раз в шестом. Осталась на второй год. Гийо уже вела у меня французский в прошлом году. Она любит нажимать туда, где больно. Сечь головы. Ты представляешь себе колдунью Караба?

– Не совсем…

– «Кирику», мультик. В общем, колдунья злая, потому что у нее шип торчит в спине, и ей больно. С Гильотиной то же самое. Она больна. Что-то неизлечимое, кажется. Короче, если хочешь знать, что я думаю, это не оправдание. В прошлом году она цеплялась к сыну одной учительницы, которая ей не нравилась. Но ты, по-моему, другое дело.

Марион выдерживает паузу и смотрит на меня несколько секунд, как будто анализируя ситуацию.

– Ты хорошо пишешь. У тебя талант. Это ее злит и одновременно притягивает.

Мне 13 лет. Я больше не пою и не слушаю музыку. Иногда мои пальцы сами выбивают ритм на столе или на тетради, но, как только замечу за собой такое, я сразу прекращаю это делать. По средам после школы я хожу на легкую атлетику. Бегаю по дорожке вокруг стадиона с другими детьми, которые тоже бегают по дорожке вокруг стадиона. Однажды, придя на тренировку раньше времени, я слышу, как тренер говорит, что пустоголовые всегда самые быстрые. И смеется. Из всех детей в группе быстрее всех бегаю я. С этого дня я каждый вечер провожу два часа в библиотеке.

Чем быстрее я бегаю, тем лучше становятся мои оценки в школе.

Однажды на перемене моя одноклассница говорит, что легкая атлетика – это спорт для тех, у кого ничего нет. Никто не возражает, никто не бросается спорить, и я делаю вид, что не обращаю внимания. Но я знаю: ее слова не лишены смысла. Знаю, что выбрала спорт, для которого ничего не нужно, кроме ног и кроссовок, но даже с ними бывают сложности. У меня нет возможности менять обувь настолько часто, насколько быстро растут мои ноги.

Девочку зовут Жюли. Вместо рюкзака у нее большая сумка, в которую она запихивает свои тетради и пачки сигарет, купленные на карманные деньги. Еще у нее есть Tic-Tac, белые драже с запахом свежей мяты. Она брызгается духами с ароматом ванили, купленными в Yves Rocher, чтобы скрыть запах сигарет. Эта смесь табака и ванили, где бы я ни была, многие годы будет напоминать мне о ней, о Жюли. Она выпускает из прически две пряди по обеим сторонам лица, нарочно высовывает бретельки бюстгальтера из-под платья, ходит выщипывать брови, занимается джаз-модерном у Сабины, которая держит школу танцев в центре города, и встает в балетные позиции, когда болтает на школьном дворе. Она уверяет, что делает это не специально. Ее отец адвокат, он регулярно фигурирует в избирательных списках, и его имя знают все в городе. Даже Марсель, который никого не знает. Каждый раз, слыша об этом адвокате, он повторяет, что это гнилой человек, и я не понимаю, что это значит. Жюли популярна, у нее есть все, о чем только может мечтать подросток в те годы. А еще у нее есть то, что есть у всех, а у меня больше нет.

Я не завидую Жюли. По крайней мере, пока.

Наступило лето, через центр города пролегает маршрут «Тур де Франс». Марсель говорит о нем уже которую неделю, ни за что на свете он не пропустит это событие. Мы идем от дома пешком, потому что припарковаться будет невозможно. Я никогда не видела, чтобы человек такого возраста ходил такими темпами. А ведь у нас два часа, чтобы преодолеть девятьсот метров до стратегической позиции, которую выбрал Марсель. Жарко, но он непременно хотел надеть свою рубашку для торжественных случаев, ту, которая мне кажется немного смешной, о чем я ему, конечно, не говорю. Мне не хочется быть здесь, но я здесь, потому что еще меньше мне хочется представлять себе его совсем одного на обочине дороги.

Появляются спонсорские автомобили, и легкое напряжение пробегает по телу старика. Он идет по тротуару, ему семьдесят семь лет, но с тем же успехом можно дать ему и шесть. Из окон раскрашенных машин девушки в коротеньких платьях с застывшими улыбками на лицах бросают в толпу магнитики, панамки и пакетики с леденцами, в точности как фермеры сыпали корм скоту в одном репортаже, который я видела в школе.

И люди чуть ли не бросаются на землю, чтобы их подобрать. Марсель стоит прямо, держа руки в карманах своих полотняных брюк, и время от времени покачивается на цыпочках. Я смотрю, как толпа сходит с ума от этих никому не нужных безделушек, единственное достоинство которых в том, что они бесплатные, и думаю: «Мы не такие». У нас ничего нет, но мы умеем держаться с достоинством. Эта мысль меня успокаивает.

В эту самую минуту бело-голубой пластиковый кружок с нарисованной на нем красной головой коровы прокатывается в нескольких метрах от ног Марселя, и я вижу, как он буквально выпрыгивает из себя, бросается на него, чуть не спотыкается, отталкивает своего соперника, маленького мальчика лет шести.

Я тут же опускаю глаза. Думаю, что, если не смотреть слишком долго, этот момент, может быть, и не врежется мне в память.

Даже сегодня я его помню, будто это было вчера.

Марсель держит магнитик в руке, и лицо его сияет. Он как бы не здесь, может быть, где-то в воспоминаниях, и я наблюдаю, как он потихоньку возвращается к действительности, точно человек, выходящий из-под гипноза.

На обратном пути я не сказала ни слова. Я думала о том, что каждый взрослый в душе остается ребенком. О том, что если нам в детстве чего-то не хватало, то это навсегда. Думала о Жюли. И задавалась вопросом, бывают ли заранее проигранные сражения.

Когда мы вернулись в квартиру, Марсель прилепил корову к холодильнику, а я сказала, что пойду прогуляться. На лестнице я встретила соседку снизу. Она протянула мне письмо – впервые за два года. Не сказав ни слова, я схватила его и выбежала из подъезда так быстро, как только могла. На этот раз я твердо решила его открыть.

«Я теперь живу в Париже. Когда ты приедешь ко мне?»

Сначала это меня злит. Он зовет меня в Париж, будто предлагает встретиться в конце улицы, с непринужденностью тех, кому не о чем беспокоиться. Но я-то, как я поеду в Париж? На какие деньги? Я ни секунды не думаю о том, что проблема еще и в возрасте: мне всего тринадцать лет. Если Марсель мне в чем-нибудь отказывает, если мы не можем себе чего-либо позволить, это всегда из-за денег. Это единственная преграда, которую я действительно вижу перед собой. Единственная, о которой Марсель мне говорит.

Я сижу на старом оранжевом стуле в кухне, уставившись в стену. Письмо свисает из моей руки. Я размышляю. Размышляю, но вдруг встречаюсь взглядом с красной коровой, примагниченной к холодильнику, и снова испытываю чувство стыда.

В этот день, в маленькой кухне в провинциальном городишке я даю себе обещание: мне может не хватать чего угодно, но смелости мне всегда будет хватать.

В следующую субботу я на вокзале. Мне кажется, что сесть на поезд без билета так же просто, как сесть без билета в автобус. Так оно и есть. Я сажусь в вагон 12 на пути А, устраиваюсь в пустом купе и жду. Поезд трогается, и под стук колес, скрежещущих на старых рельсах, мой страх исчезает. Делать больше ничего не надо. Не надо ничего решать, не надо ни в чем сомневаться. Надо только сделать так, чтобы все это не обернулось неудачей. Я ни с кем не пересекаюсь до пересадки на вокзале в Туре.

Там я протискиваюсь между людьми, иду по указателям с желтыми буквами – и снова сажусь в точно такой же вагон. Если все пройдет хорошо, через час и двадцать минут я буду на вокзале Монпарнас в Париже.

Идет контролер. Я притворяюсь спящей, но спят люди или не спят – ему нет дела до этого. Он хочет мой проездной документ. Я говорю: «Да, да, сейчас, подождите, я найду». Он ждет. Как будто не сомневается в моей честности. На мне блузка, в которой я похожа на девочку из церковного хора, надеть ее тоже было частью плана. Марсель выдает одну и ту же шутку всякий раз, когда видит меня в ней: «Если пойдешь на мессу, попроси у Него немного маслица. Шпинат я беру на себя»[3].

Я нашла эту блузку на полу в физкультурном зале. Мне очень нравится кружево вокруг горловины, но еще больше нравится ярлычок с написанным на нем именем. Кассандра Д. Меня потрясает сама мысль, что можно заботиться о ком-то до такой степени, чтобы помечать его вещи. В сравнении с этим блекнет даже кружево. Контролер все еще здесь.

– Моя мама пошла купить кофе. Она, наверно, взяла билеты с собой. Я могу сходить за ней, если хотите.

– Жду тебя здесь.

Я вежливо улыбаюсь и не спеша встаю.

– Можешь оставить свой рюкзак, я за ним присмотрю.

От этой фразы я застываю как вкопанная. Я не взяла с собой никаких документов, а единственные деньги, которые у меня есть, – это банкнота в пять евро, которая лежит в кармане брюк. Придется раздобыть другую сумку для школы, но это сейчас дело десятое. Отчего у меня щемит сердце в эту самую секунду, так это оттого, что в сумке лежит единственная вещь, которая по-настоящему мне дорога.

Единственная вещь, оставшаяся мне от нее. И у меня нет другого выбора, как оставить ее здесь.

– Спасибо, месье.

Я ухожу, не оборачиваясь. Держу голову прямо, но чувствую, что внутри все сжалось. Я иду и повторяю про себя ту истину, которую слышала всю жизнь, но никогда по-настоящему не понимала. По крайней мере, до этого дня. «Ничто не дается просто так». Не дается смелость, если не рискуешь. Нельзя справиться со своими слабостями, не оставив позади частицу прошлого. Но когда у тебя есть только одна вещь от мамы, единственная фотография, которая от нее осталась, неужели невозможно сделать исключение?

Я приехала в Париж. Прохожу через турникет метро, еду по линии 4 до станции «Реомюр-Себастополь» и пересаживаюсь на линию 3 до «Вилье». Я выучила маршрут, как учат стихи, и декламирую его про себя.

Выйдя на свежий воздух, я спрашиваю у прохожего, как добраться до улицы Дам. Иду, повторяя про себя указания: налево, направо, налево, потом у булочной перейти улицу и дальше по правой стороне. Через пять минут я у дома под номером 73. Дом большой, шестиэтажный, с жардиньерками на окнах. Подъезд c кодовым замком, а кода я не знаю, поэтому сажусь на тротуар и жду. Минут через десять женщина в фартуке выходит выплеснуть воду из ведра в водосток. Я успеваю юркнуть внутрь. Путь преграждает вторая дверь, но на этот раз на ней домофон. Я жму на стрелки до буквы П, делаю глубокий вдох и нажимаю кнопку «Вызов», как вдруг в подъезде загорается свет. Мальчишка в синих шортах и красных гольфах, со спортивной сумкой на плече сбегает по лестнице. Он поднимает голову, и, когда его глаза встречаются с моими, я смотрю на него и целую секунду не узнаю. Это единственная в своем роде секунда, когда никакие чувства не накладываются на восприятие знакомого, но еще не узнанного лица. Одно мгновение. Максим улыбается, но улыбка быстро сходит с его лица, и я понимаю, что он улыбнулся мне, как улыбнулся бы консьержке или кассирше в магазине на углу. Он улыбнулся мне из вежливости, да, он тоже не узнал меня, в эту крошечную секунду, в эту остановившуюся секундочку, напоминающую нам, что мир населен незнакомцами, с которыми мы когда-то встречались чуть дольше, чем с другими.

Он оглядывается, потом хватает меня за руку и тащит на улицу.

– Ты должна была меня предупредить.

Я хмурюсь и вырываю руку.

– Письмо пришло бы позже меня.

– У меня теперь есть телефон. Так моей маме спокойнее, когда я хожу играть в футбол.

Он достает из кармана темно-синюю пластмассовую штуковину.

– Смотри, в нем даже есть игра! Надо съесть как можно больше яблок и при этом не дать змее укусить себя за хвост.

– Это хорошо.

Он поднимает голову от экрана и убирает телефон в рюкзак.

– Как ты приехала?

– На поезде.

– Пойдешь со мной на футбол? Лучше, чтобы мама не видела тебя здесь…

Он меняет тему:

– Почему ты перестала мне отвечать? Я думал, ты переехала, но тетя сказала, что нет.

– А что сказала твоя мама в машине в тот день, когда приехала за тобой?

Он от души смеется.

– Она устроила мне знатную головомойку. Этого можно было ожидать, а? Иногда ночью она заходит проверить, дышу ли я… Ты голодна? Хочешь чего-нибудь поесть? Вон, пойдем, там лучшие круассаны в квартале.

И, прежде чем я успеваю ответить, он влетает в булочную и, выйдя оттуда с бумажным пакетом, протягивает его мне.

– Как твой дедушка?

– Нормально. Держится.

– Здорово было летом… Я хотел бы еще приехать, но не знаю, как уговорить маму… Ты, наверно, думаешь, что она успокоилась, но все ужасно строго организовано. Постой. Кстати…

Он смотрит на часы.

– Я уже должен быть на поле. Надо ей позвонить, отметиться.

Я смотрю, как он нажимает на кнопки телефона, прижимает его к уху, и вижу, что он изменился. Он, конечно, вырос, но главное, кажется, стал увереннее в себе.

– Ну вот, – говорит он, отключаясь. – Есть часок передышки. Так о чем мы говорили?

Он смотрит мне прямо в глаза и целую секунду молчит.

– Ты не очень изменилась. Еще поёшь?

– Нет.

– О, жаль.

– А ты играешь на гитаре?

– Гитара, пианино, футбол, английский… Я ничего не бросил. Наоборот. Это мамин способ всегда знать, где я.

Мы молча идем рядом. Оба смотрим прямо перед собой, и я вспоминаю, как Марсель зовет меня прокатиться на своем «ситроене» каждый раз, когда хочет сказать мне что-то важное. Салон машины, убегающие километры и шоссе впереди – лучший способ, который он нашел, чтобы говорить, не встречаясь со мной взглядом.

– Я не думал, что ты действительно приедешь.

– Тогда не надо было предлагать.

– Я не это хочу сказать. Я рад, что ты здесь. Правда рад. Но ты представляешь себе? Я не могу пройти ста метров вне поля маминых радаров.

Он выдерживает паузу.

– Я с самого начала знал, что ты самый смелый человек из всех, кого мне будет дано встретить в жизни.

Надо же, какой оборот, как изящно он уже выражается. Я вспоминаю Марселя, его деревенский выговор, как он раскатывает «р» и приправляет большинство своих фраз крепким словцом.

– Смелость ничего не значит. Марсель всегда говорит, что смелость без страха – это просто глупость.

– А тебе страшно?

– Нет.

Он всматривается в меня, как будто хочет прочесть мои мысли, и я с вызовом выдерживаю его взгляд. Он никогда не узнает, что я здесь только для того, чтобы оттянуть встречу с той взрослой, которая ждет меня в конце детства. Не узнает, что я приехала сюда, потому что цепенею от одной мысли, что когда-нибудь смогу броситься за катящимся магнитиком, потому что у меня никогда ничего не было в достатке.

Я гашу свечи, зажимая фитиль большим и указательным пальцами.

Я хватаю рыб голыми руками, чтобы снять их с крючка, когда Марсель берет меня с собой на рыбалку.

Я всегда отвечаю «нет» на вопрос: «Тебе больно?»

Я вру, что не боюсь щекотки.

Я всегда отвечаю «нет» на вопрос: «Тебе страшно?»

Я и бровью не веду, когда мне очень больно у зубного.

Я всегда отвечаю «нет» на вопрос: «Хочешь, прекратим, если тебе слишком тяжело?»

Я прыгаю с самой высокой вышки в бассейне.

Я всегда отвечаю «нет» на вопрос: «Хочешь, помогу тебе?»

Я спускаюсь за бутылкой в подвал, даже когда темно, в разгар зимы.

Я не пла́чу.

Я сажаю пауков в баночку, чтобы выпустить их на улицу. Я ловлю ящериц, мышей и лягушек.

На ярмарке я сажусь на карусели, которых все боятся.

Мне почти все время страшно.

– Ты проводишь меня на вокзал?

– Я… э-э…

Искра паники мелькает в его глазах. Я делаю вид, будто не заметила, не поняла, в чем проблема. Я жду. Пусть он сам скажет, пусть столкнется со своими проблемами слишком любимого ребенка, чтобы мир обрел равновесие хоть на секунду.

– Ну?

Он опускает голову и бормочет что-то совершенно неразборчивое, но я отлично его слышу.

– Что ты сказал?

– Я не могу, это слишком рискованно.

– Ладно, – киваю я. – Тогда пока.

Я уже спускаюсь по ступенькам, ведущим в метро.

– Ты не можешь понять, что это такое, когда у тебя мама…

Я замираю, как будто мне выстрелили в спину. Оборачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза.

– Может быть, смелость без страха – это глупость. Но страх без всего – это просто страх, Максим. Если ты слишком боишься жить, это твое дело. Но не надо портить жизнь другим, если твоя уже испорчена вконец.

Мне 14 лет. Марсель считает, что не нужно привлекать внимание окружающих. Он не любит опаздывать, просит не разговаривать слишком громко на людях и вздрагивает, когда медсестра произносит его имя, приглашая в кабинет врача. При этом я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так шумно ел суп.

Когда я прошу его рассказать про свое детство, он всегда отвечает одно и то же.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал? У нас тогда ничего не было.

И пожимает плечами.

Но в этот день я от него не отстаю. Я хочу узнать больше, раз и навсегда.

– Ну я не знаю, расскажи хоть немного. Про твоих родителей, про братьев и сестер, про место, где вы жили. Все равно что.

Он глубоко вздыхает.

– Мы жили на старой ферме, расположенной на вершине холма. Мои родители занимались всем понемногу. Они держали птицу, свиней, огород, было несколько виноградных лоз. Ближайший сосед жил в пятистах с лишним метрах от нас. Школа находилась в деревне, до нее надо было идти три километра хоть в дождь, хоть в снег. Впрочем, ходил я туда недолго. У меня было шестеро братьев и сестер, я последыш. Когда я родился, повитуха сказала моей матери: «У вас мальчик». А та ответила: «Мне наплевать». Ей было за сорок, сама понимаешь, в таком возрасте… Ну да ладно. Тогда не то, что сейчас. Зачастую дети появлялись, когда их не ждали.

Он медлит, потом добавляет:

– Но, знаешь, нам с братьями и сестрами всегда давали есть первыми. Я никогда не голодал.

Думаю, для него это было единственное доказательство любви.

Марсель говорит, что мы из скромной среды. Он говорит, что нам грех жаловаться, но все-таки мы были бы не против иметь побольше, хоть немного. Когда я спрашиваю его, что бы ему хотелось иметь, чего у него нет, он не знает, что ответить. Повторяет: «Побольше, хоть немного», пожимая плечами. Даже его мечтам не хватает размаха. Я ему так и сказала на днях. Он посмотрел на меня с грустным видом, от которого я всегда чувствовала себя виноватой, и ответил: «Ни к чему они, эти мечты. От них одни беды».

Вечером я поискала слово «скромный» в словаре. Я всегда так делаю, когда мне что-то не дает покоя. Наш учитель французского месье Доге постоянно повторяет нам: знание – сила, прежде чем что-то изменить, надо это понять.

Вот я и читаю все определения слова. И тот абзац, где говорится, что быть скромным значит быть нетребовательным: быть скромным в своих притязаниях. И другой, где сказано, что скромный – это тот, которому придают мало значения: скромный подарок. И еще тот, где говорится, что быть скромным значит быть незаметным, простым, без блеска, без богатства: скромная среда. Я закрываю толстый словарь и думаю о Марселе, который так и остался в своей скромной среде, как рыба в среде водной. Не задавая вопросов. В ограничивающем комфорте. Со своим «Лучше синица в руках, чем журавль в небе», которое он без конца повторяет.

Нам грех жаловаться, и я не жалуюсь. Но если мне зададут вопрос, если лично меня спросят, чего мне хочется такого, чего у меня нет, я смогу ответить. И еще я знаю, что буду это что-то искать.

Однажды, вернувшись домой после уроков, я нахожу входную дверь приоткрытой. С Марселем такое случается все чаще. Забывчивость. Пока это пустяки, мелочи. То, что он потихоньку сдает, могло бы остаться незамеченным, если бы я не обращала на эти детали такое пристальное внимание. ПИН-код банковской карты, ключи от ситроена, слово, которое он никак не может вспомнить… В его фразах все чаще проскальзывают «это самое» и «как его», мне иногда кажется, что наши разговоры – это тексты с пропусками.

Я бегаю все быстрее, но мои оценки застряли на мертвой точке. Я не хочу читать книги, которые меня заставляют читать, я не вижу никакого смысла в математике и еще меньше в естественных науках. Мир мне видится таким, какой он есть, и меня это устраивает.

На днях на тренировку пришел отборщик. Я знала, что он придет, об этом объявляли, но я забыла. Зато остальные отлично помнили. В раздевалке царило напряжение, все достали свою лучшую форму. Ту, что приносит удачу, или ту, под которую не проберется никакой ветер. Смешно видеть, во что люди больше всего верят. Я-то верю мало во что, поэтому форма у меня обычная. Та, которую приходится стирать каждую неделю.

Тренировка проходила как обычно, вот только тренер напустил на себя важный вид. Он хлопал в ладоши и орал команды с края дорожки, хотя обычно просто записывает упражнения на доске, а потом садится на трибуне. Я пробежала как всегда, за это мне и нравится бег. За постоянство. Когда делать особо ничего не надо и, как бы то ни было, рассчитывать можешь только на себя.

Зима – мое любимое время года для бега. С поля слышно футбольную команду. Свистки, выкрики, но ничего больше. Холод и темнота выключают громкость городов. Я чувствую, как мои мышцы, поначалу деревянные от зимних температур, потихоньку просыпаются. Мне нравится ощущать эту приятную боль, чувствовать, как кислород обжигает грудь изнутри, быть на улице и думать обо всех, кто в тепле.

За несколько минут до конца тренировки отборщик подошел к Жан-Пьеру. Я видела, как он дал ему сложенный вчетверо листок бумаги, пожал руку и ушел со стадиона.

Жан-Пьер заходит к нам в раздевалку. Он ничего не говорит, просто идет к доске и прикрепляет к ней магнитом развернутый листок.

– Вот, – говорит он. – Список отобранных для региональной команды.

И уходит, хлопнув дверью. На бумаге перед нами только одно имя: Билли Летелье.

Легкая атлетика стала моим смыслом жизни. У меня новая мечта, и я держусь за нее изо всех сил: я хочу быть самой быстрой девочкой во Франции. Поэтому каждый вечер после уроков я сажусь на поезд, который за двадцать минут довозит меня до соседнего большого города. Я тренируюсь с девочками, мечтающими о том же, и мы вместе гонимся за нашей мечтой со всех ног, но разделить ее не сможем.

В этой новой команде я в отстающих. Мне не хватает навыков, техники, но еще выносливости и силы. Иногда мне кажется, что я прошла отбор в эту группу по недоразумению. Я хожу на тренировки с комом в желудке, но все равно хожу, потому что, хоть на них моя мечта и разбивается о действительность, это лучший способ прикоснуться к ней. Я понимаю: мне надо работать больше других, чтобы наверстать отставание. И не важно, что дождь льет как из ведра, что болят все мышцы или что на последнем старте я подвернула ногу: я все равно сажусь в поезд, чтобы выйти на дорожку. Я не хитрю. Никогда не стартую до свистка, не перехожу на шаг, пока не пересеку финишную черту, делаю все отжимания и подтягивания, которые мне велят, и даже когда слишком устаю, чтобы продолжать, я продолжаю. Хочется все бросить, но это невозможно. Я не могу. Не могу оказаться среди тех, кто бросает, я этого просто не умею, ведь я всегда была той, кого бросают.

Летом я каждый день пробегаю несколько километров вокруг футбольного поля рядом с моей старой школой. Там ничего не изменилось. Все тот же забор, окружающий четырехугольную площадку, и на нем граффити, изображающее Майкла Джордана в майке «Чикаго Буллз». Ниже написана фраза, которую я каждый раз читаю, пробегая мимо: «Спорт тебя спасет».

Я столько раз читала эти слова, что, когда наступает август, я иногда произношу их про себя, просто так, стоя под душем или идя по улице.

Мне кажется, что эта фраза ничего не значит. «Спорт тебя спасет». Чего же он тогда ждет? Я не понимаю, что каждый круг – это уже облегчение.

Я не осознаю, что занимаюсь легкой атлетикой так, как если бы от этого зависела моя жизнь. Что я плачу, когда не всхожу на пьедестал, бросаюсь вперед, пересекая финишную линию, съедаю большую тарелку макарон накануне важных соревнований, будто исполняю священный ритуал.

До меня не доходит, что я не курю, потому что бегаю. Что не болтаюсь бесцельно у школы, потому что мне надо на тренировку. Что не пью спиртного, потому что уже работаю над преодолением собственных возможностей.

Мне 14 лет, и я еще не знаю, что в этой жизни формирует нас как личностей. Но уже догадываюсь, что нас спасает.

В один из летних дней, спускаясь по лестнице, я вижу, что на ступеньке сидит парень. Заметив меня, Максим вскакивает, как прошитый электрическим разрядом. Прошло больше года с нашей последней встречи, и я все еще удивляюсь, что узнаю его за секунду, хоть практически его не знаю.

– Как насчет апноэ-поезда? – предлагает он, улыбаясь.

В этот раз мы с трудом просовываем ноги под перилами моста. Наверно, так измеряется конец детства – пространствами, в которые ты еще пытаешься поместиться.

– Ты уверен, что твоя мама не сообщила в полицию?

Он смотрит на свое запястье, будто хочет узнать время на несуществующих часах.

– У нас есть еще пять минут.

Он улыбается, потом вновь становится серьезным.

– Тетя мне помогла.

– То есть?

– Сказала ей, что ты переехала. Мама думает, что ты плохо на меня влияешь.

– Почему это я плохо на тебя влияю?

– Не обижайся на нее. Она… она такая, какая уж есть.

Это «как уж есть», сопровождаемое пожиманием плечами, я всю жизнь слышала от деда. Для Марселя не существует ни борьбы, ни обид, ни несправедливости. Думаю, он считает себя везучим, потому что у него есть крыша над головой и полная тарелка на столе, когда он вечером приходит домой.

Максим смотрит на меня и улыбается. Видно, что он хочет что-то сказать, но медлит.

– Почему ты так злишься, Билли?

В тот же вечер я назначаю ему встречу у подъезда. На этот раз его тетя в курсе, и у нас есть разрешение гулять до полуночи. «В полночь и ни минутой позже», – уточняет она, высунувшись в окно и стараясь выглядеть грозно. Мы даем ей обещание и уходим. Ни у меня, ни у него нет часов.

На одной маленькой площади есть бар, в который каждую субботу приглашают на вечер музыкантов. Я никогда там не была, но знаю, что ребята из моей школы туда ходят: целый ряд скутеров и мопедов припаркован под тополями. Мы садимся за столик из нержавейки, заказываем две кока-колы и потягиваем ее, рассматривая людей вокруг. Впервые я что-то пью в баре. Марсель не видит в этом смысла: зачем пить где-то, когда все, что нужно, есть дома?

Настоящей сцены нет, только расстеленный на полу брезент, стоя на котором в сопровождении гитариста и ударника, хриплым голосом поет женщина. Песни следуют одна за другой, и я понятия не имею, о чем мы друг другу рассказываем. В какой-то момент Максим упоминает о своей жизни в Париже: мол, насколько она не похожа на мою жизнь здесь. Насколько я свободна в сравнении с ним. Насколько я другая. Я понимаю, что это слово – настоящий лингвистический эквилибрист. Оно может принимать и положительный оттенок, и отрицательный, и разница между ними большая. Максим зажимает губами соломинку, отпивает еще глоток и смотрит в сторону.

И вот тут-то я вижу ее: Жюли. В одной руке у нее шлем, в другой – сигарета, и она как будто кого-то ищет среди редких клиентов за столиками. Наверняка Жад, они никогда не расстаются, даже в туалет ходят вместе. Проходя мимо нас, она задерживает взгляд на Максиме, и я испытываю что-то новое, это чувство мне незнакомо и почему-то неприятно. Она таращится на меня полсекунды, коротко улыбается и снова смотрит на Максима.

– Кто это? – спрашивает он, когда она удаляется.

– Девчонка из моей школы.

Больше я ничего не добавляю. Не говорю, что она живет в том большом доме за высокой оградой, с гигантским садом и идеально подстриженными розовыми кустами. Не говорю, что она иногда курит сигареты со школьными смотрителями[4], как будто она для них своя. Не говорю, что она любимица всего города, начиная с мэра, у которого она проходила летнюю практику, когда я работала в булочной. Я не говорю ничего такого, чтобы не навести Максима на мысль, что, хоть он никогда с ней не говорил, к ней он наверняка ближе, чем когда-либо будет ко мне.

Он поворачивает голову и внимательно смотрит на Жюли, сидящую через несколько столиков от нас. И тут певица начинает новую песню. Ту самую песню, которая шесть лет назад зазвучала в моих ушах через наушники плеера и заставила поставить под сомнение все, во что я верила. Максим смотрит на меня. Мы больше никогда об этом не говорили, но я вижу по его глазам, что он помнит.

– Мне очень нравится эта песня. Каждый раз, когда я ее слышу, она напоминает мне о тебе. Ты хорошо ее пела.

Я не свожу глаз с женщины за микрофоном. На миг я представляю себя на ее месте, как будто сама пою, и задаюсь вопросом, что чувствует человек, когда он в центре внимания. Я быстро отгоняю этот образ, но одна мысль не уходит. Впервые в жизни меня разрывают два противоположных желания: не привлекать к себе внимание и ни в коем случае не остаться незамеченной.

– Пойдем?

– Куда?

– Не знаю. Куда-нибудь.

Максим улыбается.

– Ты уверена? В последний раз, когда ты предложила что-то в этом роде, у нас были неприятности.

Я встаю.

– Ну и?

– Ну и не может быть и речи, чтобы ты делала что-то классное без меня.

Я шагаю, не имея ни малейшего понятия, куда мы идем. На мне теперь лежит обязанность сделать «что-то классное», но я даже представить не могу, что это может быть. Бо́льшую часть своего времени я провожу, бегая по кругу или разговаривая со стариком, который думает, что никто никогда не ступал на Луну. У меня нет старшей сестры, которая показала бы мне, что вошло в моду или вот-вот войдет, и телевизора у нас по-прежнему нет. Однажды кто-то сказал мне, что я как персонаж из серии книг «Ужастики», «со всем этим туманом вокруг». Я прочла их все, но не сразу поняла, что в них так притягивает. Теперь я знаю, что манит тайна. Тайна вокруг трагедии, которая однажды прошла и через мою жизнь.

– Я знаю, куда мы пойдем.

Через несколько минут мы оказываемся у церкви. Максим смеется, но тут же понимает, что я не шучу.

– Кажется, там есть крипта и одна из дверей иногда бывает открыта. Так, во всяком случае, говорят в школе.

Он не двигается с места, тогда я иду к зданию и начинаю обходить его, держась рукой за стену: когда-то я узнала, что так надо делать, если хочешь выбраться из лабиринта. Проделав почти половину пути, я замечаю несколько ступенек, ведущих вниз, к маленькой деревянной двери, видимо, той самой, о которой говорят в школе. Я тяну за ржавую железную ручку, похожую на перевернутую подкову, но ничего не происходит. Дверь заперта. Должно быть, изнутри, на крючок, который поднимается и опускается. Было бы достаточно просунуть в щель линейку, чтобы приподнять его. Но у нас с собой ничего нет.

– Билли, смотри. Она наверняка здесь не случайно.

