В Китае в течение тысячелетий гнет традиций был чрезвычайно велик, и запретов было слишком много. Любовь между мужчиной и женщиной была невозможна. И все же стремление к свободной любви толкало иных героев на безрассудные поступки, а то и на борьбу, — утверждают китайцы. Иллюстрацией к вышесказанному и являются четыре легенды, причем, герои одной из них — Ткачиха и Волопас являются святыми-покровителями любви.

Сы да чхуань-шо — общее название четырех самых известных легенд — Ткачиха и Волопас”, или "Ткачиха и Пастух", "Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай”, "Белая змейка" и "Мэн Цзян-нюй оплакивает мужа". Все легенды — о трагической любви; наверное, оттого они особенно трогательны.

О Ткачихе и Волопасе я знала из институтского учебника — был там такой текст. О Мэн Цзян-нюй прочитала книгу на китайском языке когда-то давно, а о двух других легендах и не слышала ничего до приезда в Китай.

Узнала же о них, как всегда, благодаря изделиям прикладного искусства.

Однажды купила старинную наволочку из черного шелка, на которой цветными шелковыми же нитками были вышиты герои "Белой змейки". Потом увидела в знаменитой галерее в парке И-хэ юань несколько очаровательных сюжетов из той же легенды.

Была и еще одна "встреча". Когда китайская подруга пригласила меня на фестиваль Цветения акаций в город Да-лень, я бегала с фотокамерой в фестивальной толпе, делая снимки акробатов, танцоров, а также переодетых в героев известных сказаний артистов. В основном, это были пожилые люди.

Больше всех мне понравился Цзи-гун. Я совсем недавно узнала о нем и была под большим впечатлением от посещения двух храмов в городе Ханчжоу, посвященных ему. Цзи-гунов на празднике было даже два. И у обоих, как и положено, — заплатки на одежде, оба — в ламаистских шапочках, у обоих выглядывали пальцы из драной обуви — словом, все, как на классических изображениях этого легендарного героя.

Когда я их фотографировала, присоединились и толстые бабульки с густо накрашенными щеками; одна — в белой одежде, другая — в синей. Старушки очень удивились и обрадовались, что иностранка знает, кто такой Цзи-гун.

— А вы кто? — Спросила я.

— Белая и Синяя змейки.

И я поняла, что пора разыскивать и читать это сказание.

Путь ко второй незнакомой легенде был более трудным и долгим. Как обычно, очередное воскресенье мы проводили с подругой на "блошином". Что присмотрела я — не помню, а спутница, как зачарованная, остановилась возле красивой работы из мыльного камня. Из него были тонко вырезаны девушка и юноша, стоящие рядом. На них была изысканная и богатая одежда, а рядом почему-то присутствовали две бабочки.

Подруга купила эту пару в подарок мужу на день рождения, и я стала расспрашивать торговца, кого изобразил художник. Приятельница оценила "ювелирную" работу; мне же, как китаисту, было интересно содержание, так как к тому времени я уже знала, что китайские мастера крайне редко изображают абстрактных, придуманных героев, но практически всегда — персонажей конкретных.

Вот тогда, на рынке, я впервые и услышала эти имена — Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай. С трудом, с привлечением соседних торговцев, были записаны иероглифами их имена.

— А почему здесь такие крупные бабочки? — Спросила я.

— Это их души, которые выпорхнули из могилы после смерти персонажей легенды.

Вкратце мне пересказали и содержание этого сказания, и я была в восторге от интуиции подруги: выбрала в подарок именно героев красивейшей истории о любви. Но книгу о них я никак не могла достать, и никто из знакомых долго не мог мне помочь.

Прошло немало времени, и мне, как коллекционеру, очень повезло. Среди старых и псевдоантикварных вещей на рынке Хун цяо (Красный мост), что напротив храма Неба, я купила потрясающее изображение этих героев в фарфоре. Это был старый подсвечник, по обе стороны которого стояли юноша и девушка. Я узнала их сразу по двум маленьким бабочкам, нарисованным на подсвечнике.

Как всегда, знание имен героев и вкратце — их истории помогло снизить цену. Китайцы очень дружелюбны, а если видят, что тебе интересна и небезразлична их культура, проникаются симпатией и продают с меньшей выгодой для себя, чем могли бы. Купленные у них прекрасные произведения радуют не только меня, но и всех, кто видит их в моем доме. Эти же работы подвигли меня и на написание книг, так что можно сказать, добро оборачивается добром: я популяризирую, распространяю культуру Китая среди своих соотечественников.

Нетерпение мое росло, и каждый раз, когда мой взгляд останавливался на купленной паре, стоящей на полочке в моем доме, я думала: кто вы, какие вы? Когда же я, наконец, узнаю о вас все подробности?

Верным признаком того, что вещь — старая, является тот факт, что она на рынке— в единственном экземпляре. Мы знаем все подобные места в Пекине, “прочесываем” их регулярно, как охотники, и хорошо осведомлены обо всем, что нам интересно. И мы понимаем, что даже если вещь — старая, все равно велика вероятность того, что точно такая же фарфоровая статуэтка сохранилась и в другой семье, а не только в той, которая мне ее продала; ведь в свое время художник выполнил работу в нескольких экземплярах. Но даже если в разное время на разных рынках и окажутся две одинаковые работы, велик ли будет мой шанс найти и купить их обе?

Прошло много времени. И когда я однажды увидела на "блошином” у деревенской девушки точно такое же, в виде подсвечника, фарфоровое изображение Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай, у меня замерло сердце. Этого не может быть!

Как настоящий охотник, я научилась притворяться. Не торопясь, подошла (а хотелось подбежать и вцепиться!) и с сомнением на лице безразлично спросила:

— Сколько?

Денег у меня всегда бывало не густо. Кроме того, я знала, что за последнее время продукты подорожали; значительно возросли цены и на товары на “блошином”, купленные в деревнях у молодежи, которая после смерти стариков с радостью избавляется за небольшие деньги от "старого хлама".

К тому же, вот уже много выходных подряд на рынках не было практически ни одной стоящей фарфоровой фигурки. Перекупщики утверждали, что и в деревнях их осталось не так уж много. Одна моя знакомая сказала, что теперь она раз в несколько месяцев ездит за товаром на юг, — в окрестностях Пекина уже давно ничего стоящего не осталось.

Учитывая все это, я очень боялась, что цена будет непомерно высокой.

— Сто шестьдесят!

— Шестьдесят! — Ответила я и стала лениво разглядывать мое сокровище, вертя его в руках.

— Это очень мало! — Девушка покраснела.

— У меня дома две такие стоят, — соврала я, — и обе — по шестьдесят.

Начала собираться толпа зевак: кто — кого?

— Не может быть! Это — старая вещь, я ее из деревни привезла.

— Я не обманываю. У меня действительно дома есть такая же, за шестьдесят.

Чтобы выглядеть убедительнее, я сначала назвала имена изображенных персонажей, и окружившие нас зеваки одобрительно загудели. Затем я стала пересказывать содержание легенды. Послышались восхищенные восклицания, а по лицу продавщицы было заметно, что она колеблется.

— Если я уже купила подобное за шестьдесят, какой смысл покупать еще одну вещь, да еще намного дороже? — Сказала я в заключение и вернула вожделенное на пожелтевшую газету, разостланную на земле.

Продолжая притворяться, сделала несколько шагов в сторону. Но чего мне это стоило! А вдруг бы она меня не окликнула Но для девушки оказалось невыносимым увидеть мою спину, и она крикнула:

— О’кей!

Я с безразличным видом расплатилась, прижала к груди сокровище, завернутое в грязную газету, а "болельщики" стали показывать мне большой палец в знак того, что я умею торговаться.

Каждый раз после подобной “победы” я жалуюсь друзьям на угрызения совести; мне кажется, что я "граблю" бедных людей. А они неизменно отвечают:

— Запомни, что ни один китаец не продаст себе в убыток! Да и в принципе, сам предмет никакой реальной ценности не имеет. Он прекрасен лишь в твоих глазах, потому что ты любишь его суть, его содержание, его историю.

Возможно, друзья и правы. Я же утешаю себя тем, что до меня никто этот предмет не купил, и никто не стоял рядом, мечтая "перехватить". Значит, возможно, я — единственный покупатель.

Вообще, что касается статуэток, композиций из фарфора, то тут мне повезло: судя по всему, никто из иностранцев ими не интересуется. Иначе не видать бы мне и половины из того, что я собрала в свою коллекцию.

