Терапевт: Но вы же видели красные флажки, верно?

Я: Я думал, это карнавал.

— Неизвестый.

АТТИКУС

Я собираюсь убить ее.

Я имею в виду, я не буду на самом деле убивать ее, потому что я не из тех сумасшедших, которым нравится трахать мертвых девушек, но я все равно обхвачу рукой ее маленькое горло и буду сжимать его, пока она не признает, что принадлежит мне.

Прошло семь месяцев, черт возьми.

В течение семи месяцев она не отвечала на мои звонки, не отвечала на мои письма и не приходила навестить меня. Я был в тюрьме, а она здесь занималась черт знает, чем. Без меня.

Неужели она не знает, каким сумасшедшим это меня сделало? Как я ходил по своей камере каждый день и ночь и рвал на себе гребаные волосы, задаваясь вопросом, с кем она была и что делала, пока я был там взаперти?

Конечно, она, блядь, знает.

Она знает меня лучше, чем кто-либо.

Может быть, именно поэтому она ушла от меня.

К черту это. Это определенно причина, по которой она меня бросила. Но слишком плохо для нее; мне насрать, хочет ли она больше никогда не видеть моего лица или нет. Сейчас я ухожу и сделаю все возможное, чтобы она снова стала моей.

— Куда? — спрашивает водитель такси на вокзале, встречаясь со мной взглядом в зеркале заднего вида.

Я даю ему адрес и указываю подбородком на его центральную консоль. — Могу я воспользоваться твоим телефоном?

— С твоим что-то не так? — спрашивает он, отдавая его мне, а затем отстраняется.

— Я потерял свой, — говорю я ему, набирая номер, который запомнил, прижимая его к уху, как только нажимаю кнопку вызова.

Технически, это не ложь. Я действительно потерял его вместе со своей свободой в ту ночь, когда избил до полусмерти партнера по учебе Вайолет и поджег его комнату в общежитии.

Гребаный придурок.

— Алло?

— Это я.

— Аттикус? Что ты— Он замолкает, вероятно, смотрит на свой телефон, чтобы проверить номер на экране. — Подожди, чей это телефон?

— Моего таксиста.

— Ты в такси? — Его голос звучит озадаченно. — Чувак, пожалуйста, скажи мне, что ты не сбежал из тюрьмы.

— Я не сбежал из тюрьмы, — говорю я, просто чтобы успокоить его, одаривая водителя своей лучшей улыбкой, когда его глаза расширяются. — Они выпустили меня четыре часа назад.

— Что? Какого черта ты мне этого не сказал? Я мог бы быть там, чтобы забрать тебя.

— Потому что ты бы сказал ей, что я приду.

Короткая пауза, а затем он вздыхает, даже не потрудившись отрицать это.

Я знаю, что он любит меня как брата, но он любит ее как сестру, и он никогда не пытался скрыть тот факт, что он думает, что ей будет лучше без меня. Он ублюдок из-за этого, но я не могу сказать, что виню его. Я бы, наверное, тоже сказал ей это, если бы был лучшим человеком.

— Я так понимаю, тебе нужно где-то остановиться?

Я ухмыляюсь этому, качая головой, хотя он не может меня видеть.

До того, как меня посадили, я жил с Вайолет в квартире за пределами кампуса, и это довольно мило, что он думает, что я хочу жить с ним сейчас. Как будто я не вернусь в свою кровать к утру понедельника.

— Я в Блэк-Ридже, Феникс. Я возвращаюсь домой.

— Аттикус… — предупреждает он, мгновение колеблясь, прежде чем решиться рискнуть своей жизнью. — Она двинулась дальше. Ты ей больше не нужен, и тебе нужно с—

— Если ты скажешь, что мне нужно смириться с этим еще раз, я отрежу тебе язык и скормлю его твоей матери.

— Господи, — шипит он, как раз в тот момент, когда водитель такси поднимает голову и корчит мне рожу. — Какого хрена, чувак?

— Ты идешь или нет? — Бормочу я, притворяясь незаинтересованным, но втайне надеюсь, что он пойдет.

Может быть, совсем чуть-чуть.

Он мне не нужен или что-то в этом роде. Я могу вернуть свою девушку сам. Но Ночь Джокера всегда была нашим увлечением — его, моим, Вайолет, моей сестры-близняшки и двух других наших лучших друзей — и будет намного веселее, если мы все будем там вместе.

— Да, — наконец отвечает он. — Я иду.

ВАЙОЛЕТ

— Ты уверена, что хочешь пойти сегодня вечером? — Спрашивает Энди, подходя ко мне сзади и обнимая меня за талию, опуская подбородок мне на плечо.

Я хмурюсь и смотрю на нее в зеркало в ванной над раковиной. — Почему я должна не хотеть идти?

Она не отвечает, потому что мы обе знаем причину.

Без него все будет по-другому.

Каждый год в День Основателей мы возвращаемся домой из колледжа, идем на парад и улыбаемся нашим родителям, как хорошие дети из Семьи Основателей, какими мы и являемся, а затем готовимся к тому, что мы называем Ночью Джокера — ночью, когда я и пять моих лучших друзей, которые подружились, когда мы еще были задиристыми первокурсниками старшей школы, где мы все разрисовываем лица маской Джокера, напиваемся в лесу нашего родного городка и позволяем другим завсегдатаям вечеринок искать спрятанную нами карту Джокера. Тот, кто найдет ее, может попросить кого-нибудь из нас об одолжении — в котором мы не можем отказать, — но никто никогда ее не находил и, надеюсь, никогда не найдет. Я почти уверена, что некоторые люди на данный момент думают, что карта — это просто миф, в то время как другие относятся к ней очень серьезно и ищут всю ночь.

Мы все знаем, что это глупая, детская традиция, но это наша традиция, и она нам нравится.

Но все будет по-другому.

Я моргаю, глядя на себя, затем прочищаю горло и опускаю взгляд на свою грудь. Старая цепочка, которую я ношу, длинная, черный массивный кулон в виде креста спрятан у меня между грудей, но большую часть времени он все равно ощущается как чокер.

Руки Энди сжимаются вокруг меня, и я сопротивляюсь желанию вытащить ожерелье, чтобы провести по нему пальцами.

Не думай о нем.

— Хочешь, я закончу это за тебя? — спрашивает она, опуская подбородок на краску на прилавке.

Я улыбаюсь и отворачиваюсь, чтобы позволить ей заняться моим лицом, безуспешно пытаясь слушать, как она рассказывает мне о какой-то драме, которую ее мама недавно разыграла. Я едва слышу ни слова из того, что она говорит, и я чертовски уверена, что не могу перестать думать о нем.

Аттикус Ли — парень, который украл мое сердце шесть лет назад и отказывается вернуть его.

Он ядовит. Безрассуден. Опасен.

Вреден для меня.

Но даже после семи месяцев тишины и покоя он все еще умудряется производить шум в моей голове. Он вторгается в каждую мою мысль. Он — часть всего, что я делаю, каждого решения, которое я принимаю.

Когда я открываю глаза утром, я думаю о нем, когда лежу одна в кровати, на которой он меня привязывал.

Когда я иду выпить кофе перед занятиями, я думаю о нем, когда делаю заказ симпатичному бариста, потому что это заставляет меня вспомнить о том, как он целовал меня у него на глазах, потому что я принадлежала ему, и он позаботился о том, чтобы каждый парень знал об этом.

И когда сегодня вечером я принимала душ у своей лучшей подруги, я думала о нем, пока намыливала свое тело, вспоминая, как я цеплялась пальцами за стеклянную дверь, когда он трахал меня сзади в эту самую ночь три года назад.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Нет, — признаюсь я, смеясь над ее гримасой.

— Ты могла бы, по крайней мере, солгать.

— С каких это пор я лгу тебе?

Она выводит меня из ванной в спальню своего детства и ставит перед зеркалом во всю стену, чтобы я могла посмотреть на себя. Довольная своим нарядом и жутким кроваво-красным разрезом на щеках и губах, я пробегаю глазами по всему своему телу. Мои длинные темно-каштановые волосы и подтянутые ноги, обтянутые сеткой. Моя короткая черная юбка и черный топ, открывающий слишком большое декольте. Мои татуированные руки и пирсинг в ушах.

Я изучаю каждый шрам и каждый изъян и не могу не задаться вопросом, что бы он сказал, если бы мог видеть меня сейчас.

Сказал бы он мне, как сильно он ненавидит этот наряд на мне, потому что это свело бы его с ума от желания видеть, как я ношу его всю ночь?

Сколько времени ему потребуется, чтобы утащить меня в темноту, прижать к земле и разорвать мою рубашку посередине?

Что бы он сказал, если бы знал, что я все еще думаю об этом…?

— Вайолет, — шепчет Энди, на мой вкус, слишком мягко. — Господи, ты сейчас заплачешь?

— Я не плачу.

— Тогда что это? — спрашивает она, касаясь слез, текущих из моих глаз.

— Аллергия.

— Сейчас октябрь.

— Может быть, у меня аллергия на твой дерьмовый макияж.

У нее отвисает челюсть, вероятно, от возмущения тем, что я говорю такие вещи. — Мой макияж не дерьмовый.

— Можем мы просто притвориться, что это так?

Она фыркает и обнимает меня за плечи, стараясь не испачкать наши лица, когда обнимает меня. Я закрываю глаза и обнимаю ее в ответ, злясь на себя за то, что веду себя как слабак, но эта ночь… особенная для меня или что-то в этом роде, так что я даю себе поблажку.

— Лучше?

— Не совсем.

— Готова выставить себя полной дурой и пропить все свои проблемы?

— Черт возьми, да.

— Она тебе уже ответила? — Спрашивает Энди, имея в виду Нову — другую нашу лучшую подругу и сестру-близнеца моего бывшего парня. — Она игнорирует меня.

— Она игнорирует всех, — говорю я, доставая свой телефон, не удивляясь, что она игнорирует и меня тоже.

Она самая большая одиночка, которую я когда-либо встречала, и мы таскали ее на вечеринки за волосы — иногда буквально — с тех пор, как учились в старшей школе. Она тихая, но не в том смысле, что милая. Все, что ей нужно сделать, это посмотреть на кого-нибудь своим свирепым взглядом, который говорит: Я тебя зарежу, и они уйдут в другую сторону.

— Я пойду заберу ее, — решает Энди, поворачивая налево на свою улицу. — Ты идешь?

Я киваю, и она подъезжает к дому, пряча новое текстовое сообщение на своем телефоне, запихивая его в центральную консоль. Я вопросительно поднимаю бровь — потому что это происходит уже в четвертый раз за сегодняшний вечер, — но она делает вид, что не замечает.

Прекрасно.

Мы вылезаем из ее машины и идем по дорожке к крыльцу, мы обе стучим во входную дверь как сумасшедшие, пока она не открывается.

— Ладно, ладно! — кричит ее мама изнутри, открывая дверь и качая головой в нашу сторону. — Чертова Ночь Джокера. Нова, тащи свою задницу сюда!

— Извините, миссис Ли, — ласково говорит Энди. — Она не отвечает на звонки.

Мишель хихикает и отмахивается от нее, как от пустяка, грустно улыбаясь мне, когда она оценивает мою внешность. Она всегда была добра ко мне, зная меня с детства, и ей было жаль меня, когда мы с ее сыном расстались — или, когда он попал в тюрьму, а я стала его игнорировать, — но я знаю, она думает, что нам лучше порознь, чем вместе.

— Вайолет, милая. Как ты держишься—

Нова выбирает именно этот момент, чтобы появиться у нее за спиной, глядя на нас поверх головы своей матери, не говоря ни слова. Это немного неловко и жутковато, то, как она просто стоит там, закрыв лицо волосами, но это просто Нова, которую мы знаем.

— Ну что ж, тогда, девочки, веселитесь, — весело говорит Мишель, уходя в сторону кухни. — Но не слишком весело!

— Мы будем, — кричит ей Энди, выглядя смущенной, когда она на секунду задумывается. — Я имею в виду, мы не будем!

Нова продолжает смотреть на нас, скрестив руки на груди и постукивая ногой на шпильке. Я не волнуюсь, что она спросит меня, разговаривала ли я уже с ее братом, потому что я почти уверена, что она ненавидит его так же сильно, как и всех остальных — возможно, даже больше. Она и Аттикус, может быть, и близнецы, но у них нет какой-то особой связи между близнецами или чего-то подобного. Единственное, что у них общего, — это склонность злиться по пустякам. В остальном они два совершенно разных человека. Он шумный, суматошный и готовый на все, в то время как она ни на что из этого не похожа. Его волосы еще темнее моих, в то время как у нее такие светлые, что почти белые. Я почти уверена, что она красит их так, чтобы быть совсем не похожей на него. Это не очень хорошо работает. Я все еще вижу его золотисто-карие глаза каждый раз, когда смотрю в ее.

— Что? — выпаливает она на меня.

— И тебе привет, друг, — дразнит Энди, окидывая взглядом фигуру Новы. — Ты готова?

— Да.

Улыбка Энди исчезает, и она прищуривает глаза, вероятно, из-за отсутствия на ней Джокерской раскраски. — Ты не готова.

Они вдвоем молча смотрят друг на друга секунд десять, а затем Энди врывается в дом и тащит ее наверх, я следую за ними, пока они борются друг с другом. Я с удивлением наблюдаю, как Энди привязывает Нову к ее собственной кровати, оседлывает ее талию и достает косметичку, которую она принесла с собой, чтобы подкрасить лицо.

— Ты сумасшедшая сука, — выпаливает Нова, ерзая под ней.

— Не двигайся, милая.

— Я ненавижу вас обеих.

Я закатываю глаза и падаю на кровать рядом с ней, прикусывая губу, когда смотрю на дверь, ведущую в ванную, которую они с Аттикусом делили всю старшую школу. Она, наверное, возненавидела бы меня намного больше, если бы знала, сколько раз он трахал меня там, на стойке.

Парень помешан на ванных комнатах.

Я отгоняю эту мысль и оглядываюсь на девочек, обнаруживая, что Энди смотрит на меня, склонив голову набок, с понимающим выражением лица. — Тебе нужно прекратить—

— Ты не хочешь рассказать мне об этих секретных сообщениях, которые ты продолжаешь получать? — вмешиваюсь я, потому что, если она хочет играть грязно, я могу играть грязно так же жестко.

— Это не секретные сообщения, — врет она. — Это просто моя мать. Под кайфом и без гроша в кармане, как обычно.

— Твоя мать.

— Да, моя мать.

— Хм.

— Хм, — передразнивает она меня, перекидывая свои вьющиеся светлые волосы через плечо. — Поговори со мной, когда сможешь перестать разбивать собственное сердце из-за парня, которого ты трахнула в ванной его сестр— Черт возьми, Нова, держи рот закрытым.

— Что?!

— Откуда, черт возьми, ты об этом знаешь? — Одновременно спрашиваю я, мои щеки пылают, когда Нова поражает меня своим жутким убийственным взглядом.

— Ви, он заставлял тебя кричать так, будто убивал тебя, — отвечает Энди, хватая Нову за голову, чтобы она не двигалась. — Это довольно сложно игнорировать, когда ты спишь в соседней комнате.

— Я тоже спала в соседней комнате, — указывает Нова, изо всех сил стараясь говорить с закрытым ртом.

— Ну да. Ты спишь как убитая.

— Это правда, — рассуждаю я, скривив губы, когда ее взгляд встречается с моим. — Мне жаль.

— Отвали.

Я тихо смеюсь, а Энди заканчивает свой макияж, ухмыляясь как маньяк, изучая дело своих рук. — Хорошо. Теперь ты готова.

Мы оставляем машину на улице напротив заправки, а затем втроем отправляемся пешком, купив столько алкоголя, сколько можем унести. Энди идет впереди, а мы с Новой плетемся за ней, продираясь сквозь самую низкую часть кустарника на обочине дороги. Мы идем по проторенной тропинке в лес, используя фонарики на наших телефонах, чтобы видеть, куда идем.

Сегодня ночью холодно — с октября по февраль в Блэк-Ридже чертовски холодно — и Энди не перестает дрожать и обнимать себя руками. Она ненавидит холод, в то время как я люблю его. Это мое любимое время года. Я бы жила осенью вечно, если бы могла.

