Представьте, что машина времени существует и можно съездить на экскурсию в любой исторический период. И вот современный врач нашел в своем плотном графике «окошко» и отправляется в прошлое. Куда, а точнее, «когда» бы наш доктор ни попал, он может встретить своих коллег. Если у них завяжется беседа, врачи наверняка не сойдутся во мнениях по множеству вопросов. Но в одном они точно поймут друг друга: прежде чем приступать к лечению, нужно разобраться в том, почему человек заболел. Что вызывает какую-то определенную болезнь, из-за чего здоровье в принципе дает сбои время от времени? И почему к кому-то «зараза» пристает, а других обходит стороной? Этим вопросам посвящен особый раздел медицины – этиология. В зависимости от контекста этиологией могут называть причины и условия появления конкретного заболевания либо целое учение о том, почему возникают болезни.

И пока сегодняшняя медицина находится в поисках причин, историков интересует совсем иное. Они хотят узнать, что об этом думали в далеком прошлом. Впрочем, «узнать» – не совсем верное слово. Конечно, ученым не под силу проникнуть в сознание тех, кто жил столетия назад, и детально и однозначно восстановить, «как было на самом деле». Исследователи могут лишь находить в исторических источниках небольшие элементы древней картины мира и пытаться предположить, какой была эта картина в целом. Это пазл, в котором изначально недостает большей части деталей, и собрать его полностью попросту невозможно. Но даже те небольшие кусочки, которые ученым удалось сложить из имеющихся данных, производят огромное впечатление – настолько они бывают непохожими (а иногда – наоборот, поразительно похожими!) на наш современный взгляд на мир.

© Virag Nobile/Shutterstock.com

Поля иллюминированных рукописей. Палермо, Сицилия, 2014

Найти единую этиологию недугов, как и единую картину мира определенной эпохи, вряд ли получится. Различные толкования причин болезни существовали параллельно, переплетаясь, как элементы затейливых узоров на полях средневековых рукописей. Те, кто хотя бы раз видел такие узоры вживую, подтвердят: рассматривать их можно бесконечно. Поля манускриптов вмещают множество красок, сверкает тонкий слой позолоты, а иногда из косички орнамента выбивается цветущий побег или выглядывает голова загадочного зверя. Такое же сложное плетение возникало и в мире идей, в том числе и тех, что связаны со здоровьем и болезнью. Конечно, в Средние века основу «узора» составляли религиозные взгляды. Пожалуй, все религиозные течения Средневековья говорили о болезни и здоровье часто. Иногда – напрямую, а иногда недуг становился метафорой для более сложных понятий. Например, с хворью могли сравнить грех. В Библии, как и в других священных книгах, немало сюжетов о болезни, и если человек не мог прочитать их сам (ведь грамотных людей было не так много), то уж точно слышал о них на проповеди либо видел их изображения на стенах церкви.

© Virag Nobile/Shutterstock.com

Помимо религиозной, в Средневековье существовала и «медицинская» этиология болезни. Я использую кавычки, чтобы подчеркнуть, насколько понимание медицины в ту эпоху отличалось от современного. Сегодня, чтобы сделать выводы о причинах заболевания, ученые ставят сложные эксперименты в лабораториях, а врачи подробно описывают необычные клинические случаи. Поток информации огромен, и специалисты по этиологии стараются не упустить ни одной детали. Каждая из них может если не кардинально изменить наш взгляд на определенное заболевание, то заметно скорректировать его. В Средние века этиология была совсем иной. Авторитет великих врачей прошлого, например знаменитого Гиппократа, был гораздо важнее новых наблюдательных данных, хотя и их врачи того времени иногда фиксировали. Поэтому, чтобы было проще разобраться в том, как люди Средневековья объясняли болезни, эта книга познакомит вас с основами важнейших медицинских учений той эпохи.

Наконец, не стоит забывать и о «народном» взгляде на болезнь и здоровье. Если вновь сравнить средневековые этиологии недуга с узором на полях, этот взгляд и будет той самой головой любопытного зверя, иногда возникающей на страницах солидных трактатов. Следы «народного», «низового» восприятия болезни в средневековых источниках встречаются не так часто. Все-таки эти источники создавали образованные люди, особенно если мы говорим о текстах. Зато «народные» образы недуга, как правило, ярки и отлично запоминаются. Болезнь в них часто предстает живым существом: девицей-лихорадкой, живущей у стоячей воды, или рогатым червем, что ползает под кожей больного. Может она быть и неодушевленным предметом, скажем, стрелой, пущенной разгневанным святым.

В средневековых обществах одновременно существовали все три взгляда на болезнь. Уживались рядом и их носители – священники, врачи и знахари. Источники сохранили следы их горячих споров о том, чьи методы эффективнее, но все они внесли свой вклад в то, как люди Средневековья воспринимали недуг и его причины.

Начнем с подхода, о котором невозможно рассказать без множества оговорок. Его называют медицинским, хотя в то время, когда он формировался, профессия врача лишь начинала складываться. Его можно обозначить и как «рациональный», но некоторые историки медицины считают, что это слово неуместно, если речь идет об Античности и Средневековье. Они полагают, что понятие рационального принадлежит эпохе Просвещения с ее «культом разума», а для более далеких периодов уместнее термин «классический». Но как бы мы ни назвали эту точку зрения, ее содержание остается неизменным. Ее сторонники прислушивались прежде всего к теории, ко мнениям авторитетных врачей, зафиксированным в книгах.

Благоговение перед авторитетом – характерная черта средневековой мысли. Считалось, что важнейшие тексты прошлого содержат в себе всю полноту истины, и задача читателя состоит прежде всего в том, чтобы правильно истолковать сказанное в них. Затем читатели могли делать выводы в соответствии с законами логики, но все эти выводы уже как будто заключались в изначальном тексте. Значит ли это, что все идеи средневековых интеллектуалов вторичны? Конечно, нет. В том числе и потому, что авторитетов у средневекового мыслителя было довольно много. Их можно разделить на две группы: религиозные и античные («языческие»). Например, любой средневековый христианин, работавший над медицинским трактатом, чтил Библию, но в то же время уважал и Гиппократа. Не меньшим авторитетом Гиппократ был для врачей-мусульман, почитателей Корана. Наверное, любой средневековый интеллектуал, в том числе и знаток теории медицины, согласился бы со словами, которые богослов Иоанн Солсберийский приписывал в XII веке комментатору Платона Бернарду Шартрскому. Бернард (а может быть, и кто-то из античных мудрецов) говорил: «мы подобны карликам, сидевшим на плечах великанов. <…> Мы видим больше и дальше, чем наши предшественники, не потому, что у нас более острое зрение или бо́льший рост, но потому, что нас подняли и вознесли на высоту их гигантского роста»[1].

Впрочем, уважение к древним не было безграничным. Даже Аристотеля, одного из наиболее почитаемых в Средневековье античных философов, европейские интеллектуалы нередко называли obscurus, что в переводе с латыни значит «темный, непонятный, загадочный»[2]. Время от времени ученые мужи Средних веков даже пытались «расчистить» естественно-научные сочинения Аристотеля, сделать их более понятными и устранить то, что казалось ошибками. Церковь скорее поощряла эти попытки – так она могла контролировать, какие идеи распространяются среди ее паствы.

В этой главе мы уделим Античности гораздо больше внимания, чем Средневековью. Сами средневековые медики, несомненно, одобрили бы такой подход – они высоко ценили скромность, хотя бы на словах. К тому же без обстоятельного рассказа о греческих врачах трудно разобраться в том, каких взглядов придерживались их последователи спустя столетия. Многие из античных идей не потеряли актуальности в Средние века – еще и поэтому стоит поговорить о них подробнее.

Первым среди авторитетов древности, которых чтили средневековые врачи, был Гиппократ. И сегодня мы то и дело вспоминаем знаменитую клятву, до сих пор носящую его имя. «Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигиеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели… <…> В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного…»[3] (здесь и далее тексты «Гиппократовского корпуса» приводятся в переводе В. И. Руднева). Увы, историки медицины не нашли никаких доказательств того факта, что этот текст принадлежит именно Гиппократу, кем бы он ни был. «Отец медицины» – личность полулегендарная, и о нем известно немногое. Пожалуй, историки сходятся только в том, что он родился около 460 года до нашей эры на острове Кос. Сомнения есть уже насчет того, где он учился врачебному искусству. То ли он продолжил дело отца-врача, то ли прошел подготовку в храме бога – покровителя медицины Асклепия, а может быть, было в его жизни и то и другое. Первые биографии Гиппократа появились спустя сотни лет после его смерти, так что их нельзя считать надежным источником сведений.

В чем сомнений нет, так это в том, что прославленный «Гиппократовский корпус» создал явно не один человек. Изначально весь этот сборник античных медицинских сочинений приписывали великому врачу. Но со временем ученые заметили: слишком уж различается язык этих трудов. Расходились в них и мнения относительно одних и тех же проблем. Некоторые фрагменты напрямую противоречат положениям самой клятвы Гиппократа: например, их создатели считают вполне допустимым аборт. В ХХ веке многие историки считали, что над «Корпусом» работали только ученики Гиппократа, но сегодня и от этой идеи отказались. Ясно одно: «гиппократовские» сочинения содержат сведения, собранные множеством врачей за долгие годы практики. Над каждым текстом, возможно, трудились несколько человек. История не сохранила их имен, зато авторитет великого Гиппократа спас плоды их работы. Со временем «Корпус» пополнялся. В Античности в него включали около шестидесяти сочинений, в более поздние времена – более ста семидесяти. Большую часть этих текстов создали в V и IV веках до нашей эры[4].

Историки давно перестали тратить время на поиски следов единственного «настоящего» Гиппократа. Гораздо важнее узнать, какие античные идеи сохранил для нас «Корпус». Но сначала несколько слов о том, как его читать. Важно помнить, что Древняя Греция – родина европейской риторики. Если не все, то очень многие медицинские сочинения создавались с расчетом на то, что их будут читать вслух для большой аудитории. Поэтому врачи придерживались общих правил, разработанных ораторами[5]. Лекарь, взявшийся писать о медицине, должен был не только верно излагать факты: слушатели ждали, что его рассказ будет и убедительным, и увлекательным. Среди его аудитории было немало коллег-врачей, они придирчиво оценивали каждый аргумент. Именно для них предназначались пространные рассуждения о принципах работы лекаря, о способах получать новые знания и применять их на практике. Но древнегреческий врач помнил, что пишет не только для экспертов. Среди слушателей могли оказаться его будущие пациенты, не имеющие никакого отношения к медицине. Их тоже следовало заинтересовать и развлечь своим рассказом, а заодно создать образ начитанного и уверенного в себе врача. Не будем забывать и о том, что лекари постоянно соперничали с «народными» знахарями и служителями святилищ, – те тоже старались привлечь людей на свою сторону. Поэтому многочисленные создатели «Корпуса» уделяют столько внимания искусству риторики. Читая их сочинения, стоит помнить, что античный врач не просто делится знаниями. Он сознательно хочет расположить читателя к себе и применяет для этого множество риторических приемов.

Итак, чем же вся последующая медицина обязана врачам Древней Греции? Во-первых, они создали большой «словарь» медицинской лексики. Они дали единые названия многим болезням, то есть комплексам определенных симптомов. Имена получили и внутренние органы, и процессы, протекающие в человеческом теле. Но античные лекари этим не ограничились. Философия значила для них не меньше, чем риторика, и они выделили несколько важных теоретических категорий, позволяющих осмыслять здоровье и болезнь.

Некоторые понятия врачи заимствовали у мыслителей. Так произошло с понятием природы (греч. φύσις) – одним из главных для античной мысли. В медицинских сочинениях речь обычно идет не о всеобъемлющей Природе, которая вмещает все сущее, а о природе какого-либо явления: его происхождении, свойствах и отличительных особенностях. Например, составитель «гиппократовской» книги «О священной болезни» описывает недуг, сопровождающийся припадками: скорее всего, это одно из первых описаний эпилепсии. Многие люди, по его словам, называют эту загадочную болезнь «священной» и утверждают, что ее посылают боги. По характеру припадков даже делали выводы о том, кто из обитателей Олимпа покарал несчастного. Например, если больной «испускает изо рта пену и топает ногами, то виною Арес», а «резкий и сильный голос» страдающего указывает на Посейдона[6]. Но составитель книги утверждает: «эта болезнь представляется мне нисколько не божественнее остальных, но имеет такую же природу, как и другие болезни, и причину, откуда каждая из них происходит»[7]. Используя всю мощь приемов античной риторики, врач настаивает, что появление и течение любой болезни – это не тайна, доступная лишь богам, а процесс с определенными этапами, которые укладываются в схему, вполне понятную человеку. И врач, и пациент могут повлиять на ход болезни и попытаться избавиться от нее. Не факт, что их ждет успех, но побороться с недугом все-таки стоит. Для нашего современника такая позиция хорошо понятна: мы знаем, что очень многие заболевания можно победить. Однако для древних это было вовсе не очевидно, и создатели «Корпуса» внесли огромный вклад в то, что люди в итоге поверили в свои силы.

Древнегреческий сосуд с изображением врача, выполняющего кровопускание (ок. 480–470 годов до нашей эры, Лувр, CA 1989, CA 2183)

Врачи Древней Греции считали: раз человек способен разобраться в том, как возникла болезнь, он может и предсказать, как недуг будет развиваться и к чему приведет. «Корпус» многое сделал для медицинской прогностики. Картину развития болезни греческие лекари собирали из множества деталей. Они перечисляют десятки симптомов, на которые стоит обратить внимание. В какой позе пациент спит, как дышит, как разговаривает – все это знаки, и врач должен уметь читать их. Составитель «гиппократовской» книги «Прогностика» добавляет: «способность предугадывать течение болезни не только помогает лечить, но и вызывает у пациентов и их близких доверие к врачу[8]. А значит, укрепляет репутацию всех «ученых» лекарей в целом, помогает им соперничать со жрецами и знахарями. Впрочем, о вторых создатели «Корпуса» обычно отзывались куда резче, чем о первых. Возможно, дело в легенде, согласно которой великий Гиппократ изучал основы медицины в храме Асклепия на острове Кос. А может быть, врачи не могли не замечать, как много общего у «натуралистической» медицинской практики и исцелений в храмах. Порой они применяли те же методы, что и жрецы, скажем, внимательно анализировали сны больного.

Еще одна важная черта античных медицинских текстов – представление о том, что душа и тело человека едины. Не греки придумали этот принцип, мы встречаем его и в других культурах древности. Ментальные и соматические (то есть «телесные») нарушения в Древней Греции часто рассматривали как разные стороны одного и того же недуга. Врачи верили, что так можно увидеть гораздо более полную картину заболевания. У многих состояний, которые сегодня явно отнесли бы к ментальным расстройствам, греческие врачи старались зафиксировать и те и другие симптомы. Скажем, чтобы выявить у пациента меланхолию, они советовали отметить не только подавленное настроение и беспричинные страхи. Не меньшего внимания заслуживали вздутие живота или глаза навыкате.

Греки одними из первых заговорили о пользе систематического наблюдения за состоянием здоровья пациентов. Это значит, что врач придерживается заранее принятых правил наблюдения и отслеживает все изменения в течение определенного отрезка времени. Этот принцип актуален и в XXI веке. «Гиппократовский корпус» показывает, как складывались правила систематического наблюдения. В книге «Эпидемии» мы находим множество описаний того, как протекала болезнь у конкретных пациентов. Сегодня такие описания называют клиническими случаями. Вот как один древнегреческий доктор рассказывал о своем подопечном:

«Клеанактида, который жил выше храма Геркулеса, схватила лихорадка блуждающего характера. Сначала была боль в голове и левом боку, а также и боли в прочих членах, как бы от утомления. Лихорадочные пароксизмы, когда так, когда иначе, без всякого порядка; пот то появлялся, то нет. <…> К 24-му дню концы рук стали болеть; больного рвало желчными желтыми обильными массами, а немного спустя ржавыми; больному во всех отношениях стало легче. Около 30-го дня начала течь кровь из обеих ноздрей и тоже непостоянным образом…»[9]

Несчастный Клеанактид страдал около трех месяцев. Врач наблюдал за ним до 80-го дня болезни: отмечал каждое появление озноба, подробно описывал цвет осадка мочи (от белого до красного) и указывал, что больной не мучился ни жаждой, ни бессонницей.

Тщательно зафиксировав каждый случай, греческий врач переходил к общей картине заболевания. Для этого он сопоставлял все собранные в определенной местности описания и распределял события на воображаемой «ленте времени». Вот еще один отрывок из «Эпидемий»: «…зимою, около зимнего солнцестояния, даже до равноденствия, продолжались жгучие лихорадки и френиты [лихорадки, сопровождавшиеся симптомами расстройства психики. – Прим. Ḥ П.], и многие умирали. Однако кризисы различно изменялись, и у большинства болезнь получала кризис на пятый день от начала, четыре дня была перемежка, возвращалась, и после рецидива на пятый день делался кризис. <…> Весною озноб был у очень немногих, летом – у большего числа, осенью еще у большего, а зимою уже у большинства; кровотечения же постепенно переставали»[10]. Затем врач составлял обширный список признаков, которые следовало отметить, наблюдая за пациентом. Создатель «Эпидемий» советовал наблюдать не только за физическими проявлениями недуга. Врача интересовало и то, какой образ жизни вел заболевший, какая обстановка его окружала, какие сны он видел. Так лекарь выводил из частных случаев представления о «природе» болезни, общей для всех людей, несмотря на небольшие частные отличия.

Об условиях жизни больных греческие врачи спрашивали не из пустого любопытства. Они уделяли огромное внимание профилактике недугов, и не зря, ведь эффективных методов лечения тогда знали не так много. Подходящий человеку образ жизни считали одним из лучших способов оставаться здоровым. Греки создали целое учение о гигиене – так до сих пор называют раздел медицины, исследующий, как условия жизни отражаются на здоровье. Говоря об «образе жизни», лекари имели в виду и внешние обстоятельства, и усилия пациента. Составитель трактата «О воздухах, водах и местностях» дает читателям-врачам множество советов о том, как климат влияет на склонность местных жителей к определенным болезням. Например, в городах, где часто дуют южные ветры, люди «слабы видом тела»[11]. Их мучают трудности с пищеварением, у них постоянно случаются высыпания и даже язвы на коже. Многие дети там страдают астмой, а мужчины и женщины старше пятидесяти склонны к параличам. Зато жители этих мест редко становятся жертвами «острых» болезней: скажем, у них редко бывают горячки. Все эти особенности врач объясняет тем, что направление ветров влияет на качество воды и перепады температуры. Хуже всего приходилось обитателям мест, куда не добирались свежие восточные ветры, а холодные северные и теплые южные постоянно сменяли друг друга. По словам врача, эти люди «бесцветны и слабы» и беззащитны почти что перед любыми недугами. Все эти сведения особенно ценили странствующие лекари. А их было немало, ведь далеко не каждый врач мог позволить себе осесть в понравившемся городе и годами вести там практику.

Но климат определял не все, многое зависело и от самого человека. Те факторы образа жизни, на которые пациент мог повлиять, описывали греческим словом «диета» (δίαιτα). В те времена его значение было куда шире, чем сегодня. Правильная диета означала подходящий для конкретного человека баланс физической активности и рациона. Учитывали и другие факторы: отдых, сон, секс и уход за телом – например, походы в баню. Упражняться советовали умеренно, не пытаясь побить олимпийские рекорды. Считалось, что небольшие, но постоянные физические нагрузки укрепляют тело и дают силы сопротивляться болезням. Современные врачи с этим согласны: множество исследований подтверждают, что умеренная активность помогает иммунитету. Немало страниц «Корпуса» посвящено питанию. Составители книг приводят объемные списки самых разных продуктов, подробно описывая их влияние на здоровье. Скажем, создатель трактата «О диете» сравнил по степени тяжести для пищеварения множество видов мяса: от говядины до «мяса сухопутного ежа»[12]. Наконец, важную роль играло и то, какой образ жизни ведет человек, за какими занятиями он проводит время. Греческие врачи создали отдельные своды рекомендаций для самых разных людей. Существовали особые «диеты» для юношей и пожилых, для путешественников и моряков. К тому же лекари принципиально разделяли «режимы» для здоровых и заболевших.

Гиппократ еще в Античности приобрел титул «отца медицины» и сохраняет его до наших дней. Единственным, кто мог бы соперничать с ним по степени влияния на средневековых врачей, был Гален (129 – ок. 216). Он, в отличие от полулегендарного Гиппократа, был совершенно реален, в этом сходятся все историки. О Галене тоже рассказывали невероятное. Впрочем, значительную часть этих слухов он мог запустить сам. Он действительно был выдающимся врачом, а еще превосходно умел создавать то, что сегодня называют личным брендом, – яркий образ, помогающий специалисту продавать свои услуги без больших вложений в рекламу. Его «бренд» оказался настолько убедительным, что европейская медицина опиралась на теории Галена более тысячи лет.

Как же ему удалось подобное? Чтобы в этом разобраться, нам придется погрузиться в биографию Галена[13]. Он был сыном успешного архитектора и использовал все возможности своей обеспеченной семьи. Отец нанял ему прекрасных учителей. Сначала юноша познакомился с основами риторики. Как ни странно, во многом именно она помогла ему со временем подняться до позиции личного врача нескольких римских императоров. В Римской империи той эпохи умение составлять и произносить речи, а также тонкий литературный вкус указывали не только на личные способности, но и на социальный статус мужчины. Без них дорога к важным должностям была закрыта. Затем Гален начал изучать философию. Отец позаботился о том, чтобы учителями сына стали представители сразу нескольких философских школ: среди них были и стоики, и эпикурейцы, и платоники, и последователи Аристотеля. Когда Галену исполнилось шестнадцать, его отец увидел «кристально ясный» сон о том, что юноше предстоит изучать медицину, – и Гален не стал спорить с волей родителя. В поисках знаний молодой человек пустился в долгий путь. Он учился в разных городах, включая египетскую Александрию, которая славилась своими хирургами. В странствиях Гален встретил немало знаменитых практикующих врачей, прочитал десятки гиппократовских сочинений и многое узнал об анатомии, научившись проводить диссекцию, то есть вскрытие мертвых животных (а вот человеческих тел он никогда не вскрывал, в этом убеждены практически все историки античной медицины).

Все дороги, как известно, ведут в Рим. Если бы Гален знал эту поговорку, он бы непременно с ней согласился. После долгих странствий он решил, что настало время покорить Вечный город. Как и любой мегаполис, Рим нуждался во врачах, и каждый более-менее опытный доктор мог найти пациентов. Но Гален не хотел быть лишь одним из многих, его амбиции требовали большего. Поэтому в Риме он не только практиковал медицину, но и искал возможности заявить о себе на широкую аудиторию. На его счастье, одним из любимых развлечений римлян той эпохи были медицинские «демонстрации». На них знаменитые врачи рассказывали о своем искусстве, дискутировали друг с другом. Иногда они показывали публике свои практические навыки, скажем, проводили операции на подопытных животных[14]. Это было захватывающее, а порой и шокирующее зрелище. Например, однажды на такой демонстрации Гален провел кесарево сечение козе. Очевидцы с восторгом вспоминали, как новорожденный козленок встал на ноги, затем упал, но вскоре снова поднялся, отряхиваясь от остатков околоплодных вод. В другой раз, когда охотники доставили в Рим убитого слона, Гален заявил, что сердце огромного зверя устроено так же, как и у других животных, «дышащих воздухом», – и смог доказать это оппонентам, мастерски проведя вскрытие.

Поздняя иллюстрация: Гален проводит опыт, демонстрирующий работу нервной системы свиньи (издательство «Джунти», Венеция, 1541)

Но зрителей привлекали не только захватывающие операции. Не меньшую роль играло ораторское искусство врача, а Гален учился этому с юных лет. Он читал увлекательные лекции о медицине, но сильнее всего преуспел в дебатах с коллегами. Возможно, именно тогда Гален сформулировал свою позицию насчет участия в объединениях и «школах» ученых людей. Он говорил, что не считает себя сторонником ни одной из известных школ (например, философских), поскольку не хочет быть «рабом» чужих взглядов. Такие резкие высказывания принесли ему известность: Галена приглашали на демонстрации и дебаты все чаще, круг его поклонников рос. Независимый, прямой, остроумный, при этом блестящий знаток медицинской теории и отличный практик, Гален постепенно стал в Риме настоящей звездой. Слава «продвигала» и его самого – он смог стать личным врачом нескольких римских императоров, – и его медицинские сочинения.

Чем же он обогатил античную медицину, какие открытия сделал? Конечно, Гален внес огромный вклад в анатомию. Все свои опыты на животных он проводил не ради пустого любопытства зрителей, а потому, что был убежден: внутреннее строение зверей и человека очень похоже. Значит, изучая анатомию обезьян и свиней, врач может многое узнать о том, из каких структур состоит человеческое тело, как они связаны друг с другом, как их работа влияет на здоровье. Долгие годы Гален изучал кровообращение животных, он описал немало процессов, обеспечивающих работу кровеносных сосудов. Одна из крупных мозговых вен до сих пор носит его имя. Со временем он сформулировал целую теорию кровообращения – увы, ошибочную. Он считал, что кровь зарождается в печени из поглощенной пищи, затем она по венам несет питательные вещества ко внутренним органам[15]. И хотя эта теория не подтвердилась, Галену удалось верно описать несколько менее масштабных процессов, связанных с движением крови по венам и артериям. Ему принадлежат и очень точные описания строения многих человеческих костей. Ученые предполагают, что корни этого достижения лежат в юности Галена. Он некоторое время провел в Александрии: туда съезжались отличные хирурги, а ограничения на работу с человеческими останками были в этом городе куда менее строгими. Вскрытие человеческих тел осуждали и там, но изучать скелеты разрешалось.

Работу Галена до сих пор ценят врачи-неврологи. Ему удалось очень точно описать многие структуры нервной системы, включая спинной мозг[16]. Для этого Гален не только проводил эксперименты с животными, но и использовал свой опыт помощи людям, получившим травмы. К тому же Гален был одним из тех, кто окончательно убедил врачей Античности в том, насколько важную роль в организме играет мозг. Он показал, что в мозге происходят важнейшие процессы, благодаря которым человек обладает таким высоким интеллектом по сравнению с животными. Споры о том, какой орган тела можно считать «гегемониконом» (ἡγεμονικόν), управляющим разумом и ощущениями тела, длились столетиями[17]. Аристотель в сочинении «О частях животных» отводил эту роль сердцу[18]. Именно в нем, как считал великий мудрец, зарождаются мысли и чувства. Философ полагал, что головной мозг – самый холодный участок тела. Главная задача этого органа, по Аристотелю, – охлаждать «кипящую» кровь и поглощать излишнее тепло, вырабатываемое сердцем.

Гален провел множество экспериментов с мозгом животных и показал, что этот орган выполняет совсем другие функции. Опыты с быками, обезьянами и свиньями окончательно доказали, что мозг – нечто большее, чем однородная холодная масса. Одни его части более твердые, другие – более мягкие[19]. Со временем удалось выделить и непохожие друг на друга регионы мозга: Гален настаивал, что они отвечают за разные задачи. Врач отслеживал работу областей мозга с помощью нескольких типов экспериментов. Сегодня их, конечно, признали бы неэтичными. Например, он внимательно следил за тем, как у живого подопытного животного проявляется состояние «ступора», если удалить часть черепной крышки и надавливать на разные области мозга. «Ступор», то есть оцепенение с очень слабыми реакциями на раздражители, мог быть «тяжелым» и длиться долго, а мог почти не отразиться на поведении животного. В книге «Анатомические процедуры» (De anatomicis administrationibus) Гален рассказывает, как будет вести себя животное, если воздействовать на каждый из желудочков мозга: скажем, будет ли оно моргать, если поднести что-нибудь к его глазам[20].

Врач подробно описывал ход экспериментов, чтобы читатель мог повторить их своими руками. И это до сих пор вполне реально! В начале XXI века это доказал исследователь трудов Галена Джулиус Рокка. Он далеко не сразу стал знатоком античных сочинений: в юности Рокка получил медицинское образование и более десяти лет работал врачом. Став историком медицины, он не забыл старые навыки. Рокка практически точь-в-точь повторил несколько опытов Галена с коровьим мозгом и выяснил, что описания античного врача оказались удивительно точными[21].

Но, увы, даже блистательному Галену случалось совершать ошибки. Далеко не все его выводы о строении организма в итоге оказались верными. Но не будем забывать о том, что он был одним из первопроходцев анатомии и действовал во многом «вслепую», к тому же работать как анатом он мог только с телами животных. Именно из-за этого возникли многие заблуждения Галена. Например, он считал, что правая почка человека расположена намного выше левой, как у некоторых обезьян[22]. Сегодня мы знаем, что эта разница в положении почек у взрослого человека в норме не превышает нескольких сантиметров.

Но, помимо анатомии, была и еще одна область, где Галену не хватало практики, и это напрямую сказалось на его знаниях. Речь о гинекологии и акушерстве. И врачи, и историки медицины согласны: в работах Галена о женском здоровье немало ошибок[23]. Увы, здесь знаменитого доктора подвел его звездный статус. Во-первых, в вопросах здоровья женщинам Древней Греции и Рима обычно помогали другие женщины, а вовсе не врачи-мужчины. С болезнями обращались к знахаркам, а на роды приглашали акушерку. Никто напрямую не запрещал женщине лечиться у врача-мужчины, многие составители гиппократовских сочинений писали о своих пациентках. Но некоторым было проще рассказать о своем здоровье другой женщине. К тому же знахарки и лекарки обладали бесценным практическим опытом работы с проблемами женского здоровья. Во-вторых, услуги Галена, как и у любого врача с именем, стоили дорого. Поэтому его обычно приглашали к пациенткам, которым не смогли помочь ни женщины-лекарки, ни рядовые врачи-мужчины. А значит, великий врачеватель сталкивался в основном с тяжелыми случаями заболеваний, а не работал с плотным потоком пациенток с самыми разными трудностями. Это еще раз доказывает, насколько для античных врачей была важна практика.

Тем не менее стоит отметить: получив любые новые данные о женском здоровье, Гален корректировал свои представления, и это отражалось в его новых книгах. Он любил побеждать в спорах, не зря ему так хорошо удавались диспуты на публике, однако открывать тайны человеческого тела и здоровья для него всегда было важнее, чем доказывать собственную правоту. Это стремление он, хотя бы отчасти, передал и многим врачам Средневековья.

Все эти достижения Галена ценились и в древности, и сегодня. Но в вопросе о том, что считать его главным успехом, современные врачи ни за что не согласились бы со средневековыми. За многочисленные открытия в анатомии Галена уважали и в прошлом, но его главным успехом считался вклад в теорию, которой мы посвятим целый раздел – настолько важной она оказалась для средневековой медицины.

Вопрос о том, что лежит в основе всего сущего, был ключевым для древних греков. Еще на заре натурфилософии мудрецы вели долгие споры об «архэ» – «первовеществе», из которого состоит мир[24]. Чаще всего основой всего материального, в том числе и живого, объявляли какую-либо из стихий: воду, землю, огонь или воздух. Обычно имелись в виду скорее аллегории качеств, чем реальные вещества в составе воды или земли. Но из чего бы греческие философы ни выводили сущее, они придерживались древней идеи о том, что глобальная структура огромного мира отражается, отзывается эхом в совсем небольшом объекте – человеческом теле. Греки называли эту взаимосвязь отношениями макрокосма и микрокосма, то есть большого и малого миров[25]. Предполагалось, что Вселенная и человек живут и развиваются по одним и тем же законам, и даже их устройство похоже. Например, многие утверждали, что у мира, как и у отдельного человека, есть «душа» или «ум» либо и то и другое. «Познавая мир, – говорили греки, – мы познаем сами себя».

К эпохе классической Греции, то есть пику высшего расцвета древнегреческих полисов в V–IV веках до нашей эры, успело сложиться более-менее единое представление о том, из чего состоит Вселенная. Философы перестали искать одну конкретную «основу» мира. Теперь они говорили, что все сущее держится на гармонии все тех же четырех элементов – воды, огня, воздуха и земли. Каждый элемент обладал двумя «качествами»: был «теплым» либо «холодным», «сухим» либо «влажным». Например, согласно Аристотелю, воздух – теплый и влажный, а земля – холодная и сухая. Элементы и их качества постоянно взаимодействовали, менялись, перетекали один в другой. В трактате «О возникновении и уничтожении» Аристотель пишет:

Не менее сложные процессы, с точки зрения греков, происходили и внутри человеческого тела, микрокосма. Поначалу в нем тоже старались отыскать единую основу. Одни утверждали, что жизнь – это кровь, другие отдавали главную роль желчи или некой «слизи». Но уже в гиппократовских сочинениях врачи возражают этому. Составитель книги «О природе человека» задавался вопросом: если человек состоит из чего-то «единого», почему нет столь же единого лекарства от всех возможных болезней? Почему существует множество видов лечения и для каждого пациента надо подбирать терапию отдельно? Так, уже в гиппократовские времена закрепилось представление о том, что человеческим телом тоже управляет сложное равновесие стихий. Аналогами четырех элементов были четыре «телесных жидкости», называемые гуморами[27]. К ним относили кровь, флегму (слизь) и два вида желчи – черную и светлую (желтую). Гуморы обладали теми же парами «качеств», что и элементы. Скажем, кровь считали теплой и влажной, а черную желчь – холодной и сухой. Иногда врачи спорили о том, как именно распределять качества между гуморами, но саму теорию со временем приняли, кажется, все древние лекари. Вот как об этом рассказывает книга «О природе человека»:

То, что число элементов, гуморов и их качеств в итоге стало равным четырем, разумеется, не случайность. Греки наделяли числа символическим значением. Основы этой сложной системы заложил еще Пифагор. Четверка означала, среди всего прочего, устойчивость и порядок мироздания[29]. Множество важнейших составляющих этого порядка «измеряли» именно четверками – например стороны света, фазы Луны, возрастные периоды жизни человека (детство, юность, зрелость и старость). Некоторые ученые считают, что на древних греков повлиял климат их земли, где довольно четко выражены четыре времени года. Так или иначе, символизм чисел подчеркивал, как тесно все сущее связано между собой. Человек был частью мира, и четыре важнейших «сока» управляли его телом в соответствии с законами, которым повиновалась вся Вселенная.

Сторонники гуморализма считали: тело само по себе стремится к равновесию и гармонии телесных жидкостей. Это идеальное состояние называли эукразией[30]. Достичь ее, как и любого идеала, на практике было невозможно, но постараться стоило. Сильные сбои равновесия именовали дискразией. Считалось, что она сама по себе может стать причиной болезни. Греческие врачи полагали, что дискразия – противоестественное состояние, и тело, утратив равновесие жизненных соков, само старается восстановить гармонию и достичь благодатной эукразии. Для этого оно использует свое внутреннее тепло (которое зарождается в сердце), а также выделения: излишки гуморов выходят с потом, чиханием или рвотой. Главная задача лекаря, считали античные авторитеты, – помочь естественному выздоровлению. Для этого нужно было верно «прочитать» внешние проявления недуга, например неровный пульс или необычный цвет мочи. Затем врач разрабатывал индивидуальный рецепт с учетом всех важных особенностей – темперамента пациента, его возраста, пола и образа жизни, времени года и климата местности[31]. Врачи прекрасно понимали, что их методы далеко не совершенны, поэтому старались по максимуму задействовать возможности человеческого организма, помогающие восстанавливаться за счет собственных ресурсов.

«Гуморалисты» предполагали, что от дискразии страдает не только конкретный орган, а все тело сразу. Сегодня этот подход назвали бы холистическим. Облегчить страдания пациента, сняв симптомы, – только первый шаг в работе античного врача. Далее следовало постепенно возвращать здоровье всему организму. Говоря об этом, лекари имели в виду и физическое состояние человека, и его душевный настрой. Недуги сознания и тела обычно не выделяли в отдельные категории: у большинства расстройств описывали и душевные, и телесные проявления.

От чего же зависело равновесие четырех гуморов? Последователи Гиппократа считали, что главную роль здесь играет образ жизни человека. Многое из того, что окружает человека в быту, античные лекари тоже наделяли названными выше качествами. Например, каждый продукт питания обладал собственным набором характеристик по степени «тепла» и «влажности». Значит, в какой-то мере пища влияла на баланс жизненных «соков»: могла его испортить или, наоборот, немного выровнять. Врачи пользовались этим, назначая пациенту диету в соответствии с предполагаемым у него избытком или недостатком гуморов. Представим, что древнегреческий доктор заметил у своего подопечного признаки меланхолии: склонность к унынию, заторможенность и проблемы с пищеварением. Все эти симптомы одинаково важны для врача – он знает, что эта болезнь поражает не только разум, но и тело, и решение проблемы тоже будет комплексным. В такой ситуации лекарь объяснит пациенту, что в теле у того господствует «холодная» и «сухая» черная желчь. Откуда она взялась в таком количестве, еще предстоит выяснить: может, пошаливает селезенка (считалось, что она способна выделять излишек этого вещества). Тем не менее от обилия черной желчи нужно избавляться как можно быстрее. А раз она прежде всего «холодная», первым лекарством станет пища, которая обладает свойствами «горячего», – например вино и пряности. Можно совместить оба лекарства и получить пряный напиток, который позже назовут «ипокрасом» в честь великого Гиппократа. Увы, следующие шаги будут уже не такими приятными. Пациенту придется пересмотреть весь свой образ жизни: следить за качеством сна, делать упражнения и даже корректировать свое настроение, – например, петь строго определенные песни, и неважно, насколько они нравятся самому больному и его близким. Баланс телесных соков могли сместить и другие факторы. Считалось, что внутреннее тепло организма слабеет с возрастом, поэтому существовали специальные «диеты» и «режимы» для пожилых людей[32]. Им тоже назначали согревающие средства, чтобы удержать распространение холодных гуморов. А вот юношам врачи советовали соблюдать умеренность во всем, что может вскипятить их и без того «горячий» организм, – скажем, пить поменьше вина и посильнее разбавлять его водой. Подробнее о том, как врачи организовывали образ жизни пациента, читайте в главе о защите от недугов. Средневековье лишь уточнило античные рецепты, но принципы остались прежними.

Отголоски гуморальной теории сохранились до наших дней. До сих пор используются названия четырех темпераментов, которые происходят от греческих и латинских терминов, обозначающих каждый из гуморов. Мы уже не считаем, что в организме холериков преобладает желчь (греч. χολή), а сангвиники «состоят» в основном из крови (лат. sanguis). Но сама идея о темпераментах живет, и современные психологи продолжают спорить о подходах к ней.

А теперь наконец-то настало время вспомнить, что эта книга посвящена Средневековью. Внесла ли эта эпоха какой-то вклад в медицинское знание, или средневековые лекари только сохраняли наследие Гиппократа и Галена? Ответ – да, внесла, хотя многие находки средневековых врачей все равно основывались на античных книгах. Так случилось, скажем, с идеей об «обстоятельствах» развития болезней, которая обогатила теорию гуморов.

Чтобы разобраться в том, как средневековая медицина сохраняла и осмысляла античное наследие, придется кое-что рассказать о том, какой путь проделало медицинское знание на протяжении веков. Не станем углубляться в споры о том, называть ли первые столетия Средневековья «темными веками» и эпохой упадка. Но факт остается фактом: к этому моменту Греция и Рим перестали быть передовыми центрами медицинской теории. Врачей-исследователей, равных «Гиппократам» и Галену, в этот период так и не появилось. Но знания древних не сгинули в водовороте исторических событий, и благодарить за это следует христиан и мусульман Востока. Первыми за сохранение античного наследия взялись сирийцы[33]. Почти все они принадлежали к духовенству, были священниками или монахами, поэтому для них медицина была тесно связана с аскетическими практиками – действиями, помогающими очистить душу и открыть ее для общения с Богом. Сирийцы предполагали, что телесное страдание затрудняет путь к божественному откровению не меньше, чем душевные страсти. Таким образом, сохранялось восприятие человека как единства тела и души, и врачеватели не проводили четких границ между ними.