Раньше, когда мы этот блошиный рынок только обнаружили, редкий иностранец заглядывал сюда. Я читала в журнале, что лишь любители "танок" — гобеленов-картин на буддийские сюжеты из храмов, при свете фонариков в четыре утра отбирали все самое ценное, на их взгляд. Наверное, это были настоящие специалисты.

Прошло несколько лет, и слава о воскресном рынке Пхань-цзя юань (в простонародье — блошиный) распространилась так широко, что уже не хватает мест для парковки. И огромное количество среди этих машин — с иностранными номерами.

Говорят, в каждом посольстве, в каждой колонии — своя мода. Среди дипломатического состава из Европы, например, очень популярны копии старых настенных календарей с китаянками, одетыми в национальное платье либо по моде 30-х годов. А я ни к какому "течению" не присоединилась, конкурентов не имею, так что все, что понравится — мое.

Я уже не раз говорила, что все подобные места в Пекине являются и музеем, и университетом, и библиотекой, и рынком — одновременно. Но Пхань-цзя юань — Сад семейства Пхань (вы только вслушайтесь в это название!) — самый роскошный в этом плане "сад". Там и китайцев всегда полно, не только иностранцев: и покупающих, и просто глазеющих. Недавно разговорилась с охранником нашего компаунда, и он сказал, что тоже любит часто бывать там.

— А что вы покупаете-собираете? — Спросила я.

— Ничего, я просто с удовольствием рассматриваю.

Для очистки совести хочу еще сказать, что те вещи, которые покупают либо за которые торгуются китайцы, вызывают у меня недоумение: неужели это можно любить, этим можно любоваться? Да я бы даже в сарае не стала хранить такое. Возможно, это и есть по-настоящему ценные вещи, китайцам виднее. Но главное, что у меня с ними вкусы разные, и я не вывожу из их страны то, что им дорого.

Намного позже, после покупки двух одинаковых статуэток Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай, мне попалась еще одна пара этих же героев: крупные фигурки, изумительно вылепленные, они сидят отдельно на табуреточках, перед ними — стол с письменными принадлежностями. Все это можно поставить, как понравится — ближе, дальше относительно друг друга; и даже предметы на столе — подставка для кистей, стаканчик для них же сделаны отдельно: их можно поставить на стол или убрать. Традиционных бабочек нет; именно предметы для занятий каллиграфией и свидетельствуют о том, что перед нами — два соученика. И хотя одеты они в одинаковую мальчиковую одежду, на одном халат — серый, на другом — розовый, что и подсказывает, что один из них — переодетая девочка. Вещь была сделана только что — с пылу, с жару. Прекрасная работа!

Сколько всего экземпляров вылепил мастер — не знаю. Позже я видела у того же торговца еще пару. Все время одну и ту же или все новые и новые? Не знаю. Через несколько месяцев они исчезли, и с тех пор не появились на рынке ни разу в течение многих лет, что доставляет мне, как коллекционеру, радость: эту работу мастер больше никогда не повторит.

И когда я, наконец, нашла и прочитала легенду о Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай, она стала моей любимой. Поэтому ее я оставлю на десерт. А начну с "Белой змейки".

Это древнее сказание распространилось в ранний период эпохи Сун. Согласно ему, в горах Э-мэй шань, что в провинции Сы-чхуань, в священной пещере змей жили две сестры. Старшую звали Белая змейка, младшую — Синяя змейка. Они были добры душой и очень умны, потому что в течение тысячи лет занимались самосовершенствованием согласно буддийскому учению. И все бы было ничего, да вот только скучали змейки в пещере от одиночества, завидовали жизни земных девушек, которые могли выйти замуж и познать счастье любви.

И вот однажды, накануне праздника Цин-мин они попросили свою наставницу превратить их в прекрасных девушек. Наставница согласилась. Белая змейка стала барышней по имени Бай Нян-цзы, то есть Белая девушка, и получилась она необыкновенно красивой, подобной белоснежному лотосу, только-только появившемуся над водой.

А Синяя змейка превратилась в девочку-служанку по имени Сяо Цин, то есть Голубенькая, стройную и изящную, подобную набухшему, нераспустившемуся бутону.

Бай Нян-цзы и Сяо Цин, оседлав облака, полетели на восток. Долго скользили они по небу, пока не попали в город Ханчжоу, который называют раем на земле. Здесь они сняли дом с двориком, мечтая побольше узнать о жизни людей.

Когда наступил праздник Цин-мин, девушки отправились на озеро Си-ху прогуляться. С древних времен и по сегодняшний день это одно из самых прекрасных озер в Китае; с трех сторон оно окружено поросшими лесом горами, и может, поэтому вода в нем — с зеленоватым оттенком. Именно здесь понимаешь, что означает выражение "зеркальная гладь воды". Очаровательные домики с летящими углами крыш, стоящие на берегу, отражаются в этом "зеркале" так четко, что трудно отличить, где — отражение, а где — реальный дом.

Девушкам повезло: день был ясным и солнечным, как будто специально заказанным для загородной прогулки весной. В праздник Цин-мин люди обычно посещают могилы близких, поэтому было видно, как одни поднимались в горы, другие уже спускались, приведя в порядок захоронения. Было многолюдно и оживленно.

Погуляв немного по берегу, девушки подошли к Сломанному мосту. Он довольно широкий и немного горбатый. Пролета под ним, как такового, нет, есть лишь узкая арка в центре. Говорят, мост построил знаменитый поэт Су Дун-пхо (XI в.), когда служил чиновником в тех местах. Такое странное название мост получил оттого, что зимой, когда его заносило снегом, белое покрывало таяло неравномерно: мост, как известно, дугообразный, и на его южной стороне снег исчезал в первую очередь, в то время как на северной половине лежал еще долго. А потому издали была видна лишь южная, черная половина моста; северная же, запорошенная, была незаметна. Из-за оптического обмана казалось, что у моста обвалилась одна его часть. Существует даже выражение "дуань цяо бу дуань", т. е. "Сломанный мост вовсе не сломан".

И вот девушки подошли к этому мосту и увидели на нем молодого человека, который, опершись на перила, смотрел вдаль. Бай Нян-цзы присмотрелась к нему. Он был не низким, но и не слишком высоким, ладным, с ясными глазами. Бай Нян-цзы вдруг ощутила прилив радости; судя по всему, колокол в ее душе возвестил о приходе яркого чувства, как говорят в народе. Она бросила взгляд на Сяо Цин, и та мгновенно все поняла; засмеявшись, сказала:

— Положитесь на меня, госпожа! У меня уже есть маленький план…

Не успела она договорить, как на северо-западе показалась страшная черная туча, низко плывущая прямо к героям. Начался дождь. Молодой человек бросился к берегу, где покачивалась на волнах нанятая им лодка. Он нырнул под навес (и в наше время в Китае можно увидеть знаменитые южные лодки длиной примерно в четыре метра, с черным откидывающимся верхом; лодка покрыта навесом, который держится на каркасе из бамбука; сам навес изготавливают из листьев или щепы бамбука), и лодочник уже готов был отплыть по направлению к городу. Но в это время на берегу появились две красавицы, спешившие к лодке. Бежавшая впереди молоденькая девушка, видимо, служанка, крикнула:

Подождите, не отплывайте! Позвольте нам укрыться от дождя!

Владелец лодки ответил:

— Господин нанял эту лодку для себя одного.

Но девушка настаивала:

Дождь все сильнее, мы совсем промокли. И зонт не захватили. Приютите нас!

Услышав это, молодой человек выглянул из-под навеса и поинтересовался: — А в какую вам сторону, где ваш дом?

— Мы сойдем у моста Тхай-пхин.

— А ведь это по пути, — сказал юноша и пригласил их в лодку.

Забравшись под навес, девушки, не переставая, благодарили его. Младшая сказала:

— До чего же вы добры! Мы глубоко признательны за такое великодушие. Но мы не знаем вашего прекрасного имени, господин.

— Моя фамилия — Сюй, — ответил молодой человек, — отец дал мне имя Сень Небожитель, потому что, когда я был совсем маленьким, он, гуляя со мной, повстречал у этого моста бессмертного небожителя.

Переглянувшись, девушки рассмеялись. Ведь и они были бессмертными. Затем расспрос продолжила старшая:

— А где вы живете?

С тех пор, как мои родители умерли, я живу в доме моей старшей сестры у дамбы Цень-тхан-мэнь, а работаю приказчиком-помощником у аптекаря Вана.