Максим протягивает мне вилку, которую только что нашел между камнями. Протягивает, будто напоминая, что это была моя идея – мне и доводить ее до конца. Я просовываю вилку в щель, провожу ею, осторожно, снизу вверх, и чувствую, как что-то приподнялось. Одновременно я тяну на себя дверь, и на этот раз она открывается.

Я ныряю внутрь будто без сомнений, хотя, разумеется, сомнения у меня есть. Всего несколько сантиметров отделяют наши головы от сводчатого потолка, а темнота такая, что ничего не видно. Но мы идем вперед. Вдыхаем смесь пыли и сырости, этот затхлый запах, свойственный местам, где воздух застаивается и не может выйти наружу. Вдали, где-то очень далеко угадывается тоненькая полоска света, как будто лежащая на полу. Наверно, там вторая дверь. По крайней мере, на это мы надеемся, хоть и побаиваемся того, что может находиться за ней. На этот раз за ручку тянет Максим, и мы оказываемся перед каменной лестницей, ведущей вверх. Свет идет от указателя запасного выхода: белый бегущий человечек на зеленом фоне.

Дойдя до последней ступеньки, мы оба упираемся ладонями в необтесанное дерево двери.

– Заходим на счет три?

– Раз…

– Два…

Я толкаю, Максим теряет равновесие и растягивается на холодном полу нефа.

– Билли! Ты не сказала три!

– Тс-с-с-с! Не говори так громко.

Церковь пуста. Скамейки стоят рядами по обе стороны от центрального прохода до самого алтаря, за которым виднеется средних размеров орган. Большие цветные витражи придают проникающему сквозь них свету красно-синие оттенки. Наверно, это свет луны, она почти полная сегодня вечером, да и фонарей много вокруг здания. Я иду к столику, на котором стоят десятки свечей, какие-то еще горят, и отблески их пламени пробегают по лицу Максима. Наши глаза встречаются, он не отворачивается.

– Так странно быть здесь… глубокой ночью.

– Ага. Я-то никогда не бываю в церкви, ни днем, ни ночью. Марсель говорит, что Бог существует только для тех, кого это устраивает. А его это не устраивает.

– Ты спрашивала его о Билли Притти?

– О чем конкретно?

– Не знаю… Почему, например, он внушил тебе, что она существует.

Я не отвечаю. Иду к первому ряду и сажусь прямо напротив огромного креста, который запросто убьет меня, если упадет. Об этом я думаю, когда Максим подходит и садится рядом. Сначала он сидит молча, а потом тихонько берет мою руку. Мгновенно и резко электрический разряд пронзает мое тело и ударяет прямо в сердце. И он произносит эту фразу, очевидную истину, которую я до тех пор отказывалась слышать.

– Знаешь, когда ребенку врут, от него наверняка что-то скрывают.

И вдруг где-то хлопает дверь и откуда-то звучит голос:

– Кто здесь?

Не раздумывая, мы бросаемся на пол, как если бы взорвалась бомба. Бросаемся так резко, что скамейка, на которой мы сидели, скользит по старому каменному полу и издает глухой звук.

– Отвечайте. Я знаю, что вы здесь. И главное, что вам здесь нечего делать.

Дверь, через которую мы проникли в верхний зал, находится всего в нескольких метрах. Максим считает на пальцах, и, когда средний поднимается рядом с указательным и большим, мы бежим к выходу. Человек кричит нам вслед: «Стоять, не двигаться, это приказ!», но нам плевать. Мы бежим, бежим, не останавливаясь, по лестнице, в крипту и дальше, оказавшись на улице, бежим по городу, бежим и смеемся, потому что знаем: теперь с нами ничего не может случиться. Мы бежим, ведь это единственный известный мне способ спастись от всего, что меня пугает.

Мы добегаем до парка и, ни слова не говоря, лезем через ограду. Ложимся в траву, почти на том же месте, что и пять лет назад, и я задаюсь вопросом, помнит ли мироздание повторяющиеся моменты. Те, которые тела не забывают.

Через пять минут, когда мы наконец переводим дыхание, Максим поворачивается ко мне, упираясь локтем в землю.

– Мы должны пообещать друг другу видеться как минимум раз в год. По очереди. Один раз приезжаешь ты, один раз я.

– Каждое лето, например?

– Например.

– Значит, следующим летом приеду я?

– Да.

– А где я буду ночевать? У своего дяди, который живет в твоем доме, но имеет наглость не существовать?

Наутро в кухне Марсель спрашивает меня, чем я хочу заниматься после окончания школы. Он никогда раньше не задавал мне такого вопроса, и этого вполне достаточно, чтобы оставить его без ответа. Я молчу, и он продолжает:

– Тебе же будет нужна работа. Не сразу, конечно, но все-таки, время-то идет быстрее, чем мы думаем.

Марсель всю жизнь проработал на почте. Он поступил туда в 18 лет, в общем-то случайно, благодаря своей сестре, которая беспокоилась за него и поговорила о нем с соседом. Ему протянули руку, и он не выпускал ее больше сорока лет. Когда я была маленькой, он с гордостью говорил: «Сорок три года в одной конторе», и я думала, что контора – это такое место, куда входят молодым, а выходят оттуда старым.

В ящике большого комода есть одна фотография: черно-белый снимок, на котором Марсель сидит за столом в окружении коллег. Он робко улыбается среди всех этих мужчин и женщин, некоторые из них почти втрое старше его, и, наверно, сегодня их уже нет в живых. Он как будто в центре внимания, и я всегда думала, что этот снимок был сделан вскоре после его прихода. Чтобы отметить его поступление на работу, в каком-то смысле. На его лице читается гордость, тогда как в чертах мужчины, который навис над ним и крепко держит его за плечо, угадывается усталость. Марсель работал в конторе. Не важно, чем он занимался, но он покинул поля, он, дитя деревни. Дитя мне-на-пле-вать.

Но притягивает меня эта фотография потому, что есть и другая, почти такая же, с одной лишь разницей: их разделяют четыре десятилетия. Марсель сидит за столом в окружении коллег, почти в той же позе, как будто время остановилось. На сорок три года. Очки с затемненными стеклами, усы, сигареты исчезли, и теперь все моложе его. Улыбка у Марселя больше не робкая, это улыбка человека, нашедшего свое место в жизни и объясняющего другим, как включать кофемашину, открывать сломанную дверь архива, пользоваться компьютерной программой, которая все время зависает. Так улыбается человек, который всех в своей конторе называет по имени.

Это фото, я знаю, было сделано в день его ухода на пенсию. Молодой человек исчез по щелчку пальцев. Он набрал вес, потерял часть волос, пережил много счастья и не меньше больших разочарований. Два снимка, сделанных в две секунды, но между ними уместилась вся жизнь. Жизнь на одном месте.

– Только не говори мне, что у тебя нет идейки на этот счет!

– Не знаю. Может быть, стану певицей.

Я вижу, как в долю секунды исказилось его лицо. Черты застыли, глаза бешено вращаются, губы поджаты. Глухой и безмолвный гнев обуял Марселя, все его тело передергивает. Правая рука ударяет по кухонному столу:

– Об этом не может быть и речи! Слышишь, Билли? Не может быть и речи. Певицей – никогда в жизни. Ты будешь жить, как все. Сдашь экзамены и поступишь в университет, мне плевать, на какой факультет, но ты пойдешь в университет, потому что так надо. А потом станешь чиновницей, учительницей, кем хочешь, об этом у тебя еще есть время подумать. Но пока я жив, я не дам тебе погубить свою жизнь.

И он уходит. Никогда я не видела его таким сердитым.

Вечером мы с Максимом возвращаемся на ту маленькую площадь, чтобы выпить на террасе в том же баре, что и вчера. Ряд двухколесных средств передвижения на месте, музыкальная группа тоже, и я даже вижу Жюли за столиком с Жад и еще тремя девочками из школы.

– Почему ты ее не любишь?

– А? Кого?

– Ту девчонку. В чем проблема?

– Что ты несешь? У меня нет никаких проблем.

– Гм, ладно.

– Это правда!

– Да верю я тебе, верю, – говорит он, улыбаясь.

Я обреченно вздыхаю.

– Я думаю… думаю, что завидую ей немного.

Максим ничего не отвечает, снова поворачивает голову к столику, где сидит Жюли, и какое-то время наблюдает за ней.

– Отсюда кажется, что тебе особо не в чем ей завидовать.

– Наверно, завидую ее скутеру, – говорю я, пытаясь его рассмешить.

Он пристально смотрит на меня несколько секунд и наклоняет голову набок, как будто что-то задумал. Потом отпивает глоток колы, ставит стакан на стол и встает, не говоря ни слова.

– Нет, Макс, постой! Куда ты? Останься!

Но он не обращает внимания. Я смотрю, как он идет решительным шагом к столику Жюли, проходит мимо, как будто не замечая ее, и делает вид, что удивлен, когда она машет ему. Они начинают разговаривать. Он держит руки в карманах, а она стоит в позе примы-балерины, ступни под прямым углом, грудь выпячена. В эту самую минуту они кажутся полной противоположностью друг другу, а ведь я всегда думала, что они из одной среды. Он расслаблен, она выглядит напряженной. Жюли отворачивается на долю секунды, и Максим смотрит на меня, чуть улыбаясь, а потом продолжает беседу как ни в чем не бывало. Они разговаривают. Долго. Пока на соседнем столике не опрокидываются стаканы. Жюли отскакивает, но слишком поздно. Ее кремового цвета платье все в содовой, и, разумеется, она в ужасе. Максим протягивает ей салфетку, потом нагибается, подбирает осколки и аккуратно кладет их на край стола. Они обмениваются еще несколькими словами, и Жюли бежит в туалет, а Максим, улыбаясь, возвращается ко мне. Подойдя к нашему столику, он кладет на него банкноту.

– Пошли? – протягивает он мне руку.

– Прямо сейчас?

– Да, лучше сейчас.

Я едва успеваю взять его за руку, как он стаскивает меня со стула. Он шагает быстро, и я иду следом, не задавая вопросов. Под тополями он достает связку ключей и помахивает ею у меня перед глазами. Я не понимаю, почему у него такой победоносный вид, пока он не направляется к скутерам и не спрашивает, который из них принадлежит Жюли. Я показываю пальцем на красный с наклейками в виде цветов, и он тотчас его оседлывает.

– Ты садишься?

– На скутер?

– Ты, может быть, предпочла бы коня, принцесса?

Я поднимаю бровь.

– Давай, садись… Мы просто покатаемся.

Он поворачивает ключ и заводит мотор.

– Если только ты не боишься…

Я закидываю ногу и сажусь на скутер сзади него. Перед тем как он рвет с места, я успеваю наклониться к его уху и предупредить:

– На обратном пути поведу я.

На обратном пути теплый воздух летней ночи скользит по моей коже, и тело охватывает сладкая дрожь свободы. На первом вираже руки Максима крепко сжимают мои бедра, и мне хочется, чтобы повороты никогда не кончались.

Когда мы возвращаемся, ничего как будто не изменилось. Мы паркуем скутер на том же месте, и до нас из бара доносится гомон вперемешку с музыкой.

– Вот видишь, она даже не заметила, – говорит Максим, окинув взглядом несколько столиков, за которыми все еще сидят посетители.

А я думаю, что завидую чему-то, на что ей, Жюли, плевать, и от этой мысли становится немного грустно, но я сама не знаю, за себя или за нее. Максим поворачивается ко мне, и следующий его жест, кажется, удивляет его самого. Он проводит рукой по моим волосам. В этот момент его лицо начинает освещать мигающий синий луч, и у входа в бар тормозит полицейская машина. Я делаю гримасу:

– Боюсь, она все-таки заметила.

Максим смотрит на меня и улыбается:

– Думаешь, каждая наша встреча будет заканчиваться вот так?

Я тоже улыбаюсь.

– Да.

– Надеюсь.

Мне 15 лет. Марион и ее родители пригласили меня поехать с ними на каникулы в маленький кемпинг на берегу моря. Второй раз я расстаюсь с Марселем на неделю. Первый был, когда учителя вывозили нас в шестом классе на природу и проводили занятия там.

В день отъезда семейство Леруа забирает меня на своем «пежо-607» с прицепленным к нему трейлером, и я испытываю восторг уже от одного этого каравана длиной, кажется мне, в километры.

Отца Марион зовут Патрик, а маму Розали. Я сразу замечаю, что они странная пара. Он носит рубашки в клетку, а она цветастые платья на кнопках, которые постоянно расстегивает и застегивает. Видно, разрывается между жарой и приличием и еще между массой всего другого. Я наблюдаю за ней, когда это возможно. Смотрю на большие глаза между слишком длинной челкой и слишком вымученной улыбкой, на полные ляжки и грудь, которой тесно в этой одежде. В руках у Розали сумочка, из которой она каждые пять минут достает карманное зеркальце и наводит красоту. Пудрит щеки, подкрашивает губы, проверяет, не потекла ли тушь, а потом улыбается сама себе, и мне кажется, что она так себя приободряет. Как будто ей надо убедить себя, что все получится, что она переживет этот новый день. Все в ней такое, будто вот-вот выплеснется через край.

Патрик же – человек хмурый, закрытый. Он почти не разговаривает, только ворчит на других автомобилистов, главная вина большинства из которых в том, что они не умеют водить. Я догадываюсь, что повод поворчать он находит при любых обстоятельствах. Розали включает радио и покачивает головой в такт музыке. В зеркало заднего вида я замечаю, как Патрик закатывает глаза.

Мы с Марион сидим сзади, проваливаясь в мягкие сиденья, как в подростковый период, в который мы с каждым днем погружаемся все глубже. Я вижу в нем конец детства, а значит, свет надежды. Марион же видит только свои прыщи. Мы смотрим друг на друга и смеемся беззвучно, как будто счастье глупо или под запретом. В первый час пути мы не обмениваемся ни словом. Нам еще неловко оттого, что мы встретились за пределами школы и едем вместе на каникулы. И мы не находим, что бы такого сказать, чего можно не скрывать от других, в том числе от родителей.

Кемпинг расположен на берегу озера, в нескольких километрах от океана. Приехав на место, мы тут же примечаем помещение с пинболом, бильярдом, автоматом с напитками и красными пластмассовыми столиками, за которыми сидят молодые люди и курят.

У нас место под номером 187. Патрик аккуратно паркуется с помощью Розали, которая подсказывает, правее ему взять или левее, хотя могла бы с тем же успехом ничего не говорить. Он бы все равно на нее наорал.

– Идите прогуляйтесь, – говорит нам Розали. – Но возвращайтесь к ужину!

Ни секунды не колеблясь, мы убегаем. Слышим, как Патрик кричит нам вслед: «В восемь часов, слышите? Здесь ужинаем в восемь!» Но мы уже далеко.

Мы идем к тому помещению, где, похоже, сосредоточены все имеющиеся в кемпинге развлечения. Когда мы входим, разговоры смолкают и головы поворачиваются в нашу сторону. Мы замедляем шаг и хотим повернуть назад, но слишком поздно. Один из парней машет рукой, подзывая нас. Ну, мы и подходим.

– Вы только что приехали?

Мы киваем в унисон, а парень, который это сказал, затягивается сигаретой, щуря глаза.

– Как вас зовут?

– Марион.

– Билли.

Он просит меня повторить, но от комментариев воздерживается. Только снова затягивается сигаретой, глядя мне прямо в глаза. Я их не опускаю.

Он предлагает нам пиво, Марион без колебаний соглашается и только пожимает плечами, когда я вскидываю на нее взгляд.

– Мы пойдем к озеру вечером. Вы с нами?

Марион соглашается.

Здесь Жонатан, Артур, Кевин и, наконец, он. Кентен. Тот, кто говорит за всех. Они знакомы всего неделю, но это же каникулы, здесь все вечно.

На обратном пути, когда мы возвращаемся в трейлер ужинать, Марион говорит мне:

– Забавно, правда? Мы здесь, далеко от дома, как будто у нас больше нет истории. Мы впервые видим этих парней, и они абсолютно ничего о нас не знают. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Да.

– Мы вроде как начали с нуля. Я больше не Марион, дочь агента по продажам, а ты больше не брошенная сиротка Билли.

Днем мы загораем на пляже, а по вечерам ходим к озеру. Я замечаю что-то странное в Марион, какую-то метаморфозу, перед которой чувствую себя бессильной. Она закатывает футболку выше пупка, спускает резинку шортов ниже талии, пьет пиво из протянутой бутылки и затягивается предложенной сигаретой. Даже ее манера говорить изменилась. Но я молчу. В конце концов, это меня все рассматривают, будто я странная, потому что меня называют брошенной.

Единственный, кто действительно заговаривает со мной, – Кентен. Каждый вечер в какой-то момент он отделяется от группы и садится рядом со мной. Он задает мне вопросы, на которые я немедля отвечаю и возвращаю ему их же, как отбивала бы мячик в игре. Я узнаю, что он на два года старше меня и приехал из Лилля, что его родители держат итальянский ресторан, хотя никогда в жизни не были в Италии. Он смеется и уточняет, что пиццы приносят самую большую выручку, «а еще блины, ну да ладно, мы ведь все-таки и не бретонцы»[5], и снова смеется. Я думаю о том, что он повторяет услышанное от своего отца за ужинами с обильными возлияниями, представляю себе в теле подростка Кентена этого пьяного взрослого, и мне становится противно.

На третий вечер, подсев ко мне, он говорит:

– Оригинальное у тебя имя. Откуда оно?

Впервые с дня приезда я беру банку пива, которую он предлагает мне.

– Ниоткуда.

Я встаю, и Кентен идет за мной. Рядом с водным клубом стоят шезлонги, и я, не раздумывая, ложусь на один из них. Кентен ложится на соседний и молчит. Я пью пиво, вкус мерзкий, но я все равно пью. Поднимаю взгляд на звезды и сразу вспоминаю о Максиме. Интересно, я всю жизнь буду думать о Максиме, глядя на звезды? Ведь небо – оно повсюду.

– Странная ты все-таки девчонка.

Я почти забыла, что он здесь. Я поворачиваюсь и смотрю на него. Марион считает его красивым. Иногда, когда он говорит, я замечаю в его глазах что-то темное, может быть, именно это ей и нравится.

Я допиваю пиво и не успеваю ничего сказать, как он бросает: «Подожди, я принесу тебе еще». И встает.

Я чувствую, что это плохая идея, но не возражаю.

– Я пошла в трейлер.

– Уже?

Марион выпрямляется и хмурит брови. Ее глаза на секунду задерживаются на вороте моей футболки, ей, наверно, кажется, что он растянут, потом она украдкой бросает взгляд в пустоту позади меня. Я знаю, что она ищет его, ломает голову, не из-за него ли я скомкала вечер, но я не даю ей возможности задать вопрос.

– Встретимся там?

– Ладно…

Ухожу. Иду не самой короткой дорогой. И снова думаю о Максиме, потому что небо никуда не делось, уютно устроившись в своей ночи, а потом вспоминаю о Марселе. И почему-то мне кажется, что он расстроился бы, если бы узнал, что сейчас произошло. Еще я думаю о том, что расставаться с детством, глядя на проходящие поезда, – это одно, а лежа под тяжелым телом парня – совсем другое.

Я никогда не целовалась с мальчиками. Когда он склонился надо мной и провел рукой по волосам, по щеке, а потом по шее, я пыталась успокоиться, говоря себе, что его жесты ласковые. Но ласковость ничего не значит. Ласковость – почти всегда ловушка. Я попятилась, и он с полуулыбкой сказал: «Не бойся, я тебя не съем».

Тут я подумала про Марион, про ее недоверчивый вид, когда я сказала, что нет, никогда, правда-правда, никогда. «Даже в начальной школе не чмокалась?» – спросила она чуть насмешливо. Я покачала головой. Нет, ни разу.

Я зажмурилась. От него пахло пивом, табаком и просто разило дешевым одеколоном – смесью мяты и ванили. Только он коснулся меня губами – я сразу открыла глаза. Посмотрела на его лицо с опущенными веками и нашла его отвратительным под этим углом, на этом расстоянии, в этой навязанной близости. Но, прежде чем я успела подумать о чем-либо еще, он приоткрыл рот, и я почувствовала, как его шершавый язык оказывается у меня во рту, а руки лезут мне под футболку. Я стала считать про себя, решив, что надо продержаться хотя бы пять секунд, но отстранилась на четвертой. Он властным жестом поймал мою руку, я посмотрела ему в лицо с удивлением и досадой одновременно. В его глазах горело то темное, демоническое пламя, какое я видела раньше. Тогда я по-настоящему не испугалась, а теперь от страха дрожь пробежала по всему моему телу. Я резко вырвала руку, но не успела больше ничего сделать, как он снова прижался ко мне. Со своим мерзким запахом одеколона из супермаркета и неудержимым желанием, все сильнее обжигающим мне живот. Одним движением он ухитрился повалить меня на землю.

– Вот увидишь, будет классно. Ты, наверно, никогда этого не делала, вот и боишься. Но тебе повезло оказаться с таким парнем, как я, а не с ублюдком, который сделал бы тебе больно. Я осторожно, не бойся.

Он потянул вниз мои шорты, и я ничего не сказала. Одна фраза крутилась в моей голове, как будто я наблюдала сцену со стороны: «Вот это и происходит». Кентену не пришлось ни зажимать мне рот, ни держать меня за руки – я не шевелилась. Потом я всю жизнь буду находить ему одно и то же оправдание: я сама позволила ему это сделать.

Мой взгляд скользнул в сторону и затерялся в черноте ночи. Я отыскала свою звезду, ту, что рядом с Полярной, и улыбнулась. Она была по-прежнему здесь. Моя счастливая звезда. Даже в худшие моменты моей жизни.

– Что такое?

Кентен остановился. Его встревожила моя улыбка. Доказательство того, что он прекрасно знал, что делал.

В этот момент я почувствовала, что он ослабил хватку. Я собрала весь гнев, копившийся во мне годами, и оттолкнула его с невероятной силой. Он пытался вцепиться в мою футболку, но повалился с глухим стуком на шезлонг. Я вскочила и убежала к остальным.

Марион залезает ко мне в палатку, которую ее родители поставили для нас рядом с трейлером. От нее пахнет спиртным, ее шатает, она сражается со спальным мешком, смеется без причины. И шепчет, очень громко шепчет:

– Ты спишь?

– Нет.

– По-моему, ты ему нравишься.

У нее заплетается язык, и она повторяет, с трудом выговаривая слова:

– Кентен, по-моему-ты-ему-нравишься.

Она хихикает, и как я догадываюсь, радуется за меня.

– Когда он увидел, что ты ушла, чуть с ума не сошел. Билли? Ты меня слышишь? Ты спишь? Что ты будешь делать с Кентеном?

В результате Марион все-таки поцеловалась с Жонатаном, и он даже потрогал ее грудь «под футболкой». Она произнесла это, кусая губы, будто у нее вырвалось случайно, хотя на самом деле только и ждала, чтобы наконец рассказать. Судя по всему, она нашла мою реакцию недостаточно восторженной и сделала вывод, что я завидую. «Нечего было выбирать самого красивого», – ввернула она. С самыми красивыми разочарование всегда неизбежно.

Я ничего не ответила, притворившись, будто сплю. С Кентеном я ничего не буду делать. Разве что добавлю это воспоминание к тем, которые изо всех сил стараюсь забыть.

Мне 16 лет. Как и каждое лето в те годы, город пустой. Марион уехала с родителями на каникулы, но на этот раз в горы. Ее дядя предоставил им квартирку у подножия лыжного курорта, «крошечную» студию, уточнила она. Возможно, оправдываясь, что не пригласила меня. Возможно.

Во второй половине дня, когда жару становится все труднее терпеть, Марсель, развалившись на диване, засыпает перед телевизором, который все-таки решился купить. Он говорит, что скидка была вне всякой конкуренции. Даже над его убеждениями одержала верх.

Я не выношу ни его храпа, ни воплей ящика, ни тем более давящей жары, поэтому ухожу. Иду читать «Графа Монте-Кристо», лежа на траве в парке, смотреть на листья деревьев, которые почти не шевелятся. Иногда я засыпаю, скорее от скуки, чем от усталости, и, просыпаясь как будто в тумане, на время забываю, что до конца каникул еще далеко.

Однажды, захлопнув за собой дверь квартиры, я сталкиваюсь нос к носу с соседкой. Сколько я себя помню, никогда не видела, чтобы Марсель обменивался с ней хоть словом. Чаще всего они даже избегают друг друга. Не успеваю я спросить, что ей нужно, как она сообщает, что Максим хочет мне позвонить и мне надо только прийти к ней в половине седьмого, если я не против. Я киваю и быстро сбегаю по лестнице. Но внизу, уже собираясь выйти из подъезда, слышу, как распахивается дверь и на лестнице звучит соседкин голос:

– Марсель! Открой! Нам надо поговорить!

Шаги, скрип половиц, хлопает дверь, а потом – тишина.

В половине седьмого я перед ее дверью, и она приглашает меня войти. Внутри все кремового цвета: стены, пол, потолок. На стенах в прихожей висят вышивки крестиком, керамические фигурки расставлены на связанных крючком салфетках. О мою ногу трется кот, еще один спит на полке над батареей. В гостиной на столе, покрытом клеенкой в коричневую полоску, стоит компьютер, лежит гора папок и два мобильных телефона. Я не могу понять, кто эта женщина в тапочках, в пропахшей старостью квартире, и что она делает целыми днями с двумя мобильниками. Она показывает мне на плетеный стул рядом с низким столиком, на котором стоит третий телефон, и уходит, закрыв за собой дверь. Звонок раздается почти сразу, и мое сердце подпрыгивает в груди.

– Алло?

– Привет, Билли! Как твои каникулы?

– Хорошо.

– Класс! Я вот думал, ты помнишь наше обещание? Видеться раз в год?

– Да, помню.

– Так в этом году твоя очередь приезжать…

Я слышу, как он улыбается в трубку, но ничего не говорю, жду, что он скажет.

– Я на каникулах с друзьями. Под Лиможем. И подумал, что ты могла бы приехать к нам.

– Но как, по-твоему, я приеду?

– Не знаю… Может быть… Скажем так, ты всегда находила выход.

Он ждет моего ответа, но я молчу, и он продолжает.

– Это загородный дом Капуцины. Ее мама тоже здесь, но она ночует в отдельном домике. Не мешает нам. Мы ее почти не видим, она курит сигареты, пьет зеленый чай и, кажется, пишет книгу.

– Макс, я…

– Я дам тебе адрес, а там смотри сама, ладно? Я могу встретить тебя на вокзале. И потом, здесь есть бассейн.

Он вешает трубку, прежде чем я успеваю что-нибудь ответить. Я мысленно несколько раз повторяю адрес, чтобы не забыть. Знаю, что не поеду, но все равно повторяю. Я встаю, благодарю соседку, та смотрит на меня с невозмутимым выражением, которое никогда не покидает ее лица, и, когда я уже поднялась на три ступеньки, вдруг окликает меня.

– Постой. Вот, возьми, – говорит она, протягивая мне один из своих телефонов.

Я смотрю на нее и не двигаюсь.

– Он мне не понадобится на этой неделе, – говорит она. – Номер Максима в контактах. На остальные звонки просто не отвечай.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Она по-прежнему протягивает мне мобильник.

– Детство, подростковый период, мы прекрасно знаем, что жизнь на них не заканчивается, – добавляет она. – Но другого детства не будет. Нечего тебе оставаться в этом доме, ожидая, когда они пройдут.

Еще нет восьми вечера, а я уже голосую на обочине автострады, прижимая к груди картонку, на которой черным маркером написала «Лимож». Мне кажется, табличка меня защищает, хотя, разумеется, с ней связан и самый большой риск. Я даже не знаю, на той ли стороне дороги стою и правильно ли держу большой палец, но жду, потому что больше мне делать нечего.

Всего через несколько минут тормозит какая-то машина. Женщина опускает стекло и долго смотрит на меня.

– Лимож – это неблизко.

Я улыбаюсь, чтобы выглядеть милой и убедить ее посадить меня в машину.

– Давай, садись, подброшу тебя.

Аньес подбросила меня до самого Лиможа. Она говорила, говорила и говорила, столько говорила, что пропустила все съезды, где могла меня высадить. «Ничего страшного» – так сказала она и про съезды, и про вчерашнюю передержанную лазанью, и про того козла, который после десяти лет брака ушел к своей секретарше. Тут она добавила: «Это так банально – секретарша. Не могу поверить, что у жизни такая скудная фантазия. Ну, это я говорю, у жизни… а вообще-то, у Жака. Скажешь, что с таким имечком я могла бы догадаться. Мы все знаем, с чем рифмуется Жак, верно?» Она посмотрела на меня, сжимая обеими руками руль и чуть подавшись вперед. Машину она вела так, будто постоянно искала, где припарковаться. Даже на скорости сто десять километров в час.

– Ты едешь к парню, да?

– Это просто друг.

– Наверно, хороший друг.

Она улыбнулась и продолжала вести машину, наклоняясь к рулю, рассказывая все, что лежало у нее на сердце. Через два часа пути машина остановилась у большого, увитого плющом каменного дома в чистом поле.

– Вот, это здесь! Ничего себе, выглядит неплохо… Ну, хороших тебе каникул! Но все-таки будь осторожнее. Голосовать на дороге бывает небезопасно.

– Большое спасибо, Аньес.

Я хлопнула дверцей, и шины тут же заскрежетали на гравии, идеально выложенном вокруг дома. На первом повороте Аньес высунула руку из окна, помахала мне и скрылась из виду.

Я подхожу к большой зеленой деревянной двери и уже жалею, что я здесь. Но теперь, конечно, слишком поздно. Нет никаких шансов, что еще одна Аньес проедет по этой пустой дороге вдали от автострады и отвезет меня домой. Я держу палец на кнопке звонка уже несколько секунд и чувствую, как колотится в груди сердце. Глубоко вдыхаю и продолжаю жать. Тут я слышу «Иду» и шаги, как будто кто-то спускается по деревянной лестнице. Дверь открывается, и я вижу девушку моего возраста, светловолосую, с голубыми глазами и золотистой от летнего загара кожей. На белой футболке проступают пятна от мокрого купальника, пуговица на шортах не застегнута.

– Привет. Я приехала к Максиму.

Она оборачивается и выпаливает мощное «Максим!», не вяжущееся с ее внешностью. Потом снова смотрит на меня, по-прежнему закрывая собой дверной проем, как будто не хочет меня впускать. Никаких эмоций не читается на ее лице.

– Ты Билли?

Я молча киваю. За ее спиной я вижу, как к нам идет Максим, на ходу натягивая футболку. Он замечает меня – и его лицо одновременно озаряют удивление и радость, для меня это как бальзам на рану, на все мои раны. И новые, и старые. Я думаю, что именно так должно быть в семье. Капуцина скрывается без единого слова, оставив нас вдвоем.

– Ты никогда не перестанешь меня удивлять.

И я тут же даю себе обещание действительно никогда не переставать.

Он представляет меня всем: Огюстену, Гаспару, Виктории, Констанс и Капуцине. Странные имена, я таких раньше никогда не слышала. У меня в школе всех зовут Жюльен, Николя, Элоди, Жюли…

Днем и вечером мы едим макароны, которые варим по очереди. Между обедом и ужином пьем кока-колу и черпаем чипсы из больших салатниц, развалившись в шезлонгах, расставленных вокруг бассейна. Музыка без остановки пульсирует в дешевой переносной колонке. Иногда вдруг зазвучит какая-нибудь песня, и с первых нот все принимаются размахивать руками и восторженно кричать.

Я даже не могу сказать, чем мы заполняем наши дни. Видимо, ничем. Капуцина и Виктория со мной почти не разговаривают, они просто мирятся с моим присутствием, и я думаю, что это уже неплохо. Констанс объясняет мне то, чего я не понимаю в их разговорах. Она шепчет мне на ухо, кто такой Жюль и почему Капуцина ужасно на него зла. Я понемногу наверстываю упущенное и все лучше узнаю эту компанию.