Уже в начале VI века ученый и врач Сергий из города Реш-Айна (его называют Сергием Решайнским (?–536)) перевел на сирийский язык более тридцати сочинений Галена[34]. Это была невероятно сложная работа, потому что Гиппократ и его наследники, как мы помним, создавали необходимую им медицинскую лексику с нуля. В сирийском такого «словаря» не было, и переводчикам пришлось искать верные аналогии множества сложных понятий, за которыми стояла вся мощь греческой философии и риторики. Сирийцы не только превосходно с этим справились, но и смогли обогатить греческие книги наследием местной традиции.

Период между VI и IX веками тоже был «темным» – для нас, поскольку историкам медицины о нем известно не так много. Многие рукописи того времени погибли в огне или затерялись при переездах, а многие из оставшихся еще ждут своих исследователей. Мы мало знаем о странствиях этих книг, зато хорошо представляем себе, куда в итоге привели их непростые пути. Итак, в IX веке медицинское знание пробуждается вновь, на сей раз на Арабском Востоке. Халиф аль-Мамун (786–833) создает в Багдаде «Дом мудрости». Мы многого не знаем о нем, до наших дней не дошли списки его участников или сведения о том, где находилось его здание. Ясно, что «Дом» не был подобием университета или формально организованной академии наук, скорее, это был неофициальный круг ученых[35]. Его состав непрерывно менялся: многие восточные мудрецы не имели постоянной «позиции» для работы и странствовали между городами и дворами различных правителей. Центром «Дома» была большая биб-лиотека. Скорее всего, ее начала собирать влиятельная семья Бармакидов, близкая к отцу аль-Мамуна, Харуну ар-Рашиду (впоследствии тот уничтожил едва ли не всех членов этой семьи, подозревая их в измене). В Багдаде было собрано множество книг, написанных на древнегреческом, арабском и сирийском языках. Коллекцию регулярно пополняли, ученые выезжали в экспедиции за книгами, в том числе в Константинополь. В «Доме муд-рости» работали выдающиеся переводчики, и со временем они создали огромный корпус литературы. Наибольший интерес для них и для самого халифа аль-Мамуна представляли научные работы. В числе этих книг были и античные труды по медицине. С этих переводов начался подъем арабской медицины, который продлится несколько столетий.

Ученые и врачи Востока не только переводили древние книги. Они систематизировали знания, собранные греческими лекарями и сохранившиеся в гиппократовских трудах. К примеру, в результате этой систематизации окончательно оформилось представление о стройной системе внешних факторов, влияющих на здоровье человека. Эту честь приписывают придворному врачу Хунайну ибн Исхаку (809–873). Он отлично знал греческий, сирийский, персидский и арабский языки и мог сопоставить между собой множество работ античных врачей. Он собрал воедино всю информацию о том, что, с их точки зрения, влияло на здоровье, и разделил эти сведения на категории (подробнее о самих категориях читайте в главе «Защита от недугов»). Так действовали и другие средневековые врачи, составлявшие собственные медицинские руководства. Большинство из них не стремились к научной революции. Напротив, они полагали, что авторитетные тексты содержат едва ли не все необходимые знания. Дело читателя, полагали они, – изучать эти книги, делать собственные выводы, сохранять и распространять информацию. Совершая собственное открытие, они старались гармонично вписать его в картину, созданную древними, и передать следующим поколениям.

Наследниками восточных врачей стали лекари Западной Европы. Увы, это наследство они получали далеко не всегда мирным путем. Конечно, были и случаи, когда культурный обмен происходил вполне добровольно. Так случилось с Константином Африканским (1010/1020–1087), о котором мы будем говорить еще не раз. Он родился в Карфагене (Северная Африка), учился в Багдаде и Каире, путешествовал в Индию. Он стал выдающимся врачом и вернулся в родной город, где нашел не только пациентов, но и врагов-завистников. Они обвинили Константина в колдовстве. Лекарь бежал на Сицилию, забрав с собой немало книг о медицине на арабском. Оттуда Константин перебрался в Салерно, а затем стал монахом обители Монтекассино. Долгие годы он работал, переводя на латынь труды «Гиппократовского корпуса», Галена и великих арабских врачей.

Тем не менее значительную часть восточных медицинских знаний европейские врачи получили в результате военных конфликтов. Началом этого процесса считают Крестовые походы. Иногда книги становились военными трофеями европейцев. Хронист Первого крестового похода Альберт Аахенский сообщал: «во время одного из столкновений крестоносцы ограбили брошеный вражеский лагерь и присвоили книги, содержавшие "нечестивые чары [восточных] прорицателей и гадателей"»[36]. Какова была дальнейшая судьба этих книг, неизвестно. А незадолго до Второго крестового похода «франки» захватили целую библиотеку, состоявшую из четырех тысяч томов. Она принадлежала дипломату Усаме ибн Мункызу[37]. Известно, что Усама интересовался медициной и даже сам практиковал несложные вмешательства. Наверняка в его собрании были и книги о врачебном деле. Еще больше возможностей европейцам открывало завоевание восточных городов. Некоторые проводили годы в богатых книжных собраниях, например Антиохии, которая оставалась под властью крестоносцев с конца XI до середины XIII века. Монах Стефан Пизанский в конце 1120-х годов провел там несколько лет, работая над переводом «Королевской книги» (Al-Kitāb al-Malakī) Аль-Маджуси. Его работа стала популярной и довольно быстро распространилась по Европе. Мы знаем, что уже через десять лет ее читал врач из немецкого Хильдесхайма[38].

Так древнегреческие медицинские книги прошли свой сложный путь и стали основой средневековой медицины. Многие гиппократовские и галеновские идеи оставались в ходу вплоть до эпохи экспериментов XVIII века. При тех возможностях, которыми обладала тогда медицина, многие из этих идей и правда приносили много пользы. Некоторые, самые базовые, актуальны до сих пор. Любой современный врач подтвердит, как полезно высыпаться, не переедать и делать легкие физические упражнения. И, как и всегда в истории человечества, за идеями стоят люди. Множество лекарей, от «элитных» до самых простых, поделились своим опытом, чтобы относительно стройная медицинская теория могла существовать и развиваться.

Как и в Античности, в Средние века образ жизни считали важнейшим фактором здоровья. Точнее, целой совокупностью факторов, которые стоило учитывать. Но средневековые врачи не ограничивались этим объяснением. Они видели и немало внешних причин, способных повлиять на человека.

Одним из самых популярных учений такого рода была теория о миазмах[39]. Она тоже пришла из древнегреческих медицинских сочинений, хотя само представление существовало и раньше. Миазмами (от древнегреч. μίασμα – «загрязнение») называли «дурные испарения», попадающие в воздух, а иногда – в воду. Их источником считали любую разлагающуюся органику, в том числе кучи бытового мусора, полные костей животных и остатков прочей пищи. Опасны были и болота: еще в Риме врачи призывали осушать их. Лекари говорили, что эти испарения, попадая в тело человека, способны вызывать недуги. Обычно так объясняли появление заразных болезней. Медики полагали: хворь не передается от человека к человеку. Она возникает, потому что все жители местности дышат одним и тем же воздухом. Заболевают те, чей организм слишком слаб, чтобы сопротивляться действию вредных паров. Коварство «миазмов» состояло еще и в том, что они не обязательно издавали запах. Человек мог и не догадываться, что дышит загрязненным воздухом. Бороться с «миазмами» было нелегко. Считалось, что огонь и сильные приятные запахи способны очищать воздух. Увы, это было доступно далеко не всем. Пожалуй, только обеспеченные люди могли постоянно жечь в доме дорогие благовония. Беднякам же не всегда хватало средств даже на то, чтобы поддерживать огонь в жилых помещениях. Поэтому некоторые историки находят у теории о миазмах «имущественную» и даже «классовую» сторону. Считалось, что заразные болезни куда более распространены в городских районах, где жил простой бедный люд. У них не было возможности регулярно вывозить мусор и очищать воздух, поэтому инфекции преследовали их. Отчасти это действительно так. К тому же богачи могли позволить себе больше пространства для каждого члена семьи (впрочем, стоит помнить, что в богатом доме жили еще и слуги).

Еще одна влиятельная теория объясняла болезни положением небесных тел. В основе этого представления – античная идея о связи макрокосма (Вселенной) и микрокосма (человека). Предполагали, что движение светил способно влиять на баланс гуморов и, следовательно, провоцировать недуги. Заболеть мог один человек, если положение планет неудачно совпало с его гороскопом, или сразу многие: считалось, что звездам под силу вызвать эпидемию, хотя такие случаи и редки. Кроме того, согласно учению о мелотезии, каждый из знаков зодиака «управлял» одной из частей тела: Овен обычно отвечал за голову и глаза, Телец – за шею, и так вплоть до Рыб, которым приписывали влияние на ступни. Вот как испанский врач XIII века Арнальдо де Вилланова (1235/1240–1311) объяснял эти соответствия:

«Зодиакальный человек» – схема, изображающая соответствие между знаками зодиака и органами человеческого тела (медицинская рукопись, выполненная в Уэльсе, конец XV века. NLW MS 3026C, 26)

Понимание недуга с религиозной точки зрения было не менее, а то и более важным для средневекового человека, чем с медицинской. О болезнях упоминают многие священные тексты разных религий. Где-то болезнь выступает в них как метафора иных понятий, например греха или несчастья. Где-то имеется в виду соматическое заболевание само по себе: например, оно может служить поводом для совершения чуда.

В священных книгах, наиболее авторитетных для Средневековья, мы встречаем два основных варианта отношения к болезни. Условно я назову их «негативным» и «позитивным». В первом случае недуг становится последствием действий человека, неугодных высшей силе: нарушений установленных правил, сознательно совершенного греха. Во втором – напротив, болезнь выступает как награда человеку, к которому благоволит Всевышний. В обоих сценариях недомогание посылается свыше, а не возникает по естественным причинам. Проявляться нездоровье может как угодно. «Хорошая» болезнь приносит не меньше, а порой и больше физических мучений, чем «плохая». На страдании тела акцентируют внимание и сами священные тексты, и составители средневековых памятников.

Болезни «негативного» склада мы часто встречаем в иудейском каноне и, соответственно, в Ветхом Завете. Причиной такого недуга становится гнев Господа или наказание, которое Создатель налагает на смертного. Богослов Отто Кайзер полагает, что о первой ситуации рассказывает 87-й псалом («Господи, Боже спасения моего! днем вопию и ночью пред Тобою…»[43]). Этот текст иногда называют «самым безотрадным псалмом». Считается, что слова «Ты удалил от меня знакомых моих, сделал меня отвратительным для них» (Пс. 87:9) могут указывать на тяжелую болезнь, хорошо заметную окружающим. Близкие покинули этого человека, боясь заразиться или считая его «нечистым» согласно религиозным нормам. Возможно, речь идет о том же недуге, о котором говорит 37-й псалом: «Смердят, гноятся раны мои от безумия моего. Я согбен и совсем поник, весь день сетуя хожу, ибо чресла мои полны воспалениями, и нет целого места в плоти моей. Я изнемог и сокрушен чрезмерно; кричу от терзания сердца моего» (Пс. 37:6–9). В тексте 87-го псалма смертный определяет причины своих страданий так: «Отяготела на мне ярость Твоя, и всеми волнами Твоими Ты поразил [меня]» (Пс. 87:8). Страдающий герой этого текста постоянно повторяет, что взывает ко Всевышнему, но ни разу не говорит о том, чем он мог разгневать Господа. Не видно и попыток раскаяться или оправдать себя. Вместо этого смертный задается вопросом: «Разве над мертвыми Ты сотворишь чудо? Разве мертвые встанут и будут славить Тебя?» – видимо, умоляя сохранить ему жизнь. Его удел – только смиренно принимать свои мучения, не пытаясь понять, что их вызвало. Гнев Бога, который стал причиной нездоровья, – «слепой», без указаний на конкретные причины.

Кайзер пишет, что 6-й псалом («Господи! не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня…»), составленный позже 87-го, показывает болезнь иначе[44]. Здесь больше прямых указаний на недуг: «Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены; и душа моя сильно потрясена» (Пс. 6:3). Тем не менее в этом описании очень мало конкретики. Едва ли не любой молящийся, потерявший здоровье, мог сравнить себя с этим несчастным. В 6-м псалме человек уже связывает физические страдания со своим грехом. Он говорит: «…каждуюночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою» (Пс. 6:7). Вполне возможно, что это выражение не только печали, но и искреннего раскаяния. В то же время, вопрошая: «Ты же, Господи, доколе?», заболевший утверждает: у наказания должны быть определенные границы.

В качестве Божьей кары могли воспринимать и эпидемию. В таком случае считалось, что себя запятнало все сообщество. Вот что сказано во Второзаконии: «Если же не будешь слушать гласа Господа Бога твоего и не будешь стараться исполнять все заповеди Его и постановления Его, которые я заповедую тебе сегодня, то придут на тебя все проклятия сии и постигнут тебя. <…> Пошлет Господь на тебя моровую язву, доколе не истребит Он тебя с земли, в которую ты идешь, чтобы владеть ею. Поразит тебя Господь чахлостью, горячкою, лихорадкою, воспалением, засухою, палящим ветром и ржавчиною, и они будут преследовать тебя, доколе не погибнешь» (Вт. 28:15; 21–22). Незадолго до этого книга излагает заповеди, которые и стали предметом завета, то есть договора между Богом и людьми. Подобное массовое наказание тоже не отнести к проявлениям «слепого» гнева. У него есть конкретные причины, и нарушителям завета они хорошо известны.

Болезни настигают не только ветхозаветных грешников, но и праведников. Господь испытывает их, как было с Иовом, потерявшим десятерых детей, а затем здоровье. Праведник, пораженный некой «проказой», говорит: «Тело мое одето червями и пыльными струпами; кожа моя лопается и гноится» (Иов 7:5). Люди отворачиваются от него. Все это лишь подтверждает и укрепляет силу веры Иова: он выдерживает все испытания и не отрекается от Бога. Таких случаев в Писании меньше, чем болезней грешников, но ведь и самих праведников никогда не бывает много.

Новый Завет не раз затрагивает вопрос о том, считать ли грех причиной болезни. В Евангелиях можно найти примеры обеих точек зрения. С одной стороны, Иисус, исцелив «расслабленного», то есть парализованного человека, говорит ему: «…вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (Ин. 5:14). Но есть и противоположные примеры. Однажды Спаситель и его ученики встретили человека, слепого от рождения. Ученики спросили: «Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?» На это Иисус ответил: «Не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии» (Ин. 9:2–3). Христос вернул слепому зрение: как и многие другие евангельские чудеса, это событие становится поводом для поучительной истории. Иногда причиной болезней в Новом Завете становятся злые духи, вызывающие одержимость. Но, как правило, и это происходит по воле Бога.

Все эти варианты этиологии болезней продолжали существовать и в Средние века. В длинные списки Божьих наказаний почти всегда включали «моровую язву» или другие названия эпидемий. Недуг выступал и личной карой. Человек мог пережить эту кару, искупить грех своими страданиями, а затем вернуться к нормальной жизни. Христиане запечатлели немало таких случаев в житиях святых. Но иногда мучительная болезнь, ставшая наказанием свыше, так и не отступала. Она долго терзала грешника и приводила к смерти. Такие недуги мы нередко встречаем в византийских хрониках. Часто их жертвами становились римские императоры, что когда-то преследовали христиан. Почти тысячелетие разделяло составителей хроник и этих правителей, но ненависть к гонителям не остывала. Судя по более древним источникам, на которые опирались хронисты, некоторые императоры действительно погибли от болезней. Летописцы дополняли эти факты красочными мрачными описаниями. Больных властителей окружает нестерпимый смрад, их конечности гниют, а внутренности «вытекают» из обессиленного тела. Иногда болезнь правителя-грешника изображали в унизительном ключе. Так «Хроника Георгия Амартола» описывает страдания императора Ираклия[45]. Его донимали трудности с мочеиспусканием. Каждый раз, отлучившись по нужде, императору приходилось класть доску себе на живот, чтобы не замарать лицо. Хронист сообщает: недуг поразил Ираклия за то, что тот, презрев нормы, женился на собственной племяннице. Иногда полагали, что мучения таких грешников не заканчиваются смертью. В ином мире они продолжатся – еще более страшные, но похожие на то, что было при жизни. Та же хроника, рассказывая о кончине Константина V Копронима, подчеркивает: внутренний жар, сжигавший умирающего гонителя изнутри, был словно зеркальным отражением адского пламени, что ожидало Константина после смерти[46]. В таких случаях искупить болезнью свой собственный грех человек уже не может – слишком велика его вина. Тогда Господь делает больного страшным, отталкивающим примером для окружающих. Возможно, именно поэтому византийские хронисты так детально описывали мучения императоров. На этих примерах читатель мог лишний раз убедиться, как опасно идти против заповедей и правил.

Исцеление слепорожденного. Изображение из Кодекса Эгберта, также известного как Молитвенник Гертруды (Райхенау, Германия, конец X века)

Болезнь как наказание свыше воспринимали и средневековые мусульмане. К примеру, такой точки зрения придерживался ученый Ибн Абу ад-Дунья (823–894). Среди его работ об этических вопросах есть сочинение, известное как «Книга о болезнях и искуплении» (Kitab al-Marad-wa al-Kaffārаāt). Ад-Дунья начинает с рассуждений о цитате из Корана: «Кто творит зло, тот получит за него воздаяние» (4:123). Многие толковали эти слова и приходили к выводу: речь о том, что злодей будет наказан не только после смерти, но и при жизни. Болезни всегда включали в список возможных кар. Чаще всего это были недуги с тяжелыми симптомами, которые, однако, не приводили к смерти. Такими свойствами наделяли сильную лихорадку. Ад-Дунья, как и Георгий Амартол, утверждал, что болезненный жар – отголосок адского пламени[47]. Но те, о ком писал Ад-Дунья, не были обречены. Напротив, внутреннее пламя очищало их от грехов прошлого. Так металл закаляется в огне, становясь чище и крепче. Другой средневековый мусульманский писатель объяснял, что лихорадка входит в каждый орган тела, сглаживая повреждения, нанесенные грехом. От последствий зла спасали и другие болезни. Эпилептические припадки могли практически гарантировать посмертное спасение.

И в христианстве, и в исламе существовало представление о «священных болезнях». Эти недуги делали нормальную жизнь практически невозможной, зато даровали надежду на спасение души. Начиналась такая болезнь, как правило, еще в детстве. Средневековые книжники не всегда подробно описывают симптомы такого состояния. Вот что рассказывает древнерусская летопись о недуге Святослава (?–1174), сына Юрия Долгорукого.

«Этот князь был Божий избранник. От рождения и до наступления зрелости случилась с ним тяжелая [“злая”] болезнь. Такой болезни просили себе святые апостолы и Святые Отцы у Бога. О том, кто пострадает от этой болезни, книги говорят: “Тело его мучится, а душа его спасается”. Так же и этот воистину святой Святослав – Божий угодник, избранный среди всех князей. Не дал ему Бог княжить на земле, но дал ему Царствие Небесное»[48].

Не знаем мы и о том, что случилось с одним из монахов Киево-Печерского монастыря, известным под прозвищем Пимен Многострадальный (по-древнерусски – «Многоболезный»). Его историю сохранил Киево-Печерский патерик, сборник поучительных историй о монахах. Пимен родился больным. По словам книжника, в силу этого он «от утробы матери не познал греха» (здесь и далее перевод Л. А. Дмитриева). Он с детства мечтал жить в монастыре, но родители Пимена, обеспеченные горожане, возражали, ведь это был их единственный сын и наследник. Тем не менее Пимен поселяется в обители. Он не может ходить и не покидает свою крошечную келью. Монахи должны были ухаживать за ним и другими больными, но делали это из рук вон плохо. Иногда Пимен несколько дней не получал ни пищи, ни воды. Но больной не роптал. Составитель патерика вкладывает в уста Пимена длинную речь о том, что его болезнь – «зеркало» будущей блаженной жизни в посмертии. Он говорит:

«Бог же <…> может и меня поднять с постели этой и немощь мою исцелить, но я не хочу: “Кто претерпит до конца, – сказал Господь, – тот спасется”. Лучше мне всему изгнить в этой жизни, чтобы там плоть моя была нетленной и смрадный дух обратился бы там в благоухание неизреченное. Хорошо, брат, стоять в церкви, в светлом и чистом пресвятом месте, и с ангельскими силами невидимо воссылать пресвятую песнь – очень это богоугодно и благоприятно: церковь называется небом земным, и стоящие в ней стоят будто на небе. А что же, брат, это темное смрадное жилище: не суд ли прежде суда и не мука ли прежде вечной муки? Ведь больной может по справедливости сказать: “Терпя, обрел я сострадание Господа, и он внял мне”. Вот почему апостол говорит к страждущим телесными болезнями: “Если вы наказание терпите, то как с сынами поступает с вами Бог; если же остаетесь без наказания, то вы рабы, а не сыновья”. О них сказал Господь: “Терпением вашим спасайте души ваши”»[49].

Составитель текста уделяет этой речи столько внимания, чтобы подчеркнуть: такую «душеспасительную» болезнь может послать лишь Бог. Рассказ о Пимене носит подзаголовок «О желающих облечься в иноческий образ перед смертью». В это время на Руси уже зарождается традиция пострижения знатных мирян в монахи за несколько дней до смерти. Предполагали, что это очищает душу от греха и дает больше шансов на посмертное спасение. Часто постриг принимали во время болезни – если было видно, что человек ее не переживет. Но инок, работавший над текстом патерика, должно быть, осуждает этот обычай. Об этом он говорит уже напрямую, от своего имени: «Если кто в болезни пострижется с верою, прося у Бога жизни, тот, как в монашеском подвиге, послужит Ему <…>. Кто же говорит так: “Когда увидите меня умирающим, то постригите меня”, – суетна того вера и пострижение».

Одной из «священных болезней» в Средние века считали лепру (в переводах источников той эпохи обычно используют термин «проказа»). Отношение к ней было двойственным с давних времен. Например, уже в первые века христианства шли споры о том, что же считать причиной этой болезни[50]. Некоторые полагали, что она – следствие греха и развращенности. В Западной Европе такое отношение сохранялось вплоть до конца эпохи Средневековья. Но параллельно существовал и другой взгляд. Уже Отцы Церкви настаивали, что не стоит понимать буквально ветхозаветные сюжеты о проказе, в которых Господь велел изгонять заболевших прочь. Отцы считали, что такие нормы могли существовать, когда люди соблюдали букву Моисеева Закона. Когда же на землю пришел Христос, его благодать многое изменила. Теперь ветхозаветные сюжеты надлежало использовать не как прямое руководство к действию, а как аллегорический прообраз будущего. Христианские авторитеты сравнивали больных лепрой с Иовом и Лазарем. Они считали, что болезнь тела совершенствует душу, способствует смирению и защищает от гордыни, а порой становится знаком избранности. Григорий Богослов (Назианзин, ок. 325 – ок. 389/390) говорил в одной из проповедей:

«Поэтому не будем ни слишком высоко ценить во всяком случае здоровье, ни слишком охуждать болезни, не будем прилепляться к скороутекающему богатству (Пс. 61:11) и более надлежащего прилагать к этому потоку свое сердце, тратя на это, так сказать, нечто из существа души нашей. <…> Научимся лучше и презирать безумно употребляемое здоровье, которого плод – грех, и уважать благочестиво переносимую болезнь, почитая тех, которые страданием приобрели победу, почем знать, не кроется ли между болящими какой-нибудь Иов, который несравненно больше достоин чести, чем здоровые, хотя и соскребает с себя гной и томится день и ночь под открытым небом, страдая и от язв, и от жены, и от друзей»[51].

(Перевод Московской духовной академии)

Эту проповедь Григорий произнес в «богадельне», устроенной Василием Великим для бедных и больных. Ее считают одной из первых крупных больниц (в более-менее современном смысле этого слова) в мире. Одной из главных задач ее устроители считали как раз уход за больными лепрой. Итак, в спорах о недугах Отцы Церкви пришли к выводу: заболевшие заслуживают любви, а не отвращения и страха. Куда больше опасений у них вызывали «болезни души», то есть грехи.

Может показаться, что для всех средневековых книжников, принадлежавших к духовенству, любое недомогание было исключительно проявлением воли Бога и чаще всего – наказанием за грех. Но уже в XX веке ученые выяснили: это верно далеко не всегда. Например, в 1980-х годах историк Бернард Бахрах и психиатр Джером Кролл собрали базу из 464 упоминаний болезней, найденных в латиноязычных хрониках, жизнеописаниях мирян и житиях святых[52]. Все источники были составлены до Первого крестового похода. Ученые выяснили, что только 19 % упоминаний связывали болезнь с грехом. Интересно, что в «мирских» источниках эта связь встречалась чаще, чем в житиях. Исследователи сравнили этот результат с другой, меньшей по размеру базой упоминаний в источниках, созданных после Первого крестового похода. В нее включили 158 упоминаний недугов, из которых грехом объясняли лишь 12 %. Кролл и Бахрах выяснили, что грех часто называли причиной болезни в ситуациях, когда составитель текста осуждал заболевшего. Например, они могли не сходиться в религиозных взглядах. Тогда книжник не упускал возможности подчеркнуть, что грехи его оппонента были столь сильными, что привели к недомоганию. Если же хронист или агиограф никого не критиковал, он нередко объяснял болезнь естественными факторами либо вообще не говорил о причинах.

Медицинский и религиозный подход средневекового человека к пониманию причин недугов порой вполне мирно уживались между собой. Но был и еще один взгляд на эту проблему. Согласно ему, недуг могло вызвать магическое вмешательство, осознанное или нет. Сюда же можно отнести и хвори, вызванные мифологическими существами.

Все подобные этиологии связаны с древним представлением о том, что болезнь – это нечто «чужое», не присущее самому телу, приходящее извне. До распространения монотеистических религий во многих обществах существовало представление о норме как единстве здоровья, красоты, физической силы и «приличного» поведения[53]. Все это вместе иногда обозначали как «жизненную силу» человека. Ее мощность или слабость во многом совпадала с тем, насколько человек удачлив. С этой точки зрения любая болезнь поражала не один конкретный орган, а всю жизненную силу в целом. В какой-то мере это представление напоминает «холистическую» позицию высокообразованных средневековых врачей. Те тоже полагали, что недуг бьет по всему организму. Но народные представления шли дальше – в них болезнь вредила и здоровью, и удаче, и статусу человека в обществе. Поэтому многие древние обряды были направлены не столько на лечение определенного заболевания, сколько на восстановление общей жизненной силы и починку «пробоин», через которые она утекала. Часто это были меры ритуального очищения. Отголоски этих представлений сохранились и с приходом единобожия.

Еще один след древнего восприятия болезней в Средневековье – представления об их персонификациях. Так, специалисты называют представление болезни не в виде абстрактного понятия, а, напротив, образа конкретного существа или предмета. Причиной недомогания в таком случае были действия этого существа. В Древней Руси долгое время сохранялись сюжеты о «девицах-лихорадках», вызывающих соответствующее недомогание[54]. Их наделяли самыми разными особенностями. Обычно лихорадки жили у стоячей воды, например у озер. Их жилища находились неподалеку от деревень и городов, поскольку, чтобы вызвать жар или озноб, «девице» нужно было лично посетить больного. Этим объясняли и тот факт, что симптомы иногда отступают, а потом возвращаются вновь: значит, лихорадка уходила проведать другого заболевшего. Человеческий облик могло принять и «моровое поветрие», то есть эпидемия. Еще болезнь могла предстать в облике животного. Обычно это были неприятные создания: черви, змеи, жабы. Иногда полагали, что все эти существа живут и в теле здорового человека, но в норме они неподвижны, а при болезни, наоборот, беспокоятся и ищут себе место поудобнее. Недуг представляли и в форме неодушевленного предмета, скажем, стрелы, которую выпускает злой дух[55]. У христиан «лучником» мог быть святой или сам Господь, но сам образ болезни-стрелы никуда не исчез.

Источником хвори называли и сверхъестественных существ, представления о которых сохранились с языческих времен. Например, в Северной Европе это были альвы или эльфы, духи природы, живущие рядом с людьми. Их образы порой связывают с почитанием предков – к примеру, альвы могут жить под землей. Какие именно болезни вызывают такие духи, не совсем ясно. Ранние английские медицинские сочинения (leechbooks) обычно приписывали эльфам заразные недуги, сопровождавшиеся сильной лихорадкой. Особенно подозрительными считали случаи, когда тело больного против его воли приходило в движение и выгибалось дугой. Иногда «стрелы» духов вызывали болезни глаз или помрачение рассудка. Наконец, исследователи до сих пор не уверены в том, какое недомогание скрывается за древнеанглийским термином ælfsogoþa («эльфова икота»[56]). Практически все рецепты против болезней, связанных с такими духами, включали элементы христианского обряда: освященные предметы, святую воду или молитвы. Иногда лекари прибегали к процедуре, схожей с экзорцизмом. Эльфа изгоняли из тела примерно так же, как демона. Впрочем, альвы, эльфы и другие духи не всегда несли зло. Наоборот, их можно было попросить о помощи, в том числе и со здоровьем. Если человеку удавалось убедить своенравного духа, его вмешательство могло принести много пользы.

Причиной болезни мог стать человек, прибегающий к злонамеренному колдовству. Впрочем, отличить «злую» волшбу от «доброй» защитной магии было нелегко. Применялись те же методы: заклинания и заговоры, то есть проклятия, сложносоставные лекарства, то есть зелья, а также амулеты – но не оберегающие, а наносящие вред. Исследователь средневековой магии Ричард Кикхефер считает: границы между «черной» и «белой» магией в средневековой Европе не проводили. Весьма зыбкой она была и между «добрыми» знахарями и «злыми» колдунами и ведьмами[57]. Ученый говорит, что лучше всего такое положение описало бы понятие «серой» магии, если бы такое существовало. В ситуациях, когда оценка все-таки требовалась, например в суде, обычно смотрели не на намерения мага, а на результат. Мало ли что скажет подозреваемый! Поэтому колдовством часто считали те случаи применения магии, когда она кому-то навредила. Например, если знахарь читал над заболевшим заговор, но пациент все равно умер, горюющие родственники погибшего могли сообщить властям о колдовстве. В таких случаях слово стояло против слова – найти доказательства ведовства было крайне сложно. Заклинание произносили втайне, а отравляющие магические зелья, вероятно, не оставляли следов. Пожалуй, опознать получалось только зловредные амулеты. Они порой содержали явно отталкивающие вещи вроде человеческих фекалий или мертвых черных мышей, завернутых в ткань. Хотя и с амулетами можно было запутаться: например, по древесине не скажешь, что колдун или ведьма позаимствовали ее на виселице.

Колдуны и ведьмы, как и «добрые» знахари, часто применяли симпатическую магию. Она подразумевает, что предметы, похожие друг на друга или побывавшие рядом, образуют особую магическую связь. Значит, воздействуя на изображение человека, можно навредить ему самому. В Средние века хорошо знали классический метод, при котором в изображение человека втыкают что-то острое. Документы сохранили рассказ колдуна, жившего в XIV веке в Ковентри[58]. Желая зла соседу, ведун сделал из воска похожую на него куколку и вонзил ей в лоб свинцовый гвоздь. По словам колдуна и свидетелей, сосед вскоре помутился рассудком и то и дело кричал от боли. В таком состоянии мужчина провел несколько недель. Затем ведун проткнул гвоздем куколкино сердце, и несчастный скончался.

Средневековый амулет-брошь, украшенный камнями. На амулете выбиты буквы AGLA, каббалистическая аббревиатура Atā gībōr lə’ōlām ‘Ădōnāy – «Ты силен вовеки, Господь» (Walters Art Museum, 57.1987. Золото, малахит, сапфир, полудрагоценные камни. Англия, XIII век)

Колдуны – как, впрочем, и знахари! – использовали не только специально изготовленные вещи, но и любые «сильные» предметы. Как-то раз один колдун явился к Григорию Турскому (538/539–593/594), епископу и историку, под предлогом того, что принес в церковь мощи святых[59]. Но Григорий осмотрел его вещи и обнаружил травы, зубы крота, мышиные кости, медвежьи когти и жир. Все найденное выбросили в реку, поскольку епископ сразу понял, что это «колдовские вещи». Также чародеи высоко ценили все, что было освящено в церкви. В Западной Европе считалось, что колдуны и ведьмы крадут из церквей гостию – пресный хлеб, используемый во время причастия. Такие же обвинения предъявляли иудеям. Не меньшую силу приписывали и церковному обряду, проведенному «во зло». Для этого по живому человеку читали заупокойную молитву или даже проводили целую службу. На алтарь при этом могли поставить восковую фигурку жертвы. Эти методы применяли с завидным постоянством. В конце VII века епископский синод в Толедо запретил служить заупокойную мессу по живым. В 1220-х годах похожий запрет выпустил синод в Трире (Германия). На этот раз документ еще и приказывал строго следить за тем, чтобы из церкви не пропадали святая вода, пепел и елей, а также погребальные носилки. Все это использовали в магических ритуалах. Увы, иногда опасаться стоило самих духовных лиц. В середине XII века один из монахов аббатства Корвей в Германии, некий Вальтер, невзлюбил аббата и ежедневно молился за упокой его души[60]. Для усиления эффекта он вслед за молитвой читал определенные псалмы. Клириков за подобное наказывали строже, чем мирян. Жестче всего карали тех, кто занимал высокие места в церковной иерархии.

«Злая» и «добрая» магия были так похожи, что одни и те же меры могли использовать и для колдовства, и для защиты от него. Например, вот как выглядел записанный в 1475 году заговор «от злой ведьмы»:

«Во имя Отца, и так далее. Властью Господа, да будут крест + и Страсти Христовы + лекарством для меня. Да будут пять ран Господа моим лекарством +. Да поможет мне Дева Мария и да защитит меня от любого злого демона и от любого злого духа, аминь. + A + G + L + A + Tetragram-maton + Alpha + O <…>»[61].

Эти слова полагалось записать и всегда иметь при себе для защиты «во сне, в бодрствовании, при выпивке и особенно во время сновидений».

Защитные магические техники применяли не только «простые» знахари и лекари, но даже врачи с университетским образованием. Немало таких рекомендаций мы находим в сочинениях Арнальдо де Вилланова. Он предлагал обращаться к магии, например в случае импотенции, вызванной колдовством. Для начала следовало поискать у супружеской постели зловредный амулет: семенники петуха или заклинание, написанное кровью летучей мыши. Если никаких «подкладов» не нашли, полагалось окурить спальню рыбьей желчью или помазать стены кровью черной собаки. Если же не сработает и это, доктор предлагал провести обряд изгнания демона. Для этого по всей комнате расставляли жаровни, на которых сжигали лепестки цветов и фрукты. Далее следовало записать первые строки Евангелия от Иоанна, растворить написанное в жидкости и дать супругам выпить. Предполагалось, что душистый дым прогонит злого духа, и к пациенту вернется мужская сила[62].

Ведьм и колдунов подозревали и в распространении эпидемий, хотя и не часто. Большую часть заразных болезней средневековые источники объясняют либо естественными причинами, либо наказанием свыше. Порой «мор» становился лишь побочным эффектом магии. Например, в нескольких скандинавских сагах массовая хворь следует за явлением мертвых – самих по себе или призванных колдуном.

Иногда болезнь мог вызвать не маг, а вполне обычный человек, сам того не замечая. Говорили, что некоторые люди обладают «дурным глазом»[63]. Их взгляд могли назвать причиной чужого недуга или даже смерти. Чаще всего в этом подозревали тех, кто чем-то заметно выделялся внешне или вел себя не в соответствии с принятыми нормами. Это могли быть убийцы, колдуны или знахари, бездетные женщины, любые женщины во время менструации, а также одинокие старухи, похожие на ведьм. Особенно опасен был последний взгляд колдуна перед смертью. Скандинавские саги упоминают, что перед тем, как казнить ведуна, необходимо накинуть ему на голову мешок, желательно кожаный, чтобы никто точно не попал в его поле зрения. Но сглазить мог и обычный человек: для этого достаточно было позавидовать другому. Судя по всему, привести к болезни могли и «черная», и «белая» зависть. Взгляд становился вредоносным, какими бы ни были намерения человека.

Еще один способ вызвать у окружающих болезнь – нарушить правила, писаные или неписаные. Например, существовало популярное поверье о том, что нельзя работать в праздничные дни, в том числе в дни поминовения определенных святых. Вот что рассказывает миракула святого Гангульфа – реестр чудес, свершившихся у его захоронения. Однажды церковь, посвященную святому, собрались расширять. Гангульф, «видя, что за грехи народа угрожает скоро рухнуть еще одна не твердо стоящая на основании стена, ослабил болезнью тех, кто работал на ней»[64] (перевод Ю. Е. Арнаутовой). С точки зрения составителя памятника, святой пытался защитить рабочих. Тем не менее миракула приводит и мнение местных жителей: «…все говорили, что он хотел сделать это за пренебрежение днем его праздника». Запрет работать в праздники был установлен церковью «сверху»: исследователи считают, что такие объяснения помогали адаптировать его «снизу», с народной точки зрения.

Люди Средневековья отлично понимали, что у доступной им медицины не так уж много возможностей. Болезнь всегда могла оказаться сильнее человека, и тогда лекарь был бессилен. Может быть, именно поэтому и в Античности, и в Средневековье уделяли так много внимания способам профилактики. Люди видели на собственном опыте, что здоровый и сильный организм реже «подхватывает» недуги и более стойко им сопротивляется, если хворь все-таки началась. Напротив, тело, измотанное нагрузками, куда более уязвимо. Методы средневековой профилактики могут удивить нас, поскольку они не ограничивались назначениями врачей. Скорее, наоборот: прием врача могли позволить себе немногие, а вот уберечь себя и близких от болезней хотел каждый. Поэтому на помощь приходили самые разные способы: от веселой песни до «магического квадрата».

Вслед за Гиппократом и Галеном средневековые врачи считали, что силы и здоровье во многом зависят от образа жизни. Если изо дня в день предаваться делам, которые не подходят конкретному человеку в силу особенностей, например темперамента, – проблемы не заставят себя ждать. И наоборот: правильный образ жизни, выстроенный с учетом личных потребностей, помогает телу выстоять перед угрозами извне. Эта идея напоминает гиппократовские представления о важности «диеты», подходящей пациенту. «Диета» регулировала не только питание, но и другие факторы. Считалось, что все они способны постепенно восстанавливать пошатнувшийся баланс гуморов (подробнее об этом читайте в главе 1 в разделе о «медицинском» взгляде на причины болезней).

Средневековые лекари впервые систематизировали знания последователей Гиппократа: собрали их воедино и разделили на категории. Окончательно эту систему здорового образа жизни оформили врачи средневекового Востока. Одним из первых был Хунайн ибн Исхак – придворный врач одного из багдадских халифов и знаток греческого, сирийского и персидского языков. В IX веке он перевел на арабский множество античных медицинских сочинений, сохранившихся в рукописях на этих языках. Хунайн ибн Исхак написал более двадцати собственных книг о медицине. Он собрал вместе сведения о факторах, помогающих восстановить «эукразию» – здоровый баланс телесных жидкостей. Эти факторы врач поделил на три группы. Спустя две сотни лет другой врач-переводчик, Константин Африканский, дал этим группам латинские названия, под которыми они и стали широко известны[65]. В первую группу, res naturales («врожденных обстоятельств»), он включил четверки «элементов», «качеств» и гуморов, а также органы человеческого тела. Во вторую группу вошли res contra naturam («обстоятельства вопреки природе»), то есть болезни, их причины, проявления и последствия. Третья группа, sex res non naturales, то есть «шесть неврожденных обстоятельств», касалась образа жизни. По сути, средневековый человек мог повлиять лишь на третью категорию факторов. Считалось, что «врожденные обстоятельства» заданы от природы. Никакие усилия врачей не могли изменить, скажем, темперамент. Сопротивляться тяжелым болезням тоже было непросто, в этом каждый мог убедиться на собственном опыте. А вот «неврожденные» факторы все-таки можно было удержать под контролем.