Услышав это, служанка засмеялась и хлопнула в ладоши:

Как это кстати, вот здорово! Ведь моя барышня, подстать вам, тоже одинока, ей не на кого опереться; носит ее, как пушинку, по ветру Видно, у вас общая судьба. Честное слово, на небесах записано, что вы предназначены друг другу!

От ее слов Сюй Сень покраснел, а Бай Нян-цзы смущенно опустила голову. Однако оба они тайком с интересом посматривали друг на друга.

Доплыли до моста Тхай-пхин, где девушкам пора было сходить на берег. Дождь по-прежнему хлестал, не переставая. Служанка (не иначе, как она сама же и вызвала дождь!) попросила:

— Господин Сюй, не одолжите ли вы нам свой бесценный зонт, чтобы госпожа не промокла? А завтра утром вы сможете прийти за ним к нам домой. Уверена, что моя госпожа будет вам очень благодарна.

Конечно же, юноша согласился и протянул зонт. Девушки оставили свой адрес и сошли с лодки. Именно этот сюжет часто изображали и сейчас любят повторять китайские художники: "Прогулка по озеру и одолженный зонтик".

На следующий день в назначенное время Сюй Сень пришел в дом Белой змейки. Служанка приветливо встретила его, приготовила циновку и вино, щедро угостила. Белая змейка и Сюй сидели на одной циновке, и горячие чувства переливались от одного к другому, как в сообщающихся сосудах. Переплетались смех, слова и взгляды.

А вскоре Синяя змейка предложила себя в качестве свахи, и молодые люди стали мужем и женой.

После того как молодые соединились, они вместе с Синей змейкой перебрались в город Чжэнь-цзян (пров. Цзян-су) и открыли там свою аптеку под пышным названием "Зал защиты и благополучия". Этим они и кормились.

Дел было невпроворот: они изготавливали из лекарственных растений огромное количество пилюль, мазей и порошков, чтобы лечить простых людей. Ежедневно к ним приходило множество несчастных на осмотр или за лекарствами, так как в то время в городе свирепствовала сезонная лихорадка. И люди, вместо того, чтобы, как прежде, идти в монастырь и молиться перед статуей Будды, потянулись к новому молодому аптекарю, от лекарств которого они быстро поправлялись.

Приближался пятый день пятого месяца по лунному календарю — праздник Драконовых лодок. Жители Чжэнь-цзяна, как это принято не только на юге, но и на севере Китая, готовясь к празднику, изготавливали пирожки треугольной формы цзун-цзы, втыкали перед воротами листья полыни и стебли аира, окропляли землю настойкой из реальгара (вид минерала) и желтым вином, так как, согласно преданиям, они, якобы, способны отгонять нечистую силу.

В тот день, как всегда, Сюй Сень занимался своими делами в аптеке. Вдруг он услышал звуки буддийского "рыбьего барабанчика" у ворот. Он поднял голову и увидел, что это Фа Хай — старый монах из местного монастыря Цзинь-шань (Золотая гора).

На монахе была большая красная фелонь (буддийская ряса); он сидел на круглой подстилке, сплетенной из листьев рогоза, и с отрешенным видом читал сутры. В своей прошлой жизни он был гигантской черепахой в Западном дворце на небесах. Стащив у Будды три драгоценных предмета — золотую патру (чашу), волшебную накидку-рясу и посох в виде черного дракона, он спустился к людям и обосновался в монастыре на горе Цзинь-шань. Ему очень понравились эти места.

Специально для того, чтобы местные жители приносили ему пожертвования, он наслал на них лихорадку, и люди шли к нему за помощью. Разве мог предположить коварный монах, что в город приедет семья молодого лекаря и спутает все его карты?

Сюй Сень поспешно вышел из ворот, совершил положенные церемонии и передал 10 лянов серебряными монетами в дар монастырю. Монах поднял голову, взглянул на аптекаря и невозмутимо произнес:

Уважаемый благодетель! Я вижу, рядом с тобой витает дух дьявола, ты наверняка попался в его сети.

Услышав эти слова, Сюй Сень не знал, верить им или нет. Ведь рядом с ним всегда была только любимая жена. Поразмыслив, он стал убеждать себя: разве может моя жена быть нечистой силой, ведь она так добра, так искренна со мной, так исключительно заботлива… И он решил не принимать слова Фа Хая близко к сердцу. Тот ушел ни с чем, прихватив лишь монеты.

Наступил праздник Драконовых лодок. Сюй Сень велел Синей змейке приготовить закуски, а сам подогрел в чайничке настойку из реальгара. Сели за стол. Хозяин налил две полные чаши настойки, одну оставил себе, а другую протянул Белой змейке.

Она приняла, вдохнула приятный аромат и вдруг почувствовала, как у нее закружилась голова. Ей стало тревожно на душе, и она сказала мужу:

— Что-то мне нездоровится. Пей сам, а я не могу составить тебе компанию.

Сюй Сень забеспокоился, быстро принес маленькую подушечку, подложил жене под локоть и стал проверять пульс у нее на запястье: сначала — на левой руке, потом — на правой. Покачав головой, сказал:

— Ты абсолютно здорова. Значит, ты лжешь мне!

Бай Нян-цзы, улыбнувшись, ответила:

— А я и не говорила, что больна. Я беременна! В этой настойке есть реальгар, боюсь, мне нельзя пить ее. (А ведь эта настойка, как считалось, способна отогнать нечистую силу, поэтому-то она и не пришлась по вкусу девушке-оборотню).

Узнав, что он скоро станет отцом, молодой муж возликовал. Улыбка до ушей не сходила с его лица. Он воскликнул:

— Пей! Это, наоборот, очень полезно! Ведь настойка спасает от всякой нечисти. Она успокоит твою нервную систему и защитит плод. Да тебе надо выпить две чаши!

Боясь огорчить мужа, Белая змейка собрала все свое волшебное умение, которому училась тысячу лет, и сделала глоток. Но лишь только ее губы коснулись настойки, как началось нечто странное: девушку бросило в жар, закружилась голова, перед глазами замелькали "мушки"; она обмякла и даже сидеть могла лишь с трудом. Собравшись с духом, она произнесла слабым голосом:

— Что-то голова кружится, пойду-ка я прилягу, — и окликнула Синюю змейку, которая, поддерживая, отвела ее в спальню.

Сюй Сень остался у стола один. Еда не шла, вино не пилось. Он все думал о жене и не мог понять, что его так беспокоит. Наконец, он поднялся и тоже пошел в спальню. Откинул полог у кровати, но жены там не обнаружил — увидел лишь белую змею, которая свернулась клубком на одеяле. Он так испугался, что закричал дурным голосом, отшатнулся и, оступившись, упал.

А в это время Синяя змейка хозяйничала в аптеке. Услышав крик хозяина, она взлетела на второй этаж и — о, Боже! Сюй Сень лежал бездыханным у кровати, а Белая змейка, обретя свой первоначальный облик, свилась в клубок на постели.

Синяя змейка бросилась к хозяйке, стала трясти ее:

— Сестра, сестра! Очнись скорее!

Та вздохнула, медленно открыла глаза и постепенно обрела человеческие формы. Увидев мужа на полу, она заплакала, запричитала:

— Это все из-за моей неосторожности Показав ему свое настоящее тело, я испугала до смерти любимого человека! Теперь я и сама достойна смерти!

— Не плачь, сестрица, — уговаривала младшая, — давай лучше побыстрее придумаем, как спасти его!

Белая змейка прикоснулась к груди мужа: жизнь еще теплилась в нем.

— Есть только одно средство, — сказала она. — Во дворце Южного полюса, что находится в горах Сун-шань, растет волшебное растение в виде гриба лин-чжи. Я отправлюсь туда и добуду его, даже если это будет стоить мне жизни. Я сделаю это ради мужа!

Вдвоем они положили Сюй Сеня на кровать, и Белая змейка наказала Синей как следует приглядывать за ним. Сама же она сняла облегающую куртку и брюки, переоделась в свободное платье, повесила за спину два драгоценных меча и, оседлав белое облако, полетела прямо к горе Сун-шань.

Оказавшись перед воротами дворца Южного полюса, она увидела олененка, спящего прямо на пороге (как известно, в китайской символике олень и журавль — спутники Старца Южного полюса, или по-другому еще — Шоу-сина, Бога долголетия), поэтому ей пришлось проскользнуть во дворец через боковую дверь. На зеленом холме, окутанном легкой дымкой, она обнаружила волшебный гриб. По форме он напоминал облачко, и на нем раскрылись маленькие фиолетовые цветы. Свечение от этого растения было видно издалека.