Еще Констанс задает мне вопросы о моей жизни, расспрашивает, что я люблю делать. Ее отец управляет роскошным отелем на Елисейских Полях. Она говорит название, но я тотчас же его забываю. С рождения она семь раз переезжала и жила в семи странах. Она уверена, что станет журналисткой, потому что такая судьба при любом раскладе ждет детей экспатов.

За все время моего пребывания мама Капуцины только один раз заглянет проверить, все ли в порядке. Она даже не заметит моего присутствия. В последний вечер мы все сидим вокруг стола. На столе пиво и сладкие ликеры, которые мы разбавляем газированными напитками, отчего они становятся еще слаще. Констанс подает мне бокал, и мне нравится вкус кокоса и апельсина, слегка согревающий горло. Разговоры перекрывают один другой, и каждый пытается говорить громче других, чтобы его услышали. Я не знаю, что сказать, и потому молчу. Иногда я думаю о той маленькой девочке, которой когда-то была: куда она подевалась? Затерялась ли в моем новом теле, теле девушки? И найдет ли однажды выход?

Вечеринка идет своим чередом, бутылки пустеют. Сегодня последний вечер, это повторяет про себя каждый, наполняя себе бокал все менее уверенными движениями. Все от души смеются шуткам, на самом деле совсем не смешным. Я тоже смеюсь. Чувствую, как расслабляется мое лицо, и внутри тоже расслабляюсь. Беру слово, рассказываю истории, которые забуду назавтра, отпускаю шутки, и все смеются. Странно, но у меня вдруг появляется ощущение, что я свободна от многого.

Я смеюсь, и вдруг встречаю взгляд Максима, который молча смотрит на меня. В этот момент из колонки вырываются звуки трубы, и Капуцина, вскочив на стул, начинает танцевать. Констанс и Виктория тоже. Хором они кричат: «Шакира, Шакира!» А я не понимаю, что такое шакира, пока не вспоминаю, что это имя той певицы, о которой без конца говорит Марион. В основном, описывая мне ее зад и развинченную походку. Констанс протягивает мне руку, чтобы я присоединилась к ним. Она говорит: «Иди к нам. Ты ведь еще, кажется, суперски поешь». Я смотрю на Максима – он пожимает плечами и, улыбаясь, отпивает глоток пива.

– Но я не знаю слов.

– Плевать! Кому нужны слова!

Она тянет меня за руку до тех пор, пока я не поддаюсь и тоже не оказываюсь на стуле. Когда песня кончается, я незаметно ускользаю в кухню и выпиваю большой стакан воды. Когда я оборачиваюсь, передо мной стоит Максим.

– Пройдемся?

В глубине сада музыку слышно, будто мы только вышли из комнаты. Неразборчивые голоса теряются в ночи, а когда мы оборачиваемся, в маленьком прямоугольнике окна видим веселящуюся компанию друзей.

Максим идет впереди, держа руки в карманах. Он изменился, он уже не тот мальчик на лестнице, о которого я едва не споткнулась восемь лет назад. Он вырос и даже стал выше меня, но есть и еще кое-что. Только я не могу понять, что именно.

Он говорит: «Мы почти пришли», и так я узнаю́, что у нас, оказывается, есть цель. Через несколько секунд на краю сада, рядом с полем подсолнухов, я вижу старые качели в свете почти полной луны. Максим садится, и я тоже. Места здесь хватило бы на четверых, но мы садимся так близко, что наши голые ноги соприкасаются. Я запрокидываю голову и словно тону в небе. Сколько раз я смотрела на него, думая о Максиме?

– Что ты скажешь о Гаспаре?

Вопрос застает меня врасплох.

– О Гаспаре?

– По-моему, ты ему нравишься.

– Я думала, ему интересна Капуцина.

– Угу, так и было. Пока ты не приехала.

– Хм.

Снова повисает молчание. Поскрипывают качели, поют сверчки, играет музыка, которая теперь едва различима, и слышно, как мы потягиваем напитки, поднося к губам наши бокалы, будто в оправдание тому, что мы ничего не говорим.

Единственное, что я чувствую, – как стучит мое сердце и кружится голова.

– Вернемся?

Прежде чем я успеваю ответить, он встает и протягивает мне руку. Я беру ее, и через секунду наши лица оказываются в сантиметре друг от друга. Его дыхание касается моих губ, и я тут же вспоминаю Кентена с его одеколоном из супермаркета. Я не смею шевельнуться. Слегка сводит живот – ничего мучительнее и одновременно приятнее я никогда не испытывала.

Максим смотрит на меня. Я вижу в его глазах смесь сомнения и уверенности, которую потом часто буду в них замечать, и понимаю: вот что в нем изменилось. Он говорит: «Подожди», и в этих трех слогах я угадываю приглашение к чему-то, что продлится недолго. Его пальцы теряются в моих волосах, нежно скользят по щеке, по шее, а потом он меня целует. Мальчик с лестницы целует меня, и у его губ вкус наших летних дней. Вкус полноты и пустоты. Радости и печали. Скуки и безумств. Мое тело проносится сквозь все времена года. Не только через лето, но и через зиму, осень, весну, а еще через все сезоны между ними, которые стоило бы придумать. Потому что на самом деле есть тысяча времен года, они прячутся за солнечным лучом, затерянным в осеннем дожде, в запахе первого учебного дня после каникул, в оттенке неба, появляющемся лишь раз в году. Есть слова, которых не существует, но есть и времена года, существующие только в наших сердцах, и когда Максим меня целует, наступает сезон, который бывает лишь однажды в жизни. Сезон солнечного луча, пронзающего самые черные тучи. Сезон первого чувства.

В доме есть комнатка, примыкающая к кухне, крошечное помещение, где хранятся продукты. Марсель называет такое «клетью», но прошлым летом, от скуки начав читать словарь, я обнаружила, что это слово не слишком подходит для современных домов и квартир. Это одно из словечек Марселя, которые выдают наши корни, а с моими корнями далеко не все ясно.

Я захожу в эту комнатку за лимоном и бутылкой газированной воды, как вдруг слышу их голоса. На вечеринках все важные разговоры происходят в кухне, но узнаю я об этом только в этот вечер.

– Не говори ерунды. Этого не может быть.

– Нет, это из-за нее.

– Но, Капу, это смешно. Ты действительно думаешь, что он может предпочесть тебе эту деревенщину?

Я иду вдоль шоссе, одной ногой – по асфальту, другой – по траве на обочине. Почти полная луна освещает мой путь, и я не знаю, что бы делала без нее. Думаю, шла бы в абсолютной темноте. Вот и все. Вдруг я думаю о маме, о единственной ее фотографии, которая у меня была и которую мне пришлось оставить в поезде два года назад, чтобы убежать от контролера. И уже тогда это было из-за Максима. Я знаю, что до вокзала шесть километров и что первый поезд уходит в 6:41. Знаю, что, когда я в последний раз смотрела на часы, было чуть за полночь.

В рюкзаке звонит телефон, но я не обращаю внимания. Знаю, что это он, что он не понимает, где я и почему исчезли мои вещи. Звон прекращается, но через несколько секунд раздается опять. Потом снова и снова. Лучше бы я этого не делала, но это сильнее меня – я считаю. Считаю, сколько раз он позвонит, прежде чем махнет рукой.

Я начинаю бежать. Бегу, и рюкзак болтается из стороны в сторону. Я вспоминаю колючее одеяло, которое Марсель натягивал мне до подбородка, когда я болела, и, уходя спать, говорил: «Я оставлю свет в коридоре». Одеяло и немного света. Это то, что он умел. Я бегу.

Вокзал закрыт. Как во всех городах Франции, Европы, может быть, и мира, вокзал – это место, где встречаются те, кому некуда идти. Путешествие прерывается там, откуда должен начинаться новый путь, но откуда невозможно отправиться, если у вас нет пункта назначения. Чтобы не стоять на месте, я решаю походить, нарезаю круги вокруг вокзала, все шире и шире.

В четыре утра, после нескольких часов молчания, мой телефон издает короткий звук. На экране высвечивается сообщение, всего несколько слов:

«Я на тебя ужасно обиделся».

Мне 17 лет. Я учусь в лицее. Жюли готовится поступать на политологию, она рассказывает об этом всем, даже когда ее не спрашивают. Она садится за первую парту, остается после уроков, чтобы поговорить с учителями о своих домашних заданиях, о том, под каким углом лучше рассматривать ту или иную тему. Иногда я слышу, как она смеется шутке, которой я не понимаю, и ломаю голову, как ей удается быть таким хамелеоном. Я не умею разговаривать со взрослыми.

Я ни малейшего понятия не имею, чем хочу заниматься дальше. Во всяком случае, после ближайшего четверга.

Моя учительница французского уговаривает меня поступать на современную филологию, наверно, чтобы я стала учительницей, как она. Но, глядя на ее вечно депрессивный вид, твидовый жакет и мокасины, мне что-то не хочется. С Марселем мы больше не поднимали тему моего будущего и тем более высшего образования. Думаю, он все равно в этом ничего не смыслит. У него-то самого нет диплома. То есть не совсем, у него есть аттестат о среднем образовании. Он мне об этом напоминает при каждом удобном случае, а я отвечаю, мол, да, Марсель, я знаю. Иногда я жалею, что так себя веду, отталкиваю его и держу за идиота. Но нас разделяют не два поколения, а целый мир. Я злюсь на него за то, что он стар, за то, что он мужчина, за то, что не интересуется пустяками, которые для меня чрезвычайно важны. Он, конечно, это понимает. Я знаю, что иногда ему грустно, но его грусть – это боль, которая меня успокаивает.

На мой день рождения он протянул мне сверток, и я чувствую по его нетерпению, что это необычный подарок. Внутри – телефон. Марсель приложил особое усилие, чтобы уменьшить пропасть между ним и внучкой.

Мой учитель английского – сорокапятилетний мужчина, широкоплечий, с редкими волосами, а рот у него открыт чаще, чем круглосуточный магазин. Думаю, он выучил английский с помощью видеопроектора в университете и книг, которые брал в библиотеке. Невозможно представить, чтобы он пересек какое-нибудь, пусть самое небольшое, море и побывал в другой стране. Он только и делает, что раздает нам листки с отксеренными заданиями и обводит класс своим стеклянным взглядом в поисках добровольцев. Но добровольцев, кроме Жюли, не бывает. Поэтому каждые двадцать секунд он повторяет “Any idea?”[6], пытаясь найти альтернативу единственной на весь класс поднятой руке. “Nobody?”[7] – спрашивает он, не обращая внимания на Жюли. “Well, well…”[8] – и все еще сильнее съеживаются на стульях.

Мне очень нравится английский, и я мечтаю научиться на нем говорить. Мне кажется, что это пропуск в другой мир. И я стараюсь. Это один из немногих предметов, по которым я стараюсь. Но однажды, перед началом урока, месье Кордье отзывает меня в сторонку. Я сразу замечаю, как он сжал губы и трет ладони одну о другую, будто пытается высечь огонь.

– Билли, я знаю, ты собираешься сдавать английский на выпускных экзаменах. Это плохая идея. Я не думаю, что у тебя достаточный уровень. Тебе надо выбрать что-нибудь другое. Скажем… попроще для тебя.

Прежде чем я успеваю ответить, он отворачивается и садится за свой стол. В следующий час постоянно подняты две руки. И обе учитель будет игнорировать.

У булочной, расположенной на углу нашей улицы, скопление народа. Я всегда ненавидела толпы, заторы, зевак, неумение некоторых сдерживать свое любопытство.

На этот раз, однако, я замедляю шаг, и одна деталь бросается мне в глаза. Это подошва ботинка человека, лежащего на земле, подошва, к которой приклеена этикетка с ценой, жирно зачеркнутой красным фломастером. 29 евро вместо 59. Мое сердце заходится в груди. Я кидаюсь в толпу, отталкиваю женщину, стоящую ко мне спиной. Все рушится, все пропало. Я не могу шевельнуться. Я узнаю́ Марселя, его высокий лоб, грубую кожу, полные губы. Узнаю каждую мелочь, хотя все, что делало Марселя Марселем, кажется, уже ушло. Одна его рука лежит под щекой. Можно подумать, что он уснул прямо здесь, на тротуаре, выйдя за хлебом. Как будто ему внезапно захотелось прилечь. Так можно было бы подумать, если бы не струйка крови, на виске, кажется, уже засохшая. Сколько времени он здесь лежит? Где скорая помощь? Вызвал ли ее кто-нибудь? Меня охватывает паника, но в ту же минуту звучит сирена. В следующие секунды машина тормозит на тротуаре, распахивается боковая дверца, выскакивают врачи и разгоняют толпу. Они расспрашивают того, кто, видимо, вызвал «скорую», но я ничего не слышу. В ушах гудит. Между тем один врач что-то мне говорит, я вижу, как шевелятся его губы в нескольких сантиметрах от моего лица, вижу его пристальный взгляд. Но ничего не слышу. Тогда он хватает меня за руку и повторяет: «Мадемуазель, здесь нельзя стоять. Вы меня слышите? Мадемуазель?» Я пытаюсь ответить «да», но ни звука не срывается с моих губ. Он хмурится, делает знак своей коллеге, но, пока она идет к нам, я выговариваю: «Это мой дедушка». Врач хочет что-то ответить, но теперь я хватаюсь за его руку. «Он мой дедушка, гораздо больше, чем просто дедушка».

Он умер по дороге в больницу. Думаю, врачи знали, что так произойдет, но все равно разрешили мне сесть в машину. А что они могли сделать? Ничего. Я не оставила им выбора.

Изнутри фургон похож на ящик, в котором все держится на волоске. Аппараты, лекарства. Жизнь. Суета, звучат команды – набор непонятных слов, – и цифры им в ответ. А потом вдруг, когда уже начинаешь привыкать к этому механическому гулу, сливаешься с машиной, покачивающейся в ритме ухабов на дороге, непрестанный шум угасает, будто накрытый тишиной.

Все переглядываются, стараясь не смотреть на меня, и вот кто-то говорит, что ему жаль. И я думаю, что эти извинения – не извинения вовсе. Никто ведь никому не отдавил ногу. Никто не забыл про день рождения. Никто не опоздал на свидание. «Мне жаль». Так говорят, совершив какое-нибудь упущение; «упускать» – то самое слово, которое я, выполняя задания по французскому, часто писала вместо «утрачивать», и моя учительница несколькими линиями подчеркивала его у меня в тетради, добавляя «нет» и кучу возмущенных восклицательных знаков. А ведь здесь так подходит это слово, «утрата». Я думаю об этой машине, которая едет и едет, хотя нет никакого смысла ехать дальше. Но может ли она в самом деле остановиться в пути? Может ли развернуться и отвезти меня к булочной? Нам жаль, мадемуазель, оставляем вас в покое, продолжайте свою жизнь с того момента, на котором она прервалась. Я кручу в голове подобные нелепицы, которые мешают мне понять: за этим «мне жаль» – оборвавшаяся дорога и луна, что затмевает солнце, впуская тьму. Кромешную тьму, в которой не видно будущего.

– Мы сделаем анализы, чтобы понять, из-за чего упал ваш дедушка.

Это последняя фраза, которую они произносят, когда фургон останавливается у больницы. Я заставляю себя взглянуть на Марселя в последний раз, хоть это и больно – не таким я хочу его запомнить, не стариком, уставившимся в одну точку, которую мне никак не определить. Один из медиков замечает это и, проведя рукой по его лицу, закрывает ему глаза. Навсегда.

Потом все выходят из машины, раздвигаются автоматические двери больницы, носилки уносят внутрь, и Марсель исчезает. Я стою на тротуаре не в силах пошевелиться. Мне кажется, я схожу с ума, секунды текут и словно кричат мне, что воздух, которым я дышу, все тот же, что, хоть я и повзрослела в одно мгновение, мне еще далеко до совершеннолетия. Ничего не изменилось, но все стало другим. Я достаю тетрадку, которую ношу в рюкзаке с тех пор, как научилась писать, и в которую записываю каждое утро одно слово, только одно. Последнее слово, которое произнесет Марсель перед тем, как я захлопну за собой дверь квартиры. И рядом с сегодняшней датой, 27 января 2008 года, я читаю: мусор.

«Не забудь вынести мусор!»

Мое сердце сжимается. Я невольно думаю, что Марсель умер, как жил. В бытовых мелочах. Почти не существуя.

В квартиру я возвращаюсь уже затемно. Не знаю, сколько времени у меня осталось до того, как кто-нибудь постучится в нашу дверь и скажет мне собирать вещи. Три дня? Неделя? Лучше не рисковать.

Марсель не был собственником. Каждый месяц он заполнял чек и опускал его в почтовый ящик супружеской пары, жившей в нескольких кварталах от нас. Муж, которого звали Мишель, был примерно его возраста и внешне тоже похож на него. Я помню, что эта симметрия как-то сбивала с толку. От чего зависит, что кто-то становится владельцем квартир, что чья-то жизнь удается?

Я выдвинула ящики в поисках счетов, банковских выписок и прочих бумаг, которые меня не интересовали до сегодняшнего дня. В синей папке, лежащей так, чтобы всегда была под рукой, уместилась вся жизнь Марселя в цифрах. Размер его пенсии, размер квартплаты, налоги и все ежемесячные расходы. Покупки в супермаркете, бензин для «ситроена», воскресная курица из мясной лавки «Арман и братья».

От открытия, что жизнь может уместиться на листе А4, у меня закружилась голова. Биография Марселя была выпиской с банковского счета, повторявшейся без устали месяц за месяцем.

И вдруг я вспоминаю один наш разговор несколько недель назад. Я сидела в кухне, доделывала задание по географии, а Марсель готовил, переворачивая страницы газеты. Я не помню точно, какой был контекст и что послужило толчком, но в какой-то момент он сказал эту фразу, до жути верную, но которую невозможно принять: «Жить – это ждать смерти, думая о чем-нибудь другом».

И я уехала. Как в кино, в фильмах, которые часто находят неправдоподобными. Взяла рюкзак со всеми моими вещами и покинула город. Не будет для меня ни похорон, ни прощания, но не будет и риска. Я, однако, колебалась. Мне было трудно поверить, что социальные службы почешутся добраться до меня. Зачем столько усилий? Ведь через несколько месяцев я стану совершеннолетней. Ведь я никто.

Я уже хотела захлопнуть за собой дверь, но что-то меня удержало. Сначала я подумала о страхе, без которого не обходится ни один необратимый поступок, но потом возникло ощущение, что это не только он. Ощущение, будто я забыла «что-то», находящееся в квартире, в которой я нарочно оставила ключи, чтобы не было искушения вернуться, забыла то, что должна взять с собой. Я вернулась. В последний раз обошла все комнаты, включая и выключая свет, открывая шкафы, выдвигая ящики. Нет, ничего. В рюкзаке, висящем у меня на плече, было собрано все, что имело для меня ценность, и все, что я надеялась продать. Взяла я с собой и конверт с наличными деньгами, который лежал под матрасом Марселя. Много лет я думала, что такие копилки имеют название, настоящее название, записанное в словаре: «всякислучай», ведь он всегда говорил: «Надо припрятать деньги на всякий случай». Уже уходя, я заглянула в приоткрытую дверь своей комнаты, и тут произошла странная вещь: одна из флуоресцентных звезд отвалилась от потолка и шлепнулась на пол. Наклонившись ее поднять, я заметила, что рядом со звездой, которая больше почти не светилась, лежит мой попрыгунчик. Тот самый попрыгунчик, который много лет назад ускакал на буфет, туда, где лежала красная папка с моим именем.

Но когда я взобралась на стул и запустила руку на самый верх, туда, где скопилась пыль, папки там больше не было.

Я знаю только один адрес за пределами моего города, и это адрес Максима. Я понимаю, что меня там не ждут и даже, вероятнее всего, не хотят видеть. Но надо же наметить какую-нибудь точку в ночи. Мы знали это, когда нам было еще по девять лет. Я не хочу рисковать, не хочу, чтобы меня засекли, поэтому иду на автовокзал, покупаю билет и сажусь в первый автобус на Париж. Когда он трогается, я прижимаюсь щекой к стеклу, и мне хочется наконец выпустить наружу горе, которое я держу в себе семнадцать лет. Но ничего не получается.

– Что ты здесь делаешь?

– Как бы это сказать…

Он выходит в подъезд и тихонько прикрывает за собой дверь. Смотрит на меня. Видит, конечно, что что-то случилось, но молчит. Ждет, пока заговорю я.

– Марсель умер.

Замечаю, что он удивлен и ему страшно. Он не представляет себе, о чем я могу его попросить, но знает, что неизбежно меня разочарует. В ожидании этого момента и, наверно, пытаясь его оттянуть, он делает шаг вперед, раскрывает объятия и привлекает меня к себе. Я пытаюсь стоять прямо, быть крепкой и несгибаемой, но не получается. Я утыкаюсь головой ему в грудь и чувствую, как что-то разбивается во мне. Я думаю, что это мое горе, но на самом деле это уходит детство. В объятиях Максима я плачу, но не только по Марселю, это все те слезы, которым я не давала вылиться до сих пор.

Через несколько минут он отстраняется и кладет руки мне на плечи.

– Постой, не уходи, я сейчас. Я что-нибудь придумаю, ладно?

Он уходит к себе, а я сажусь на ступеньку. Гаснет свет, и я остаюсь в полной темноте. Я шмыгаю носом и одновременно смеюсь, думая, что мы поменялись ролями: теперь я терпеливо жду на ступеньке, только на этот раз лестница мраморная и покрыта красным ковром.

Когда он выходит, я замечаю, что на плече его висит рюкзак, а лицо суровое.

– Идем вниз.

– Что ты ей сказал?

– Что мне надо закончить доклад у приятеля.

– Она тебе поверила?

– Судя по тому, как рассердилась, думаю, да.

Максим толкает дверь подъезда и хочет пропустить меня вперед, но в последний момент передумывает.

– Лучше я выйду первым. Пойду направо. Считай в уме и, когда пройдет минута, тоже выходи. Я буду ждать тебя у поворота на улицу Трюффо. Увидишь, там в угловом доме аптека, – говорит он и выходит.

Я делаю все, как велено. И когда догоняю его, он улыбается.

– Что ж, пора дополнить список запретного, совершенного с Билли.

Он идет вперед, я рядом, наблюдая за ним краем глаза. Такого парня, как Максим, я никогда бы не встретила, не случись это в детстве. Эта мысль кажется мне особенно очевидной сегодня вечером, когда мы идем по улицам Парижа. Через сотню метров он останавливается у маленькой двери, над которой мигает вывеска «Отель». Он делает мне знак войти, и я повинуюсь, не задавая вопросов. Он нажимает на звонок на стойке администратора, и тотчас появляется мужчина в белой рубашке и форменном жилете.

– Нам номер. На эту ночь.

– На двоих?

Он поворачивается ко мне, и я киваю.

– На двоих.

Максим заполняет бумаги, дает свое удостоверение личности, расплачивается за номер, получает две магнитные карточки и сует их в карман.

– Номер двенадцать на четвертом этаже. Лифт здесь, слева. Завтрак подается с семи часов. Комнату необходимо освободить до полудня. Я к вашим услугам, если у вас возникнут вопросы.

– Спасибо.

На четвертом этаже Максим прикладывает карточку к дверной ручке, и звяканье пружины говорит о том, что дверь открылась. Он пропускает меня вперед, и я вхожу в номер.

– Свет не работает.

– Вот, – говорит он, протягивая мне карточку.

Я беру ее и верчу в руках, пытаясь понять, какая связь между светом и этим пластиковым прямоугольником.

– Ее надо вставить вон в то отверстие. В коробочке. На стене.

Я делаю как сказано, и свет тотчас загорается. Максим воздерживается от комментариев.

Кровать занимает почти всю комнату, и я не понимаю, то ли она такая большая, то ли комната маленькая. Очевидно одно: она очень высокая. С матрасом, периной и одеялом она доходит мне до бедра. Я измеряю ее высоту рукой, как в детстве, когда сравнивала свой рост с ростом Лоры. И тут же сцепляю руки за спиной, заметив полуулыбку Максима.

– Я буду спать на полу, – говорит он.

– Не говори ерунды. Если кто-то из нас двоих и должен спать на полу, то это я. Мне вообще не особо хочется спать.

Я улыбаюсь и, раскинув руки, бросаюсь на одеяло, которое медленно продавливается подо мной. Максим включает телевизор, висящий на стене напротив кровати. И мне все это кажется чудесным.

– А, класс. Обожаю эту песню, знаешь ее?

Я мотаю головой.

– Нет. Как она называется?

– Это Last Chance[9] Маркуса Миллера.

Он несколько секунд напевает слова, потом снова поворачивается ко мне.

– Ты голодная? Хочешь чего-нибудь поесть?

Я не отвечаю, тогда он берет меню и подносит к моим глазам. Сначала я смотрю на цены и только потом на названия блюд.

– Я не голодная…

– Ты ела?

– Нет.

– Тогда возьми что-нибудь.

Я снова смотрю на меню.

– Крок-месье[10].

– Уверена?

– Да.

Он снимает трубку телефона и набирает номер администратора.

– Добрый вечер, я хочу заказать крок-месье в двенадцатый. Спасибо.

И он кладет трубку. Все так просто, однако я не смогла бы этого сделать.

– Ты спишь?

– Нет, а ты?

Я смеюсь.

– Да, сплю. Я тебе никогда не говорила, что страдаю сноговорением?

– Прости, чем?

– Не заморачивайся.

Снова повисает молчание, и я слышу по его дыханию, что он все еще не спит. Поворачиваюсь на бок и смотрю в ночь сквозь плохо задернутые занавески.

– Почему ты уехала?

– В смысле?

– Билли…

Я тяжело вздыхаю.

– Я была не на своем месте. Вот и все.

– А, значит, у каждого есть какие-то места в этой жизни?

Я поворачиваюсь к нему.

– Если ты этого не понимаешь, значит, точно находишься на своем.

Максим не отвечает. Отводит глаза и устремляет взгляд в потолок. Я жалею, что сказала это, мне больше нравилось, когда он смотрел на меня. Придвигаюсь к нему и осторожно беру за руку. Сразу чувствую, как забилось сердце, и думаю, всегда ли так будет между нами. Всегда ли его рука будет идеально подходить к моей, несмотря на то, что мы выточены не из одного камня и я сегодня как никогда осознаю, что жизнь не предложит нам одинаковых перспектив.

Он поворачивается ко мне, его пальцы высвобождаются из моих и теряются в моих волосах. Он убирает с моего лица прядку, заправляет ее за ухо, повторяет это еще раз и еще, с бесконечной нежностью.

– Что ты будешь делать… я хочу сказать, без Марселя?

– Не знаю.

– Во всяком случае… во всяком случае, я с тобой. Я знаю, по мне не скажешь. Но обещаю тебе, что буду с тобой.

Собираюсь ответить, но что-то подкатило к горлу и не дает произнести ни слова. По щекам текут слезы; я хотела бы их остановить, но это невозможно. И я тихо плачу. Без рыданий.

Максим привлекает меня к себе, его руки крепко обнимают меня. Я не шевелюсь, не сопротивляюсь. Уже почти засыпая, слышу, как он шепчет:

– Билли, что бы ни случилось, я обещаю, для тебя всегда будет место рядом со мной.

Мне 20 лет. Я живу в восьмиметровой комнатушке над ночным магазином, прямо напротив тюрьмы. Это старое историческое здание из красного камня, и, если не знать, трудно поверить, что в нем живет человеческое страдание. Как, в общем-то, и везде.

Мое окно выходит на большой проспект, от шума которого не спасают никакие двойные стекла. Автомобилисты паркуются двойным рядом, чтобы зайти за пачкой сигарет, лотерейным билетом или багетом. Мигают аварийные огни, загорается красный на светофорах, гудят клаксоны, и в конце концов все раздраженно воздевают руки к небу.

Из своего окна, облокотясь на железную решетку, назначение которой – удерживать людские невзгоды, я смотрю на эту нескончаемую суету, и она меня успокаивает. Жизнь никогда не останавливается в больших городах. Иногда мне кажется, что Париж пожирает меня. Но по-настоящему я это понимаю, только когда он меня выплевывает.

Долгие годы в детстве мне хотелось, чтобы потолок моей комнаты был похож на звездное небо. А потом была та неделя, сразу после смерти Марселя. Неделя без потолка, когда я поняла, до чего же горе похоже на бесконечность. С тех пор я больше не ищу звезд, я знаю, что в этом небе их нет.

В ту самую неделю я потеряла связь с Максимом. Это случилось после того, как я пришла к его лицею и увидела его в фирменных ботиночках и с рюкзаком, небрежно болтающимся на одном плече. Сама же я пять дней не принимала душ. Он смеялся как ребенок, и тогда я поняла, что если раньше мы просто были из разных миров, то теперь мы даже возраста разного. Стоя за платаном, я смотрела на Максима и думала, что, наверно, вижу его в последний раз. Спустя несколько минут я ушла. По дороге мне попалась та булочная, в которую мы заходили несколько лет назад, и я, не раздумывая, толкнула дверь. Я попросила булочку с шоколадом, и мой взгляд упал на приклеенный к прилавку листок бумаги. Это было объявление, написанное от руки: семья искала няню для трех детей. Работа с проживанием. Можно будет продержаться до совершеннолетия.

Что было бы, не пойди я в тот день повидать Максима? Сколько еще я бродила бы по улицам? Я думала об этом не раз. И в такие моменты набирала десять цифр его номера телефона. Но ни разу не нажала на кнопку вызова.

Все это кажется мне таким далеким.

Теперь раз в месяц я передаю конверт с деньгами за комнату владельцу, которому не нужен поручитель. Только наличные. Это шурин кузена Саломеи, девушки, с которой мы вместе работаем. Однажды она сказала мне: «Тебе бы надо красить ресницы, у тебя откроются глаза». Я не знала, говорила она это в прямом или в переносном смысле, но назавтра купила в Sephora тушь. Потом пришлось покупать средство для снятия макияжа и ватные диски, и я задумалась об этой адской спирали потребления, на которую у меня, собственно, не было средств. Ну и ладно, зато теперь глаза у меня открыты. И я вижу, что у парней они тоже открываются.

Три вечера в неделю я работаю билетершей в одном парижском театре. В остальное время – кассиршей в супермаркете Franprix. Каждый второй покупатель желает мне держаться, и я любезно улыбаюсь их доброжелательному снобизму.

Я познакомилась с парнем у стойки бара, в который часто захожу. Пропускаю там стаканчик перед театром. Белое вино едва не переливается через край пузатого бокала, за который я плачу через раз. У парня невероятно голубые глаза и невероятно матовая кожа, говорит он мало. Его зовут Клеман, и это имя ему идеально подходит[11].

По ночам я танцую с Саломеей на столах в клубах, где музыка такая громкая, что бьется у меня в груди. Мне кажется, что у меня есть второе сердце, и я думаю, что, в таком случае, я дважды жива. На рассвете, с туфлями в руках, пробираясь зигзагами среди осколков стекла, я почти никогда не иду домой. Вместо этого я толкаю дверь квартиры Клемана и ныряю под одеяло. В его объятия.

От этого романа мне ни жарко ни холодно. Я ни счастлива, ни несчастна, настроение комнатной температуры. Эти отношения как осень. Три месяца нерешительности. Пальто на террасе с первыми признаками зимы, шарф вокруг шеи в конце лета. Нечто полезное, но такое неудобное. Но в ту пору я не так это вижу. В ту пору я думаю, что в любви главное быть любимой.

Однажды я ни с того ни с сего решаю покрасить волосы в блонд. Клеман, увидев это, никак не комментирует. Только гладит рукой мою гриву, улыбается и целует меня. А еще говорит: «Я хотел бы познакомить тебя с моими родителями». Заметив мое удивление, он добавляет: «Как-никак мы полгода вместе». Я нахожу это весомой причиной и соглашаюсь.