— Почему ты никогда не берешь с собой куртку? — Спрашиваю я, ныряя под низко нависающую ветку дерева.

— Потому что это скрыло бы мой убийственный наряд.

Я киваю с легким смешком, и мы продолжаем идти. Мы знаем эти леса как свои пять пальцев, мы ходили сюда с тех пор, как были достаточно взрослыми, чтобы улизнуть, так что нам не требуется много усилий, чтобы добраться туда, куда мы направляемся. К тому времени, как мы добираемся до места вечеринки сразу после десяти, Нова уже бросила нас и растворилась в воздухе, вероятно, в огромной толпе, собравшейся вокруг небольшого костра. Пламя согревает нас, но алкоголь и наркотики скоро начнут действовать, и в конце концов все разбредутся по лесу на остаток ночи, к черту холод.

Люди оглядываются и освобождают дорогу мне и Энди, когда мы идем, «Popular Monster» Falling in Reverse, громко играет из портативного динамика слева от меня. Кто-то уже развесил на деревьях кучу масок Джокера, чтобы они выглядели как отрубленные головы — наверное, Тристан, потому что ему нравится это дерьмо. Разноцветные гирлянды также горят и развешаны на деревьях — мы больше не приносим сюда свечи, не после того, как чуть не сожгли этот город дотла в выпускном классе, — благодаря чему мне легко узнать несколько знакомых лиц из колледжа и нашего класса из средней школы. Нынешние старшеклассники тоже здесь, но мы не возражаем против них. Они достаточно взрослые, чтобы совершать свои собственные ошибки, и это не наша работа — говорить этим детям, чтобы они катились домой к своим родителям. Мы поступали хуже, когда были в их возрасте; делали дерьмо настолько глупое, что я удивлена, что мы все еще живы.

— Эй, Вайолет! — Тристан перекрикивает шум, идя нам навстречу со своей озорной ухмылкой, постукивая своим кулаком по моему. — Отлично выглядишь, Кью Би, — говорит он Энди, подмигивая ей, когда она скалит на него зубы. — Где твой парень?

— Не здесь.

— Правда? — Он изображает удивление. — Я в шоке.

— Ха, — невозмутимо произносит она. — Отвали, Трист.

Он ухмыляется ей, но ни я, ни он не утруждаем себя тем, чтобы сказать что-нибудь еще по этому поводу. Я поняла, что лучше держать рот на замке, когда дело касается Дикона Уэллса. Он студент колледжа, как и все мы, горячий, заряженный и чертовски умный, но он, вероятно, самый большой придурок, которого я когда-либо встречала. Он обращается с Энди как с дерьмом, потому что думает, что он слишком хорош для нее, но я думаю, что она та, кто слишком хорош для него. Я все еще не могу понять, почему она остается с ним, и я не единственная. Он даже не нравится ее отцу, а ему нравятся все. Даже Аттикус. Что в некотором роде важно, потому что Аттикуса никто не любит. Мои собственные родители даже не пускали его в наш дом, когда мы встречались в старшей школе, и теперь, когда он ушел, они просто обожают повторять мне, что я же тебе говорил. Постоянно напоминает мне, какой ошибкой было с моей стороны влюбиться в него и что я должна была избавиться от него много лет назад.

Не думай об этом.

Не…

К черту все это, просто вообще не думай.

— Мне нужно выпить.

Тристан открывает рот, чтобы что-то сказать мне, но Энди обрывает его жестким взглядом, качая головой и отводя меня за руку.

— Но, Ви—

— Заткнись, Трист.

— Отлично, — кричит он нам вслед, смеясь, направляясь к группе студенток колледжа в нескольких футах от нас. — Не говори, что я не пытался предупредить тебя, Кью Би!

Энди игнорирует его и берет каждой из нас по стаканчику из пластиковой упаковки на стойке бара — который представляет собой просто грязный складной деревянный столик, заставленный дешевым пивом, — забирает у меня бутылку текилы, чтобы налить нам по стопке. Она протягивает мне мою, и я быстро выпиваю ее залпом, протягивая свою пустую чашку, чтобы она налила мне другую.

— Ты уверена, что хочешь быть здесь? — снова спрашивает она, помахивая текилой передо мной. — Просто скажи слово, и мы заберем это домой и ляжем спать с непристойной аудиокнигой. К черту эту вечеринку.

— Энди.

— Не Энди мне тут. Я беспокоюсь о тебе.

— Почему?

— Почему? — повторяет она, пожимая плечами, когда я смотрю на нее взглядом, который говорит, просто скажи, что ты хочешь сказать, и покончим с этим. — Ладно. Потому что твои улыбки дерьмово фальшивые. Ты пьешь каждую ночь. Ты не видела своих родителей месяцы.

— Я занята получением степени.

— И ты почти никогда больше не появляешься на занятиях, — добавляет она, полностью опровергая мою точку зрения. — И когда ты это делаешь, ты либо под кайфом, либо с похмелья. В основном и то, и другое.

— Что случилось с тем, чтобы пропить все наши проблемы? — повторяю я ее слова, сказанные менее часа назад, отчаянно пытаясь сменить тему.

— Я просто хочу, чтобы ты снова был собой. Как раньше, — бормочет она, вонзая нож глубже. — Я имею в виду… Я знаю, что твой парень был сумасшедшим ублюдком, но, по крайней мере, ты была счастлива.

— Вау, — говорю я. — Спасибо, Энди.

— Мне жаль.

— Все в порядке, — говорю я ей, хотя это не так.

Я знаю, что она не пытается причинить мне боль, но мне становится по-настоящему тошно от разговоров об этом. Достаточно того, что он не выходит у меня из головы. Мне не нужно повторять все это в реальной жизни снова и снова.

— Черт возьми.

— Что? — Бормочу я, не глядя на нее, и начинаю смешивать себе водку с содовой.

— Ви.

Я хмурюсь от паники в ее голосе, поднимаю голову и обнаруживаю, что она смотрит на что-то позади меня. Я слежу за ее взглядом и смотрю через плечо, мой рот разинут, когда я понимаю, что ее напугало.

Мое предательское сердце подскакивает к горлу, и кажется, что я задыхаюсь, когда он смотрит прямо мне в глаза, ухмыляющийся, без рубашки и раздающий таблетки группе парней всего в нескольких футах от меня.

Аттикус.

АТТИКУС

Ее красивые губы складываются в форму моего имени, и я почти забываю, как сильно хочу причинить ей боль.

Она выглядит чертовски сногсшибательно, ее абсолютно прямые темно-каштановые волосы достают до локтей, ее сиськи, черт возьми, почти вываливаются из черной укороченной майки, которую она носит. Не торопясь, я медленно опускаю глаза к ее пупку, к бледной полоске обнаженной кожи чуть выше пояса, а затем опускаюсь к сексуальной черной кожаной юбке, которая на ней надета. Она такая короткая, что, бьюсь об заклад, вы можете увидеть ее маленькую розовую дырочку, когда она наклоняется.

Черт.

Я прикусываю губу, когда добираюсь до армейских ботинок на толстом каблуке на ее ногах, этих гребаных колготок в сеточку, которые, она знает, я так люблю, и я обещаю себе прямо здесь и сейчас, что сорву их с нее еще до восхода солнца.

К тому времени, как я закончу, она будет чертовски сексуальным месивом, именно такой, какая мне нравится.

В этот момент ее ноги делают шаг назад, как будто она может прочитать все мысли, проносящиеся в моей голове. Я снова поднимаю глаза на ее лицо, обнаруживая, что ее бледно-голубые глаза наполнены непролитыми слезами, когда она смотрит на меня так, словно увидела привидение.

Я не призрак, детка.

По крайней мере, пока. Единственный способ, которым она когда-нибудь избавится от меня подобным образом, — это если она возьмет нож и вонзит его мне в грудь.

Она быстро поворачивается ко мне спиной, и я бросаю большую упаковку таблеток, которую держу в руках, случайному парню передо мной. — Раздай это, — говорю я ему, хлопая его по спине, прежде чем пробраться сквозь толпу вокруг меня.

Я догоняю свою девочку прежде, чем она успевает убежать, и обхватываю ее рукой за талию, притягивая спиной к своей груди и наклоняя голову, чтобы зарыться носом в ее волосы. Она прижимается ко мне, ее дыхание прерывается, когда я обхватываю ее киску свободной рукой, тихое рычание вырывается у меня, когда я понимаю, что под этими колготками на ней нет стрингов.

Я знал, что так и будет.

— Атти…

Боже. Слышать, как она так произносит мое имя после такого долгого времени, для меня как укол героина в организм.

Я знаю, она чувствует, как сильно прижимает меня к своей заднице, и мне требуется все мое мужество, чтобы не вонзить зубы ей в шею и не обоссать ее прямо здесь. Чтобы пометить ее как мою, чтобы все видели.

Потому что она такая и есть.

— Моя, — шепчу я ей на ухо, закрывая глаза, когда тихий всхлип срывается с ее губ. — Черт возьми, малышка. Я так сильно скучал по тебе.

— Атти, не делай этого.

Придя в себя, я обхватываю пальцами ее горло и веду ее вперед, не сдаваясь, когда она пытается освободиться.

— Ты скучала по мне? — медленно выдыхаю я, мои зубы прижимаются к ее лицу.

Она ничего не говорит.

Я сжимаю ее горло сильнее, и она сглатывает, впиваясь острыми черными ногтями в мое запястье. Злобная маленькая сучка царапает меня достаточно сильно, чтобы пустить кровь, но мне все равно. Мне нравится, как она царапает меня. Я люблю в ней все, черт возьми, даже когда это причиняет боль.

— Детка, ответь на вопрос.

— Нет, — хрипит она, пытаясь отдышаться.

— Нет, ты не скучала по мне, или нет, ты не ответишь на вопрос?

Снова тишина.

Я теряю терпение и поднимаю ее с земли, держа за талию и шею.

— Эй, — рявкает Энди, догоняя нас, и упирает руки в бока, когда я останавливаюсь и приподнимаю бровь, глядя на нее. — Аттикус, что ты… Как…?

— Выкладывай, малышка, — говорю я, когда она продолжает запинаться на собственных словах, без сомнения, шокированная тем, что видит меня здесь. — У нас в запасе не вся ночь.

— Не называй меня так, — огрызается она на этот раз, всегда такая чувствительная. — И не смей причинять ей боль, — добавляет она, я полагаю, имея в виду Вайолет.

— Но ей нравится, когда я причиняю боль, — говорю я, ухмыляясь, когда беру зубами мочку уха Вайолет, прикусываю ее, заставляя ее взвизгнуть. — Скажи ей, детка.

— Ви? — Спрашивает Энди, теперь игнорируя меня. — Что мне делать?

Слезы, которые я видел в глазах Вайолет раньше, наконец-то падают, и она издает сдавленный звук, сворачиваясь калачиком и прижимая мою руку к своему лицу, а другой рукой проводит пальцами по моим волосам. Она все еще стоит ко мне спиной, но она цепляется за меня, как будто боится, что я вот-вот растворюсь в воздухе в любую секунду, и это разбивает мое гребаное сердце.

Взгляд Энди смягчается, когда она наблюдает, как ее лучшая подруга разваливается на части, а затем она кивает и наклоняет ко мне подбородок, молча говоря мне пойти собрать ее обратно. Она предлагает мне бутылку текилы, и я отпускаю лицо Вайолет, чтобы забрать ее у нее, держа ее между пальцами, пока уношу Вайолет подальше от всех этих любопытных ублюдков, пялящихся на нас. Они достаточно умны, чтобы не смотреть на нее ниже шеи, потому что, если бы они это сделали, она бы глотала их засохшую кровь позже, когда я засовывал бы пальцы ей в горло.

Музыка стихает по мере того, как я иду дальше, и я едва слышу ее, когда нахожу для нас уединенное место посреди леса. Я ставлю Вайолет на ноги и прислоняю ее спиной к дереву, заполняя ее пространство и убирая ее мягкие волосы за уши.

— Вайолет, — шепчу я, проводя большими пальцами по красной краске на ее губах, размазывая ее по заплаканным щекам. — Не плачь, красотка. Теперь я здесь.

— Прекрати это, — выдыхает она, отводя мои руки от своего лица.

— Ви—

— Нет, Атти. Я не могу сделать это прямо сейчас.

— Нет? — Спрашиваю я, слегка улыбаясь возвращающемуся в ее глаза огню. — Почему нет?

— Почему ты здесь?

— Это и моя вечеринка тоже, помнишь? — Мои глаза останавливаются на ожерелье, которое на ней надето — моем ожерелье — и я вытаскиваю его из ее блузки, наматывая на кулак.

— Я имела в виду, как ты здесь оказался? Когда ты вышел?

— Сегодня, — говорю я ей, качая головой, когда ее ноздри раздуваются, как будто она думает, что ее разыграли ее собственные друзья. — Никто не знал, что я приду. Даже Феникс. Я хотел сделать тебе сюрприз.

Она глубоко вдыхает, и я использую цепочку, чтобы притянуть ее к себе, и облизываю ее нижнюю губу, стискивая челюсть, когда она дает мне пощечину достаточно сильно, чтобы оставить след.

— Если кто-то здесь и разозлится, так это я. — Я снова обхватываю ее рукой за горло, заставляя поднять глаза и встретиться с моими. — Семь месяцев. Семь гребаных месяцев, Вайолет. Ты чуть не убила меня.

— Ты это заслужил.

— Ты маленькая сучка.

Она снова дает мне пощечину, и я хватаю ее за запястья, прижимая их к дереву над ее головой.

— Отпусти меня.

— Нет, пока ты не поцелуешь меня.

— Пошел ты.

Я наклоняю голову и коленом раздвигаю ее ноги, прижимаясь своими бедрами к ее, наслаждаясь тем, как приоткрываются ее губы, когда я трусь членом о ее киску.

— Поцелуй меня.

— Нет.

— Скажи мне, что ты скучала по мне.

— Нет.

Меня по-настоящему тошнит от этого слова, я поднимаю ее запястья одной рукой и беру за подбородок, удерживая ее голову неподвижно и прижимаясь своим лбом к ее.

Ее глаза широко открыты, и она снова смотрит на меня, изучая белую краску, покрывающую всю правую сторону моего лица, черные пятна вокруг моего глаза и жуткую красную улыбку, пересекающую мой рот, которая соответствует ее.

— Скажи мне, что любишь меня.

— Нет, — хрипит она. — Я перестала давным-давно.

Я моргаю от этого, немного отстраняясь. — Ты лжешь.

— Ты так думаешь? — Она ухмыляется, заставая меня врасплох, и этого достаточно, чтобы отвлечь меня от зрелища, как она поднимает колено и бьет меня по яйцам.

— Гребаная пизда, — рычу я, не на нее — я бы никогда ее так не назвал, — а на жгучую боль в моем члене.

Я опускаюсь на колени и обхватываю руками пах, мой рот приоткрывается, когда я пытаюсь втянуть немного воздуха в легкие. Каким-то образом мне удается не выблевать свои внутренности, я поднимаю глаза и ищу Вайолет, но все, что я вижу, это ее спину, когда она уходит от меня.

— Вайолет!

ВАЙОЛЕТ

Я все еще слышу, как он зовет меня по имени. Мое сердце бешено колотится, и я не могу угнаться за мыслями, проносящимися в моей голове.

Он вернулся.

Он действительно вернулся, и он пришел за мной.

Я не знаю, что я чувствую по этому поводу.

Предполагалось, что у меня будет больше времени, больше информации, чтобы подготовиться, чтобы не быть застигнутой врасплох, как ребенок, почти перед всеми, кого мы знаем.

До сегодняшнего вечера я не планировала, что буду делать, когда этот день наконец настанет. Я еще не была готова думать об этом, и теперь, когда это происходит, я, блядь, не знаю, как мне с этим справиться. Удар по его яйцам, вероятно, был не лучшим началом.

После того, как я сделала это и ушла, я нашла дорогу к этой маленькой заброшенной хижине примерно в полумиле от того места, где мы были раньше. Теперь я сижу на потрескавшихся ступеньках крыльца, вспоминая тот раз, когда он наклонил меня на этом самом месте и трахал, пока остальные наши друзья веселились внутри.