Белая змейка сорвала и спрятала гриб лин-чжи на груди, затем незаметно выскользнула из дворца. Но когда она уже собиралась взлететь, олененок проснулся:

— Это еще что за оборотень?! — Закричал он. — Как ты осмелилась проникнуть во дворец и украсть волшебный гриб? Ты будешь наказана!

Девушка ответила:

— Не сердись, мой брат! Без этого лин-чжи я не смогу спасти мужа и, боюсь, он не доживет до утра.

Заметив, что олененок заколебался, она продолжила:

— Ведь ты помнишь заповедь: "Поможешь спасти жизнь человека, и станешь Буддой седьмой ступени". Я уверена, что когда вернется хозяин дворца, он не станет ругать тебя — он всегда был очень добр.

Сказав это, девушка встала на колени, умоляя олененка. Она горько плакала и, похоже, ей удалось растрогать его:

— Ну, раз тебе надо спасти мужа, то лети же скорее. Не то, боюсь, вернется братец волшебный журавль, и тебе уже будет не вырваться отсюда.

Поблагодарив, она оседлала облако и полетела. Но вдруг услышала сзади:

— Эй, остановись, женщина-оборотень! Я, волшебный журавль, уже здесь!

Белая змейка до того испугалась, что тело ее стало безвольным, непослушным. Ведь журавли всегда были небесными врагами змей. Ей оставалось лишь выхватить из-за спины драгоценные мечи. Отбиваясь, она одновременно пыталась объяснить, для чего ей пришлось похитить гриб, но белый журавль ничего не желал слушать.

Долго они сражались, и Белая змейка стала слабеть. Ведь она проделала длинный путь, кроме того, ждала ребенка Журавль прижал ее острым клювом, и она опять превратилась в змею. И в тот момент, когда белый журавль, вытянув шею, собрался ее проглотить, сзади кто-то закричал:

— Остановись!

Журавль оглянулся — это был хозяин дворца, священный Старец Южного полюса.

— Раз уж она так искренне любит своего мужа, отпусти ее, пусть летит, — сказал он, — добродетельные люди, которые следуют Дао-пути, всегда стремятся выполнить свой долг.

Белая змейка, вновь приняв облик девушки, слушала слова старика и согласно кивала. Затем она поблагодарила его за великую доброту, взяла волшебное лекарство— гриб лин-чжи — и полетела. Вскоре она была дома.

Вместе с сестрой они быстро приготовили снадобье, но Синяя змейка предостерегла:

— Сестрица, ведь когда хозяин очнется, он вспомнит, что увидел на кровати, прежде чем упал. Как ты объяснишь ему, отчего там лежала змея?

— Даже не знаю Что же придумать?

— Есть идея, придумала! — Ответила Синяя змейка.

Когда они приподняли Сюй Сеня, чтобы напоить лекарством, зубы его оказались крепко сжатыми. Пришлось вливать снадобье капля за каплей. Через некоторое время раздался протяжный вздох, и глаза его медленно открылись.

— Очнулся! Хозяин очнулся! Слава Богу!

Но неблагодарный, увидев жену, какое-то время не сводил с нее глаз и вдруг крикнул:

— Ты… ты — оборотень! Убирайся!

— Дорогой супруг, — приветливо ответила Белая змейка, — ту змею, что так напугала тебя, я разрубила на семь кусков и выбросила во двор. Если не веришь, пойди и взгляни сам.

Вместе с сестрой она взяла мужа под руки и вывела на улицу. Они действительно увидели белую змею, изрубленную на семь частей, и только после этого Сюй Сень успокоился.

На самом же деле его обманули — это Синяя змейка взяла свое белое полотенце и с помощью чар превратила его в змею, изрубив затем драгоценным мечом на куски.

Когда все вернулись в дом, Белая змейка рассказала мужу о том, как она, рискуя жизнью, добыла ради него волшебный гриб, и супруг был очень тронут.

— Сколько трудностей тебе пришлось преодолеть, чтобы спасти меня! — Воскликнул он. — Я отвечу своей дорогой жене такой же любовью и преданностью.

И они зажили еще более счастливо.

Прошло время. Как-то днем Сюй Сень, как обычно, работал в аптеке, растирая в порошок сухие травы. И опять, как когда-то, до него донеслось пение — кто-то за воротами читал сутры.

Это был все тот же монах с горы Цзинь-шань по имени Фа Хай. Сюй Сень пригласил его в дом, усадил, подал ароматный чай.

— Уважаемый монах вновь посетил мою убогую аптеку; наверное, у него есть ко мне какое-то дело? — Вежливо спросил он.

Монах ответил:

— Щедрый даритель! Я вижу, ты по-прежнему весь окутан чарами нечистой силы. Если немедленно не избавишься от них, то очень скоро окажешься у девятого источника (буддийское иносказательное выражение, означающее смерть).

Сюй Сень был человеком с "мягкими ушами", то есть легко верил всему, что говорят. Поэтому он тут же забеспокоился:

— Уважаемый монах, есть ли средство помочь мне? Спаси меня!

— Пятнадцатого числа седьмой луны у нас в храме будет праздник орхидей. Приходи к нам в монастырь; воскуришь благовонные палочки и попросишь бодхисаттву о защите; глядишь, он и поможет тебе избежать беды.

Сюй Сень подарил монаху связку медных монет и записал свое имя в "книге судеб", куда вносились пометки о пожертвованиях. Уходя, Фа Хай оглянулся и еще раз напомнил, в какой именно день состоится праздник орхидей.

И вот этот день настал. Рано утром, позавтракав, Сюй Сень переоделся во все чистое и обратился к жене:

— Сегодня в монастыре на Золотой горе будет праздник, я хочу сходить, возжечь благовония, поблагодарить Будду за защиту и поддержку.

— Иди, — ответила она, — но я не смогу составить тебе компанию, ведь я в положении, а путь неблизкий. Возвращайся поскорее. Не нравится мне этот монах; боюсь, ты поверишь его лживым словам.

Придя в храм, Сюй Сень увидел, как из главного дворца выплывает дымок благовоний, как благочестивые мужчины и женщины исправно выполняют ритуалы поклонения Будде. Он тоже поставил свечи и склонил голову, мысленно вознося молитвы. Появился Фа Хай и потянул его за рукав в боковую комнатку.

— Как вовремя ты пришел, щедрый даритель, — обратился к нему Фа Хай, — сегодня я скажу тебе обо всем прямо. Твоя жена — оборотень.

Каково было услышать такое Сюй Сеню? Он возразил:

— Уважаемый монах, не говорите необдуманно. Моя жена необыкновенно почтительна и доброжелательна, как же можно называть ее нечистой силой?!

Но монах засмеялся:

— Вот видишь, даритель, как ты опутан ее чарами… Но меня-то не проведешь! Я лишь взглянул на нее — сразу все понял. В прежней жизни она была белой змеей!

Услышав эти слова, Сюй Сень сразу вспомнил, что случилось накануне праздника Драконовых лодок, и сердце его дрогнуло. А монах продолжал:

— Ты связан со служением Будде с самого рождения — это твоя судьба. Помнишь, кого встретил твой отец на мосту, и какое имя он тебе дал? Но, к несчастью, тебя опутала хитрая женщина-оборотень. Стань моим учеником, обрей голову, как монах. И тогда ты сразу окажешься за пределами третьего мира, станешь праведником. Разве плохо?

А Сюй Сень в это время думал: "Мы с женой так сроднились, так любим друг друга Чувства наши глубоки, как море, а добродетель ее тверда, как гора. Даже если она и вправду белая змея, она не сможет навредить мне. И потом, она носит моего ребенка, скоро родит. Как я могу бросить ее на произвол судьбы, уйдя в монастырь? Кто же станет заботиться о ней.

Однако монаха не интересовало мнение Сюй Сеня; он настойчиво продолжал убеждать, а потом, не обращая внимания на возражения, просто закрыл Сюй Сеня на замок.

Вечером пятнадцатого числа седьмой луны, когда муж не вернулся домой, Белая змейка встревожилась. Она всю ночь не спала, тихонько причитая. Муж не вернулся ни на второй, ни на третий день, и она поняла, что случилось что-то ужасное.