В тот же вечер в театре молодая девушка, очень красивая и элегантно одетая, проходит в дверь, ведущую на балкон. На ней черные джинсы, мокасины из матовой кожи и бежевый тренч, все как будто специально на нее пошито. Я думаю, что, наверно, так оно и есть. Протягивая мне билет, она говорит, что их будет двое, и уточняет: «Он должен прийти с минуты на минуту». Она улыбается, и симпатичная ямочка появляется на ее щеке. Я провожаю девушку к первому ряду и показываю место. Она благодарит меня искренней улыбкой и извиняется: у нее нет мелочи, но у ее спутника будет. Оставив ее, я поднимаюсь по ступенькам плавно, но в то же время стремительно, потому что из всех на свете ступенек по этим я ходила больше всего. Я знаю, например, что ковер на третьей слегка отклеился справа, что шестая скрипит, а последняя чуть выше других. Знаю, но сегодня, когда в дверь входит молодой человек, я обо всем забываю. Моя нога запинается об этот лишний сантиметр, и я начинаю падать на бархатный ковер. Едва успеваю за что-то ухватиться – оказывается, что это рука Максима. Он смотрит на меня несколько секунд и улыбается насмешливо.

– Ты блондинка.

Это удивляет его еще больше, чем мое присутствие здесь. Я выпрямляюсь и отступаю в сторону, пропуская его.

– А ты опаздываешь.

Он быстро машет рукой девушке, которую я только что проводила на место.

– Ты здесь работаешь?

– Да, три вечера в неделю.

– Неплохая обстановочка.

– Бывает хуже.

Он хочет еще что-то сказать, но я его обрываю.

– Извини, меня ждут.

Обойдя его, я иду к пожилой паре и усаживаю их в третий ряд. Собираюсь встретить следующих зрителей, как вдруг вижу, что он встает со своего места и идет ко мне.

– Шарлотта сказала, что у нее не было мелочи…

Максим сует мне в руку бумажку в пять евро и, прежде чем я успеваю отреагировать, возвращается на свое место.

С Клеманом и его родителями мы встречаемся в шикарной брассерии в 5-м округе Парижа. Я опаздываю, все трое уже здесь, сидят на диванчике. Его мать похожа на Клер Шазаль[12] в дни терактов, а отец – на человека, которому плевать на все. Я сразу жалею, что пришла. Едва успеваю сесть, как они спрашивают меня, чем я занимаюсь. Открываю рот, чтобы ответить, но ни звука не идет. Ничего я не делаю. Сканирую штрих-коды днем, усаживаю людей на их места вечером, а ночью танцую на столах в парижских ночных клубах, куда меня пускают бесплатно. Мой взгляд теряется в голубых глазах этой женщины, и тут я резко прозреваю: профукать свою жизнь можно даже в молодости. Я рассказываю ей туманную историю про академический отпуск, в которую она не верит. Но она хорошо воспитана, поэтому, улыбаясь, кивает.

Вижу ее разочарование: не такую девушку она хотела для своего сына, и, прочтя это в глазах незнакомки, я чувствую, как во мне что-то пробуждается.

Я ничего о них не знаю, но прекрасно знаю, кто они. Чета провинциалов, преуспевшая в жизни. У них аптека в небольшом городке, недалеко от церкви и булочной. На витрине написано «С 1952 года» – и сразу понятно, что для них все было предопределено. Однажды Марсель сказал об отце Жюли: «Это видная личность», и меня удивила многозначность выражения. Видные личности бросаются в глаза.

Под столом рука Клемана нащупывает мою. На этот раз я ловлю ее и сжимаю. Но это все равно не любовь. Скорее изрядная трусость. Я чувствую, что тону в этой взрослой жизни, слишком большой для меня, вот и цепляюсь. Он улыбается мне.

– Билли?

– Да?

– Что скажешь?

Все смотрят на меня, но я понятия не имею, о чем они говорили.

– Вряд ли это такая уж хорошая идея, – вздыхает его мать.

Клеман игнорирует ее ремарку и повторяет то, что, видимо, сказал раньше.

– Мой отец видел объявление о работе, которое могло бы тебя заинтересовать.

– Не на постоянной основе, разумеется, – поспешно добавляет она.

Он испепеляет ее взглядом:

– Прекрати, мама.

Клеман встает, берет шариковую ручку у кассы, возвращается и записывает координаты на салфетке.

Я сижу в приемной и ожидаю. Повторяю в уме таблицу умножения на девять, я всегда так делаю, когда не знаю, как себя вести. Этому приему научил меня Максим в тот день, когда нам пришлось объяснять, что мы делали в церкви среди ночи. И все из-за того, что этот идиот в спешке обронил там свой кошелек. К счастью, тетя Максима нас тогда прикрыла. Таблица умножения на три, чтобы иметь вид деловой, но непринужденный. Таблица умножения на тринадцать – чтобы выглядеть размышляющей о смысле жизни. А на девять – чтобы казаться серьезной и заинтересованной. Однажды я выучу эту таблицу так хорошо, что прием не будет больше работать. Но пока я считаю.

У меня встреча с мадам Розье, которой я направила свое резюме и мотивационное письмо и которая согласилась меня принять, хотя у меня нет ни образования, ни опыта. Она скажет мне позже, что дело решило мое намерение сдать экзамены экстерном. Ей известно, что скрывается за этой строчкой.

Когда дверь ее кабинета открывается, я вижу крепко сложенную женщину лет пятидесяти, со стянутыми на затылке волосами и поступью человека, готового сокрушить все на своем пути. После твердого рукопожатия она приглашает меня следовать за ней. Не успев сесть, она уже начинает говорить.

– Так. Не стану скрывать, вы здесь только потому, что человек, которого мы выбрали, снял свою кандидатуру. У нас нет времени снова начинать процедуру поиска. Ваше резюме пришло в нужный момент, вот так просто. Но чаще всего так и бывает в жизни. Если вы узнали об этом только сегодня, усвойте это правило и никогда не забывайте.

На ней красный жакет, застегнутый на среднюю пуговицу, что придает ей странный вид каждый раз, когда она скрещивает руки на груди. Она быстро ходит, быстро говорит. И так же быстро вскипает. Но ко мне она проникнется необъяснимой симпатией.

– Вы хотите получить это место?

– Да, мадам.

– Отлично. Приступаете в понедельник.

Она встает, направляется к двери и, когда я прохожу мимо нее, добавляет: «Не разочаруйте меня».

После собеседования я захожу в большой книжный магазин в торговом центре и покупаю «Основы культуры для “чайников”». Мне кажется, что эта книга написана для меня.

Я больше не кассирша, я больше не билетерша. Я работаю в редакции газеты, правда, пока в основном приношу кофе, раздаю почту, встречаю посетителей, бронирую залы для совещаний. Иногда мне приходится печатать письма, которые мне диктуют, или набирать написанные журналистами статьи, чтобы выложить их на сайт. Этого нет в моей должностной инструкции, но для компании это дешевле, чем кого-то нанимать. Даже стажера. Редакция помещается в старом парижском доме в несколько этажей с большой лестницей из лакированного дерева. Лифт тоже есть. Но ехать в нем значит терпеть зловонное дыхание того, кто вошел с вами. Смесь табака и кофе, иногда еще свежей мяты – у тех, кто пытается замаскировать остальное. Я предпочитаю ходить по лестнице, хотя один журналист как-то скажет мне, что ездить на лифте – выбор политический. Мне понадобятся месяцы, чтобы понять, что он хотел этим сказать.

Последний этаж под самой крышей. Там, наверху, все курят прямо в кабинетах, и пустые бутылки от шампанского валяются на полу уже с вечера понедельника. Все журналисты молодые, даже те, которые старые, они носят обувь, которой в этом сезоне еще нет на прилавках магазинов, а в следующем – уже не будет. Их область – lifestyle[13], тенденции, мода. Как минимум раз в день я отношу туда фирменные пакеты, в которых лежат духи, одежда или цветы с записочкой со словами благодарности. Думаю, никто из местных обитателей не узнал бы меня на улице. На этом этаже есть одна журналистка, которой нечего здесь делать, но она отказывается сменить кабинет, в котором работает всю жизнь. Это известная репортерша, заставшая, как она сама говорит, прекрасную эпоху, когда достаточно было сесть в самолет с идеей в голове и вернуться с готовой статьей и кучей счетов. «И да, лететь – бизнес-классом!» Мишель даже не дает себе труда курить в окно, давит окурки где попало. Иногда о стикеры. Она все время уговаривает меня ни в коем случае не становиться журналисткой, потому что это больше не профессия, да и вообще, профессий больше нет. В наше время ни на кого не возлагают ответственность. Она закуривает новую сигарету и смотрит на меня, щуря глаза.

– Напомни, как тебя зовут?

– Билли.

– Ах да, Билли.

– Я работаю на ресепшене.

Она кивает.

– Тебя наняла Нелли?

– Мадам Розье, да.

– Хорошо. Она никогда не ошибается.

Тут в заднем кармане моих джинсов вдруг звонит телефон. Внизу меня ждет доставка. Я уже собираюсь спускаться, как вдруг Мишель останавливает меня.

– Она еще не предлагала тебе попрактиковаться?

– Попрактиковаться? Нет…

– Журналистика умерла, но культура переживет все. Если она тебе предложит, соглашайся.

На следующий день мадам Розье кладет на мой стол папку. Все в этой женщине впечатляет меня. Она обладает мужским характером, который в свое время требовался, чтобы тебе не отдавили ноги. По крайней мере, так она думает.

– Мишель сказала мне, что ты хочешь попрактиковаться. Начнешь вот с такого репортажа, он пойдет на канале Arte через две недели. Женщины за шестьдесят живут вместе в самоуправляемой резиденции. Она называется «Дом Бабок-Ёжек», основала ее Тереза Клер. Ты знаешь Терезу Клер?

– Нет…

– Ладно, познакомишься. Снимешь репортаж и напишешь заметку в девятьсот знаков. Тон нейтральный, твое мнение никого не интересует. Только факты. Пришлешь мне ее в среду.

Начальница скрещивает руки на груди, отчего ее красный жакет вздергивается в плечах, потом она резко разворачивается и уходит.

Я принесла заметку на следующий день, и мадам Розье просто ответила: «Спасибо». Через неделю заметка появилась на страницах журнала. Всего несколько строк, которых, может быть, никто и не прочтет. Но внизу справа было напечатано мое имя: Билли Летелье. Я перечитала заметку, сначала заметку – потом свое имя, свое имя – потом заметку. Я водила пальцем по бумаге, желая убедиться, что буквы не сотрутся. Но перестала это делать, когда от нажима текст действительно стал исчезать. На следующий день после публикации мадам Розье положила на мой стол еще одну папку, не сказав ни единого слова. На приклеенном к папке желтом стикере было короткое указание: «К пятнице».

Однажды, относя посылки на последний этаж, я встречаю на верху лестницы Мишель, она курит сигарету, рассматривая обои.

– А, привет, Билли! Ну что, готово дело, ты пишешь заметки?

– Да.

– Это хорошо.

– Вы говорили, что журналистика – плохая идея.

Она пожимает плечами.

– Всегда найдется кто-то, кто будет отговаривать тебя от чего-нибудь. Но зануд избегать не надо. Ведь именно благодаря им ты начинаешь понимать, чего хочешь в жизни. Кто ты есть на самом деле.

Она давит сигарету о подошву своей туфли и убирает окурок в пачку. Одним движением подхватывает свои густые волосы с проседью, скручивает в узел, закрепляя его ручкой.

– Делать, что нам позволяют, легко. Так все поступают. А вот делать то, что запрещено, – это другой разговор. Делать несмотря на запрет, – настаивает она, – вот это что-то говорит о нас.

Я все реже танцую на столах и все больше времени провожу дома. Мне наконец удалось купить компьютер, и сосед согласился дать мне свой пароль от вайфая. Взамен я должна кормить его кота, когда он уезжает. Мне больше не надо сидеть на работе, чтобы писать заметки. У Клемана я тоже бываю реже, поэтому он сам приходит ко мне. Иногда является поздно ночью, после своих студенческих вечеринок, пропитанный алкоголем. Утром, когда я бужу его, выталкивая из постели, он сваливается на пол и там досыпает. Я складываю диван, чтобы можно было открыть дверь и уйти на работу.

Мне 21 год, и я живу жизнью, о которой всегда мечтала. Я так думаю. У меня есть работа, зарплата, крыша над головой. Есть кому беспокоиться, когда я не подхожу к телефону. Есть счета и деньги, чтобы их оплачивать.

Время от времени Клеман приглашает меня в театр. Я сую несколько монеток билетерше, которая проводит нас к нашим местам. После представления мы идем выпить на террасе, летом и зимой, потому что теперь в Париже всегда 20 градусов под зонтиками с подогревом. Я спрашиваю, как ему спектакль, и он всегда отвечает, что было классно, вот и весь разговор.

Клеман часто целует меня, и я думаю, что это любовь. А нам просто особо нечего друг другу сказать.

В выходные он зовет меня в одну из тех больших квартир, которые снимают его друзья на троих-четверых. На Площади Республики, на Северном вокзале, на Барбес-Рошешуар – квартиры разные, но все одинаковые. Наборный паркет, лепнина на потолке, беломраморные камины – и в этом роскошном антураже мебель в основном из IKEA.

Вечеринки начинаются в четверг, но частенько уже во вторник или среду. Десятки бутылок вперемежку, без всякой логики, всюду, куда только можно их поставить. Ром, водка, бормотуха, а иногда бутылочка хорошего вина, которую удалось стащить из родительских погребов. Но на самом деле никто толком не видит разницы.

Все липкое. Столы, бутылки, пол, дверные ручки. Алкоголем залита вся квартира, и никого это не беспокоит. В конце концов, из полусотни гостей никто здесь не живет.

Я прихожу всегда после десяти, когда уверена, что вечеринка давно началась и больше нет достаточно трезвых, чтобы обратить внимание на мое появление.

В этот вечер я замечаю Клемана в углу комнаты. Он беседует с девушкой, которую я уже где-то встречала, но как ее зовут, совершенно забыла. Он не видел, как я вошла, и я украдкой наблюдаю за ним. Мне нравится это делать, потому что наши близкие всегда становятся какими-то другими в наше отсутствие. Я завидую его легкости, рукам, взлетающим, когда он говорит, его громкому смеху. Хотя мне кажется, что я тоже когда-то была такой. Но это часть меня, которую я потеряла и не могу снова обрести.

Протиснувшись в кухню, я наливаю себе рома и выжимаю в него четвертинку лимона, найденную под пакетом с чипсами. Музыка слишком громкая. Думаю, через пару часов придут соседи и будут грозить полицией. Может быть, даже раньше. Неспящие дети, измотанные родители – все это так далеко от меня в ту пору. Я выпиваю первую порцию рома в три глотка, чтобы поскорее поймать общий кайф, и сразу наливаю себе вторую. Без этого я стала бы замечать обувь на диване, пламя зажигалки, почти касающееся волос, и главное – беззаботное счастье остальных.

Я возвращаюсь в гостиную и встречаюсь взглядом с Клеманом, который тут же энергично машет мне. Он приглашает меня присоединиться к ним, к нему и этой девушке, с которой он все еще беседует и которая смутно мне знакома. Думаю, здесь же я ее и встречала, на прошлой вечеринке.

– Билли, я тебе рассказывал о партнерстве между нашим техническим университетом и бизнес-школой? Что-то вроде синергии их профиля и нашего… Это называют «предпринимательским курсом». Они, наверно, думают, что с таким названьицем мы им выдадим что-нибудь революционное… типа нового айфона. Ну, с учетом того, сколько мы пьем в эти выходные, боюсь, на их штуковине не будет хватать нескольких кнопок.

Он заходится смехом, и его стакан опрокидывается на пол.

– Черт, какой я дурак. Билли, познакомься, это Шарлотта. Шарлотта, ну а это Билли. Я сейчас, пойду налью себе.

– Очень приятно, – говорит она с улыбкой, открывающей ряд белых, идеально ровных зубов.

Я тоже улыбаюсь, но разжать губы не могу.

– Здорово, что вы снимаете в складчину такие большие квартиры. Вечеринки, наверно, здесь отличные.

– В принципе довольно однообразно, но да, здорово. Ты здесь в первый раз?

– Да, моя подруга Анна замутила с Артуром… – говорит она и снова улыбается, отчего на этот раз проступает ямочка на левой щеке, и я вдруг вспоминаю. Шарлотта, Максим, театр, чаевые. Прошел год, но это лицо тогда запечатлелось в моей памяти. Я чувствую, как сжимается грудь и мне трудно дышать.

– Что-то не так? – говорит она, тихонько накрыв ладонью мою руку.

– Нет… да… я… Мы ведь уже встречались, правда?

Она смотрит на меня в упор, хмуря брови. Не понимает ни вопроса, ни перемены в моем поведении. Она спокойно повторяет то, что уже говорила мне минуту назад.

– Нет, не думаю… Я в первый раз на вечеринке у «технарей»… Это Анна… моя подруга Анна. Она втрескалась в Артура… не хотела идти одна, и я согласилась составить ей компанию. Хочешь, где-нибудь присядем?

Я послушно иду за ней в одну из спален. Она усаживает меня на кровать поверх кучи пальто, уходит и через несколько минут возвращается со стаканом воды.

– Ты что-нибудь ела перед приходом сюда?

– Равиоли. Знаешь, из банки.

Она смеется.

– Да, знаю, хуже не придумаешь! Ужасная гадость.

Я отпиваю глоток воды, избегая ее взгляда. В ту пору гадость составляет половину моего рациона. Такие блюда сытные, разогреваются в микроволновке за тридцать секунд и, главное, стоят меньше евро.

– Я иду на другую вечеринку, где будет мой знакомый. Если хочешь, могу проводить тебя домой. Мне кажется, так будет безопаснее…

– А можно мне с тобой?

– Конечно, буду рада. Но… ты уверена?

– Мне надо сменить обстановку.

– Ладно, хорошо. Я предупрежу Анну, что ухожу. Встречаемся у подъезда через пять минут.

Квартира похожа на ту, которую мы только что покинули, но музыка здесь куда громче. Шарлотта объясняет мне, что многоэтажный дом целиком принадлежит семье Мартена и все выходные здесь никого не будет. Она говорит нейтральным тоном, будто это совершенно нормально. Иметь такой дом, и такую семью. Я делаю вывод, что никакие соседи не позвонят в дверь, чтобы пожаловаться на шум.

Она пробирается между гостями и каждому представляет меня сдержанно и изящно. Это больше, чем вежливость, это умение жить, и я понимаю, что мы с Шарлоттой учились жить по-разному. Она рассказывает мне, что родилась в Сингапуре, но дольше жила в Сиднее, пока не приехала учиться в Париж. Рассказывает про родителей, которые по-прежнему там, про пятнадцать национальностей в своем классе, про пляж после уроков. «Там хорошо, ничего не скажешь, – говорит она, – но это не Париж».

– Ну, а ты?

– Я, э-э, я…

– А, постой. Извини, что перебиваю. Билли, познакомься, это Максим.

И это он. Тот же, что в прошлом году, и, я знаю, тот же, что десять лет назад. Прежде чем он успевает что-либо сказать, я протягиваю ему руку.

– Очень приятно.

Он смотрит на меня несколько секунд, наверно, недоумевая, что за комедию я ломаю. Наконец, с полуулыбкой на губах берет мою руку.

– Очень приятно, Билли. Мы, кажется, никогда не встречались.

Я хочу ответить, но Шарлотта опережает меня.

– Действительно, Билли была со мной на вечеринке Артура. Она захотела немного развеяться…

Шарлотта ласково улыбается мне и незаметно подмигивает. Наверно, думает, что у нас теперь есть общий секрет. И это уже предательство.

– Пойду налью себе чего-нибудь выпить, – говорю я Шарлотте. – Встретимся позже.

Я стою в сторонке и попиваю коктейль, когда ко мне подходит Мартен. Высокий, светловолосый, нос вздернутый, по шее вверх-вниз ходит кадык. Я понятия не имею, о чем он со мной говорит, но он даже не заикается о том, что мне нечего здесь делать. Я думаю, что мне нечего делать и в любом другом месте.

Посреди нашего разговора я замечаю Максима на другом конце комнаты. Он беседует с парой, стоящей ко мне спиной, и вдруг мы встречаемся взглядом. На одну секунду.

– Чем, ты сказала, занимаешься?

– А?

– Где ты учишься?

– Я работаю. Работаю в газете.

– А, да, журналистка, точно.

Я не разубеждаю его, только улыбаюсь. И тут чувствую, как в кармане вибрирует телефон. На экране высвечивается сообщение: «Ты сменила номер?». Я отвечаю коротким «да» и тут же поднимаю голову в его сторону. Свет телефона освещает его лицо, и я вижу, что он улыбается. Я не отрываю от него взгляда.

– Что ж, было классно с тобой познакомиться.

Я почти забыла о присутствии Мартена.

– Постой! Ты не видел Шарлотту?

– Она пошла за Анной. Вроде бы та опять закрутила с каким-то парнем.

Закатив глаза, он уходит.

У каждого окна свой балкон, выступ в пустоту над улицей. Когда я смотрю вниз, слегка кружится голова. Поэтому я продолжаю смотреть вниз. На секунду спрашиваю себя, что меня держит. Достаточно, в конце концов, одного движения. Одно движение, и все кончится. Для такого шага требуется большая воля, но сделать его чрезвычайно легко. На самом деле то, что это так легко, повергает меня в ужас. Я подношу к губам стакан и отпиваю добрый глоток, чтобы рассеять смятение. Не знаю точно, что я пью, да, в конце концов, это и не важно. В алкоголе мне больше всего нравится его действие, а не вкус.

Балконная дверь за моей спиной открывается, и меня захлестывает волна децибелов. Не успеваю обернуться, как он уже рядом, опирается локтями о перила.

– На следующий день я пошел в театр. Но мне сказали, что ты больше не работаешь.

– Так и было.

Он улыбается.

– Никогда не знаешь, когда тебя ждать, и никогда не знаешь, когда ты уйдешь. Загадка по имени Билли.

Я больше ничего не говорю, и он тоже. Мы стоим рядом, не двигаясь, несколько минут. Я смотрю на дом напротив, в темное окно, в котором не видно ничего, но я представляю себе все.

А потом мне вдруг больше не хочется быть здесь. Все тяготит меня: темная ночь, слишком маленький балкон, слишком громкая музыка, слишком много людей, слишком мало воспоминаний. Я толкаю дверь в квартиру.

– Куда ты?

– Я ухожу.

Он смеется, но смех звучит фальшиво.

– Ты, значит, всегда будешь это делать.

– Что?

– Уходить.

Я пожимаю плечами.

– Некуда уходить, когда ты ниоткуда.

Я поворачиваюсь к нему спиной, открываю застекленную дверь, перешагиваю через порог. В последний момент – впрочем, не стоит ли признать, что вся жизнь состоит из последних моментов, – я оборачиваюсь к нему.

– Ну что, ты идешь?

Я сбегаю по лестнице. Думаю: нужно, чтобы он не просто пошел за мной, нужно, чтобы он меня догнал. Я прыгаю через две ступеньки и меньше чем за минуту оказываюсь на улице с бешено колотящимся сердцем. Слышу, как за моей спиной хлопает дверь. И понимаю: если бы он ринулся вслед за мной, эта дверь, большая и тяжелая, не захлопнулась бы так быстро: выбегая, он придержал бы ее на несколько секунд.

Мне не хочется идти домой спать, но я не имею ни малейшего понятия, куда бы пойти. Я поворачиваю голову налево, потом направо, и мне кажется, что каждое наше решение – это выбор дороги, которая ведет к еще не известному нам пункту назначения. Меня останавливает какой-то звук за спиной. Я оборачиваюсь – и вот он стоит, сунув руки в карманы, с видом человека, знающего, что совершает ошибку. Я вижу в его глазах пламя, огонь настоящего момента, сжигающий все на своем пути. И в первую очередь – планы на будущее.

Через десять минут мы толкаем дверь крошечного бара, из тех, которых никогда не замечаешь. Даже проходя мимо каждый день. Через запотевшие стекла можно разглядеть сидящих за столиками редких завсегдатаев. Когда мы входим, все одновременно поднимают головы, но тут же возвращаются к своим разговорам. Со всех сторон звучат имена, хлопки по плечу, жирные смешки. Бармен за стойкой тоже смотрит на нас несколько секунд, потом отворачивается и продолжает прерванный разговор. Мы садимся в углу барной стойки, и я долго буду думать, что этот выбор – прежде всего способ не смотреть правде в лицо.

Бармен пододвигает нам два стакана – я не помню, чтобы мы делали заказ. Но это, кажется, нас особо не волнует. Мы чокаемся и пьем. Максим спрашивает, что я делала все эти годы. «С того раза, когда ты сказал мне, что всегда будешь со мной?» Он отвечает, что я не звонила, и это правда. Я ему не звонила. Он говорит мне: «Ты не изменилась», и я смеюсь над ним, потому что об этом он мне говорит в каждую нашу встречу, с восьми лет.

– Я знаю. Но ты не меняешься, Билли. Ты растешь, становишься женщиной, но не меняешься.

Я прыскаю со смеху в стакан и отпиваю глоток, чтобы снова наступило молчание. Женщиной – что за странная идея. Чтобы быть женщиной, надо же быть взрослой, правда? Но что означает быть взрослой? Конец детства? Если так, я, наверно, всегда была взрослой. Я отпиваю еще глоток и замечаю, что он пристально смотрит на меня, нахмурив брови.

– Как ты? – спрашивает он.

– Что у тебя произошло с последнего раза, когда мы виделись?

– С ночи в отеле?

– Да.

Он улыбается.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал четыре года жизни?

Я киваю.

И он рассказывает, что было после той ночи, когда мы заснули на полуфразе в четыре часа. Как на следующий день мама позвонила его приятелю под притянутым за уши предлогом и поняла, что никакого доклада не было. Как мама целыми днями выспрашивала, где он провел ночь, и нельзя было обмолвиться и словечком, не рискуя лишиться всего. Даже футбола. «Этот разрыв должен был произойти рано или поздно», – говорит он и добавляет: «В конце концов, мне исполнилось восемнадцать». Он умолкает, и я чувствую, что последняя фраза не проходная, как, например, «Сегодня хорошая погода», «Автобус уходит в 7:46» или «Я приготовил тебе спагетти». Я роюсь в памяти, глаза быстро двигаются вверх-вниз, как будто просматривают важный документ, и я наконец понимаю. Понимаю, что в тот день был его день рождения. В тот день, который я так ненавидела и до сих пор еще ненавижу. День, когда я позвонила в его дверь и он спросил, что я здесь делаю, с видом, который мне не понравился, а ведь его просто удивило странное совпадение. Я оказалась у его двери в день его совершеннолетия. Я ничего не говорю, пусть продолжает. Разматывает нить своей памяти, говорит про тот период, когда он сдавал экзамены, рассылал документы на подготовительные курсы, поступил в престижный лицей, который позволит ему продолжить учебу в той самой бизнес-школе, о которой для него всегда мечтали родители. «Вот и все. Ничего сверхобычного», – говорит он и уточняет: «Типичный путь». Я не реагирую, хотя ненавижу эти слова. Типичный для меньшинства, сверхобычный для огромного большинства. Опустошив свой стакан, он ставит его на стойку, машет бармену и поворачивается ко мне.

– Закажем еще?

Время идет, но это не имеет значения. Этот бар не из тех, что считаются с часовой стрелкой. И еще меньше с законами страны. В два часа ночи хозяин заведения просто опускает штору, и все. Вечер продолжается за опущенным занавесом. Все курят, хотя это уже несколько лет запрещено. Вдобавок сигареты Gitanes, с их удушающим синим дымом, запах которых всегда навевает мне какое-то смутное воспоминание, но я никак не могу его ухватить. Говорят, курение убивает. А курить Gitanes – настоящее самоубийство, так мне всегда казалось. Я смотрю на посетителей вокруг и замечаю, что мы самые молодые здесь.

Я уже не понимаю, о чем мы говорим, забываю обо всем. Забываю о времени, о вчерашнем дне и о завтрашнем, о своем телефоне в кармане куртки. О Клемане. Помню, я смеялась так, что рухнула на стойку бара, откинув голову назад, и бармен приносил нам все новые стаканы, прежде чем мы успевали допить те, что были у нас в руках. Максим заметил, что этому человеку удается невозможное: быть симпатичным и несимпатичным одновременно. Я ответила, что, как бы то ни было, именно этого и ждешь от парижского официанта.

– Это верно. Можно нарваться на скандал, но с тем же успехом получить приглашение на воскресный обед.

И ему взбрела в голову несуразная идея: получить это приглашение до закрытия бара. Я наблюдаю, как он пытается завязать дружбу с барменом, на что тому наплевать. Как вставляет шутку, совсем не смешную, и поворачивается ко мне: он не раздражается, наоборот, ему забавно быть таким неудачливым в своей собственной игре. Время идет, нам об этом сообщает часовая стрелка, и мы ей верим. Не то чтобы мы потеряли представление о времени. Нет. Просто на время нам наплевать.

Кто-то включает старенький музыкальный центр, и звучат первые ноты песни “Mistral gagnant”[14]. Некоторые посетители, обняв друг друга за плечи, переминаются с ноги на ногу три минуты, что длится песня. Когда музыка кончается, все возвращаются на свои места, снова хватают стаканы и продолжают разговоры. Как будто того, что сейчас произошло, никогда и не было.

Сцена кажется нам сюрреалистической. Мы переглядываемся – и вспыхивает искра. Мы начинаем покатываться со смеху, уткнувшись головой в скрещенные на барной стойке руки, как это делают плохие ученики, лежа на парте. Мне требуется несколько минут, чтобы отдышаться, снова посмотреть на него, – и мы опять могли бы расхохотаться, но нет. Мы смотрим друг на друга, и я говорю себе, что нас двое, и эта мысль успокаивает меня и греет. Нас двое против остального человечества, человечества, которое встает танцевать под Рено, а потом снова садится и курит Gitanes. Нас двое, мы во всем противоположны, но жизнь то и дело приводит нас на одну дорогу. Или, по крайней мере, на перекресток двух дорог.

– Пойдем куда-нибудь еще?

Уже поздно, и все закрыто. Мы шагаем рядом по улице. Я не знаю, куда мы идем, и надеюсь, что знает он. Эта мысль мелькает у меня в голове лишь на долю секунды, потом я вдруг понимаю, что на самом деле мне все равно. Мы проходим мимо ночного клуба, у металлического ограждения толпится народ. Девушки без курток, в легких платьях, чтобы не платить в гардеробе, стучат зубами, ожидая, когда охранник, который стоит перед дверью, скрестив руки на груди, соблаговолит их впустить.

Мы идем дальше. Наши руки иногда соприкасаются. Легко, едва-едва. И я спрашиваю себя, замечает ли он тоже эти соприкосновения. Подобные мысли люди обычно гонят от себя, потому что знают, что они появляются, когда уже слишком поздно. Это мне кажется, что наши руки соприкасаются, он, может быть, вовсе не чувствует этих соприкосновений. А ведь любовь – не что иное, как одно состояние души на двоих.

Максим останавливается перед высокой дверью, обитой черным велюром. Он улыбается, и я вижу в нем того мальчишку, который только что прокатился на скейте и не упал.

– Хочешь?

Вместо ответа я делаю шаг вперед и толкаю дверь.

Как только мы входим внутрь, нас оглушает музыка. Маленький зал, давящие стены – сразу становится жарко. Почти полная темнота, и только несколько зеркальных шаров, вращаясь, отбрасывают блики на стены и банкетки вдоль них. Максим протягивает мне стакан. Мы чокаемся, но я так и не узнаю́, за что пьем, потому что губы его шевелятся, но голос тонет в децибелах.

Я тащу его на середину танцпола. Он делает несколько па – нога вперед, нога назад, – и повторяет эту не самую гармоничную хореографию, какой бы ни был ритм музыки.

Когда я хочу с ним заговорить, мне приходится практически прижиматься губами к его уху, утыкаться лицом ему в шею, неловко цепляясь за его руку. Только так он может услышать, что я хочу ему сказать. Только так мы можем говорить друг другу всякую ерунду, которую говорить необязательно, но мы все равно это делаем. Мы почти выкрикиваем ничего не значащие слова, у которых только одна цель: близость двух тел, головокружение от дыхания, ласкающего кожу, которой не осмеливаешься коснуться. Каждый раз, когда он говорит, у меня сводит желудок, и сердце ухает вниз.