Как это сделать, рассказывали специальные сборники советов, на латыни они назывались regimen sanitatis[66]. Их рекомендации помогали сохранить здоровье двумя путями. Вот как об этом писал итальянский врач Майно де Майнери в XIV веке: «Regimen sanitatis не в силах помочь нам избежать смерти. Тем не менее он весьма способствует тому, чтобы избежать двух опасностей для здоровья. Первая заключается в том, что “коренная влага” истощится слишком быстро. Вторая – повреждение гуморов»[67]. О гуморах и их здоровом балансе мы неоднократно говорили, а вот о первом термине стоит сказать подробнее. Средневековые врачи полагали, что жизненная сила организма заключается в некой жидкости, свободно текущей в теле. Ее и называли «коренной влагой» (humidum radicale)[68]. Эту влагу подогревал источник внутреннего тепла (calor innatus), расположенный в сердце. Любые физиологические процессы понемногу расходовали «топливо». Лекари сравнивали человеческую жизнь с горением масляной лампы: масло убывало, поддерживая пламя. Объем живительной жидкости и сила тепла были заданы от природы, и человек никак не мог повлиять на них. Потерянную влагу могли понемногу восполнить пища и питье – еще и поэтому их качество было так важно. То, как полагалось «подкармливать» живо-творный огонь в теле пациента, зависело от его возраста. Считалось, что сердца юношей и девушек горячи от природы, а порой пылают даже слишком сильно. Молодежи советовали избегать разогревающих продуктов – например вина, особенно крепкого. К старости сердечное пламя угасало, и в ход шли согревающие средства. Советы, собранные в regimen sanitatis, помогали поддерживать внутреннее тепло на нужном уровне: так, чтобы его хватило на долгую активную жизнь.

Позднее изображение андрогинной фигуры, объединяющей четыре темперамента (из книги Леонарда Турнейссера Quinta Essentia, 1570)

Врачи выделяли шесть групп «неврожденных обстоятельств». Первым из них был «воздух» – качество воздуха и климат местности, в которой жил пациент. В идеале стоило поселиться там, где свежий ветер не дает атмосфере застаиваться, а температура не поднимается слишком высоко и не опускается чересчур низко. Жара и холод несли опасность, как и болотные испарения. Следили не только за погодой, но и за атмосферой в жилище. Вот какие советы давал врач Арнальдо де Вилланова в начале XIV века:

«В помещениях, предназначенных для возлежания и сна, надлежит не допускать застаивания воздуха и невозможности свободно проветривать. Так бывает в некоторых сводчатых домах, где есть лишь немного малых отдушин, или в сырых комнатах с земляным полом. В таких помещениях воздух чересчур тяжелый и влажный, и пребывание, а особенно сон в них, весьма отягощает голову и грудь. Это делает [людей] ослабленными, вялыми и сонливыми, сдавливает сердце, усиливает одышку, затрудняет дыхание и лишает голоса или приглушает его. Если же острая необходимость требует находиться в таком доме, зимой следует очистить воздух огнем, особенно разожженным из сухих лоз, либо розмарина, либо иглицы или похожих дров, не дымящих, но горящих ярким пламенем. Летом же надлежит держать все отдушины открытыми, притом так, чтобы пол не намокал»[69].

Второй важный для здоровья фактор – питание. Здесь принципы не изменились со времен гиппократовских «диет». Еду и напитки подбирали в зависимости от того, куда, по мнению врача, смещался баланс телесных жидкостей пациента. Например, если человек выглядел апатичным и вялым, в этом винили избыток холодных гуморов. Чтобы отогреть пациента, использовали «горячие» продукты, скажем, пряности. Врачи обращали внимание и на то, в каком порядке подаются блюда. Начинать трапезу советовали с «тонкой» пищи: в идеале, с нежирного мяса. Лишь затем можно было перейти к более грубой. Практически все медики убеждали своих пациентов не переедать. Тяжесть, а тем более расстройство желудка после приема пищи считали плохим знаком. Были и способы проверить, не скрывает ли подопечный эти неприятные симптомы. Французский врач Гийом из Безье в начале XIV века развернуто описывал, как обнаружить переедание по объему фекалий пациента[70].

Третьим видом «обстоятельств» считали всевозможные виды движения, а вместе с ними и отдых. Как и древние греки, средневековые врачи советовали регулярные, но умеренные нагрузки. Четвертый пункт списка был посвящен сну и бодрствованию. Засыпать сразу после еды считалось вредным, как и часто переворачиваться во сне с боку на бок. Пятый фактор, «насыщение и опорожнение», касался всего, что связано с телесными выделениями. Сюда относили мытье и купания – полезные, но рискованные занятия. Вода не просто смывала с кожи пот и грязь. Она воздействовала на гуморы внутри тела, могла согреть и охладить, увлажнить и высушить. Считалось, что и кожа, и кости человека пронизаны мельчайшими отверстиями, порами. Через них вредные излишки гуморов и остатки пищи выходили наружу, очищая организм. Правильное купание помогало «открыть» поры, вывести и смыть все загрязнения.

Последнее, шестое «обстоятельство» – «устремления души», то есть эмоции и настроение. Даже мимолетное чувство может повлиять на здоровье, считали средневековые лекари. Они верили, что эмоции напрямую воздействуют на движение внутреннего жара, который зарождается в сердце человека. Гнев и радость гонят тепло прочь из организма, а печаль и страх направляют его глубоко внутрь. Тревога и стыд действуют в обоих направлениях. Так или иначе, сильные эмоциональные всплески лишают тело баланса, обеспечивающего здоровье. Эту точку зрения Средневековье тоже унаследовало от Античности. Еще Гален отмечал, что «пафос», то есть яркая вспышка чувств, способен привести к «патологии», – недаром эти слова родственны друг другу[71]. Была и другая классификация эмоций – по их «скорости». Считалось, что гнев проявляется мгновенно и столь же быстро приводит в движение внутреннее пламя. Радость, напротив, приходит медленно и рассеивает тепло постепенно. Так же неспешно действует и тревога, отводя тепло от кожи и загоняя его внутрь. А вот страх, а тем более ужас, заставляют «огонь» двигаться так быстро, что его перемещение подобно удару. Это само по себе могло навредить. Именно таким процессом средневековые лекари объясняли некоторые тяжелые случаи лихорадки. Но иногда сильные эмоции, наоборот, шли на пользу. Английский философ Роджер Бэкон (1220 – ок. 1292) писал, что гнев необходим пожилым людям: он разгоняет кровь, которая с возрастом все медленнее движется по венам и артериям[72].

Постепенно врачи заговорили и о более сложных эмоциональных процессах. В них чувства смешивались, словно краски на палитре. Ибн Сина (980–1037) в «Каноне врачебной науки» описал несколько таких сочетаний[73]. Например, одного из его пациентов одолевало переплетение гнева и уныния, а другого – страх, к которому примешивались опасение и тревога о будущем. Иногда в эти сложные конструкции вторгался и разум пациента. Скажем, стыд быстро загонял тепло внутрь, подобно страху, и запирал его внутри. Это очень точное наблюдение, мы до сих пор называем стыд «жгучим». С точки зрения Ибн Сины, лишь рациональное осознание причин такого положения могло выпустить этот жар наружу – это и заставляло людей краснеть от стыда.

Общее расположение духа зависело от темперамента, но своим настроением в конкретный момент человек мог управлять. Средневековые врачи давали немало рекомендаций для этого. Наилучшим вариантом считали спокойное или приподнятое, но ни в коем случае не «взвинченное» настроение. Ровное, умеренное состояние усиливало организм и помогало ему сопротивляться внешним угрозам. Падуанский врач Джентиле да Фолиньо (?–1348) советовал: «Помимо прочего, [пациенту] следует особенно заботиться о том, чтобы не оставаться в одиночестве и не погружаться в печаль или тяжелые раздумья. В этих целях очень хорошо побеседовать с добрыми друзьями, так же как и переменить обстановку, побороться за то, чего трудно добиться, либо поучаствовать в обычной или соколиной охоте»[74]. Уго Бенци (ок. 1360–1439), врач и философ из Сиены, в начале XV века подготовил для своего молодого пациента такой список: «В число таких [полезных для хорошего настроения] вещей входит смотреть на разнообразные красиво и занимательно украшенные [вещи]; слушать музыку и песни; читать нечто не слишком сложное, вроде рассказов или других трудов, которые ему нравятся; пользоваться духами или подбирать себе одежду»[75]. Легко заметить, что эти советы были предназначены для тех, кто входил в круги элиты. Пожалуй, только они могли уделить время соколиной охоте или вдумчивому выбору костюма и парфюма. Впрочем, беседу с друзьями и веселую песню мог себе позволить и человек попроще.

Мысль о том, что хорошее настроение делает организм более устойчивым, стала особенно популярной начиная с середины XIV века, когда в Евразию пришла «черная смерть». Едва ли не все трактаты о том, как победить чуму, содержат подобные советы. Герои и героини «Декамерона» Джованни Боккаччо (1323–1373) недаром проводят время в садах загородной виллы, рассказывая друг другу занимательные истории. Они не просто пережидают вынужденный отъезд из зачумленной Флоренции. С точки зрения средневекового человека, все действия веселой компании призваны защитить ее участников, сделать их сильными и неуязвимыми для страшной болезни.

Итак, врачи Средневековья советовали своим подопечным контролировать все шесть групп «неврожденных обстоятельств». Некоторые сборники regimen sanitatis были универсальными, считалось, что их рекомендации подойдут любому человеку. Но врачи составляли «диеты» и для людей, объединенных каким-то признаком. В ходу были рекомендации для путешественников, стариков, беременных. Иногда сборник составляли для врачей, которые работали в определенной местности. В XI веке арабский врач и астроном Али ибн Ридван (ок. 988 – ок. 1061) написал такую книгу для тех, кто жил в Египте[76]. Он указывал, что влажный климат некоторых районов страны опасен, он делает местных жителей слабыми и восприимчивыми к болезням. Им редко удается подышать свежим воздухом, ветер чаще приносит болотные испарения. Еда мгновенно портится: хлеб покрывается плесенью на следующий день, пиво и финиковое вино часто делают из испорченного сырья. Люди побогаче едят рыбу и кисломолочные продукты, бедняки обходятся сухарями. У тех, кто возделывает землю, здоровье в среднем лучше, чем у горожан: помогают постоянные физические нагрузки. В Верхнем Египте живется хуже, чем в Нижнем, – дело в постоянной жаре. Но и там и там люди крайне уязвимы перед разнообразными болезнями. Угнетающее действие климата отражается и на характере человека. По словам Ибн Ридвана, египетский воздух способствует слабости, неустойчивости, непоследовательности. Поэтому он называет местных жителей робкими и трусливыми, склонными к зависти и клевете. Врач уточняет, что эти качества проявляются не у всех египтян, но присущи большинству. Все эти характеристики Ибн Ридван собрал, чтобы облегчить работу врачам, которые будут практиковать в Египте вслед за ним. Зная особенности здоровья местных жителей и их образа жизни, лекарь мог подобрать нужные средства и держать под контролем все шесть «неврожденных обстоятельств».

Иллюстрация к «Декамерону» Джованни Боккаччо (BNF, Bibliothèque de l’Arsenal, Ms 5070 réserve, folio 34v, XV век)`

* * *

Конечно, египетские бедняки, довольствующиеся сухарями на обед и ужин, не могли себе позволить визит к такому известному врачу, как Ибн Ридван. Медицинские услуги в принципе стоили недешево. Личный regimen sanitatis, разработанный ученым лекарем, тоже был удовольствием для богатых. Тем не менее среди элиты таких людей хватало, и сведения об их «диетах» сохранились до наших дней. Больше всего мы знаем о советах, предназначенных для правителей.

Король Дуарте I (1391–1438) правил Португалией в 1430-х годах. Он получил отличное образование, высоко ценил науку и искусство и всегда находил в своем плотном графике время для раздумий. Их предметом было в том числе и здоровье короля. С юных лет врачи считали его склонным к меланхолии, он пережил несколько долгих и мучительных приступов уныния. Дуарте страдал от множества симптомов, которые тогда связывали с этой болезнью. Правитель редко бывал в хорошем настроении, его одолевали мрачные мысли. Вдобавок его подводило собственное тело: в автобиографических сочинениях Дуарте описывает состояние, которое сегодня наверняка назвали бы синдромом раздраженного кишечника. И без того слабый здоровьем, в молодости Дуарте заразился чумой. По счастью, он выжил.

С тех пор монарх относился к своему образу жизни очень внимательно. Историк медицины Иона МакКлири пришла к такому выводу, изучив труды, написанные самим португальским королем[77]. Он создал несколько работ, в том числе философское сочинение «Верный советник» (порт. Leal Conselheiro) и сугубо практическую «Книгу по обучению умелой верховой езде в любом седле». Труды короля показывают, что он не пренебрегал здоровьем и всегда находил время для консультации с личными врачами. Впрочем, Дуарте не доверял их указаниям слепо. Однажды он вступил с лекарями в спор о своем рационе. Доктора подготовили несколько вариантов «меню», составленных с учетом меланхолического темперамента правителя. Они предлагали королю есть много мяса, запивая сладкими напитками, а почти всей остальной пищи избегать. Но Дуарте отстоял свое право на разнообразие диеты. В итоге ему разрешили иногда есть даже самую жирную рыбу и «влажные» фрукты вроде персиков и вишни. Все эти продукты считались опасными для меланхоликов, у которых и так хватало влаги и «холодных» гуморов в теле. Вместе с тем, меланхоликам, склонным к унынию, были особенно нужны небольшие ежедневные удовольствия. Сочная спелая вишня определенно поднимала королю настроение, и это стоило долгих споров с лекарями. Те, впрочем, настаивали, что такой рацион требует дополнительных профилактических мер. Скажем, лишнюю «влагу» фруктов предлагали выводить из организма с помощью регулярных кровопусканий.

Позднее изображение короля Дуарте I (1534)

Сложно сказать, боялся ли король Дуарте заразиться чумой во второй раз. Настолько личных сведений в его записях нет. Но поводов для страха хватало: вспышки болезни случались нередко, во время одной из них умерли отец и мать будущего правителя. Совершенно точно известно, что монарх интересовался рецептами лекарств и профилактических средств против чумы. Приведем лишь один рецепт из этого собрания[78]. Основой средства были внутренности специально подготовленного барсука. Зверя постоянно поили особым составом из белого вина, в котором были размешаны толченый жемчуг, коралл, частицы золота и камфора. Органы убитого барсука растирали и смешивали с его же кровью. Затем добавляли травы и пряности: корицу, горечавку, вербену, имбирь, гвоздику, мирру, алоэ и таинственный «рог единорога» (скорее всего, толченый бивень нарвала). Полученную смесь советовали высушить и добавлять в воду, приправленную уксусом. Это типичный пример средневековой «панацеи», то есть общеукрепляющего средства, составленного из множества дорогих ингредиентов. Рецепт происходил из Италии, именно оттуда его прислал советник короля. Очевидно, он знал об интересах своего покровителя и не прошел мимо потенциально полезного лекарства. Компоненты стоили дорого, но король не жалел денег на здоровье. Увы, Дуарте не пишет о том, пытались ли его придворные аптекари изготовить средство по этому рецепту.

И диета, и необычные лекарства должны были помочь королю справиться с неизбежными недостатками его образа жизни. Дуарте постоянно не хватало здорового сна. Правителю полагалось присутствовать на всевозможных официальных церемониях. Порой они затягивались до поздней ночи, а наутро невыспавшегося короля уже ждали на следующем приеме, не менее важном. Монарх беспокоился из-за недосыпа: считал, что к нему может вернуться меланхолия. Врачи разделяли эту тревогу, недаром они тратили столько сил на подготовку королевского regimen.

Обследования, диета, поиски новых и новых лекарств – нашему современнику португальский король мог бы показаться ипохондриком. Но все не так просто. Дуарте I знал, какая ответственность на нем лежит. Малейший признак нездоровья государя поставил бы под угрозу обстановку в стране. Болезни развивались непредсказуемо, медицина той эпохи не всегда могла им противостоять, даже если пациент имел доступ к лучшим врачам страны, а то и мира. У подданных неизбежно возникали мысли о смерти захворавшего властителя, – а значит, и о смуте, которая за ней последует, и о возможностях, которые эта смута открывает. Поэтому любой недуг первого лица ставил его власть под угрозу. Дуарте к тому же отличался слабым здоровьем, и подданные об этом знали. Еще одна причина для беспокойства заключалась в том, что правитель сравнительно поздно женился и стал отцом. Его первый сын, Жуан, родился, когда Дуарте было уже под сорок. Увы, первенец короля умер в раннем детстве. Второй сын, будущий король Афонсу V, выжил, но Дуарте понимал: на то, чтобы взрастить наследника и подготовить его к управлению государством, уйдут долгие годы. Пока юный принц растет и учится, его отец должен оставаться в добром здравии и показывать, что Португалия в надежных руках. Так что в интересах монарха было постоянно демонстрировать придворным и народу, что он здоров и полон сил. Отчасти ради этого и затевались многочисленные официальные приемы и церемонии.

Сам Дуарте I объяснял это так. Главное в жизни короля – преданность Господу и, следовательно, долгу управления страной, который Всевышний возложил на правителя. Эту преданность хороший монарх выражает одновременно на трех уровнях: общегосударственном, семейном и личном. На каждом из них он должен поддерживать порядок и заботиться о соблюдении Божьих заповедей. Государь заботится о том, чтобы его приказы были справедливы и благоразумны, и повсюду в стране вершился справедливый суд: Дуарте недаром уделял огромное внимание законам. Его долг заключался и в том, чтобы у подданных всегда был доступ к слову Божьему и церковным таинствам. Поэтому на короля ложилась и поддержка духовенства. Своей семье и королевскому двору монарх также должен был обеспечить все возможности для духовной жизни. Наконец, на личном уровне правитель отвечал перед Господом и за свое искреннее раскаяние в грехах, и за свое здоровье, позволявшее ему воплощать в жизнь Божий промысел. Судьба постоянно бросала правителю вызовы, и, чтобы противостоять им, требовалось немало физических сил. Если правитель был слаб от природы, как Дуарте, – значит, такова была воля Создателя. Очевидно, Дуарте считал, что его долг – действовать в предоставленных обстоятельствах и компенсировать врожденные особенности заботой о здоровье и постоянным самоконтролем образа жизни.

Мысль о том, что здоровье короля – дело государственной важности, посещала не только Дуарте. Мы встречаем ее во многих средневековых источниках, в том числе в хрониках. Их составители нередко отмечали, мог ли определенный правитель контролировать факторы, важные для здоровья, или пускал жизнь на самотек, не в меру предаваясь удовольствиям[79]. Английские хронисты подчеркивали, что король Генрих I Боклерк (1068–1135) заболел и скончался, переев миног вопреки прямому запрету личного врача. К смерти его правнука Иоанна Безземельного (1167–1216), по одной из версий, привело «пресыщение персиками» (surfeit of peaches). Иногда предполагают, что оба короля стали жертвами отравителей. Тем не менее для средневековых хронистов и их читателей было очевидно, что и персики, и жирные миноги – опасная пища. Вспомним, как Дуарте I упрашивал своих врачей разрешить ему есть хотя бы немного персиков и жирной рыбы, но лекари были против. Эти продукты считались крайне «влажными» и «холодными» и всерьез угрожали балансу гуморов. Историки считают: так хронисты могли показывать, насколько ненадежными казались эти правители, которые не могли удержать себя в руках даже за столом, не говоря уж о троне.

Итак, бытовой самоконтроль был важнейшей задачей короля. Однако люди Средневековья прекрасно знали, что даже безупречное поведение не гарантирует счастья и удачи. Фортуна вращает свое колесо так, как ей вздумается: судьба сильнее человеческих усилий. Жизнь португальского короля Дуарте I, к сожалению, подтвердила это. Все его опасения сбылись. Летом 1438 года, спустя пять лет после прихода к власти, Дуарте вновь заразился чумой, и на этот раз болезнь оказалась сильнее. Инфанту Афонсу, будущему королю, было всего шесть лет. Как и боялся Дуарте, это вызвало государственный кризис. За право опекать принца и править от его имени соперничали вдова Дуарте Элеонора и братья покойного короля: конфликт едва не вылился в гражданскую войну. Позже Афонсу V пришлось отвоевывать право на власть в бою с родственниками. Увы, Дуарте не смог защитить от превратностей судьбы ни себя, ни своего наследника. Но король делал для этого все возможное и, несмотря на склонность к меланхолии, никогда не отчаивался.

* * *

Правители и их приближенные могли позволить себе личных врачей, дорогие лекарства и саму возможность жить умеренно, не перегружая себя тяжелым трудом. Но оставаться сильными и здоровыми хотели не только монархи, но и их подданные. На закате Средневековья популярность сборников regimen sanitatis вышла далеко за пределы королевских дворов. Их составляли для все более широкого круга читателей и читательниц. Такие книги писали не на латыни, а на народных языках. Часто лекари выбирали стихотворную форму, чтобы было легче запомнить многочисленные советы. Упрощали они и сами медицинские концепции.

© Verbex

Современный вид здания аббатства Мобюиссон

Французский врач Фома из Тонона в конце XIII века написал такую книгу для монахинь цистерцианской обители Мобюиссон, что находилась неподалеку от Парижа[80]. Ее содержание хорошо знакомо нам. Фома начинает с теории о четверках элементов и соответствующих гуморов, а затем переходит к практическим советам о том, как управлять шестью «неврожденными обстоятельствами». Начиная свой труд, доктор указывает, что намеренно выбрал старофранцузский язык, а не «ученую» латынь. Лекарь опирался на работы великих врачей древности – Ибн Сины, Ар-Рази и Константина Африканского. Тем не менее, в своей «простой книжке» Фома не приводит идеи авторитетов дословно. Он не переписывает, соблюдая точные формулировки, а пересказывает так, как однажды запомнил. При этом врач надеется, что и его работу будут пересказывать. По словам Фомы, он верил, что монахини-читательницы донесут знания до своих подопечных, в том числе и до мирянок, которые приходили в обитель за медицинской помощью. А еще Фома предполагал, что его труд будут читать вслух. На страницах встречаются ремарки вроде «Замолчите и слушайте!» Они предваряют фрагменты, которые сам лекарь мог считать особенно важными. Например, такая фраза появляется незадолго до рассуждения о том, как питаться, чтобы поддержать организм после долгого поста.

Идея о шести факторах здорового образа жизни прошла большой путь. Она перестала быть достоянием узкого круга высокообразованных врачей-теоретиков и нашла место в простых и доходчивых «народных» сочинениях. Лекари, не стесняясь, расхваливали достоинства этого подхода. Фома из Тонона закончил свою книгу так:

Кто эти правила блюдет И будет им привержен, тот, — Я не поверю, что недуг Того застанет в жизни вдруг[81].

Конечно, советы врачей не делали человека неуязвимым. Даже те, кто, как король Дуарте, старался тщательно соблюдать все рекомендации, становились жертвами болезней. Но популярность regimen sanitatis и их аналогов показывает: люди Средних веков беспокоились о своем здоровье, хотели сохранить и укрепить его, искали способы это сделать. Кстати, большинство принципов средневековой профилактики вполне применимы и сегодня. Спокойный сон, умеренность в еде и хорошее настроение все так же полезны, как и тысячу лет назад.

Regimen sanitatis и другие подобные тексты давали советы о том, как сделать организм сильным и устойчивым к недугам. В этом разделе мы поговорим о других способах защитить себя. С их помощью воздействовали не на тело пациента, а на саму болезнь, чтобы отпугнуть или прогнать ее. С нашей точки зрения, далеко не все эти методы работали эффективно, но люди Средневековья доверяли им и старались обезопасить себя самыми разными путями. Я поделю методы на три уже привычные нам категории: медицинские, религиозные и народные (они же «магические»). Как и в случае с причинами болезней, провести четкую границу между группами трудно. Эти взгляды существовали и развивались параллельно, дополняя и обогащая друг друга.

Начнем с медицинских подходов к защите от болезней. То, как средневековые лекари постепенно накапливали методы профилактики, хорошо заметно на примере двух пандемий чумы. Первая началась в 541 году с Юстиниановой чумы, с перерывами продолжалась до середины VIII века и сильнее всего ударила по Средиземноморью. Вторую мы знаем под именем «черная смерть»: начиная с середины XIV века она прошла от Центральной Азии до Западной Европы.

Люди, пережившие Юстинианову чуму, крайне редко сообщали о каких-либо мерах защиты[82]. Чаще всего они упоминали о том, что в эпоху COVID-19 назвали бы «самоизоляцией» и «соблюдением социальной дистанции». Вот как об этом рассказывал историк и религиозный деятель Иоанн Эфесский (ок. 507 – ок. 586), заставший эпидемию в Палестине. По его словам, люди сторонились друг друга, не подходили к знакомым на улицах. Богатые жители Константинополя запирались в собственных домах, подолгу не выходя наружу. Кто-то из них говорил, что боится болезни, кто-то страшился неведомых «демонов». Из Малой Азии сообщали: когда чума пришла в город Миры, местные земледельцы отказывались торговать своими товарами в городских стенах. Были и полумагические средства защиты. Существовало поверье, что болезнь можно прогнать из города, если время от времени с шумом бить посуду, бросая ее с высоты прямо на улицу. Бороться с эпидемией пыталась и церковь. Например, папа римский Григорий I (Великий, ок. 540–604) во время одной из последующих вспышек болезни повелел устраивать покаянные процессии ради того, чтобы изгнать хворь и не дать ей вернуться. Верховная власть поначалу не стремилась – или не надеялась – победить недуг. Главная мера, на которую пошел император Юстиниан, касалась не столько живых византийцев, сколько тех, кто стал жертвой эпидемии. Правитель распорядился хоронить тела, найденные на улицах и в запертых домах, за государственный счет. Традиционно похороны считались в Византии семейным делом, и власти не вмешивались в них. Юстиниан изменил эту норму, и, возможно, это спасло некоторых горожан от заражения. Однако многие византийцы считали чуму непобедимым противником, с которым бессмысленно бороться. Историк Прокопий Кесарийский (между 490 и 507 – после 565) писал о «моровой язве» так:

Может быть, поэтому государство не бросало все силы на профилактику эпидемии: слишком мало было известно о том, как возникает болезнь.

К тому моменту как человечество столкнулось с началом второй пандемии, ситуация изменилась. Мы встречаем в источниках гораздо больше описаний конкретных методов для борьбы с чумой. В ход шло все: медицинские средства, религиозные церемонии, «народные» обереги и заговоры.

Так же как и в годы Юстиниановой чумы, люди стремились избегать окружающих. Но теперь это было не только личное решение. Многие города официально вводили карантинные меры. Иногда въезд «чужаков» в селение запрещали полностью, иногда предписывали классический карантин с ожиданием в течение нескольких недель. Порой указы не только закрывали город, но и устанавливали определенные правила поведения для его жителей. Часто эти требования основывались на советах врачей. Например, такое постановление выпустили в 1348 году власти Пистойи[84]. Въезд в город и выезд за его пределы запрещались, также была строго установлена глубина могил для жертв болезни, чтобы дурные «испарения» не попадали в воздух. Кроме того, учитывали и психологическое состояние горожан. Власти запретили звонить в церковные колокола в память умерших от чумы, на похороны не допускали плакальщиков, а траур по погибшим могли носить только ближайшие родственники. Представление о том, что печальное расположение духа делает человека уязвимым, возникло задолго до прихода «черной смерти» и успешно пережило ее первую волну. В 1382 году врач Раймонд Шален ди Винарио писал, что многие люди заболели и умерли в годы эпидемии из-за «непрекращающегося ужаса, страхов и фантазий, вызванных непрестанным погребальным звоном колоколов и отпеванием мертвых, [доносившимся] с улиц, и тем, как выносили тела, дабы присовокупить их к [прочим] больным, и также постоянными слухами о том, что то Петр, то Павел мертвы»[85].

© Wellcome Images

Свинцовые кресты, найденные в позднесредневековых массовых захоронениях в Лондоне

«Черная смерть» уходила из Европы медленно. Небольшие вспышки чумы возникали тут и там в течение десятилетий после 1346 года. Когда первый шок, вызванный смертоносной эпидемией, прошел, люди попытались осмыслить опыт своих потерь. Художники включали новые мрачные мотивы в книжные миниатюры и церковные фрески, а трубадуры писали сирвенты, полные скорби. Свой вклад внесли и врачи. Как только чума отступала, они зарывались в книги, пытаясь отыскать у древних ответы на свои вопросы. Эти рекомендации они рассматривали, учитывая собственный страшный опыт. Некоторые из них и сами детально описали в своих сочинениях встречу с чумой. Так поступил француз Ги де Шолиак (ок. 1298–1368), уважаемый хирург, личный врач нескольких римских пап. «Черная смерть» не пощадила папский двор в Авиньоне: де Шолиак видел множество случаев болезни, а затем и сам заразился. К счастью, ему удалось выжить. О «поветрии» и о том, как ему удалось излечиться, врач рассказал в книге «Большая хирургия» (Chirurgia magna, 1363). А вот что он сообщал о том, как пытались предотвратить заражение:

«Люди искали предупредительное средство перед началом болезни и для лечения ее впоследствии. Для предупреждения ничего не было лучше, чем бежать из местности, прежде чем заразиться, и очищать (больного) лепешечками из алоэ, уменьшать кровь кровопусканием, очищать воздух огнем и укреплять сердце териаком, плодами и ароматами; укреплять гуморы армянской глиной и препятствовать гниению с помощью острой пищи»[86].

(Здесь и далее перевод Е. Е. Бергер)

Де Шолиак упоминает несколько популярных в Средние века лекарств – иногда их использовали и как профилактические средства. Териаком называли смесь множества ингредиентов, включающую змеиное мясо и небольшую дозу опия. «Армянскую глину» – желтую или красную из-за большого содержания оксидов железа – чаще использовали не как лекарство, а как обще-укрепляющее средство.

Немедленный отъезд за пределы зараженной местности – пожалуй, самое эффективное средство в этом списке. Многие современники «черной смерти» говорили об этом прямо. Такого мнения придерживались и древние авторитеты, включая составителей «Гиппократовского корпуса», а также Ар-Рази, Ибн Сина и Ибн Рушд. Но, конечно, возможность уехать была далеко не у всех. Бегство требовало денег, социальных связей и знаний о том, какие районы еще не заражены. Иногда приходилось оставлять в зараженной местности все, включая членов семьи, у которых возникло даже малейшее подозрение на болезнь.

Ги де Шолиак не воспользовался собственным советом бежать прочь. Он оставался рядом со своими пациентами, хотя возможность уехать у него была. Это решение далось ему непросто. Он вспоминал: «Сам я не осмелился уехать, дабы не потерять свое доброе имя, но в постоянном страхе поддерживал свое здоровье, насколько мог, используя указанные средства»[87]. Увы, эти меры не уберегли де Шолиака. Когда эпидемия уже шла на спад, у врача началась лихорадка и появились характерные нарывы. Он болел шесть недель, но все-таки остался в живых: возможно, потому что до болезни не нуждался и не голодал, поэтому его организм смог перенести все нагрузки.

Многие врачи, как и де Шолиак, оставались в зараженных городах. Иногда они продолжали свою обычную практику с учетом все новых и новых пациентов, а иногда получали специальное звание «чумных докторов». В архивах многих европейских городов сохранились реестры, включающие данные о таких врачах. Эти лекари занимались в основном уходом за больными, в том числе вскрывали чумные бубоны в надежде, что это поможет очистить организм. Иногда это помогало (или совпадало с выздоровлением по другим причинам), но чаще врач становился свидетелем гибели одного пациента за другим. Сегодня термин «чумной доктор» прочно ассоциируется с пугающим костюмом: длинным плащом и маской с «клювом», набитым душистыми травами. Мне не удалось найти ни одного свидетельства того, что такие костюмы применялись в годы «черной смерти». Первое широко известное описание подобной одежды и маски появилось в начале XVII века[88]. Тогда французский врач Шарль де Лорм разработал целый комплект защитной одежды, который включал длинный плащ, кожаные брюки, обувь, шляпу и перчатки. Завершала наряд знаменитая маска-клюв. Первые широко известные изображения «доктора» были созданы уже в середине XVII века. Пытались ли средневековые врачи защитить себя таким образом, мы не знаем.

Отдельные трактаты о чуме появились в 1360-х годах. Одним из первых такую книгу создал в 1365 году врач Иоанн Бургундский. О нем самом известно не так много, помимо того, что он работал в Льеже и носил прозвище Бородатый. А вот его работа прославилась далеко за пределами его родных земель. До наших дней сохранилось более сотни рукописей – очевидно, их было гораздо больше. Вскоре книгу перевели на английский, французский, нидерландский и иврит. Практически сразу возникло и множество сокращенных копий книги. Их читали люди, далекие от медицины, поэтому их составители пропускали объемные ссылки на великих врачей древности и сразу переходили к доходчивым практическим советам.

Немало страниц Иоанн посвятил способам избежать чумы. Он был убежден, что мор отступил ненадолго и вскоре вернется. Врач обещал, что благодаря его книге «даже простые люди смогут стать своими собственными лекарями, хранителями, руководителями и проводниками». Вот что он советовал тем, кто надеется пережить грядущую эпидемию:

«Во-первых, следует избегать злоупотреб-ления пищей и питьем, а также избегать купаний и всего, что способно “разжижать” тело и открывать поры, поскольку поры служат дверями, через которые вредный воздух может войти, пронзая сердце и разлагая жизненную силу. Прежде всего надлежит избегать половой связи. Следует есть лишь немного, или вовсе никаких фруктов, за исключением кислых, и употреблять пищу, что легко усваивается, и пряное вино, разбавленное водой. Избегайте медовухи и прочего сделанного из меда, приправляйте пищу крепким уксусом. В холодную или дождливую погоду стоит зажигать огонь у себя в комнате, а в туманную или ветреную – обонять [нечто] душистое каждое утро перед выходом из дома: амбру, мускус, розмарин и подобные вещи, если вы богаты; белую куркуму, гвоздику, мускатный орех или мацис и подобные вещи, если вы бедны. Также раз или два в неделю надлежит принимать порцию хорошего териака размером с боб»[89].

Легко заметить, что в тексте Иоанна перечислены те же средства, что и в «Большой хирургии» Ги де Шолиака. Большинство из них, как считалось, помогали восстанавливать здоровый баланс гуморов в теле. Также мы видим, что составитель книги о чуме придерживался теории миазмов. Согласно ей, болезнь возникает, когда «дурной воздух» попадает в поры кожи и пробирается в организм, отравляя его. Вероятность столкнуться с миазмами зависит от климата местности и от погоды. Недаром Иоанн дает отдельные советы о том, как вести себя в жару. Риск повышался, если в теле человека накопились излишки гуморов. Врач предлагает на всякий случай выводить их наружу с помощью «Разе-совых пилюль». Это легкое слабительное, названное в честь персидского мудреца Ар-Рази, содержало шафран, алоэ и мирру. Видимо, это и были «лепешечки из алоэ», о которых писал де Шолиак. Также Иоанн советует читателям регулярно проверять собственный пульс. Если он окажется неравномерным – «дрожащим» или «покалывающим», – следует немедленно «отворить» ближайшую вену на той же стороне тела. Изложив все рецепты, врач подводит итог: «Каждый, кто будет придерживаться этого распорядка, сможет с Божьей помощью защититься от поветрия, вызванного вредным воздухом». Лекарь понимал и наверняка видел своими глазами, что жертвами чумы могли стать даже те, кто соблюдал все назначения врачей. Лишь Господь мог решать, кому жить дальше, а кому погибнуть. Тем не менее популярность книги Иоанна говорит о том, что средневековые европейцы не были абсолютными фаталистами. Они ввергали свою судьбу в руки Бога, но не упускали возможности немного подстраховаться, полагаясь на достижения медицины.

Профилактические меры против чумы не менялись в течение нескольких столетий после «черной смерти». Постепенно рос только их масштаб. К примеру, Иоанн Бургундский предлагал читателям разводить огонь в собственном жилище, чтобы очистить воздух от «миазмов». И вот со временем огромные костры из душистой древесины стали жечь на городских улицах: эта мера была закреплена в официальных документах.

* * *

В Средние века религиозные меры защиты от болезней значили не меньше, чем медицинские. Их точно так же применяли и при индивидуальных недугах, и в случае всеобщего «мора». Предполагалось, что они могут не только прекратить уже имеющуюся хворь, но и защитить человека от новых проявлений Божьего гнева. Так что и эти меры можно считать превентивными.

Первой среди этих мер, конечно, была молитва. Уже в IV–V веках возникают христианские молитвы, предназначенные для профилактики и лечения определенных недугов. Например, западноевропейский текст Pro dolore oculorum читали при болезнях глаз[90]. А для профилактики зубной боли советовали ежедневно молиться святой Аполлонии Александрийской, покровительнице всех, кто страдал от этого недуга[91]. Образ Аполлонии связывали со здоровьем зубов в силу обстоятельств ее гибели. Житие святой сообщает, что перед смертью мучители выбили или вырвали ей все зубы. Если же молитвы самого больного или его близких не приносили облегчения, можно было обратиться за помощью к тем, кто обладал духовным авторитетом. Нередко люди просили о такой помощи монахов ближайших обителей.

С точки зрения человека Средневековья, силой обладала не только молитва, но и медитация-размышление над священными текстами. Этот подход активно использовали и христиане, и иудеи. И те и другие особенно ценили псалмы. Считалось, что вдумчивое чтение Псалтири укрепляет не только дух, но и тело, и способно отпугнуть недуги. Иудей Авраам Ягель, знаток медицины и Каббалы, в конце XVI века советовал для профилактики немощей «днем и ночью» читать 38-йпсалом[92]. Слова «ибо стрелы Твои вонзились в меня» Авраам трактовал в том числе и как образ болезни[93]. По его словам, «стрелы» здесь – это «ядовитые лихорадки». Также «стрелы» Господа могут «проявляться на теле в виде пятен, бледно-зеленых или красных, словно стрела вонзилась туда, и это болезнь, называемая петехия». Термин «петехия» используется до сих пор, он означает небольшие темно-красные пятна, которые возникают из-за повреждений внутрикожных капилляров. В тексте псалма есть и другие детали, которые Авраам мог сопоставить с собственной медицинской практикой: «Я согбен и совсем поник, весь день сетуя хожу, ибо чресла мои полны воспалениями, и нет целого места в плоти моей. Я изнемог и сокрушен чрезмерно; кричу от терзания сердца моего». И сутулость, и «воспаления», и «сокрушения» были среди симптомов чумы 1575–1577 годов, свидетелем которой был Авраам. Слово «чресла» тоже неслучайно. Врач объясняет: «“Чресла” относятся к тому, что [находится] под лобковой костью над основанием таза, и они затронуты нарывами и гноем, и прочее тело не избежало этого, поскольку [тело] не изгнало [болезнь], и “нет у него здорового места” [Ис. 1:6]». Итак, Авраам Ягель проводил прямые, буквальные аналогии между священным текстом и собственным опытом. По мнению врача, этот псалом обладал целительной силой сам по себе, и человек, погрузившийся в этот текст, оказывался под защитой. В своей книге врач придерживался галеновских принципов, многие его советы вполне соответствуют картине медицинского знания XVI века. Тем не менее он убежден, что псалом обладает не меньшей, а то и большей силой, чем лекарства.

Миниатюра, сопровождающая псалом 38 в «Великолепном часослове герцога Беррийского» (Chantilly MC Ms. 65, folio 66v, XV век)

Если же речь шла не об индивидуальном недуге, а о всеобщем «море», то и молиться следовало всем вместе. Во время эпидемий проходили большие религиозные церемонии – специальные церковные службы или покаянные процессии. Их целью могло быть и прекращение уже пришедшей болезни, и профилактика следующих волн. Церковь считала эпидемии Божьим наказанием за грехи всех жителей пострадавшей территории, поэтому требовала всеобщего покаяния. Составитель «Повести временных лет» пишет:

«Когда же впадает в грех какой-либо народ, казнит Бог его смертью, или голодом, или нашествием поганых [т. е. язычников], или засухой, или гусеницей, или иными казнями, чтобы мы покаялись, ибо Бог велит нам жить в покаянии и говорит нам через пророка: “Обратитесь ко мне всем сердцем вашим, в посте и плаче”. Если мы будем так поступать, простятся нам все грехи; но мы к злу возвращаемся, как свинья, в кале греховном вечно валяющаяся, так и пребываем»[94].