На четвертый день она не выдержала и вместе с Синей змейкой поплыла на узенькой лодочке к монастырю на Золотой горе.

Когда сестры добрались до ворот монастыря и увидели молоденького монаха, они обратились к нему с вопросом, не знает ли тот в монастыре человека по имени Сюй Сень. Подумав, мальчик ответил:

— Есть, есть человек, которого зовут Сюй Сень. Я слышал от наставника Фа Хая, что жена этого Сюя — оборотень. Потому наставник и посоветовал несчастному уйти из дома и стать монахом. Тот не соглашался, так наставник Фа Хай запер его.

Услышав это, Синяя змейка вспыхнула от гнева:

— Мы специально прибыли сюда, чтобы вернуть мужа домой. Пойди, позови этого старого лысого монаха, пусть выйдет, нам надо поговорить с ним.

Монашек, услышав, что домашние пришли за Сюй Сенем, побледнел от страха. Подобрав полы желтой одежды, он рванул к монастырю с криком: "Нечистая сила, нечистая сила!". Он то падал и полз, то вскакивал и бежал, как желтый клубочек, чтобы побыстрее сообщить Фа Хаю новость.

Узнав, что пришли две женщины, Фа Хай понял, что предстоит жестокая схватка. Поэтому он накинул волшебную рясу, взял посох и золотую патру и вышел к воротам.

Белая змейка поспешно приблизилась:

— Мой муж пришел к вам, чтобы помолиться о своей судьбе; прошу уважаемого монаха отпустить его, чтобы мы вдвоем спустились в долину и жили вместе, как и положено супругам.

Но Фа Хай холодно рассмеялся:

— А ты, оказывается, храбрая, змея-оборотень: осмелилась подойти к воротам буддийского храма! Муж твой стал монахом-послушником. Он сбрил волосы и зовет меня своим учителем.

— Муж никогда не говорил, что собирается уйти из дома. Если бы даже он и решил стать послушником, то непременно сказал бы мне о своем решении. Я прошу уважаемого монаха пригласить сюда Сюй Сеня, я хочу услышать обо всем от него самого.

Но Фа Хай отрицательно покачал лысой головой:

— Он не желает видеть тебя, и я не в силах помочь. Я знаю, каков настоящий облик твой и твоей служанки. Ты уже однажды испугала его до смерти, не надо вновь испытывать судьбу.

— Но ведь с тех пор, как мы вместе, я всегда любила и оберегала его. Я знала, что ему нравится, а что — нет. Я чувствовала, когда ему холодно, а когда — жарко. Он знал лишь мою добродетель, мою любовь, которые все возрастали. Ни одной дурной мысли не было у меня! И накануне праздника Драконовых лодок, когда он был между жизнью и смертью, именно я, рискуя жизнью, добыла волшебное средство, чтобы спасти его. Уважаемый монах, ведь вы идете путем Дао, путем добродетели, как же вы можете разлучать любящих супругов? — Бай Нян-цзы отвесила ему низкий поклон.

Фа Хаю нечего было возразить, но он упрямо повторил:

— Раз ты нечистая сила, значит, ты наверняка вредишь людям, замышляешь зло! Идите скорее отсюда! Живите своей жизнью, идите своим путем. Да только поскорее убирайтесь, пока я не рассердился.

Синяя змейка, которая молча слушала диалог, не выдержала, набросилась на Фа Хая с руганью:

— Ах ты, старый, облезлый негодяй! Они любят друг друга, а ты разлучаешь их, да еще при этом называешь себя добродетельным! Как я посмотрю, именно ты вредишь людям, а не мы!

С этими словами она выхватила драгоценный меч и бросилась на Фа Хая. Тот поднял свой посох, и они стали драться. Вынув меч, присоединилась и Белая змейка. Этот клубок из человеческих тел и сверкающего металла передвигался то вверх, то вниз по склону горы, и разделить, разнять их было невозможно.

Буддийский посох с черным драконом Фа Хая был волшебным: если бы кто-то оказался под ним, раздавило бы, как горой. Белая змейка вот-вот должна была родить, она поняла, что ей не одолеть монаха. А воинское искусство Синей змейки было еще слабым, она и подавно не могла стать достойным противником монаху. Поэтому женщины постепенно отошли, признав себя побежденными. Они сели в свою лодочку и стали советоваться.

Чтобы не исчерпать свою энергию, они решили использовать силы воды. Белая змейка вынула из прически золотую шпильку и протянула ее навстречу ветру. Шпилька тут же превратилась в маленькое знамя, которое затрепетало, будто по нему ходили волны.

Приняв знамя, Синяя змейка трижды взмахнула им над своей головой. И тут же река, повинуясь, забурлила. Огромная армия креветок под предводительством генералов-крабов вместе с водой двинулась на монастырь на Золотой горе. Однако стоявший на ее вершине Фа Хай не струсил. Он скинул сутану и подбросил ее в воздух. Ветер подхватил оранжевое одеяние и мгновенно накрыл им всю гору.

И самым удивительным было то, что если вода поднималась на один чи, гора тут же поднималась на один чи; стоило волнам подняться на один чжан, как гора тоже поднималась на один чжан. Таким образом, воде никак не удавалось накрыть гору.

Видя, что монаха не одолеть, Бай Нян-цзы велела Синей змейке вернуть войска. Сестры не могли больше оставаться в Чжэнь-цзяне и вернулись в прекрасный город Ханчжоу.

Когда большая вода, вызванная сестрами, отступила, Фа Хай сказал Сюй Сеню:

— Даритель Сюй, ты сам видел сегодня эти высоченные волны, и теперь ты знаешь, что мои слова о твоей жене — правда; она — оборотень. Надеюсь, что с этого дня оборвется та ниточка, которая еще связывала тебя с нею. Надеюсь, твои чувства к ней умерли. Теперь ты с чистым сердцем можешь посвятить себя служению Будде. Дьявол изгнан из твоей души, ты можешь стать праведником.

Сюй Сень ответил:

— Я видел, как уважаемый монах заставил воду отступить. Видимо, ваша сила безгранична. И все же я убежден: обе женщины из рода Бай преданы мне. Их добро и милости непоколебимы как гора, хоть они и оборотни-змеи. Они нисколько не навредили мне, никогда не делали зла. Очень прошу, оставьте их в покое, не преследуйте впредь, ведь вы — добродетельный человек.

И хотя Сюй Сень был заперт, он вдруг проявил неприсущую ему ранее твердость, наотрез отказался брить голову и становиться послушником. Прошло несколько дней, и ему представилась возможность бежать.

Он вернулся в свою аптеку "Зал защиты и благополучия" и обнаружил, что дом пуст. Сюй горько рыдал: где же их теперь искать? Опасаясь, что монах Фа Хай вновь станет докучать, он закрыл ворота аптеки и отправился в Ханчжоу, к сестре, где жил раньше.

Однажды ясным летним днем Сюй Сень вновь, прогуливаясь, оказался за городом, на Сломанном мосту. На поверхности озера маленькие волны сверкали на солнце тысячами блесток, подобных чешуйкам. Прогулочные лодочки медленно скользили по озеру. Было время цветения лотосов, и красота вокруг была сказочная.

Вдруг взгляд его упал на небольшую лодочку, медленно приближающуюся к мосту; в ней сидели две красавицы. Это были Бай Нян-цзы и Сяо Цин. Синяя змейка первой увидела его и обратилась к Белой:

— Сестрица, ну-ка посмотри, кто там стоит?

Почти одновременно и Сюй Сень узнал их. Он вздрогнул от неожиданности, но тут же в восторге закричал:

— Причаливай, жена, твой муж здесь!

Бай Нян-цзы, поддерживаемая Синей змейкой, вышла на берег и встретилась на мосту с Сюй Сенем. Синяя змейка готова была убить этого слабовольного, бесхарактерного мужчину, который оставил беременную жену, поверив монаху, но добрая Белая змейка остановила ее, простив мужу все его слабости. Бросившись друг к другу, они стали наперебой рассказывать о том, что случилось с ними после разлуки, и о том, как они скучали и тосковали. Они испытывали и радость, и боль одновременно и не могли сдержать слез.

— Помнишь, когда ты собрался в монастырь молиться, я просила тебя поскорее возвращаться и не встречаться с этим монахом Фа Хаем. — Напомнила Белая змейка. — А ты все же послушался этого лысого болтуна и не вернулся. Ты даже не подумал о наследнике, которого я ношу под сердцем. И мне, будучи беременной, пришлось вместе с сестрой сражаться с монахом. К счастью, нам удалось убежать от него, иначе все могло бы закончиться плачевно.