«Это последняя песня, сейчас они зажгут свет». Эта мысль повергает меня в ужас. Я хватаю Максима за руку, и мы протискиваемся к выходу.

Я никогда не ездила в такси. Даже после вечеринок стараюсь всегда успеть на последнее метро, ночной автобус, ну или пройтись пешком. Остановить такси, назвать адрес, ехать куда-то, не беспокоясь о выскакивающих на счетчике цифрах, – все это для меня невозможно. Вопрос воспитания, думаю. Например, Марсель всегда ухитрялся не платить за парковку. Мы могли часами кружить, пока не найдем бесплатное место, но никогда, никогда я не видела, чтобы он опустил монетку в щель паркомата. Однажды, когда мне было лет семь, мы отправились на целый день к развалинам замка километрах в тридцати от нас. Когда мы вернулись, соседка спросила, какие у нас впечатления, и Марсель ответил: «Отличные, парковка была бесплатная». Она смеялась, пока не поняла, что это не шутка. Бесплатная парковка для Марселя стояла в одном ряду с красотой замка и была залогом удачного дня.

Эту историю я вспоминаю, прижавшись лбом к стеклу такси, которое везет нас к Максиму. Думаю о дедушке, которого никогда никуда не возили, если не считать той последней поездки в больницу. Я думаю о нем, и, как всегда, накатывает грусть, но впервые к ней добавляется чувство вины за крошечное предательство, которое я сейчас совершаю. Я ступила в мир, к которому он даже не прикоснулся.

Максим живет в маленькой комнате, когда-то предназначавшейся для прислуги, расположенной прямо над квартирой его родителей. Как и у меня, у него меньше десяти квадратных метров, чтобы жить, спать, есть. Вроде все похоже и в то же время совсем по-другому. Есть диван-кровать, кухонный уголок, крошечный душ. Но когда его полки пустеют, ему надо всего лишь спуститься на один этаж. И потом, он не платит за комнату.

Он вытягивает из-за кастрюль бутылку и наливает мне вина. Тем временем мой взгляд скользит по фотографиям, приклеенным скотчем к стене. На одной из них я узнаю его мать с лысой кошкой на коленях. И думаю, в этом вся она и ее отношение к жизни: кошка лысая, чтобы ни шерстинки не было на диване в ее гостиной. Есть и фото Шарлотты, снятой в сумерках летнего вечера. Ее лицо обрамляют развевающиеся волосы. Она смеется во все тридцать два зуба, и я не чувствую себя особо виноватой, что я здесь. Мне кажется, что и я, и Максим, мы оба сейчас теряем что-то, чем не слишком дорожим.

На улице еще темно, но рассвет, я знаю, недалек. Приметы его приближения почти незаметны: чуть менее густая чернота неба, чириканье воробьев, шум постепенно просыпающегося города. Скоро раздастся лязг мусоровоза, и это будет сигнал, что ночь сменилась днем.

Мы садимся на диван-кровать, который Максим не потрудился сложить или хотя бы убрать с него постельное белье. Он одним движением скидывает ботинки и отшвыривает их в угол комнаты, я следую его примеру, чтобы тоже опереться спиной о стену. У него такая же лампа, какая была у Марион и у большинства детей нашего поколения, разноцветная лампа в форме ракеты, в которой зеленые пузыри плавают в голубой жидкости, как медузы.

Я допиваю последний глоток и сползаю по стене вниз, пока не оказываюсь в лежачем положении. Кружится голова и легкий туман плывет перед глазами, но я улыбаюсь. Улыбаюсь, потому что на потолке вижу ее. Одна среди пустоты, прикрепленная здесь без всякой логики, и, наверно, поэтому такая особенная, – светящаяся звезда. Кусочек детства, который я подарила ему много лет назад, совершивший путешествие во времени и пространстве, чтобы оказаться здесь. Над нашими головами.

Максим берет меня за руку. Он лежит так несколько секунд, потом приподнимается и, опираясь на локоть, смотрит на меня. Ласково запускает пальцы мне в волосы, не сводя с меня глаз. А потом целует меня. Его дыхание пропитано всевозможным спиртным, у губ привкус хмеля и едва уловимый привкус запретного. В этом поцелуе – вероятность, что его могло никогда не быть.

Максим стягивает свитер, и я тоже снимаю свой. Его рука скользит в ложбинку на моей шее, потом вдоль плеча. Он спускает бретельку моего лифчика. Я дрожу. На секунду он останавливается, потом продолжает. Снова останавливается ненадолго. Смотрит на меня, как будто каждую секунду хочет убеждаться, что эта почти обнаженная девушка в его постели – я. Да я и сама в этом сомневаюсь.

Это одновременно нежно, грубо и неловко. Это детство, которое сталкивается со взрослыми желаниями. Это головокружение от прыжка в другое измерение. Его горячее тело, влажная кожа, обжигающий взгляд. Это заразная лихорадка, распространяющееся пламя. И я горю, впервые в жизни горю. Ничего больше не существует, ничто не имеет значения. Ничто. И я даже не понимаю, что это опасно.

Я проваливаюсь в полусон. Медузы еще танцуют в лампе-ракете, но голубой свет уже несколько минут как сменился забрезжившим рассветом. Я слышу вдали звук лифта, движущегося между этажами. Начинается новый день со своими перемещениями, вертикальными и горизонтальными, суета повседневной жизни. Среди моих бессвязных мыслей на зыбкой границе сна Максим произносит эти слова:

– Я уезжаю учиться на год в Канаду. Мой самолет через три дня. Вылет шестнадцатого в восемь сорок пять.

И тогда я понимаю, что пожар – это не просто горящий огонь. Пожар – это катастрофа, сметающая все на своем пути.

– Постой, Билли, куда ты?

Он встает, несколько раз проводит рукой по волосам, пока я собираю свои вещи. Чтобы выиграть время, я запихиваю носки в рюкзак и надеваю ботинки на босу ногу. Я не произношу ни слова и стараюсь не встречаться с ним взглядом. Он не понимает. Не понимает, что вчера вечером, когда мы ушли из квартиры Мартена и укрылись в том баре, мы были не в равном положении. Он уже практически уехал, а я, как обычно, была той, что остается.

В дверях я оборачиваюсь в последний раз. Вижу, что ему этого не понять, и злюсь на себя, что навоображала вещи, которые ему и в голову не приходили.

Я протягиваю ему руку в знак прощания. И вкладываю в его ладонь бумажку в пять евро. Ту самую, к которой я не прикасалась год. Я говорю ему, что теперь мы в расчете. И ухожу.

Я выхожу из метро и иду в сторону работы. На часах 8:45, сегодня шестнадцатое, не могу удержаться, чтобы не задрать голову к небу, – это сильнее меня. Три самолета рассекают яркую синеву этого утра, а один из них рассекает и мое сердце. В этом ли, справа, летит Максим? Или в том, что слева? Я понятия не имею, где находится Канада по отношению к площади Биржи. И пытаюсь убедить себя, что мне все равно.

Интересно, каково это – оказаться выше всех. Каково летать? И даже ходить по полу, который парит в небесах? Я понятия не имею, но даю себе обещание, что до двадцати пяти лет узнаю.

Автоматическая дверь большого белого здания открывается, я приветствую охранника и сажусь за свой стол. Тонну почты надо рассортировать и разнести по разным этажам, и телефон уже звонит непрерывно. А ведь все знают: большинство журналистов не явятся до десяти часов.

Вчера я встретилась с Клеманом в баре и сказала ему, что все кончено, наш роман не может продолжаться. Произнося эту фразу, я устыдилась выбранных слов, за которые пряталась, но не опустила глаз. Я только задержала дыхание, поскольку видела, что ранила его в самое сердце. Он грустно улыбнулся, его пальцы начали рвать картонный подстаканник на мелкие кусочки. «Я влюблен в тебя, Билли. Но я не дурак». Я толком не поняла, причем здесь глупость, но ничего не ответила. Он развивал свою мысль: мол, я не из тех девушек, которые дают захлестнуть себя чувствам, и он всегда был в этом уверен. Клеман прокашлялся, и я вдруг поймала себя на мысли, что уже не думаю о нем. Я опустила глаза. А он добавил: «Знаешь, я ведь отдавал себе отчет, на что иду. Иногда нет другого выбора, кроме неверного».

Около половины десятого начинают приходить сотрудники. Каждое утро – это своего рода идеально срежиссированный бал, где никто не танцует, но каждый проходит мимо меня, приветствуя или удостаивая кивком. Естественно, все меня знают. Я Билли-девушка-с-ресепшена.

Это стратегический пост, я знаю все обо всем и обо всех, в том числе о малоинтересных вещах и малозначительных людях. Знаю из того, что мне рассказывают, но еще и из собственных наблюдений. Я замечаю жесты, взгляды, красные глаза, полуулыбки. Мелкие сговоры и крупные предательства. Подмечаю и нескромность. Особенно у тех, что считают себя скромными. Но в это утро, подняв глаза от компьютера, я сразу замечаю его. Максима. Руки, как всегда, в карманах, затуманенный взгляд, будто не спал ночь. Он буквально вцепляется им в мои глаза, как альпинист ледорубом в скалу, в надежде удержаться.

В нескольких метрах позади него стоит огромный чемодан, и я понимаю, что все было решено в одну секунду. Пересадка в метро, несколько слов шоферу такси, разворот перед кольцевой дорогой – и он здесь. Я теряюсь в догадках, что же взбрело ему в голову, прыскаю, представив себе, в каком состоянии сейчас его мать, и замечаю мелькнувшее на его лице непонимание.

– Пойдем выпьем кофе.

Мы стоим с пластиковыми стаканчиками у кофейного автомата на четвертом этаже. Того самого, у которого никто не задерживается, потому что он всего в нескольких метрах от кабинета главного редактора. Я не знаю, как мы выглядим, окутанные каждый своим молчанием, дуя на слишком горячий кофе, который на самом деле уже совсем не горячий. Наверно, как двое детей.

– Ты опоздал на самолет?

– В каком-то смысле да.

Он пожимает плечами и снова утыкается носом в стаканчик с кофе.

– Я свалял дурака.

– Это какого же дурака надо свалять, чтобы опоздать на самолет, – говорю я, улыбаясь.

Он слегка ухмыляется.

– Я не хотел, чтобы ты подумала, будто произошедшее между нами не имеет значения.

Я качаю головой и всем своим видом даю ему понять, что я так не думала, нет. Ни секунды.

– Беда в том, Максим, что не должно было ничего произойти. Ты знал, что уезжаешь, а я не знала. Это несправедливо. Зная о чем-то, мы поступаем иначе, чем когда не знаем об этом.

– Я уже не уезжаю.

– Конечно, уезжаешь. Ты уедешь, потому что собирался уехать. Если останешься, ты не простишь мне этого. Затаишь обиду. Думаю, не сразу. Но довольно скоро. Не может быть и речи о том, чтобы ты остался.

– Я хочу остаться.

Я качаю головой.

– Мы в обиде на тех, кто уезжает, но еще больше на тех, кто остается.

– Я принимаю это решение не ради тебя, Билли. Я принимаю его ради нас.

Я смотрю на него несколько секунд и знаю, что все сейчас изменится. Как если бы я вернулась в ту пору, когда нам было по семь лет, и, вместо того чтобы спуститься по лестнице, развернулась и пошла читать книгу в своей комнате. Благодаря скольким маленьким решениям мы оказались сегодня здесь, он и я? И сколько их привело меня к тому, которое я собираюсь сейчас принять?

Я рассматриваю Максима во всех подробностях. Его темные волосы, светлую кожу, серые глаза. Чувствую его запах. Ком подкатывает к горлу, и скручивает желудок, поэтому я, пока не стало слишком трудно это сделать, произношу эти слова.

– У меня кто-то есть. И я не собираюсь с ним расставаться.

Его рот слегка приоткрывается от неожиданности, но он очень быстро овладевает собой.

– Хорошо. Я понял.

Он протягивает руку к моему лицу, но в последний момент опускает ее.

– Ладно, мне надо идти.

Дойдя до лестницы, он останавливается.

Мое сердце колотится в груди и отдается даже в горле; мне трудно дышать. Он говорит:

– Что бы мы ни делали, жизнь всегда будет сводить нас друг с другом, правда?

Он грустно улыбается мне, возвращается и тихонько подходит вплотную. Целует меня в лоб и, прежде чем я успеваю ответить, исчезает. Я не увижу его несколько лет.

Раз в год я приезжаю на могилу Марселя. День я выбрала наобум, далеко от Дня Всех Святых[15], его дня рождения и даты смерти. Обычный день в начале лета, который ничего не значит ни для него, ни для меня. Я рассказываю ему, как прошел год, и задаю вопросы, на которые он не отвечает. Его молчание часто позволяет мне самой найти ответы. Но не всегда.

Чуть дальше, на краю кладбища, могила моей матери. Я обязательно несколько раз прохожу мимо, но у меня никак не получается возле нее остановиться. Не хватает воспоминаний, образов, слов. Может быть, и чувств тоже. А особенно не хватает того, за что можно было бы уцепиться и осмелиться бросить якорь. Вместо этого я думаю о ней издалека и понимаю, что в каком-то смысле делала это всегда.

В первый раз, когда я приехала, случилась странная вещь, и, наверно, поэтому с тех пор я возвращаюсь сюда каждый год. Даже когда нет времени. Даже когда нет желания. Я лежала на могиле Марселя и наполовину спала, прикрыв лицо рукой от солнца, как вдруг услышала свист. Меня удивило не то, что кто-то свистит на кладбище. Нет, меня потрясло, что насвистывали песню Шарля Азнавура – одну из редких песен, которые напевал иногда Марсель. Хотя музыку он почти ненавидел.

Это оказалось сильнее меня, я увидела в этом знак.

Я провела два часа с Марселем, ничего не делая, только пытаясь восстановить в памяти наши воспоминания. Ведь я знаю, что все уже забывается. Выходя с кладбища, я встретила Ирен. Тетю Максима. Соседку снизу. Она удивилась, увидев меня, во всяком случае сказала: «Я не знала, что ты бываешь здесь». «Только раз в году. Всегда в одно и то же время», – ответила я. Мне хочется спросить ее, что она здесь делает, но я не решаюсь. Причина ее одиночества, быть может, под одним из этих могильных камней.

– Ты виделась с Максимом?

Я мотаю головой, отчего Ирен выглядит разочарованно.

– Он еще в Канаде. Все-таки продлил учебу там. Но он приезжает через десять дней на каникулы.

Она добавляет:

– Я передала ему кое-что для тебя. Не думала, что еще тебя увижу…

Порывшись в сумке, она протягивает мне маленькую визитную карточку, на которой написаны ее координаты.

– Вот, это мой номер. Если однажды тебе захочется… позвони мне.

Она улыбается и уходит. И пройдя несколько метров, начинает свистеть. Ту самую песню, которую я сразу узнаю. Песню Азнавура.

Я знаю, что он вернулся, и теперь у меня в голове только одна мысль: увидеть его. И я иногда еду в метро не в свою сторону и хожу по кварталу, где, думается мне, могу его встретить. На этой стадии это уже не просто крюк, это маршрут. Если я действительно его встречу, обмануть никого не удастся. Но этого не происходит. Я прохожу мимо его дома, давая себе обещание, что сделаю это только один раз. Пройду – и все. Я провоцирую судьбу, одновременно полностью на нее полагаясь. И вот однажды дверь его дома открывается. Я сразу узнаю его мать. Высокая, стройная, подбородок поднят, чтобы наверняка смотреть на людей сверху вниз. С тех пор как я видела ее в последний раз, пара очков оседлала ее нос. За исключением этой детали, она совсем не изменилась. Она прижимает сумочку к груди с видом женщины в бегах. Что может случиться с человеком, до такой степени избегающим опасности? Ничего, конечно же, в этом-то вся и беда. Люди, с которыми никогда ничего не случалось, всегда ждут, что непременно что-то случится.

Она смотрит направо, налево, потом вперед, и тут ее взгляд встречается с моим. Сама того не осознавая, я остановилась и уставилась на нее с другой стороны улицы. Она видела меня только раз, но я понимаю, что она меня узнала. Понимаю по тому, как слегка дернулась ее голова при виде меня.

Она переходит улицу и приближается ко мне.

– Здравствуй, Билли. Билли, я не ошиблась?

Я молча киваю.

– Полагаю, ты надеялась увидеть Максима. К сожалению, его здесь нет. Он ушел со своей подругой Агатой. Это девушка, с которой он живет в Канаде. Я скажу ему, что ты заходила, если хочешь.

Она выдерживает паузу, рассматривая меня с головы до ног.

– Как бы то ни было, надо признать очевидное. И для тебя, и для него это вряд ли хорошая идея.

Мне 24 года. Я живу все в той же крошечной комнате, из которой видна часть Парижа. Я установила деревянную доску на защитное ограждение моего единственного окна и летом пишу здесь. Над городом. Я продолжаю писать заметки и еще веду блог, в котором рассказываю о многом, прячась за псевдонимом. Зимой холодный воздух просачивается сквозь одинарное стекло, и я надеваю несколько свитеров, брюк и даже носков, чтобы не включать на полную мощность отопление. Но ни на секунду не задумываюсь о переезде.

Однажды утром я слышу шум в коридоре. Выглядываю из-за приоткрытой двери и вижу, как девушка примерно моих лет тянет по полу большой чемодан на колесиках. Она останавливается у соседней двери и так длинно, так тяжко вздыхает, что я сразу сомневаюсь, в чемодане ли тут дело. И действительно, позже я узна́ю, что она тащит за собой куда больший груз. Я тут же закрываю дверь своей комнаты, как можно тише, чтобы она не заметила.

Вечером она стучится ко мне. Я открываю, и, прежде чем успеваю что-то сказать, она сует мне в руки бутылку вина и пакет макарон. «Из виноградного жмыха, но пить можно. У тебя есть масло?» – говорит она и проходит внутрь, не дожидаясь приглашения. Рассматривает комнату, в которой я живу, бросает взгляд на кипу блокнотов на этажерке из IKEA, подходит к единственной на моих стенах рамке: это моя первая статья. Тут же поворачивается на каблуках и из-под своих больших круглых очков окидывает меня взглядом с головы до ног. «Ты журналистка?» Я киваю, и она продолжает осматривать комнату. «Ясно, без сюрпризов, мы живем в одном курятнике». Она протягивает мне руку, и я робко пожимаю ее.

– Меня зовут Астрид.

– Билли.

– Очень приятно, Билли. Надеюсь, ты классная, иначе придется проявлять немало фантазии, чтобы избегать совместного времяпрепровождения.

Я постоянно где-то бываю с Астрид, которая установила единственное правило: не возвращаться домой вместе. Я множу истории с парнями, которых больше никогда не увижу. Они называют мне свои имена, и я тут же их забываю. Адам, Жорис, Карим, Грегуар. В конце концов, какая разница, я не произношу их больше одного раза. Они рассказывают о себе, один инженер, другой курьер, продавец, официант, и я слушаю, как они говорят о вещах, мало меня интересующих, затягиваясь сигаретой и глядя в какую-то точку на потолке моей комнаты. Поднимаясь по лестнице, я предупреждаю их, что предпочитаю спать одна, и вижу, что некоторые воспринимают эту информацию как вызов. Надеются заставить меня передумать. Но это у них никогда не получается.

Однажды вечером, когда я сижу в углу барной стойки, один парень шепчет мне на ухо свое имя: Максим. Это нелепо, смешно, неожиданно, но мое сердце замирает. А ведь я не думала о Максиме несколько месяцев. И вот опять.

Парень мне не нравится, но я не ухожу. Он говорит, и я слушаю вполуха. Я где-то далеко. Я думаю, что время бессильно против чувств, родившихся в детстве, и заказываю второй стакан на полуфразе, которую не собираюсь заканчивать. Парень смеется, он находит меня своеобразной и непосредственной. Даже диковатой. И так говорит каждый, воображая, что ему единственному вдруг открылась эта тайна. Все реагируют одинаково, когда я называю свое имя, у всех одни и те же отсылки, и все кончается одними и теми же шутками. Они думают, что оригинальны. Интересно, может, я сама выбираю таких одинаковых и неинтересных?

– Пойдем куда-нибудь еще?

Я предлагаю бар. Такой, где музыка, как я знаю, достаточно громкая, чтобы не пришлось разговаривать. Он улыбается и соглашается. Взмахом руки предупреждает своих друзей, которые остались за столиком, и идет за мной. Он и не подозревает, что я решила провести с ним ночь, единственно чтобы иметь возможность называть его по имени.

С этого момента он постоянно достает свою голубую с золотым отливом карточку и платит за все, что мы пьем. Я не знаю, чем он занимается, я не слушала. Около трех часов ночи бар перестает быть баром. Свет погашен, и все танцуют в каком-то общем движении. Бесконечно переминаются с ноги на ногу, пристукивая одной о другую.

Я, пошатываясь, отлучаюсь в туалет. Не одной мне пришла эта идея: передо мной в очереди человек десять. Я достаю из кармана телефон и прокручиваю имена в списке контактов. На букве М замедляюсь. У меня по-прежнему есть его номер, интересно, действителен ли он еще? Достаточно нажать на «Вызов», чтобы это узнать. Мой палец несколько раз касается экрана, медлит, возвращается к букве А, спускается до Z. Надо же. Я и не знала, что у меня есть знакомый Закари. Я продолжаю играть в эту русскую рулетку, не зная толком, что собираюсь сделать. Знаю только, что меня одолевает головокружение, которое появляется к определенному часу ночи. К тому часу, когда хмель отступает вместе с эйфорией и остается только хандра.

Я отправляю сообщение Астрид. Спрашиваю, где она и одна ли. Ответ приходит в ту же секунду. «Не одна, но компания так себе». Она предлагает встретиться через четверть часа и пойти домой вместе.

Я жду ее на углу улицы, и вот она идет своей походкой, которую не узнать невозможно. Астрид очень высокая и всегда носит десятисантиметровые каблуки. До нее мне не встречались те, кто любит свои недостатки. А она даже подчеркивает их. «Наши достоинства никому не интересны. Сегодня все стараются не иметь недостатков. Надо быть идеальным, гладеньким. Безукоризненным. Знаешь, как тот парень, который на собеседовании говорит, что он перфекционист. Нет, серьезно. Ничего лучше не нашел? Если этот тип действительно перфекционист, он никогда не будет настаивать на своем перфекционизме. Ты понимаешь, о чем я? Перфекционисты должны скорее говорить, что они нерадивы. Или что у них недостаточно сильная личность. Да и все равно, на кой тебе достоинства? Кому они нужны? Они у всех одни и те же».

Астрид говорит, она почти всегда говорит без умолку. А потом, посреди своего длинного монолога, вдруг смотрит на меня:

– Что не так сегодня вечером?

– Я выбрала слишком расплывчатый критерий.

– То есть?

– Имя.

Она смеется.

– Да, действительно. Имя… оно мало о чем говорит. Он даже не сам его выбрал.

Она задумывается на несколько секунд.

– Как его зовут?

– Максим.

– А-а, да… понятно.

Она вставляет ключ в дверь своей комнаты и, когда я уже собираюсь открыть свою, поворачивается ко мне с широкой улыбкой:

– Еще рано, правда? Выпьем по последней у меня?

Она откупоривает бутылку, поправляет плед на раскладном диване, убирает валявшуюся на полу одежду и зажигает свечу. Берет смятую пачку сигарет, которую прячет за книгами, и наливает нам по бокалу. «Через тридцать лет, когда мы будем вспоминать лучшие годы нашей жизни, вот увидишь, мы обязательно вспомним, как курили сигареты в этой крошечной комнате», – и в тот момент я даже не представляю, насколько она права.

– Давай, расскажи мне про этого Максима. Я хочу все знать с самого начала.

Тогда я опускаюсь на диван, запрокинув голову, и рассказываю.

– Эта история могла бы называться «Они любили друг друга. Но не одновременно».

– И хорошо. Иначе будет свадьба, а это скучно, – улыбается она.

Я рассказываю о летних каникулах, о неожиданных случаях и несостоявшихся встречах, о том, как я не думала о нем годы, а потом годы только о нем и думала. Я говорю: «Это вроде как любовь из детства. Боюсь, от нее так просто не избавиться». Она затягивается, щуря глаза, отпивает вина из своего бокала с серьезным видом, отчего мне хочется посмеяться над ней. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, она заявляет: «Любовь из детства, я уверена, что ничего более драгоценного нет на свете».

Мы пьем по третьему бокалу, хотя уже почти спим. Небо светлеет, расцвечивается красками, которые изменяются за считаные секунды, показывая нам каждое утро, до какой степени все эфемерно. Но никто не принимает это всерьез. Моя голова клонится набок от усталости, и я слышу, как Астрид спрашивает:

«А не поехать ли нам в Канаду?»

Как подумаю, что все мои сбережения ушли на авиабилет, купленный с бухты-барахты в пять часов утра, у меня слегка кружится голова. Но я ни о чем не жалею. Я вспоминаю обещание, которое дала себе в тот день, когда Максим улетел на другую сторону Атлантики, что однажды и я взгляну на землю с высоты, и эта мысль убеждает меня, что все это не безумие. Никогда больше я не буду смотреть в небо с чувством, будто что-то упускаю.

За весь полет мы ни разу не заговорили о Максиме. Я стараюсь делать вид, что эта поездка не имеет к нему никакого отношения, – это одновременно и правда, и нет. Астрид со мной соглашается. Она будет упоминать «предлог» нашей поездки, и вскоре это слово заменит его имя. Мы улетели так быстро, что даже не выработали маршрут, только планируем побывать в том знаменитом университете, который видывал нобелевских лауреатов, астронавтов, премьер-министров, лауреатов Пулитцеровской премии и олимпийских чемпионов. Ну и наш «Предлог».

Стоит выйти из аэропорта, как меня охватывает чувство огромной свободы. Я мысленно повторяю, что я в Канаде, что пересекла океан и оказалась более чем в пяти тысячах километров от моей детской комнаты. Повторяю это не только для себя нынешней, но и для той маленькой девочки, которая дожидалась конца одного киносеанса, чтобы просочиться в зал и остаться на следующий. Тогда это было больше всего похоже на бегство. Гигантский экран в темном зале.

На месте нас приютила Сэм, подруга Астрид. Девушка, с которой она на самом деле едва знакома. Они вместе работали официантками летом в баре в Сен-Тропе много лет назад и с тех пор изредка общались в социальных сетях. Их воспоминания не всегда согласуются, но не важно. Этого достаточно, чтобы мы могли спать на ее диване. Квартира расположена на последнем этаже кирпичного дома с балконом и чугунной лестницей, какие можно увидеть в телесериалах. Внизу есть кофейня, а напротив – круглосуточная лавка, которую здесь называют «выручалочкой». На всех тротуарах города, примерно через каждые пять метров, растут деревья – вязы и ясени, и некоторые намного выше крыш домов.

Днем мы гуляем по мощеным улицам Старого Монреаля[16], по берегу реки Святого Лаврентия. Останавливаемся, смотрим вдаль, задираем головы. Берем кофе навынос в картонных стаканчиках, из которых обычно пьют на ходу, – это позволяет нам чувствовать себя частью большой оживленной толпы. На самом деле мы понятия не имеем, чем займемся в ближайшее время. Иногда садимся на скамейку и больше часа ни о чем не говорим. Наблюдаем за прохожими и думаем, что они будут идти точно так же вне зависимости от того, смотрим мы на них или нет. Так уж устроен человек. Ни на секунду не задумывается, что в других краях люди тоже живут своей жизнью, что в других краях возможны другие перспективы, ведь земля продолжает вращаться, ходим мы по ней или нет.

Где-то в этом городе Максим. Может быть, он с той девушкой и его мать права: нам нечего делать вместе. Я тоже чаще всего так думаю. Но всякий раз возникает какое-то колебание. На секунду. Секунда сомнения, которая всегда перевешивает целую жизнь уверенности.

В последний вечер, по совету Сэм, мы отправляемся в бар напротив университета. Она сказала, что мы не можем уехать, не съев пути́н[17] и не побывав в этом культовом месте монреальской ночной жизни. И мы не заставляем себя уговаривать. Находим местечко среди всеобщей суеты и пьем, представляя себе, что эта жизнь могла бы быть нашей. «Что, в конце концов, нас держит во Франции?», – спрашивает меня Астрид. Не знаю, понимает ли она, как больно хлестнула меня эта фраза. Она поднимает бокал и ждет, когда я подниму свой, чтобы чокнуться, как мы это делали уже тысячу раз с нашего приезда. «За эту неделю, которой никогда бы не было без хорошего “предлога”», – произносит она и ждет моей реакции. Но я молчу. Хотя сама постоянно думала о том же. Днями и даже ночами. Но я не знаю, как буду объяснять, что я делаю здесь, если мы встретимся с ним.

– А случайность? – наивно подсказывает она. – Просто случайность.

Я улыбаюсь. Не знаю, известны ли ей размеры этого города или хотя бы число его жителей.

– Скажи-ка мне еще раз его фамилию.

– Журден.

– Ладно, подожди меня. Я сейчас.

Астрид встает и отходит к соседнему столику. Произносит несколько слов, и я вижу, как четверо посетителей мотают головами. Она уходит, останавливается у другого столика, снова что-то говорит. Та же реакция. Она идет дальше, протискивается в глубину бара, и я теряю ее из виду.

Через пару минут она появляется с улыбкой на губах. Садится, не спеша отпивает глоток вина и с гордостью сообщает мне:

– Я знаю, куда мы пойдем отсюда.

Здание огромное. Большой прямоугольный зал без потолка под крышей, по периметру балконы, нависающие над танцполом. В духе таверны часть стен украшают головы оленей, медведей и рыболовные трофеи на деревянных подставках. Можно было бы представить, что ты в шале, затерянном в глухом лесу, если бы не три больших зеркальных шара, подвешенных к хрустальной люстре и вращающихся в такт виниловым пластинкам, которые меняет диджей. Стили смешиваются, накладываются друг на друга, взаимоуничтожаются. Толком не понять, попал ты в прошлое или в будущее.

– Говорят, здесь тусуются студенты. В том числе из Франции… Можно заглянуть.

Астрид делает мне знак следовать за ней и погружается в толпу. Начинается песня, которую я никогда не слышала, и вызывает радостные крики среди танцующих. Здесь, оказывается, несколько залов, один с диванами и камином, другой с бильярдом и последний – купальня, в которой можно выпить, сидя в воде.

Мы переходим из зала в зал, как осматривали бы чей-нибудь дом, и вдруг что-то привлекает мое внимание. Взгляд останавливается на спине одного парня, который беседует с другими у камина.

– Это он.

– Он?

– Парень спиной к нам. С родимым пятном на шее. Это Максим.

– С родимым… а, да.

Она рассматривает его несколько секунд и поворачивается ко мне.

– Ну, и что будем делать?

Астрид возвращается с непроницаемым лицом.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Пять минут назад она вызвалась пойти понаблюдать за той компанией, проанализировать ситуацию и вернуться со сведениями, которые подскажут нам, какой выработать план, чтобы поговорить с ним. Она говорила пылко, даже возбужденно, принимая близко к сердцу свою роль, как ребенок, которому предложили поучаствовать в охоте за сокровищами. И все повторяла: «Круто, да?» И действительно, это было круто. Быть здесь, на другом конце света. Встретить парня, который был причиной этой поездки. Астрид добавила, ласково улыбаясь: «Значит, это была не шутка, твоя история про счастливую звезду». Наверняка теперь она жалела, что сказала эту фразу.

К ней вернулось спокойствие. И даже некоторое хладнокровие.

– Подожди, но почему? Что происходит?

– Доверься мне. Пойдем в другое место.

Я смотрю на нее, хмуря брови. Пытаюсь припомнить всю сцену и понять, что могло так изменить ее настроение. Это длилось всего несколько секунд. Астрид подошла к нему и стала внимательно смотреть, уставившись ему прямо в глаза. А потом вернулась.