Мне следовало пойти куда-нибудь еще. Любое место в этих лесах было бы лучше, чем это место, но, возможно, я надеялась, что он найдет меня.

Я слышу, как он снова зовет меня по имени, и слабый болезненный трепет пробегает по мне, когда я понимаю, что он приближается. Зная, что это ненадолго, я вытаскиваю косяк, который спрятала сбоку в ботинке, и поджигаю кончик зажигалкой, которую нашла в толстовке Аттикуса на следующее утро после его ареста. Никто не знает, что я ношу ее с собой, куда бы я ни пошла, даже Энди. Или что я все еще сплю в его футболках и снова и снова перечитываю его письма, когда не могу уснуть.

Это мои маленькие секреты.

— Это было грубо.

— Раньше тебе нравилось, когда я вела себя грубо, — отвечаю я, глядя в землю и выпуская дым.

— Все еще нравишься. — Он подходит ближе, пока его бедра не оказываются прямо перед моим лицом, сжимая свой член через джинсы, чтобы показать мне. — Теперь я снова жесткий.

Я облизываю пересохшие губы и нахожу в себе смелость поднять на него глаза, невольно улыбаясь, когда он смотрит на меня сверху вниз и делает глоток текилы прямо из бутылки. Я поднимаю косяк и меняю его на алкоголь, мое горло горит, когда я делаю глоток. Он все еще смотрит на меня, когда делает затяжку, белое облачко дыма вылетает из его полных губ, когда он выдыхает.

Хотела бы я сказать, что забыла, какой он сексуальный, но я не могу. Я никогда не могла забыть ни черта о нем, как бы сильно я ни заставляла себя стараться.

Его загорелая грудь и пресс такие же рельефные, как и раньше, может быть, даже больше. Его темные волосы немного длиннее и растрепаны на макушке, как будто он месяцами расчесывал их пальцами, а теперь они просто так торчат. Его футболка засунута в задний карман свободных рваных джинсов, которые на нем надеты. И эти его глупые, проницательные карие глаза…

Мы снова меняемся, и он опускается на ступеньку ниже меня, просовывая свою задницу между моих ног и прижимаясь спиной к внутренней стороне моих бедер. Я не останавливаю его, но и не прикасаюсь к нему, опираясь на руку и молча куря свой косяк.

— Хочешь сыграть в игру? — спрашивает он через минуту, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на меня вверх ногами.

— Меня тошнит от твоих игр, Атти.

— Лгунья, — обвиняет он. — Правда или вызов?

Я закатываю глаза и передаю ему косяк. — Дерзай.

Он посмеивается над этим, не выглядя злым из-за того, что я не выбрала правду. — Я предлагаю тебе поцеловать меня.

Я вздыхаю и дергаю его голову за волосы назад, заставляя его ворчать, но он не жалуется. Я наклоняюсь вперед, но как раз в тот момент, когда мои губы собираются коснуться его, он отворачивает лицо и постукивает указательным пальцем по своей шее.

— Здесь? — Спрашиваю я, прижимаясь губами к этому месту.

— Здесь, — вторит он, тихо постанывая, когда я провожу языком по его пульсу. Он выгибает спину и сжимает мои лодыжки. — Черт, я так сильно тебя люблю.

Мое сердце кувыркается в груди, как у его личной болельщицы, и я отталкиваю его, прежде чем сделаю какую-нибудь глупость, например, скажу ему…

Нет.

Прекрати это, Вайолет.

— Правда или вызов? — Спрашиваю я, прочищая горло, когда слышу, как хрипло звучит мой голос.

— Правда.

Ублюдок.

Я надеялась, что он выберет вызов, чтобы я могла заставить его уйти от меня, но, похоже, он играет так же грязно, как и я.

— Кто рассказал тебе о Джареде?

— Феникс, — отвечает он, его глаза темнеют при упоминании моего бывшего партнера по учебе. — Он слышал Джареда в ту ночь, когда он сказал тебе, что влюблен в тебя.

Я помню ту ночь. Джаред появился на вечеринке, на которой мы были, так напился, что едва мог стоять прямо, сделал свое заявление, пока Аттикус играл в бильярд с парнями в другой комнате, а затем наклонился и попытался поцеловать меня. Я оттолкнула его задницу и сказала ему, что этого никогда не случится, и я думала, что на этом все закончится. Но не прошло и сорока восьми часов, как комната Джареда в общежитии горела, он был на пути в больницу с окровавленным лицом и сломанным запястьем, а мой парень был на пути в тюрьму.

— Почему ты мне не сказала? — спрашивает он, вытаскивая меня из воспоминаний.

— А если бы я это сделала? — уклоняюсь я. — Ты хочешь сказать, что не попытался бы убить его, если бы это исходило от меня?

— Я не пытался его убить, — бормочет он, почти надувшись. — Я просто хотел его немного напугать.

— Ну, ты сделал это. С тех пор я его не видела и ничего о нем не слышала. Я думаю, он перевелся в другой колледж.

— Я знаю, что он сделал.

— А? — Спрашиваю я, глядя ему в глаза, хмурясь, когда вижу там веселье.

— Ты действительно думаешь, что я смог бы спать там по ночам, если бы знал, что он все еще рядом? Я заставил Феникса и Триста пойти и угрожать ему, прежде чем он покинул больницу.

— Когда ты это сделал?

— Как только они позволили мне позвонить им, — отвечает он, его холодные пальцы касаются тыльной стороны моих коленей. — Моим первым звонком была ты. И моим вторым. И моим третьим. Но ты так и не взяла трубку, — напоминает он мне, погружаясь обратно в мое тело с тяжелым выдохом. — Я использовал свой четвертый звонок, чтобы убедиться, что этот маленький ублюдок никогда больше не увидит тебя.

Я пытаюсь продолжать злиться на него и на парней за то, что они это сделали — я действительно пытаюсь, — но я все еще зациклена на других вещах, которые он сказал.

Моим первым звонком была ты.

— Ты злишься на меня, Атти?

— Да.

— Ты хочешь причинить мне боль?

— Да, — честно говорит он, протягивая руку, чтобы обхватить мой затылок. — Но ты уже знаешь, что я не буду. Я не могу. Что бы ни случилось. Я скорее покончу с собой, чем причиню тебе боль по-настоящему.

Я киваю и прикусываю внутреннюю сторону щеки, перегибаясь через него, чтобы взять текилу с нижней ступеньки.

— Правда или вызов? — спрашивает он.

— Правда, — выпаливаю я, удивляя нас обоих.

Он ухмыляется так, словно выиграл эту свою маленькую игру. Я ожидаю, что он будет вести себя по этому поводу как мудак, но, похоже, он недостаточно бесстыден, чтобы заставить меня признать то, что я не уверена, что когда-нибудь снова скажу вслух.

— Почему на тебе сейчас нет трусиков?

Я приподнимаю бровь при этих словах. — Ты знаешь почему.

— Скажи это в любом случае.

— Потому что, — начинаю я, наклоняя голову, чтобы прижаться губами к его уху. — Мне нравится, как эти чулки касаются моего клитора каждый раз, когда я двигаюсь.

Он ругается и поворачивается ко мне лицом, протискиваясь между моих ног, пока не оказывается прямо надо мной, ступеньки больно врезаются мне в спину. — Твоя очередь, — говорит он.

— Правда или вызов?

— Дерзай.

О, черт.

Мои брови хмурятся, и я открываю рот, но вместо того, чтобы сказать то, что я должна была сказать, я говорю совершенно противоположное. — Я вызываю тебя прекратить притворяться.

— Что?

— Я знаю, что ты сдерживаешься, — хриплю я, хотя моя голова кричит мне, чтобы я заткнулась нахуй. — Перестань притворяться тем, кем ты не являешься, и покажи мне парня, в которого я влюбилась.

Выражение его лица — чистое зло, но я его не боюсь. Сейчас я вся на взводе, извиваюсь под ним, нетерпеливо ожидая увидеть, что он сделает дальше.

По прошествии того, что кажется минутами, но, возможно, всего лишь нескольких секунд, он проводит пальцами по майке, которая на мне надета, и разрывает ее посередине, точно так же, как я думала о том, что он сделает, когда я надевала ее сегодня вечером. На мне нет лифчика, поэтому моя грудь полностью открыта для него. Он сжимает зубами мой сосок, и из меня вырывается визг от укуса, но он не унимается. Он кусает меня сильнее, наказывая за то, что я с ним сделала, смеется, когда я хнычу и пытаюсь оттащить его за волосы.

— Атти, прекрати.

Он действительно останавливается, но только для того, чтобы поднять голову и перейти к другому соску, подвергая его такой же болезненной манипуляции, как и с первым. Я, черт возьми, почти кричу сейчас, впиваясь ногтями в его кожу головы и приподнимая бедра, отчаянно пытаясь сбросить его с себя. Это чертовски больно, но это то, о чем я просила, не так ли? Встретиться лицом к лицу с настоящим Аттикусом. Мой Аттикус. Тот, кто делает и берет то, что хочет, когда хочет… к черту последствия.

— Снова моя очередь, — говорит он, немного смягчаясь, чтобы унять боль. — Правда или вызов?

— Дерзай, — выдыхаю я, как мы оба знали, что я это сделаю.

— Я бросаю тебе вызов, сказать мне остановиться, как будто ты это серьезно, — говорит он, прижимаясь к моей коже. — Скажи мне «нет», детка.

— Нет.

— Как будто ты это в серьез, Ви.

— Нет, — говорю я снова, на этот раз громче. — Отстань от меня.

Он вздыхает, как будто разочарован, и посасывает нижнюю часть моей груди, оставляя следы на моей плоти, пока я борюсь под ним. Но он намного сильнее меня, и я не могу вырваться из его хватки. Он смеется еще немного, а затем перемещает свой рот к моей шее, прижимая мои руки по обе стороны от меня, когда он ставит мне засос и там.

— Чертовски красиво, — шепчет он, наклоняя голову, чтобы проделать то же самое, с другой стороны. — Мне нравится, когда ты ходишь с моими отметинами.

— Ты сумасшедший, — выдавливаю я, вырывая одну из своих рук, чтобы ударить его по лицу.

Он зажмуривает глаза от внезапной боли, и я пользуюсь возможностью дотянуться до почти полной бутылки, лежащей на ступеньке у моих ног, поднять ее и с размаху ударить его сбоку по голове. Стекло не разбивается — я не ударила его так сильно, — но этого достаточно для меня, чтобы одержать верх, выкарабкаться из-под него и убежать.

— Я сумасшедший? — кричит он мне вслед, издавая смешок, когда встает. — Мерзкая маленькая сучка.

— Пошел ты!

— Тебе лучше бежать быстрее! — кричит он. — Потому что, когда я тебя поймаю, это именно то, что произойдет.

АТТИКУС

Я раздраженно качаю головой и беру бутылку, которой она меня угостила, в третий раз за вечер наблюдая за ее спиной, пока делаю глоток.

Это моя гребаная девчонка.

Я улыбаюсь про себя и начинаю идти за ней, но как только мои ноги касаются нижней ступеньки, я слышу звук, похожий на прерывистый крик, доносящийся изнутри домика.

— А—

— Заткнись, — шипит кто-то еще, и моя улыбка превращается в настоящую ухмылку, потому что я узнал бы этот голос где угодно.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю открыть ее сам, и Феникс выходит, закрывая за собой дверь и загораживая ее своим телом.

— Ты только что наблюдал за нами? — Спрашиваю я его, разглядывая его черную толстовку с капюшоном, натянутым на его светлые волосы.

— Нет.

— Не лги мне, Феникс, — напеваю я, медленно подходя ближе и размахивая бутылкой, готовый ударить его ею, если понадобится.

— Смотри, уже темно, ладно? Я ни хрена не видел. Расслабься нахуй и иди поиграй со своей девушкой.

Я подозрительно прищуриваюсь. С каких это пор он поощряет меня играть с Вайолет? В любую другую ночь он бы скулил и пытался убедить меня оставить ее в покое.

— Почему? Чтобы ты мог остаться здесь и поиграть со своей?

— Она не моя.

— Ты хочешь, чтобы она была? — Спрашиваю я, поднимая бровь, когда он ничего не говорит. — Дай мне увидеть ее.

— Нет. — Он качает головой и отступает в сторону, чтобы помешать мне пройти мимо него, глаза широко раскрыты, как будто он нервничает. — Только не в этот раз.

Я с минуту смотрю на его раскрашенное белым лицо, пытаясь понять, что вдруг заставило его вести себя так странно. Но потом я понимаю, что мне на самом деле похуй, что у него там происходит. Вайолет где-то здесь без гребаной рубашки, и это всегда будет для меня важнее.

— Хорошо, — говорю я, снова ухмыляясь и отступая. — Повеселись с ней, брат.

— Ты знаешь, что я тебя слышу, верно? — кричу я в темноту, оборачиваясь, когда слышу, как что-то падает на землю позади меня. — Ты все еще отстой в этой игре, детка.

Большой камень, который она только что бросила, катится влево до упора, поэтому я двигаюсь вправо, зная, что он прилетел оттуда. Она шепотом выругалась и снова пустилась бежать. Мое сердце бешено колотится, когда я гоняюсь за ней по лесу, листья и гравий громко хрустят под нашими ботинками, в моей крови столько адреналина, что мне кажется, я мог бы оставаться под кайфом неделями.

Через несколько секунд я оказываюсь прямо у нее на хвосте, заставляя ее вскрикнуть, когда я хватаю ее за запястье и рывком возвращаю к себе, ее тело врезается в мое. Ее легкие опустошаются, но я не даю ей шанса прийти в себя, подхватываю ее и перекидываю через плечо, едва избегая очередного удара по яйцам, когда она дрыгает ногами.

— Прекрати бороться со мной.

— Опусти меня, — рычит она. — Ты знаешь, я ненавижу, когда меня носят на руках, как ребенка.

Я знаю это. Но если она хочет продолжать вести себя так и устраивать эти свои маленькие истерики, тогда я буду продолжать относиться к ней как к таковой.

Я прохожу с ней еще несколько футов, пока она не сдается и не расслабляется в моих объятиях, затем оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что здесь нет отставших. Как только я убеждаюсь, что никто не увидит сиськи моей девушки, я останавливаюсь прямо на месте и ставлю ее на ноги, продолжая держать за руку на случай, если она снова решит сбежать при первой же возможности.

— Моя очередь, — говорю я ей, поднимая большой палец, чтобы размазать грязь по ее щеке.

— Нет, — выдыхает она. — На этот раз я действительно закончила, Атти. Ты победил.

Но я не выиграю, пока она снова не станет моей.

Таковы правила, и она это знает.

— Правда или вызов, Ви?

Она выглядит измученной, но моя храбрая девочка все еще смотрит мне прямо в глаза и говорит: «Дерзай».

Я удерживаю ее взгляд, пока достаю из заднего кармана скомканные листы бумаги, наблюдая за ее лицом, когда она опускает взгляд на мою руку. Она реагирует именно так, как я и предполагал. Сначала замешательство, затем осознание, удивление и, наконец… ярость.

— Где ты это взял?! — кричит она, выхватывая письма, которые я писал ей из тюрьмы, и прижимая их к своей обнаженной груди.

— Я нашел их в твоей подушке.

— Ты был в моей квартире?

— Это и моя квартира тоже.

— Больше нет. — Она с вызовом поднимает на меня подбородок, и я натянуто улыбаюсь ей, едва сдерживая собственный гнев, когда заполняю ее пространство и обхватываю рукой ее шею.

— Ты продолжаешь давить на меня, детка.

Ее челюсти сжимаются, но она не сопротивляется мне. Я сжимаю ее плоть немного сильнее, но не перекрываю ей доступ воздуха полностью. Ровно настолько, чтобы немного вывести ее из себя.

— У тебя моя зажигалка.

Это не вопрос, но она все равно отвечает: «Да, и что?».

— Достань ее.

Все еще прижимая мои письма к груди, прикрываясь ими, она поднимает ногу и засовывает руку внутрь ботинка, изо всех сил пытаясь вытащить ее, пока я держу ее за горло. Как только она это делает, она опускает ногу и протягивает мне зажигалку, но я ее не беру.