(Перевод О. В. Творогова)

Если молитва и покаяние местных жителей не помогали унять хворь, в зараженный город могли пригласить влиятельного церковного иерарха издалека. Так поступили псковичи, когда в 1352 году до города докатились волны «черной смерти». Множество людей стали жертвами эпидемии: летописец сообщает, что мертвые «быше всюду», а в одну могилу укладывали до десяти тел. Горожане отправили послов к новгородскому архиепископу Василию Калике. Те умоляли владыку прибыть в Псков и помолиться в кафедральном Троицком соборе. Лишь тогда, считали они, болезнь отступит. Василий не стал медлить и выехал, хотя график поездок архиепископа был определен довольно строго, и внезапная «командировка» туда не вписывалась. Книжник уточняет, что архиепископ отбыл в Псков «не в свои лѣта, ни во свою чередоу, но тако хотя благословити дѣтеи своихъ пскович и поповъ». Владыка прекрасно понимал, чем для него может обернуться такая поездка: от чумы уже пострадали несколько соседних регионов, с которыми торговали новгородцы. Тем не менее он прибыл в Псков и сделал даже больше, чем просили послы. Владыка провел службы во многих городских церквях, в Троицком соборе даже дважды, а еще обошел городские стены во главе крестного хода. Увы, мор не отступил, а сам архиепископ Василий Калика заболел и скончался, едва покинув город. Как ни странно, в этой печальной истории ученых интересует не столько сам архиепископ, сколько реакция летописцев на его гибель. Многие из них зафиксировали смерть Василия, но сделали это, с нашей точки зрения, удивительно равнодушно. При этом хронисты не жалели добрых слов, говоря о других деяниях владыки: строительстве моста и возведении церквей. Сочувствия удостоились и простые псковичи, которые находили в себе смелость помогать больным. А вот самоотверженная готовность архиепископа встретиться лицом к лицу с болезнью, чтобы поддержать горожан и, возможно, с Божьей помощью отвести от них беду, как будто не вызвала у летописцев ни восхищения, ни сострадания. И новгородский, и псковский хронисты лишь сухо отметили факт гибели Василия. Не хвалили они и многочисленных псковских священников, которые ежедневно отпевали и хоронили мертвых. Историк Алексей Лаушкин, изучавший эти летописные сведения, пишет: «Некогда Владимир Мономах задавал своим сыновьям риторический вопрос: “Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти?” (“Дивно ли, если муж пал на войне?”). Надо полагать, такой же печальной обыденностью виделась на Руси и смерть епископа или священника, который в условиях эпидемии выполнил свой пастырский долг»[95].

* * *

Религиозные и медицинские меры профилактики в Средние века дополняли друг друга, и люди охотно ими пользовались. Но параллельно существовала еще одна категория методов, не менее, а то и более популярная. Речь о разнообразных формах защитной магии.

Считалось, что болезнь можно отпугнуть с помощью апотропеев – оберегов, амулетов. Вера в силу магических предметов возникла, должно быть, на заре культуры человечества, и к Средневековью она ничуть не утратила своего влияния. Со временем менялась форма оберегов и объяснения принципов их действия, но сама их суть оставалась прежней. Амулет считали материальным посредником между двумя мирами: «своим», человеческим, и «чужим», природным, полным загадочных и могущественных сил. Предмет мог преодолеть границу между этими измерениями – например, чтобы обратиться к помощи сверхъестественного и привлечь удачу. Мог он и закрыть эту границу наглухо, чтобы его обладатель не стал жертвой злых сил[96]. Амулет обладал многомерным символическим значением. Важен был и его материал, и форма, и нанесенные на него знаки и слова. Обереги часто использовали и символику значимых чисел. Например, в некоторых регионах Западной Европы для защиты от головной боли было принято носить на шее три листика подорожника, перевязанных красной нитью[97]. Впрочем, оберег можно было изготовить практически из любого материала. В ход шли камень, дерево и металл, кости и клыки животных, высушенные змеиные головы, нитки и ткани, кожа, семена растений, позже – пергамен и бумага. Не менее важным был и способ размещения амулета на теле. Обычно оберегами защищали части тела, которые считались наиболее «открытыми» и уязвимыми: полагали, что через них болезни или иной злой силе проще проникнуть в организм. Амулеты носили на шее, на груди у сердца, на пальцах и запястьях. Их прикрепляли к вещам, которые сами по себе считались защитными, – к поясам и головным повязкам.

Разглядывая сохранившиеся средневековые обереги, легко заметить, что древние «языческие» мотивы в них часто тесно переплетены с элементами монотеистических религий. Характерный пример – византийские амулеты-горгонейоны (от слова «горгона»). На Руси, где они со временем тоже стали популярны, их называли змеевиками[98]. На лицевой стороне оберега-медальона изображали Христа, Богоматерь или какого-либо святого, а на обратной – голову загадочного существа с волосами-змеями. Вокруг композиции обычно шла надпись: либо отрывок молитвы, либо магический заговор. Христианские элементы мирно уживались с античными мотивами, не вызывая никакого осуждения у духовных лиц. На Руси известен случай, когда змеевик (конечно, его «христианскую» сторону) использовали в оформлении иконы.

Религиозные элементы могли гармонично сочетаться и с магией чисел. На средневековых арабских амулетах мы нередко встречаем «магический квадрат», окруженный именами четырех архангелов: Джибриля (Гавриила), Микаила (Михаила), Азраила и Исрафила (Рафаила). Сам квадрат состоял из ячеек, заполненных числами. При сложении ячеек каждого ряда по вертикали, горизонтали и диагонали получалось одно и то же число. Такие амулеты применяли при болях в груди и считали противоядием от укуса скорпиона.

Змеевик, известный как «Черниговская гривна». Найден в 1821 году в окрестностях Чернигова (Украина). Ученые предполагают, что амулет мог принадлежать Владимиру Мономаху

«Магический квадрат» 4 × 4, одна из самых популярных комбинаций, встречающихся на исламских средневековых амулетах[99]

Имена ангелов и библейских персонажей использовались и на христианских оберегах. Например, часто встречается надпись «C + M + B»[100]. В ней зашифрованы имена трех царей (волхвов), пришедших поклониться младенцу Иисусу: Каспар, Мельхиор и Валтасар. В Евангелиях эти имена не указаны, но они закрепились в более поздней традиции. Трое мудрецов считались покровителями людей, страдавших эпилепсией. Возможно, именно от нее должны были защитить такие амулеты. Другие библейские герои, помощью которых старались заручиться владельцы оберегов, – семь отроков эфесских. Юноши-мученики, заживо замурованные в пещере, почитались как защитники от лихорадки.

Со временем появились и чисто религиозные амулеты: ни по форме, ни по символике они не напоминали древние языческие обереги. Например, богатые христиане носили при себе миниатюрные Евангелия или ладанки с кусочками мощей святых[101]. Более доступны были металлические «капсулы» с песком или почвой, принесенной из святых мест, или с пылью, собранной на надгробии праведника. Тем не менее значение такого предмета оставалось прежним. Это был объект, способный взаимодействовать с могущественными сверхъестественными силами, чтобы защитить своего владельца от невзгод.

Часто можно встретить мнение, что в Средневековье христианская церковь осуждала и жестко карала тех, кто прибегал к помощи амулетов. Действительно, христианские нормы формально запрещали применение любой магии. Однако на самом деле говорить о едином отношении духовенства к этим предметам сложно. Вот что сообщает житие святого Элигия, епископа, жившего в VII веке: «Негоже подвешивать на шею человеку или какому-нибудь животному амулеты (ligaminae), даже если это сделали бы клирики, и если даже говорят, что это священная вещь (res sancta) … потому что в ней не лекарство Христово, а яд дьявольский»[102] (перевод Ю. Е. Арнаутовой). Здесь мы видим по меньшей мере два взгляда на использование оберегов. Сам Элигий принадлежал к высшим кругам духовенства и воспринимал магические предметы резко отрицательно. Составитель жития, руанский епископ Дадон, согласен со своим героем. Но другие «клирики», видимо, помладше чином, не только не запрещали своим прихожанам носить амулеты, но и сами снабжали ими подопечных. Возможно, это происходило как раз из-за того, что некоторые формы амулетов, те же ладанки с реликвиями, церковь все же разрешала. В таких условиях провести грань между разрешенной «священной вещью» и запретным полуязыческим оберегом было непросто.

«Религиозные» амулеты так до конца и не вытеснили «народные». Слова и символы воспринимались не как элементы определенной системы взглядов, не допускавшей никаких влияний извне. Напротив: человек Средневековья ждал от амулета прежде всего эффективной защиты, поэтому в ход шли любые комбинации чудесного, которые обещали результат.

Другим «народным» способом совладать с болезнью была вербальная магия: заговоры и заклинания. Под заклинанием обычно имеют в виду прямое приказание, требующее, чтобы объект сделал то, что требуется заклинающему. Заговор устроен не настолько прямо. Обычно он содержит две части и основан на параллелизме между ними[103]. «Эпическая» часть заговора рисует некую картину, часто отсылающую к природе или сверхъестественному, а вторая половина – желаемый результат. Впрочем, грань между разными типами заговоров и заклинаний искусственна. Иногда их черты перемешиваются, а части формулы со временем забываются. Есть заговоры, состоящие лишь из «эпической» части, а есть и те, что пересказывают целительный ритуал, который они когда-то сопровождали. Вот пример такого заговора: «Сейчас я возьму камень и положу тебе на кость, я прижму им кровь, так что она сразу остановится»[104] (перевод Ю. Е. Арнаутовой). Впрочем, практически у всех заговоров и заклинаний есть общая черта: их принято было петь или произносить нараспев.

Средневековые заклинания прошли примерно тот же путь, что и амулеты. Со временем в них стали проникать религиозные мотивы. Менялись прежде всего «эпические» элементы заговоров. В ранних формулах они чаще связаны с природой, в более поздних построены на религиозных сюжетах. Часто эти сюжеты формально связаны с недугом, против которого направлен заговор. Например, заклинания, призванные остановить кровь, строились на упоминаниях ран Христовых или сюжета о «кровоточивой жене» (Мф. 9:20). Однако сама суть магического метода оставалась прежней. Впрочем, к заклинаниям церковь относилась мягче, чем к оберегам. Теологи спорили о том, допустимо ли использовать такие словесные формулы. Некоторые полагали, что заговоры должны быть запрещены, как и любое колдовство. Другие возражали, приводя в пример библейского царя Соломона. Тот, согласно преданиям, властвовал над силами природы и знал множество заклятий.

У средневековых врачей тоже возникали вопросы о том, стоит ли использовать заговоры. Большинство ученых лекарей полагали, что словесные формулы сами по себе бесполезны. Но – парадокс! – те же врачи включали в свои книги многочисленные тексты заклинаний и заговоров и советовали применять заклинания в медицинской практике. В XI веке Константин Африканский, врач и переводчик арабских медицинских трудов на латынь, призывал своих читателей не пренебрегать заклинаниями[105]. Он утверждал, что физическое состояние и сознание человека влияют друг на друга, поэтому, если пациент верит в мощь заклинания, оно лишь усилит действие других методов лечения. Сами слова при этом могут быть любыми, главное – выглядеть убедительно. По сути, Константин опирался на эффект плацебо, хотя само это понятие врачи начнут использовать гораздо позже. А доктор Урсо Салернский, живший в XII веке, считал: авторитет врача может быть настолько сильным, что само его тело начнет испускать определенную «эманацию», благотворно воздействующую на пациентов[106]. Заклинания, согласно Урсо, помогали лекарю усилить контакт с пациентом до такой степени, чтобы тот смог воспринимать целебные «эманации».

* * *

Большая часть мер защиты от болезней, описанных в этой главе, с нашей точки зрения, совершенно неэффективна. Они не воздействуют напрямую на микроорганизмы-возбудители и не влияют на иммунитет. Но у всех этих методов есть по крайней мере одна полезная черта. Они дарили людям ощущение, что на болезнь можно повлиять – хотя бы немного. Ученые сказали бы, что каждая из этих мер защиты возвращала человеку агентность, то есть способность самостоятельно действовать и совершать осознанный выбор. Принимая лекарства или читая заклинания, люди Средневековья чувствовали себя хотя бы немного сильнее и увереннее в ожидании непредсказуемого будущего.

Средневековые способы профилактики недугов были разнообразны, но далеко не всегда эффективны. Люди болели довольно часто. Условия этому способствовали: человек той эпохи легко мог столкнуться с голодом, стихийным бедствием или эпидемией, мог получить травмы в бою и в мирной жизни. Даже тем немногим, кто от рождения обладал богатырским здоровьем, приходилось нелегко. Некоторые смирялись с болезнью и находили в ней путь духовного совершенствования. Но большинство людей все-таки хотели вернуть здоровье и искали способы это сделать. Многое зависело от возможностей. Кто-то мог оплатить постоянное наблюдение у личного врача и дорогие лекарства, а кому-то хватало только на разовый визит к знахарю или «кровопуску». Кто-то жил в большом городе поблизости от больницы, а куда-то лишь изредка заглядывал странствующий лекарь. Но все же люди искали медицинскую помощь и, как правило, находили ее. В этой главе мы рассмотрим, что могла им предложить средневековая медицина.

Начнем главу с вопроса, который на первый взгляд кажется совсем не сложным. К кому средневековый человек мог обратиться за медицинской помощью? Сегодня мы чаще всего говорим, что идем «к врачу», имея в виду специалиста в определенной сфере проблем со здоровьем. У людей эпохи Средневековья выбор был гораздо шире. Историки медицины считают, что в тот период существовала негласная иерархия медицинских работников[107]. На место в ней влияли и задачи лекаря, и его статус в обществе. Верхние позиции занимали «врачи». Так называли тех, кто не только практиковал лечебное дело, но и хорошо разбирался в медицинской теории. Со временем под этим стали подразумевать формальное университетское образование. Такой профессионал был отлично знаком с гиппократовскими и галеновскими идеями и мог разрабатывать сложные «режимы» и «диеты», учитывая все особенности здоровья и темперамента пациента. Он мог прийти на помощь в экстренной ситуации, но главная его задача заключалась не в этом. От такого лекаря ждали, что он сможет постепенно скорректировать баланс гуморов подопечного в здоровую сторону. Он следил, каким воздухом дышит пациент, как и сколько он двигается, как спит и что ест. В идеале клиент такого доктора вообще не должен был болеть. «Врач» пользовался куда большим уважением, чем другие медицинские профессионалы, и его услуги стоили гораздо дороже. Ученый лекарь мог специализироваться на определенной болезни, и это тоже приносило неплохой гонорар.

Ниже на этой лестнице стояли две группы медиков. Первыми были аптекари, занятые приготовлением лекарств. Они могли составлять средства по рецептам врачей, но иногда и сами разрабатывали препараты. От них требовалось хорошо разбираться во множестве ингредиентов, включая те, что привозили издалека. Вторую группу составляли хирурги. Сегодня те, кто проводит операции, – элита медицинского мира, но в Средние века все было наоборот. Работа хирурга считалась «грязной» и ценилась куда меньше, чем тонкое искусство управления балансом жизненных соков. Внутри сообщества хирургов возникла и собственная иерархия. На вершине находились высокообразованные хирурги, знакомые с медицинской теорией. Ниже шли те, кто освоил ремесло исключительно на практике. Следующую ступень занимали так называемые хирурги-цирюльники. Они брались за менее сложные операции, а еще практиковали кровопускание. Иногда они же вырывали больные зубы, но были и отдельные специалисты-стоматологи. Примерно тот же статус получили акушерки, когда это занятие стало отдельной профессией (подробнее об этом читайте в главе о женском здоровье). Там же, на нижних ступенях лестницы, находились «народные» знахари, которые делали упор на магические методы: заклинания или изготовление амулетов. Иногда внизу общей иерархии оказывались люди, вообще не связанные с медициной профессионально. Например, несложную помощь мог оказать священник.

Некоторые ученые считают, что говорить о четкой и незыблемой иерархии средневековых лекарей можно далеко не всегда. Например, историки Джастин Колсон и Роберт Рэлли изучили документы первой половины XV века в лондонских архивах и обнаружили документ, который не укладывается в эту схему[108]. Согласно ему, в 1420-х годах несколько врачей с университетским образованием вместе с востребованными «элитными» хирургами предложили создать новое объединение лекарей, куда будут входить и хирурги, и врачи. Реформаторы предлагали отказаться от традиционного деления на категории и принимать в организацию медицинских профессионалов, которые подтвердили свое образование и сдали практический экзамен. Таким образом, грань между врачами и хирургами оказывалась довольно тонкой. Конечно, речь шла об очень востребованных специалистах, поскольку организация требовала немалый вступительный взнос. Но составители документа предлагали со временем распространить свой подход к объединению лекарей на всю Англию. Печально, но у них ничего не вышло. Подобное общество удалось создать только в столице, а через год его пришлось закрыть. Тем не менее этот случай показывает: хотя иерархия средневековых медиков, видимо, существовала, были люди, желающие от нее отказаться.

Как же выглядел прием средневекового доктора? Как и сегодня, сначала врач опрашивал больного или его близких, а затем проводил осмотр. Вот что рекомендует медицинский сборник, написанный около 900 года (рукопись сохранилась в библиотеке итальянского монастыря Монтекассино под номером 97):

Так выглядит общая схема, но составитель этого трактата предупреждает врача: осмотр каждого пациента уникален, действовать придется по ситуации. Диагностике и прогностике учатся только на собственном опыте, а книга может лишь очертить примерный сценарий.

В этом отрывке описаны два основных диагностических метода средневековой медицины: измерение пульса и уроскопия – визуальное исследование мочи пациента. Эти методы кажутся нам простыми, но за ними стояла, по сути, вся античная и средневековая медицинская теория. Пульс считали индикатором внутреннего тепла, необходимого всякому живому существу, – мы помним, что это тепло зарождалось в сердце. Объясняли это так[110]. Жизнь невозможна без дыхания: когда человек или животное умирает, дыхание и пульс останавливаются практически одновременно. Врачи Древней Греции полагали, что в дыхании участвуют артерии. На эту мысль их навели опыты с животными. В артериях зверей обнаруживали гораздо меньше крови, чем в венах, и она была более жидкой. Иногда, вскрывая некоторых животных, античные лекари обнаруживали в их артериях лишь несколько капелек крови. К тому же мышечный слой у этих сосудов толще, чем у вен. Врачи посчитали, что в этом артерии напоминают трахею, дыхательное горло. Так появилась идея о том, что по артериям движется не только кровь, но и воздух, а вместе с ним – «первичная пневма». Так обозначали некий «дух», элементарное проявление общемировой души. В человеческом теле пневма перерабатывается и обеспечивает телу жизненную силу. Она участвует практически во всех внутренних процессах организма: от самых простых физиологических до сложнейших психических, например мышления. Считалось, что в сердце происходит начальный этап переработки первичной пневмы, и в этом участвует внутренний жар сердца. Далее пневма разносится по всем кровеносным сосудам, добираясь до каждого органа. Пульс называли одним из немногих признаков этого процесса, видимых снаружи. Врачи замечали, что происходит с пациентами, лежащими в лихорадке. Их дыхание становится частым, а пульс ускоряется. Все это считали внешними проявлениями того, что внутренний жар сердца разгорелся слишком сильно, и тело пытается охладить перегретые кровеносные сосуды. Внутреннее тепло при этом «кипятило» и кровь, и гуморы, изменяя их баланс. Так, с точки зрения древнего лекаря, лихорадка сама по себе могла привести к появлению других симптомов болезни.

Врач измеряет пульс пациентки (Вена, Австрийская национальная библиотека, 2315 folio 147r, XIII век)

Античные лекари выделяли несколько типов рисунка пульса: например прерывистый, затухающий, прыгающий, дрожащий и суживающийся (греч. μύουρος, «подобный мышиному хвосту»)[111]. Во многом «чтение» пульса напоминало прослушивание музыки. Составитель сочинения «О пульсах» Марцеллин пишет, ссылаясь на врача Герофила:

«Артерия движется неравномерно, сокращаясь в одном месте больше, в другом меньше, в одном сильнее, в другом слабее, подобно тому, как если бы над отверстиями авла поместили паутинообразное покрытие, и музыкант затем дунул в инструмент. Тогда мы будем наблюдать движение через отверстия, соответствующие как [ритму] дыхания, так и оказываемому им давлению. Но биения будут неровными и неоднородными, выше в одной части, ниже в другой, в одном месте с большим напряжением, в другом – с меньшим. Точно так же и артерия, как они говорят, движется неровно»[112].

(Перевод приведен по выдержке в статье Е. В. Афонасина и А. С. Афонасиной)

Средневековые врачи расширили классификацию видов пульса. Ибн Сина в «Каноне врачебной науки» выделял десять категорий:

«Первая разновидность устанавливается по величине расширения, вторая разновидность – по качеству удара бьющейся [артерии] в пальцы, третья разновидность – по [длительности] времени движения, четвертая разновидность – по состоянию [стенки] артерии, пятая разновидность – по степени пустоты и наполнения [пульса], шестая разновидность – по теплоте и холодности прощупываемого места, седьмая разновидность – по [времени] покоя, восьмая разновидность – по ровности и неровности пульса, девятая разновидность – по [наличию какого-либо] порядка в неровности и отсутствию [всякого] порядка. Десятая разновидность по “размеру” [пульса]»[113].

(Здесь и далее перевод с арабского М. А. Салье, У. И. Каримова и А. Расулева)

Ибн Сина советовал измерять пульс на предплечье: «…до него легко добраться, его мало стесняются показывать, он[о] находится напротив сердца, поблизости от него». Возможно, врач предпочитал прощупывать биение на локтевом сгибе. До процедуры Ибн Сина рекомендует измерить пульс спокойного и уравновешенного здорового человека, чтобы иметь образец. Арабский врач тоже сравнивал чтение пульса с музыкой: лекарю необходимо уметь считать интервалы между «движениями» и «остановками». Свой рисунок пульса приписывали каждому возрасту человека. Врач должен был насторожиться, услышав у юноши «старческое» сердцебиение.

Другим важным диагностическим методом была уроскопия. Лекари рассматривали мочу пациента, оценивая цвет, консистенцию и наличие осадка. Обычно образец помещали в прозрачную стеклянную колбу с круглым дном (матулу), средневековые миниатюристы часто изображали врачей с ней в руках. Матула стала одним из символов средневековой медицины. Эта диагностика основывалась на связи между мочой и кровью[114]. Сегодня известно, что моча образуется в почках в результате фильтрации крови. Средневековые врачи, как и античные, еще не знали всех деталей этого процесса. С их точки зрения, моча возникала в процессе кроветворения в печени. Кровь, на их взгляд, формировалась из хилуса – так называли еще одну телесную жидкость. Для этого хилус разбавляла влага из выпитой жидкости, а затем внутренний жар тела нагревал смесь. Излишки жидкости выбрасывали почки, это и была моча. Поскольку хилус обладает молочно-белым цветом, а кровь – красным, цвет выделений мог указывать на дефекты работы внутреннего жара. Если тепла в организме не хватало, моча будет бледной. Это объясняли тем, что часть хилуса осталась непереработанной. Такое состояние приводило к тому, что гуморальный баланс смещался, в теле возникало слишком много влажной и холодной флегмы. Если же организм перегреется, его наполнит «сухая» желчь, светлая или черная, а моча получится темно-красной или почти черной. Имел значение и осадок в моче. Врачи обращали внимание на то, где он скапливается: на дне сосуда или ближе к поверхности[115]. Он указывал, как движутся гуморы в теле пациента.

Изображение врача (вероятно, Ар-Рази) с матулой в руке. Из книги Герарда Кремонского, середина XIII века

© Wellcome Images

Диаграмма характеристик мочи (Wellcome Images M0007208, XV век)

И пульс, и характеристики мочи использовались не только для диагностики, но и для прогностики. По ним можно было предсказать, какая судьба ждет пациента. Увы, источники практически не говорят о том, как именно средневековые врачи это делали. Не больше нас об этом знали и средневековые миряне, поэтому иногда они пытались бросить лекарям вызов. Хронист и писатель Эккехард IV Санкт-Галленский (ок. 980 – 1056) рассказывал о подобном случае с монахом Ноткером (известным как Ноткер II), жившим в X веке[116]. Этот монах славился своим умением прогнозировать течение болезней. Однажды некий герцог задумал разыграть его. Он пригласил Ноткера к себе, притворившись больным. После осмотра монаху принесли сосуд с уже готовым образцом: ради смеха туда поместили мочу беременной женщины. Ноткер внимательно осмотрел сосуд и торжественно объявил, что Господь собирается явить чудо: через тридцать дней у герцога начнутся роды.

И уроскопия, и измерение пульса могли напоминать окружающим колдовство. Возможно, врачи не объясняли пациентам, для чего нужны эти процедуры. Да и само искусство чтения этих знаков тела было во многом интуитивным, лекари осваивали его на практике. Впрочем, у средневекового доктора было не так много способов оценить состояние пациента, так что эти методы были по-своему полезны.

* * *

Установив хотя бы примерный диагноз, лекарь переходил к самой терапии. Если это был врач, хорошо знающий теорию, он разрабатывал сложный и подробный «режим» с учетом всех особенностей здоровья пациента. С примерами таких «диет» мы познакомились в предыдущей главе. Но существовали и более привычные нам способы помощи пациенту: медикаменты и хирургическое вмешательство.

Сегодня о средневековых лекарствах обычно упоминают в качестве курьеза. При этом непременно обращают внимание на необычные ингредиенты: скажем, травы, растертые с жиром ежа, кладбищенский мох и экскременты мышей. Может показаться, что аптекари той эпохи каждый раз смешивали любые доступные ингредиенты в случайном порядке, чтобы получить новый экстравагантный эликсир. Конечно, это не так. Лекари относились к фармакологии очень внимательно. Недаром Ибн Сина разместил сведения о медикаментах уже во второй книге «Канона врачебной науки». В первой он объяснял базовые принципы работы врача. Книга о лекарствах разделена на две части. В первой великий врач рассказывает о том, как сочетать ингредиенты с учетом их качеств и состояния пациента, как «испытывать» медикаменты и как учитывать побочные эффекты. Он приводит несколько классификаций лекарств. Например, «по свойствам» лекарь выделяет разреженные, плотные, вязкие, крошащиеся, застывшие, текучие, слизистые, маслянистые, впитывающие и, наконец, «легкие» и «тяжелые» лекарства[117]. Не менее детально разделение средств по их назначению. Ибн Сина, как и всегда, опирался на античную традицию и упорядочил многие сведения о лекарствах, собранные еще Галеном. Во второй части Ибн Сина приводит подробные данные о 725 популярных ингредиентах, доступных арабским врачам. Среди них лекарственные, пищевые и ядовитые растения, а также смолы, металлы, насекомые и мясо различных животных. Вот описание растения, хорошо знакомого нам и сегодня, – укропа.

«704. ШИБИС – УКРОП

Естество.

[Степень] согревающего свойства [укропа] – между второй и третьей, а сушащего свойства – между первой и второй; если же его сжечь, он оказывается в отношении этих свойств во второй степени.

Действия и свойства.

Он вызывает созревание холодных соков, успокаивает боли и изгоняет [ветры]. Так действует и укропное масло. Укроп сильно смягчает, и натура его близка к [лекарствам], способствующим созреванию и открывающим закупорки, но несколько горячее. Свежий укроп больше способствует созреванию, а сухой укроп сильнее рассасывает.

Опухоли и прыщи.

Он способствует созреванию опухолей.

Раны и язвы.

Зола его полезна при рыхлых язвах.

Орудия с суставами.

Масло его помогает от болей нервов и тому подобного.

Органы головы.

Укроп и особенно его масло усыпляют. Выжатый сок его помогает от черножелчной боли в ушах и сушит влагу в ухе.

Органы глаза.

Продолжительное употребление его ослаб-ляет зрение.

Органы груди.

Укроп и его семена усиливают отделение молока, особенно в [составе] похлебок для увеличения количества молока.

Органы питания.

Укроп помогает от икоты при переполнении [желудка], возникающей вследствие стремления пищи вверх. Гален говорит: “Он вредит желудку, а семена его вызывают рвоту”.

Органы извержения.

Укроп, если сделать из него клизму или посидеть в его [отваре], помогает от рези в кишках и обрывает прилив семени. Он отрывает выступающие почечуйные шишки, а зола его хороша от язв в заднем проходе и на члене»[118].

(Перевод с арабского Ю. Ḥ Завадовского и С. Мирзаева)

© Sussex Archaeological Society, Liz Wilson

Мерные ложки из медного сплава (Великобритания, Западный Сассекс, XVI–XVIII века)

Ибн Сина старается учесть как можно больше свойств растения, чтобы читатель-врач знал, не окажется ли ингредиент опасным для его подопечного. Можно представить, насколько тяжелым был этот труд – проверить сочетания множества ингредиентов, призванных восстановить пошатнувшееся равновесие гуморов.

Смеси из большого количества составляющих были очень популярны и в Античности, и в Средневековье. Этот принцип создания лекарств называли «полиформацией». Пожалуй, самым востребованным был препарат, известный под названием «териак». Рецепты териаков появились еще в Античности. Одним из первых такое лекарство разработал Андромах Старший, личный врач императора Нерона, в I веке нашей эры. Он усовершенствовал уже известный состав лекарства-панацеи: согласно названию, такие средства должны были лечить от множества болезней и защищать от десятков ядов. Андромах отталкивался от рецепта «митридатия», названного в честь правителя Понтийского царства Митридата VI Евпатора. В «митридатий» обязательно входили опий и кастореум (бобровая струя), а позиции в длинном списке трав и пряностей могли меняться[119]. Многие из них везли издалека, поэтому панацеи стоили недешево. Андромах же увеличил объем опия и добавил к смеси мясо гадюки, чтобы усилить защиту от змеиного яда. Должно быть, поэтому его изобретение и назвали «териаком» (от греч. θηρίον – «зверь»). Полученную смесь варили в вине, а затем выдерживали от 40 дней до 12 лет. Принимать ее могли в виде пилюль или смешав с вином и медом. У некоторых врачей были собственные фирменные рецепты панацей. Иногда для пациента составляли персональную смесь с учетом его гуморального баланса.

О составе териаков даже в начале Нового времени ходили легенды. Вот рассказ казанского купца Василия Гагары, который в XVII веке посетил Иерусалим и Египет: «Да во Египте же делают фирьяк: купят неволника, и купят дорого, и кормят в саду финиками. И откормя его велми тушна, и его погубят, и положат в ящик каменной, и нальют полно патокою, чтобы и тело все бо поднялося, и до десяти лет не досматривают. И, как по десяти летех, и его досматривают, да по тому же наливают патокою до десяти лет, и того наливают до 40 лет, доколе и кости в те лета изныют в патоке»[120]. Ни один из сохранившихся рецептов териака не содержит человеческой плоти или костей, но Василий, впечатленный чудесами дальних стран, поверил слухам безоговорочно.

Врачи ценили териаки за многообразие ингредиентов. Оно соответствовало сложности схем коррекции гуморального баланса, которые в образованных кругах считались самым надежным средством вернуть здоровье. Каждое из веществ обладало собственными свойствами и могло «подтянуть» баланс гуморов в нужную сторону. Составление персонального териака занимало много времени, но стоило того: компоненты усиливали друг друга и выравнивали пошатнувшееся равновесие телесных жидкостей. Териаки любили и богатые пациенты этих врачей. Во-первых, и в древности, и сегодня нашлись бы сторонники мнения о том, что чем лекарство дороже, тем оно эффективнее. Верхнего порога цен на териаки не существовало: учитывали и логистику, и сложность составления, и необходимость долго выдерживать смесь. Работал и авторитет врача. Многие считали: если средство назначил известный в городе доктор, значит, оно точно работает. Наверняка пациенты и сами ощущали эффект препарата. Например, за счет опия в составе териаки хорошо снимали боль. Поэтому их упоминают во многих руководствах по лечению чумы: этот недуг часто сопровождали боли в мышцах.

Териаки долго оставались предметом роскоши. Но, как и любой популярный товар, со временем панацеи понемногу начали становиться доступнее. Это произошло уже на закате Средних веков. Большую роль в этом сыграло изобретение печатного станка. Издавались и медицинские трактаты о поисках рецепта «истинного териака», и рекламные листовки[121]. Все больше людей узнавали о чудесном средстве и хотели его попробовать. Возникали упрощенные рецепты с более доступными компонентами. Нечестные аптекари и вовсе подменяли ингредиенты, складывая разницу к себе в карман. Со временем стали совершенствоваться способы контроля. Например, в Венеции аптекари ежегодно собирались в день святого Варфоломея и готовили териак в присутствии свидетелей. Те следили, чтобы ни один из десятков компонентов не забыли и не попытались подменить. Власти городов издавали фармакопеи – официальные собрания рецептов и требований к качеству лекарств. Их должны были придерживаться все, кто хочет производить и продавать териак в этом городе[122]. Так некогда роскошный препарат со временем стал обыденностью, а к XIX веку и вовсе забылся. А вот системы контроля качества лекарств, начавшие зарождаться еще в Средневековье, остались, и за это стоит поблагодарить каждого создателя панацей.

Изображение хирургических инструментов в книге Kitab al-Tasrif. Копия XV века, выполненная по рукописи XI века

* * *

Иногда средневековые лекари обращались к хирургическим методам. Поводов для этого хватало. Мужчину могли ранить в бою, аристократа – еще и на турнире, а в мирной жизни и мужчинам, и женщинам угрожали всевозможные травмы. Хирургия требовалась и при осложнениях некоторых недугов. Например, потребность в хирургах росла после каждой эпидемии эрготизма. Это состояние вызывает спорынья – гриб, паразитирующий на пшенице, ржи и прочих злаках. Он содержит алкалоиды, способные вызывать множество неприятных симптомов. Спорынья активно размножается при высокой влажности, поэтому за холодным дождливым летом нередко приходила эпидемия. Коварный гриб поражал муку, а хлеб в то время был на столе у каждого. Говоря об эрготизме в Средневековье, чаще всего вспоминают яркие мрачные галлюцинации, бред и сокращение мышц. Но есть и другие симптомы, в том числе гангрена. Ткани тела начинали отмирать, и лекарь мог лишь отсечь пораженный участок, чтобы недуг не распространялся дальше. Этим и занимались хирурги[123].

Опытные средневековые лекари могли успешно проводить довольно сложные и рискованные операции. Например, многочисленные археологические находки показывают, что они владели методиками трепанации черепа. Но такие сложные вмешательства все же требовались редко. Куда чаще хирурги проводили манипуляции попроще: особой популярностью пользовались кровопускание и прижигание. Они были так востребованы, что некоторые хирурги становились специалистами по этим вмешательствам и даже получали особое название. Например, в документах допетровской Руси мы встречаем «кровопусков» и «рудометов» (от слова «руда», то есть кровь)[124].

Кровопускание (флеботомия) было известно уже в древности. Идут споры о том, применялся ли этот метод в Древнем Египте и Вавилоне. А вот насчет Греции сомнений нет: технологию упоминали уже составители «Гиппократовского корпуса». Правда, кровопускание не вызывало у них большого интереса, о нем писали редко. Настоящую популярность методу подарил Гален – снова он! Гален считал, что регулярно выпускать небольшое количество крови из вен и артерий полезно и для профилактики, и в процессе терапии. По его словам, процедура помогала избавиться от излишков крови и восстанавливала равновесие гуморов. Лекарь часто упоминал этот метод. Более того, при этом он постоянно ссылался на великого Гиппократа. Якобы и тот в своей практике не мог обойтись без флеботомии. В 1980-х годах биолог и знаток древних языков Питер Брейн изучил тексты «Гиппократовского корпуса» и выяснил: Гален преувеличивал, и сильно. До него самого, пожалуй, никто из античных медиков не уделял процедуре большого внимания[125].

Брейн считает, что интерес врача к флеботомии можно объяснить не только медицинскими причинами. В Риме Гален был настоящей звездой: к нему выстраивались очереди богатых пациентов, а его медицинские «демонстрации» собирали толпы. Врач приложил огромные усилия, чтобы создать и поддерживать эту репутацию. Он принимал пациентов, занимался анатомическими опытами, писал трактаты для коллег-врачей. В то же время он постоянно ввязывался в публичные споры с оппонентами, не стесняясь в выражениях. Питер Брейн считает, что, когда Гален добился первых успехов на поприще врача-знаменитости, он решил: теперь, чтобы закрепить достижения, нужна ясная и четкая система взглядов, причем с яркими деталями, – чтобы было что отстаивать, демонстрируя чудеса красноречия и язвительности. Такой деталью и стало кровопускание[126].

Стеклянная «банка» для массажа и кровопускания (Лувр, MAO S.705. Иран, Сузы. Предположительно, раннее Средневековье)

Если у процедуры и был реальный эффект, то небольшой. При быстрой потере крови снижается артериальное давление, а значит, могут на время уйти проблемы, связанные с гипертензией: боли в голове и груди или головокружения. Температура тела падает, это могло немного ослабить жар при лихорадке. Возможно, древним этого хватало[127]. Тем более что кровопускание было обычно не разовой процедурой. Его встраивали в «режим» наряду с диетой, графиком сна и другими элементами.

Свой вклад в популярность флеботомии внесли средневековые сирийские и арабские врачи. На Востоке кровопускание полюбили еще до того, как лекари познакомились с переводами галеновских сочинений[128]. Отворение вен было одним из немногих вмешательств, которое разрешала «медицина Пророка». Это направление традиционной медицины создавалось с учетом высказываний Мухаммеда о здоровье и болезнях. С его точки зрения, на судьбу заболевшего мог повлиять только Всевышний, врачи могли только немного облегчить страдания. Кровопускание отлично подходило для этого. Сами восточные лекари так активно «продвигали» процедуру, что это становилось предметом шуток. Вот один из рассказов о врачах из «Книги занимательных историй» сирийского писателя и ученого Абу-ль-Фараджа бин Харуна (1226–1286):

«…врач-шутник, проходя мимо бани, заметил голого человека, выбежавшего на улицу. И врач сказал ему:

– Почему ты голый выбежал на улицу? Вернись в помещение, дабы не простудиться.

И ответил ему этот человек:

– У меня украли одежду, и я вышел искать ее.

Сказал ему врач:

– Дай-ка я сделаю тебе кровопускание, тогда ты не будешь так сильно огорчаться»[129].

(Перевод с сирийского А. Белова и Л. Вильскера)

Высочайший авторитет Галена сохранялся почти два тысячелетия, и часть этой славы досталась флеботомии. Ни в Античности, ни в Средневековье никто не задавался вопросом о том, работает ли кровопускание в принципе. Вместе этого врачи обсуждали, при каких недугах оно особенно полезно. Спорили и о том, как именно выполнять процедуру: делать прокол или надрез, рядом с «больным» участком тела или в отдалении, прикладывать ли пиявок или стеклянные «банки», в какой день и час отворять кровь[130]. Существовали специальные календари благоприятных дней. Лекари сочетали отворение кровеносных сосудов с другими видами «очищений», например слабительными или рвотными средствами. В эффективности флеботомии усомнились только в Новое время. Возникали новые методы, а древние техники понемногу теряли популярность. Впрочем, кровопускание активно применяли даже в XIX веке.

Еще один метод средневековой хирургии – каутеризация, то есть прижигание. Применяя эту технику, лекари ссылались на авторитет «Гиппократовского корпуса». Великому врачу приписывали слова: «Чего не лечат лекарства, излечивает железо; чего не врачует железо, исцеляет огонь; чего не исцеляет огонь, то следует считать неизлечимым». С помощью прижигания удаляли опухоли, останавливали длительные кровотечения, обрабатывали глубокие сложные раны. Долгое время ученые знали об этом только благодаря письменным источникам. Но в последнее десятилетие появляется все больше археологических свидетельств этой практики. Чаще всего это черепа: на них заметны следы прижигания мягких тканей головы. Например, в начале 2010-х годов итальянские археологи вели раскопки слоев VIII–X веков под центральной площадью Пизы. Они обнаружили череп женщины с явными следами каутеризации[131]. След расположен в районе макушки. Сложно сказать, для чего пациентке провели такую процедуру, но византийский врач Павел Эгинский в VII веке рекомендовал прижигать эту зону при заболеваниях глаз.