– Пойдем? – настаивает она.

– Ладно…

Я иду за ней без единого слова, потерянная в своих мыслях. Но через несколько метров останавливаюсь.

– Ты ведь догадываешься, что просишь невозможное?

Она издает глубокий вздох и молча кивает. Я возвращаюсь. Протискиваюсь сквозь толпу, обхожу танцующих, отталкиваю тех, кто не спешил посторониться, иду вперед и наконец вхожу в зал, который мы только что покинули. В эту самую минуту, как будто почувствовав мое присутствие, он оборачивается. Наши взгляды встречаются, и это длится несколько секунд. Всего несколько секунд, пока я не опускаю глаза на его футболку и вижу, что на ней написано:

«Похороны холостой жизни Макса».

Я чувствую, как сердце падает в груди. Ухает куда-то вниз, ударяется о ребра, скатывается по легким, отскакивает к желудку. Мне больно. Так больно.

Мне кажется, что кто-то отключил музыку и зал опустел. Остался только он и эта фраза на его футболке, которой я не могу поверить. Как он мог так поступить с нами?

Один из его друзей заметил, что творится неладное. Он поворачивается к Максиму и задает ему вопрос, но не получает ответа. Я вижу, как он, проследив за взглядом Максима, упирается в меня. Этот друг продолжает что-то говорить, требует объяснений, но ничего не происходит. Максим не реагирует. Он тоже застрял в бесконечной секунде, которая, конечно же, обретет свое «до» и свое «после». Я понимаю, что мне надо уйти, твержу себе, что должна оторвать себя от этой сцены, которую мне уже хочется стереть из памяти, но меня словно пригвоздило к месту. Тогда я считаю до трех – и ухожу. Теперь я почти бегу, и неважно, что всех толкаю, это даже хорошо. Мне хочется чувствовать невольные удары об окружающие меня тела. Хочется, чтобы моя боль стала физической, она кажется мне куда более терпимой, чем та, которую я чувствую сейчас внутри. Я бегу со всех ног, задержав дыхание. Если я выдохну, что-то сломается, это точно. И я все держу в себе. Воздух и слезы. Толкаю входную дверь, и меня охватывает ночная прохлада.

Астрид сидит на противоположной стороне улицы на нижней ступеньке лестницы. Увидев меня, она тушит сигарету, легко вскакивает и бежит ко мне.

– Домой?

Я киваю, и мы идем. Через несколько метров я оборачиваюсь в последний раз и замечаю его, он стоит на тротуаре. Держит руки в карманах и смотрит на меня с тем видом, какой бывал у него еще в детстве, когда приходилось выбирать между блинчиком и вафлей в парке. Он тогда мучительно колебался, как будто от этого зависела его жизнь, и в конечном счете всегда брал одно и то же.

Максим прижимает руку ко рту. Я вижу по его глазам, до какой степени все непрочно. Все может развалиться. Я вижу по его глазам, что он выбрал вафлю. А ведь он всегда, с самого детства, предпочитал блинчики.

По дороге домой мы с Астрид молчим. Она воздерживается от комментариев. И только перед тем, как уснуть, она произнесет:

– Все-таки надо быть полным придурком, чтобы жениться в двадцать пять лет.

Мне 27 лет. Я больше не живу в той комнатушке. Мы с Астрид нашли квартиру на улице Сен-Дени и снимаем ее в складчину. В ней только одна спальня, так что каждые полгода мы меняемся и по очереди спим на раскладном диване в гостиной. Не идеально, зато есть собственный туалет, а не один на этаж, и мы ни секунды не сомневаемся, что это – настоящая роскошь. Да еще лифт – такой маленький, что невозможно не поцеловать тех, кого нужно поцеловать, как любит заметить Астрид нашим гостям. Я по привычке предпочитаю лестницу.

Три недели назад, когда я сидела за компьютером, заканчивая заметку, которую надо было сдать на следующий день, ко мне подошел Бенжамен. Я была с ним мало знакома, мне было известно только, что он журналист в сфере экономики, что его кабинет на четвертом этаже и он примерно мой ровесник.

Было поздно, а после определенного часа выходить из здания надо через заднюю дверь. Код регулярно меняется: вот почему Бенжамен сейчас передо мной.

– 78А13.

– Спасибо.

Он обходит мой стол и направляется к выходу, но вдруг возвращается.

– Билли, да? Это ты пишешь заметки?

– Да.

– У тебя хороший стиль. Не давала бы ты им пользоваться ситуацией. Тебе полагается вознаграждение за то, что ты делаешь. Заниматься журналистикой можно не только в больших медиагруппах. Есть много других СМИ, и они стоят внимания. СМИ, которые не считают, что работать на них слишком престижно, чтобы за это еще и платить.

– У меня нет диплома.

Он поднимает бровь.

– Ах да, диплом, эта штука, которая заставляет сомневаться в себе талантливых людей, – говорит он, улыбаясь. – Тебе надо составить досье со всеми статьями, которые ты написала, с тех пор как пришла сюда, и самой отправить его куда тебе хочется. Так тебе не придется откликаться на объявления, в которых тебя спрашивают, ступала ли ты на Луну.

– Звучит неплохо. Я всегда питала слабость к гравитации.

– Я тоже. Я с детства был продуманным и твердо стоял ногами на земле.

Какое-то мгновение он смотрит на меня, потом роется в кармане куртки.

– Вот моя визитка. Если хочешь, помогу тебе взглянуть на твое досье со стороны. Можем сделать это в обед или как-нибудь вечером, после работы.

– Ладно, хорошая идея.

– До завтра?

– До завтра.

Вскоре мы встречаемся в кафе в нескольких кварталах от редакции. Я собрала все свои статьи, и Бенжамен просматривает их.

– От статей, которые ты писала вначале, до тех, что стала выдавать потом, эволюция просто невероятная. Тебе не кажется? Сразу понятно, что ты усвоила основные правила. Ну, те, которые другие пытаются выучить в университетских аудиториях, – улыбаясь, говорит он.

После этой встречи мы видимся каждую неделю. Вчера я предложила ему зайти ко мне. Толкнув тяжелую дверь подъезда, я сказала: «Я живу на пятом. Поедем на лифте».

Бенжамен высокий, светловолосый, глаза у него зеленые или голубые – точно не помню. Да и знала ли я это? Не уверена: я постоянно избегала его взгляда. Думаю, он красивый. Во всяком случае, об этом говорят взгляды встречных женщин на улице. Я же знаю только, что он мне нравится. Однажды я увидела его в метро. Он читал, устроившись на откидном сиденье и держа книгу на коленях. Я молча наблюдала за ним, погруженным в свой бумажный мир. За всю дорогу он не поднял головы. Когда он встал, я посмотрела на его спину, широкие плечи, на то, как он заложил страницу пальцем вместо закладки, потом на его ноги. А ведь никто, кроме меня, в вагоне не знает, что он носит сорок четвертый размер, и я почувствовала себя счастливицей: я так близка с этим мужчиной, что мне известен размер его обуви. Наверно, это и есть любовь. Знать о человеке подробности и видеть в этом свою привилегию.

Из того периода своей жизни я помню только кислый запах простыней, на которых мы проводили все наши выходные. Помню полусон, вечно следовавший за экстазом; алкоголь, что мы лежа пили прямо из бутылки, когда нам надоедал чай. Помню тот самый чай: он купил его однажды в специализированном магазине, после того как нашел у меня в жестяной коробке пакетированный, с ароматом красных ягод. Помню крошки на матрасе, которые липли к нашей влажной коже. Фильмы, которые он включал на своем компьютере. Это была классика, но я об этих кинокартинах никогда не слышала. Позже, когда страсть станет не такой ненасытной, он будет водить меня в маленькие независимые кинотеатры, и я буду притворяться, будто нахожу красоту там, где на самом деле вижу только уходящее время на лицах молодых актеров, которые с того времени постарели. В одном из таких темных залов я скажу себе: раз желания привлекать к себе внимание у меня нет, надо жить, чего бы это ни стоило. Потому что умирают все, даже те, кого обессмертил кинематограф.

Иногда мы с Бенжаменом не видели дневного света, и я думала, что это и есть быть живыми. Покинуть мир, принадлежащий другим, чтобы изобрести свой. Создать собственный часовой пояс. Жить так полно, чтобы дня не хватало, чтобы вместить интенсивность жизни двух людей.

Однажды ночью, я уже почти заснула, он вдруг спрашивает меня, кем я хотела стать, когда была маленькой.

Я поворачиваюсь на бок, подперев голову рукой, и смотрю на него в темноте.

– Я хотела стать певицей.

– Вот как? Ты любишь петь?

Вместо ответа я только улыбаюсь.

Я не знаю, люблю ли я петь. Если я и пою, то только из-за Марселя, который когда-то сказал, что мне дали имя в честь знаменитой певицы. Имя – единственное наследство от матери. Единственное доказательство, что я не вышла из чрева пожилого месье, ездившего на красном ситроенчике. Хотя, разумеется, я сомневалась, действительно ли я люблю петь. Или я просто хотела делать что-нибудь, что связывало бы меня с этой женщиной, которую я безнадежно любила и о которой ничего не знала. Сегодня ночью впервые в жизни я осознаю, что певицей быть не хотела. Я хотела только быть дочерью своей матери.

Максим Журден. Мне случается набирать его имя в интернете. Первой всегда выскакивает его страница в соцсети. На ней давно нет никакой активности, и я просматриваю одни и те же фотографии, комментарии, все ту же информацию профиля. Ничего не меняется, но я все же ищу деталь, которая могла от меня ускользнуть. Он по-прежнему живет в Монреале, по-прежнему «в отношениях», у него по-прежнему 532 «друга». Пять лет назад он был на дне рождения у Габриэля. Три года назад провел неделю на горнолыжном курорте Мон-Трамблан. Но с тех пор – ничего. Я машинально просматриваю его профиль, кликаю, читаю то, что уже знаю. Думаю, я могла бы перечислить наизусть тех, кто поздравил его с последним днем рождения. Пусть даже в большинстве своем они написали всего по паре слов.

На одной фотографии он обнимает девушку на краю большого каньона. Из всех снимков на странице этот я рассматривала чаще всего. Я знаю, что это Агата: имя высвечивается, когда я навожу курсор на ее лицо. Кликаю и выхожу на ее профиль. Там тоже нет ничего, что уже не было бы мне известно. Она из Лилля, училась на факультете политологии в Париже. Любит «нормандский камамбер», Гийома Кане и кафе Fleurs de saison на Опаловом берегу. В числе всего прочего.

Я уже готова закрыть страницу, как вдруг что-то привлекает мое внимание. Строчка, датированная 19 марта, указывает на обновление статуса. Агата больше не «в отношениях». Она теперь «не замужем».

Бенжамен закрывает мне глаза руками и просит не смотреть. Он велит мне идти вперед, и я это делаю, стараясь ступать как можно непринужденнее. Но я слишком высоко поднимаю ноги, боясь обо что-нибудь споткнуться. «Еще всего несколько метров». Я не люблю сюрпризов, но, полагаю, это не лучший момент сообщать ему об этом. И я молча иду.

– Еще чуть-чуть…

Я слышу по его голосу, что он счастлив. Чувствую в его словах предвестие радостного момента и заранее улыбаюсь.

– Та-дам!

Он убирает руки, и яркий фиолетовый свет ослепляет меня. Мне требуется несколько секунд, чтобы прочесть неоновую вывеску. Буква «р» хаотично мигает, потрескивая. Я сразу вспоминаю Марселя и торговые центры, в которые мы приезжали к самому открытию. Ни от чего никогда мне не было так грустно, как от мигающей неоновой вывески с недостающей буквой. От уходящего времени. От угасающей современности.

Я поворачиваюсь к Бенжамену.

– Караоке?

Он кивает. Мне хочется бежать со всех ног, но я не сдвигаюсь ни на миллиметр. Моя улыбка исчезла, я это понимаю и делаю усилие, чтобы снова нацепить ее на лицо. Бенжамен как будто ничего не замечает. Он не знает, что я не пела много лет. Что я не напеваю ни за домашними делами, ни даже под душем. Что я иногда выключаю радио, едва заслышав первые ноты некоторых песен. Он не знает этого, но я ничего не говорю. Он берет меня за руку и увлекает внутрь.

Маленький зал с красно-черной обивкой похож на студию звукозаписи, как я ее себе представляю. Я вспоминаю все послеполуденные часы в своей детской комнате, как я прижимала руку к уху, сама не зная, почему делаю этот жест, но ведь, говорят, так делают певицы, когда выходят на сцену.

– Тебе нравится?

– Да, – отвечаю я не слишком уверенно.

Он целует меня и, подойдя к маленькому экрану, принимается постукивать по нему пальцами. «Французскую песню?» Я киваю. Лучше не петь слов, которых я не понимаю. «Вот», – говорит он с удовлетворенным видом, протягивает мне микрофон и, обняв за плечи, ставит перед экраном. Я едва успеваю прочесть «Барбара», как звучит музыка. Гитарные переборы, а потом вдруг текст, он трогается, как поезд, в который я забыла сесть.

Я запинаюсь, пытаюсь попасть в ритм, даже просто понять его. Я больше не слышу музыку, только свой голос, который поет ужасно фальшиво. Да я и не уверена, что пою: я читаю. Читаю каждую фразу, каждое слово, каждую букву. Препарирую текст, от которого перехватывает горло и щемит сердце. А потом идет припев, который я повторяю один раз, потом второй и, наконец, третий. Этот припев ввинчивается мне в голову и, кажется, уже течет по жилам.

И хоть я чувствую, как мою спину прожигает взгляд Бенжамена, думаю я о Максиме. Я закрываю глаза и вижу его, сидящего на ступеньках, лежащего в траве, стоящего передо мной. Мысленно рисую черты маленького мальчика, подростка, молодого человека, и вижу, как уходит, теряется время. То, которое больше не наверстать.

Когда музыка заканчивается, Бенжамен несколько секунд внимательно смотрит на меня. Слегка хмурится и спрашивает: «Ты плачешь?»

Когда мы выходим из караоке, на улице уже темно. Он ведет меня в одно из тех парижских бистро, где официанты носят белые рубашки, черные пиджаки и галстуки-бабочки в тон. Одно из тех, где у Бенжамена всегда для меня наготове какая-нибудь история. На эту банкетку садился знаменитый писатель и заказывал крок-месье, чтобы написать очередной шедевр. В этом кафе встречались Симона Вейль и Жизель Алими[19], чтобы тайком покурить. А в этом можно было впервые выпить кофе сидя и спокойно почитать прессу. Сегодня он вещает про виды потолка, типичные для разных эпох, но я не слушаю. Когда мы выходим из ресторана, он обнимает меня одной рукой за плечи и говорит: «Хороший был вечер». Думаю, он больше пытается убедить в этом себя.

И жизнь продолжается. Потому что с этим ничего не поделаешь. Потому что нечего делать другого, кроме как продолжать ее с того места, где она на самом деле не остановилась.

Вот уже полгода я работаю в редакции журнала, который существует только в интернете. В моем служебном удостоверении написано «журналистка», и я пытаюсь убедить себя, что действительно ею являюсь. Журналисткой. Но иногда, если мне задают вопрос, я предпочитаю перифраз: я пишу статьи. Бенжамен настаивает. Он хочет, чтобы я произносила это слово. В конце концов, не важно. Мне платят за то, что я пишу, и это, безусловно, самое невероятное, что только могло со мной случиться.

Однажды в ходе разговора Бенжамен ввернул, что глупо все-таки платить за две квартиры. Не самое романтичное предложение, зато самое прагматичное. И это тоже мне в нем нравится. Как и его ум, его безграничные знания, его образованность, его спокойствие, его всегда верные решения. И на следующий день я сообщила Астрид о своем переезде. Она улыбнулась, сказала, что рада за меня. Но когда я уже уходила из квартиры, не преминула напомнить мне, что, если я вдруг передумаю, она меня ждет.

В день переезда до меня доходит, что у меня почти ничего нет. Моя жизнь уместилась в паре картонных коробок, и я думаю о Марселе и его жизни, умещавшейся на листе А4. Закрываю за собой дверь в последний раз – и у меня щемит сердце. Что я буду вспоминать из своей молодости, когда состарюсь? Возможно, скрипучий раскладной диван и вечера, которые я проводила, прижавшись спиной к батарее. В чем я уверена, так это в том, что всегда буду вспоминать лицо Астрид.

Вечером, когда я переехала к нему, Бенжамен открыл бутылку, и мы выпили, представляя себе, какая жизнь нас ждет. Жизнь пары, целующейся утром на углу улицы, прежде чем разойтись в разные стороны. Мы чокаемся за этот прыжок во взрослую жизнь и за все ритуалы, которые отныне станут нашими, после того как мы столько о них шутили. Мы смеемся и даем друг другу обещание, которого, разумеется, не сдержим, что не станем закреплять за каждым определенную сторону кровати.

В этот вечер мы ложимся, и я жду, когда Бенжамен уснет, прислушиваясь к его дыханию. Через несколько минут, когда оно кажется мне достаточно ровным, я встаю с кровати и сажусь перед большим белым стеллажом, который как будто прогибается под тяжестью десятков и десятков книг, громоздящихся на полках. Такую икеевскую этажерку можно найти почти в каждой квартире. На их сине-желтом сайте написано, будто бы такая модель продается каждые пять секунд на планете. Всем надо куда-то ставить книги.

Я смотрю на этот стеллаж высотой с дверь. Ни одна книга не принадлежит мне. Ни одна, кроме той, которую я сунула туда несколько часов назад со странным чувством, будто я растворяюсь. Ведь живя с кем-то, мы сами отчасти исчезаем, и это происходит в том числе из-за наших вещей, которые становятся не только нашими.

Я вожу пальцем по корешкам, пока не натыкаюсь на книгу, которую ищу. Я ее так и не прочла, но точно знаю, кто мне ее подарил: Максим. Много лет назад во время нашего разговора я сказала одно слово, и это слово он заставил меня повторить несколько раз, как будто мы говорили не на одном языке. И я это сделала. Сначала голосом, полным уверенности, потом все более нерешительно, почти шепотом. Я смотрела на него, не понимая, в чем проблема. «Как это ты не знаешь, что такое траль?» Его нахмуренные брови мало-помалу сменились улыбкой. Тогда он понял то, что мне удалось понять только спустя годы.

– Что такое? – спросила я.

– Ничего, ничего.

– Как это ничего, почему ты улыбаешься?

– Нипочему, Билли. Просто этого твоего слова нет.

– Конечно же есть!

– Раз ты говоришь…

Он пожал плечами.

– Оно есть! – настаивала я. – Иначе откуда, по-твоему, я его знаю?

– Ладно.

Улыбаясь, он хотел погладить меня по волосам, но я увернулась. Я изо всех сил пыталась вспомнить, от кого, хотя бы раз, я слышала это слово. Но ничего не вспоминалось. Ничего, кроме лица Марселя.

В тот день мы больше не касались этой темы. Но как только я осталась наконец одна, я набросилась на словарь в поисках этого слова. Я переворачивала страницы, вслух повторяла алфавит, не сдавалась, увлеченная своей ложной убежденностью, но так и не нашла. Этого слова не существовало.

С тех пор я начала внимательнее относиться ко всему своему лексикону. Если слово казалось чересчур необычным, то не решалась употреблять его на людях. Я боялась, как бы кто-нибудь не обнаружил, что я не владею родным языком.

Спустя неделю соседка снизу протянула мне толстый конверт, в котором была та самая книга. «Свое место» Анни Эрно. На первой странице – дарственная надпись, выведенная рукой Максима. Тогда я едва пробежала ее глазами.

«Я изучал эту книгу на уроках литературы. И думал тогда о тебе. О месте, которое ты занимаешь и которое тебе хотелось бы занимать. О месте, что есть у нас двоих. Знаю, ты уже знаешь, что все возможно. Но если вдруг ты об этом забудешь, перечитай эту книгу. И вспомни, что, куда бы ты ни бежала, для тебя всегда будет место рядом со мной».

Я смотрю на дату в правом верхнем углу и не понимаю, как такое может быть. Апрель 2007 года.

Пятый час, я в последний раз перечитываю слова Максима и возвращаюсь в постель к Бенжамену. Меня вдруг одолевают сомнения. Мне страшно, что я, возможно, не на своем месте.

Клара, главный редактор, решила ввести новый формат для новостей и вызывает меня к себе в кабинет, чтобы об этом поговорить. У нее никогда нет времени, это первое, что она бросает всем, кого принимает. «Быстрее, у меня нет времени» – и все принимаются говорить с бешеной скоростью, как при посекундной тарификации телефонных звонков. И выходят из кабинета с пульсом намного выше среднего. Серж даже практикует медитацию в туалете после каждого разговора с ней. Клара помнит массу вещей, впрочем, забывает не меньше. По ее низкому голосу можно предположить, что она курит пачки три в день, но достаточно заглянуть в ее мусорную корзину, и вы увидите там кучу оберток от никотиновой жвачки.

– Ни у кого больше нет времени читать. Да я и не уверена, что люди все еще умеют это делать. В эти выходные мой четырехлетний племянник пытался кликнуть на что-то в книге.

Она встает и направляется к окну.

– Нет, нам надо идти вперед. Обновляться, – говорит она, глядя вдаль.

Потом поворачивается и несколько секунд пристально смотрит на меня.

– У вас красивый голос, Билли. Думаю, вы хорошо поете. Ведь часто одно с другим связано, не так ли?

Я не отвечаю, только улыбаюсь. Это был не совсем вопрос.

– Я хочу запустить подкаст и чтобы вы были нашим голосом. Вы к тому же молодая, это очень хорошо, люди терпеть не могут стариков.

Закинув в рот жвачку, она продолжает:

– Идея – писать статьи, как вы уже делаете, но, разумеется, длиннее и на более резонансные темы. Это могут быть и журналистские расследования, и интервью. По правде сказать, вам дается более или менее карт-бланш. Можно, кстати, так и назвать это: «Карт-бланш». Как вы думаете? «Карт-бланш» Билли Летелье, хорошо звучит, не правда ли? Нам дадут все необходимое оборудование для записи, будет и звукооператор, чтобы монтировать ваши выпуски, мы не оставим вас одну, создадим настоящую команду.

Клара смотрит на часы и снова поднимает глаза на меня. Я догадываюсь, что она не может уделить мне больше времени.

– Это прекрасная возможность, знаете ли. Не спешите, подумайте, но на вашем месте я бы ее не упускала.

Мне 29 лет. Теперь я знаю этот квартал так, будто жила здесь всегда. От повседневных реплик, улыбок лавочников и предупредительности официантов веет вечностью. «Кофе и стакан воды, как обычно?» Некоторые вопросы уже давно не требуют ответов.

Почти можно подумать, что так было всегда. Но всем известно, что «всегда» – это слово, которым легко злоупотреблять.

Дни копятся в изножье нашей кровати. Привычка проникает всюду. И в совместную жизнь пары она тоже просачивается. Каждое утро повторяется один и тот же спектакль, с самого нашего пробуждения. Бенжамен вскакивает по звонку будильника на своем телефоне, который ставит на 7:11. Приняв душ, он одевается и идет в кухню, где включает радио, настроенное на волну France Inter. Диктор сообщает, что сейчас семь часов тридцать минут, и Бенжамен включает кофеварку, которая несколько секунд вибрирует. Он кладет два ломтика хлеба в тостер и ждет, просматривая почту на телефоне. Пьет кофе и от первого глотка всегда морщится. Слишком горячий. Слишком крепкий. Он снова ждет. И пользуется моментом, чтобы полить растение, калатею, которую подарил мне на день рождения, или сложить валяющиеся в гостиной журналы. Когда идет дождь, он всегда пьет кофе у окна. В восемь он надевает куртку, берет ключи и подходит ко мне, чтобы поцеловать в лоб. «До вечера», – говорит он с какой-то двойственной интонацией: это нечто среднее между утверждением и вопросом я всегда находила трогательным. Он хлопает дверью и уходит. Тогда я беру два оставшихся в тостере ломтика и сажусь завтракать.

Это утро не отличалось от других, все шло обычным порядком. Начинающийся день тоже обещал быть неотличимым от предыдущих. Но иногда достаточно мелочи, чтобы перевернуть с ног на голову идеально обкатанный быт. А может, даже всю жизнь. В нашем случае этой мелочью стала вчерашняя акция в отделе сыров. Всплывшее воспоминание из детства, когда Бенжамен вернулся из магазина с коробкой «Веселой буренки», извлек из нее магнитик и поспешил прилепить его к дверце холодильника. А ведь это так мало на него похоже. Бенжамен всегда по возможности избегает беспорядка. Он любит белое, бежевое, гладкое. Любит скандинавский стиль и выдвижные ящики, в которых может исчезнуть все. Так что красно-синий магнитик с нарисованной коровой имел довольно мало шансов задержаться у него. Но детству подвластно все. Даже невероятное и невозможное.

Намазывая масло на ломтики хлеба и не сводя глаз с коровы, которая как будто смеется надо мной, я вспоминаю обещание, данное самой себе в тринадцать лет. Обещание никогда не испытывать недостатка в смелости. И думаю: ничего удивительного, что эта корова по-прежнему издевается надо мной даже столько лет спустя.

Я поднимаюсь, ставлю чашку в раковину, не споласкиваю ее. Эта небрежность будет стоить мне упрека, но мне плевать. Вернее, просто лень. Я беру сумку, обматываю шею шарфом и снимаю с вешалки пальто. Я уже готова захлопнуть за собой дверь, как вдруг на журнальном столике загорается экран телефона. Я проверяю – мой в кармане. Это телефон Бенжамена.

Я медлю несколько секунд, но все же делаю два шага, отделяющих меня от мобильника. Высчитываю, сколько времени понадобится, чтобы занести его Бенжамену на работу, и тут экран загорается снова. Я бросаю взгляд на имя отправителя: Этьен. Мне это имя ни о чем не говорит. Пробегаю глазами строчки ниже, и меня вдруг немного удивляет, что Этьен «была рада» увидеться с Бенжаменом. Но вот что меня сильно удивляет – очень-очень, – так это то, что Этьен подписал свое сообщение «Эльза».

Уже полгода рейтинги подкаста растут с поразительной скоростью. А начиналось все очень сдержанно. Хорошие отзывы, но прослушиваний мало. Даже Клара усомнилась бы в своей идее, будь она вообще на это способна. Но Клара никогда не сомневается. Вместо этого она велела мне не сдаваться. Сказала, что просто планеты должны выстроиться в нужном порядке и они вот-вот это сделают. Вопрос времени. «Талант у тебя есть. Работу ты делаешь. Остальное придет. Остальное всегда приходит рано или поздно», – сказала она мне и, тут же приняв звонок, исчезла, хлопнув дверью. Так все и вышло. Однажды февральским воскресным вечером в восьмичасовом телевизионном выпуске новостей вышел репортаж. Ведущий собрал свои бумаги и обратился к камере, подняв бровь, с инквизиторским видом:

«Есть ли у подкастов будущее в журналистике? В транспорте, в очередях и даже во время воскресной пробежки вы наверняка замечаете все больше людей с наушниками в ушах. Этот феномен – подкасты, передачи на темы столь же широкие, сколь и разнообразные, которые цветут пышным цветом на аудиоплатформах. У таких передач есть, разумеется, слушатели, возможно, среди них и вы, но есть и создатели. Сегодня каждый может взять наушники и микрофон и стать «подкастером». Но в таком случае можно ли доверять тому, что в подкастах рассказывают? На этот вопрос попробует ответить наша журналистка Ингрид Дебар».

На смену ведущему приходит голос Ингрид. Она увлекает нас с собой на улицу, где спрашивает людей, слушают ли они подкасты. Мужчины и женщины разных возрастов отвечают на ее вопрос. При утвердительном ответе она просит перечислить названия подкастов. И тут одна девушка называет «Карт-бланш» Билли Летелье.

Репортаж продолжается в каком-то офисе. Журналистка показывает свое уличное видео мужчине лет сорока, сидящему у книжных полок. Титры внизу экрана сообщают нам, что это Патрис Лебеф – эксперт в области подкастов. Невольно напрашивается вопрос, не является ли Патрис временно исполняющим обязанности такого эксперта и не прокомментирует ли он через несколько дней перед камерой гавайскую пиццу или жизнь Людовика XVI. Патрис находит все очень интересным и отмечает детали, касающиеся современного общества, однако предостерегает об опасности фейковых новостей. И тут он добавляет фразу, которая изменит мою жизнь.

«Тем не менее в некоторых подкастах мы находим очень хорошее содержание. Такое содержание может потягаться с продуктом крупнейших медиагрупп. Вот, кстати, одна девушка говорила о “Карт-бланше” Билли Летелье. Это, по моему мнению, один из лучших подкастов современности».

С тех пор, кроме звукооператора, который монтирует выпуски, со мной работают еще четыре человека. Три еженедельных выпуска переросли в ежедневные со специальным форматом по выходным. «Карт-бланш» прочно занял место в радиомире и регулярно пробирается на верхние строчки рейтингов среди самых популярных передач.

У Клары по-прежнему ни для кого нет времени, но для меня оно теперь у нее есть всегда. Сегодня утром, заглянув ко мне кабинет, она выпаливает:

– Вы же говорите по-английски, так ведь?

– Э-э… я…

– Надо, чтобы вы говорили по-английски, Билли. Подождите, я принесу кофе. Я сейчас.

По-английски я не говорю. И вспоминаю месье Кордье, учителя, который решил, что я не сто́ю его усилий и к моему плачевному уровню владения этим языком он отношения не имеет. Я хотела доказать ему, что из меня выйдет толк, но у меня ничего не получилось.

Представляю себе его лицо в мельчайших подробностях, а ведь столько других лиц я успела забыть. Интересно, что с ним стало, по-прежнему ли он ввязывается только в те битвы, о которых точно знает, что они будут выиграны.

Тут в дверь стучит Клара и входит, не дожидаясь приглашения. Она стоит за спинкой стула, на который обычно все садятся. Мне кажется, ее тело не смогло бы выдержать сидячее положение. Ведь, вне зависимости от ситуации, Клара несгибаема.

– Нам пора выходить на международный уровень.

Она отпивает глоток кофе и принимается расхаживать по комнате из конца в конец.

– Если не выйдем мы, это сделают другие. Вы уже немного меня знаете: эта мысль мне невыносима.

Клара достает из кармана электронную сигарету, затягивается и продолжает:

– Сила этого подкаста – вы. У вас такой особенный голос… Голос, которым вдобавок вы прекрасно владеете. Вы – та девушка, с которой слушатели отождествляют себя, но в вас есть кое-что еще. И потом, англичане, американцы… они обожают французский акцент. Можно даже придумать слегка штампованное имя. Билли the Френчи, например. Или просто Билли Френчи. В конце концов, почему бы нет. Это сценическое имя звучит совсем неплохо, не так ли, Билли Френчи?

– Клара, спасибо. Я тронута… но я не говорю по-английски. Совсем.

Она останавливается и поворачивается ко мне.

– Это не проблема. Вы уедете на полгода в Лондон, мы наймем вам коуча для интенсивного курса, как киноактерам. А когда вернетесь, запустим подкаст на английском.

Она направляется к двери, бросив мне «Мы еще поговорим», и, затягиваясь электронной сигаретой, скрывается. В ту же минуту на экране моего компьютера высвечивается письмо от Бенжамена.

«Я забыл дома телефон. Если тебе нужно будет со мной связаться, позвони мне на рабочий».

С самого утра эти несколько слов, высветившиеся на экране его телефона, не дают мне покоя. Я задаюсь вопросом, кто же эта Эльза, которую в списке контактов он прячет за мужским именем, и насколько верна та фраза, которую в один голос твердят большинство обманутых женщин: «Я ничего не подозревала».

Потому что именно так. Я ничего не подозревала.