— Я предлагаю тебе сжечь их.

— Что?

— Ты слышала меня.

Теперь ее глаза широко раскрыты, паника берет верх над гневом. Она ничего не делает, кажется, очень долгое время.

Я не помню каждое слово, которое я написал ей в той камере. Я был не в своем уме, когда писал эти вещи — по-настоящему мерзкие вещи. Но что-то подсказывает мне, что она могла бы повторить их во сне.

— Сколько раз ты их перечитывала?

— Сотни, — признается она, сглатывая в мою ладонь. — Они мои, Атти.

— Мне все равно. Сожги их.

— Нет.

Мгновение мы пристально смотрим друг на друга, а затем я беру у нее зажигалку, свободной рукой переворачиваю черную крышку и зажигаю пламя. Я держу его между нами, используя свет, чтобы заглянуть в ее красивые глаза, поворачиваю ее голову, чтобы изучить каждый дюйм ее идеального маленького личика. Она все еще злится на меня, но в то же время выглядит напуганной тем, что я действительно могу это сделать. Страх — это не то, что я обычно вижу на ее лице. Не тогда, когда она смотрит на меня.

— Я чертовски люблю тебя, Вайолет Синклер, — шепчу я, вспоминая эту часть. — Это то, что я написал в конце каждого из них, верно? Это то, за что ты держишься.

Сначала она ничего не говорит, бумаги еще больше комкаются в ее сжатом кулаке. — Ты сказал мне, что ненавидишь меня.

— Я не это имел в виду.

— Может быть, но все же…

— Черт возьми, Вайолет, ты знаешь, как там было тяжело без тебя? — шиплю я, и ее взгляд опускается на мою руку на члене. — Не только это, но и все это. Ты, блядь, бросила меня.

— Ты бросил меня первым.

Я отстраняюсь, используя свою хватку на ее шее, чтобы заставить ее снова посмотреть на меня. — Это то, ради чего все это было? Ты хотела наказать меня за то, что я угодил в тюрьму?

— Нет, — оправдывается она, но затем ее голос становится тише. — Не совсем. Я не знаю.

— Что ты знаешь, Ви? — Я не выдерживаю, мое терпение на исходе.

— Я знаю, что ты гребаный псих. Я знаю, что твоя одержимость мной чертовски токсична, и мне нужно было выбраться. Я знаю, что ты вреден для меня, и мне лучше без тебя.

— Это твоя мать вкладывает слова в твои уста. Они не твои.

Она пожимает плечами, не отрицая этого. — Может быть, она права.

— Может она шлюха.

— Атти.

— Мне жаль.

Она тяжело вздыхает, но затем на ее губах появляется слабая улыбка, и, клянусь Богом, у меня такое чувство, что мое сердце бешено колотится о грудную клетку, отчаянно пытаясь добраться до нее, умоляя попробовать то, что принадлежит мне.

Не заботясь о том, что это принесет мне еще одну пощечину, я беру свое и опускаю обе руки на ее талию, грубо прижимаясь губами к ее губам без предупреждения. Она не бьет меня, но она немного замирает. А затем она шепчет проклятие и целует меня в ответ.

Она, блядь, целует меня в ответ.

Ее пальцы перебирают мои волосы, когда она дает мне пососать свой язык, и облегчение, нахлынувшее на меня, чуть не сбивает меня с ног. Не в силах больше стоять, я падаю перед ней на колени и смотрю ей в лицо, проводя ладонями по ее чулкам. Она слизывает мой вкус со своих губ, и я притягиваю ее к себе, заставляя лечь на спину и притягивая к себе за колени. Она вздрагивает, когда ветки касаются ее обнаженной плоти, и я протягиваю руку под нее, чтобы схватить бутылку, которую, должно быть, уронил раньше, зажатую у нее под бедром. Я перекидываю ее через плечо и наклоняюсь, чтобы снова поцеловать ее, делая это чертовски грязным и пачкая ее так сильно, как только могу. С этой целью я провожу языком по ее рту и щеке, затем вниз к шее, ухмыляясь, когда вижу забытую зажигалку рядом с ее головой и груду грязных писем, на которых она лежит.

— Я победил.

ВАЙОЛЕТ

Я не могу позволить ему победить.

Он вреден для меня, черт возьми, и я не могу позволить ему снова проскользнуть в мою голову и снова облажаться.

Я не могу…

Но я не собираюсь сжигать эти письма, и я чертовски уверена, что это не помешает ему скользить языком по мне. Теперь он у моей ключицы, прокладывая дорожку по отметинам, которые он оставил на мне раньше возле хижины. Смесь холода в воздухе в сочетании с жаром его рта заставляет меня дрожать, но мне не холодно. Я вся горю, мои ноги раздвигаются, как будто у них есть собственное мнение, приглашая его лечь на меня сверху и втиснуться между ними. Он делает именно это, его рука опускается мне под юбку, чтобы потереть мой клитор. Я выгибаю спину навстречу ему, нуждаясь в большем, нетерпеливо опуская его голову, чтобы заставить двигаться быстрее.

— Ты чего-то хочешь? — спрашивает он с улыбкой в голосе, дразня меня.

— Ты знаешь, чего я хочу, — выдавливаю я сквозь зубы.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как он садится на пятки и разрывает мои колготки, обнажая перед ним мою киску. — Это все? — хрипит он, и я качаю головой.

— Еще.

Он ухмыляется и смотрит вниз, между моих ног, собирая там влагу, прежде чем скользнуть пальцем внутрь меня. Впрочем, не до конца; ровно настолько, чтобы мои стенки сжались вокруг него.

— Ты бы никого другого сюда не впустила, правда, детка?

— Нет, — говорю я, отчасти потому, что это правда, но в основном я говорю это просто для того, чтобы доставить ему удовольствие.

Ему нравится задавать мне подобные вопросы и слышать мои ответы.

— Это моя хорошая девочка, — мягко говорит он, вводя палец глубже, пока я не чувствую, как черное массивное кольцо на его среднем пальце касается моего входа.

Я извиваюсь и двигаю бедрами, мои смешанные чувства по поводу этого проклятого кольца вырываются на поверхность. Конечно, он замечает, его ухмылка становится злобной, когда он наблюдает за моим лицом.

Какой ублюдок.

В последний раз, когда он так делал — в тот день, когда я купила ему это дурацкое кольцо на день рождения в прошлом году, — я до смерти испугалась, что оно там потеряется. Этого не произошло, но все же. Я не знаю, хочу ли я, чтобы он сделал это снова, но я не успеваю открыть рот, чтобы сказать «нет». В любом случае, он бы не остановился, если бы я ему это сказала. «Нет» никогда на самом деле не означает «нет» для нас с Аттикусом. Мы знаем друг друга так давно, что всегда можем сказать, о чем думает другой. Он знает мои пределы точно так же, как я знаю его — не то чтобы у него их было много — и он остановится, только если решит, что я действительно этого хочу.

Не сводя с меня глаз, он поднимает кольцо и надевает его на кончик пальца, поворачивая его в обратную сторону, чтобы оно было лицевой стороной вверх, когда он переворачивает ладонь. Затем он осторожно вводит этот палец внутрь меня и трахает меня им, загибая его вверх, квадратная часть кольца натирает то место внутри меня, которое заставляет меня стонать каждый раз, когда он прикасается к нему.

— Атти, — говорю я, сбитая с толку, потому что я схожу с ума, но одновременно чувствую себя хорошо. — Черт.

— В чем дело, детка? Тебе нужен мой язык, чтобы сделать это лучше?

Я беспомощно киваю, и он принимается за работу, опираясь на одну руку и опуская лицо между моих ног. Он не дразнит меня. Его язык ласкает мой клитор, и он поднимает мою руку к своему затылку, поощряя меня трахать его рот своей киской.

— Сильнее, — требует он, поэтому я тяну его за волосы, пока не понимаю, что это больно, нетерпеливо двигая бедрами вверх, чтобы соответствовать темпу его пальца. — Вот так, грязная девчонка.

Боже, блядь, помоги мне с этим парнем.

Облизывая мой клитор именно так, как мне это нравится, он пожирает меня так долго, что его челюсть, должно быть, сводит его с ума, но он не останавливается. Нет, пока он не поймет, что заставляет меня балансировать на грани.

— Мудак, — рычу я, пиная его, когда он садится и вытаскивает палец.

— Ты хочешь кончить? — спрашивает он, хватая меня за лодыжку, чтобы я не двигала ногой. — Возьми это.

Я прищуриваюсь и ставлю подошву другого ботинка ему на грудь, толкая его вниз, пока он не оказывается тем, кто лежит на спине в грязи.

Он может позволить мне трахнуть его, но я уже знаю, что он не будет трахать меня. Пока нет. Он сказал мне об этом в письме номер тринадцать, что будет тянуть с этим столько, сколько потребуется, и заставит меня умолять об этом.

Возможно, я втайне надеялась, что он уступит, когда наконец дойдет до этого, но он упрямый придурок, и с ним всегда что-то не так. Он непредсказуем. В данный момент я могу читать его эмоции как книгу, но в то же время я никогда не знаю, что будет дальше с Аттикусом, и это то, что я так сильно люблю в нем. Он захватывающий, веселый и так отличается от любого другого человека, которого я когда-либо встречала.

И он мой.

Хочу я его или нет, он у меня на всю жизнь.

Заставляя себя перестать так много думать, я переползаю через него на четвереньках и перекидываю ногу через его тело, садясь на его ноги, чтобы расстегнуть пуговицу на его джинсах. Он не помогает мне вытащить его член и даже не потрудился приподнять свою задницу. Он просто держится за мои бедра и посасывает нижнюю губу, пожирая мое тело глазами. Я почти уверена, что вся в грязи, но он, кажется, не возражает. Я нравлюсь ему такой — грязной — особенно когда он сам тому причина, и я знаю, что он думает обо всех других местах, где он мог бы оставить на мне свой след сегодня вечером, будь то его зубы или его руки. От этой мысли меня бросает в дрожь.

— Тебе холодно? — спрашивает он, зная, что причина не в этом.

— Заткнись.

Он ухмыляется как сумасшедший, стонет, когда я вытаскиваю его член из штанов и наклоняю голову, чтобы плюнуть на него. — Блядь, детка. Сделай это снова.

Я слушаюсь, несколько раз поглаживая его кулаком, чтобы покрыть своей слюной. Он сжимает челюсть и впивается кончиками пальцев в мою плоть, как будто его убивает лежать здесь и ничего не делать. Я знаю, что это должно быть наказанием для меня, но он заставляет меня чувствовать себя гребаной королевой.

Оставляя свою одежду точно такой, какая она есть, я приподнимаю юбку и двигаюсь вперед на коленях, опускаясь вниз, чтобы потереться своей киской о его член. Он не был во мне больше полугода, и, хотя я уверена, что это будет не так больно, как в первый раз, я все равно насаживаюсь на него медленно, сначала только кончиком, чтобы прощупать почву.

— Не дразни, Ви, — предупреждает он. — Я сделаю тебе больно.

— Но мне нравится, когда ты делаешь больно, — говорю я сладко, возвращая ему его собственные слова, сказанные ранее.

Он двигается так, как будто собирается схватить меня, поэтому я обхватываю его рукой за горло, как он делал со мной много раз, прижимая его голову к земле. Он ворчит, и я прижимаюсь к нему остаток пути, пока между нами не остается ни дюйма свободного пространства.

— Боже… — шепчет он, больше для себя, чем для меня. — Двигайся.

Зная, что эта часть для меня, я даю нам то, чего мы оба хотим, и двигаю бедрами на нем, выпячивая задницу, чтобы потереться клитором о его таз. Мне всегда нравилась эта поза, но у меня действительно слабые бедра для этого, и то, как он смотрит на меня прямо сейчас, чертовски отвлекает.

— Мне нравится, когда ты вот так на мне ездишь, — стонет он, сжимая мое бедро и направляя меня вперед-назад. — Ты такая красивая, детка.

К черту мое сердце, маленькая шлюшка, любящая похвалу.

— Может, ты перестанешь говорить?

Он тихо смеется, приподнимаясь на локте, чтобы свободной рукой схватить меня за задницу. — Ты уверена, что не хочешь это услышать?

— Я уверена.

— Ты не хочешь услышать, как, по-моему, это сексуально, когда ты используешь меня? Когда ты трешься своей мокрой маленькой киской о мой член, как будто это твоя личная игрушка для траха?

— Нет.

— Что, если я скажу тебе, сколько раз я простонал твое имя в подушку, когда был в тюрьме? — Он продолжает, поворачивая мое лицо, чтобы прижаться губами к моему уху. — В одну из ночей, когда ты повесила трубку после моего звонка, я трахнул свою собственную руку и притворился, что это твое горло. Я думал о том, чтобы насаживать тебя своим членом до тех пор, пока ты не перестанешь дышать. Прямо здесь, — добавляет он, постукивая пальцем по основанию моей шеи. — Я кончил так чертовски сильно, Ви. Это было повсюду.

Я хнычу и раскачиваюсь на нем быстрее, используя пальцы, чтобы играть со своим клитором, отчаянно пытаясь найти разрядку. Но он все еще не двигается, и я не могу выбрать правильный угол.

— Давай, детка, — призывает он. — Ты можешь это сделать.

— Я не могу, — хнычу я, утыкаясь лицом в его шею. — Атти, трахни меня в ответ.

— Нет, пока ты не попросишь меня об этом.

— Пожалуйста, — говорю я без возражений. — Прости, что я оставила тебя там. Пожалуйста, Атти.

— Скажи мне, что ты все еще любишь меня.

Я рычу и бью кулаком ему в грудь. — Это не часть гребаной игры.

— Моя игра, — насмехается он, покусывая мою щеку. — Мои правила.

Я прерывисто выдыхаю и толкаю его обратно на пол, глядя прямо на него и впиваясь острыми ногтями в его плоть. — Я все еще люблю тебя, хорошо? Это не имеет значения, чт—

Прежде чем я успеваю закончить, он хватает меня за затылок одной рукой, а другой за задницу, тянет вниз и крепко прижимает к себе, пока он трахает меня. Жестко. Я вскрикиваю и кладу руки на землю по обе стороны от его головы, пытаясь удержаться на ногах, мои бедра сжимаются, когда я чувствую, что кончаю всем телом на его член.

— Продолжай, — приказывает он на полпути к моему оргазму. — Это не имеет значения…

— Что я делаю, — добавляю я, постанывая ему в шею. — Я не могу остановиться.

— Я знаю, детка, — мягко говорит он, перебирая пальцами мои волосы и ожидая, пока я успокоюсь. — Я тоже не могу.

— А ты этого хочешь?

— Никогда.

АТТИКУС

Как только она кончает, она в изнеможении опускается всем своим весом мне на грудь. Я улыбаюсь небу и осторожно переворачиваю ее на спину, подкладывая под нее свою футболку, чтобы земля не поцарапала ее сильнее, чем уже поцарапала. Зная, что ее бедра, вероятно, болят от того, что она скакала на моем члене целых пять минут, я вытягиваю ее ноги и растираю их для нее, возвращая в них чувствительность.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на меня.

— Заставляю тебя чувствовать себя хорошо, прежде чем я снова тебя трахну.

Она хихикает и наклоняет голову, чтобы посмотреть вниз на мой член. Он все еще твердый, как камень, истекает предварительной спермой при виде нее, как будто знает, кому принадлежит, и хочет вернуться обратно. Я обхватываю его пальцами и направляю его к ее киске, но как раз в тот момент, когда я собираюсь снова переместиться между ее ног, она останавливает меня ленивым покачиванием головы.

— Пока нет, — говорит она. — Покажи мне.

Я поднимаю бровь, глядя на нее, потому что избалованная маленькая соплячка не в том положении, чтобы предъявлять все эти требования. — Что?

— Покажи мне, как ты заставил себя кончить, думая обо мне. Я хочу увидеть.

— Ты думаешь, меня волнует, чего ты хочешь?

— Тебе не все равно. — Она наклоняется и скрещивает свои длинные ноги в лодыжках, прикусывая кончик пальца таким образом, что выглядит скорее дьяволом, чем ангелом. — И мы с тобой оба знаем, что ты никогда не смог бы сказать мне «нет». Я говорю «прыгай», а ты…

— Ложись, черт возьми.