© Wellcome Images

Диаграмма участков тела, подходящих для кровопускания с разными целями (Wellcome L0037339, XIV век)

Итак, средневековая медицина могла быть очень разной: дорогой и доступной, мягкой и суровой. Общее у этой богатой коллекции методов – пожалуй, то, что они работали далеко не всегда. Иногда лекарю удавалось совершить чудо, но были и обратные примеры. Человек посещал одного доктора за другим, молился, носил сделанный на заказ амулет, но ничего не помогало. Тогда приходилось признать: недуг никуда не уйдет. Он будет сопровождать человека до последнего дня, иногда – заметно мешая повседневной жизни. Как же поступали в такой ситуации?

Сегодня человек, попавший в такую ситуацию, считается имеющим хроническое заболевание или инвалидность. Но, говоря о далеком прошлом, мы вряд ли можем рассуждать об инвалидности. Дело в том, что сегодня это юридический термин. Чтобы получить соответствующий статус и связанную с ним социальную защиту, нужно пройти четко определенные законом процедуры, например медико-социальную экспертизу. В Средние века таких строгих рамок не было. Все зависело от того, в какой мере мужчина или женщина могли выполнять действия, которых ожидали от них окружающие. Если крестьянин получал травму, но все еще мог работать на земле, никто не назвал бы его немощным. Также важно было, способен ли человек обслуживать себя сам. Тех, кто справлялся без посторонней помощи, могли считать вполне здоровыми людьми.

Бывало и так, что обходиться без помощи не получалось. К такому исходу могли привести самые разные обстоятельства. Одним не повезло родиться с болезнью, не оставляющей шанса на самостоятельную жизнь. Другие пострадали, пережив недуг во взрослом возрасте, – например, одну из многочисленных средневековых эпидемий. Иногда слабость приходила с возрастом. А ведь были еще и травмы! Причин для них в ту пору хватало. Во-первых, это войны и менее крупные конфликты. Раны получали и в бою, и в плену. Случалось, что командование отдавало приказ заметно покалечить, а затем отпустить пленников, чтобы сама их внешность внушала страх перед противником. Этот полулегендарный сюжет часто встречается в хрониках. Писали, что Симон IV де Монфор (1160/1165–1218), взяв штурмом поселение еретиков-катаров, велел изувечить всех его защитников[132]. Более сотни человек лишились глаз и носа. Одному из катаров все же оставили один глаз, чтобы он мог отвести своих соратников в соседний город и рассказать там о зверствах подданных де Монфора. Но покалечить могли и по воле собственного правителя – «именем закона». За многие преступления людям отрубали кисти или даже руки, отрезали нос и уши. Такое наказание навсегда уничтожало репутацию: теперь все видели, что перед ними преступник. Те, кто лишился части тела из-за несчастного случая, даже получали особые справки о том, что невиновны. Такую в мае 1420 года запросил некий юный Арнольд из Любека. Он нашел пятерых свидетелей, которые «предстали перед советом, и после того как поклялись, подняв руки и направив пальцы вверх, дали показания под присягой, что Арнольда, сына Иоанна Хейзена, в раннем детстве на улице укусила свинья. Укус животного лишил [Арнольда] части его правого уха, и [они поклялись, что] эту часть уха он не терял никаким иным способом»[133]. Все это были известные в городе люди, им доверяли, поэтому вопросов к юноше не было. Это далеко не единственный случай, когда человек хотел получить такое подтверждение. Видимо, риск жизни с такой особенностью и правда был высоким: мало ли за кого человека могли принять незнакомцы. Со временем такие просьбы возникали все чаще, потому что телесные наказания становились все более жестокими. В Западную Европу возвращались нормы римского права, где таких наказаний было множество[134].

Но чаще всего люди страдали в мирной повседневной жизни. Компенсацию за травмы на работе упоминают уже ранние юридические документы. Согласно лангобардскому эдикту, принятому при короле Ротари в VII веке, наниматель платил штраф в пользу каменщика, пострадавшего на стройке[135]. В эпоху позднего Средневековья такие случаи тщательно фиксировали в документах. Так ученые узнали о строителе, на которого обрушилась стена; о звонаре, что свалился вниз, карабкаясь на колокольню; о двух варщицах пива, упавших в чан с горячим суслом[136]. В эпоху высокого и позднего Средневековья тех, кто утратил здоровье на работе, могло поддерживать профессиональное объединение – цех или гильдия. Члены гильдии платили взносы, и часть средств шла на поддержку пострадавших.

Как ни странно, момент, когда человек осознавал нужду в помощи, очень редко менял жизнь кардинально. Обычно эти люди оставались жить там же, где и раньше: миряне – в семье родителей или супруга, монахи – в монастыре. Они выполняли посильную работу, продолжали общаться со знакомыми. Потерять положение в обществе человек мог только в том случае, если в его жизни произошло сразу несколько несчастий: допустим, он одновременно лишился семьи, не нашел поддержки у знакомых, не входил в профессиональное объединение и полностью утратил способность трудиться. Пережив такую черную полосу, больной действительно мог обнищать и заняться попрошайничеством. В источниках есть и такие примеры, но все же это исключение. Люди старались оставаться в привычной среде до последнего. В главе о ментальных расстройствах мы увидим примеры, когда в доме продолжали жить даже те, кто покушался на убийство родных. Что говорить о тех, кто был в своем уме, но нуждался в заботе! За ними присматривал и ухаживал кто-то из членов семьи. Чаще всего эта работа ложилась на плечи женщин. В семьях побогаче за больными ухаживали слуга или служанка, но такая роскошь была доступна не всем.

Жизнь в больнице или приюте, как мы увидим дальше, оставалась последней мерой заботы о больном. Люди шли на это, когда других вариантов получить помощь не оставалось. Если у человека не было родных, поддержка могла прийти из неожиданных источников. Например, в 1427 году флорентийский правовед Франческо ди Пьеро записал:

Жизнь людей с последствиями травм пытались облегчить с помощью специальных устройств. Трости и «ходунки» для тех, кому тяжело ходить, с тех пор почти не изменились. Еще в захоронениях порой находят протезы. Например, в погребении VI–VIII веков на севере Италии обнаружили останки мужчины, которому железный нож заменял кисть руки[138]. Скорее всего, этот нож был закреплен на деревянном протезе. У скелета нет лучевой и локтевой костей правой руки, а рядом с локтем сохранилась металлическая пряжка. Возможно, деревянное «предплечье» крепилось на кожаных ремешках, которые мужчина затягивал пряжкой. Скорее всего, делал он это зубами: они были очень сильно изношены. Увы, органические материалы плохо сохраняются, тем более в жарком климате. Так что о деревянной и кожаной частях протеза археологи могут только строить догадки.

Куда сложнее приходилось тем, у кого были проблемы со зрением. Врожденные или возрастные – не важно. Помочь долгое время не могли ни тем ни другим. Первые очки в Европе появились в Италии в конце XIII века[139]. Во-первых, там работали знаменитые мастера-стеклодувы. Их опыт накапливался столетиями. Во-вторых, с 1260-х годов при папском дворе собирались интеллектуалы, которых интересовали самые разные сферы естественно-научного знания. Зрение было ведущим способом познания мира, созданного Богом, поэтому ему уделяли огромное внимание. Наконец, в Италии было много потенциальных заказчиков для нового устройства. Улучшить зрение хотели и пожилые монахи, что просиживали дни в скрипториях, и купцы, разбиравшие записи в бухгалтерских книгах.

О более сложных, с нашей точки зрения, устройствах упоминают редко. Например, историк Ирина Метцлер однажды попыталась отыскать в средневековых источниках упоминания или изображения чего-то похожего на кресло-коляску[140]. Самый ранний пример относился к XVI веку. Технологии Средних веков позволяли сделать такое устройство: были и колеса, и механизмы, позволяющие приводить их в движение без посторонней помощи. Метцлер считает, что дело в инфраструктуре городов и деревень. Никаких знаний о доступной и «безбарьерной» среде тогда не было. Передвигаться по улицам на таком кресле было бы невозможно. Средневековый город не знал ровных дорог, пандусов, подъемников и специальных расширенных дверей. Единственный пример, который нашла исследовательница, – восхищенные рассказы о чудесном кресле на колесах, которое сделали для папы римского Гонория IV. Он занял престол в 1285 году, уже пережив семидесятилетие. Гонорий страдал подагрой. Болезнь успела зайти далеко: понтифик с трудом двигался, а стоять и вовсе не мог. Тем не менее он служил мессы, а помогали ему в этом достижения техники. Говорили, что для него спроектировали особый «подъемник» для рук. Его применяли во время оффертория (приношения даров) – в этой части службы католический священник поднимал ввысь хлеб и чашу с вином так, чтобы это видели все прихожане. Самостоятельно поднять руки Гонорий не мог. Передвигался он, по слухам, на специальном кресле с колесами. Ирина Метцлер считает: даже если у Гонория IV и было такое кресло, его можно было бы использовать только на крошечной территории Ватикана. Там хватало ровных поверхностей и плавных перепадов высоты. Но свободно перемещаться по средневековому городу у него бы все равно не получилось.

Люди с нарушениями слуха и речи, как и сегодня, использовали для общения жесты. Как были устроены эти жестовые системы, сказать сложно. В каждой семье, где это требовалось, мог со временем сложиться собственный жестовый «диалект». Зато мы знаем кое-что о других системах общения жестами. Их придумали монахи, поскольку монастырские уставы предписывали время от времени соблюдать «тихие часы». Некоторые и вовсе давали обет молчания. Во французской обители Клюни была в ходу система из 118 знаков, обозначающих предметы, действия и некоторые нематериальные понятия[141]. С помощью знаков клюнийские монахи могли обозначить, например фразы и слова «передай хлеб», «он говорит неправду», «аллилуйя!» и «подушка». Передать сложные идеи таким образом было трудно, но для бытового общения вполне хватало.

Итак, жизнь средневекового человека, столкнувшегося с тяжелыми последствиями болезней и травм, была непростой. Выжить в одиночку было очень трудно. Но историки-медиевисты, изучающие эти случаи, считают: в одиночку тогда не продержался бы и относительно здоровый человек. Условия жизни были действительно непростыми, поэтому люди опирались на обширную сеть социальных связей: помощь родных, друзей, соседей, коллег, прихожан одной и той же церкви. Люди Средневековья не задумывались о проблеме инклюзии. Они не рассуждали о том, включать ли в жизнь общества тех, кому трудности со здоровьем оставили меньше возможностей. Эти люди были включены в общество изначально, были его частью.

Для нашего современника поликлиники, больницы и медицинские центры – привычные детали городского ландшафта. Порой мы недовольны работой больниц и их сотрудников, порой – благодарны за помощь, но в одном сомнений нет: медицинские учреждения всегда рядом. Но для средневекового человека ситуация была совсем иной.

В поисках первых лечебниц Европы историки обращаются к Античности. Много десятилетий длятся споры о том, можно ли считать храмы богов Древней Греции медицинскими центрами. Главные претенденты на это звание – асклепионы, храмы бога Асклепия[143]. Их строили по всей греческой ойкумене. Сейчас исследователям известно около трехсот асклепионов. Говоря о храме, мы обычно подразумеваем отдельно стоящее здание, но святилище Асклепия порой включало целый комплекс строений, иногда с выходом к лесу или роще. Люди стекались в эти храмы в поисках исцеления. Жрецы осматривали посетителей, могли поставить диагноз, назначить лекарства и провести несложную хирургическую операцию. Они вели специальные таблицы с «историями болезни»: записывали, с какой проблемой обратился пациент или пациентка и какую помощь оказали в храме. Опыт жрецов-асклепиадов повлиял на «натуралистическую» греческую медицину – говорили, что сам Гиппократ учился и практиковал в асклепионе на острове Кос. Насколько это правда – как и большая часть сведений о Гиппократе, – сказать сложно. Тем не менее многие древние греки искали и находили медицинскую помощь в асклепионах. Но можно ли назвать эти святилища больницами? С нашей точки зрения, асклепион – скорее, санаторий. Лекарства и операции были там вовсе не главным средством помощи. Асклепиады, как и врачи Античности и Средневековья, верили: здоровье всегда зависит от образа жизни. Они давали советы о том, как изменить «диету»: рацион, режим дня, уровень нагрузок на тело и психику. В идеале терапия в асклепионе предполагала, что, покинув храм, человек будет соблюдать эти рекомендации.

К тому же многие методы жрецов были скорее религиозными, чем медицинскими. В храмах Асклепия и других богов проводили инкубацию – обряд, известный еще в Древнем Египте. Пациент должен был проспать ночь в особом помещении[144]. Сон, который он или она увидит в эту ночь, будет послан самим божеством – так говорили жрецы. Это сновидение может исцелить больного само по себе, а может лишь указать путь к здоровью. Впрочем, инкубацию применяли не только ради того, чтобы справиться с болезнью. Во сне искали ответа на любые важные вопросы, включая политические. Этот метод лечения не потерял своей популярности и в Средневековье. В византийских церквях Асклепия заменили определенные святые, но суть оставалась прежней: сон в священном месте считали целительным[145]. Для некоторых пациентов так и было. Античные жрецы не знали понятия «эффекта плацебо», но были хорошо знакомы с самим явлением. Порой люди верили в силу и доброту Асклепия настолько сильно, что и впрямь исцелялись.

Но все же античные храмы не были больницами в современном смысле слова. Не совсем вписывались в это понятие и валетудинарии, римские военные госпитали[146]. Там в основном оказывали помощь раненым, порой на довольно высоком уровне. Но валетудинарии создавались при военных лагерях и обслуживали солдат и рабов. Больниц для «широких народных масс» Римская империя не знала.

Создателями первых лечебниц Европы по праву считаются христиане первых веков нашей эры. Это явление можно назвать настоящей революцией – не медицинской, а социальной. Во врачебном деле христиане опирались на достижения античной медицины. Историк Гэри Б. Фернгрен, изучавший раннехристианские сочинения, убежден: вопреки стереотипам, первые христиане не отвергали «натуралистическую» терапию[147]. Наоборот, они внимательно следили за ее развитием и охотно заимствовали методы лечения у язычников. В первые столетия новой веры представление о чудесных исцелениях еще не играло такой большой роли, как в дальнейшем. Христиане осваивали медицинские навыки и применяли их на практике.

Настоящим изобретением христианства стала сама идея постоянной и повсеместной бескорыстной помощи нуждающимся[148]. Среди них были и бедные, и пострадавшие от превратностей судьбы, и, конечно, больные. Порой бытует мнение, что христианство пренебрегает телом в пользу души. Это не вполне применимо даже к позднему Средневековью, когда аскетизм и умерщвление плоти стали популярны среди мирян. Если же речь идет о первых веках нашей эры, это совсем не соответствует действительности. Для Отцов Церкви и их последователей тело обладало огромной важностью. Человека они воспринимали как неразрывное единство души и тела, сотворенное по образу и подобию Создателя. В этом союзе не было лишних элементов. Именно тело помогало смертным воплощать в жизнь волю Господа и познавать огромный мир, созданный Им для человечества. Другие основы христианской благотворительности создали Евангелия. Было сказано: «Бог есть любовь». Эта любовь могла выражаться в разных формах, в том числе и в практической, бытовой поддержке ближнего. И вот еще одно христианское нововведение: теперь «ближними» считались не только члены своей общины или единоверцы. «Нет ни иудея, ни эллина», – сказал апостол Павел: в новой вере все были равны. Евангельская притча о добром самаритянине показывала, какой должна быть любовь-помощь. Он, «чужой» иудеям по веро-исповеданию, перевязал раны путника, ставшего жертвой разбойников на дороге, в то время как единоверцы несчастного прошли мимо.

Саму идею филантропии, конечно, знали и до христиан. Ей уделяли внимание древние греки, недаром мы до сих пор используем это греческое слово. Но историки, включая Фернгрена, считают: античные благотворители ставили себе совсем иные цели[149]. Древнегреческие полисы были прежде всего сообществами равных. Все неравные, включая женщин, детей, стариков, иноземцев и рабов, находились как бы за скобками античной демократии. Если кто-то из граждан терял свое положение, лишившись имущества или заболев, сообщество предпринимало все усилия, чтобы вернуть его на прежний уровень. Беда одного гражданина ослабляла всю общину, так что древние греки охотно объединялись ради помощи «своим». Тем же, кто изначально занимал низкие позиции в обществе, помогали куда реже, если помогали вообще. Аристотелю приписывали выражение «Я даю не человеку, но человечеству»[150]. Первые христиане, наоборот, стремились помочь кому-то конкретному. Благотворительность была для них по-настоящему личным делом. Они писали о филантропии крайне эмоционально. Христиане подчеркивали, что не просто дают нуждающимся необходимое: они горячо сочувствовали тем, кому не повезло в жизни. Так ли это было на самом деле, сказать сложно, но именно такова была их выраженная позиция. Итак, практическая помощь другим считалась у христиан добродетелью. Они, как и иудеи, полагали, что это еще и шанс на благосклонность Всевышнего, а значит – на вечное спасение души.

Наконец, у христиан были не только определенные этические убеждения, но и практические возможности помогать нищим и больным. Речь не о деньгах, хотя среди верующих порой встречались и богачи. Последователи Христа объединялись в общины-экклесии, и эта относительно простая структура стала основой системы взаимопомощи[151]. В общине было куда проще распределять роли и действовать слаженно. Одни делились знаниями о медицине, другие выполняли распоряжения и ухаживали за больными, третьи жертвовали деньги и вещи. В общинных больницах работали не самые выдающиеся врачи – «звезды» предпочитали частную практику с неплохими гонорарами. Но на стороне христиан была их готовность принять любого. Если случай был не слишком сложным, базовых навыков вполне хватало. Это привлекало все больше людей. Ряд историков считают, что доступная медицинская помощь была одним из факторов, которые помогли новой вере распространиться по всей Римской империи. Люди, получив помощь, приобретали знакомых среди христиан, начинали относиться к ним доброжелательно, а некоторые со временем и сами принимали крещение.

В IV веке христианство стало официальной религией. Преследования постепенно прекратились, и общины окончательно вышли из подполья. Законный статус приобрели и христианские лечебницы. Теперь ими распоряжалась церковь. При храмах и монастырях открывали приюты для сирот, странноприимные дома для путников, «дома престарелых» и, конечно, больницы. Часто «дом» совмещал сразу несколько задач. Это соответствовало первоначальной идее о помощи всем, кто нуждается. Уже в первой половине IV века власти стали поддерживать эти организации. На их содержание отчисляли часть налогов.

Римской империи наследовала Византия, и «дома» для нуждающихся стали частью этого наследства. Историки нашли сведения о десятках таких «домов» (ксенодохиев), работавших в разные периоды в Константинополе. За пределами столицы известны около полутора сотен учреждений. Большая часть продолжала совмещать функции гостиницы, приюта и лечебницы. В целом, можно предположить, что медицинская помощь была вполне доступна, в том числе и простым горожанам. Открыть ксенодохий могла и церковь, и частное лицо. Их основателями стали несколько императоров.

Византийские ксенодохии и носокомии (лечебницы) завораживали историков ХХ века. Георгес Пурнаропулос в 1960-х годах писал о византийских больницах так: «…они были совершенны во всех отношениях и почти походили на современные учреждения такого рода»[152]. Того же мнения придерживался Тимоти Миллер. Он изучил типикон (документ, содержащий в том числе монастырский устав) обители Христа Пантократора, построенной в Константинополе в 1130-х годах[153]. Несколько церквей монастыря сохранились до наших дней, сегодня они известны как комплекс Зейрек Джами. Со дня основания в монастыре работала больница на 60 коек. В ней было пять отделений, одно предназначалось для женщин. Во втором промывали раны, а в остальных лечили мужчин с хроническими болезнями. Помимо лечебницы, при монастыре работала «поликлиника» для горожан: возможно, там принимали с острыми состояниями. Был там и «дом престарелых» для 24 мужчин, не способных обслуживать себя без посторонней помощи. В небольшом изолированном помещении находился лепрозорий. Только в основной лечебнице (той, где было пять отделений) трудились более 60 работников. На каждое «отделение» приходилось по двое врачей (iatroi): они отлично знали галеновскую медицинскую теорию, но обладали и практическими навыками. В женском отделении работали двое врачей-мужчин и одна женщина (iatraina) – акушерка. Известно, что ей платили вдвое меньше, чем докторам-мужчинам. Все врачи дежурили в больнице вахтами по месяцу и обходили больных один-два раза в день. Им ассистировали около 50 помощников и «санитаров», которые выполняли более простую работу. За пределами списка оставались хирурги – возможно, из-за их позиции в иерархии средневековых медиков. Не входили в него и фармацевты, что готовили лекарства по рецептам врачей, и «дидаскалы», обучавшие персонал. Всего Миллер насчитал около ста медиков: получается, их было почти в два раза больше, чем пациентов!

Стамбул, комплекс Зейрек Джами (в Византии – монастырь Христа Пантократора)

Неудивительно, что о монастыре Христа Пантократора говорили по всей империи. Но в начале XXI века ученые задались вопросом: как выглядели другие византийские лечебницы? Насколько они были похожи на образцовую столичную больницу? Историк медицины Перегрин Хорден выяснил, что провинциальные лечебницы были оснащены гораздо хуже. В обители Богородицы Космосотиры (Мироспасительницы) во Фракии с 36 пациентами работал всего один доктор[154]. А в некоторых монастырях вообще не разделяли должности врача и «медбрата». Появились сомнения и в том, насколько безупречна была сама лечебница при обители Пантократора. Монастырский типикон – не строгий реестр. Он рассказывает не о том, что происходит в монастыре на самом деле, а о том, как все должно быть устроено. Историк Эвальд Кислингер назвал обитель Пантократора «призрачным идеалом» византийской медицины[155]. И, пожалуй, он был прав.

* * *

Какие бы нестыковки ни выискивали ученые, многие византийские больницы действительно были отлично оснащены и приносили большую пользу. Ничего равного им было не найти – по крайне мере, до IX века, когда на исламском Востоке появились первые лечебницы-бимаристаны. Как и для христиан, для мусульман сочувствие и забота о больных и нуждающихся была важнейшей добродетелью, а иногда – священным долгом. Содержать больницу считалось богоугодным делом. Чаще всего лечебницу открывал правитель или кто-то из его приближенных. Все траты оплачивались за счет вакфа, то есть любого имущества, переданного на благотворительные цели. Были и адресные пожертвования в определенную больницу: это делали многие обеспеченные люди, в том числе и врачи с хорошим доходом. В начале X века в Багдаде работало семь больших лечебниц[156]. Как и христианские больницы, бимаристаны принимали пациентов любого вероисповедания.

План комплекса «благотворительных» строений в Каире, основанного мамлюкским султаном Аль-Мансуром Калауном в 1280-х годах. Выше – бимаристан и отдельные комнаты для «безумцев», ниже – мавзолей основателя и медресе

У истоков традиции бимаристанов стояли византийские и персидские врачи. Они принесли на Восток учение Гиппократа и Галена. Историк Патрисия Бейкер полагает, что некоторые крупные бимаристаны изначально строили с учетом античных медицинских теорий[157]. В их центральных двориках археологи находят остатки не только колодцев, но и бассейнов или фонтанов. Бейкер считает, что это не просто украшения. Постоянный доступ к воде позволял врачам корректировать многие «неврожденные обстоятельства», влияющие на баланс гуморов пациента. При многих болезнях назначали определенную последовательность купаний. Чистая вода могла быть элементом «диеты», выравнивающей равновесие телесных жидкостей. Наконец, сам вид и ровный шум фонтанов успокаивал больных. Это было принципиально важно, например для меланхоликов. Также иногда рядом с бимаристаном строили баню-хаммам.

Ранние христианские лечебницы открывались при церкви или монастыре. Бимаристаны же с самого начала часто основывали миряне: возможно, поэтому больница редко соседствовала с мечетью. Бимаристан обычно старались расположить в центре города, чтобы пациентам было легче туда добраться[158]. Лечебница не была похожа на стоящие рядом здания. Ее отличали очень толстые стены, в которых оставляли несколько небольших окошек. В палатах для психически нестабильных пациентов окна могли быть «железными» – видимо, зарешеченными. Войти в бимаристан, как и выйти из него, можно было через один или несколько хорошо заметных, искусно украшенных входов. Возможно, иногда пациенты пытались сбежать, и архитекторы лечебниц старались оставить как можно меньше возможностей для этого. Патрисия Бейкер полагает, что дело могло быть и в страхе горожан перед заболевшими[159]. В некоторых больницах «передняя», ближайшая ко входу часть отделена от «задней», в них вели отдельные проходы. Ученые предполагают, что передние комнаты могли служить амбулаторией: туда приходили те, кому был нужен разовый прием врача. В задних помещениях, возможно, жили пациенты, которым назначали длительное пребывание в больнице. Увы, ни в одном из средневековых бимаристанов не сохранилось мебели, поэтому сложно сказать, сколько пациентов могли жить в одной «палате» и на каком расстоянии друг от друга их размещали. Наконец, архитектура исламских больниц во многом зависела от региона. Скажем, в Гранаде лечебница была двухэтажной, как и многие соседние здания[160].

* * *

Больницы, конечно, были и в католической Европе. Ученые считают, что до эпохи Крестовых походов их уровень был ниже, чем в византийском и мусульманском мире. Иногда – значительно ниже. Изначально это связывали с тем, что Восток сохранил античное медицинское знание, а Запад утратил его и обрел вновь лишь начиная с XII века. Но причины были не только в недостатке медицинских рукописей в библиотеках. Активный рост городов в Западной Европе начался лишь в X–XI веках. До этого даже крупнейшие европейские города заметно уступали восточным столицам. Их население было куда меньше и могло обойтись несколькими больничными палатами при ближайшем монастыре. Жители этих городов вряд ли могли позволить себе содержать целую лечебницу на собранные средства. Знатные люди региона, в отличие от византийцев и арабов, редко стремились прославить себя, основав госпиталь. Некоторые ученые связывают это со структурой региона. Запад был куда сильнее «раздроблен» территориально, чем крупные восточные империи. Каждый правитель властвовал на собственной земле, а не делал вклад в огромную систему взаимосвязей, какая существовала в Византии. К тому же Восток унаследовал античную практику эвергетизма – так называют ситуацию, когда знать финансирует важные для всего населения проекты (дороги, общественные здания, праздники) в обмен на почести и укрепление своего статуса[161]. В Западной Европе этот обычай не достигал такого размаха. Историк Кристиан Лэс считает, что есть и еще одно объяснение. Возможно, громкая репутация многих больниц Востока – заслуга путешественников, которые подробно и с восхищением описывали их в своих записках. На Западе этот жанр был не так развит, поэтому и такого количества восторженных описаний не сохранилось.

Тем не менее многие монастыри на Западе считали заботу о больных важной обязанностью братии. Например, Устав святого Бенедикта, по правилам которого жили многие европейские обители, содержит несколько правил ухода за «пациентами»[162]. Кто-то из монахов или монахинь ежедневно посещал их небольшие кельи и помогал им справляться с повседневными делами, в том числе есть и мыться. В монастырских уставах были послабления для больных. Когда вся братия постилась, им разрешалось есть мясо, чтобы быстрее восстановить силы. Сложно сказать, проводили ли монахи какие-то медицинские манипуляции с пациентами. Врачи, видимо, могли посещать западные монастыри, но постоянных «ставок» для таких работников в документах обителей нет. Иногда в монастырских палатах и вовсе лечили только «своих» братьев и сестер: мирянам вход был закрыт. Размещались христианские лечебницы, как и монастыри, обычно за городскими стенами. Это позволяло держать собственный сад, огород и скотный двор, чтобы обеспечить братию и пациентов пищей. Желательно, чтобы поблизости был и источник пресной воды – река или озеро.

С IX века на Западе возникают лечебницы, устроенные, скорее, по византийским принципам. Они принимают всех пациентов вне зависимости от их статуса. Ученые связывают это с прямым византийским влиянием[163]. Тогда в империи как раз подошли к концу долгие десятилетия иконоборчества, она становится более открытой и укрепляет связи с Западом. Все изменилось в XI–XII веках. Начали расти города: все больше людей осваивали ремесла и хотели навсегда оставить тяжелый и не всегда благодарный труд на земле. Города богатели и расширяли свои торговые связи: многие их жители теперь то и дело ездили по делам на довольно большие расстояния. В такой людной обстановке болезни распространялись куда быстрее, и монастырские лечебницы порой не выдерживали потока пациентов. Тем временем монахи, в том числе и лекари, видели все больше ограничений для работы. Папский престол время от времени поднимал налоги. В 1130-х годах монахам и священникам формально запретили изучать медицину, в том числе и в уже известных медицинских школах, и в зарождающихся университетах[164]. Духовенству запрещали и некоторые направления работы: скажем, монах уже не мог выполнять хирургические операции, поскольку над ним довлел запрет на любое пролитие человеческой крови.

Итак, монастыри уже не могли помочь всем, кто страдал от проблем со здоровьем. Тогда на место монахов пришли миряне: от королей до членов ремесленных гильдий. В руки мирян со временем перешли некоторые монастырские лечебницы. Но чаще они строили новые приюты и больницы, причем уже с расчетом на быстрый рост городского населения[165]. Их размещали так, чтобы при необходимости к зданию можно было пристроить еще несколько крыльев. В этот период христианский принцип деятельной помощи ближним был все так же значим, но приобрел новые смысловые оттенки. Христиане первых веков почитали страдающего Христа, сосредотачиваясь на Его мучениях и желая уподобиться Ему. В эпоху высокого Средневековья такой точки зрения придерживались в основном истово верующие, например, мистики. А для обычного человека на первый план выходит фигура Христа-Судии и ожидание Судного дня. Верующие все чаще задумывались о том, что ожидает их душу после смерти. Среди католиков шли дискуссии о чистилище. Так что христиане искали все новые способы заслужить благосклонность Всевышнего и надежду на будущую жизнь. Считалось, что добрые дела могут добавить шансов на спасение души. Ценилось все: и бытовая забота о бедных и больных, и материальная помощь – пищей, деньгами или землей, отданной в распоряжение больницы. Раньше духовенство выступало обязательным посредником между Богом и благочестивым мирянином, но постепенно люди начинают действовать «напрямую». Но, конечно, связь между больницей и церковью не исчезла: например, поблизости от лечебницы обязательно закладывали часовню.

Параллельно с новыми городскими больницами Запада возник и еще один интересный тип лечебниц – госпитали крестоносцев. Они появились на Святой земле уже в первые годы Крестовых походов в самом конце XI века. Отправляясь в поход, рыцари и их многочисленные сопровождающие сталкивались со множеством проблем со здоровьем. Травмы ждали и в бою, и во время перемирия. На кладбищах той эпохи захоронено немало людей, получивших бытовые травмы: например, упавших с высоты. Походный образ жизни тоже не добавлял здоровья. В тесной обстановке лагерей легко распространялись заразные болезни. Скудная непривычная пища мучила желудок. Иногда еды не хватало, и солдаты крестоносного войска собирали незнакомые растения, порой ядовитые. Сподвижник и биограф Людовика IX Святого Жан де Жуанвиль (ок. 1224/1225 – 1317) рассказывает о своем опыте так:

«За все время поста мы не ели никакой рыбы, кроме bourbete, что пожирала трупы погибших, ибо эта рыба прожорлива. И из-за этого несчастья [в реке поблизости от лагеря всплыли сброшенные в нее тела убитых] и по причине дурного климата страны, где не выпадает ни капли дождя, нас поразила болезнь войска, от которой усыхали все мышцы ног, кожа на икрах покрывалась черными, как старый сапог, землистого цвета пятнами, а десны начинали гнить; и никто не мог излечиться от этого недуга, разве что умереть. Признаком наступавшей смерти было то, что из носа начинала идти кровь. <…> У людей на распухших деснах отмирала плоть, и брадобреям приходилось ее удалять, дабы дать им возможность жевать и глотать пищу»[166].

(Здесь и далее перевод со старофранцузского Г. Ф. Цыбулько)

Брадобреи, о которых пишет Жуанвиль, – это средневековые хирурги-цирюльники. Они выполняли множество задач такого рода. Сам хронист тоже заразился «болезнью войска» и смог ее пережить, хотя пришлось ему нелегко: «Из-за ранений, полученных мною еще на заговенье, болезнь войска поразила и меня. У меня заболели десны и ноги, начались лихорадка и такой сильный насморк, что текло из носа; и по причине перечисленных недугов я в середине поста слег в постель»[167]. Некоторые современные исследователи полагают, что Жуанвиль и его соратники страдали цингой. Сохранившаяся челюсть Людовика Святого подтверждает эту гипотезу: ее обладателю явно не хватало витаминов[168]. Возможно, многие крестоносцы старательно соблюдали пост, а может быть, попросту боялись есть незнакомые фрукты и овощи, поэтому не получали достаточно питательных веществ.

Итак, опасностей в Святой земле хватало. Что европейцы могли им противопоставить? Вместе с войском в поход отправлялись врачи и хирурги: сохранились документы об их найме и жалованьи[169]. Медика мог нанять и конкретный человек, и целое сообщество. Скажем, итальянские города платили врачам, чтобы те оказывали помощь горожанам, отправляющимся на чужбину. Эти лекари работали в походных условиях, но со временем у крестоносцев возникало все больше нужды в лечебницах-стационарах. Некоторые ученые считают, что первая «латинская» больница в Святой земле появилась задолго до Крестовых походов. По словам хрониста Гийома Тирского, еще в начале IX века Карл Великий запрашивал у Харуна ар-Рашида разрешение на ремонт нескольких зданий в Иерусалиме, включая христианскую лечебницу[170]. Возможно, это была та же лечебница-приют (ксенодохий), которую открыли для паломников-христиан в середине VII века. Впрочем, сведений об обеих больницах сохранилось мало. В первой половине XI века купцы из итальянского Амальфи восстанавливают христианскую лечебницу, разрушенную ранее[171]. С ней связана история ордена братьев иерусалимского госпиталя Св. Иоанна – их называют иоаннитами, или госпитальерами. Они содержали целую сеть приютов-лечебниц, формально предназначенных для паломников. Их госпитали можно было встретить, например, на паломническом маршруте из Восточной Европы в Константинополь.

Вот что паломник Иоанн Вюрцбургский писал об одной из больниц госпитальеров в Иерусалиме в 1160-х годах:

«Напротив Храма Гроба Господня, на противоположной стороне пути на восток, расположена красивая церковь, выстроенная в честь Иоанна Крестителя. К ней пристроена лечебница, где в различных помещениях собрано вместе огромное множество больных – мужчин и женщин вместе, – за которыми ухаживают и возвращают им здоровье каждый день, не жалея ничего для этого. Побывав там, я узнал, что всего там до двух тысяч больных. Порой в течение одного дня и ночи более пятидесяти из них выносят мертвыми, пока новые [пациенты] продолжают прибывать»[172].

Иоанн отметил характерную особенность, пожалуй, любой средневековой лечебницы. Ее работники действительно старались помочь своим пациентам, но возможности были далеко не безграничны, какие бы суммы денег ни жертвовали дарители.

Впрочем, пациентов и правда старались окружить заботой. По крайней мере, это предписывали многочисленные статуты госпитальеров[173]. Согласно им, для больных полагалось печь белый хлеб из муки наилучшего качества. Трижды в неделю они ели мясо: свинину или баранину. Тем, кто не мог их прожевать, подавали курицу. Каждому больному выделяли собственную простыню и одеяло, ботинки, шерстяной капюшон и кожаный плащ – видимо, взамен собственных, изношенных за время странствий. Один из статутов гласит: «Для больных в Иерусалимском госпитале должны быть наняты четыре мудрых врача, умеющих обследовать мочу, выявлять разные болезни и назначать подобающие лекарства»[174]. При этом врачи, упомянутые в документе, не были братьями ордена. Скорее всего, сами монахи не занимались медициной. Еще легко заметить, что четыре врача никак не успевали бы ежедневно осматривать тысячи больных. Скорее всего, восторженные паломники преувеличивали число пациентов. Да и в целом статуты куда больше говорят о материальной помощи бедным, чем о медицинской помощи. В этом лечебницы Святой земли были похожи на другие приюты-лечебницы той эпохи.

Довольно рано, уже в XI веке, в некоторых регионах Западной Европы возникают специализированные «богадельни»[175]. Чаще всего их строили для слепых и слабовидящих. Излечить их средствами средневековой медицины было невозможно, но в этих приютах люди получали бытовой уход и защиту, а это уже немало. Но историк Эдвард Уитли считает, что у этих милосердных инициатив есть страшная изнанка. Несколько приютов для слепых работало во Франции, а после нормандского завоевания Англии в 1066 году эти заведения появились и там. Уитли связывает это с тем, что нормандские аристократы часто ослепляли своих врагов и политических оппонентов[176]. Так часто поступал с врагами Вильгельм, прозванный позже Завоевателем. Нормандцы, считает Уитли, привезли эту практику в Англию. Например, уже в 1087 году были ослеплены горожане Кентербери, которые выступали против назначения настоятеля-нормандца в аббатство Святого Августина[177].

В середине XIII века Людовик IX Святой открывает для слепых знаменитую богадельню Кенз-Вен в Париже[178]. Ее старые здания давно снесены, но на ее месте до сих пор работает офтальмологический центр. Название в переводе означает «пятнадцать по двадцать». Предполагают, что в ней действительно могли разместиться триста жителей, хотя обычно их было от ста до ста пятидесяти. Это был не госпиталь в современном смысле слова, а, скорее, коммуна, где незрячие постояльцы жили вместесо своими родственниками. Жильцы сообща решали многие вопросы – от административных до тех, что касались работы на общих огородах. Может быть, хотя бы благочестивый Людовик имел добрые намерения без двойного дна? Скорее всего, так и было, король и впрямь был набожным. Но у его решения были и сугубо практические цели[179]. За два года до открытия Кенз-Вен Людовик изгоняет из Парижа попрошаек. Главной причиной назвали постоянный обман со стороны нищих. Многие из них лишь притворялись больными и слепыми, чтобы вызвать сочувствие у добросердечных горожан и получить побольше монет. Обитатели Кенз-Вен тоже собирали милостыню, но теперь все было легально. Во-первых, они носили некое подобие униформы: возможно, так Людовик давал им возможность показать, что их статус подтвержден властями. Во-вторых, папа римский Климент IV выдал им разрешение просить подаяния в парижских и пригородных церквях. В начале XIV века это право на какое-то время осталось только у постояльцев Кенз-Вен, что страшно возмущало жителей других богаделен.

В предыдущих главах, рассказывая о средневековой медицине и здоровье, я уделила не так много внимания женщинам. Время от времени они попадали в наше поле зрения, но редко становились главными героинями сюжетов. А ведь большинству женщин – и в прошлом, и сегодня – гораздо чаще приходится сталкиваться с вопросами здоровья и лечения, чем мужчинам, не работающим в сфере медицины. Нередко от женщины ожидают, что именно она будет внимательно следить за здоровьем своих близких, не пропустит подозрительных симптомов, в случае проблем найдет нужного врача и обеспечит, чтобы все его рекомендации были выполнены. Искать причины такого положения вещей – задача социологов. Мы же сосредоточимся на том, как женщины Средневековья решали эти проблемы и что медицина той эпохи могла им предложить.

Средневековая наука о женском здоровье, как и другие отрасли медицины тех времен, берет начало в Античности. Книги об особенностях женского тела и специфических болезнях начали составлять уже авторы «Гиппократовского корпуса». О женских заболеваниях упоминают до четверти текстов этого сборника[211]. В «Корпус» вошли сочинения многих античных врачей, и их мнения могли довольно сильно различаться. Так произошло и со многими вопросами женского здоровья. Поэтому говорить о едином взгляде врачей – античных или средневековых – на эти проблемы невозможно. Область отличалась разнообразием мнений с самого начала.