Сюй Сень опустил голову, изменившись в лице:

— Да, если бы я послушался тебя тогда, мне не пришлось бы жить в монастыре под замком. Из-за меня была эта схватка. Из-за меня, недостойного, вы с сестрой так страдали. От меня — одни хлопоты, один вред, за это я должен тысячу раз умереть

Жена вновь заговорила:

— Этот Фа Хай сказал мне, что ты решил "стряхнуть желтую пыль с башмаков", что твоя мечта — уйти из дома и стать монахом. Если это правда, то почему ты не сказал об этом решении мне, твоей жене? Мы давно могли бы все выяснить между собой, — и она вновь заплакала.

Муж поспешно стал объяснять, оправдываться:

— Да, твои любовь и преданность поистине глубоки, но ведь и я — не камень и не бревно! Я не сам остался в монастыре, Фа Хай насильно запер меня, принуждая стать монахом, чтобы я не мог вернуться к тебе. А ведь я не согласился и нашел возможность убежать оттуда. Я только и мечтал о встрече с тобой!

Его объяснения заставили, наконец, жену улыбнуться и окончательно простить мужа. Они все втроем сели в лодочку и поплыли к пристани Цень-тхан-мэнь, к дому сестры Сюй Сеня, где он жил.

На многих китайских картинках принято изображать встречу супругов на мосту. Это — еще один излюбленный сюжет. При этом Синяя змейка — с мечом и полна гнева, а Белая змейка — смущена и радостна.

Время летело незаметно. Через несколько месяцев у супругов появился прелестный толстенький малыш. Едва родившись, мальчик открыл черные блестящие глазенки и закричал особенно звонко. И все окружающие тут же пришли к выводу, что мальчик, когда вырастет, станет особо выдающимся, необычным человеком. И отец, и мать, и Синяя змейка лелеяли его, как прекрасную жемчужинку на ладони.

Когда ребенку исполнился месяц, а у китайцев это — особенный праздник, тетушка Сюй, сестра отца, подарила племяннику "замочек судьбы". Это, как правило, серебряный замочек с колокольчиками внутри, который в виде обруча надевается на шею ребенка. Считается, что звон колокольчиков отгоняет нечистую силу, а на самом замочке принято изображать благопожелательные иероглифы.

Китайский писатель Лу Синь, вспоминая друга детства, мальчика лет двенадцати с серебряным обручем на шее, поясняет читателям: это означало, что отец очень любил сына и, боясь, как бы он не умер, дал обет перед изображением Будды и скрепил этот обет серебряным обручем с замочком, который и надел на ребенка.

Итак, преподнеся подарок, тетушка спросила, какое же имя подобрать мальчику, и отец предложил:

— Давайте назовем его Ши-линем. "Ши" — "интеллигентный человек", "линь" — "роща", и "большое количество". То есть, "один из множества ученых людей", Сюй Ши-линь.

Имя понравилось всем, на том и порешили: пусть мальчик, когда вырастет, посвятит себя изучению книг, пусть встанет в ряды грамотных людей.

Когда Сюй Сень готовил угощения и разливал вино для гостей, пришедших поздравить с исполнением месяца наследнику, ему доложили:

— Господин Сюй, с вами хочет повидаться старый монах, он ждет за воротами.

Белая змейка сразу поняла, что это опять пришел Фа Хай, и предостерегла мужа:

— Сердце у этого старика недоброе, он вечно замышляет что-то нехорошее. Будь с ним осторожен.

Муж ответил:

— Не тревожься, женушка, уж на этот раз я не попадусь на крючок!

Он вышел за ворота и действительно увидел Фа Хая. На монахе было красное одеяние, в правой руке — посох с черным драконом, в левой — золотая патра. Глаза его недобро светились.

— Старый монах вновь пришел, чтобы направить тебя на путь истинный. Я вижу, тебе по-прежнему застит глаза дух твоей жены-оборотня.

Сюй Сень ответил:

— Белая змейка относится ко мне с любовью и почтением, недавно родила мне сына, так что наш род, род Сюй, продолжится. Мы живем в любви и согласии, мы счастливы вдвоем, зачем же ты пытаешься разлучить нас? Что тебе надо? Прошу тебя, возвращайся в свой монастырь. Пусть даже моя жена — оборотень или змея, тебе-то какое дело до этого?!

Холодно рассмеявшись, Фа Хай ответил:

— Эх ты, даритель! Ты и по сей день не прозрел. Тогда я тебе продемонстрирую: эта золотая патра разоблачит змею.

Сказав это, монах проскользнул во двор, оттолкнув Сюя, который пытался загородить собою вход, и бросился в комнату Белой змейки. Сюй побежал за ним, крича:

— Жена! Будь осторожна, Фа Хай направляется к тебе!

Но было уже поздно. Он услышал страшный крик Белой змейки:

— Супруг мой! Беда!

Вбежав, он увидел над головой жены патру, от которой исходило золотое свечение. Это свечение полностью окутало жену. Синяя змейка бросилась, было, на выручку, но Белая змейка закричала.

— Не подходи, сестра. Я завещаю тебе как следует заботиться о моем муже. И отомсти за меня!

Синяя змейка и сама понимала, что ей не одолеть Фа Хая и, превратившись в голубой дымок, она выскользнула в окно.

Белая змейка надела любимому сыну "замочек "на шею, красный фартучек хун доу-доу на голый животик, крепко прижала его к себе, последний раз покормила грудью и напоследок обратилась к мужу:

— Береги сыночка, воспитай его с добрым сердцем. Когда ему исполнится семь лет, непременно отдай учиться, пусть станет ученым мужем, как мы мечтали. А когда вырастет, расскажи ему обо всем, пусть знает, кто его мать

Не договорив, она бережно передала ребенка мужу. Раздался страшный треск, и края патры, словно занавески, опустились вниз, полностью закрыв, вобрав в себя Белую змейку.

Сюй Сень подошел поближе и увидел в патре, которую теперь уже держал монах, белую змею длиной примерно в семь цхуней, которая свернулась на дне клубочком.

— Не убивайся, не горюй, даритель, — сказал Фа Хай, — эта змея будет жить у подножья пагоды Лэй-фэн, недалеко от озера Си-ху. Она не умрет, а продолжит заниматься самосовершенствованием. Она испытает еще много трудностей, пройдя несколько кругов, пока не очистится окончательно и не превратится в небожительницу. Тогда она сможет жить с бессмертными, навещая иногда, если захочет, землю.

Монах взмахнул рукой, и патра улетела. Она действительно унесла Белую змейку к подножию пагоды Лэй-фэн. Но Фа Хай и после этого не успокоился. Он стал жить неподалеку, в храме Очищения и самосовершенствования, чтобы лично приглядывать за Белой змейкой.

Рассказывают, что Синяя змейка, после того, как она покинула дом Сюя, превратившись в синий дымок, вернулась в священную пещеру змей в горах Э-мэй шань, где они жили до этого с сестрой. Там она в течение восемнадцати лет занималась кхун-фу, совершенствуя свое мастерство.

Когда она почувствовала, что кое-чему научилась, она вновь превратилась в синий дымок и полетела в город Ханчжоу, чтобы разыскать монаха Фа Хая и отомстить за разрушенное счастье сестры. Подлетев к воротам храма Очищения и самосовершенствования, она стала вызывать его на бой. Маленький монашек, дежуривший у ворот, опрометью бросился к учителю — доложить:

Там, за воротами, — женщина, одетая во все синее, а за спиной у нее — два меча. Она громко кричит, вызывая вас, учитель.

Фа Хай догадался, что это — Синяя змейка. Он накинул красную рясу, прихватил волшебный посох и вышел навстречу. Указав на девушку посохом, монах произнес:

— Ты, змея-оборотень! Почему не занимаешься своим делом, почему ты такая нетерпеливая, — опять покинула свою пещеру. Хочешь, чтобы я опять водворил тебя к подножию горы?

— Прекрати ругаться, плешивый старец, дай языку хоть немного отдохнуть. Я явилась сегодня, чтобы отомстить за сестру.

С этими словами она выхватила драгоценный меч с синим лезвием и бросилась вперед, намереваясь срубить монаху голову, но Фа Хай поднял посох и отразил удар. Начался бой перед воротами монастыря.