Она ухмыляется и делает, как ей сказано, следя за каждым моим движением, пока ждет, когда я подойду к ней. Я забираюсь на нее сверху на четвереньках и касаюсь ее влажной киски своим членом, поглаживая его один раз от основания до кончика. Закрывая глаза, я представляю, что лежу лицом вниз на кровати, на которой проснулся меньше двенадцати часов назад. Я утыкаюсь лицом в предплечье рядом с ее головой и использую ее тело, как я использовал тот дерьмовый матрас, вонзаясь в нее, пока трахаю свой собственный кулак.

Она лежит неподвижно, и я думаю о том, чтобы снова трахнуть ее в горло. Той ночью я был так чертовски зол на нее, что едва мог нормально видеть. Я был с ней отвратительным ублюдком в своей голове, привязал ее к нашей кровати и оседлал ее лицо, наблюдая, как слезы текут из ее глаз, заставляя ее давиться и блевать на мой член. И как только я понял, что она больше не может этого выносить, я засунул четыре пальца ей в рот вместе со своим членом и заставил ее подавиться ими тоже.

— Вайолет, — рычу я в свою руку, кусая ее, чтобы не шуметь. — Ты нужна мне.

Она берет меня за подбородок, и я чувствую ее взгляд на своем лице, ее большой палец поглаживает его взад-вперед, пока она наблюдает за мной. Не в силах остановиться, я оттягиваю ее голову назад за волосы и целую, запечатывая ее рот своим и кормя ее своим языком. Она стонет, и я сильнее двигаю бедрами. Моя грудь касается ее напряженных сосков при каждом скольжении, и я чувствую, какая влажная ее киска на тыльной стороне моих пальцев, покрывая мою руку ее соками.

— Раздвинь для меня свои губы, детка. Я хочу кончить на твой клитор.

Горячо и тяжело дыша мне в рот, она отпускает мое лицо и опускается между нами, чтобы сделать, как ей сказали. Я отстраняюсь и смотрю вниз, чтобы посмотреть, что она делает, постанывая от ощущения пульсирующего в моей руке члена, удовольствие пробегает по моему позвоночнику.

— Подними свою задницу, — требую я. — Держи ее открытой вот так.

Она делает, и все мое тело содрогается, когда я направляю свой член вниз и проливаю свою сперму на ее киску, стараясь не растратить ни капли. Голова все еще кружится, я опускаюсь на колени между ее ног и держу ее за попку, разбрызгивая свою сперму вокруг, чтобы убедиться, что она вся в ней. Затем я зачерпываю все это двумя пальцами и засовываю глубоко внутрь нее.

Она задыхается. — Атти—

— Ты все еще принимаешь таблетки?

Пожалуйста, скажи «нет».

Она бледнеет, и, как больной ублюдок, каким я и являюсь, я внезапно возбуждаюсь гораздо больше, чем следовало бы. Желать этого так глупо, потому что я и близко не готов стать отцом, но, если бы я мог зачать в нее ребенка — моего ребенка, — у нее не было бы выбора, кроме как—

— Я приму «утреннюю» таблетку завтра.

— Хорошо, — говорю я, втайне надеясь, что смогу отвлечь ее настолько, чтобы она забыла.

— А как насчет…

— Что? — Спрашиваю я, забавляясь, когда понимаю, что творится у нее в голове. — Ты думаешь, я трахнул своего сокамерника и что-то там подхватил?

— Ты мог бы.

Она права. Я мог бы. Но я не сделал этого, и она это знает.

— Я бы никогда не изменил тебе, Ви. Это не я.

Она кивает, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Я знаю.

— Так в чем проблема? — спрашиваю я, снова отводя взгляд к своим пальцам в ее киске, все еще медленно вгоняя в нее свою сперму.

Ее глаза сужаются в узкие щелочки, и я ухмыляюсь прямо ей, смеясь, когда она садится и пытается отвесить мне подзатыльник. — Ты извращенный ублюдок—

Как только она приземляется ко мне на колени, я закрываю ей рот рукой и подношу палец к губам, чтобы заставить ее замолчать, мои уши навострились при звуке треска веток вдалеке. Вайолет тоже поворачивает голову, прислушиваясь — тихие голоса становятся ближе. Зная, что где-то здесь есть парни, я быстро хватаю свою футболку и накидываю ей через голову, прикрывая ею ее полуобнаженное тело. Мы встаем, и я оставляю свой член торчать из штанов, проверяя, чтобы убедиться, что подол опускается ниже ее задницы, учитывая, что эта маленькая распутная юбочка, которая на ней надета, ничего не скрывает. Довольный, что никто ничего не увидит, я снова заправляюсь и застегиваю молнию на брюках, наблюдая, как она приседает, чтобы подобрать все письма с земли. Затем она поднимает свою собственную майку — которая бесполезна и порвана в клочья, — стряхивает ее, прежде чем начать вытираться ею. Я выхватываю ее у нее и забрасываю на дерево, притягивая ее к себе и обхватывая руками за талию.

— Эй.

— Оставь это. — Я сжимаю ее попку, мой член снова твердеет, когда я чувствую, насколько она мокрая там внизу. — Мне нравится знать, что ты разгуливаешь с моей спермой, стекающей у тебя между ног.

Ее глаза темнеют, и она обхватывает рукой мою шею сзади, приподнимаясь на цыпочки, чтобы прошептать мне на ухо. — Ты болен, Атти.

— Ммм, — говорю я, украдкой высовывая язык, чтобы лизнуть ее в щеку. — У тебя от этого болит киска?

Она выдыхает смешок и качает головой, беря меня за руку, прежде чем наклониться, чтобы взять бутылку текилы. — Мне нужно еще выпить.

ВАЙОЛЕТ

— На что это было похоже?

— Тюрьма? — спрашивает он, пожимая плечами, когда я киваю. — Это отстой, Ви.

Я поджимаю губы и отвожу глаза. Я откидываюсь назад между его ног со своими письмами на коленях, раскладывая их обратно в том порядке, в каком они пришли. Он обнимает меня одной рукой за талию, положив подбородок мне на плечо, и поднимает зажигалку, чтобы я могла видеть, что делаю.

— Из-за меня?

— Немного, да, — говорит он, и это ударяет меня прямо в живот. — Я имею в виду, было бы чертовски намного проще, если бы я не сходил с ума, беспокоясь о тебе, и, если бы ты была рядом, чтобы я мог поговорить. Но тюрьма все еще тюрьма. В любом случае это было бы отстойно.

Я на мгновение задумываюсь об этом, пока провожу большим пальцем по шершавым чернилам на страницах, попутно улавливая несколько обрывков его слов.

Ты заплатишь за это, маленькая сучка.

Ты не можешь прятаться от меня вечно.

Детка, ты убиваешь меня.

Я иду за тобой.

— Ты чувствуешь себя виноватой? — спрашивает он, вероятно, видя то же самое, что и я.

— Иногда, — признаюсь я. — А ты? За то, что ты сделал с Джаредом?

— Нет, — честно отвечает он, потому что, конечно же, он этого не делает. — Я сказал ему держаться подальше, а он не послушал. Он заслужил то, что получил.

— Атти, ты чуть не убил его.

— И я бы сделал это по-настоящему, если бы ты не помешала ему поцеловать тебя.

— Ты знаешь об этом?

— Детка, я знаю все, когда дело касается тебя, — дразнит он, прижимаясь своим лицом к моему, чтобы поцеловать в щеку, наблюдая, как я читаю, минуту, прежде чем он заговорит снова. — Мы действительно не собираемся говорить об этом?

— Говорить о чем? — Я изображаю безразличие, мое сердце колотится от волнения.

— Кто-то заплатил моим адвокатам, Ви, — медленно произносит он, вздергивая мой подбородок, когда я отказываюсь смотреть на него. — Они тоже подкупили судью. Я знаю, что это была ты.

— Я—

— Не лги мне.

Черт.

— Я не вытаскивал тебя, — шепчу я. — Я просто дала тебе немного меньше времени.

— На пять-десять лет меньше — это намного больше, чем немного.

— Да, ну… — Я прочищаю горло, вырывая свое лицо из его хватки. — Может, ты и гребаный псих, но я не собиралась оставлять тебя там на годы.

Он хихикает и снова опускает подбородок мне на плечо. — Спасибо, — говорит он, и я ничего не отвечаю. — Ты потратила все деньги, которые оставила тебе бабушка?

— Только большая часть этого. У меня осталось достаточно, чтобы закончить колледж и оплатить счета.

— А как насчет жуткого дома, который ты хотела на вершине холма?

— Я доберусь туда, — тихо говорю я. — В конце концов.

Затем он замолкает, и я проглатываю беспокойство, подступающее к моему горлу, когда наши мысли сливаются в единое целое. Я сказала, что я доберусь туда, а не мы, как это было раньше.

— А как насчет тебя? — Спрашиваю я в дурацкой попытке сменить тему. — Ты возвращаешься в колледж, раз уж тебя выпустили?

— Я сжег дотла одну из их комнат в общежитии, — напоминает он мне. — Я думаю, что меня исключили.

Из меня вырывается смех, и я киваю. — Да. Вероятно.

— Боже, я скучал по твоему смеху. — Он вздыхает, обнимая меня за талию так сильно, что чуть не раздавил мне грудную клетку. — Детка, посмотри на меня.

— Я не хочу.

Я слышу щелчок закрывающейся зажигалки прямо перед тем, как нас внезапно окутывает тьма. — Так лучше?

Я киваю, и он запускает пальцы в мои волосы, откидывая мою голову назад, чтобы я повернулась к нему лицом. Сейчас я не вижу его глаз — у моих не было времени привыкнуть к темноте, — но я знаю, что они прикованы ко мне, как будто он пытается проникнуть в мой череп и устроить там беспорядок. Чтобы заставить меня почувствовать то, чего я отчаянно пытаюсь не чувствовать.

Вместо того, чтобы говорить, он целует мою нижнюю губу, затем верхнюю, заставляя мой рот открыться своим языком. Его рука ложится сбоку на мою шею, и он наклоняет большим пальцем мое лицо, контролируя поцелуй. На этот раз он не грязный и не грубый. Он целует меня так, как будто у нас есть все время в мире. Как будто у нас будет еще миллион таких поцелуев, прежде чем мы умрем.

— Детка, — выдыхает он мне в рот. — Я хочу вернуться домой.

— Атти.

— Пожалуйста, — умоляет он, ошеломляя меня, потому что я не думаю, что когда-либо слышала, чтобы он произносил это слово раньше.

Выходя из его транса, я пытаюсь стоять на своем. — Пока нет. Я не могу снова быть с тобой, пока ты не докажешь мне, что на этот раз все будет по-другому. Я не собираюсь повторять последние шесть лет до конца своей жизни, Атти. Этого не произойдет.

Я все еще не могу разглядеть его как следует, но я чувствую момент, когда эта его редкая милая сторона рассыпается в прах. В следующую секунду я приземляюсь плашмя на спину, а он нависает надо мной, его дыхание касается моей щеки, когда его рука возвращается к моему горлу.

Вот он.

— Я скажу это только один раз, так что слушай внимательно, — рычит он в мою плоть. — Я не покину этот лес без тебя рядом со мной. Так что ты могла бы также прекратить издеваться надо мной и перейти к той части, где я должен отвезти свою девушку домой.

— Нет. — Я отталкиваю его руку от своей шеи, сопротивляясь, когда он снова пытается меня задушить. — Ты не можешь просто силой вернуться в мою жизнь и ожидать, что я лягу и приму это.

— Это именно то, что ты собираешься сделать. — Он хихикает, как злобный ублюдок, которым он и является, без усилий прижимая мои размахивающие руки к земле над моей головой. — Ты думаешь, что сможешь избавиться от меня? — насмехается он. — Я буду преследовать тебя, Ви. Я превращу твою жизнь в сущий ад.

— Ты уже делаешь это, — парирую я, поднимая голову, пока не оказываюсь прямо перед его лицом, мой нос касается его. — Что мне терять?

— Это, — просто говорит он, быстро выпрямляясь, чтобы спустить мою юбку до лодыжек. — Я и ты. Так, как это и должно быть.

Он комкает ее и отбрасывает в сторону, затем просовывает пальцы в дырку, которую проделал в моих колготках в сетку, и разрывает их еще сильнее. Они все равно были испорчены, но теперь от них остались одни обрывки; тонкий материал свободно свисает с моих колен. Он не снимает с меня ботинок и задирает футболку до ключиц, обхватывая мои колени сзади, чтобы раздвинуть мои ноги как можно дальше. Я уже истекаю его спермой, так что ему не требуется никаких усилий, чтобы засунуть свой член глубоко в меня. И он не теряет времени даром. Он начинает безжалостно трахать меня, как будто пытается причинить мне боль, его тазовые кости ударяются о мою задницу с каждым сильным ударом.

— Черт, — кричу я, зажмуривая глаза от боли. — Атти, это слишком.

— Ты можешь это вынести, — уверяет он меня. — Расслабь бедра и прекрати пытаться вытолкнуть меня.

Я делаю вдох и делаю, как он говорит, с облегчением обнаруживая, что он прав. Это не так больно, когда я перестаю бороться с этим, но я ничего не могу поделать с тем, как мое тело продолжает пытаться отвергнуть его, с тем, как мои ноги продолжают сжиматься, пытаясь хоть немного ослабить давление. Его ноздри раздуваются, и он снова хватает меня за бедра, опираясь на них руками, так что у меня нет другого выбора, кроме как держать их открытыми.

Я скулю и извиваюсь под ним, облизывая пальцы, чтобы подготовить их к своему клитору. Он плюет мне на таз, и я жадно зачерпываю это, используя его слюну, чтобы поиграть с собой. Чувствуя себя теперь смелее, я выгибаю спину навстречу ему и смотрю, как он трахает меня, пощипывая свой собственный сосок, пока пробегаю глазами по мускулам, вырезанным на его плоти. Еще через пару минут его член начинает чувствовать себя хорошо, а затем по-настоящему чертовски хорошо, растягивая и наполняя меня до предела.

— Вот и все, малышка, — хрипит он с усмешкой. — Черт. Посмотри на себя.

Я улыбаюсь в ответ на его похвалу и сжимаю свой сосок немного сильнее, хмуря брови, когда он протягивает руку, чтобы взять текилу. Прежде чем я успеваю запротестовать, он откупоривает бутылку и выливает леденящую жидкость мне на шею, грудь и живот, прикусывая собственную губу, пока пропитывает меня ею.

— Ублюдок! — визжу я. — Что, черт возьми, ты делаешь?!

— Я хочу, чтобы ты была липкой, — говорит он, наклоняясь, чтобы слизнуть немного с моей груди.

Я выдыхаю свое раздражение и притягиваю его горячее тело к своему, используя его, чтобы согреться. — Ты просто кошмар.

— Я твой кошмар.

Да. Насчет этого он прав.

— Поцелуй меня, — говорю я, и он прижимается своими губами к моим.

Он пожирает меня. Поглощает меня.

Я провожу ногтями по его голове, чувствуя его мягкие волосы между пальцами. Он мурлычет и дает мне свой язык, облизывая мой рот, загибая его внутрь и наружу, чтобы соответствовать новому постоянному темпу, в котором он ласкает мою киску. Я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, и поворачиваю его лицо, чтобы добраться до его шеи, ненадолго целуя его там. Как раз в тот момент, когда я собираюсь поставить ему засос, что-то привлекает мое внимание, и я делаю двойной дубль, щурясь в темноту на пару, срывающую друг с друга одежду всего в нескольких футах от нас.

— Атти, это…? — Я замолкаю, мои глаза расширяются, когда я понимаю, кто эта девушка. — Святое дерьмо.

— Что?

— Трист и Энди, — шепчу я, указывая подбородком в их сторону. — Смотри.

Он напрягается и поворачивает к ним голову, медленно натягивая футболку на мою грудь, как будто не хочет, чтобы они заметили какие-либо резкие движения и посмотрели сюда.

Я смотрю с отвисшей от удивления челюстью, как Тристан целует мою лучшую подругу до усрачки, сжимая ее задницу и обхватывая ее ноги вокруг своей талии. У нее есть парень, но меня шокирует даже не это. Энди ненавидит Тристана. Действительно ненавидит его.