Почти все греческие врачи соглашались с тем, что женское тело отличается от мужского, и знания врача о лечении мужчин не стоит бездумно переносить на работу с женщинами. Этот вывод может показаться очевидным, но стоит помнить, что составители «Корпуса» знали об анатомии гораздо меньше нас. Внутреннее строение тела во многом оставалось загадкой. При этом античные врачи прекрасно осознавали, как мало они знают о строении организма. Поэтому они старались как можно точнее «прочесть» внешние признаки нездоровья у своих пациенток, и это помогло описать симптомы многих заболеваний. Некоторые греческие доктора также подчеркивали, что врачу важно говорить с пациенткой лично, без посредников[212]. Это было не так просто. Порой женщине запрещал говорить ее отец или супруг, порой она сама отказывалась из-за неловкости. Врачу нужно было найти слова, способные убедить всех участников ситуации.

Разницу между мужчиной и женщиной древние греки замечали не только в строении отдельных органов, но и в «качествах» всего тела[213]. В них видели довольно жестко определенные противоположности. Мужское тело считалось «горячим», женское – наоборот, «холодным», хотя некоторые врачи писали, что кровь у женщин горячее. Полагали, что даже сами ткани тела у женщины совсем не похожи на мужские. Они, по мнению врачей, были куда более «влажными» и легко накапливали воду. Причину видели в структуре этих тканей: они представлялись грекам «рыхлыми», похожими на губку или шерсть. Эта особенность усиливалась с возрастом и после родов. Если тело женщины напоминало античным медикам непряденую шерсть, то мужское сравнивали с готовым полотном, сотканным из нитей. Вообще взгляд, согласно которому женское тело было «сырым» и незавершенным по сравнению с мужским, встречался нередко. И поскольку рыхлые ткани накапливали гораздо больше жидкости из пищи, от этих излишков нужно было избавляться, чтобы поддерживать в теле здоровый баланс жизненных соков. Именно для этого, полагали многие древние греки и их средневековые последователи, и служила менструация[214]. С ней наружу выходила и лишняя влага, и остатки пищи, и прочие «загрязнения». Регулярные менструации считали важным показателем здоровья.

Гиппократовские сочинения закрепили несколько неверных, но влиятельных идей о женской анатомии, которые унаследовало и Средневековье. Во-первых, считалось, что влагалище не имеет сводов и продолжается по всей длине женского тела, заканчиваясь в ротовой полости[215]. Сквозной проход затрагивает и матку, но при этом она может свободно перемещаться в теле вверх и вниз. Из этих представлений делали самые разные выводы. Скажем, некоторые врачи искали взаимосвязь между менструальным циклом и болью в горле[216]. А порой гинекологические заболевания объясняли тем, что проход оказался «закупорен», и предлагали самые разные способы, позволяющие «открыть» его. Во-вторых, некоторые из составителей «Корпуса» полагали, что матка способна улавливать запахи и реагировать на них[217]. Значит, используя определенные ароматы, орган можно «приманить» в нужное врачу и пациентке положение. Для этого использовали сильно пахнущие средства в виде пилюль или свечей, а еще смеси для окуривания дымом. От самой идеи отказались уже в поздней Античности. Но лекари и пациентки уже успели привыкнуть к «ароматным» методам, поэтому следы таких техник мы находим и в Средневековье. Иногда первое и второе заблуждение объединялись. Во многих медицинских трактатах описан своеобразный тест для выявления бесплодия. Во влагалище помещали отваренный зубчик или даже небольшую головку чеснока, а на следующий день проверяли, донесется ли запах изо рта пациентки[218]. Если да, то женщину считали способной к зачатию (кстати, такой тест применяли не только лекари, но и работорговцы). Еще один предполагаемый «проход» в женском теле соединял матку и грудь. Учитывая это, греческие врачи верили, что изменения во внешнем облике и ощущениях груди указывают на важные процессы в матке. К тому же взаимосвязь помогала лечить один орган, воздействуя на другой. Например, средневековый арабский врач Ибн аль-Джаззар при нарушениях менструального цикла советовал откачивать «лишнюю» кровь из надрезов под грудью: для этого он применял сосуды, похожие на современные вакуумные банки[219]. Впрочем, уже в Античности далеко не все врачи выбирали неоднозначные методы вроде «окуривания». Например, греческий врач Соран Эфесский (98 – ок. 138) призывал врачей вместо этого внимательнее изучать образ жизни пациентки и корректировать его[220].

© Wellcome Images

Анатомическое изображение женщины из книги Fasciculus medicinae, (Венеция, 1495)

Конечно, огромное внимание врачи уделяли всему, что связано с зачатием, беременностью и родами. Эти темы вызывали много споров. Пожалуй, главный из них касался того, как именно происходит зачатие. Вклад мужчины в этот процесс был очевиден, а вот о женщине возникали вопросы[221]. Некоторые писали, что существует «женский» аналог спермы, но увидеть его невозможно, поскольку эта жидкость никогда не покидает тело. Другие, и среди них великий Аристотель, полагали, что в зачатии участвует лишь менструальная кровь. Она становится материей, которой мужское семя придает форму. Мудрец сравнивал кровь с деревом, а сперму – с плотником, который мастерит из него кровать или сундук. Вопрос о том, существует ли женское «семя», неизбежно приводил к следующему: должна ли женщина, как и мужчина, получить удовольствие во время соития, чтобы зачатие состоялось? Некоторые врачи обсуждали эту проблему, опираясь только на теорию, но были и те, кто не постеснялся спросить об этом у самих женщин. Андалусский философ Ибн Рушд (1126–1198), он же Аверроэс, в XII веке писал: «Аристотель утверждал, что женщина может забеременеть, даже если никогда не испытывала “выделения”. Я тоже изучал этот вопрос при помощи наблюдения и выяснил, что это правда. <…> Я также спрашивал женщин об этом, и они сообщали мне о том же. Иными словами, они часто беременели, не испытав удовольствия»[222]. Но что бы ни говорили женщины, споры ученых мужей не прекращались. Многие продолжали настаивать, что женский оргазм – необходимое условие, и зачатие без него невозможно. Так считали Соран Эфесский и его средневековый персидский последователь Ар-Рази (865–925)[223]. С одной стороны, это мнение играло женщинам на руку. Его сторонники советовали мужьям ласково обращаться со своими женами и прислушиваться к их пожеланиям, в том числе и в постели. Некоторые писали о том, что для зачатия в браке непременно должна царить любовь – что бы ни подразумевали под этим словом. Увы, у мнения о женском оргазме были и другие, страшные последствия. Со временем эту точку зрения стали использовать как доказательство в спорах о возможном изнасиловании. Защитники преступника говорили: если пострадавшая забеременела, значит, она вступила в связь по доброй воле и получила удовольствие, и считать это преступлением невозможно. Конечно, ни к чему хорошему для женщины это не приводило.

Беременность считалась куда более полезной для здоровья, чем ее долгое отсутствие. Предполагали, что вес плода не дает матке блуждать вверх и вниз по телу в поисках влаги и, соответственно, защищает от многих заболеваний. Сторонники идеи о том, что менструальная кровь участвует в зачатии, полагали, что в это время кровь не застаивается в организме и не отравляет его излишками влаги или неусвоенной пищи. Впрочем, средневековые лекари отмечали: хотя беременность и полезна, она все же изнуряет организм. «Канон врачебной науки» великого Ибн Сины (Авиценны) утверждает: «Знай, что женщина, которая рожает и носит, меньше болеет, чем бесплодная, хотя [родившая] женщина слабее телом, нежели бесплодная, и быстрее старится. А бесплодная – та болеет много, но старится медленней и выглядит молодой большую часть своей жизни»[224] (здесь и далее перевод с арабского П. Г. Булгакова и М. А. Салье).

Античные врачи сделали немало выводов о том, как проходит беременность. Но эти знания обычно рассматривали в общем контексте человеческой анатомии – за очень редкими исключениями. Книги о беременности начали составлять в Византии, и к VI–VII векам сложился особый жанр медицинских сочинений[225]. Однако они рассказывали в основном о патологиях и о том, как с ними справляться. «Обычные» беременности долго оставались без внимания греческих медиков. Иная ситуация сложилась в Индии: врачи, писавшие на санскрите, заинтересовались этим гораздо раньше. Их схемы здорового образа жизни для беременных по структуре напоминали древнегреческие рекомендации, основанные на галеновской идее о шести «неврожденных обстоятельствах» образа жизни, способных повлиять на здоровье. Лекари советовали обращать внимание на множество факторов: от качества воздуха, которым дышит женщина, до ее диеты и настроения. Впрочем, и у санскритских текстов была своя зона особого интереса. Если византийцев занимали патологии беременности, то индийские врачи были сосредоточены на том, как повлиять на пол будущего ребенка. Увы, хорошим вариантом считался исключительно мальчик, «наследник», а рождение девочки воспринимали, скорее, как неудачу. На третьем или четвертом месяце каждой беременности проводили специальный обряд (пумсавана)[226]. Считалось, что он повышает шансы родить сына. Но лекари считали, что одного обряда недостаточно, на пол ребенка влияет образ жизни матери в течение всей беременности.

Следующим этапом стали сочинения средневековых врачей, писавших на арабском. Восточные лекари знали и греческие, и индийские книги, так что им было из чего выбрать. Арабские сочинения давали множество практических рекомендаций и в деталях описывали, какой образ жизни стоит вести будущей матери. Они склонялись скорее к византийскому подходу – стремились помочь женщине, столкнувшейся с патологиями. Из санскритских книг арабы заимствовали многие конкретные советы, а вот способы повлиять на пол ребенка беспокоили их гораздо меньше. Восточные врачи уделяли огромное внимание диете беременной женщины. На рубеже IX и X веков Ар-Рази настаивал: в ее рационе должны преобладать «тонкие», «нежные» продукты вроде мяса куропатки или курицы[227]. Считалось, что они подавляют тошноту и помогают выравнивать баланс гуморов, если он пошатнулся. Избегать следовало всего едкого и горького – скажем, каперсов и неспелых оливок. Исключением были только случаи, когда женщина теряла аппетит. Вернуть его могли небольшие порции лука или горчицы. Некоторые рекомендации средневекового врача вполне актуальны и сегодня. Например, он запрещал беременным есть руту в каком бы то ни было виде и был совершенно прав: это растение может спровоцировать выкидыш. А еще Ар-Рази советовал женщинам есть понемногу, но регулярно, а не ограничиваться одной большой трапезой в день.

После первых крестовых походов арабские медицинские книги оказались в Западной Европе (о том, как происходил этот далеко не мирный процесс, читайте в главе о предполагаемых причинах болезней). На их переводах учились будущие врачи в новых европейских университетах. Руководства, составленные в Европе, во многом повторяли восточные сочинения, иногда с небольшими корректировками. Поворотный момент наступил вскоре после эпидемии чумы середины XIV века. Болезнь унесла множество жизней, а многие из оставшихся в живых всерьез заинтересовались тем, как сохранить и укрепить здоровье – свое собственное и будущих детей. Появился спрос на книги об основах медицины, написанные на народных европейских языках. Это привлекло новых читателей, а точнее, читательниц. Раньше европейские медицинские трактаты писали почти исключительно на латыни, и обратиться к ним могли в основном ученые мужи с университетским образованием. Теперь же образованная мирянка могла сама ознакомиться с полезными советами беременным и роженицам. В итоге рекомендации стали куда более простыми и доступными[228].

Роды считались опасным процессом. Учитывая возможности средневековой медицины, так оно и было: и мать, и ребенок могли сильно пострадать. Тем не менее у многих роды проходили благополучно. Помогали в этом прежде всего другие женщины. Медицинские трактаты Античности и Средневековья описывают опытных «повивальных бабок», к которым обращались за советом самые авторитетные врачи, включая великого Галена. Однако ученым не так уж много известно о том, какой на самом деле была жизнь акушерки в древности. Как они учились, какими знаниями обладали, каких правил и стандартов придерживались в работе? Ответы на эти вопросы историки ищут сегодня. Долгое время считали, что на протяжении всего Средневековья женщинам помогали рожать профессиональные акушерки. Однако в начале XXI века историк медицины Моника Грин усомнилась в этом. Она проанализировала множество средневековых источников, написанных на разных языках, и выяснила, что слова «акушерка» или «повитуха» стали использовать довольно поздно[229]. В текстах, составленных европейскими иудеями, слово «акушерка» (m’yaledet, מיילדת) появляется в XIII веке[230]. В народных языках европейских христиан эти термины возникают на сто лет позже. Впрочем, описания женщин, помогавших многим роженицам, встречаются уже в житиях XII века. Возможно, акушерство как профессия стало складываться лишь в позднем Средневековье. Другие исследователи считают, что женщины зарабатывали на жизнь родовспоможением и раньше, но их было не так уж много[231]. Их услуги были доступны не всем, а в некоторых регионах о таком и вовсе не слышали. Но кто же тогда помогал средневековым женщинам во время родов? Источники упоминают, что вокруг будущей матери собиралось множество людей. Чаще всего это были домашние и хорошие знакомые – родственницы, соседки, а у тех, кто побогаче, еще и служанки. К женщине могли пригласить священника или врача. Даже если на родах присутствовала акушерка, обычно она была лишь одной из многочисленных собравшихся. Трудно предположить, чтобы все эти люди неукоснительно соблюдали медицинские рекомендации, записанные в книгах. Скорее всего, помощники опирались на опыт, который передавался из поколения в поколение устно.

Несмотря на все риски для здоровья, беременность часто рекомендовали в качестве средства от множества болезней. Как и сегодня, этот совет далеко не всегда шел на пользу. Каждый организм индивидуален, и порой после родов приходилось долго восстанавливаться. Однако долгое отсутствие беременности у пациентки всегда вызывало у античных и средневековых врачей подозрения вне зависимости от повода. Поэтому медицинские трактаты уделяют столько внимания способам проверить фертильность: вспомним знаменитый тест с помощью головки чеснока.

Говоря о проблеме бесплодия, греческие и римские врачи полагали, что его «причиной» могли стать и мужчина, и женщина[232]. Однако намного чаще они рассматривали именно «женский фактор». Проще говоря, обычно именно женщину считали повинной в том, что у семьи долгое время нет наследников. Причины бесплодия видели в дисбалансе гуморов, анатомии конкретной женщины (например слишком узких «проходах» между органами), низкой или высокой температуре матки или неспособности организма удержать семя внутри из-за язв или не в меру густой крови[233]. Расцвет средневековой арабской медицины привнес много нового в науку о зачатии. Восточные врачи наконец-то заговорили о тех случаях, когда обзавестись ребенком не получалось из-за «мужского фактора». Древние греки изучали в основном роль женщины: это совпадало с их интересом к тому, как устроен загадочный женский организм. В Средневековье стало ясно, что бесплодие может быть и мужской проблемой. Среди ее причин называли повреждения «семенных сосудов», недостаточную длину пениса и свойства спермы, изменившиеся по естественным причинам, – к примеру, от холода или неподходящей пищи[234]. Иногда, по мнению арабских врачей, зачатие не происходило из-за того, что темпераменты мужчины и женщины оказывались несовместимы между собой. При этом с другими партнерами оба могли бы стать родителями. Как ни печально, в средневековом обществе у мужчины в такой ситуации было намного больше вариантов, чем у женщины. Нормы, часто негласные, позволяли мужчине, которому не удавалось стать отцом, предпринимать все новые попытки с другими женщинами. Ислам допускал многоженство и развод по инициативе мужа, христианин мог объявить свой брак недействительным – это было нелегко, но иногда удавалось. К тому же и христиане, и мусульмане практиковали конкубинат – сожительство без заключения «официального» (например церковного) брака. Некоторые раввины также одобряли такие отношения. Условий, при которых женщина могла сменить партнера, было гораздо меньше. Ибн Сина говорит об этом деликатно: «Лечение женщины, которая нуждается в замене мужа, не связано с медициной»[235].

В этих условиях женщины, желавшие иметь детей, пробовали весь спектр доступных вариантов. Именно так поступила Маргерита Датини, жена итальянского купца, жившая на рубеже XIV и XV веков[236]. Мы знаем об этом из ее переписки с мужем: сотни их писем сохранились в архиве города Прато. Женщина обращалась к нескольким врачам, их письма есть в архиве. Это были высококвалифицированные специалисты, один из них позже работал при папском дворе в Авиньоне. Он предполагал, что проблема Маргериты связана с ее сильными предменструальными болями. В качестве одной из мер лечения он предлагал регулярные купания в горячих источниках. Семья воспользовалась этим советом. Предполагалось, что купания пойдут на пользу не только жене, но и мужу с его больной печенью. Также все врачи выписывали пациентке рецепты на лекарства, составленные с учетом ее темперамента и времени года. Увы, ни один рецепт не дошел до наших дней: мы знаем лишь о том, что таких попыток было немало. Впрочем, Маргерита не ограничивалась советами докторов. Она прибегала и к народной медицине. В одном из писем ее сестра сообщила, что знает даму, которая делает особые примочки, помогающие забеременеть. Что входило в состав лекарства, мы не знаем. Известно лишь, что примочку следовало прикладывать к животу, а пахла она так отвратительно, что Маргерите пришлось просить у мужа разрешения применять это средство. Друзья и родные семьи Датини регулярно давали супругам советы по поводу их трудностей с зачатием. Например, муж сестры Маргериты предлагал провести магический обряд. В нем использовался специальный пояс, на котором были написаны слова молитв и обращения к Богоматери, Святой Троице и святой Екатерине. Юноша-девственник должен был обвязать этот пояс вокруг живота женщины. В дальнейшем молитвы, записанные на поясе, следовало повторять каждый раз, принимая лекарства. Увы, Маргерита Датини так и не стала матерью. Однако ее история показывает: женщины Средневековья не отчаивались, столкнувшись с этой проблемой. Они искали все новые и новые способы справиться, получали поддержку близких и не теряли надежды.

Оптимистичны были и средневековые врачи. Несмотря на все ограничения, например недостаток знаний об анатомии, они стремились узнать, как устроено женское тело, и найти решение проблем своих пациенток. При этом они опирались и на античные теоретические знания, и на собственный практический опыт.

Итак, средневековые врачи высказывали очень разные точки зрения на вопросы женского здоровья. Не меньшее разнообразие мы видим и в судьбах средневековых женщин, которым не повезло заболеть. Конечно, речь о недугах, от которых было трудно или вовсе невозможно избавиться. Если хворь длилась недолго, требовала минимальной помощи или проходила сама собой, никаких последствий это не несло, как и сегодня. Подхватить несерьезную «заразу» легко, особенно в условиях города, и к этому относились с пониманием. Но долгие и тяжелые недуги – другая история. И женщины, и мужчины, которым пришлось с этим столкнуться, могли так и не вернуться к прежней жизни.

Впрочем, многое зависело от того, к какому социальному слою принадлежала заболевшая. Высокопоставленные семьи могли позволить себе содержать человека в тяжелом состоянии и обеспечивать все необходимое, включая постоянный уход. Поэтому представительницы элиты нередко оставались жить в привычных условиях даже при самых страшных недугах. Великая княгиня Владимирская Мария Шварновна (ок. 1158–1205/1206), супруга Всеволода Большое Гнездо, болела семь лет. Какой недуг ее поразил, сказать сложно: летопись сообщает лишь о том, что она «лежала в немощи»[237]. Впрочем, в ближайшие годы мы наверняка узнаем об этом что-то новое. В 2015 году при реставрационных работах в соборе Успенского Княгининого монастыря во Владимире ученые обнаружили останки женщины 45–50 лет[238]. Судя по описаниям, именно в этом приделе собора и была похоронена Мария Шварновна, основательница обители, – Княгининым монастырь называется в ее честь. Останки несут явные следы артроза. Может быть, это заболевание и мучило женщину, не давая ей подняться с постели. Впрочем, у матери двенадцати детей вполне могли быть и другие проблемы со здоровьем. Так или иначе, ее состояние на протяжении семи лет оставалось очень тяжелым. Говоря о том, что Марии пришлось выдержать во время долгой болезни, летописец называет княгиню «новым Иовом»[239] – сравнивает ее с одним из самых долготерпеливых библейских праведников. Затем книжник сообщает, что княгиня была пострижена в монахини за 18 дней до смерти. Нам известно, что больных, которые предполагали провести в монастыре остаток жизни, нередко постригали вскоре после того, как они оказывались в обители. Видимо, Мария Шварновна провела мучительные семь лет в миру – скорее всего, при дворе своего мужа, в знакомых условиях. Само решение принять постриг далось великой княгине и ее семье нелегко. По словам летописца, в монастырь ее провожал весь город: бояре и их жены, епископ, настоятели и монахи всех ближайших обителей и простые горожане «со слезами многими». Присутствовала княжеская семья: сын Георгий (Юрий) и дочь Всеслава, которая, возможно, специально для этого приехала во Владимир. Был там и сам великий князь Всеволод. Его присутствие показывало, что супруга удаляется в монастырь с его согласия. Несомненно, у него была возможность отправить заболевшую жену в обитель гораздо раньше. Тем не менее в течение семи лет Всеволод не делал этого – возможно, надеясь, что случится чудо и княгине станет легче. Итак, в летописи мы не видим никаких указаний на то, что страдающая от недуга Мария Шварновна жила отдельно от семьи, – видимо, она действительно оставалась дома все годы своей болезни.

Несомненно, княжеская семья могла позволить себе постоянный уход за больной. Но тем, кто не входил в узкий круг элиты, приходилось куда сложнее. В главе о жизни с болезнью я рассказывала о том, как средневековые семьи и сообщества справлялись с этими проблемами. Для женщин чаще всего действовали те же правила, что и для мужчин. Найти место, скажем, в больнице при монастыре удавалось сравнительно немногим. Иногда обители требовали вступительный взнос, да и самих больниц в Средневековье было не так много. Обычно человек оставался жить в семье и выполнял посильную работу. Обычно близкие старались, чтобы заболевшие не оставались без присмотра хотя бы в рискованные моменты. Например, согласно нескольким византийским источникам, за детьми, страдающими припадками, старались очень внимательно следить во время купания[240]. Считалось – и совершенно справедливо, – что перепады температуры опасны для здоровья таких детей и могут спровоцировать приступ. За девочкой, у которой случались припадки, во время купания непременно присматривал кто-то из старших женщин.

Впрочем, были и ситуации, когда семья отказывалась от тех, чье здоровье пострадало. К примеру, в архивах швейцарского Базеля сохранились несколько документов, написанных в середине XV века по просьбам женщины по имени Анна[241]. Судя по всему, она родилась вполне здоровой девочкой, но через несколько лет случилось несчастье: свинья откусила Анне левую руку. Это был не такой уж редкий случай. За животными не всегда тщательно следили, и увидеть свинью на улице можно было даже в большом городе. Увы, дети порой получали подобные травмы. Сама девочка, как мы увидим позже, вполне смирилась с потерей конечности, а вот ее родители – нет. Они решили, что Анне больше не стоит жить в семье, и отвезли дочь в «уединенное место», где несколько женщин вели жизнь отшельниц, соблюдая устав святого Бенедикта. Такой поступок показался бы нам жестоким, но историки считают: родители Анны опасались за репутацию всей семьи, а она имела в Средние века огромное значение. Дело в том, что отрубание кисти или всей руки было популярным наказанием за воровство и изготовление фальшивых денег. Возможно, родители девочки рассуждали так: случай со свиньей быстро забудется, а дочку со временем начнут принимать за преступницу. Тень слухов и сплетен быстро распространится и на других родственников, включая братьев и сестер Анны (скорее всего, они у нее были), которым еще предстоит обустраивать свою жизнь. Поэтому родители посчитали нужным расстаться с дочерью. Та могла вести размеренную жизнь в уединении, но самой Анне хотелось совсем другого. Она дождалась момента, когда старшие монахини решили отправить ее в другой, более крупный монастырь. Там Анне поручили собирать милостыню на улицах. Однажды она не вернулась в обитель, и больше никто из монахинь ее не видел. Но из документов мы знаем, что судьба Анны сложилась вполне счастливо. Отсутствие руки не помешало ей выйти замуж и стать матерью и хозяйкой собственного дома – видимо, к этому она и стремилась. Может быть, ее родители перестраховывались напрасно, но кто знает, что было бы с Анной без этих приключений. Конечно, эту удивительную историю мы знаем со слов самой женщины, поэтому на деле она могла оказаться кем угодно – как жертвой обстоятельств, так и преступницей-авантюристкой. Но факт остается фактом: заявление у Анны приняли, а значит, даже власти поверили ее словам. Вполне возможно, что некоторые семьи действительно отказывались от пострадавших близких по таким же соображениям.

Что происходило с женщинами, которые столкнулись с серьезными болезнями, уже будучи замужем? Недуг, в том числе долгий и мучительный, в Средние века не всегда считали весомой причиной для развода. Во многом это зависело от вероисповедания. Христианство запрещало развод с больным супругом любого пола за очень редкими исключениями – например в случаях импотенции[242]. Собственно, такую процедуру обычно не считали разводом: участники судебного процесса старались доказать, что этот брак изначально не мог считаться полностью законным, поэтому его следует не расторгнуть, а аннулировать. Заболеваний, которые позволяли бы христианам законно расстаться, было не так много. Известно, что даже заражение одного из супругов лепрой не обязательно становилось поводом развестись[243]. Поэтому замужняя христианка, столкнувшаяся с тяжелой болезнью, обычно имела право оставаться в доме своего супруга. Иногда закон устанавливал определенные сроки. Скажем, византийские нормы обязывали мужа, супруга которого страдала «безумием», ждать облегчения симптомов в течение трех лет[244]. Если за это время состояние жены не улучшилось, муж мог расторгнуть брак. Женщина отправлялась в дом своих родителей или других родственников, и они были обязаны принять ее. Если у «безумной» не было родных, заботу о ней обеспечивал местный епископ.

Средневековые мусульмане пользовались большей свободой. Увы, речь в основном о мужчинах. В теории попросить о разводе могла и женщина, но у нее было меньше законных поводов это сделать[245]. При этом разведенная мусульманка имела право выйти замуж снова – но не факт, что с тяжелой болезнью ей удалось бы найти нового супруга. Принятое в исламе многоженство иногда облегчало положение заболевшей женщины: с разрешения мужа она могла оставаться в доме, получая уход и поддержку. Впрочем, оно же могло обернуться и несчастьем, если глава семьи отказывался «отпускать» пострадавшую жену, заставляя ее подчиняться новой супруге.

Нормы иудаизма допускают развод на похожих условиях: мужчине добиться его проще, чем женщине. Тем не менее супруга имела право требовать развода. Согласно Галахе (традиционному иудейскому праву), болезнь входила в число основных причин расторжения брака с обеих сторон[246].

Что же о своем состоянии думали сами женщины, которым не повезло заболеть? Как и в случае с мужчинами, мы знаем об этом очень мало, и дело снова в особенностях средневековых исторических источников. Люди той эпохи часто не считали нужным писать о самих себе. Они могли воспринимать это как нескромность, гордыню или просто уделять куда больше внимания другому – например тонкой игре отсылок и подтекстов, связывающей их сочинения со священными книгами и трудами древних. В итоге эти столетия оставили нам единицы непосредственно автобиографических сочинений. Но такие книги существуют, и в них немало интересного о здоровье и болезнях.

Автобиографии в более-менее привычной для нас форме появились ближе к закату Средневековья. Первую подобную книгу на английском языке создала в 1430-х годах Марджери Кемп (1373–1438), паломница и визионерка, то есть женщина, которой являлись видения. Писать она не умела, поэтому наняла писца и продиктовала ему историю своей насыщенной жизни. Хотя ее книгу можно считать полноценной автобиографией, Марджери говорит о себе исключительно в третьем лице, а иногда называет себя «это создание» (среднеангл. this creatur). Ученые спорят о том, почему она решила обозначить себя именно так: то ли подчеркивала, какое скромное место она занимает среди других Божьих созданий, то ли намеренно отделяла себя-писательницу от себя-героини. Марджери прожила удивительную жизнь и описала ее так, что оставаться равнодушным к ее личности невозможно. Даже у обычно сдержанных ученых ее книга вызывает яркие эмоции. Одни включают Марджери в число самых интересных мистиков Средневековья, другие говорят о том, какую роль она сыграла в английской литературе. Третьи, напротив, ищут в рассказах Кемп несостыковки и настороженно относятся к ее вспышкам чувств и потокам слез. Некоторые исследователи называли ее «чудачкой», «безумной» и даже «истеричкой»[247] – увы, в научной литературе XX века выразительность порой ставили выше этики.

«Книга Марджери Кемп» рассказывает не только о странствиях женщины по родной Англии и Святой земле, но и о ее трудностях с физическим и ментальным здоровьем. Проблемы начались вскоре после первых родов, когда Марджери было чуть больше двадцати. Судя по всему, роды прошли тяжело, женщина была уверена, что не выживет. К ней пригласили священника для последней исповеди. Этот ритуал был крайне важен для средневекового христианина. Люди считали: тот, кто не получил отпущения грехов перед смертью, собственноручно лишает себя шанса на спасение души. Исповедь была очень нужна Марджери, потому что, по ее словам, на душе у нее лежал тяжелый грех – мы так и не узнаем какой. Но со священником роженице не повезло. Едва услышав о ее сравнительно «легких» провинностях, он принялся бранить несчастную. Сказать о тяжком грехе, который давно мучил ее, она так и не решилась. Итак, Марджери Кемп страдала и от физической боли, и от страха, что неполная исповедь поставила под угрозу ее душу. Пережив потрясение, женщина «сошла с ума, и духи невероятно беспокоили и терзали ее в течение полугода, восьми недель и нескольких дней»[248]. Вот что вспоминала Марджери спустя годы:

Болезнь окончилась, когда Марджери узрела свое первое видение. Иисус в накидке из пурпурного шелка сел у ее постели и вопросил: «Дочь, почему ты оставила меня, хотя я никогда не оставлял тебя?»[250] В тот же миг женщина пришла в себя, узнала своих домашних и отправилась в кладовую перекусить.

Многие ученые пытались поставить Марджери Кемп диагноз на основе этого текста. Предполагали, что она могла столкнуться с послеродовым психозом или одной из форм послеродовой депрессии. В редких случаях в этих состояниях и правда возможны галлюцинации. Марджери была, разумеется, очень религиозна, поэтому видела соответствующие образы. Однако историкам интересно не только то, что случилось с «этим созданием» на самом деле, но и ее реакция на события. Писательница четко разделяет реальность и измененное состояние сознания. При этом она хорошо запомнила все, что с ней случилось: позже Марджери смогла распознать тот же недуг у другой женщины. Возможно, визионерка расспрашивала близких о том, что происходило во время ее болезни. Кроме того, Марджери Кемп явно размышляла о том, почему подобное произошло именно с ней. Она пришла к выводу, что дьявол и его приспешники внимательно следят за состоянием каждого из смертных. Они ищут уязвимые места человека, а для этого оценивают его complexion[251]. Так на среднеанглийском называлась индивидуальная комбинация четырех гуморов, свойственная конкретному человеку, а в широком смысле – темперамент. Мы помним, что, с точки зрения средневекового медика, темперамент и характер напрямую зависели от баланса «жизненных соков» в теле. У каждого из темпераментов были свои сильные и слабые стороны. Обнаружив такую слабость, злые духи «расставляют ловушки», и избежать их самостоятельно – непосильная задача для смертных. По словам Марджери, за время своей болезни она убедилась, что лишь Господь способен освободить человека, попавшего в такую западню. Казалось бы, здесь заметны в основном религиозные взгляды писательницы, но историки обращают внимание на то, что госпожа Кемп хорошо знала сам термин complexion. При этом Марджери вовсе не была профессиональным лекарем. До того как пуститься в странствия, она воспитывала детей (их было как минимум четырнадцать) и занималась бизнесом – ей принадлежали пивоварня и мельница. Тем не менее женщина, видимо, была знакома хотя бы с основами учения о четырех гуморах и могла делать собственные выводы о том, как темперамент влияет на духовную жизнь личности.

Марджери Кемп не только описывала свои болезни, но и хорошо понимала, когда она, наоборот, совершенно здорова. Ведь желающих поставить ей диагноз хватало и среди современников. Однажды в ее родной город прибыл известный проповедник. Его предупредили, что среди паствы есть женщина, которая, услышав о Страстях Христовых, принимается горько рыдать и всхлипывать, и совсем не способна контролировать это[252]. Конечно, это и была наша Марджери. Поначалу священник терпел, но вскоре запретил прихожанке плакать во время проповеди. Как его ни упрашивали, он был непреклонен. Он соглашался не выгонять рыдающую женщину из церкви только при одном условии: если она признает, что ее слезы – это проявление болезни. Сам он предполагал, что этот плач вызывало какое-то заболевание сердца (среднеангл. cardiakyl)[253]. Но Марджери твердо стояла на своем и утверждала: ее сердце в полном порядке, а слезы – бесценный дар Божий, от которого она не намерена отказываться. Посещать проповеди этого священника ей все равно запретили, но время от времени писательница слушала их у церковных дверей, не сдерживая рыданий. Итак, Марджери Кемп отделяла соматическую болезнь от духовного опыта и, более того, считала, что только она сама и может провести эту границу. Все попытки авторитетных людей ставить ей диагнозы она пресекала. Конечно, не каждая средневековая женщина обладала такой уверенностью, как Марджери, но ее пример показывает, что дамы вполне могли поставить авторитет мужчин в этой области под вопрос.

Сегодня во многих странах, включая Россию, женщины составляют большую часть профессионального сообщества медицинских работников. Кто-то из них занимает должности младшего медперсонала, кто-то становится высокопрофессиональным врачом-специалистом или добивается руководящего поста. Наши современники привыкли к женщинам-докторам и не видят в этом ничего особенного. Но так было далеко не всегда: мы помним, как отчаянно женщины XIX века добивались права обучаться медицине. А как обстояли дела в Средневековье? Могла ли женщина стать врачом, и какие ступени в иерархии медработников того времени были ей доступны?

В начале этой главы я рассказывала о том, как историки изучали работу акушерок. До начала XXI века считалось, что эта профессия существовала в течение всего Средневековья, и едва ли не каждой роженице помогала повивальная бабка. Со временем ученые усомнились в этом, и сегодня появляется все больше доказательств: эта сфера была устроена не так просто. Примерно то же самое произошло и в исследованиях «женской» сферы медицины за пределами помощи в родах. Средневековых дам лечили другие женщины, и мужчине не было входа в этот замкнутый мир – так думали многие историки до конца ХХ века. Согласно этой точке зрения, знания в этой области передавались лишь устно – от матери к дочери, и мы никогда не узнаем, что им было известно. Но если внимательно изучить источники, становится ясно: сфера женского здоровья на деле была куда более открытой.

Женщин, практиковавших медицину на разных уровнях, в Средние века было немало. Источники сообщают о хирургах и «цирюльницах», которые проводили кровопускания и несложные операции. «Аптекарки» готовили лекарства. Женщина могла стать и врачом: в Средние века этот термин подразумевал, что она знакома с теорией медицины, основанной прежде всего на идеях Галена. Говоря о дамах-врачах, средневековые источники упоминают «образованных» и «эмпириков». Увы, сложно сказать, где учились и те и другие. Некоторые из них достигали довольно высокого уровня мастерства. Среди них были специалистки по работе с определенными болезнями. К примеру, в венецианских архивах нашли свидетельства XIII века о женщине-лекаре (medichessa), к которой обращались при подагре[254]. Впрочем, далеко не все средневековые лекарки работали безупречно. Тогда же в Венеции оштрафовали вдову хирурга за небрежность в медицинской помощи «многим людям: мужчинам и женщинам»[255]. На что жаловались ее пациенты, мы не знаем, но то, что их было много – само по себе важный показатель. А еще этот пример показывает, что пациентом женщины-медика мог стать и мужчина. Выходит, сфера труда средневековых лекарок была гораздо шире, чем историки думали изначально.

Женщин среди врачей было заметно меньше, чем мужчин. По крайней мере, такая картина складывается, если изучать документы, сохранившиеся в городских архивах. Скажем, в итальянской Сиене удалось найти данные о 550 врачах, работавших в городе с VIII по XVI век[256]. В этом списке оказалось всего два женских имени. Но речь шла лишь о тех, кого в документах обозначили как «врачей» (mediche). Медработницы среднего и младшего звена попросту не попадали в эти документы. Если обратиться к бумагам, включавшим людей этих профессий, мы увидим иную картину. В Неаполитанском королевстве с 1273 по 1410 год были зарегистрированы 24 дамы-хирурга[257], 13 из них получили лицензии, позволяющие проводить операции только женщинам. При этом в документах указано, что эти специалистки оперировали не только в случаях гинекологических заболеваний, но и во многих других. Видимо, их подготовка позволяла работать именно с женским организмом. Остальные 11 участниц списка имели право оперировать и женщин, и мужчин. Стоит помнить и о том, что некоторые знатоки медицины вне зависимости от их пола работали без лицензии. Подсчитать, сколько их было, вряд ли получится, но и они делали свой вклад в общие усилия.

В некоторых ситуациях женские знания о здоровье ценились очень высоко. Например, в Англии «знающие женщины» (лат. sagaces mulieres) выступали экспертами на судебных процессах с начала XIII века, а то и раньше[258]. Затем такая практика пришла и в другие европейские страны. Услуги «мудрых матрон» требовались во многих случаях. Нередко они выясняли, беременна ли женщина. Такие свидетельства помогали установить, сможет ли ребенок, рожденный после смерти отца, унаследовать его имущество. Также беременность могла отсрочить смертную казнь для преступницы, чтобы не губить невинную душу ребенка. Но самые яркие сцены разворачивались в судах, когда речь шла об импотенции мужа – это было одно из немногих оснований, которые позволяли паре католиков разойтись. Вот как эту часть судебного заседания описывал теолог и юрист Томас Чобемский в 1216 году: «Подобает выбрать знающих матрон, и они должны присягнуть, что осмотрят детородные члены, и, в соответствии с тем, что сообщат [эти] женщины, будет вынесено решение: а именно, обладает он членами, подходящими для соития, или нет»[259]. Если результаты осмотра казались суду неубедительными, супруга ждало еще одно испытание. «После еды и питья мужчину и женщину следует уложить в одну постель и созывать знающих женщин к постели в течение многих ночей. И если член мужчины всегда будет оставаться бесполезным и будто мертвым, пара вполне может расстаться»[260]. О том, как суды выбирали «мудрых матрон» для такой проверки, мы знаем не так уж много. В 1292 году суд в Кентербери рассматривал заявление Алисы из Грейфорда, которая желала развестись с мужем из-за его бессилия в постели. Экспертами выступили двенадцать дам, «достойных доверия, с хорошей репутацией и живущих честно»[261]. Документ указывает только один принцип отбора. Половина женщин принадлежала к тому же церковному приходу, что и Алиса до брака, а другая половина – к тому же, что и ее муж. Никаких сведений о том, кто проверял знания «матрон», не сохранилось. Скорее всего, за них говорила их репутация, и судьи вполне доверяли ей. На заседании женщины поклялись, что «согласно [данным] зрения и осязания, мужской член [супруга] бесполезен и неполноценен для женских объятий и продолжения рода»[262]. Этого решения оказалось достаточно, чтобы суд позволил Алисе покинуть мужа.

О том, как могли проводить саму процедуру, нам сообщает судебный документ 1433 года, описывающий подобное дело в Йорке. «Знающую женщину» эта бумага называет «свидетельницей». Итак, «свидетельница обнажила грудь и руками, согретыми у огня, держала и натирала пенис и яички упомянутого Джона. Она обнимала и то и дело целовала этого Джона, и волновала его, как только могла, дабы проявить его мужскую силу и потенцию, увещевая его, что [чтобы избежать] стыда, ему следует здесь и сейчас доказать и показать свою мужественность. И она сказала, будучи подобающе опрошенной, что во время всего вышесказанного упомянутый член едва достигал трех дюймов в длину, <…> не увеличиваясь и не уменьшаясь»[263]. Затем свидетельница сообщила, что осыпала несчастного проклятиями за то, что он, зная о своей особенности, все равно женился и тем самым обманул супругу. Мы видим, что суд вновь безоговорочно доверяет мнению «знающих» дам. Видимо, никто из судей (естественно, мужчин) не присутствовал при самой процедуре. Другие женщины, напротив, подтвердили, что они четко видели все происходившее. Была ли среди них жена, желающая развода, мы можем только догадываться. Стоит отметить: никакого осуждения в адрес женщины, проводившей процедуру, в этом документе нет. Возможно, здесь снова работала хорошая репутация «мудрых матрон». Это повод задуматься о том, что жизнь средневековой женщины далеко не всегда была ограничена множеством правил приличия.