Они сражались три дня и три ночи; от поднятой пыли мгла висела между небом и землей, а победителя все не было. Фа Хай подумал: "Да, она упражнялась восемнадцать лет, и ее владение мечом переходит границы возможного. Мастерство достойно изумления! Мне трудно будет одолеть ее с помощью посоха. Эх, была бы сейчас у меня та волшебная золотая патра, что я стащил у Будды Жу-лай-фо, давно бы уже накрыл ее, придавил, и жила бы она у меня у подножья пагоды Лэй-фэн… Что бы мне такое придумать, чтобы избавиться от этого змеиного отродья?".

Отвлекшись мыслями, Фа Хай несколько ослабил натиск. А Синяя змейка, уверенная в своей правоте, становилась все воинственнее. Фа Хай почувствовал, что уже не может "держать удар". И тут раздался грохот — это рухнула пагода Лэй-фэн, и Белая змейка выскочила оттуда. Она тоже выхватила меч и пришла на помощь сестре.

Фа Хай понял, что из тридцати шести приемов военной стратегии самый лучший — отход. Надо уйти подобру-поздорову, пока не случилось беды. Он встряхнул своей красной рясой, и все вокруг заволокло черным дымом. Монах подпрыгнул высоко в небо, прося помощи у Будды Жу-лай-фо. Однако этот Будда ненавидел Фа Хая за кражу, за то, что тот творил черные дела среди людей, и не стал ему помогать. Он едва коснулся пальцем головы Фа Хая, и тот полетел с неба вниз, кувыркаясь в воздухе.

“Бултых!” — Раздался звук, и Фа Хай свалился в озеро Си-ху, ушел на глубину. Боясь, что Белая и Синяя змейки обнаружат его даже там, он прятался то под камнем, то под корягой. В конце концов, от страха он ужался до крошечных размеров, превратившись в маленького монашка размером с цхунь, и вбуравился в панцирь краба. Там он и остался навсегда.

Рассказывают, что раньше крабы ползали, как и все существа, вперед головой. Но с тех пор, как этот "хэн-син ба-дао" Фа Хай, просверлив панцирь, впился в краба, все они стали ходить боком. "Хэн-син ба-дао" — бранное выражение, означающее “бесчинствовать”, "творить произвол"; а дословно иероглифы переводятся "двигаться поперек", "идти путем захвата и жестокости".

Так что здесь использована игра слов — Фа Хай жил не праведно, не "вдоль", а "поперек", и крабы после его вмешательства тоже стали ползать не "вдоль", а "поперек". И до сих пор, когда люди вскрывают панцирь краба, они видят маленькое лицо монаха. Говорят, это и есть Фа Хай.

Могу подтвердить. Когда наш знакомый господин Чжао пригласил нас в ресторан на юге Китая, именно в окрестностях озера Си-ху, и заказал крабов, он обратил наше внимание на маленькое личико внутри, под панцирем. Мы были поражены, ибо увидели не отдаленное сходство, а настоящее человеческое лицо! Было даже жутковато смотреть в его крошечные глазки. Потом везде — и в Ханчжоу, и в Шанхае, и в Сучжоу, где крабы — главное лакомство, мы искали это личико, вскрывая панцирь.

Самые красивые, самые чарующие, самые традиционные иллюстрации к известным литературным произведениям и историческим сюжетам, на мой взгляд, — в знаменитой галерее в парке И-хэ юань, летней резиденции императоров. Все они выполнены яркими красками и с таким мастерством, что, разглядывая их, как бы оказываешься среди героев. Недаром эта галерея внесена в книгу рекордов Гиннеса как самая длинная — около одного километра под открытым небом!

Среди нескольких сот картин я обнаружила три, относящиеся к "Белой змейке", но, возможно, их и больше. Самый распространенный эпизод — "Прогулка по озеру и одолженный зонтик", но, возможно, их и больше. Белая змейка, смущаясь, слегка отвернулась, полузакрывшись длинным и широким рукавом, а Синяя змейка принимает зонт от молодого человека. Ведь это именно она придумала план— она, подняв пальчик к небу, вызвала сильный дождь, чтобы был повод не только познакомиться, но и продолжить знакомство, когда надо будет возвращать одолженный зонт.

На другой картине в галерее изображена вторая встреча трех главных героев на Сломанном мосту, когда сердитая Синяя змейка выхватила меч, готовая убить недостойного мужа своей хозяйки.

А третья посвящена эпизоду, когда Белая змейка сражается с небожителями, пытаясь добыть волшебное снадобье для мужа.

Когда будете в Китае и подойдете в каком-нибудь магазине к витрине с произведениями искусства, надеюсь, вы сразу узнаете этих героинь — двух девушек в синем и белом. Думаю, вам будет приятно приобрести сувенир, будь то вышивка на шелке, роспись на фарфоре или веере, если вы увидите на них знакомые сюжеты.

Легенды вдохновляют художников на создание самых разнообразных произведений. Так, одна из фресок в здании пекинского аэропорта является иллюстрацией к “Белой змейке”, выполненной в оригинальном стиле.

В первой, зеленой книге я знакомила читателей с уникальным явлением в китайском языке — недоговорками. Они употребляются в речи наряду с пословицами и поговорками, и отличаются тем, что состоят из двух частей: первая произносится, а вторая подразумевается, но как раз во второй-то и сокрыт смысл. О популярности описываемых мною героев свидетельствует и тот факт, что им посвящено немало недоговорок.

Я обещала при случае продолжать знакомить читателей с этим интересным языковым явлением. Относительно данной легенды могу привести следующие недоговорки.

"Бай нян-нян чши сюн-хуан-цзю — сень-ла юань-син".

Произносится первая часть: "Небожительница Бай (Белая змейка) отведала настойки из реальгара". И все, кто знаком с этой недоговоркой, понимают, на что намекает говорящий, потому что вторая часть поясняет: "вскрылся истинный облик". Так говорят в ситуации, когда вскрывается истинная суть вещей, явлений или людей.

Еще одна.

"Бай Нян-цзы кху Дуань-цяо — сян-ци цзю цин лай".

Произносится лишь первая часть — "Белая змейка плачет у Сломанного моста", намекая на вторую, в которой говорится: "вспомнила о былой любви". Понятно, в каких случаях можно такую фразу произнести.

Еще несколько недоговорок.

"Фа Хай вэй нань Бай Нян-цзы — до гуань сень-ши".

В первой части говорится: "Фа Хай создает трудности Белой змейке", а смысл этой недоговорки — "лезть не в свое дело”, "вмешиваться в чужие дела".

"Сюй Сень пхэн-цзень Бай Нян-цзы — тхень цсы лян юань".

В первой части говорится: "Сюй Сень встретился с Белой змейкой"; смысл — во второй части: "судьба подарила счастливый случай".

"Ба чжи-цзяо дэ пхан-се — хэн-син".

В первой части говорится: "Краб с восемью ногами", во второй — "ходит поперек"; в свою очередь "ходить поперек", как уже говорилось выше, имеет переносное значение "безобразничать", "творить беспредел". Так что если мы хотим кого-то осудить, можно лишь намекнуть: "Краб с восемью ногами!"

Легенда рассказана, а теперь хочу поделиться некоторыми дополнительными сведениями. Я специально ездила в город Ханчжоу, этот "рай на земле", чтобы увидеть озеро Си-ху, где встретились, согласно преданию, Белая змейка и ее будущий супруг. Это действительно одно из красивейших мест Китая. Находится оно в провинции Чжэ-цзян, и площадь озера составляет примерно 6 кв. км, а его средняя глубина — 1,5 м. Озеро делится на несколько частей:

внешнее озеро;

северное внутреннее озеро;

озеро-холм;

западное внутреннее озеро;

южное озеро.

В древности в этом месте находилась мелководная морская бухта, которая затем постепенно превратилась в озеро, окруженное цепочкой гор с трех сторон. В горах имеется множество старинных построек, каменных фигур и камней с надписями.

Озеро необыкновенно красиво во все времена года: и под солнечными лучами, и в пасмурную погоду, и под дождем, и во время снегопада, и когда оно в легком тумане. В древности говорили, что озеро опьяняет своей красотой.