Или, по крайней мере, я думала, что она это сделала.

— Что они делают? — Спрашивает Аттикус, звуча так же растерянно, как и я.

Я закрываю рот, а затем открываю его снова, совершенно не находя слов.

— Может быть, нам стоит пойти куда-нибудь еще, — предлагаю я еще через минуту, но ни один из нас не делает ни малейшего движения, чтобы уйти.

Наши взгляды прикованы к другой паре, когда Тристан разворачивает Энди и целует ее сзади в шею, теребя ее тугие светлые локоны, чтобы придать себе лучший ракурс.

Аттикус двигается внутри меня, медленно и долго, и звук вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.

Черт.

Его рука не дает моим стонам вырваться наружу, и он опускается, чтобы прикрыть меня. — Никаких стонов, — предупреждает он мне на ухо. — Если ты позволишь ему услышать тебя, я остановлюсь.

Не они. Он.

Энди всхлипывает, и моя киска сжимается вокруг члена Аттикуса, мои щеки горят, когда я понимаю, что они оба смотрят прямо на нас. Теперь они стоят на коленях, он что-то говорит ей на ухо сзади и сжимает ее грудь через платье.

— Хочешь посмотреть? — Спрашивает меня Аттикус, наклоняя голову в сторону Энди. — Я думаю, ей это нравится.

Я не могу говорить, когда его рука плотно прижата к моему рту, но да, я тоже так думаю. Я вижу, как она возбуждена этим, ее грудь вздымается от резкого дыхания.

Приняв мое молчание за согласие, он переводит взгляд на Тристана и свирепо смотрит на него. — Отведи глаза.

Тристан мрачно усмехается и возвращается к поцелуям в шею Энди, задирая ее платье на задницу, в то время как другой рукой он расстегивает свои джинсы. Я могу определить момент, когда он входит в нее, потому что она вскрикивает и откидывает голову ему на плечо, поднимая руку, чтобы обхватить его сзади за шею.

Черт, они сексуально смотрятся вместе.

Раньше я никогда бы не представила себе этого, но теперь, когда я вижу это, я не могу отвести взгляд.

Кончики пальцев Аттикуса, вероятно, оставляют синяки на моей щеке, когда он втирает свой член в мою киску, все это время, не сводя с меня пристального взгляда. Я едва могу дышать, втягивая через ноздри ровно столько кислорода, чтобы оставаться в сознании. У меня от этого кружится голова, но мне это нравится. Мне нравится, какой он грубый и жестокий. Какой он собственник по отношению ко мне. Мой Аттикус.

Так, как это и должно быть.

В этот момент Энди вскрикивает, и я снова поворачиваю голову в ту сторону, видя, как Тристан щиплет ее обнаженный сосок и играет с ее клитором, когда он трахает ее сзади. Я чертыхаюсь и хватаю Аттикуса за задницу, потираясь о него, желая кончить в то же время, что и она.

— Грязная маленькая девчонка, — дразнит он. — Тебе нравится смотреть, как трахаются твои лучшие друзья?

Я бормочу «да» под его ладонью, и он сильнее прижимается к моим губам в знак предупреждения. Я провожу руками по его спине и провожу ногтями вниз в качестве возмездия, медленно, но глубоко. Это заставляет его стонать и трахать меня сильнее, именно так, как я и хотела.

Энди издает звук, как будто она кончает, и Аттикус убеждается, что я рядом с ней, мои руки и ноги сжимаются вокруг его тела, пока я дрожу под ним.

— Черт возьми, да. Выжми это из меня, детка, — тихо хрипит он, только для меня. — Я собираюсь наполнить тебя огромным количеством спермы. Всю ночь. Я буду трахать тебя каждый раз, когда мой член снова станет твердым.

Не в силах ответить на это, я просто лежу здесь и вздрагиваю от повторных толчков. Наши тела плотно прижимаются друг к другу, когда он изливает свою сперму в мою киску. Закончив, он, наконец, отпускает мой рот и ложится на левый бок, закрывая меня от взгляда Тристана. Я чувствую, как Аттикус двигается, но не уверена, что он делает. Я вдруг слишком устала, чтобы обращать на это внимание. Но потом я чувствую, как что-то холодное и твердое толкается в мою киску, и я снова в состоянии повышенной готовности.

— Что это?

— Тсс, — шепчет он. — Прекрати болтать и покажи мне свою дырочку.

Иисус Христос.

У него гребаная анальная пробка — наверное, та, что с моего комода, — подлый придурок.

Он бросает на меня удивленный взгляд, который говорит: «Чего ты ждешь?», и я делаю глубокий вдох, протягивая руку под ноги, чтобы раздвинуть для него свои ягодицы.

— Шире.

Я чувствую, как холодный воздух касается моей задницы, и это заставляет меня дрожать в предвкушении. Он еще несколько раз вводит серебряную пробку в мою киску и вынимает ее, покрывая ее своей спермой. Затем он опускает ее к моей заднице, поворачивая, чтобы подготовить меня. Как только я готова, он мягко толкает ее внутрь, и я задыхаюсь, немного извиваясь от этого ощущения. Прошло так много времени с тех пор, как у меня там что-то было. Я кончала больше раз, чем могу сосчитать, когда он был в тюрьме, но никогда ничем иным, кроме как пальцами в своей киске. Не потому, что я не хотела трахать себя своим вибратором, а потому, что у него странные отношения любви-ненависти к нему и остальным моим игрушкам. Ему нравится использовать их на мне, но я знаю, что ему бы не понравилось, если бы я использовала их на себе без него. Мне не следовало беспокоиться, но я глупая, и я это сделала.

Я всегда была глупой из-за него.

Его глаза встречаются с моими, как будто он точно знает, о чем я думаю, а затем он снова нависает надо мной, грубо засовывая в меня два пальца. — Если я узнаю, что у тебя здесь был член, который не мой… — предупреждает он, надавливая на мои стенки и вставляя пробку. — Мне насрать, даже если он был пластиковый. Я разорву эту маленькую киску на части и заставлю тебя истекать кровью.

Я улыбаюсь ему, смеясь, когда это только еще больше выводит его из себя. — Я думаю, ты никогда этого не узнаешь.

Он рычит и целует меня, посасывая мою нижнюю губу так сильно, что я уверена, он оставляет след, его зубы оставляют вмятины на моей коже.

Я слышу, как кто-то кашляет, поэтому отстраняюсь от Аттикуса и заглядываю ему через плечо, только сейчас вспоминая, что мы не одни. Тристан стоит на коленях рядом с Энди, с улыбкой качая нам головой и застегивая джинсы. Энди сидит на земле, подтянув колени к груди, и в замешательстве морщит нос, глядя на нас.

— Вы двое чертовски странные, — говорит она, заставляя нас с Тристаном рассмеяться.

Аттикус передает мне юбку, и я надеваю ее обратно, снимаю сапоги, чтобы стянуть с лодыжек испорченные колготки. Как только я снова обуваюсь, он берет меня за руку и помогает подняться на ноги, усиливая хватку, когда я подхожу к Энди. Я бросаю на него взгляд через плечо, и он хмурится, глядя на пустую бутылку текилы, которую держит в руках.

— Пять минут, — говорит он, хотя я могу сказать, что он в ярости из-за этого.

— Двадцать.

— Десять, — выпаливает он, и я скривив губы киваю.

— Встретимся в баре, — говорит Тристан Энди, посылая ей воздушный поцелуй, когда она просто сердито смотрит на него.

Он указывает подбородком на Аттикуса, и оба парня направляются к основной группе, исчезая в темноте между деревьями. Я сажусь рядом с Энди и кладу голову ей на плечо, обхватываю ее руку ладонями и прижимаю к своей груди.

Я еще даже ничего не сказала, но я знаю, что она уже заметила перемену во мне.

Возможно, я не признавалась в этом — ни ей, ни себе, — но я была несчастна и с разбитым сердцем, когда мы начали эту ночь вместе, и теперь я почему-то не могу перестать улыбаться, черт возьми. Наверное, это выглядит жутковато, поэтому я заставляю себя остановиться и расслабить лицо.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать мне, но я перебиваю ее, прежде чем она успевает вставить слово. — Даже не думай об этом. Ты первая.

Она вздыхает и прикусывает губу. — Не осуждай меня.

Я поднимаю бровь и демонстративно смотрю вниз на свое тело — на следы укусов, синяки и грязь по всему телу, запах текилы, пропитавший мужскую футболку, которую я ношу, сперму у меня между ног и пробку в заднице, и все это от рук моего «Ходячий красный флаг» — бывшего парня.

— Я не буду.

АТТИКУС

— Ты вернул ее.

— Почти, — говорю я Тристану, просматривая бутылки с алкоголем, которые мы с ребятами ранее спрятали за этим деревом, примерно в минуте ходьбы от костра, который мы разожгли. — Я работаю над этим.

Я нахожу немного любимой текилы Вайолет, и затем мы вдвоем продолжаем идти к бару, берем два стакана solo, чтобы налить себе по напитку в каждый. Здесь светлее и громче. Музыка все еще гремит, завсегдатаи вечеринок ведут себя гораздо более безумно и пьяно, чем когда я был здесь раньше. Повсюду есть пары и тройки, которые трахают друг друга насухо, и даже есть парень, стоящий на коленях и сосущий член другого парня в разгар всего этого, заслужив несколько горячих взглядов от окружающих их людей.

— Почему ты не сказал нам, что сегодня выходишь? — Трист кричит, чтобы я мог услышать его сквозь хаос.

— Потому что вы все болтуны, — кричу я в ответ.

Случайный парень, которому я ранее дала свои наркотики, проходит мимо нас, и я останавливаю его, чтобы взять розовую таблетку из пакетика, который он держит в руках, и с улыбкой кладу ее себе на язык. Тристан фыркает, принимая таблетку для себя, но больше ничего не говорит, что странно, потому что обычно он не замолкает. Я хмурю брови и мгновение изучаю его лицо, удивляясь, почему он такой тихий. Сегодня я не в первый раз вижу его член, так что я знаю, что дело не во мне и не в том, что мы только что сделали, но я впервые вижу, как он вставляет его в девушку, которая презирала его столько, сколько я ее знаю. Он дразнил ее до усрачки еще в старших классах, и, хотя это было не так уж плохо — я бы не назвал его хулиганом или кем-то в этом роде, — она всегда раздражалась на это и не понимала шуток. Не тогда, когда дело касалось его.

— Что у тебя с Энди? — спрашиваю я.

Он ухмыляется про себя, но не отвечает, не давая мне ни малейшего намека на то, о чем он думает. Обычно я лучше разбираюсь в своих друзьях, учитывая, что мы знаем друг друга всю нашу жизнь, но сегодня у меня ничего нет — ни с ним, ни с Фениксом.

Я самый сумасшедший из нас троих, тот, от кого посторонние стараются держаться подальше. Феникс — милый, разумный мальчик, на которого мы все можем положиться, когда это имеет значение. А Тристан — это своего рода джокер-карта. У него золотое сердце и это раздражающее, веселое отношение, но у него также есть и злая сторона, и он может быть отвратительным ублюдком, если дать ему повод.

Он потягивает свой напиток, его глаза отслеживают что-то поверх края чашки, и я поворачиваю голову, чтобы проследить за направлением его взгляда. Девушки вернулись, как обычно, взявшись за руки, смеются друг с другом, направляясь к нам. Вайолет плевать на косые взгляды, которые на нее бросают, она чувствует себя совершенно непринужденно и не стыдится того состояния, в котором я ее оставил.

Господи Иисусе, она такая сексуальная.

Иногда я не могу поверить, что она реальна.

Мой член снова возбуждается при виде нее, и я наклоняюсь, чтобы поправить его через джинсы, стискивая зубы на Тристана, когда понимаю, что он смотрит на мою девушку, а не на свою.

— На что, черт возьми, ты смотришь?

— Эта улыбка на ее лице, — отвечает он, бросая мне понимающую усмешку через плечо, когда идет к Энди. — Я не видел ее семь месяцев.

Мои плечи опускаются, а губы изгибаются в моей собственной улыбке, когда я думаю о его словах.

Эта улыбка из-за меня.

Как только я подхожу к ней на шаг ближе, какой-то старшеклассник, которого я смутно узнаю, врезается прямо в нее, слишком пьяный, чтобы смотреть, куда идет, гребаный идиот. Он быстро оборачивается и хватает ее за талию, чтобы она не упала, его глаза расширяются, когда он хорошенько разглядывает горячую девушку, к которой прикасается. Она отталкивает его руки от себя, и он действительно делает шаг назад, но затем медленно оглядывает ее тело, и теперь я собираюсь убить его. Я вижу «Красный» и разбиваю одну из пустых пивных бутылок на стойке, подхожу к маленькому засранцу и отталкиваю его на несколько шагов назад, подальше от Вайолет.

— Ты тупой ублюдок. — Я киплю, глядя ему в лицо, прижимая разбитую бутылку к его щеке, но прежде чем я успеваю начать выбивать из него все дерьмо, меня дергают назад за руки, и мои запястья внезапно скручиваются за спиной. — Трист—

— Аттикус, не надо! — кричит на меня Энди, быстро становясь между мной и ребенком с поднятыми руками, широко раскрыв глаза, когда она сверлит ими меня. — Не надо.

Я рычу и извиваюсь в хватке Тристана, чувствуя, как он хватает горлышко бутылки и швыряет ее на землю. — Какого хрена тебя волнует, ударю я его или нет?

— Мы останавливаем тебя не из-за него, идиот. — Она подходит ко мне, храбро хватает меня за челюсть, чтобы повернуть мою голову вправо. — Мы останавливаем тебя ради тебя.

Мое зрение затуманивается, и я перестаю бороться с этим, когда понимаю, что она заставляет меня смотреть на Вайолет. Она прислонилась спиной к барной стойке, скрестив ноги в лодыжках, небрежно потягивая текилу из бутылки, которую я купил для нее, выражение ее лица абсолютно ничего не выдает. Она просто смотрит на меня, ожидая, когда я сделаю свой выбор.

Черт возьми.

Тристан медленно разжимает пальцы вокруг моих запястий, как будто не уверен, должен ли он отпустить меня или нет. Я стряхиваю его с себя и подхожу к парню, которого не убиваю, мое сердце все еще бешено колотится, когда я хватаю его за рубашку спереди и притягиваю к себе.

— Тебе чертовски повезло, что я слишком сильно люблю ее, чтобы бросить тебя в этот огонь, — тихо говорю я, наклоняя голову в сторону Вайолет, чтобы убедиться, что он точно знает, о ком я говорю. — Не трогай мою девушку. Не смотри на мою девушку. Даже не проходи мимо нее. Ты слышишь меня?

Он сглатывает и кивает, и я отпускаю его толчком, сопротивляясь желанию заехать кулаком ему в лицо, всего один раз. Зная, что я буду покойником, если сделаю это, я подхожу к Вайолет и кладу обе руки на стойку по обе стороны от нее, изо всех сил стараясь не сорваться.

Черт, это убивает меня.

Ее губы приподнимаются, и она делает еще один глоток своего напитка, прежде чем отставить его за спину. — Это было действительно тяжело для тебя, не так ли? — спрашивает она, глядя вниз на мое тело, когда проводит холодными кончиками пальцев по моей груди и прессу.

— Это не смешно, — выдыхаю я, сжимая ее предплечья и прижимаясь своим лбом к ее. — Я думаю, у меня приступ паники.

Она хихикает и скользит руками вверх по моей шее, проводя ногтями по моим волосам, чтобы успокоить меня, сдержать так, как может только она. Я целую ее и просовываю свой язык ей в рот, заявляя права на нее на виду у каждого ублюдка, доводя свою точку зрения до конца.

Моя, моя, моя.

— Детка, скажи мне «да».

— Я говорю тебе «может быть».

Я выдыхаю через нос и наклоняю свое лицо к ее шее. Целуя ее бьющийся пульс, я осторожно опускаю одну руку ей под юбку, по ее киске, пока не нахожу пробку в ее заднице, надавливаю на нее и выкручиваю, заставляя ее извиваться и ерзать подо мной.