Как и сегодня, в Средневековье многие женщины из медицинской сферы были заняты прежде всего уходом за больными[264]. Увы, их тяжелый труд часто принимали как должное, поэтому средневековые источники редко рассказывают о них. Читатель-скептик спросит: «откуда мы знаем, что такие "медицинские работницы" вообще были? Может быть, документы молчат, потому что говорить не о чем?» Долгое время так и считалось. Но в последние десятилетия медиевисты заинтересовались «историей женщин» и выяснили, что найти такие сведения все же можно. Дело в том, что поначалу ученые сосредоточились на поиске терминов, которыми люди Средних веков могли бы называть женщин, занятых медициной. Тогда в городских реестрах и судебных документах и обнаружили «медичесс», «женщин-врачей» и «мудрых матрон». Их – тех, кто получил лицензию на работу или официальное признание в иной форме, – и впрямь было не так уж много. Затем историки перешли к более тонкой работе с источниками. Теперь они обращали внимание не на термины и названия, а на описания того, что делали женщины в контексте болезней окружающих. Оказалось, что такие эпизоды есть во многих средневековых источниках, которые раньше считались… не то чтобы бесперспективными, но явно не «богатыми» для исследователя средневековой медицины. Например, историк Сара Ричи изучила десятки житий святых позднего Средневековья[265]. Многие их героини постоянно посещали больных, и после их визитов люди нередко выздоравливали. Раньше исследователи рассматривали эти упоминания лишь как характерный троп житий. Так составители текстов показывали, что «святые девы» при жизни были добры к страдающим ближним, соблюдая Христовы заветы. К тому же способность исцелять считалась одним из оснований для канонизации. С точки зрения средневекового писца, святые исцеляли, опираясь на Божью помощь и силу собственной веры. Но Сара Ричи тщательно рассмотрела эти описания и выяснила: в них упоминается не только о самих фактах посещения больных и сердечных молитвах за несчастных. Например, в одном из рассказов о блаженной Иде Лёвенской сообщается, как она посетила мужчину, лежащего при смерти[266]. Больной уже успел получить последнее причастие. Мы видим, что Ида действовала прежде всего как врач. Она расспросила близких несчастного о проявлениях его болезни, осмотрела подозрительную припухлость на его теле и осушила выступающий гной. Затем она уточнила у пациента, как изменилось его ощущение боли. В итоге мужчина выздоровел. Этот случай прославил Иду во всех окрестных селениях. Но никто не говорил о ней как о враче: люди рассказывали друг другу о «блаженной деве», чье присутствие исцелило больного, ожидавшего смерти. Сара Ричи полагает, что свидетели чуда, говоря о нем, опирались на привычные им нарративные структуры. В церкви они постоянно слышали истории о чудесных исцелениях. Кому же не хотелось увидеть подобное своими глазами и убедиться в том, что мир наполнен Божьей силой, помощью и поддержкой? Вряд ли люди с тем же восторгом пересказывали бы друг другу, как полезна своевременная обработка гноящихся образований на теле. Так медицинская деятельность «святых дев» постепенно уходила в тень, а со временем и совсем забылась. Исследовательница нашла немало похожих примеров. Она считает: женщин, которые посещали больных и совершали несложные медицинские вмешательства, было множество. Впоследствии некоторые из них прославились как святые-целительницы, но в основе этих преданий лежит вполне конкретная и эффективная медицинская помощь. Похожие процессы происходили и с репутацией женских обителей. Монахини помогли многим людям решить проблемы со здоровьем, но результаты также считали чудесным исцелением, обусловленным святостью места и добродетелью его жительниц. Однако за этими чудесами стоял ежедневный труд множества женщин. Они были врачами, «медсестрами» и сиделками, собирали травы, составляли сложные лекарства, говорили с больными и утешали их близких, готовили к погребению тела погибших. Все это требовало не только труда, но и денег, – и их тоже нередко жертвовали дамы: аристократки и богатые горожанки.

Женщина могла не только практиковать медицину, но и составлять теоретические руководства. Долгое время такие случаи, упомянутые в средневековых источниках, считались лишь захватывающими легендами. Тем не менее ученые показали, что в некоторых случаях эти истории – скорее всего, правда. Подобный путь, непростой и долгий, прошли представления о «Тротуле». Такое название носит весьма популярный медицинский трактат, известный в Европе с XII века[267]. Первые исследователи книги считали, что он получил имя в честь своей создательницы, Тротулы из итальянского Салерно. В XI веке в этом городе возникла влиятельная медицинская школа. Романтически настроенные ученые гадали, какой была великая Тротула. Может, она преподавала ученикам Салернской школы? Может, даже входила в число основателей? Даже если и нет, наверняка она была окружена толпой восторженных последователей, жаждущих узнать все о тайнах женского здоровья. Именно ему была посвящена книга, и неудивительно, что ее написала женщина: выдающаяся, но такая загадочная.

Изображение женщины (возможно, предполагаемой Троты/Тротулы) на страницах рукописи. (London, Wellcome Library, MS 544, folio 65. Франция, начало XIV века)

Предположения множились, но сведений о самой книге не прибавлялось. Так продолжалось до 1990-х годов. Резкий поворот в исследованиях совершила историк Моника Грин – та, что одной из первых усомнилась в выводах о профессии акушерки. Она исследовала несколько десятков рукописных копий «Тротулы», составленных на латыни и нескольких европейских народных языках. Грин изучила состав и стиль манускриптов и пришла к выводу, что все варианты «Тротулы» состоят из трех частей, которые были написаны тремя разными людьми[268]. Исследовательница уверена, что как минимум двое из них были мужчинами. О третьей (точнее, о второй, средней) части трактата ученые до сих пор спорят. Ранние рукописи сообщают, что эту часть, De Curis Mulierum («О лечении женщин»), составила салернская целительница по имени Трота. «Тротула» – уменьшительный вариант этого имени. По словам Моники Грин, суффикс может указывать на то, что «Троту», названную именем создательницы, часто сокращали и дополняли[269]. Это неудивительно: раздел, приписанный итальянской «медичессе», по сравнению с первым разделом книги содержит куда меньше теории, зато полон практических советов. Радикально переписывать теоретические выкладки, созданные великими врачами прошлого, средневековые писцы-редакторы вряд ли стали бы. А вот конкретные рекомендации вполне могли не вызывать у них никакого пиетета.

Первая часть сборника, Liber de Sinthomatibus Mulierum («Книга о положении женщин»), посвящена различным болезням. Составитель описывает проблемы, затрудняющие зачатие и вынашивание детей, но не забывает и о том, что недуги опасны прежде всего для самой женщины. Главным источником этого сочинения считают средневековый медицинский трактат Viaticum (лат. «[собранное] в дорогу»). Эту сравнительно небольшую книжку перевел с арабского в XI веке монах и врач Константин Африканский[270]. Арабский оригинал, «Зад ал-мусафир» («Напутствие путешественнику»), был создан на сто лет раньше, его написал врач Ахмед ибн аль-Джаззар. Книга предназначалась для тех, кто нуждался в медицинской помощи, но не мог обратиться к врачу – например, если хворь застала читателя в далекой деловой поездке между городами. «Напутствие путешественнику» было основано на галеновских идеях о гуморах и «качествах». «Книга о положении женщин» заметно упростила теорию, но ее ядро осталось неизменным. Составитель не сомневается в том, что женщины холоднее мужчин. Из этого следует вполне традиционный вывод: холодный женский организм хуже усваивает полезные вещества из пищи и труднее выводит наружу загрязнения. Мужское тело очищается множеством способов, включая пот и буйно растущие волосы на лице и груди. У женщины же есть лишь один путь к здоровью – регулярная менструация. Книга дает множество советов о том, как наладить цикл. Например, задержать кровотечение можно при помощи шалфея, а вызвать – применив руту или вербену. Все эти растения действительно содержат вещества, воздействующие на цикл. Кем бы ни был составитель книги, он явно включал в нее советы, проверенные его пациентками. Вторая часть «Тротулы», «О лечении женщин», опирается на сугубо практический опыт гораздо чаще. О четырех телесных жидкостях она упоминает всего один раз. У этого раздела куда менее четкая структура: возможно, поэтому редакторы и вносили в него столько изменений.

Почему же Моника Грин считает, что раздел «О лечении женщин» могла создать дама-«медичесса»? Сама исследовательница подчеркивает, что ее объяснение – лишь гипотеза, и оно может так и не найти новых подтверждений. Тем не менее Грин отмечает: создатель этой части книги не смотрел на своих пациенток свысока, он (или она?) относился к женщинам с пониманием и действительно хотел им помочь[271]. Его (или все-таки ее?) сочувствие выходило за рамки медицинской помощи. Например, эта часть «Тротулы» подробно рассматривает разные способы выдать себя за девственницу[272]. Книга выделяет два направления: сделать влагалище более «узким» и добиться выделения крови. Для первого пункта трактат предлагает использовать средства на основе мяты, дубовой коры и глины. Второе достижимо при помощи пиявок: их советовали поместить во влагалище за сутки до первой брачной ночи и дождаться момента, когда выделившаяся кровь свернется в сгусток. Эту кровь и увидит обманутый супруг. Читая все эти советы, мы не видим никакого осуждения в адрес женщин, которые прибегают к таким способам. Составитель текста порицает лишь один метод: поместить во влагалище смесь толченого стекла и кристаллической соды, чтобы нанести мужчине мелкие травмы. Так, пишет лекарь (или все же лекарка?), поступают лишь «грязные развращенные проститутки, желающие казаться более чем девственницами»[273]. Сами по себе попытки изобразить дефлорацию не смущают врача, составившего книгу. Это неудивительно, если учесть, насколько судьба средневековой женщины зависела от удачного замужества.

Есть одна тема, которую вторая и третья части «Тротулы» затрагивают крайне редко. Как ни удивительно, это роды. О них составители дают лишь несколько советов: например, дать роженице понюхать чемерицу, чтобы заставить ее чихнуть и таким образом «встряхнуть» ее органы. Процесса родов касаются лишь единицы из нескольких сотен советов, собранных в книге[274]. Возможно, составители этих разделов «Тротулы» считали, что родовспоможение не требует теоретических рекомендаций. Все, что нужно, родственницы и соседки будущей матери и так знали на практике.

«Тротула» пользовалась огромной популярностью, но историки считают, что большую часть средневековых трактатов о женском здоровье все же составили мужчины. Эти книги написаны на латыни, а значит, предназначены для хорошо образованных людей. Разумеется, некоторые средневековые дамы отлично знали язык науки, но их число было невелико. Вместе с тем не так уж много было и высокообразованных мужчин, интересующихся женским здоровьем исключительно с теоретической точки зрения. Такие книги всегда содержали множество практических рекомендаций – и, скорее всего, этими советами пользовались. Поэтому многие ученые предполагают, что женщина той эпохи вполне могла лечиться у врача-мужчины. И это еще одно доказательство того, что сфера женского здоровья не была загадочным и замкнутым миром, заглянуть в который нам не под силу. Скорее, пациентки и лекарки были полноправными участницами куда более широкой системы связей, и в этой области нас ждет еще немало открытий.

До сих пор мы говорили только о физическом здоровье и соматических («телесных») болезнях людей Средневековья. В этой главе обсудим другую сферу – ментальное благополучие и особенности психики. Многое в этой области напомнит нам о том, что мы уже знаем о жизни с болезнью и инвалидностью в Средние века. Как и те, кто жил с хроническими болезнями тела, люди с ментальными расстройствами чаще всего оставались частью семьи и более крупных сообществ. Современные вопросы об инклюзивности тогда не возникали: такой человек крайне редко находился в изоляции. Не говорили и о корректности терминов. В цитатах из источников мы встретим немало слов, которые сегодня считаются грубыми, а главное – неточными. Они понемногу уходят и из научной литературы, и из повседневной речи. Но стоит помнить, что понятия «безумец», «идиот» и «слабоумный» в Средние века – не ругательства, а именно термины. Их использовали, чтобы описать факты, а не оскорбить. Поэтому, рассказывая об отдаленной эпохе, обойтись без этих слов невозможно. С тех пор изменились и бытовые обозначения, и медицинские диагнозы, и методы терапии. Но прежним осталось стремление человека помочь своим близким. Прочитав главу, вы наверняка в этом убедитесь.

Лекари Средних веков выделяли немало диагнозов, связанных с психикой человека. В IX веке врач Али ат-Табари, составитель одной из первых медицинских энциклопедий «Фирдаус аль-Хикма» («Сад мудрости»), писал:

Энциклопедическое сочинение Бартоломея Английского «О свойствах вещей» (De proprietatibus rerum), написанное в середине XIII века, делит расстройства на три категории[276]. Первая – frenesis, то есть «безумие», «неистовство». Его признаками были бессонница, буйство, ощущение острой тоски и постоянная жажда. Страдающие этим недугом не могли усидеть на месте и постоянно совершали множество мелких движений, например часто закатывали глаза. Врачи полагали, что причина болезни – некое заболевание мозга, из-за которого человек теряет разум (witte), а его сознание (mynde) спутывается. Ко второй категории Бартоломей отнес недуги, известные как amentia и mania. Их объединяет причина – нарушение в работе мозга, которое лишает воображения. Проявляться эти состояния могут, по сути, как угодно. Больной может быть чрезмерно активным и склонным к жестокости, а может, наоборот, стать вялым и прятаться от близких. Так или иначе, его поведение менялось так сильно, что окружающие замечали это. К этой же категории относилась и меланхолия. С точки зрения Бартоломея, и ее вызывала некая болезнь мозга, но последствия отличались. В отличие от случаев amentia и mania, при меланхолии страдало не воображение, а рассудок. В третью категорию входило состояние, называемое stupor. Его признаки – забывчивость и сонливость. Считали, что stupor проявляется «слепотой разума» и может возникать по разным причинам. С точки зрения средневекового доктора, его вызывал либо избыток холодных гуморов в теле, либо непроходимость внутренних путей организма. Это состояние чаще было свойственно пожилым. Источник внутреннего жара в их теле постепенно угасал, холод сказывался и на психике.

Эти перечни показывают, что в Средневековье границу между соматическими и ментальными расстройствами проводили далеко не так четко, как сегодня. У перечисленных болезней могли быть те же причины, что и у телесных недугов, например дисбаланс гуморов. В числе симптомов – и эмоции, и изменения в поведении, и чисто физиологические эффекты. Средневековые лекари следовали античному правилу: они считали, что от любого недуга страдает весь организм человека. Поэтому современное разделение на ментальные и соматические нарушения стоит применять к средневековым источникам очень осторожно. Ученые делают это, пожалуй, в основном для того, чтобы четко очертить круг проблем, о которых идет речь. Так поступлю и я в этой книге. Но стоит помнить, что для самих людей Средневековья это разделение было совсем не актуально, и они уделяли ему не так много внимания.

Бартоломей Английский связывал многие расстройства психики с разными «болезнями мозга». Он опирался на средневековые представления о том, что в структуре мозга можно выделить три основных части («ячейки»)[277]. «Передняя» ячейка отвечала за рассудок и здравый смысл. Она получала все ощущения, воспринятые органами чувств, и сопоставляла их. Именно в этой части возникала самая первая интерпретация чувственного опыта. В той же передней ячейке обитало и воображение. Эта функция сохраняла все полученные ощущения и впечатления, создавая архив образов (лат. thesaurus), к которому в дальнейшем обращалось сознание. В «средней» ячейке помещались способности к мышлению и оценке фактов, в том числе навык отличать «правильное» от «неправильного». «Задняя» ячейка мозга вмещала память. Здесь мимолетные образы, запечатленные воображением, оформлялись в полноценные воспоминания. Чтобы это произошло, мозг сопоставлял эти образы и с другими воспоминаниями конкретного человека, и с общими «знаниями», свойственными всем людям. Легко заметить, что некоторые расстройства, перечисленные Бартоломеем, вполне укладываются в эту схему. Amentia и mania вредили воображению, то есть передней ячейке мозга, а меланхолия поражала в основном среднюю ячейку.

Сто лет спустя, в 1340-х годах, французский натурфилософ Николай Орем в книге «О причинах чудес» (De causis mirabilium) высказал еще одно предположение о причинах «безумия». С его точки зрения, это состояние вызывали определенные «испарения», возникающие в мозге[278]. Они есть у всех, но в норме их не так уж много. У ментально стабильных людей эти испарения создают легкое и беззаботное состояние. В нем человек напевает себе под нос, не запоминая слов, и не задумывается о том, что говорит. Это не страшно: если понадобится, человек легко вернется к самоконтролю. У тех, кто столкнулся с расстройством, этих испарений больше. Значит, держать себя в руках себя этим людям гораздо труднее. По мнению Николая Орема, большинство случаев «безумия» были вызваны не слабостью рассудка, а недостатком самоконтроля.

Схема Бартоломея Английского включает далеко не все расстройства, о которых писали врачи Средневековья. Она лишь очерчивает общую картину. За ее пределами осталось немало необычных диагнозов. Например, ученый ничего не писал о лунатизме, хождении во сне. Это явление интересовало и врачей, и авторов философских сочинений. Они основывались на трактате Аристотеля «О сне и бодрствовании». Мудрец полагал, что состояние сна связано с деятельностью «главного органа ощущения». Согласно Аристотелю, все чувства – зрение, слух, осязание и прочие – возможны благодаря единой способности ощущения, связанной с этим «главным органом». Философ пишет: «Сон наступает, когда неспособность использовать ощущение появляется не в каком угодно органе чувств и не по какой угодно причине, но, как мы только что сказали, в том первом ощущающем, при помощи которого животное ощущает все. Когда изнемогает этот орган, то и все остальные теряют способность ощущать, а когда – какой-то из остальных, то не обязательно и этот»[279] (перевод С. В. Месяц). Аристотель разделяет бодрствование и сон довольно четко. Но существование лунатиков бросало вызов этому разделению. И античные, и средневековые ученые задавались вопросом: что заставляет людей ходить и совершать иные действия во сне? Почему такая способность есть не у всех? И, наконец, насколько это опасно для самого человека и окружающих?

© Wellcome Images

Трехчастная схема строения мозга из книги Космы Роселли Thesaurus artificiosae memoriae (Venetiis: Apud Antonium Paduanium, bibliopolam Florentinum, 1579)

Услуги высокообразованных средневековых врачей, как мы помним, стоили дорого. Неудивительно, что и лунатики, с которыми они сталкивались, принадлежали к элите. Поэтому, пожалуй, самый популярный пример лунатика в медицинской литературе того времени – рыцарь, который ночью поднимается с постели, вооружается, садится на коня и мчится вперед, воображая, что он бьется с противником или охотится. Исследователь Уильям Маклеоз назвал эти образы sleepfighter и sleephunter – «спящий воин» и «спящий охотник»[280]. Время от времени врачи упоминают и другие примеры. Их образованные пациенты во сне могли сочинять стихи и вести полноценный диспут с невидимым собеседником. Удивительно, но лунатиков, которые просто ходят во сне, медицинские сочинения упоминают довольно редко. Больше всего врачей интересовало агрессивное поведение – возможно, как более опасное. Объясняя причины снохождения, средневековые лекари описывали следующее. Переваривая пищу с помощью внутреннего тепла организма, желудок испускает некие испарения. В течение дня они поднимаются по внутренним «каналам» тела наверх, к головному мозгу. Накопившись, они постепенно погружают мозг в состояние сна, а вслед за этим засыпает и все тело. Но если «каналы» окажутся слишком широкими или испарения будут недостаточно густыми, человек заснет не до конца и сможет действовать во сне. Это возможно благодаря тому, что «движущая сила» (virtus motiva) организма не зависит от его «чувственной силы» (virtus sensitiva), то есть способности ощущать с помощью органов чувств[281]. Считалось, что чаще всего лунатиками становятся меланхолики и холерики или те, у кого баланс гуморов сместился в сторону желчи – желтой или черной.

Еще одну причину врачи видели в особенностях работы самого мозга. Полагали, что воображение, то есть способность сохранять воспринятые образы, работает всегда, даже во сне. Значит, мозг лунатика, не полностью погрузившийся в сон, мог извлекать образы из этого хранилища. Врач Урсо Салернский в начале XIII века предположил, что есть три категории таких образов: привычки, желания и страхи[282]. В первом случае лунатик повторяет привычные действия в хорошо знакомой среде, например у себя дома. Такого мнения придерживался и доктор Таддео Альдеротти (1215/1223 – 1295/1303). Его мнение особенно важно, поскольку Альдеротти и сам был склонен к лунатизму. Впрочем, привычка однажды изменила ему. Гуляя во сне, врач упал, по счастью, с небольшой высоты, чуть больше метра[283]. Помимо хорошо известных действий, на лунатиков могли влиять страхи или желания, зародившиеся в момент бодрствования. Урсо Салернский описывал этот процесс так: «Когда некто замечает нечто, чем он желает обладать, зная, что обладать этим не может, [тогда] он движим к своему желанию беспокойным стремлением. И, таким образом, душа во сне пробуждает силу воображения, дабы показать животному форму желаемой вещи»[284]. Почему доктор Урсо назвал сноходца «животным» – загадка. Возможно, имелась в виду «животная» природа человека, позволяющая действовать, пока разум спит. В остальном смысл ясен: недостижимые желания волнуют человека, и в состоянии сна рассудок не в силах сдерживать их. Подтолкнуть к действиям мог и страх. Во сне многие лунатики решались сделать то, что днем пугало их или было запрещено. Например, некоторые пробирались в места, куда был запрещен проход. Предполагали, что дневной страх так сильно впечатлял человека, что ночью образ пугающего или запретного места возвращался и влек лунатика к себе. Таким образом, лунатизм стал для средневековых мудрецов поводом для размышлений о работе мозга. Но они не забывали и о лечении своих пациентов. Чтобы справиться с приступами, врачи советовали применять кровопускание. Считалось, что оно приводит в порядок баланс гуморов и процессы пищеварения, а именно их считали физиологической причиной. Вместо кровопускания применяли некоторые лекарства. А французский врач Бернар де Гордон советовал окружающим ударить лунатика плетью, когда он только поднимается с постели. По словам врача, это помогало отвлечь пациента от игры воображения[285].

Еще одно необычное расстройство, описанное в средневековых источниках, – «любовная тоска» (англ. lovesickness)[286]. Представление о нем окончательно закрепилось в годы высокого и позднего Средневековья, когда сочинения арабских врачей, сохранившие античные знания, широко распространились в переводах. «Любовная тоска» возникала, естественно, у безнадежно влюбленных. Объектом могла быть не только «прекрасная дама». Например, некоторые мистики впадали в подобное состояние, размышляя о Христе. Постепенно раздумья о возлюбленном или возлюбленной занимали едва ли не все время человека, лишая его последних сил. По мнению врачей, долгие мучительные мысли о предмете страсти смещали баланс гуморов в «холодную» сторону. Это провоцировало расстройство, напоминающее меланхолию. Лечить его предлагали похожим образом: нужно было вернуть баланс телесных соков в норму. Для этого советовали почаще гулять при солнечном свете и вдыхать приятные ароматы. Лучше всего – делать все это в прекрасном саду (у тех, кто обращался к этим советам, такой вполне мог быть). Помогали и теплые ванны, наполненные «влажными» растениями – кувшинками и фиалками. Диету тоже стоило изменить, добавив в нее больше яиц, зелени, рыбы и баранины. Все эти меры должны были согреть и увлажнить организм, чтобы компенсировать холод и сухость черной желчи. Именно этот гумор вызывал мрачное расположение духа у страдающих «любовной тоской» и меланхолией.

Все расстройства, о которых упоминал Бартоломей Английский, считались излечимыми. Но были и особенности, за работу с которыми врачи не брались. К таким относились врожденные проблемы, например нарушения интеллектуальных способностей и задержка развития. Сегодня часто говорят о том, насколько корректны эти термины. Средневековье не знало споров об этом, и термины той эпохи показались бы нам крайне грубыми и бестактными. Вот перечень слов, которые характеризуют людей с подобными особенностями в древнеирландском сборнике юридических документов Senchas Már («Великая старина»): mer (идиот), drúth (дурак), dasachtagh (лунатик), econn (неразумный), ecuind (безрассудный, бестолковый), docuinn (слабоумный)[287]. Отказаться от этих «ярлыков» ученые не могут, какими бы грубыми они ни казались нашему современнику. Термины и классификации, выбранные людьми далекого прошлого, – важный элемент их картины мира. Работая с историческим источником, ученый не старается сгладить его особенности. Напротив, каждая яркая черта – бесценный носитель сведений о прошлом.

Между «дураками» и «безумцами» проводили четкую границу. Во-первых, «дураком» человека обычно признавали еще в детстве, его состояние считалось врожденным. Отчасти поэтому врачи не пытались с этим справиться. А вот «безумие» в активной фазе чаще возникало в юности или уже во взрослом возрасте. Во-вторых, «дураки» считались куда менее опасными для общества. Это давало им больше свободы, чем «безумцам». Их куда реже запирали и заковывали в цепи. Считалось, что у них почти не бывает вспышек агрессии, заставляющих вредить себе и окружающим.

* * *

Ментальные расстройства, как и соматические болезни, объясняли не только медицинскими причинами. Ничуть не меньше значил религиозный взгляд на эти проблемы. С этой точки зрения к «безумию» порой приводило вмешательство сверхъестественных сил. Злой дух – демон, бес или джинн – мог завладеть человеческим телом и заставить свою жертву делать то, что ему угодно. Представления об этих созданиях существовали уже в глубокой древности, а затем были закреплены в священных книгах монотеистических религий. Библия описывает и сами случаи одержимости, и способы борьбы с ними. Изгнание злого духа из человеческого тела – один из популярных в Античности и Средневековье сюжетов о чудесах.

Мужчина или женщина, одержимые демоном, часто приобретали сверхъестественные способности. Согласно описаниям, жертва беса могла подниматься в воздух или даже летать. Одержимые говорили на незнакомых языках, перечисляли имена многочисленных демонов, читали мысли, предсказывали будущее. Но на самом деле, с точки зрения верующих, нечистый дух не мог пророчествовать. Этим даром мог наделить лишь Господь. Поэтому бесы действовали иначе: сами подстраивали предсказанное. Так поступил нечистый, который искушал одного из монахов Киево-Печерской обители. По сути, Никита-затворник не был одержим в полном смысле слова, ведь бес не проникал в его тело. Тем не менее все мысли и действия инока были под постоянным контролем нечистого, поэтому о Никите сообщают как об одержимом.

Вот что рассказывает Киево-Печерский патерик, сборник поучительных сюжетов о жителях монастыря: «Бес будущего не знал, а то, что сам делал или на что подбивал злых людей – убить ли, украсть ли, – то и возвещал. Когда приходили к затворнику, чтобы услышать от него слово утешения, бес, мнимый ангел, рассказывал, что случилось его деяниями, а Никита об этом пророчествовал – поэтому сбывалось»[288] (здесь и далее перевод Л. А. Дмитриева). Слуги зла брались за любые преступления. Однажды, чтобы втереться в доверие к Никите, бес, видимо, поспособствовал убийству новгородского князя Глеба Святославича. «Послал однажды Никита к князю Изяславу, говоря: “Нынче убит Глеб Святославич в Заволочье, скорее пошли сына своего Святополка на княжеский стол в Новгород”. Как он сказал, так и было: через несколько дней пришла весть о смерти Глеба. И с тех пор прослыл затворник пророком, и охотно слушались его князья и бояре»[289]. Помимо пророческого дара, Никита получил от лукавого духа феноменальные способности к обучению. Предание сообщает, что монах знал наизусть все книги Ветхого Завета и мог ответить на любой вопрос о них. А вот говорить о Евангелиях, повествующих о Христовых чудесах, всезнающий монах не хотел ни под каким видом. Так старшие иноки и вычислили, что в обители живет не мудрец-пророк, а жертва хитроумного беса. Чтобы прогнать черта-искусителя из монастыря, понадобилась общая молитва двенадцати праведников. Это явно символическое число, хотя составитель рассказа аккуратно перечислил их имена.

Одержимых, получивших сверхспособности, невероятную эрудицию и «дар предвидения», было не так уж много. Гораздо чаще жертвы бесов вели себя попросту странно. Они неожиданно падали, катались по земле, кричали, грязно ругались, богохульствовали или пытались себя покалечить. Все эти проявления многократно усиливались, стоило привести несчастного в церковь или поднести к нему какую-либо святыню, например кусочек мощей. Иногда одержимые, напротив, теряли все силы и едва могли двигаться. Такая судьба постигла дочь одного герцога, о которой рассказывает житие святого Галла. Девушка неподвижно лежала с закрытыми глазами, «как мертвая». Изо рта у нее пахло серой, и близкие сразу заподозрили вмешательство злых сил. Несчастную пытались исцелить многие, включая двоих епископов. Но их молитвы ничего не принесли: больная оставалась недвижима. Когда святой Галл возложил руку на ее голову, девушка открыла глаза и спросила: «Не ты ли тот Галл, который изгонял меня и прежде? Если ты опять изгонишь меня, куда же я денусь?»[290] (перевод Ю. Е. Арнаутовой). Праведник воскликнул: «Туда, куда посылал тебя Господь – в преисподнюю!» Оскорбленный бес понял, что против молитвы Галла ему не выстоять, и вылетел изо рта девушки, приняв облик отвратительной черной птицы.

Святой Альбин изгоняет нечистого духа из тела женщины (Paris, BnF, NAL 1390 1r, около 1100 года)

Источники описывают множество проявлений одержимости. Ученые предполагают, что за этим ярлыком может прятаться немало диагнозов – от эпилепсии до шизофрении. Как и сегодня, у некоторой доли людей была наследственная предрасположенность к этим или иным расстройствам, на нее накладывались последствия тяжелых условий жизни. Этих факторов было достаточно, чтобы «дремлющее» расстройство пробудилось, или, как сказал бы современный психиатр, дебютировало. Свою роль играли и образы средневековой культуры. О коварных злых духах рассказывали и проповедники, и народные предания. Неудивительно, что сами одержимые искренне верили, что находятся под воздействием демона, а их близкие с готовностью это подтверждали. Свидетели изгнания беса святым Галлом наверняка уверяли знакомых, что своими глазами видели черную птицу, в которую обратился нечистый. Возникали и распространялись все новые и новые истории о бесах и их жертвах. На этот процесс влияли и общие религиозные тенденции. Например, исследователи отмечают, что в эпоху позднего Средневековья дьявол и его возможные козни стали пугать христиан куда сильнее, чем раньше. Страх вызывали и предполагаемые приспешники Сатаны: и мелкие демоны, и люди, прибегающие к магии. Считалось, что колдовство способно вызвать одержимость. Впрочем, стать жертвой беса можно было и по простой неосторожности. В опасности оказывались те, кто забывал выполнить один из множества мелких суеверных ритуалов: скажем, зевнул, не перекрестив рот[291].

Одержимости опасались и средневековые мусульмане. С их точки зрения, телом человека могли завладеть джинны – невидимые духи, некогда созданные из огня. Ибн Сина писал, что один из признаков одержимости джинном – это огненные искры, пляшущие перед глазами пострадавшего. Считалось, что эти духи постоянно незримо присутствуют рядом с людьми. Как и бесы, пугавшие христиан, джинны могли попытаться совратить человека, искушая его. Мусульмане полагали, что особенно уязвимы те, кто не слишком тверд в своей вере. Впрочем, этих созданий мог заинтересовать и праведник: его добродетель становилась вызовом для них. Привлечь духов могло и сильное эмоциональное потрясение, например неразделенная любовь-помешательство. А вот теолог и судья Ибн Таймия (1263–1328) полагал, что джинны нападают, когда хотят отомстить[292]. Поскольку духи оставались невидимыми и постоянно жили рядом с людьми, они нередко страдали физически во вполне бытовых ситуациях. Одержимым, по мнению Ибн Таймии, мог стать тот, кто случайно облил джинна кипятком или помочился на него. Изгнать джинна удавалось лишь по воле Всевышнего. Для этого рекомендовали читать одержимому Коран вслух и постоянно напоминать ему о благодати Аллаха. Иногда помогало и обратиться к джинну напрямую: подуть одержимому в рот, а затем как следует обругать духа и велеть ему покинуть тело.

Иногда можно встретить мнение, что средневековое духовенство считало грех одной из главных причин душевных болезней. С этой точки зрения в недуге был повинен сам грешник, а вовсе не злые духи. Тем не менее еще в ХХ веке ученые пришли к выводу: такой взгляд был далеко не самым популярным. Историк Бернард Бахрах и психиатр Джером Кролл проверили эту гипотезу на примерах из средневековых хроник и житий святых, написанных до эпохи Крестовых походов[293]. Они изучили 57 эпизодов, описывающих разные формы ментальной нестабильности. В список попали случаи одержимости, припадков, «безумия» и того, что сегодня назвали бы алкогольным психозом. Лишь около 15 % этих эпизодов составители источников объясняли грехами пострадавшего. Чаще всего эти случаи встречались в житиях. Их создатели противопоставляли грешника святому – по закону жанра, последний должен был непременно победить. Со временем такие описания стали в житиях общим местом. Нечестивец упорствовал в своих грехах и вел себя все менее адекватно, и спасти его могла только молитва праведника. Но в тех жанрах, где подобного противопоставления не было, грех называли причиной ментальных расстройств крайне редко. Хронисты предпочитали натуралистические объяснения: например злоупотребление алкоголем или сильное потрясение. Такие причины называли и некоторые жития, если «безумец» выступал не антагонистом святого, а простым искателем исцеления.

* * *

А как на ментальные расстройства смотрели простые люди – не высокообразованные врачи и не духовные лица? Ответа на этот вопрос не найти в трактатах средневековых ученых. Но есть исторические источники, сохранившие голоса тех, кто никогда не брал в руки перо. Это многочисленные документы, созданные в ходе судебных процессов и уже после того, как суд вынес решение. У этой группы источников есть немало ограничений. В суд людей приводили неприятные, а то и страшные события, поэтому картина получается, скорее, негативной. К тому же это обычно поздние (по меркам медиевистики) источники. Составить полноценное представление о раннем Средневековье по ним не выйдет. Но есть у юридических документов и достоинства. Конечно, это их массовость. Некоторые архивы сохранили десятки, а то и сотни документов одного и того же типа. Таким образом, ученые видят множество схожих случаев и могут сопоставлять детали. Эти документы часто составляли, используя формуляр – четко определенную последовательность и набор элементов. Содержание такой бумаги легко уместить в таблицу, чтобы сравнить важные показатели. Так историк может выяснить, например возраст действующих лиц, их пол, семейное положение, иногда – уровень доходов семьи. Сегодня ученые не только работают с такими таблицами вручную. На помощь им приходят методы «цифровой истории». К примеру, современные методы помогают объединить всех людей, упомянутых в документах одного города, в огромную социальную сеть. Можно выяснить, как все они были связаны друг с другом: выделить группы – кластеры близких и дальних родственников, соседей, участников профессиональных объединений. Все это дополняет картину повседневной жизни Средневековья, когда-то нарисованную на основе более развернутых текстовых памятников.

В юридических документах время от времени упоминаются и люди, столкнувшиеся с ментальными расстройствами, а также их близкие. Историк Александра Пфау изучила 155 французских lettres de rémission, «писем о помиловании», в которых фигурируют «безумцы», названные разными терминами[294]. Чтобы найти эти письма, исследовательница просмотрела почти десять тысяч lettres de rémission, составленных с середины XIV до конца XV века. Можно сделать вывод, что «безумцы» оказывались в поле зрения правоведов не так уж часто. Зато эти документы сохранили множество деталей: такова особенность жанра. Их формальным адресатом был сам король, поскольку он мог даровать подданным помилование. Читали эти документы, конечно, приближенные правителя. Преступники, уже осужденные на определенное наказание, обращались к монарху, чтобы он рассмотрел дело еще раз и даровал прощение. Они, как правило, признавали, что действительно совершили преступление. В письмах делали упор, скорее, на обстоятельства события, которые могли перевернуть картину в их пользу или хотя бы вызвать сочувствие. Эти обстоятельства старались описать как можно подробнее. Преступники, для которых составляли lettres de rémission, принадлежали к самым разным слоям средневекового общества. Поэтому «письма о помиловании» – богатейший источник сведений о том, как жили простые люди, не оставившие после себя других документов. Письма, касающиеся «безумцев», обычно составляли их близкие. Значит, нам доступны точки зрения окружающих на ментальное расстройство средневекового человека.

Люди, просившие о помиловании родственника, обычно не получали университетского образования, а чаще не получали вовсе никакого. Поэтому они не пользовались терминами-диагнозами, которые так тщательно анализировали Бартоломей Английский и его коллеги. Эти люди ограничивались словами типа «безумный», «идиот», «дурак» или «простец». Но чаще они просто описывали действия человека, вообще никак его не называя.

Многие письма начинаются с целой серии доказательств того факта, что их герой действительно психически нестабилен. Составители документов опасались, что их близкого примут за симулянта. Признаки ментальных расстройств, которые я перечислю дальше, иногда были очень яркими и заметными. Значит, не составляло большого труда притвориться безумцем. Но люди, писавшие королю, настаивали: их родственник, был он преступником или жертвой, столкнулся с расстройством на самом деле. Чтобы доказать это, люди обычно обращались к его (или ее) биографии. Иногда близкие старательно доказывали, что человек странно вел себя с самого детства, припоминали множество эпизодов и ссылались на свидетелей. Так вели себя составители просьбы о помиловании Пьера Шамбо[295]. В 1390 году он поссорился со своими собутыльниками, выясняя, кто будет оплачивать счет в таверне. Спор вылился в драку, и Пьер – вольно или невольно – убил одного из приятелей. Письмо сообщает, что Пьера знали как «полного идиота, не обладающего здравым смыслом и осмотрительностью», и даже дали ему прозвище Le Fol (франц. «сумасшедший»). Долгая история ментальных нарушений Пьера должна была смягчить его наказание. Оправданием служили и единичные, но сильные эпизоды нарушений. Чаще всего это были попытки самоубийства: источники Пфау обычно сообщают о намерениях броситься в реку или колодец.

В иных случаях люди, наоборот, настаивали: безумие охватило несчастного внезапно, за считаные мгновения до того, как он совершил злодеяние. До этого никто бы и не подумал, что этот человек чем-то отличается от окружающих. Причины и последствия у таких эпизодов могли быть самыми разными. В 1364 году один пекарь узнал, сколько налогов ему предстоит заплатить, и так расстроился, что «обезумел от тоски» и богохульствовал на глазах у первых лиц города[296]. В 1489 году столь же внезапно произошел другой случай, с нашей точки зрения, куда более страшный. Мишель Галанд вскоре после родов «на мгновение лишилась рассудка и понимания» и заживо закопала младенца в канаве, опасаясь позора, – ребенок был незаконнорожденным[297]. В обоих случаях неожиданный эпизод безумия не требовал никаких объяснений.

Сцены из романа «Ивэйн, или Рыцарь со львом». Справа вверху – обезумевший от горя Ивэйн срывает с себя одежду и уходит в лес (Paris, BnF, MS Fr. 1433 folio 85, около 1325 года)

На проблемы могло указывать и странное поведение. Например, многие «безумцы» раздевались и бегали по улицам обнаженными или в одной нижней рубашке. Историки предполагают, что этот образ мог зародиться благодаря сюжетам рыцарских романов, известных многим в оригинале или пересказе. Герои романов, пережив страшное событие или сильную вспышку эмоций, порой теряли «цивилизованный» облик, принятый при дворе. Одежда была важнейшей частью образа: по ней окружающие догадывались, кто перед ними, если не знали человека в лицо. Впадая в безумие, рыцари первым делом избавлялись от одежды. Вот как это произошло в романе Кретьена де Труа «Ивэйн, или Рыцарь со львом» (ок. 1180). Герой нарушил обещание, данное жене, и та заявила, что не желает его видеть. Ивэйн удаляется в лес, не в силах справиться с переживаниями:

Мессир Ивэйн рванулся прочь. Не в силах горя превозмочь, Бежал наш рыцарь без оглядки. Остались позади палатки. В нем вихрь жестокий бушевал. Одежду рыцарь в клочья рвал. Ткань дорогую раздирает, Рассудок на бегу теряет. Бежит в безумии бегом[298]. (Здесь и далее перевод В. Б. Микушевича)

Мужчина поселился в лесу, питался пойманной дичью и, конечно, не носил одежды. Впрочем, ушел он недалеко: однажды его встречает одна из придворных дам. Вот что она видит:

Безумец нагишом лежит, От холода во сне дрожит. Пропали разом все приметы, Поскольку человек раздетый. Нет, но в убожестве таком Девице рыцарь был знаком. Роскошно рыцарь одевался, Когда Ивэйном прозывался. Теперь он голый… Стыд и срам![299]

Историзованный инициал, открывающий 52-й псалом. Лист из рукописи, изготовленной в 1300–1320 годах в Северной Франции (Сент-Омер либо Теруан). The Jeanne Miles Blackburn Collection 2011.55

Вряд ли можно сказать однозначно, что лежит в основе этих образов: литературная выдумка или широко распространенное представление. Тем не менее средневековый «безумец» нередко выдавал себя именно бегом в обнаженном виде.