Все всегда было так просто с Бенжаменом. Он полюбил меня в одну секунду и с тех пор делает все, чтобы со мной ничего не случилось. От этой мысли у меня появляется улыбка и одновременно сжимается сердце: в ней любовь и ее противоположность. Три года со мной ничего особенного не случалось. Я знаю, что полюбила его именно за это. За стабильность. За его пиджак, накинутый на мои плечи, за мои никогда не пустовавшие бокалы и мое всегда полное сердце.

Однажды Астрид сказала мне: «Бенжамен – это любовь в домашних тапочках». Я раздраженно нахмурилась, и она поспешила добавить: «Нет, постой, это же гениально – тапочки. Нас так достает ходить на шпильках!»

Я открываю дверь квартиры, и запах какого-то блюда под соусом щекочет мои ноздри.

Бенжамен готовит ужин, рукава засучены до локтей, вокруг талии повязан фартук. Он из тех, кто повязывает фартук, чтобы стряпать, надевает пижаму, чтобы спать, и кутается в халат, чтобы выйти из душа. Он пользуется рожком для обуви, ножом для рыбы, закладкой для книг, ножиком для разрезания страниц, зонтиком. У него есть своя вещь для каждого действия в жизни, и его жизнь похожа на рождественские подарки от дальнего родственника. В то время как мне случается вытирать нос концом шарфа и есть йогурт ручкой вилки. Я люблю смотреть на него, на человека, столь непохожего на меня.

Я подхожу к Бенжамену, он целует меня в лоб и спрашивает, как прошел день. Потом предлагает мне бокал вина, красного, которое посоветовал ему Фабрис, хозяин винного погребка в конце улицы. Это тоже очень на него похоже. Покупать у знатоков. Задавать вопросы, налаживать связи. Допив эту бутылку, он пойдет к Фабрису рассказать, как ему понравилось, и они будут долго и подробно выбирать следующую.

Подношу бокал к губам.

– Тебе нравится? Чуточку терпкое, на мой вкус, но с тонким букетом.

– Я получила предложение на работе.

Он откладывает деревянную ложку, вытирает руки о фартук.

– Предложение?

И я рассказываю ему все. Словами Клары, аккуратно нанизанными одно на другое. Рейтинги, выход на международный уровень, продвижение. Бюджет выделен. Приоритетный проект компании. Ради меня. Ты представляешь? Я продолжаю, не давая ему вставить слова. Полгода в Лондоне, интенсивный курс английского, чтобы заговорить на этом языке, которым я не владею. Поработать над акцентом. Я говорю: «Вызов». Еще говорю: «Шанс». Добавляю: «Это прекрасная возможность». Дополняю: «Одна из тех, которые выпадают только раз в жизни». И умолкаю. Бенжамен кивает с сосредоточенным видом.

– Действительно, это гениально. Ты должна ехать, это точно. Полгода – пустяки. Я буду навещать тебя, ты будешь приезжать домой. Лондон совсем рядом. Мы справимся.

– Есть еще кое-что.

– Да? Я тебя слушаю.

– Я хотела тебя спросить…

– Да?

– Кто такая Эльза?

До него дошло не сразу. Он повторил: «Эльза?», как будто не понял, кого я имею в виду. А потом вдруг рассмеялся. «А-а-а, Этьен! Ты хочешь сказать Этьен». Я нахмурила брови. Я вовсе не хотела сказать Этьен. Иначе так и сказала бы – Этьен. Но я сказала Эльза. Мои губы в согласии с моей головой произнесли: «Эльза». Он снова засмеялся. Я еще подумала: он смеется, потому что не знает, что сказать. Должно быть, он понял, что я прочла сообщение, и пытается выиграть время. Мне вспомнились слова в женском роде: «Я была рада с тобой увидеться». Эльза была рада увидеться с ним, это как-никак логичнее, чем если бы Этьен была рада увидеться с ним. Он обнял меня за плечи, тихонько привлек к себе. И сказал, что Эльза – это Эльза Этьен, девушка, которая занимается его раскруткой в Лилле. Никто никогда не называл ее Эльзой. Разве что в первую неделю. А потом для всех она стала Этьеном. Знаешь, такая девушка типа пацанка, орет в микрофон, вскочив на стойку бара, и пьет за четверых. Однажды она остригла себе волосы кухонными ножницами, потому что так было удобнее на пьянках. Короче, Этьен. Теперь она журналистка. В общем, это было предсказуемо, не акушеркой же ей быть, мы и познакомились-то в высшей школе журналистики. Я встретил ее два дня назад на пресс-конференции. Она изменилась. Скажем так, крутить свой лифчик над головой перед председателем Сената она не собиралась, но да, она изменилась. Вообще, наверно, все мы изменились.

Бенжамен выдерживает паузу, смотрит вдаль, потирая подбородок, потом снова на меня.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего.

– Да нет, почему ты улыбаешься?

– Я улыбаюсь потому, что впервые, с тех пор как мы вместе, ты, кажется, немного ревнуешь.

Я приглашена на открытие медиатеки имени Франсуа Миттерана, огромного здания, которое выглядит совершенно непропорциональным по отношению к размерам городка. Ну да ладно, для культуры слишком много места не бывает. Это скажет один из местных избранников в своей речи перед небольшой плотной толпой хорошо одетых людей.

Не знаю толком, что я делаю здесь, в нескольких кварталах от серого дома, где выросла, и почему согласилась приехать. Я никого не знаю, даже в лицо. Знаю только, что это мелкая городская элита. Я вижу это по их жестам, манере поведения, способу выражать свои мысли. По их слегка натужному смеху. Но особенно по самодовольному виду. Я смотрю на них, но вижу всех тех, кого здесь нет. Простых людей, как Марсель и я. Людей, которые даже не знали об этих празднествах.

Это напоминает мне, как однажды, сидя в гостиной у соседки, я поняла, что большинство передач по телевизору идут в записи. Что я вижу на экране людей, которых в этот момент в студии нет и у которых сейчас есть дела поважнее. И тогда я пообещала себе, что настанет день, когда по ту сторону экрана буду я.

Мэр перерезает красную ленточку, и все устремляются внутрь. В очереди меня притиснули к какой-то девушке, я узнаю ее в ту же секунду. Это Жюли.

– Забавно тебя встретить! – говорит она мне. – Как раз на прошлой неделе, разбирая старые видеокассеты родителей, я нашла запись выпускного спектакля в начальной школе. Могу тебе прислать, если хочешь.

Разговор продолжается, но Жюли то и дело прерывается, чтобы с кем-нибудь поздороваться. Она рассказывает мне, что недавно решила продолжить учебу, учится на специалиста по социальной работе, но не уверена, что ей это нравится. Тут мимо проходит ее отец. Я узнаю его, потому что видела портрет на листовках перед каждыми муниципальными выборами.

– Папа, ты помнишь Билли? Мы вместе учились в школе.

Он отвечает, мол, да, конечно, с пустой улыбкой, и я догадываюсь, что это далеко от правды. Он напоминает ей поздороваться с Жан-Полем Мартеном, ведь это важно, и Жюли обещает подойти к нему до конца вечера. Она продолжает со всеми обниматься, как на семейном обеде. Какая-то женщина в элегантной черной шляпе шепчет ей что-то на ухо, минуту спустя рука Жюли ложится на спину мужчины, который, кажется, построил здание, где мы находимся.

Как и обещала, в конце вечера я даю ей свою визитную карточку, чтобы она прислала мне видео спектакля.

– Я слушала твой подкаст. Поздравляю. Меня не удивляет, что он имеет такой успех.

– Спасибо, Жюли.

– Кстати, ты еще видишься с тем парнем?

– С каким?

– С которым вы «одолжили» мой скутер, – говорит она с вымученной улыбкой.

Я получаю электронное письмо от Жюли Валад с темой «спектакль из началки». Открываю вложенный файл, и на экране компьютера открывается окошко. Начинается видео, изображение дрожит, звук плохой, краски блеклые. За камерой мужской голос объявляет: «Выпускной спектакль Жюли», четко проговаривая каждый слог. Через несколько секунд поднимается красный занавес над сценой, погруженной в темноту. Последние шепотки стихают, и в зале воцаряется тишина. Включается прожектор. Я одна на подмостках с микрофоном в руке. Я выгляжу такой маленькой на этой большой сцене. Но решительно смотрю прямо перед собой. В правом углу можно разглядеть мою учительницу, мадам Перье, которая стоит спиной к зрителям и делает мне знаки. На счет три моя очередь. Раз, два, она задерживает дыхание и протягивает ко мне обе руки.

Тоненьким голосом я вывожу первые ноты песни, которую мы, наверно, вместе сочинили на занятиях. Я угадываю страх в своем дрожащем голоске, и у меня сердце разрывается за эту маленькую девочку, которая стоит одна перед залом, полным взрослых. Одна она и вне этих стен. С каждым словом мой голос становится увереннее. Он звучит все сильнее, ноты берутся все более точно. С началом припева на сцену выходит группа учеников и подпевает. Деревца, зайчики, лиса, медведь. Грибок. Целый лес с его обитателями, все поют и танцуют, как уж могут.

На последнем куплете я беру долгую ноту на несколько секунд, и песня кончается. Занавес опускается под гром аплодисментов. В общем гуле я слышу негромкий шепот. Кто-то что-то сказал совсем рядом с камерой. Я отматываю назад, прибавляю звук на компьютере, приближаю к динамику ухо. И слышу, как мать Жюли говорит своему мужу: «Малышка Летелье отлично поет». А он шепчет в ответ:

– Как ее мать, да. Как ее мать…

Мне 30 лет. Уже три месяца я живу в Лондоне, в квартире, которую делю с двумя британцами, примерно моими ровесниками. Джек из Манчестера работает в сфере финансов, а Лорен, шотландка, – в отделе маркетинга одного из лондонских университетов. Первые дни здесь я провела в номере отеля, ела на кровати и ни с кем не разговаривала. Через неделю я по-прежнему не могла заказать ничего, кроме «фиш энд чипс» в «рум сервис». Я позвонила Кларе и попросила ее найти мне комнату в сдаваемой квартире.

– Комнату, вы уверены?

– Absolumently[20].

– Ладно, понятно. Найдем для вас что-нибудь.

Третий вариант оказался подходящим. Квартира на Ливерпуль-стрит, между небоскребом и георгианскими особняками, среди английских пабов и индийских ресторанов. В нескольких станциях метро от вокзала Сент-Панкрас. Того, что связывает меня с Францией и Бенжаменом.

У меня самая маленькая комната, выходящая на самую шумную улицу. Почти всю комнату занимает кровать. Мое окно похоже на гильотину, и об этом была первая шутка, которую отпустил Джек в день, когда я внесла свои чемоданы. “I know you French people like cutting heads off, but watch out Billie!”[21] И он засмеялся. Я, конечно, ничего не поняла.

Ставней нет, зато есть два чайника. Ковролин в коридорах и даже в ванной и туалете. Надо хорошенько завязывать мешки с мусором, которые выносишь, потому что ночами лисы приходят порыться в них.

Иногда я сажусь в первый попавшийся красный автобус. Поднимаюсь на второй этаж, прижимаюсь лбом к стеклу и еду, не зная куда. Поначалу я выходила на конечной. Теперь я знаю, что на последних остановках редко бывает что-нибудь интересное. Я покупаю две пиццы, чтобы получить третью бесплатно. Однажды ночью, после вечеринки, я зашла в супермаркет за покупками, чтобы посмотреть, что делается там в два часа ночи. По воскресеньям Джек готовит chicken curry[22], считая это типично английским блюдом. Я ем garlic bread[23], пью литры пива, наливаю молоко в чай. Редко когда мне не приходится повторять дважды, чтобы меня поняли. Даже простые слова, например water[24], которое кажется мне вполне доступным.

Чуть ли не в первый день Лорен предложила мне пойти с ней на вечеринку к друзьям. Около десяти, хотя мне казалось, что было на пять часов больше, мы пошли в ночной клуб, разместившийся в бывшей церкви. И здесь на полу тоже был ковролин. Я спросила у Лорен: “Where is the shower?”[25], но она не засмеялась. Только спросила, могу ли я повторить свой вопрос. На тусовки Лорен всегда надевает короткую юбку, двенадцатисантиметровые каблуки, густо красится, но никогда, никогда не берет пальто. И не важно, какая погода на улице.

Моя повседневная жизнь однообразна. С утра у меня три часа интенсивного курса с Дарреном, интеллектуалом, которому так важны детали, что он даже носки подбирает под цвет галстука-бабочки. Помимо лексики и грамматики, Даррен учит меня произношению по особой методике. Это смесь пения и скороговорок, которые он заставляет меня повторять до бесконечности. “How much wood would a woodchuck chuck if a woodchuck could chuck wood?”[26] На втором занятии он скажет, что у меня есть способности, и добавит: «Языки всегда легче даются тем, кто хорошо поет».

После обеда я читаю всевозможную прессу, переписываюсь с моей оставшейся в Париже командой и пишу текст, который буду записывать вечером для своего подкаста. По выходным ко мне приезжает Бенжамен, и мы бродим по Лондону, от Ковент-Гардена до Брик-Лейн, не минуя Камден-Таун, Пикадилли-Серкус и Гайд-парк.

Кроме Лорен и Джека у меня никого нет. Мне бывает одиноко, и я все чаще делюсь событиями своей жизни в социальных сетях. Однажды я получаю уведомление на телефон. У меня новый подписчик. Его ник – maxime.jdn. Его профиль почти пуст, но последняя фотография была сделана меньше недели назад в Париже. На ней он держит в вытянутой руке круассан перед булочной возле дома своих родителей. Подпись – всего две короткие фразы: «Лучший круассан в Париже. Но в моих воспоминаниях он гораздо вкуснее».

В следующие дни я караулю сообщения в мессенджере. Говорю себе, что Максим обязательно мне напишет. Дни идут, но он молчит.

А потом он как-то постит новую фотографию. Я сразу узнаю витрину бара, в котором мы провели вечер перед его отъездом в Канаду. Внизу – четыре строчки, первый куплет песни Рено о том, как хорошо присесть на скамейку и смотреть на прохожих.

Я жду Астрид на вокзале Сент-Панкрас. Она запланировала эту поездку сразу, как узнала, что я проведу здесь полгода. На прошлой неделе, когда я спросила ее по телефону, чего ей хочется, она взяла с меня обещание ни в коем случае не планировать ничего особенного. «Не готовь мне банальную туристическую программу. Мне плевать на Биг-Бен и любые другие дурацкие часы. Я еду повидать тебя. Ну ладно, так и быть, еще и двух-трех англичан».

Мы провели часть субботы за столиком в пабе, расположенном в конце моей улицы. Когда нам надоело там, мы немного прогулялись и зашли в другое заведение. Так, от паба к пабу, мы добрались до входа в Банхилл-Филдс, четырехсотлетнее кладбище в самом сердце Лондона. Покосившиеся надгробные камни среди деревьев громоздятся один на другой. Это удивительное место. Даже потрясающее. Тихая гавань посреди городской суеты. Астрид садится на скамейку, чтобы полюбоваться этим странным зрелищем. Я устраиваюсь рядом, и мы долго молча наблюдаем за прохожими, которые идут по узкой дорожке, соединяющей Сити-Роуд с Банхилл-Роу, как будто просто срезая путь.

– Billie and the Graves[27] – хорошее название для группы, а? Постой, не двигайся!

Она вскакивает, направляет на меня свой телефон и фотографирует.

– Вот. Есть обложка для твоего первого альбома.

Под конец выходных, когда она пришлет мне все сделанные за два дня фотографии, я буду смотреть на эту дольше, чем на другие. А потом, лежа в постели, уже засыпая, вдруг возьму телефон и в порыве, о котором почти сразу же пожалею, запощу ее в соцсети с короткой подписью: «Пять минут на скамейке с тобой».

Я жду. Все чаще и чаще поглядываю на экран телефона.

И однажды Максим постит новое фото. Оно сделано на вокзале Монпарнас, место указано внизу, благодаря геолокации. Просто поезд на рельсах, но картинка сопровождается подписью: «Продолжение первенства мира по апноэ-поезду. Новая дисциплина: апноэ-фото».

Ничего особенного. В конце концов, это всего лишь фотографии. Просто фотографии.

Дело не в них. Дело в моей улыбке.

Теперь я смотрю на мир вокруг себя совсем по-другому: каждую секунду так и вижу кадры, которые могла бы снять. Я ищу вокруг себя детали, которые связывали бы меня с Максимом и позволили запостить снимок. И это ужасно, потому что я в постоянном поиске. Нет, не детали заставляют меня думать о нем. Это он в любой момент может оказаться где угодно.

Однажды в метро я натыкаюсь на афишу концерта в «Коко», что занимает большое здание в классическом стиле, расположенное в квартале Камден. Когда-то оно было театром, потом кинотеатром и, наконец, стало ночным клубом и концертным залом. Это одно из первых мест, куда сводила меня Лорен, когда я приехала в Лондон. Старинный паркет, балконы, окружающие танцпол, ярко-красные стены. И огромный зеркальный шар, заливающий бликами это пространство.

Я снова смотрю на афишу, медлю несколько секунд. Ну и ладно, была не была. Это я говорю себе. Была не была. Что здесь такого? Ничего такого здесь нет. Я фотографирую афишу и пощу ее на своей страничке, обещая себе, что это в последний раз. Через две недели, после концерта Маркуса Миллера, покончу с этим. Я набираю подпись, два слова – Last chance[28] и покупаю с помощью смартфона билет.

В следующую пятницу я опоздала на «Евростар»[29]. Какая-то проблема возникла на желтой линии метро, а ведь можно было сесть на розовую или фиолетовую. Все три идут одним маршрутом между станциями «Ливерпуль-стрит» и «Кингс-Кросс», но как тут угадаешь? Я будто бы не вижу своей оплошности, но в глубине души знаю, что это невезение отчасти намеренное. Оно совпало с другим фактом: я вышла из квартиры на десять минут позже, чем нужно.

Я звоню Бенжамену. Он хочет взять билет и приехать ко мне, но покупать билет в последний момент – это бешеные деньги. Я отговариваю его, мол, ничего страшного, все равно у меня накопилось много работы. Прежде чем повесить трубку, он говорит: «Я буду по тебе скучать, Билли». Только я собираюсь сказать в ответ, что тоже буду по нему скучать, как мой телефон выключается. Батарея села.

Я стою одна перед «Коко» с его медным куполом и держу в руках билет. Почти восемь часов вечера. Через несколько минут войти будет нельзя. Но, несмотря на это, я жду до последнего.

Еще раз смотрю на фото, которое Максим запостил три дня назад, и пытаюсь отыскать в нем знак. Его ноги на скейте – и никакого особого знака. Я иду внутрь. Ныряю в толпу и едва успеваю найти себе местечко, как гаснет свет, и публика начинает кричать. Занавес поднимается, и звучат первые ноты.

Я знаю, что зал вмещает полторы тысячи человек.

Я размышляю, каков шанс встретиться, даже если он здесь. Каков шанс, что мы снова разминемся, ведь мы всю жизнь постоянно упускаем друг друга?

Со сцены звучат гитарные аккорды, и я сразу узнаю эту песню. Ту самую, которую Максим дал мне послушать в номере отеля в день, когда умер Марсель. С тех пор я ее не слышала. Только теперь обращаю внимание на слова:

Я озираюсь. Возможно, здесь, среди этих спин, есть и спина Максима; возможно, среди этих рук, раскачивающихся в воздухе в ритме музыки, есть и рука Максима. Я обшариваю взглядом зал в поисках знакомого лица: знакомого профиля, ямочки на подбородке, знакомой линии губ. Но нет. Концерт заканчивается, я понимаю, что стою спиной к сцене, но Максима я так и не нашла.

Я выхожу, разочарованная и одновременно смирившаяся. Наверно, где-то в глубине души я вообще не верила, что встречу его здесь. Я перехожу улицу к автобусной остановке и жду, погрузившись в свои мысли, уставившись в землю.

– Тебе понравился концерт?

Я поднимаю голову. На тротуаре напротив стоит Максим, засунув руки в карманы брюк, в той самой позе, в какой я помню его всегда. Я улыбаюсь.

– Скажем так, акустика была лучше, чем в одном гостиничном номере.

Мы продолжаем вечер в пабе под названием The World’s End[31]. Садимся за столик и заказываем выпить. Беседуем так, будто время не остановилось, впрочем, наверно, такие беседы и возможны только потому, что оно никогда не останавливается. Вечер кажется бесконечным. Однако название бара прямо над нашими головами напоминает нам, что у мира-то конец есть. Во всяком случае, у тех его дней, что отмерены нам. Осознав это, я чувствую, как заколотилось сердце, – и тогда льются рекой мои слова о потерянных годах.

Я рассказываю ему о своей работе, о написанных статьях, которые микрофон наделил голосом. Рассказываю, почему я здесь. И чем больше говорю, тем отчетливее понимаю, до какой степени я счастлива. Счастлива, что мне удалось, с каждым днем понемногу приближаясь к результату, сделать еще один шажок в квадратном дворе моего детства.

– Я всегда думал, что ты на самом деле не хотела быть певицей. Чего ты хотела по-настоящему – это иметь свой голос.

Я открываю рот, но не знаю, что ответить. Вместо этого спрашиваю, что делал он все эти годы. И тут же думаю: «Неужели мы рассказываем о своей жизни вдали друг от друга в последний раз? А что, если наша пунктирная жизнь кончилась?»

Максим рассказывает мне, как он сел в самолет, оставив частицу себя где-то между этажами редакции парижской газеты. Я посмеиваюсь над ним, говорю, что он заливает, и он смеется. «Ладно, ОК, я заливаю. Но, Билли, ты понимаешь, что каждый раз, когда я рядом, ты уходишь от меня?» Я смотрю ему прямо в глаза:

– Что я знаю точно, так это то, что всякая история любви всегда пишется от первого лица.

Сказав это, я вспоминаю о Бенжамене, и меня волной накрывает чувство вины. В эту минуту звонит колокольчик, и все посетители бара хором начинают кричать. Сидящий рядом мужчина сообщает мне, что всех угощают. Когда я спрашиваю, с какой стати, он пожимает плечами: “Who cares?”[32] Максим поднимает свой стакан в мою сторону и говорит: «И правда. Who cares?»

– Ну так что? Ты женат?

Он морщится.

– Был немножко.

Я смеюсь.

– Как это – немножко?

– Я был женат две недели. Это же немножко, да?

– Что случилось?

– Ничего.

– Ладно…

Он отпивает глоток и тихонько ставит стакан на стол.

– Это был не мой человек, вот и все.

Уже третий час ночи, но я настаиваю, чтобы мы вернулись на автобусе. На втором этаже в начале салона свободны места с фронтальным видом на дорогу, и мы садимся на них. Ноги упираются в ветровое стекло. Моя голова падает ему на плечо, глаза закрываются от усталости. Я уже засыпаю, но тут слышу, как он напевает:

– Эта песня о разрыве, – говорю я.

– Эта песня о наших вечных встречах, – говорит он.

Я вставляю ключ в замочную скважину, но, прежде чем нажать на дверную ручку, поворачиваюсь к Максиму. Он так близко, что я чувствую запах алкоголя от его дыхания. Я хочу сказать ему правду, что этой ночью ничего не произойдет, что моя жизнь, то есть я, в общем, я несвободна, но его дыхание выводит меня из равновесия, мысли путаются. Он кладет руку на дверь на уровне моего лица, и его тело оказывается в сантиметре от моего.

Я нажимаю на ручку.

В квартире я шепотом говорю ему идти за мной и не шуметь. В своей комнате, не решаясь поднять на него глаза, спрашиваю: «С какой стороны ты хочешь спать?» Я догадываюсь, что такого он не ожидал. Он открывает рот и, не произнеся ни звука, закрывает. Его взгляд коротко задерживается на рамке с фотографией Бенжамена, которая стоит у меня на прикроватной тумбочке.

– Валетом, годится?

Я гашу свет. Мы ложимся рядом, но он ничего не говорит. Через несколько секунд я чувствую, как его рука ловит мою.

– Знаешь, нашу жизнь мы проживем с тобой вместе. Я это уже понял.

Он длинно зевает, прежде чем добавить:

– Надеюсь, тебе понадобится не слишком много времени, чтобы тоже это понять.

Максим уехал на следующий день первым «Евростаром». Поезд вернет его в Париж и позволит продолжить жизнь с того места, на котором он ее оставил. Как ни в чем не бывало. Проснувшись, я нахожу на тумбочке красную папку и сразу узнаю ее. Увидеть ее после стольких лет – как удар под дых. На папке лежит записка, и я угадываю почерк Максима, который совсем не изменился.

«Моя тетя отдала мне это вскоре после смерти твоего деда. Мы с тобой потеряли друг друга из виду, я был молодой, исключительно глупый… и не понимал, что это далеко не просто красная папка. Я убрал ее в ящик письменного стола и забыл о ней. А два месяца назад, разбирая бумаги, наткнулся на нее. На этот раз я ее открыл. И прочел. Билли, я не знаю, будет ли жизнь бесконечно сводить наши пути. Думаю, жизни на все это плевать, но с самого начала были только ты и я. Мне все равно, куда я иду. Все равно, даже если я иду в никуда. Я только знаю, что готов идти куда угодно, лишь бы с тобой».

В папке – мое свидетельство о рождении. Я быстро пробегаю по нему глазами. Там нет для меня почти ничего нового. Однако задерживаюсь на несколько секунд на пометке «Отец неизвестен». Это не сюрприз, но я впервые вижу эти слова написанными. Дальше идет страница местной газеты от 19 января 1995 года. Я просматриваю заголовки статей: «Дорожные пошлины: топ-5 роста цен на Западе Франции», «Забастовка железнодорожников продолжается», «Кондитер из департамента Эндр и Луара – лучший работник Франции», спортивные новости – «Футбольная команда Тура по-прежнему не в форме». А потом замечаю выделенную рамкой новостную колонку: «Семья эвакуирована во время пожара в их доме», «Длина самого большого пирога волхвов[33] в мире превысит 50 метров», «Певица погибла в автомобильной аварии».

Я читаю несколько строчек под последним заголовком. «Трагическое дорожное происшествие в понедельник вечером на автотрассе D140 в направлении Шенонсо. Молодая женщина 27 лет потеряла управление автомобилем и погибла». Это все.

Потом я нахожу музыкальный диск, на обложке которого узнаю свою мать. С волнистыми рыжевато-каштановыми волосами, в красном облегающем платье. Она идет босиком по песку, держа туфли на шпильках в руке, и смотрит вдаль. Наверху потертая надпись: Билли Притти. Все вместе выглядит не очень гармонично, даже для того времени. На обороте диска – названия трех песен: “Love You Anyway”, “Be, Be Billie” и “It Will Be You”[34]. У меня нет ничего под рукой, чтобы его послушать.

Я продолжаю разглядывать содержимое папки. Нахожу письмо с напоминанием об оплате от студии звукозаписи на сумму 7000 франков, неоплаченный счет за фотосессию на 1200 франков, за прокат платья от кутюр на 1450 франков, за сеанс макияжа, прическу, маникюр, уроки вокала…

Есть еще газетные страницы, на этот раз от сентября 1995 года. Самая большая статья озаглавлена: «И снова о деле Билли Притти».

«В январе месяце молодая женщина 27 лет вылетела с шоссе и врезалась в дерево в пригороде Тура. Пострадавшая была доставлена в больницу в критическом состоянии и, несмотря на усилия врачей, скончалась от полученных травм. Но то, что выглядело банальным дорожным происшествием, какие во Франции каждый день случаются сотнями, оказалось отнюдь не банально. Следствие установило, что у молодой женщины, певицы, выступавшей в местных барах под сценическим псевдонимом Билли Притти, имелись финансовые трудности. Она намеренно свернула с дороги и врезалась в дерево. У нее осталась маленькая дочь четырех лет».

Еще в папке лежит много писем, адресованных Ирен, в которых подчеркнуты некоторые абзацы. Все они от моей матери, но такое ощущение, будто писали два разных человека. В одних она рассказывает, до какой степени счастлива, что чувствует себя окрыленной, готова горы свернуть. Пишет, что не может спать: слишком много у нее идей, слишком многое надо сделать. Но ничего страшного: она не устала. Она кипит энергией. Она описывает себя как новую суперстар французской песни, восходящую звезду международной сцены. Ее вера в себя кажется безграничной. Можно подумать, что она принимает участие в конкурсе по перечислению слов в превосходной степени.

В других письмах все наоборот. Моя мать пишет, что ее обуревают мрачные мысли, что она на краю пропасти. Она называет себя ничтожеством, говорит, что не может выйти из дома. Она не ест, не спит, ничего больше не хочет.

К последнему письму приклеен стикер. Другим почерком, не моей матери, на нем написано: «симптомы биполярного расстройства». Слова «биполярное расстройство» трижды подчеркнуты красным.

Еще газетная страница. Февраль 2003 года. Крестиком помечена статья под названием: «Он пользовался уязвимостью женщин». Я читаю и ее.

«Прошло больше восьми лет, прежде чем было возбуждено дело, но на этот раз обратного хода нет: пятидесятишестилетнему мужчине, предлагавшему молодым женщинам выступать на сцене своих ночных заведений в обмен на их благосклонность, вынесен приговор. За злоупотребление властью и даже за злоупотребление чужой беспомощностью. Понадобилась вся решимость Ирен Лакруа, чтобы разоблачить этого владельца бара с сомнительной репутацией, этого торговца мечтой, который заманивал призрачным успехом молодых женщин.

Паскаль Гравон имел определенный авторитет. По крайней мере, так он сам говорил. Демонстрируя адресную книжку, достойную самых известных импресарио, он уверял, что может дать толчок карьере молодых женщин при условии, что они готовы платить. А с теми, у кого не имелось средств, всегда можно было “договориться”».

Одна из его жертв, страдающая биполярным расстройством, даже покончила с собой.

Мне 31 год. Это мой последний день в редакции, и я освобождаю свой кабинет. В дверь заглядывает Клара и спрашивает, уверена ли я в своем выборе. И, не дожидаясь ответа, улыбается и исчезает. С тех пор как я сообщила об уходе, она так шутит каждый день. Клара разочарована, но никак не комментирует мое решение. Она знает, что от таких предложений не отказываются.

Я вернулась из Лондона три недели назад. Шесть месяцев в конечном счете превратились в целый год. Даррен продолжал давать мне уроки, как будто на карту была поставлена номинация на «Оскар». А я продолжала отплясывать на пропитанном алкоголем ковролине ночных клубов. Продолжала разъезжать в красных автобусах и в черных такси под серым небом. Но перестала ездить на выходные в Париж. Наверно, легче с кем-то расстаться, когда ты уже далеко. Наверно.

Я знаю, какой была бы моя жизнь с Бенжаменом. Мы ходили бы в рестораны по пятницам, в театр – по субботам и к его родителям – по воскресеньям. У нас было бы двое детей, мальчик и девочка. Он дарил бы мне книги на Рождество и уик-энды в Риме на наши дни рождения. Он вынес бы за скобки свою карьеру, пока я не сделаю мою. На террасе кафе занимал бы место в тени, когда еще прохладно. Он говорил бы со мной о тонкостях вина, об искусстве и гастрономии. Рассказывал бы, чем кончился фильм, если бы я засыпала перед экраном. Он сделал бы меня счастливой. Когда я сказала Астрид, что не уверена в том, что делаю, и не знаю, почему я это делаю, она ответила: «Иногда у нас нет другого выбора, кроме неверного». Эта фраза, которую я услышала во второй раз в жизни, с тех пор звучит во мне.

Звонит мой телефон. Это Стефани с ресепшена хочет убедиться, что я еще здесь. Она говорит: «А, тем лучше, для тебя доставили посылку. Не уходи, я сейчас». И вешает трубку.