— Мне нужно снова попробовать тебя на вкус.

— Прямо здесь?

— Нет, — рычу я, заставляя ее рассмеяться.

Она тянется за текилой и забирает ее с собой, переплетая наши пальцы и увлекая меня обратно в темноту леса.

— Помедленнее, — требует она, надавливая на мою голову, чтобы задать нужный ей темп.

Я стою перед ней на коленях, как хороший парень, каким я и являюсь, ее спина прижата к дереву, ноги широко раздвинуты, правая закинута мне на плечо. Все, что на ней надето, — это ее ботинки и моя футболка, подол которой прижат к ребрам, чтобы она могла наблюдать за тем, что я с ней делаю. Ее обтягивающая кожаная юбка мешала мне, так что я избавился от нее где-то в полумиле назад, к большому ее неудовольствию, но сейчас она не жалуется.

Немного замедляясь, я раздвигаю ее киску большими пальцами и облизываю ее губы, затем спускаюсь к ее входу, прежде чем снова скользнуть к ее клитору. — Ты хочешь, чтобы я подразнил тебя?

— Ммм, — стонет она, зажмурив глаза и приоткрыв рот. — Черт.

— Открой глаза, Ви, — напоминаю я ей. — Продолжай смотреть на меня.

Как только она снова смотрит на меня сверху вниз, я удерживаю ее взгляд и нежно касаюсь ее клитора языком, снова, и снова, и снова. Ее бедра приподнимаются, и она вдавливает их в меня, пытаясь получить больше, поэтому я провожу двумя пальцами по внутренней стороне ее бедра и толкаю их внутрь нее, поворачивая их и подталкивая пробку к ее заднице. Мне удается вставить третий, и она стонет громче, оттягивая мою голову назад за волосы. Точно зная, как ее возбудить, я высовываю свой язык до упора, чтобы она могла потереться о него, постанывая от вкуса нас обоих, скользящих по моему горлу. Обычно я не глотаю свою сперму, но я знаю, что ее сводит с ума то, как я вылизываю ее из нее, и мне чертовски нравится, как грубо она обращается со мной, когда я это делаю.

Как только ее ноги начинают сжиматься вокруг моей головы, я прижимаюсь ртом к ее киске и посасываю ее клитор, погружая пальцы в нее быстрее и сильнее. — Ты готова кончить?

— Черт возьми. Да.

— Хорошая девочка, — хриплю я, сжимая ее задницу и раздвигая щеки, чтобы убедиться, что она чувствует действие пробки. — Снова потяни меня за волосы и кончи мне на лицо.

— Черт, — снова говорит она. — Черт, Атти…

Делая в точности то, что я ей сказал, она насаживается на меня и трахает мой рот, скользя вверх и вниз, пока не начинает трястись и дергаться напротив меня. Ее колени подкашиваются еще до того, как она заканчивает, и я сажаю ее к себе на колени, просовывая свои пальцы внутрь и из нее, чтобы помочь ей пройти через это. Она отталкивает мою руку, как только с нее хватит, тяжело дышит мне в лицо, обнимая меня за шею и прижимаясь лбом к моему.

— Ты грязный, ты знаешь об этом? — спрашивает она, двигаясь, чтобы стереть влагу с моих губ.

Я хватаю ее за руку, прежде чем она успевает это сделать, притягиваю ее рот к своему и заставляю попробовать себя на вкус. Я облизываю своим языком ее, и она без возражений целует меня в ответ, падая на меня, пока мы целуемся, как раньше, когда нам было по четырнадцать, заставляя мой член просачиваться в боксеры. Я втираю его в нее через джинсы, и она отстраняется и смотрит вниз на свою киску, шипя от того, какой использованной и чувствительной она, должно быть, ощущается.

— Мы еще не закончили, не так ли? — спрашивает она, вздыхая, когда я ухмыляюсь ей.

— Если тебе нужно спрашивать меня об этом, — поддразниваю я, переворачивая ее на бок и задирая ее рубашку, наклоняя голову, чтобы добраться до ее сосков. — Детка, ты меня совсем не знаешь.

ВАЙОЛЕТ

Я снова сижу на коленях у Аттикуса и смеюсь так сильно, что у меня болят внутренности, жуя клубничное мороженое, которое мы недавно купили на заправке. Мы прогулялись туда и обратно после того, как он трахнул меня в пятый раз… или, может быть, это был шестой. Я перестала вести счет несколько часов назад. Я не знаю, который сейчас час, но мне действительно все равно. Мне просто нравится быть с ним, что он вернулся в мою жизнь после того, как я так долго была без него.

— Разве его не вырвало примерно через две минуты? — спрашиваю я, поднимая глаза, вспоминая случай на втором курсе, когда он подвесил своего старшего брата за лодыжки к огромному дереву, под которым мы сидим, и все потому, что однажды он обнял меня в знак приветствия у них дома.

Он кивает и скармливает мне еще один кусочек мороженого, ухмыляясь и слизывая немного с костяшек пальцев. — Феникс заставил меня отпустить его, прежде чем он подавился и умер там, наверху.

Я смеюсь сильнее и протягиваю руку, чтобы провести кончиками пальцев по буквам, которые мы вырезали на этом самом дереве несколько лет назад. AL и VS — наши инициалы, написанные в форме сердца, конечно, потому что мы были такими крутыми и безнадежно влюбленными еще в старших классах.

— Я люблю тебя, Атти, — выдыхаю я, наклоняя голову, чтобы поцеловать его в нос, заставляя его улыбнуться.

— Ты все еще под кайфом?

— И пьяна, — добавляю я, поднимая текилу, чтобы откупорить ее, надувшись, когда он забирает ее у меня.

— Хватит, — говорит он, пряча это за собой.

— Почему бы и нет?

— Потому что я еще не готов к тому, что ты потеряешь сознание.

Я напеваю на длинном выдохе и беру баночку с мороженым, которую он держит вместо этого, зачерпываю немного и протягиваю ему, не удивляясь, когда он морщит нос, глядя на меня.

— Это так странно, что ты не любишь мороженое.

— Здесь холодно.

— Хочешь, я разогрею его для тебя? — игриво спрашиваю я, слизывая его с пальца и обводя языком, наслаждаясь горячим выражением его глаз.

Взяв его за подбородок, я открываю его рот и прижимаюсь своим к его, целуя его и кормя растаявшим мороженым. Немного стекает из уголка его рта, и я наклоняю голову, чтобы поймать это, облизывая его горло и возвращаясь к губам. Я тяну за нижнюю зубами, надавливая на твердость, которую я чувствую, упирающуюся в меня под его джинсами. Это действительно заводит его, и затем он отстраняется, чтобы пожирать мое тело глазами.

— Наклонись, чтобы я мог видеть твою киску и задницу вместе.

Я быстро подчиняюсь и встаю в позу, ставя колени по обе стороны от его бедер, чтобы снова прижаться к нему бедрами. Раздвинув меня большими пальцами, он с минуту ничего не делает. Он просто смотрит, и я начинаю терять терпение. Но потом я чувствую, как что-то холодное и влажное стекает по моей киске, и я задыхаюсь, когда он прижимается ко мне лицом и слизывает мороженое с моего клитора. Он осторожно вынимает пробку из моей задницы, и это заставляет меня вскрикнуть, когда он лижет меня и там.

Черт.

Черт, это чертовски грязно, но так чертовски приятно.

— Слушать тебя, стонущую от желания, как маленькая нуждающаяся шлюшка, — говорит он, проводя кончиком своего холодного языка по моей дырочке. — Тебе нравится, когда я ем эту хорошенькую попку?

Я киваю, и он продолжает, одновременно проникая пальцами в мою киску. Все еще держа игрушку, он подносит ее обратно к моей дырочке и использует ее, чтобы еще больше раскрыть меня, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы снова провести по мне языком.

— Атти…

— Для меня все готово? — спрашивает он, его низкий голос вибрирует у моей плоти.

Я снова киваю, зная, что это произойдет. Ему нравится трахать меня там, не только из-за того, как туго, по его словам, это, но и потому, что он знает, что мне это нравится не меньше. Я не знаю, что такого в том, чтобы чувствовать его член в своей заднице, особенно под таким углом, но это каждый раз сводит меня с ума.

Я чувствую, как он двигается, а затем его бедра прижимаются к моим сзади, его левая рука держит мое бедро, в то время как он использует другую, чтобы дразнить меня кончиком своего члена. Он плюет на нас обоих, прежде чем вонзить его так медленно — так медленно, что я могла бы убить его. Я говорю себе дышать и впиваюсь ногтями в грязь подо мной, ожидая большего. Он дает мне это, и затем он, наконец, полностью внутри, и я чувствую каждый его твердый дюйм в своей заднице.

— Блядь.

— Ты в порядке?

— Да, — хнычу я, уже чувствуя, как сжимаюсь вокруг него. — Атти, двигайся.

— Я думаю, ты должна умолять меня снова, — насмехается он. — Ты выглядишь такой хорошенькой, когда умоляешь.

— Я проткну тебя ножом, пока ты будешь спать, — выдавливаю я, заставляя его смеяться.

Он вынимает член примерно на дюйм, прежде чем вставить его обратно, сначала осторожно, а затем задает устойчивый темп и по-настоящему заводится. Его руки повсюду на мне, грубо хватая меня за талию, за бедра, за задницу. Я знаю, он делает это только для того, чтобы завтра увидеть синяки на мне, но мне все равно. Я полностью осознаю, насколько это извращенно, но я хочу этого так же сильно, как и он. Я хочу, чтобы он заставлял меня чувствовать его в течение нескольких дней после того, как мы закончим здесь.

Поднимаясь с четверенек, я прижимаюсь спиной к его груди и беру его руку, кладу ее себе между грудей и поднимаю к шее. Он колеблется всего секунду, а затем усиливает хватку и притягивает мою голову обратно к себе на плечо.

— Ты хочешь, чтобы я придушил тебя, грязная девчонка? — спрашивает он мне на ухо, его едва заметный контроль ускользает.

— Сделай так, чтобы было немного больно.

Он рычит проклятие и крутит цепочку, которую я ношу, между пальцами. Одной рукой сжимая мой живот, он сжимает мое горло своим ожерельем до тех пор, пока я не чувствую, как кулон впивается в мою плоть. Повернув мое лицо, он берет мою губу зубами и прикусывает ее, не отпуская, когда я вскрикиваю у него во рту.

— Ты чертовски идеальна, — говорит он. — Ты, блядь, была создана для меня, Вайолет.

Я вдыхаю столько воздуха, сколько он мне позволяет, и киваю, мои глаза закатываются, когда он наклоняется, чтобы поиграть с моей киской. Под таким углом это неудобно, но у него получается, он просовывает пальцы внутрь меня, прежде чем вытащить их и потереть мой клитор.

— О, черт, — прохрипела я грубым от удушья голосом. — Атти, ты заставишь меня кончить.

Он душит меня сильнее, пока я больше ничего не вижу перед собой. Все, что я могу делать, это чувствовать, как он вонзает в меня свой член и толкает меня через край.

— Боже, я люблю твою задницу, — стонет он, а затем тоже кончает, обхватывая меня рукой за талию так сильно, что я уверена, он пытается раздавить меня до смерти. — Черт…

Я кашляю и отплевываюсь, и он замирает, прежде чем, наконец, отпустить меня. Я падаю вперед и ловлю себя на руках, чувствуя на себе его взгляд, когда он выходит и смотрит, как его сперма вытекает из моей дырочки и стекает в мою киску. Он бормочет что-то, чего я не расслышала, и я опускаю лицо на свои предплечья, готовая заснуть прямо здесь, задрав голую задницу.

— Детка, — говорит он, на этот раз достаточно громко, чтобы я услышала. — Ты все еще со мной?

— Я, блядь, не знаю, где я, Атти.

Он хихикает и осторожно поднимает меня, чтобы развернуть. Он стягивает рубашку вниз, чтобы прикрыть мои бедра, и я лежу на земле с гримасой, внезапно почувствовав боль во всем теле. Наши колени ободраны, и мне кажется, что моя губа распухла в том месте, где он меня укусил, но я даже не утруждаю себя притворством, что злюсь из-за этого. Я просто закрываю глаза и сворачиваюсь калачиком у него под боком, улыбаясь про себя его знакомому теплу и запаху, окутывающему меня.

Так, как это должно быть…

АТТИКУС

Она так чертовски красива при свете дня.

Некоторое время назад взошло солнце, осветив правую сторону ее бледного лица и позволив мне по-настоящему увидеть ее впервые с тех пор, как я был заперт. Феникс прислал мне ее фотографию, чтобы я хранил ее в моей камере после того, как я пригрозил убить его на пятый день, но ничто и никогда не будет так хорошо, как реальность. Она выглядит как темный падший ангел, посланный специально для меня. Она лежит на боку, положив голову на мою руку, ее руки под подбородком, чтобы согреть их, ее длинные наращенные ресницы время от времени трепещут, когда она вдыхает и выдыхает через нос.

Не в силах сдержаться, я поднимаю руку к ее лицу и заправляю волосы ей за ухо, вспоминая о черном и фиолетовом пирсинге там. Пока я был в тюрьме, она сделала еще один пирсинг — еще одно маленькое черное колечко в верхней части ее наружного уха, всего здесь было десять пирсингов, — но это единственное, что у нее нового. У нее нет никаких новых чернил или чего-то еще, о чем я не знаю. Я знаю, потому что я искал. Последний час, а может, и больше, я лежал здесь со своей девушкой в объятиях и исследовал каждый дюйм ее тела, умирая от желания, чтобы она проснулась, потому что я уже чертовски по ней скучаю.

Я вздыхаю и опускаю свою руку к ее руке, наблюдая за ее лицом, пока подношу ее ко рту и целую свое имя, вытатуированное на внутренней стороне ее запястья. Она, наконец, шевелится после того, что кажется годами, и я усмехаюсь, когда она приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на меня.

— Черт возьми, — хрипит она, прочищая горло, когда пытается поднять голову, медленно поворачивая ее, чтобы оглядеть наше окружение. — Я не скучаю по этой части, будучи с тобой. Я забыла, как это больно — просыпаться в незнакомых местах с больной спиной.

— Я это исправлю, — нетерпеливо говорю я, садясь, чтобы помассировать ее, возвращая жизнь в ее воспаленные мышцы. — Я все исправлю, Ви. Я собираюсь сделать все это лучше. Вот увидишь.

Вместо ответа она ложится на живот и кладет щеку на сложенные руки, просто наслаждаясь вниманием, которое я ей уделяю.

— Ты все еще любишь меня, когда протрезвела?

Она снова открывает один глаз и морщит лицо, колеблясь, как будто ей нужно подумать об этом. — Я не думаю, что я еще трезва, — наконец говорит она. — Спроси меня позже.

— Я спрашиваю сейчас.

Она вздыхает и приподнимается на локтях, встречаясь со мной взглядом через плечо. — Я действительно люблю тебя. Но я не знаю, смогу ли я… — Она замолкает, изучая мою реакцию. — Что, если мы будем вместе только в Ночь Джокера? Я могу встречаться с тобой прямо здесь каждый год и— Затем она вообще замолкает, хмурясь от пристального взгляда на моем лице. — Что?

— Ты шутишь, да?

Она ухмыляется, как злобный маленький сопляк, которым она и является, и я бросаюсь к ней, преследуя ее, когда она визжит и вскакивает, чтобы убежать от меня. Снова. Но на этот раз я не позволяю ей далеко уйти, ловлю ее всего через несколько секунд и поднимаю за талию.

— Не неси меня.

— Я сделаю с тобой все, что, черт возьми, захочу. — Я разворачиваю ее, приподнимая ее задницу и обвиваю ее ноги вокруг моей талии. — И тебе это понравится.

Она рычит и приподнимает мое лицо за подбородок, но я могу сказать, что она пытается не улыбаться. — Хорошо, — говорит она, ведя себя так, как будто она не так рада этому, как я. — Но можешь ли ты хотя бы попытаться стать лучше, чтобы мне не приходилось защищать тебя перед моими родителями каждый раз, когда ты облажаешься?

— Отлично.

— Ты перестанешь вести себя как псих и пытаться убить любого, кто посмотрит на меня?