Это представление влияло и на средневековое изобразительное искусство. Оно хорошо заметно в западно- и центральноевропейской книжной миниатюре. Небольшие изображения размещали на полях рукописей и внутри инициалов – больших заглавных букв, с которых начинался очередной раздел книги. Инициалы, содержащие рисунок, исследователи называют историзованными. Персонаж или сцена в них обычно связаны с текстом. Время от времени в них изображали и «безумцев». Например, они часто появлялись в инициалах, открывающих псалом 52. Он начинается со слов «Сказал безумец в сердце своем: “нет Бога”. Развратились они и совершили гнусные преступления; нет делающего добро» (Пс. 52:2). Этого «безумца» и запечатлели художники. Многие рисуют его частично обнаженным: с голыми ногами либо плечами. Он лысый или начисто выбрит. Его рот часто открыт, лицо искажено – порой сложно понять, смехом или страданием. Иногда «безумец» высовывает язык или оскаливает зубы. Возможно, здесь средневековые художники сближали «безумца» (лат. insipiens) и «глупца» (лат. stultus), о котором идет речь во многих библейских текстах. Рассказывая о «глупце», Священное Писание часто делает акцент на его речи и, собственно, устах и языке. Книга Притчей Соломоновых говорит: «В устах глупого – бич гордости; уста же мудрых охраняют их» (Притч. 14:3), «Мудрые сберегают знание, но уста глупого – близкая погибель» (Притч. 10:14), «Язык глупого – гибель для него, и уста его – сеть для души его» (Притч. 18:7).

Вряд ли многие из составителей lettres de rémission могли самостоятельно читать рыцарские романы или разглядывать миниатюры в дорогих рукописных книгах. Но характерный образ безумца, видимо, был настолько распространен в средневековой Европе, что его знали и королевские придворные, и простые горожане. Не будем забывать и о том, что lettres de rémission составляли служащие королевской канцелярии, люди довольно образованные.

Еще одним предвестником расстройства были эпизоды лунатизма. В отличие от ученых и врачей, составители писем не рассуждали о причинах снохождения. Они лишь отмечали факты. Тем не менее их, как и врачей, больше всего волновали и пугали причины агрессии во сне. Архивы сохранили немало страшных примеров. Скажем, в 1392 году преступление совершил некто Пьер ле Баньодель, который и ранее бывал «свирепым, лунатиком и оказывался без памяти»[300]. Вечером он мирно лег в постель со своей супругой и уснул. Ближе к утру мужчина встал, впав в состояние безумия, и насмерть забил жену мотыгой. Затем он, не приходя в себя, вновь улегся в постель рядом с мертвым телом, все еще держа в руках орудие убийства.

Опасным лунатиком могла стать и женщина. Например, Жанетту Тропп несколько недель мучили видения о том, что ее муж покидает супружескую постель по ночам[301]. И вот однажды Жанетта в темноте подобрала с пола камень и нанесла мужу несколько ударов по голове. Тот ненадолго потерял сознание. Женщину не остановило даже то, что рядом с ней спал ее одиннадцатилетний брат. Когда супруг Жанетты пришел в себя, он разбудил жену и велел ей зажечь свечу, чтобы посмотреть, что произошло. Женщина пришла в ужас: по ее словам, она не помнила никаких событий этой ночи. Жанетта бережно обработала раны мужа, но несчастный все равно умер спустя неделю.

В «письмах о помиловании» встречаются и уникальные признаки, показывающие, что герой или героиня потеряли рассудок. Все та же Жанетта Тропп, убившая своего мужа, незадолго до преступления впала в ярость. Она рвала одежду, била посуду и усыпала весь пол мукой. Согласно письму, друзья семьи призывали ее мужа обезопасить себя, например – заковать жену в цепи. Но тот надеялся, что к женщине вскоре вернется «здравый рассудок». Увы, этого не произошло: печальная развязка наступила очень быстро. А вот некий Жан Мутье в 1380-х годах, напротив, прошел долгий путь, ведущий к безумию[302]. Он несколько раз уходил из дома «в леса и поля, насвистывая птицам и бегая. Он оставался там два или три дня, так что мог погибнуть от голода, и добрые люди, что нашли его, привели его назад». После нескольких подобных эпизодов родные отвели Жана в церковь. Там его приковали к стене и «оставили ждать милости Божьей». Несколько раз мужчине удавалось сбежать, но его возвращали и обездвиживали вновь. Возможно, именно это и ожесточило Жана: с тех пор он вел себя вовсе не так безобидно. Вернувшись домой, весной он убил корову. Это было не просто жестоко по отношению к животному. Жан совершил преступление в дни Великого поста, а значит, мясо убитой коровы пропало бы, а семья осталась бы без важнейшего источника пропитания. И, наконец, осенью Жан Мутье лишил жизни собственного отца. Все описанные действия составители письма называют «преступлениями»: отце-убийство стало вершиной серии странных и страшных поступков безумца.

Итак, составляя «письма о помиловании», люди изо всех сил пытались отыскать тот момент, когда человек терял рассудок. Те, у кого не было образования, гораздо реже рассуждали о возможных причинах расстройства. Они писали об этом, только если видели прямую связь между каким-либо событием и «безумием». К примеру, причиной могли назвать сильную травму головы.

Не меньшее внимание уделяли последствиям, с которыми сталкивались сами «безумцы» и их близкие. Считалось, что психическое расстройство вредит и самому человеку, и его родным, и всему сообществу. Потеря разума была непредсказуема, и никто не знал, чего ожидать в такой ситуации. Часто люди, обезумев, шли против основополагающих норм общества, которые считались священными. Так смотрели на тех, кто, не помня себя от ярости, убивал своих домашних, чаще всего супругов или детей. Такие преступления часто случались ночью, когда жертвы мирно спали. Но Александра Пфау отмечает, что отношение к «безумцам» было двойственным. С одной стороны, их опасались. Как мы видели на примерах, человек действительно мог впасть в ярость и сорваться на близких. Иногда его действия угрожали всем вокруг: например в случае поджога. Но, с другой стороны, в Средневековье часто говорили о том, что психически нестабильные люди нуждаются в присмотре и защите. «Письма о помиловании» показывают, что «безумцы» и «простецы» нередко становились жертвами преступлений.

Средневековый человек, которому не повезло столкнуться с расстройством психики, обычно до последнего старался сохранить привычные условия жизни. Он или она оставались частью сообщества: семьи, большого родственного «клана», селения или города. Возможностей содержать такого человека где-то вне родного дома было не так уж много. Во многом это напоминало ситуации с хронической болезнью тела, о которых мы говорили в одной из предыдущих глав.

Итак, и «безумцы», и уж тем более неагрессивные «дураки» обычно жили дома. Их старались не оставлять без присмотра. В семьях побогаче это поручали слугам, а в тех, что попроще, родственники справлялись сами, но могли попросить о помощи соседей. Чаще всего эту задачу выполняли женщины. Видимо, присмотр за душевно нестабильным человеком относили к той же области, что и заботу о детях и беспомощных стариках. Увы, иногда такие случаи заканчивались печально. Здесь мы снова обратимся к собранию писем о помиловании, которые изучила Александра Пфау. В 1394 году некий Жан Массетире впал в безумие и попытался утопиться в реке[303]. Прохожие спасли его и вернули домой. Его супруге, видимо, нужно было срочно отлучиться по делам, и она попросила соседку Симонетту присмотреть за несчастным. Как только они остались на-едине, Жан сорвал с себя одежду (верный признак безумия!), ударил Симонетту по голове так, что женщина упала, и в итоге все равно бросился в колодец и утонул.

В коллекции Александры Пфау есть несколько подобных историй, но все-таки они были исключением. Обычно ментальное расстройство позволяло жить вполне мирно. Иногда на время приступов человека старались обездвижить: связать, заковать в цепи или где-то запереть. Но случай Жана Массетире показывает, что так поступали далеко не всегда. Порой близкие до последнего отказывались предпринимать хоть что-то. Так вел себя и супруг Жанетты Тропп. Пока жена в ярости рвала одежду и рассыпала муку по всему дому, муж уверял знакомых, что никакие цепи ей не нужны и скоро к Жанетте вернется здравый рассудок. Возможно, он до последнего не хотел причинять супруге неудобства. Но есть и другая причина: в некоторых регионах закон требовал получать специальные разрешения на то, чтобы запереть или заковать родственника. Такое разрешение запросил в 1411 году некто Жиль Крёч из городка Уль неподалеку от Амьена[304]. Его жена «впала в безумие», и он опасался, что женщина навредит себе. Получив документ, Жиль держал супругу взаперти полтора месяца, и она как будто вернулась в норму: «иногда ходила в церковь и занималась своими делами, как и другие женщины». К сожалению, и эта история закончилась преступлением. Муж окончательно убедился в том, что к его жене вернулся рассудок, и однажды вечером оставил ее без присмотра. Это спровоцировало приступ агрессии, и женщина убила одного из своих детей топором. Она преследовала и других детей, но им удалось спастись у соседей. Виноватым объявили мужа: он знал, что супруга неадекватна, но все равно оставил ее в одиночестве с беззащитными детьми.

Письма о помиловании могут создать ощущение, что все средневековые «безумцы» были исключительно агрессивны и опасны для окружающих. Здесь самое время вспомнить о том, что такова специфика этих источников. Их героями становились лишь те, кто совершил преступление или стал жертвой. Обратим внимание на то, что сам факт проживания «безумца» дома не вызывал у составителей писем никакого удивления или возмущения. Это была распространенная практика. Гораздо чаще люди спорили о том, с кем будет жить заболевший: например, может ли муж отправить «обезумевшую» жену жить к ее родителям или братьям.

Способы ограничить подвижность психически нездорового человека обычно не воспринимали как жестокость по отношению к нему лично. Скорее, к ним относились как к мерам, не позволяющим человеку навредить себе и окружающим. Если люди и считали, что проявляют жестокость, ее целью был не сам пострадавший, а его недуг. Например, в случае одержимости обычно указывали, что все меры насилия были направлены на беса, завладевшего телом.

В семье обычно оставались жить и люди с нарушениями интеллектуальных способностей. В отличие от «безумцев» они не проявляли агрессии, поэтому на них смотрели благосклонно. Порой они выполняли несложную работу по дому, находясь под присмотром кого-то из родных. Впрочем, все зависело от состояния человека. Вот что о подобном случае рассказывает скандинавская «Сага о Гисли»: «Сына Ингьяльда звали Хельги. Он был слабоумный, самый что ни на есть придурок. С ним вот как поступали: привязывали на шею просверленный камень и пускали щипать у дома траву, все равно как скотину. Его называли Ингьяльдов дурень»[305] (перевод О. А. Смирницкой). Судя по другим эпизодам саги, родные предоставляли Хельги определенную свободу. Он мог отойти довольно далеко от дома. Например, однажды его заметили в лощине. Впрочем, и там он щипал траву, лежа на земле. Как он возвращался домой, сага не уточняет. Возможно, ему помогали соседи. Некоторые сюжетные повороты саги показывают: все жившие поблизости хорошо знали, что сын Ингьяльда не в своем уме и нуждается в помощи.

Жить с ментальным расстройством без помощи родных и соседей было крайне сложно. В такой ситуации оказался в 1459 году некто Гуэн Клюша[306]. В его родном селении случилась вспышка чумы, и Гуэн решил бежать вместе с семьей. Они ушли недалеко, в соседний городок. Болезнь все не утихала, и постепенно накопления у семьи кончились. Вероятно, Гуэн не смог найти работу, поскольку ему пришлось выйти на улицы и попрошайничать. Но, несмотря на все его усилия, никто не подавал незнакомцу. Горожане помогли ему лишь один раз – в тот момент, когда над семьей уже нависла угроза голода. Долгие попытки заработать измучили Гуэна настолько, что он попытался покончить с собой, бросившись в колодец. Попытка не удалась, и мужчина, вернувшись домой, убил жену топором. Новые соседи не отреагировали и на это, хотя Гуэн умолял арестовать его и казнить. Мужчина оказался в тюрьме, лишь обратившись к властям ближайшего города покрупнее. Тогда его дальние родственники и написали письмо о помиловании, боясь, что дети Гуэна без отца станут попрошайками. Почему родные не помогли семье Клюша раньше, так и останется загадкой: может быть, они и сами пострадали от чумы.

Обычно люди с сильно выраженными расстройствами психики обладали минимумом прав. Это положение не зависело от региона или вероисповедания: например, оно сохранялось и в христианских, и в мусульманских средневековых сообществах. «Безумцев», к которым так и не вернулся рассудок, часто приравнивали в правах к детям. Многие правовые сферы были для них закрыты. Скажем, далеко не все они могли вступать в наследство. Зато для людей с выраженным расстройством смягчали наказания за ряд преступлений. За тяжелые преступления, такие как убийство, они чаще всего получали ту же кару, что и все остальные. А вот воровство, особенно если украдено было не так много, могли и простить.

Многие люди старались излечить своих близких, страдающих душевной болезнью. Как и в случае соматических недугов, прием образованного врача могли позволить себе не многие. Поэтому большинство людей выбирали религиозные методы исцеления. Обычно «безумцев» и одержимых приводили в церковь. Считалось, что само присутствие в священном месте может унять душевные страдания. Сколько именно должна была длиться такая процедура, зависело от конкретного случая. Вспомним историю Жана Мутье, которого родные оставили в церкви в цепях «ждать милости Божьей». Полезны были и молитвы, и реликвии: захоронения и мощи святых, связанные с ними предметы, иконы. Средневековые христиане ассоциировали некоторых святых с определенными заболеваниями. Полагали, что их помощь особенно эффективна. Тем не менее в паломничество к местам, связанным с этими святыми, отправлялись далеко не сразу. Такое путешествие стоило денег, к тому же кто-то должен был сопровождать заболевшего, теряя время и заработок. В дороге подстерегали опасности: даже если на путников не напали разбойники, пациенту могло стать хуже вдали от дома и привычных условий. Так что обычно попытки исцелиться начинали с ближайшей церкви, кому бы она ни была посвящена. Чаще всего после попытки религиозного исцеления человек возвращался домой – навсегда или до следующего припадка «безумия».

Круг близких, которые стремились вылечить несчастного, мог быть довольно широким. Одно из древнерусских житий рассказывает о тверском боярине Борисе Захарьине[307]. Однажды его слуга Федор потерял рассудок: не понимал, куда идет и что говорит. Житие сообщает, что Федор то и дело «нелепая глаголаша», то есть попросту говорил ерунду. Боярин не только не прогнал слугу прочь, но и пригласил к нему нескольких врачей. Поскольку эту историю рассказывает житие, не удивительно, что лекари не смогли помочь пациенту. Тогда Борис отправил Федора в Спасо-Преображенский монастырь, где были захоронены несколько святых чудотворцев. Мужчину сопровождали несколько слуг, и поначалу ему предоставили полную свободу. Лишь когда Федор начал кричать, ругаться и грызть собственную плоть, его «заковали в железо», чтобы он себе не навредил.

Итак, большинству людей Средневековья были доступны только религиозные способы справиться с ментальными расстройствами. К этим способам примыкают и «народные» средства – например заговоры против определенных проявлений. Но были и те, кто мог позволить себе помочь высокообразованных врачей. Как правило, это были представители элиты. Лекари оставили подробные описания терапии. С ее общими правилами мы уже встречались в главе о мерах профилактики. Врачи старались выровнять баланс гуморов, учитывая шесть «неврожденных обстоятельств». Но хороший доктор не ограничивался базовыми советами. Он выстраивал на их основе индивидуальную «диету», включавшую рацион и распорядок дня.

Посмотрим на рекомендации, которые итальянский врач Таддео Альдеротти (1215/1223 – 1295/1303) составил для маркиза Феррары Обиццо II д’Эсте (1247–1293)[308]. Жизнь Обиццо трудно назвать легкой. Он родился вне брака, вырос в изгнании и получил титул маркиза лишь потому, что его отец не оставил других наследников. Обиццо нередко ввязывался и в политические, и в личные конфликты. Данте поместил его в седьмой круг ада среди «насильников над ближним и над его достоянием», то есть тиранов и разбойников. Феррарский маркиз был одним из тех, кого поэт обрек вечно вариться заживо во рву, наполненном кипящей кровью. Тем временем в реальности Обиццо II страдал от мучительной бессонницы и винил в этом меланхолический склад своей натуры. Он мог позволить себе услуги прекрасных врачей, в том числе и доктора Альдеротти. Интересно, что тот никак не подчеркивал особую важность сна для маркиза Обиццо. Напротив, лекарь настаивал, что его пациенту следует бороться со всеми проявлениями меланхолии сразу. Как только болезнь отступит, сон вернется. В итоге Альдеротти дает лишь несколько советов для улучшения сна: например, пить перед сном душистое красное вино, есть больше свинины и не дремать днем. А вот средств против «общей» меланхолии врач подобрал немало. Во-первых, слугам Обиццо полагалось следить за обстановкой в доме. Жилище меланхолика должно было быть светлым, полным свежего воздуха и приятных ароматов. Все, что могло расстроить или напугать хозяина, полагалось спрятать или выбросить. Во-вторых, Альдеротти советовал лекарства, в первую очередь териак, и хирургические процедуры. Он назначил Обиццо прижигание раскаленным железом в районе селезенки: считалось, что именно там возникают излишки черной желчи. Кровопускание доктор не советовал, хотя оно считалось полезным для меланхоликов. Возможно, Альдеротти полагал, что организм его пациента слишком слаб. Но скорее всего, врач следовал указаниям Галена. Тот писал, что кровопускание поможет лишь в том случае, если у человека избыток черной желчи в крови. Если же гумор скапливается не в крови, а в мозге, эта мера бесполезна. Признаком такого расстройства была как раз бессонница. Наверное, это и избавило Обиццо от кровопусканий. Согласился ли он делать прижигания, историкам неизвестно.

Очевидно, такую всеобъемлющую терапию мог позволить себе далеко не каждый. Не факт, что и маркиз Обиццо соблюдал все советы врача. Все же до наших дней дошло немало подобных «режимов», значит, спрос на них среди элиты общества явно существовал. Но распространять эти правила на всех средневековых пациентов явно не стоит. Большинство людей довольствовались мерами попроще.

Еще один возможный сценарий для человека с ментальным расстройством в Средние века – жизнь в специализированной больнице. Здесь сразу придется сделать множество оговорок. Во-первых, мы помним, что больниц в Средневековье было очень мало по современным меркам. Они работали в больших городах, а мест в них явно не всегда хватало. Во-вторых, собственно «психиатрические» больницы тогда были огромной редкостью. Куда чаще «безумцам» выделяли одну или несколько палат. Даже отдельно стоящий корпус для них мог позволить себе не каждый город.

Специальные палаты и отделения для людей с расстройствами психики работали уже в средневековых исламских бимаристанах. Первые примеры относят к IX веку. Некоторые историки считают, что «медикализировать» психические расстройства мусульманам предложили сирийские врачи, бежавшие на Восток. Так эта идея оказалась освящена авторитетом Гиппократа и Галена.

Странствующий поэт ибн Джубайр (1145–1217) так описывал устройство специального отделения в каирской больнице аль-Насири: «Третье [здание], что примыкает [к двум другим], – большое помещение из нескольких комнат с окнами в железе; оно служит местом заточения для безумных. Там работают люди, что ежедневно осматривают их [пациентов] и дают им то, что им нужно»[309]. Зарешеченные окна были не единственной мерой безопасности. Тут и там источники упоминают, что пациентов бимаристанов часто заковывали в цепи, чтобы они никому не навредили. Неясно, впрочем, постоянно ли их держали в цепях или только в периоды помутнения рассудка. Несмотря на ограничения, бимаристан не был аналогом тюрьмы: пациентов непременно лечили. Терапия строилась на галеновских принципах. Причины болезней врачи видели в нарушении баланса гуморов пациента и старались восстановить его. Установив темперамент больного, врачи назначали ему особую диету и лекарства. В лекарственные формуляры больниц, то есть в списки применяемых там средств, иногда включали особые «психиатрические» разделы. Формуляр Al-Dustūr al-Bīmāristānī, составленный в конце XII века для одной из каирских больниц, упоминает средства от «мании» (al-junūn al-sabī), «иллюзий» и дурных снов[310]. Для меланхоликов (mamrūrīn) готовили целый комплекс лекарств. Отдельные медикаменты применяли при «общей» меланхолии, «меланхолическом помешательстве» (al-wuswās al-sawdāwī) и излишнем накоплении черной желчи: видимо, физиологический процесс рассматривали отдельно.

Некоторые пациенты проводили в больнице долгие годы. О таком человеке арабскому писателю Абу Али аль-Мухассину ат-Танухи (939–994) рассказал его собеседник-врач[311]. Лекарь несколько лет обучался медицине в бимаристане Басры. Там он приметил одного из пациентов, молодого человека из чиновничьей семьи. Тот явно страдал от меланхолии. Тем не менее он обладал широким кругозором, а в минуты просветления писал стихи. Он черпал вдохновение даже в мелких деталях больничной жизни. Как-то раз меланхолик увидел, как на кухне готовят варенье из розовых лепестков. В тот же день юноша написал стихотворение. Он сравнил цветы, отдающие на огне свой тонкий аромат тем, кто их сорвал, с сердцем влюбленного: пылая от любви, оно сгорает. Быть может, в бимаристан юношу привела именно неразделенная страсть. Так или иначе, спустя несколько лет пациенту стало лучше. Но врачи не отправили его домой: его сделали работником больницы, чтобы он все время оставался на глазах у лекарей. Лишь через некоторое время он, видимо, смог покинуть бимаристан.

Сложно сказать, сколько пациентов могли принимать «психиатрические отделения» бимаристанов. Судя по всему, не очень много. В крупнейших комплексах, например, в больнице аль-Мансури в Каире, одновременно находились несколько десятков пациентов. Можно предположить, что людей с ментальными расстройствами в огромном городе было намного больше. Вероятно, кто-то из них приходил к врачам на прием, но не жил в больнице постоянно. Но, скорее всего, большая часть людей, столкнувшись с такими проблемами, вообще не получали медицинской помощи. При этом иногда пациентами бимаристанов оказывались люди со вполне стабильной психикой. В арабских средневековых источниках довольно часто встречаются сюжеты о тех, кто оказался в «психиатрической» палате по навету недоброжелателей. Об этом часто писали путешественники, сходив на экскурсию в бимаристан какого-либо большого города. Один из собеседников историка аль-Макризи (1364–1442) рассказывал, что однажды увидел в такой палате ухоженного и прекрасно одетого юношу. Он полюбопытствовал, как тот оказался среди безумцев. В ответ узник прочитал небольшое стихотворение о тяжелых временах и превратностях судьбы[312]. О похожем случае сообщал и другой знакомый аль-Макризи: разница лишь в том, что во время разговора знаток поэзии находился в цепях, как и его соседи по палате. Мы не знаем, насколько правдивы эти рассказы, но они вполне могут быть отголосками реальных случаев. Видимо, жизненные неудачи действительно могли обречь явно обеспеченного и образованного человека на заключение в больничных стенах.

Впрочем, иногда внешность бывала обманчива. Эмир Египта Ахмед ибн Тулун время от времени посещал бимаристан, построенный на его средства[313]. Как-то раз один из «безумных» пациентов, закованных в железо, при виде ибн Тулуна воскликнул: «О эмир, услышь мои слова! Я не столь безумен, как тебе кажется, я лишь веду себя таким образом, но на деле это уловка. Я очень хотел бы отведать большой плод граната». Ибн Тулун посочувствовал несчастному и велел немедленно принести тому фрукт. Пациент выглядел совершенно счастливым, взвешивая гранат в руке и подбрасывая его в воздух. Но его настроение быстро переменилось: он что было сил запустил фруктом прямо в грудь эмира, так, что всю одежду ибн Тулуна залил липкий сок. Говорили, что с тех пор к «безумцам» в больнице приставили охрану, а сам ибн Тулун больше никогда не переступал порог своего бимаристана. Эту историю записали спустя много лет после смерти эмира, поэтому трудно сказать, что тут правда. Но трудно сомневаться, что пациенты таких палат вызывали у окружающих опасения.

В католической Европе особые отделения для «умалишенных» появились уже на закате Средневековья. До этого госпитали давали приют людям с нестабильной психикой, но, как правило, ничего не предпринимали для их лечения. Этих пациентов рассматривали вместе с теми, кого в больницу приводили бедность и одиночество. У них, как правило, тоже не оставалось родственников, способных за ними ухаживать. В этих регионах больницы не достигали размаха крупнейших византийских «носокомиев» или арабских бимаристанов, поэтому и сама структура госпиталей была проще. Скорее всего, задача помощи «безумцам» не была приоритетной, так что и решать ее начали сравнительно поздно.

Наконец, стоит упомянуть еще об одном пути, на который мог ступить средневековый «безумец». Бывали случаи, когда вера, суеверия и медицина не помогали. Приступы становились все сильнее, а человек – все опаснее для себя и окружающих. В таком случае несчастного могли отправить в тюрьму, даже если он никого не убил. Мы очень мало знаем о том, какой была жизнь «безумца» в тюрьме. Скорее всего, никаких мер лечения они не получали. Шансов выйти на свободу тоже было мало – в судебных документах такие случаи встречаются редко. В некоторых регионах Европы законы позволяли выпустить «безумца» из тюрьмы, если он долгое время вел себя нормально и никому не вредил. Но иногда родственники напрямую отказывались забирать такого человека домой. Известны случаи, когда семья продолжала платить тюрьме за его содержание в заключении. Скорее всего, родные опасались, что болезнь вернется и последствия окажутся страшными. Как показывает известная нам коллекция писем о помиловании, иногда такое и правда происходило. Однако такие эпизоды встречались не так часто: большинство людей с ментальными расстройствами жили вполне мирно, не разрывая связей с семьей и городом.

Ментальные расстройства Средневековья интересуют не только историков. Порой за их изучение берутся и врачи-психиатры. Они используют исторические источники в качестве материалов для ретродиагностики, то есть пытаются на основе этих данных поставить историческим личностям современные диагнозы. Так можно продлить историю хорошо известных сегодня заболеваний далеко в прошлое. Врачи выясняют, когда появились первые похожие описания, как распространялось расстройство, какие методы пытались применять в лечении. Это помогает расширить современные представления об определенных диагнозах. Упражняться в ретродиагностике полезно и студентам, изучающим психиатрию: это развивает наблюдательность. Это направление включает и соматические диагнозы, но в этой главе мы сосредоточимся на ментальных расстройствах прошлого.

Историкам такой подход дает материал для новых гипотез. Расстройство психики могло заметно повлиять на мотивацию и решения. Например, уже несколько исследовательских групп предположили, что британский король Георг III (1738–1820) мог страдать биполярным аффективным расстройством[314]. Анализируя его письма, ученые очертили границы предполагаемых маниакальных фаз монарха. В это время его письменная речь становилась менее связной, король часто повторял одни и те же фразы. Возможно, именно периоды мании подтолкнули короля ко многим неудачным политическим решениям. Похожий эффект можно заметить и в большем масштабе. Некоторые историки считают, что в годы «черной смерти» множество европейцев получили психологическую травму, с последствиями которой справлялись десятилетиями. Это отразилось и на их жизненных решениях, и на взглядах. Может быть, поэтому культура последних столетий Средневековья совершила немало неожиданных поворотов.

Отыскать новые данные, к тому же подкрепленные авторитетом современной медицины, – заманчивая перспектива для историка. Но порой, охотясь за бесценной информацией, ученый рискует попасть в ловушку. Ретродиагноз, поставленный по всем правилам психиатрии, открывает неожиданные перспективы, но может и «обокрасть» исследователя. За его рамками остаются и совсем небольшие детали, и масштабные черты картины мира людей другой эпохи.

Насколько сложно переплетение этих исследовательских проблем, прекрасно видно на примере концепции средневековой «святой анорексии». Эту идею предложил в 1980-х годах Рудольф Белл в одноименной книге (Holy Anorexia, 1985)[315]. В середине 1980-х годов западный мир переживал волну интереса к этому ментальному расстройству – конечно, не связывая его с религией. Свой вклад внесла книга психиатра и психоаналитика Хильды Брух «Золотая клетка: загадка нервной анорексии» (The Golden Cage: the Enigma of Anorexia Nervosa, 1978)[316]. Брух посвятила много лет исследованиям проблемы. В этой работе она проанализировала семьдесят случаев расстройства. Исследовательница намеренно писала эту книгу несложным языком, рассчитывая на внимание широкой аудитории. Так и вышло – психиатры до сих пор советуют «Золотую клетку» родителям подростков, живущих с этим заболеванием. Тем временем телевидение и газеты заговорили о звездах, погибших от последствий расстройств пищевого поведения. Немало скандалов сопровождало смерть тридцатидвухлетней певицы и барабанщицы Карен Карпентер в 1983 году. Причиной ее гибели от сердечной недостаточности официально признали последствия многолетней нервной анорексии. Поначалу в ее смерти винили наркотики. Но в итоге судебно-медицинские эксперты заключили, что сердце певицы не выдержало постоянного приема ненужных ей лекарств. Карпентер принимала слабительные и рвотные средства, а еще гормональные препараты (для роста мышц). Становилось ясно: не только шоу-бизнес, но и все общество пронизано нездоровыми и опасными мыслями об «идеальном теле», чаще всего – женском. Большинство пациентов с диагнозами расстройств пищевого поведения – женщины разного возраста. Психиатры обычно поясняют, что мужчины в таких случаях могут реже обращаться за помощью из-за стереотипов. Однако, скорее всего, у женщин и девочек-подростков эти расстройства и правда возникают чаще. Как у разных полов проявляется генетическая предрасположенность к ним, сказать пока сложно, а вот с представлениями об идеальном теле все ясно. Женщинам с самых ранних лет показывают, что стройность – это красота и успех. Требования к мужскому телу тоже существуют, но они не настолько строги.

На этом фоне Рудольф Белл предложил посмотреть сквозь психиатрическую оптику на средневековые источники. Отказ от пищи был популярной аскетической практикой в тот период. К тому же историки уже замечали: судя по жизнеописаниям, женщины Средних веков отказывались от еды намного чаще мужчин. Белл задумался о том, насколько признаки современного диагноза anorexia nervosa схожи с их поведением. Он изучил около 260 жизнеописаний европейских женщин, признанных святыми. Более-менее подробные сведения об их биографии сохранились в 170 случаях. Это неудивительно: многие жития фокусируются на посмертных чудесах святой, а об ее земной жизни рассказывают бегло. Но более чем к половине из этих 170 женщин были применимы современные диагностические критерии нервной анорексии. Святые уже в детстве и юности старались отказываться от пищи, тщательно соблюдали постные дни. Часто жития сообщают, что будущая святая постепенно слабела и теряла вес. Судя по тому, сколько внимания составители житий уделяли этим фактам, такое поведение было значимо для средневекового христианина. По мнению Белла, разница была только в целях. И женщины 1980-х, и средневековые святые отчаянно стремились к недостижимому идеалу. Для первых это был образ идеального тела, воплощенный в отретушированных фото супермоделей. Для вторых – надежда на сближение и единение с Господом. Средневековая женщина могла контролировать не так уж много вещей в своей жизни. Выбор пищи был одной из них. Пожалуй, даже ее собственное тело не принадлежало самой женщине в полной мере. Решения, касающиеся его, часто принимали отец, муж или другие родственники. Где жить, за кого выходить замуж, сколько детей родить – все это едва ли не всегда решал кто-то другой. Но питание считали традиционно женской сферой, и в ней средневековая дама обладала относительной свободой.

Белл подкрепил свою позицию обширными фрагментами средневековых источников. Например, он ссылается на житие блаженной Гумилианы де Черки (1219–1246)[317]. До того как узреть первые видения, женщина успела побывать замужем и родить детей. Гумилиана была набожной уже в юности. Но супруг, богатый торговец тканями и ростовщик, смеялся над молодой женой за это. Поначалу она пыталась пойти по пути, традиционному для замужней обеспеченной христианки, – заняться благотворительностью. Но муж последовательно запретил Гумилиане почти все доступные ей способы помощи ближним. Ей больше не разрешалось устраивать обеды для нищих, раздавать бедным одежду и посещать больных. Муж, человек расчетливый и экономный, видимо, считал, что на все это уходит слишком много семейных денег. Со временем он начал оскорблять жену и даже бить ее. Гумилиана пыталась творить добро втайне и в ущерб себе, например, отдавать нищим остатки хлеба со стола и обрезки дорогой ткани от собственных платьев. Когда женщине исполнился 21 год, ее супруг умер, и она вернулась в родительский дом. Там ее стремление к Богу тоже посчитали чрезмерным. Отец и братья настаивали, чтобы молодая вдова умерила свой молитвенный пыл и поскорее вышла замуж вновь. Гумилиана, как и многие святые-мирянки, отказывалась. Она хотела уйти в монастырь, но «Господь не разрешил ей» – неясно, по какой причине. Тогда женщина затворилась в небольшой комнате отцовского дома-башни, каких было немало во Флоренции.

© Sailko

Поздний портрет блаженной Гумилианы де Черки (Италия, Флоренция, музей базилики Санта-Кроче. Мрамор, первая половина XIX века)

С той поры ограничения в пище вошли у нее в привычку. Все началось с эпизода, когда дьявол начал искушать Гумилиану в час молитвы. Она выдержала все издевательства нечистого, и «дьявол, исчезая вместе со своими образами, побил ее по пояснице таким образом, что от этого бития застучали зубы ее так сильно и одновременно, что от всего этого сотрясения и от боли в зубах пятнадцать дней она провела так, что не могла жевать пищу»[318] (здесь и далее перевод Ю. В. Родионовой). Братья женщины поначалу подумали, что у нее эпилептический припадок и попытались разжать ее зубы ножом, но ничего не вышло. Сам Рудольф Белл называет ее ощущения «психосоматическими болями». Вне зависимости от состояния здоровья Гумилиана соблюдала строгий график ограничений в пище. Каждый год она выдерживала пять сорокадневных постов на хлебе и воде. Ничего другого она не ела и в постные дни недели: понедельник, среду, пятницу и субботу. Биограф святой называет ее жизнь «одним непрерывным постом». Иногда женщина и вовсе ничего не ела по три дня подряд: обычно это происходило, когда ее посещали видения. Современный скептик может предположить, что сами видения были вызваны голодом, но Гумилиана была убеждена в их сверхъестественном происхождении. Духовник женщины советовал ей смягчить ограничения, но Гумилиана верила, что поступает правильно. Все, что оставалось несъеденным, она вновь и вновь велела раздавать нищим. Само ее тело несло следы постоянного самоистязания: руки и ноги «были лишены плоти, как у скелета». К двадцати семи годам голодание и болезни окончательно измучили женщину. В последние месяцы жизни половина ее тела была скована параличом. Житие сообщает, что перед смертью Гумилиана ничего не ела в течение сорока двух дней.

Белл приводит немало подобных случаев. Голодали и богатые горожанки, и монахини. Ограничения в пище были одной из самых доступных в быту форм аскетизма. Далеко не каждая могла себе позволить запереться в монастырской келье, раздать все имущество бедным или на долгие годы застыть на месте, подобно святому-столпнику. Отказаться от еды было куда проще. Иногда женщинам даже не приходилось скрывать свое поведение: соблюдение постов считали добродетелью. Пренебрегая пищей, говорил Белл, средневековая святая выходила из-под власти мужчин-авторитетов. Мы видели, что ни муж, ни отец, ни братья, ни духовник так и не смогли склонить Гумилиану де Черки к мирской жизни. В своих видениях она общалась с Богом напрямую. К тому же самому стремились женщины-мистики позднего Средневековья: в видениях Господь говорил с ними, минуя посредников. Наконец, в Средние века христиане – и женщины, и мужчины – активно искали новые способы очиститься от греха, а в перспективе – достичь святости. В первые века нашей эры главным путем было мученичество: пытки и смерть от рук язычников за новую веру. Но когда христианство стало официальной религией, сделаться мучеником стало гораздо сложнее. Мужчины, принадлежавшие к духовенству, отправлялись распространять Христову веру в отдаленные земли. Церковь нередко канонизировала «просветителей», убитых иноверцами. Другая дорога к святости заключалась в монашеском подвиге. Мирянин мог отправиться на священную войну. Святым он бы не стал, но и отпущение грехов считалось достойной целью. Женщинам была доступна лишь небольшая доля этих способов, а в спасении души они нуждались не меньше. Белл предположил, что «святая анорексия» решала все подобные проблемы, поэтому и была настолько распространена.

Книгу Белла приняли далеко не все историки. Они критиковали его подход к статистике и особенности работы с источниками. Некоторые и вовсе сомневались, что современные диагнозы применимы к сюжетам такой далекой эпохи. Они считали, что такой подход «медикализирует» материал: исследователь уделяет больше внимания внешним признакам расстройства, а не внутренней мотивации средневековых женщин. Идея об анорексии как постоянном стремлении к идеалу – современная. Белл, с точки зрения своих критиков, перенес ее на средневековые реалии довольно механически. Некоторые скептики считали, что Беллу следовало углубиться в поиски собственных идей средневековых женщин-мистиков. Большинство исследователей все же уверены, что гораздо лучше «идти от источника», а если и решаться выносить суждения о людях Средневековья, то лишь по их собственным правилам. Здесь открывается огромное поле для размышлений о задачах исторической науки. Как мы узнаем, какими были эти правила, если они не сформулированы в источниках прямо? Не будет ли ученый всегда ограничен своими собственными вопросами и исследовательской «оптикой», актуальной для его времени? Что историки узнают о своих героях, а что – о себе самих? И насколько формат научной работы вообще уместен для разговора о темах, принципиально важных сегодня, если мы еще не знаем, какую роль играли эти темы в прошлом?

Не меньше сомнений вызывают и другие исследования, использующие ретродиагностику. Например, время от времени ученые пытаются ставить диагнозы юродивым. Сам по себе термин «юродство» весьма широк, не меньше измерений включают и его иностранные эквиваленты, например английское понятие holy foolishness. Одна из главных черт юродивого – его странное, не укладывающееся в общепринятые рамки поведение. Нередко оно напоминало «безумие». Византийские и древнерусские юродивые, как и holy fools других стран и вероисповеданий, могли кричать, ругаться и бегать, срывая с себя одежду. Они то и дело провоцировали окружающих. Чаще всего предполагают, что юродивые лишь имитировали «безумие», а на деле полностью осознавали, что и зачем они делают. Но у некоторых из них историки-ретродиагносты находят и черты различных расстройств.

Методы ретродиагностики до сих пор вызывают споры. Претензии к ним часто справедливы. Действительно, в поисках современного диагноза ученый может потерять немало особенностей источника, в том числе и основополагающих. Но у этих исследований есть и светлая сторона. Во-первых, сторонники ретродиагностики часто сами признают ограничения своего метода и не дают читателю забыть об этом. Во-вторых, эти работы, несмотря ни на что, прокладывают «мостик» между прошлым и современностью. Зная, что века и тысячелетия назад люди жили с похожими особенностями, уже не так легко поддаваться заблуждениям. Речь и о «золотых легендах», рисующих светлый и безмятежный образ прошлого, и о «черных легендах», где царят жестокость и мракобесие.