Минуту спустя посылка уже на моем столе. Это прямоугольная коробка, размером с обувную, в которой лежат смятые страницы журналов. Содержимое наверняка хрупкое, и я беру ее осторожно. И тут один листок привлекает мое внимание. Это статья, подписанная моим именем. Я беру вторую страницу, третью, четвертую. И понимаю, что все эти страницы – мои заметки, мои первые шаги. Я достаю их одну за другой и кладу на стол, пытаясь разгладить. Узнаю заметку о «Доме Бабок-Ёжек», мою первую. Есть и статья о выставке, посвященной Вивиан Майер[35], в центре Помпиду. Кажется, последняя, которую я написала перед увольнением. Всё здесь. На дне коробки обнаруживаю плеер, такой же, как подарил мне Максим в наше первое лето, и несколько аудиокассет в пронумерованных футлярах. Одна уже вставлена в плеер. Я надеваю наушники и жму на “Play”. Крутится кассетная лента, и я сразу узнаю заставку моего подкаста. Звучит мой голос, он какой-то неуверенный, слишком высокий и еще немного запинающийся: это первый выпуск, который я записала. Я жму на кнопку “Stop”, открываю плеер, переворачиваю кассету, включаю. На другой стороне – пятый выпуск. Я роюсь в кассетах, быстро подсчитываю и понимаю, что они все здесь. Все мои выпуски с самого начала. Я заглядываю в коробку в поисках записки, письма, какого-то указания на отправителя, но ничего нет. Никакого объяснения.

Я уже собираюсь закрыть крышку, как вдруг замечаю конверт, приклеенный к ней с внутренней стороны. Конверт с моим именем. Я открываю его и нахожу карточку.

«Билли Притти исчезла однажды в детстве. Но Билли есть. И она будет всегда. Макс».

Я сижу на террасе кафе с Астрид. Каждым субботним утром мы встречаемся здесь, чтобы позавтракать и подвести итог нашей недели.

– И ты ничего не помнишь? Никаких воспоминаний?

– Нет…

Обмакнув круассан в большую чашку какао, она кусает его. Все стекает по ее подбородку и капает на стол. Она не обращает на это внимания.

– Моя тетя Мартина теряла память на довольно долгое время, – говорит Астрид с набитым ртом. – Она пережила такое потрясение, что спрятала под ковер огромный период своей жизни. Целых два года! Короче, она ходила к гипнотизеру, и вот. Через три-четыре сеанса она все вспомнила. Тебе ведь ничего не стоит попробовать, как ты думаешь?

И вот однажды я так и сделала.

Мне 4 года. Моя мама работает по ночам в барах. Она певица. Поет только на английском, и мне еще невдомек, что это язык, на котором говорят миллионы человек во всем мире. Я уверена, что в ее песнях – секреты, адресованные лично мне, поэтому она использует язык, который сама выдумала и который я одна понимаю. Она на сцене только для меня, даже когда меня нет рядом.

Она еще убирается в больницах, но это не настоящая ее работа. Нет, ее настоящая работа – петь. Она без конца повторяет это мне, чтобы я не забыла. «Когда тебе надо будет заполнять бланки в школе, ты напишешь это, ладно? Это важно, Билли. Слова определяют нашу жизнь».

И я обещаю.

Я не знаю, кто мой отец. О нем никогда не говорят. Честно говоря, даже не помню, спрашивала ли я об этом. Я еще в том возрасте, когда считаешь нормальным все, что происходит в твоей жизни. Мама только сказала мне однажды, что они очень любили друг друга, и я не понимаю, хорошо это или плохо. Потому что еще я знаю, что их роман длился недолго. Он никогда не звонит, и она перестала. Думаю, это тайна, которую я решила не разгадывать. Как бы то ни было, мамы мне хватает.

Утром она отводит меня в школу с Сарой, девочкой, которая живет над нами, потом возвращается два часа поспать и идет убираться. Вечером из школы нас забирает мама Сары. Она приходит с тремя малышами в детской коляске, похожей на автобус, за которую мы держимся, как паиньки.

Та, другая квартира, расположенная у нас над головой, – нечто большее, чем продолжение нашего здания. Это продолжение наших сердец. Хоть мне всего 4 года, мне разрешено подниматься по лестнице одной, при условии, что я буду крепко держаться за деревянные перила. Я хожу туда одолжить масла, макарон или немного муки, когда маме задерживают зарплату. И никогда не возвращаюсь только с тем, за чем пришла.

Моя мама танцует в крошечной гостиной, ее платье кружится, и вместе с ним кружится весь земной шар. «Вчера вечером ко мне приходил продюсер!» – и она машет визитной карточкой, прижимает ее то к щеке, то к сердцу. Она поет и кажется мне похожей на принцесс из мультиков. Тех, которых понимают звери, а мир людей постоянно отвергает. «Постой, откроем шампанское, надо это отпраздновать», – и она достает из холодильника крошечную бутылочку, вряд ли с шампанским. Эта бутылочка ждет своего часа с предыдущей многообещающей возможности, которая обернулась крахом. Это так в духе моей мамы: полный крах или фееричный успех, ничего среднего. Брызги шампанского или треск провала. Ее губы сияют красным, а по щекам стекает чернота с ее глаз. Она вытаскивает пробку и пьет прямо из горлышка, продолжая кружиться. Кончиками пальцев ловит каплю, сползающую по подбородку, и смачивает у меня за ухом. «Тебе на удачу», – и целует меня в лоб. И рассказывает историю, которую всегда рассказывает мне, когда счастлива.

«Знаешь, моя Билли, когда ты родилась, я ощутила такое счастье, это что-то исключительное…» Я не знаю, рассказывает ли она историю дальше, или я сама ее додумываю, но всякий раз в эти минуты я уверена: во мне есть что-то волшебное. Если моя мама почувствовала это, когда я родилась, значит, я какая-то особенная. Сегодня я знаю, что состояние, которое она описывала, вызывали гормоны и окситоцин. И все же убежденность в моей исключительности прочно сидит во мне, потому что была посеяна в том возрасте, когда все укореняется.

И пусть я все забыла. Пусть стерла из памяти маму и ее платье, которое заставляли кружиться визитные карточки продюсеров, не дававшие ничего, кроме обманчивых надежд, но у меня остался тот огонек, который я бережно храню в глубине души. Если мое рождение было исключительным, значит, моя жизнь тоже должна быть такой.

Когда продюсеры не перезванивают, платья перестают кружиться. Закрываются занавески, и мама хандрит на диване. Я слышу, как она плачет в телефон, называет себя неудачницей, никуда не годной, певичкой актовых залов. Говорит, что время уходит и у нее никогда ничего не получится. «Ты видела когда-нибудь певицу, добившуюся успеха после тридцати, а?» – и вешает трубку.

В такие периоды за мной приходит Нажуа и заботится обо мне, «сколько потребуется». «Сколько потребуется» обычно продолжается три дня. Нажуа включает нам с Сарой «Русалочку». Готовит разноцветные блюда, чтобы уравновесить ими мой мрачный вид. А еще она ими, наверно, пытается наполнить мой желудок, чтобы отвлечь от пустоты в сердце.

Моя мама красивая. Я вижу это по тому, как смотрят на нее люди, но еще и по тому, как она сама смотрит на других. Она идет с высоко поднятой головой, плечи расправлены, на лице улыбка. Мама во многом сомневается, но красота – ее спасительная гавань. И в этой ее уверенности в чем-то столь эфемерном – ее уязвимость.

Однажды она показывает мне афишу со своей фотографией.

– Смотри, – говорит она. – Смотри, что они сделали! Мой первый концерт!

Она хватает рулон скотча и приклеивает афишу к стене в гостиной. Отступает назад, чтобы полюбоваться результатом, и сияет. Сбылось то, о чем она всегда мечтала: ее имя на афише. «Мы пригласим Одетту и Марселя», – я понятия не имею, о ком она говорит, но какая разница – она счастлива.

Она обнимает меня и снова кружится по гостиной, крепко прижимая меня к себе. Я утыкаюсь лицом в ее шею и вдыхаю мамин запах, вдыхаю, вдыхаю так долго, пока в легких не заканчивается место.

Не хочу об этом думать, но это сильнее меня: в ясные дни ничего не может случиться, кроме дождя.

Наступает суббота, день концерта. Я прихожу в бар, держась за мамину руку, и все зовут меня по имени. Хозяин заведения Паскаль, официантка Астрид, барменша Жюдит, пианист Жюльен. Они все знают, кто я. Хотя мама взяла меня с собой впервые.

В глубине зала располагается сцена, деревянная эстрада, посередине – микрофон в луче света.

Мама усаживает меня на стул и идет переодеваться в туалет. Через несколько минут она возвращается в длинном черном платье, которое так обрисовывает ей фигуру, что я просто заворожена. Не думала, что у нее такое тело. Я знаю только те его впадинки, в которые утыкаюсь, когда могу. Но не изгибы. По всей вероятности, одна только я не в курсе, какая у нее фигура. Мама идет, и ее тело как будто сделано из магнетита, потому что головы поворачиваются к ней одна за другой, как намагниченные. Особенно голова Паскаля.

Я присутствую на репетициях и покорена маминой красотой, ее харизмой, ее голосом. Я совсем не вспоминаю о днях, когда она лежит на диване, кутаясь в мятый халат, и курит сигареты, отчего в квартире становится невозможно дышать. Моя мама – звезда, ярчайшая из звезд, и чернота неба, в котором она сияет, бессильна против нее.

Жюльен нажимает на клавишу пианино, и мама распевается, приложив руку к груди, как певицы в телевизоре. В эту минуту я убеждена, что она – величайшая звезда в мире. Я не вижу спящей на полках пыли, мигающих лампочек в туалете и дыр в стенах этого жалкого бара. Я не замечаю всего этого убожества, потому что я лишь ребенок и вижу только мою маму.

Концерт вот-вот начнется. Народу немного, но я представляю себе, как через несколько минут сюда хлынет публика. Мама стоит за сценой, я вижу, как она выглядывает в зал с обеспокоенным видом. Я машу ей рукой, чтобы подбодрить, но она меня не видит.

Зажмурившись, она делает глубокий выдох и подходит к микрофону. Вступает пианино, и она начинает петь. Я не сразу замечаю, что разговоры не смолкают. Звучит ее голос, но вместе с ним и другие голоса, голоса посетителей, которые пришли не ради нее, а ради тепла и пива. Тем не менее она продолжает, поет, будто ничего не замечая, и я думаю, что в конце концов в зале замолчат, но происходит обратное. Те, кто до сих пор из вежливости понижали голос до шепота, теперь говорят вслух. Гомон все гуще, и когда кончается песня, никто не аплодирует. Мама поворачивается к Жюльену, который подбадривает ее взглядом; сейчас пойдет другая песня, все будет хорошо, это нормально, их надо убедить. Тогда моя мама восстанавливает дыхание. Она закрывает глаза и опять поет всем сердцем, отстраняя микрофон от губ, когда голос звучит сильнее. Она выглядит невозмутимой, но я-то слышу, как дрогнул ее голос, когда вторая песня кончилась так же, как первая. Во всеобщем безразличии. Она почти не делает паузы, сразу запевает третью, как будто ведет бой с шумом в зале и не дает ему наступать. Но через несколько секунд, когда мама переводит дыхание перед припевом, встает один из посетителей: «Да скоро кончится этот бардак? Невозможно разговаривать! Паскаль! Здесь что, бар или школьный утренник?»

Дальше все будто в тумане. Мама сошла со сцены и сидит в углу бара. К ней подходит пожилая пара, она отмахивается. Уходя, мужчина смотрит на меня и толкает локтем свою спутницу, которая оборачивается и прижимает ладонь ко рту при виде меня. Но мама отталкивает их, и они уходят с пришибленным видом. Тут я вспоминаю слова, которые она сказала мне перед началом концерта, но нет, не мне, она говорила как будто сама с собой: «Вот увидишь, я докажу им, что они неправы».

Паскаль пожимает плечами, а мама кричит, что он ее надул. Что напечатал одну-единственную афишу, чтобы доставить ей удовольствие, но она-то не дура, она знает: других не было – вот сегодня вечером, как и во все другие вечера, никто, кроме забулдыг, и не пришел в этот вонючий бар. Что он ею просто попользовался. Тут наши взгляды встречаются, и она опускает глаза. Жюльен подходит к ней, кладет руку ей на плечо, но она медленно высвобождается и идет ко мне:

– Давай, пошли. Пора домой.

В автобусе я притворяюсь, будто сплю. Положив голову маме на грудь, я чувствую ее горячее дыхание, которое просачивается в мои волосы и теряется там. Мои глаза закрыты, но ничто во мне не спит. Я начеку, боюсь малейшей щели в ее броне, которую считаю очень крепкой, несмотря на все бреши, что мне уже довелось увидеть. Внезапно сдавленные рыдания мамы тихонько сотрясают мое маленькое тело. Страх охватывает меня, и от него покалывает кожу. Такой страх охватывает меня далеко не в первый раз. Но впервые я чувствую, что тону в безмерной тревоге, ведь прежний мой мир может рухнуть навсегда.

Уже очень поздно, на улице давно темно, но Нажуа все равно приходит за мной. Помню, как я кричу, когда она вырывает меня из маминых рук, кричу в безмолвной ночи, кричу, как никогда, и никто не просит меня замолчать. Эта реакция никого не удивляет. Я не хочу расставаться с мамой и толком не понимаю, кто кого бросает. Ухожу я, но при этом прекрасно осознаю, что она не удерживает меня.

Я слышу: «Твоей маме нужно отдохнуть», но мне все равно. Эта фраза ничего не значит для меня. И я продолжаю вопить.

Нажуа больше, чем подруга. Больше, чем убежище. Но я не хочу, чтобы все началось сначала. Не хочу больше тажинов с абрикосами, кексов, которые липнут к пальцам, не хочу прилипать к экрану, на котором идет нон-стоп «Русалочка». Я хочу к своей маме. Хочу так, будто знаю, что мне больше не дадут с ней увидеться.

Холодно. Вокруг меня сплошной холод. Даже солнечные лучи, проникающие в окна квартиры, меня не согревают. Нет больше красок; должно быть, их кто-то стер, вот я и вижу все серым. Я сижу на диване в гостиной и жду. У меня на голове ободок, штуковина, обтянутая бархатом и украшенная узлом, от которой болит за ушами. Кажется, это Нажуа велела мне его надеть. Не помню. Мне хочется его снять, но я не решаюсь. Я послушная. Я подчиняюсь.

В дверь звонят, это дама, которую я уже не раз видела, и ее номер регулярно высвечивается на домашнем телефоне, когда мама не хочет никого видеть. Однажды мама сказала мне: «Ирен мне как сестра. Вот только единственное, что у нас есть общего, – это наша любовь друг к другу». Ирен подходит ко мне, и ее лицо не похоже на то, которое я знала. То же самое, но грустное. Она садится рядом со мной и накрывает мои руки своими. Смотрит мне прямо в глаза и не с первого раза решается сказать:

– Твоя мама попала в аварию. Я отведу тебя к дедушке и бабушке, вот увидишь, они очень хорошие.

Нажуа собрала для меня сумку. Я понятия не имею, что она туда положила. Ирен берет ее одной рукой, протягивает мне вторую, и мы выходим из квартиры. Уже закрывая дверь, она вдруг останавливается, ставит сумку на пол и быстрым шагом идет в кухню. Минуту спустя она возвращается и сует в карман моего пальто ту самую фотографию, которая тогда была примагничена к холодильнику. С этой фотографией я не расстанусь до памятной поездки в поезде много лет спустя.

Я знаю, с мамой случилось что-то нехорошее. Догадываюсь об этом по молчанию взрослых и по словам, которых они не произносят. Мне хочется, чтобы со мной поговорили, но не получается задать ни единого вопроса. Ирен приводит меня к тем мужчине и женщине, которых я видела только один раз, и они смотрят на меня, склонив головы. Она говорит, что еще придет, обещает мне, но так и не приходит, и я забываю ее лицо. Будет, правда, еще телефонная ссора месяц спустя. Трубку снимает Марсель, и я, спрятавшись за дверью кухни, смотрю, как его лицо перекашивается и наливается краской по ходу разговора. Внезапно он начинает кричать так, что слюна брызжет у него изо рта.

– Пока не доказано обратное, ее законный опекун – я! Так что я решаю, и об этом не может быть и речи. Ты понимаешь, о чем нас просишь, Ирен?

– …

– Правду? Какую правду? Зачем? Это будет наша правда! Пока ты не согласишься, мы не дадим тебе с ней увидеться.

И он вешает трубку.

Время идет, и вот я почти ничего не помню об этом периоде. Даже теперь, когда все наконец всплыло на поверхность. Я такая маленькая. Я в том возрасте, когда события стираются из памяти сразу после того, как их проживаешь.

Однажды в темноте моей комнаты Одетта скажет мне, что мама улетела на небеса. Это будет незадолго до того, как она сама присоединится к ней. Слова, которые она нашептала мне, прочитав сказку, похожи на секрет. Не знаю, что я почувствовала, ведь ответ на мой вопрос, который я давно перестала задавать, пришел так нескоро. Знаю только, что с тех пор боюсь темноты и не могу спать без света. Тогда-то флуоресцентные звезды и приклеились к потолку моей комнаты.

Следующие несколько дней Марсель не разговаривал с Одеттой. Теперь я уже забыла его властное поведение, его тиранический характер. Все у него должно было идти своим порядком. Иначе он сердился. Но с возрастом даже его гнев его иссяк. В такие моменты Одетта пожимала плечами и подмигивала мне. Она притворялась, будто гроза прошла в стороне от нее. Но, наверное, нельзя прожить целую жизнь, притворяясь.

Через некоторое время пара из квартиры под нами съехала, и вместо них поселилась женщина. Ее зовут мадам Лакруа, но никто не скажет мне, что ее имя Ирен. Ее лицо мне ни о чем не говорит. Марсель с ней не здоровается и мне не разрешает. Когда я спрошу почему, он ответит только, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, и я ничего на это не скажу. Мадам Лакруа иногда предлагает мне посмотреть у нее телевизор, и, стоит Марселю отвернуться, я так и делаю. Еще она спрашивает меня, все ли у меня есть, что нужно, хорошо ли я питаюсь, есть ли у меня в школе друзья и хорошо ли я учусь. Она говорит: «Чем я могу тебя порадовать?», но на этот вопрос так много ответов, что я обычно отвечаю: «Ничем, спасибо».

Однажды мадам Лакруа говорит мне: «У моей сестры есть сын, твой ровесник. Он мог бы приехать сюда на каникулы, и вы бы поиграли вместе. Что скажешь?».

Я ничего не отвечаю, и она добавляет: «Ты не можешь отгораживаться от людей до бесконечности, Билли. Тебе надо разговаривать, завести друзей».

Я смотрю на нее и молчу. Впервые она обращается ко мне с такой почти материнской нежностью. Мне кажется, что, произнеся эти несколько фраз, она запустила руку мне в грудь и сжимает сердце изо всех сил. Она, в конце концов, всего лишь соседка, откуда ей знать, есть ли у меня друзья и разговариваю ли я с кем-либо. И какое ей до этого дело?

Я закрылась. Чувствую, как все блокируется внутри меня. Сцена еще не кончилась, а я уже начинаю стирать ее из памяти. Как выбрасывают из головы события, от которых слишком больно внутри. И последняя фраза, которую она собирается добавить, как и все остальное, исчезнет навсегда.

– У вас разная жизнь, разные истории, но вы могли бы дополнять друг друга. Я даже думаю, что вы могли бы друг друга полюбить.

Мне 32 года. Я сижу за круглым столом, который делю еще с троими. На стене напротив меня электронные часы отсчитывают секунды красным пунктиром, бегущим по кругу. 6:59. На голове у меня внушительных размеров наушники, передо мной мои тексты, экран компьютера и большой микрофон. Справа от меня Бертран Ле Галь, он ведет утреннюю передачу на одной из крупнейших радиостанций Франции, и я сегодня нахожусь в их студии впервые. В прямом эфире.

Несколько месяцев назад его команда связалась со мной и предложила работать с ними. Ежедневная рубрика на радио, по тому же принципу, что и мои подкасты, но прямой эфир. Восемь минут на представление персоны, достойной того, чтобы о ней узнали. Героев для передачи можно находить на улице, в социальных сетях, на кухнях ресторанов, в маленьких провинциальных театрах. Нужно рассказывать их истории. Снова карт-бланш в каком-то смысле.

Красный пунктир завершает свой бег по кругу циферблата, и часы показывают 7:00. Звучит музыкальная заставка, и загорается световое панно, на котором написано “on air”[36]. Бертран Ле Галь поднимает правую руку и начинает говорить. Он называет время, здоровается со слушателями и напоминает сегодняшнюю дату. Понедельник, 16 января. Я думаю: «Он приветствует Францию», и у меня на мгновение закружилась голова. Несколько миллионов человек слушают нас. Здесь, сейчас, в эту минуту. Столько людей. Одновременно.

Бертран Ле Галь сообщает новости, потом зачитывает план передачи, называя разных репортеров, которые будут выступать, и имена их гостей. А потом, поскольку это мой первый эфир, представляет меня.

«Вы, возможно, знаете ее под именем Билли Летелье или даже Билли Френчи, если слушаете международное радио, у ее подкаста миллионы прослушиваний, теперь она будет с нами каждое утро со своим новым карт-бланшем. Доброе утро, Билли, и добро пожаловать. Но сейчас я приветствую нашу первую гостью, Шанталь Сюзен».

Передача продолжается, и в 7:45 подходит моя очередь.

«Каждое утро я буду рассказывать вам истории неизвестных людей, о которых стоит узнать. В первом выпуске своей рубрики я решила рассказать вам о маленькой девочке по имени Билли. Она этого еще не знает, но всю жизнь ее будут спрашивать, настоящее ли это имя – Билли. И всю жизнь ей придется отвечать, что да.

Билли долго была уверена, что ее назвали так в честь знаменитой певицы, некой Билли Притти. Полагаю, вы ее не знаете. Это нормально, поскольку ее не существует. Хотя все не совсем так. Билли Притти – это легенда, рассказанная маленькой девочке, которой не знают, что сказать, избегая правды. Но ведь врать нехорошо, особенно ребенку, поэтому с правдой можно и договориться.

Все начинается с Виржини, молодой женщины, которая много мечтает, но не может осуществить свои мечты. Она хочет стать певицей. Для ее семьи, и особенно для отца, об этом не может быть и речи. Но Виржини готова на все. Правда. На все. Она отдает все свое время, энергию и деньги этому амбициозному проекту. Она знает, что однажды у нее все получится. Во всяком случае, она в этом убеждена в периоды своего эмоционального подъема. Но фазы возбуждения, в которые она чувствует в себе большую силу – самая большая для нее угроза: Виржини страдает биполярным расстройством. Но тогда этого еще никто не знает. Ее недуг для всех – не что иное, как черта характера, для всех она подверженная депрессиям чуда́чка.

Виржини поет по-английски, потому что мечтает о Соединенных Штатах, стране возможностей. И, чтобы преуспеть, выбирает себе псевдоним Билли, в честь Билли Холидей, которую она считает величайшей певицей, какую знавал джаз. К тому же она думает, что это придаст ей сил: та тоже начинала с нуля. Ей не хватает фамилии. Пусть будет Притти. “Красотка”. Это слово она выбрала, простодушно наблюдая за тем, как Джулия Робертс превращается в леди.

Однажды Виржини забеременела. Родилась девочка. Она решила дать ей имя, в котором кристаллизуются все ее надежды: Билли. Вы узнаёте ее? Это Билли, наша Билли из начала истории. Виржини не оставила свою мечту. Наоборот, у нее есть новая причина осуществить ее. Днем она работает уборщицей в больницах, а по вечерам – поет в барах.

И вот она встречает человека, который предлагает ей помощь. Во всяком случае, он готов помочь, если Виржини согласна платить, тем или иным способом. И Виржини платит. Сеанс студийной записи, фотосессия, красивые платья для концертов. Она платит до тех пор, пока у нее на это есть деньги. А потом у нее не остается ничего, кроме ее тела.

Однажды вечером она поет в почти пустом зале одного из баров того человека. Утрата иллюзий и осознание очевидного: он пользовался ею. Расползаются слухи, и ее накрывает стыд. Из-за своего душевного расстройства она погружается в глубокую депрессию и в приступе помешательства кончает с собой. Виржини было 27 лет.

Но для нашей маленькой Билли история будет другой: она знает только, что ее мама однажды попала в аварию. И с тех пор Билли Притти исчезла. Ее история была неподходящей, и поэтому ее стерли. А ведь она, Билли Притти, на самом деле существовала. И была лучшей из всех певиц мира. Во всяком случае, для меня. Потому что это была моя мама.

Я Билли Летелье, и все свое детство я хотела быть певицей. Но эта мечта была не моей. Она просто текла в моих жилах. Всю свою жизнь я злилась, не зная толком на что, и все, что бы я ни делала, я делала, чтобы взять реванш. Я, с которой никогда ничего не случалось. Я рассказала вам историю Билли Притти, но и немного свою собственную.

Сегодня я осуществила свою мечту и хотела бы осуществить мамину. Потому что это она привела меня сюда. И сейчас мы с вами послушаем песню “Be, Be Billie” в исполнении Билли Притти».

В начале десятого я выхожу из студии. Запрокидываю голову и закрываю глаза, подставляя лицо ласкающим лучам солнца. Мне кажется, что всю свою жизнь я стремилась к этому моменту. Хотела быть за микрофоном и чтобы меня слышали. Более того, слушали. Я работаю на радио – я, та маленькая девочка, мечтавшая, чтобы ей подарили радио на день рождения. И так его не получившая.

Детство всегда будет занимать огромное место в моей жизни. Наверно, потому что в каком-то смысле у меня его отняли. Наверно, потому что я решила: маленький мальчик, которого я однажды встретила на лестнице, будет не частью моего пути, а моим пунктом назначения.

Звонит мой телефон. Это Максим.

– Я тебя слушал. Это было невероятно. Ты можешь гордиться собой. Увидимся сегодня вечером? Там же, где обычно?

Я смеюсь.

– Да, встретимся дома.

Апрель 2022 года: я приступаю к написанию нового романа. У меня есть идея в голове, темы, которые мне близки, лейтмотивы, с которыми я срослась, но все еще немного туманно. Я еще не знаю, куда именно иду, но идти туда хочется. И я иду. Пишу, пишу, пишу.

Октябрь 2022 года: Луиза Дану, моя издательница, говорит мне, что если я сдам рукопись 1 февраля, то Flammarion найдет место для моей книги в своем плане на май.

Вызов амбициозен, но я соглашаюсь, поскольку считаю, что если не соглашаться на предоставляемые возможности, то удачи не будет.

Тем временем я узнаю, что беременна, и теперь у меня два срока: 8 января я должна родить ребенка, 1 февраля – роман.

В декабре мне попадается статья журналистки Клементины Сарла, которая пишет, что 70 % женщин с тремя детьми прекращают работать совсем или сокращают рабочее время. Я понимаю, что зачастую это осознанный выбор женщины, но не всегда. Я начинаю переживать. Что будет с моей профессиональной деятельностью с появлением третьего ребенка?

И я пишу. Пишу и пишу.

28 декабря у меня рождается дочка.

10 января 2023 года я наконец выныриваю из тяжелого послеродового периода, в ходе которого мне пришлось пережить операцию.

И я сразу возвращаюсь к роману. Пишу, пишу, пишу. Пишу каждый день. Пишу между сменой подгузников, кормлениями, плачем и укачиванием. Ночью я записываю свои идеи, днем с младенцем в «кенгуру» развиваю их.

Я пишу, настраиваясь на успех, чтобы никогда не возникло и мысли, будто дети помешали мне уложиться в срок. Я пишу, потому что от этого счастлива, потому что не хочу потерпеть неудачу, а позже думать, глядя на дочерей, что вот без них-то у меня бы все получилось.

3 февраля в восемь часов вечера я отправила рукопись издательнице.

Рукопись романа, который вы держите сейчас в руках.

Эту книгу я написала для себя, но очень во многом благодаря им, моим дочерям.

Спасибо Луизе Дану за то, что верит в меня с первого дня нашего знакомства и поддерживает в создании моих романов. Я сомневаюсь в себе каждую секунду. Она во мне – никогда.

Система школьного образования во Франции состоит из трех ступеней: элементарная школа (начальная школа), в которой учатся дети с 6 до 10 лет, колледж (средняя школа с обратной нумераций классов: с шестого по третий) и лицей (старшая школа: второй, первый и выпускной классы). – Прим. ред.

Во французских учебных заведениях принята 20-балльная система оценок. От 16 до 20 баллов соответствуют отметке «отлично», от 13 до 15 – «хорошо», от 10 до 12 – «удовлетворительно», знания ученика, оцененные ниже, чем на 10, считаются неудовлетворительными. – Прим. ред.

Выражение «положить масло в шпинат» (фр. mettre du beurre dans les épinards) французы используют в значении «поправить свои дела, финансовое положение». Масло символизирует легкость, а шпинат – сложную жизненную ситуацию. – Прим. ред.

Сотрудники французских колледжей и лицеев, отвечающие за соблюдение правил внутреннего распорядка учебного заведения. Школьными смотрителями часто подрабатывают студенты. – Прим. ред.

Блины считаются кулинарным специалитетом французского региона Бретань. – Прим. пер.

Есть идеи? (англ.)

Никто? (англ.)

Так, так… (англ.)

«Последний шанс» (англ.).

Крок-месье (фр. croque-monsieur) – французский горячий бутерброд из тостового хлеба с ветчиной и сыром. – Прим. ред.

Clément – добрый, милосердный (фр.).

Клер Шазаль (р. 1956) – французская журналистка, писательница и бывший директор отдела новостей телеканала France 2. – Прим. пер.

стиль жизни (англ.).

Вышедшая в 1986 году песня французского шансонье Рено Сешана, известного как Рено. В качестве названия, которое буквально переводится как «Победный мистраль», взято наименование марки леденцов, напоминающее, по словам самого певца, об ушедшем детстве. – Прим. ред.

В этот день во Франции принято посещать могилы родственников. – Прим. ред.

Название исторического квартала Монреаля. – Прим. ред.

Пути́н – национальное квебекское блюдо быстрого питания, состоящее из картофеля фри, посыпанного молодым рассольным сыром и политого слегка подслащенной гарнирной подливкой. – Прим. пер.

Песня «Скажи, когда вернешься ты» (фр. “Dis, quand reviendras-tu?”) французской певицы Моник Андре Сер, выступавшей под псевдонимом Барбара. – Прим. ред.

Симона Вейль (1927—2017) – французский политик и писательница, прошедшая нацистские концлагеря, занимала посты министра здравоохранения Франции, председателя Европарламента, была членом Французской академии. Жизель Алими (1927—2020) – французский адвокат и политик, эссеистка, активный борец за права женщин. – Прим. пер.

Абсолютно (искаж. англ.).

«Я знаю, что вы, французы, любите отрезать головы, но будь осторожна, Билли!» (англ.)

курицу с карри (англ.).

чесночный хлеб (англ.).

вода (англ.).

«Где душ?» (англ.) Билли использует слово shower (душ) вместо bathroom (ванная комната, уборная). – Прим. ред.

«Сколько дров бросил бы сурок, если бы сурок мог бросать дрова?» (англ.)

«Билли и могилы» (англ.).

«Последний шанс» (англ.).

Высокоскоростной поезд, курсирующий между Лондоном и Парижем. – Прим. ред.

Я могу смириться с тем, что потеряю тебя, / Но обещаю, у нас обязательно будет последний танец, / Потому что я непременно найду тебя / И у нас будет последний шанс. / Я знаю, что это, может, ни к чему не приведет, / Но давай попробуем в последний раз (англ.).

«Край света» или «Конец света» (англ.).

«Какая разница?» (англ.)

Пирог волхвов (фр. galette des rois) – десерт, который готовят во Франции и в некоторых других странах Европы в честь праздника Богоявления 6 января. В этот день католики вспоминают преподнесение волхвами даров младенцу Иисусу. – Прим. ред.

«Все равно люблю тебя», «Будь, будь, Билли», «Это будешь ты» (англ.).

Вивиан Майер (1926—2009) – американская фотохудожница. – Прим. ред.

«В эфире» (англ.).