— Нет, — отвечаю я. — Но я обещаю, что меня больше не поймают.

Она закатывает глаза и обнимает меня за шею, пряча свою широкую улыбку на моем плече, пока я провожаю ее обратно к главной дороге.

— Хочешь, я отведу тебя позавтракать в Lucky’s?

— Это вообще вопрос?

Я хихикаю и ставлю ее на ноги рядом с машиной Феникса. Он позволил мне приехать сюда прошлой ночью, и ключи до сих пор у меня в кармане. Я отпираю ее и открываю заднюю дверь, роюсь в этом беспорядке, чтобы взять себе футболку, которую можно надеть. Я не хочу, чтобы Вайолет носила его дерьмо, но она трясет своей маленькой задницей, и я не собираюсь позволять ей замерзнуть до смерти. Я неохотно передаю ей самую чистую толстовку, какую только могу найти, и она накидывает ее, качая головой и фыркая, когда замечает, как мои зубы скрипят.

— Я куплю тебе новую в том магазине напротив закусочной.

— Конечно, ты это сделаешь, — шутит она, натягивая подол до бедер.

Я оставляю ключи Феникса на переднем колесе для него, а затем мы вдвоем начинаем идти по обочине дороги, держась за руки.

— Где моя машина? — спрашиваю я, потому что ни ее, ни ключей не было в квартире, когда я вчера ходил туда рыться в ее вещах.

— Дома у Энди.

— Ты водила ее, пока меня не было?

— По крайней мере, раз в два дня.

— Ты—

— Каждый раз ждала, пока она сначала нагреется? — она заканчивает за меня. — Да, Атти.

— Хорошая девочка, — хвалю я, поднося ее руку к своему рту, чтобы поцеловать костяшки пальцев.

— В прошлом месяце я также отвезла ее твоему парню для замены масла и никогда не оставляла бензина меньше чем на четверть, — добавляет она, выглядя ужасно гордой собой, когда я издаю низкий стон.

— Я так сильно хочу жениться на тебе.

— Ах да?

— Давай сбежим позже и поедем в Вегас.

— Хa. — смеется она. — По одному шагу за раз, детка.

— Ты хочешь сначала завести детей?

Ее глаза расширяются, когда она внезапно останавливается, и я проклинаю себя за то, что открыл свой большой рот.

— Мы идем в аптеку. Прямо сейчас, — решает она, ускоряя шаг и таща меня за запястье. — Я позвоню врачу завтра утром, чтобы она снова прописала мне таблетки, — продолжает она, поворачиваясь, чтобы ткнуть пальцем мне в лицо. — Тебе лучше, блядь, держаться подальше от моей аптечки.

Я быстро киваю, немного пугаясь ее, когда она так на меня смотрит. — Хорошо.

После того, как мы побывали в аптеке и магазине одежды через дорогу — в таком порядке, как она настояла, — мне наконец удается угостить ее блинчиками с шоколадной крошкой в закусочной Lucky's. Она выглядит чертовски мило в огромной серой толстовке с капюшоном, которую я ей купил, используя рукава, чтобы держать чашку с горячим кофе, когда она потягивает его, сидя в кабинке рядом со мной.

— Мы не знаем, нашел ли кто-нибудь карту Джокера, — говорит она, глядя на меня поверх нее.

— Даже не беспокойся об этом, — говорю я ей, качая головой. — Это невозможно.

Она кивает в знак согласия и кладет ноги мне на колени, приподнимая бровь, когда я продолжаю играть с этим новым пирсингом в ее ухе, проводя большим пальцем по металлу.

— Когда ты получила это? — спрашиваю я, потому что умираю от желания узнать, с тех пор как нашел это у нее этим утром.

Она пожимает плечами, колеблясь, прежде чем сказать: — Я не помню—

— Вайолет.

— Седьмое апреля.

Мое слушание в суде.

Это не должно радовать меня так сильно, как сейчас, но я ничего не могу с собой поделать.

Еще в старших классах, каждый раз, когда она ввязывалась в очередную шумную ссору со своими родителями — обычно из-за меня — или всякий раз, когда она чувствовала беспокойство, стресс или грусть из-за чего-то, она звонила мне, чтобы я приехал за ней, и я отвозил ее за чем-нибудь новым для ее тела. Новые чернила или новый пирсинг. Вот почему она вся в них. Они всегда помогают ей чувствовать себя лучше по отношению к тому, что разрывает ее изнутри в данный момент.

И она получила это на моем слушании в суде.

Она одаривает меня легкой полуулыбкой, и я тоже улыбаюсь, опуская голову ей на плечо и крепче обнимая ее за талию. — Ты пошла без меня, — говорю я в ее толстовку, поднимая рот, чтобы поцеловать раковину ее уха.

— Один раз, — бормочет она. — Это всего лишь крошечное колечко, Атти.

— Там была девушка, чтобы сделать это, верно?

— Чертов ад.

— Что? — Спрашиваю я. — Мне просто любопытно.

Она тяжело вздыхает и возвращается к своему кофе, больше ничего не говоря по этому поводу. На самом деле она не ответила на мой вопрос, но я не волнуюсь. Она чертовски хорошо знает, что, если я узнаю, что она позволила другому парню лапать себя, я найду его и отрежу ему гребаный член.

Как только я это представляю, к нам снова подходит придурок официант, переводя взгляд с нас обоих, как будто он никогда раньше не видел двух людей, покрытых краской, грязью и синяками. Я ставлю кофе Вайолет на стол и поворачиваю ее лицо к своему, целуя ее прямо у него на глазах, потому что не могу этого не сделать. Для меня это просто естественный инстинкт — потребность заявить на нее права, владеть ею и защищать.

— Я буду хорошим, — тихо говорю я, и она издает один из тех сексуальных смешков, которые я так люблю, ее губы двигаются напротив моих.

— Как будто ты знаешь значение этого слова.

— Могу я предложить вам что-нибудь еще? — парень прерывает нас, нервно переминаясь с ноги на ногу, и, клянусь Богом, я не упускаю, как он продолжает пытаться установить зрительный контакт с Вайолет, как будто он думает, что она заложница, которую нужно спасти от меня или еще от какой-то херни.

Как будто этот тощий ублюдок думает, что он может что-то с этим сделать.

Когда я ничего не делаю, только сижу здесь и пристально смотрю на него, молча провоцируя его снова взглянуть на нее, Вайолет жалеет парня и избавляет его от страданий. — Просто чек, пожалуйста.

Кивнув, он убегает, а я целую ее еще раз, провожу пальцами по ее волосам, откидываюсь на спинку стула и смотрю в сторону главной двери. Этим утром здесь многолюдно, как и каждое воскресенье, персонал бегает как сумасшедший, пытаясь раздобыть всем еду. Я узнаю нескольких человек и пару ребят с вечеринки прошлой ночью, но никто из наших друзей не появился, как они обычно делают на следующее утро.

— Где все?

— Хрен знает, где Трайст и Энди, — отвечает Вайолет с понимающей ухмылкой, макая палец в остатки сиропа на своей тарелке и слизывая его. — Я не видела Нову с тех пор, как она бросила нас прошлой ночью. И я вообще не видела Феникса.

Я моргаю, услышав имя моей сестры-близнеца. Я действительно не думал о ней с тех пор, как вернулся — я был слишком сосредоточен на Вайолет, — но теперь, когда Ви упомянула ее…

— Нова была на вечеринке? — Спрашиваю я, и она кивает, делая еще один глоток кофе.

— Мы подобрали ее по дороге, но она исчезла, как только мы добрались туда.

Мои брови опускаются, и я достаю из заднего кармана новый телефон, который я купил вчера, набираю ее номер и прижимаю его к уху. Она не берет трубку ни в первый раз, ни во второй, поэтому я продолжаю пытаться, теряя терпение и ударяя коленом под столом.

— Господи, что? — наконец отвечает она, как любящий маленький засранец, которым она и является.

— Где ты, черт возьми, находишься?

— Не твое гребаное дело.

Я приподнимаю бровь, посмеиваясь про себя, когда понимаю, что с ней все в порядке. — Разве ты не хочешь увидеть меня сейчас, когда я дома?

— Не совсем.

Я собираюсь сказать больше, но затем она вешает трубку, и я убираю телефон от уха, чтобы нахмуриться на него. — Сука.

Вайолет смеется в свою кружку, и я жду, пока она допьет остальное, бросаю немного наличных, как только она закончит, и помогаю ей встать.

— Поехали.

— Куда? — спрашивает она, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Я хочу трахнуть тебя снова, прежде чем отвезу домой.

ВАЙОЛЕТ

К тому времени, как мы добираемся до дома мамы Аттикуса, я еле держусь на ногах и отчаянно нуждаюсь в горячем душе. Я почти уверена, что он думает о том же, но не о том, чтобы привести себя в порядок. У него такой взгляд — тот, который говорит, что он хочет снова меня запачкать.

Никто не открывает входную дверь, когда он стучит, поэтому он ведет меня вокруг крыльца к задней части дома, убеждая меня залезть через открытое кухонное окно.

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной, — шепчу я. — Атти, это окно крошечное.

— Ты тоже.

Я фыркаю и кладу руки ему на плечи, позволяя ему поднять меня, чтобы я могла ворваться в дом его бедной матери. В этом нет никакого смысла, учитывая, что мы могли бы просто вернуться к Энди, забрать его машину и поехать в отель или еще куда-нибудь, но я не утруждаю себя спорами с ним по этому поводу. Может быть, он просто хочет провести некоторое время в доме своего детства после столь долгого отсутствия. Или, может быть, он просто возбужден и не хочет ждать больше ни минуты.

Вероятно, это второй вариант.

Мне приходится наступить на белую столешницу, чтобы войти, поэтому я быстро спрыгиваю на пол и хватаю полотенце, чтобы убрать беспорядок, который я устроила, смеясь над нетерпеливым взглядом Аттикуса, который бросает на меня снаружи. Сняв свои грязные ботинки, я проношу их через дом и встречаю его у входной двери, отпираю ее для него и впускаю внутрь. Я ставлю свои ботинки на коврик, и он наблюдает за тем, что я делаю, тоже скидывая свои, прежде чем подойти прямо ко мне.

Не похоже, что дома кто-то есть, но я не думаю, что ему не насрать в любом случае. Он трахнул бы меня прямо здесь, на полу в прихожей, если бы я попросила его об этом.

Он хватает меня за талию, и наши губы встречаются в грязном поцелуе, пока он ведет нас к изогнутой лестнице. Мы поднимаемся на второй этаж, чуть не спотыкаясь на ходу, и он ведет меня по коридору в свою спальню — ту самую, в которой мы впервые занялись сексом еще в старших классах. Я всегда была только с ним, а он всегда был только со мной. Это всегда были только мы, с тех пор как мы стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что мы были больше, чем просто друзья детства.

— Как ты думаешь, что скажет твоя мама, когда узнает, что мы снова вместе?

— Мне все равно, — отвечает он, покусывая мою распухшую губу.

— Моя мама сойдет с ума, — бормочу я ему в рот. — И мой папа…

— Мне все равно. — На этот раз он произносит это медленнее, прерывая поцелуй, чтобы посмотреть мне в глаза. — Ты моя, а я твой, Ви. Чертовски просто. Что бы нам ни говорили и ни делали, это никогда не изменится. Даже ты не смогла бы этого изменить. У наших гребаных родителей нет ни единого шанса.

Я киваю, потому что он прав, затем обвиваю руками его шею и притягиваю к себе. Он ведет меня в свою и Новы бывшую ванную комнату и ведет в душ, включая воду, прежде чем натянуть толстовку через голову. Затем он снимает с меня свою футболку, и я делаю двойной дубль, когда ловлю свое отражение в зеркале.

— Дерьмо, — шиплю я, делая шаг ближе, чтобы получше рассмотреть свое обнаженное тело.

Я знала, что это будет плохо, но я не ожидала, что это будет настолько плохо. Я вся в порезах и синяках — маленьких, в форме кончиков пальцев, на горле, бедрах, ляжках, заднице. У меня тоже разбита губа, и я даже не хочу считать засосы на груди, шее и челюсти.

Моя гребаная челюсть.

— Господи, Атти. Ты видел, в каком я состоянии?

— Я не могу перестать смотреть, — бормочет он, отводя меня назад за руку.

— И как я, по-твоему, в таком виде пойду на занятия?

— Возьми неделю отпуска.

— Я студентка юридического факультета, ты, придурок, — выпаливаю я, решив не раскрывать тот факт, что я прогуливаю занятия уже несколько месяцев. — Я не могу просто—

— Шшш, — шепчет он, ведя меня в душевую. — Перестань жаловаться, когда мы оба знаем, что тебе это нравится почти так же сильно, как и мне.

Я стискиваю зубы и отвожу взгляд, с усмешкой качая головой.

Этот самоуверенный придурок.

Он снимает свою одежду и заходит со мной в душ, ведя меня вперед, под струю воды. Немного щиплет, когда она попадает на порезы, но только на несколько секунд. После того, как первоначальный ожог проходит, горячая вода начинает восхитительно ощущаться на моей коже, как и его руки, растирающие мою воспаленную шею и плечи сзади.

Он откидывает мою голову назад и смачивает волосы, затем берет шампунь, моет и ополаскивает их, прежде чем нанести на них кондиционер с ароматом кокоса. Мои волосы тяжелые, когда они насквозь мокрые, потому что они такие длинные и густые, поэтому он собирает их все в одну руку, придерживая на затылке, чтобы облегчить мне тяжесть. Я счастливо вздыхаю и откидываюсь на спинку его теплого тела, закрывая глаза и утыкаясь лицом в его грудь.

— Я так сильно скучала по тебе, Атти.

— Я знаю, что это так, малышка, — мягко говорит он. — Я тоже скучал по тебе.

Наливая немного геля для душа в свободную руку — того самого, которым его мама запасалась для него здесь даже после того, как мы уехали в колледж два года назад, — он намыливает меня и нежно моет мою грудь, живот и, наконец, мою киску. Я задыхаюсь от ощущения, как его пальцы скользят по моим губам, его твердый член упирается в верхнюю часть моей задницы сзади. Я снова погружаюсь в него, и он рычит, усиливая хватку на моей киске, чтобы удержать меня неподвижной.

— Пока нет, — говорит он, наливая еще немного геля для душа, чтобы вымыть собственное тело.

Он намного грубее с самим собой, все еще держа меня за волосы одной рукой, когда он намыливает свой член, чтобы сделать его красивым и чистым для меня. Он немного отстраняется, чтобы смыть, а затем меня внезапно прижимают к стене, облицованной черной плиткой, и я дрожу от того, насколько она холодная на моей груди и животе. Его хватка на моих волосах становится болезненной, и он использует ее, чтобы удержать меня именно там, где он хочет, раздвигая мои ноги, прежде чем подтолкнуть себя к моей киске. Он замирает на секунду, и я тоже замираю, оглядываясь назад, пытаясь понять, что его остановило.

— Мне нравится, когда ты пахнешь мной. — Он наклоняет мою голову в сторону и прижимается носом к изгибу моей шеи, вдыхая мой запах со стоном. — Встань на цыпочки.

Он проталкивается внутрь, и мои руки скользят по стене, не за что ухватиться. Вместо того чтобы начать двигаться, он погружается в меня и просто вдыхает мой запах.

— Обещай, что ты никогда больше не попытаешься меня бросить.

— Я обещаю.

— Хорошо, — говорит он. — Потому что в следующий раз я так легко тебя не отпущу. — Его другая рука поднимается, чтобы схватить обе мои руки, и он складывает их у меня за спиной, заставляя меня скользить еще больше. — Я запру тебя, если понадобится, Ви. Я пришью свою гребаную кожу к твоей. Ты от меня никуда не денешься.

— Атти.

— Да, детка?

— Заткнись и трахни меня.

Он жестоко смеется, прежде чем сделать, как я говорю, жестко трахая меня в стену, целуя мою челюсть и прикусывая ее зубами, заявляя на меня права и причиняя мне боль одновременно.

Это то, что он любит — разрушать меня, восстанавливать, а затем разрушать снова.

И что-то подсказывает мне, что после того, что я с ним сделала, он только начинает.

Конец.