Китайцы очень любят природу, умеют ее утонченно чувствовать и поэтично описывать. Вот перечисление "десяти красот озера Си-ху", "Си-ху ши-цзин", которыми восторгаются китайцы:

1) осенняя луна на спокойной воде;

2) вечернее отражение пагоды Громового пика;

3) "отпечаток" луны в водоемах Сань тхань;

4) пение иволги в ивах у воды;

5) золотые рыбки в Цветочной бухте;

6) два пика-близнеца близлежащих гор, упирающиеся в облака;

7) остатки снега на Сломанном мостике Дуань;

8) звуки вечернего колокола из храма на горе Нань-пхин;

9) весенний рассвет на дамбе Су-ди (поэта Су Дун-пхо);

10) лотосы на ветру в Изогнутом дворике.

По весне с гор в озеро стекают ручьи, наполняя его свежей водой. Восточная часть озера вдается в город Ханчжоу. Горы, покрытые лесом, и берега утопают в зелени. Неудивительно, что в этом месте много курортов.

Город Ханчжоу — центр провинции Чжэ-цзян, и население его составляет более одного миллиона трехсот тысяч жителей. Город этот очень древний, и в период У-дай (907 — 960 гг.), а также в период Южной Сун (1127 — 1279 гг.) он являлся столицей государства.

Ханчжоу — одна из шести великих древних столиц в истории Китая. В этом городе находится также конечная точка южной части Великого китайского канала.

Со времени правления династии Тхан (618 — 907 гг.) шелк, производимый здесь, является самым знаменитым в мире, поэтому этот город нередко называют еще и столицей шелка.

Знаменитый чай лун-цзин (Драконий колодец) выращивают и производят тоже именно на берегу озера Си-ху. И, говорят, он именно потому такой ароматный и густой, что поливают плантации из древнего колодца с особой водой, название которого и носит чай.

Помимо чая и шелка город славится еще и шелковыми зонтиками и веерами ручной работы, а также ножницами, лекарствами традиционной китайской медицины (недаром Белая змейка с супругом открыли здесь свою аптекарскую лавочку), ханчжоускими хризантемами в сушеном виде, которые тоже можно использовать в качестве лекарственного средства, заваривая, как чай.

Кстати, такой чай — хризантемовый, можно сейчас заказать в любом пекинском ресторане. У него очень тонкий аромат, приятный вкус, и это единственный вид чая, к которому подают "ледяной" сахар. Потому что небольшое количество сахара обостряет и улучшает вкус этого напитка.

Остается только пригласить читателей посетить этот город, а также город Сучжоу, который находится совсем близко, хотя и относится к другой провинции. Именно о них китайцы говорят: "На небе есть рай, а на земле — Су и Хан" (сокращенное название знаменитых городов).

Все четыре легенды о любви — печальные, с невеселым концом. Сюй Сень и Белая змейка были разлучены навеки, а их ребенок остался полусиротой.

Вторая легенда — о девушке Мэн Цзян и ее супруге. Это древнее предание я прочитала много лет назад, еще будучи студенткой; читала, помню, с наслаждением, находя много интересных выражений, познавая яркий и выразительный китайский язык, в котором с помощью нескольких иероглифов можно сказать, порой, более емко и сочно, чем с помощью множества слов на русском.

Если вам повезет, и вы когда-нибудь, оказавшись в Пекине, отправитесь на Великую стену, вы должны знать эту легенду. Но будет еще лучше, если вы посетите тот ее участок, который называется Шань-хай гуань и расположен на берегу моря, в нескольких часах езды от столицы. Легенда напомнит вам о том, что эта стена — не просто одно из чудес света, но и результат деспотии и подневольного труда, причина гибели огромного количества молодых людей.

Отдельные участки стены существовали и раньше — удельные князья строили их, чтобы защитить свою территорию на севере от набегов кочевников. Но Цинь Ши-хуан (221 — 206 гг. до н. э.), покорив соседние княжества и создав первую в истории Китая империю, решил объединить эти разрозненные кусочки оградительных сооружений и значительно удлинить их. В результате протяженность стены составила примерно десять тысяч ли, поэтому по-китайски она так и называется: вань ли чхан чхэн — "стена в десять тысяч ли".

Участок Шань-хай гуань находится там, где восточный конец стены встречается с морем. На огромной скале, куда героиня Мэн Цзян ежедневно взбиралась, пытаясь "высмотреть" мужа среди огромного количества работающих, до сих пор сохранились, как утверждают китайцы, следы ее ступней. Возведен монумент и на той скале, с которой она, якобы, бросилась в море.

Впервые в записи эта легенда о любящей супруге появилась в период династии Тхан. Рассказывают, что в уезде Хуа-тхин Сун-цзянского округа была усадьба, хозяин которой, помещик по фамилии Мэн, слыл очень добрым человеком, а семья его считалась довольно зажиточной. Одна беда, возраст супругов приближался к шестидесяти, а у них не было ни сына, ни дочери. Они часто говорили меж собой, вздыхая, о том, что накопили, мол, более десяти тысяч лянов серебра и золота, да некому оставить все нажитое после смерти.

Однажды весной жена помещика, которую звали Мэн Син, посадила на заднем дворе, в углу, у стены, зимнюю, или, как ее еще называют, восковую тыкву. Росла эта тыковка, карабкаясь по стене; а так как стена была не такой уж высокой, то она перелезла через стену-забор и добралась до самой крыши соседнего дома, в котором жила тетушка Цзян. Вот там-то, на крыше, и завязался единственный плод — огромная тыква.

Когда пришло время собирать урожай, возник спор между двумя семьями: Мэн Син утверждала, что эту тыкву посадила именно она, значит, и плод должны вернуть семье Мэн; а тетушка Цзян доказывала, что поскольку тыква выросла, напитавшись солнышком, у нее на крыше, то и съесть ее должна она, бабушка Цзян.

Соседи спорили полдня и, наконец, пришли к решению разрезать тыкву пополам, чтобы всем досталось. Только, было, Мэн Син взяла в руки нож и подошла к пузатому плоду, как изнутри донесся младенческий плач. Все остолбенели, а тыква тем временем сама медленно лопнула-раскрылась, и все увидели внутри крошечную девочку с нежной розовой кожей.

Это удивительное событие и испугало, и обрадовало супругов Мэн. Ведь они столько горевали о своей бездетности, а тут — пожалуйста, прелестная девочка с ясными глазками. Не иначе как сам Бог послал им такое счастье!

Обсудив это событие с соседкой Цзян, супруги Мэн взяли ребенка к себе, но и бабушку Цзян приняли на радостях в свою семью, чтобы одевать, кормить ее и ухаживать до самой смерти. Девочку назвали Мэн Цзян-нюй, то есть девочка, принадлежащая и Мэн, и Цзян.

Правда, этому имени можно дать и другое объяснение. В старину китайцы использовали иероглифы мэн, чжун, цзи и т. д. для обозначения очередности рождения детей — братьев и сестер. Самую старшую девочку называли мэн, вторую по старшинству — чжун, а самую младшую — цзи. Самого старшего мальчика называли бо, третьего по старшинству — шу и так далее.

В те времена красивую девочку нередко называли достаточно странным именем "Цзян", то есть "Имбирь", потому что иероглиф, которым имя записывается, состоит, в свою очередь, из двух иероглифов: вверху пишется "красивый", внизу —"женщина". Такой вот ребус. Например, в государстве Ци в древности девочкам из знати давали такие женские имена с иероглифом цзян: Цзи Цзян, Сюань Цзян и пр.

Если расшифровать данное главной героине имя, то можно его понять как "Красивая девушка по фамилии Мэн", но можно объяснить его и иначе: "Красивая девушка, старший ребенок в семье". Так что толкований существует несколько.

И надо вам сказать, что эта очаровательная малышка под присмотром бабушки Цзян росла день ото дня. И выросла не только красивой, как белоснежная яшма, но и образованной, умеющей читать и писать, знающей этикет, необыкновенно смышленой девушкой. Хотя она жила в богатой и знатной семье, тем не менее, не была избалованной и изнеженной; характер у нее был твердый, решительный, напористый.

К тому времени, когда ей исполнилось 17–18 лет, она уже слыла известной красавицей; о ней знали и в ближайшей округе, и далеко за пределами Сун-цзянского округа.

Великолепное начало для легенды! Как органично в народных сказаниях переплетаются реальные события и фантазия. Такая трогательная легенда о любви, о людях, которые действительно когда-то жили, а героиня-то, оказывается, — из тыковки!

Для того чтобы противостоять набегам кочевников с севера, император Цинь Ши-хуан согнал более миллиона крестьян для возведения Великой стены. Руководил строительством генерал Мэн Тхень.

Как писали историки, строить стену было очень непросто: только завершат какой-то ее участок, как он через некоторое время разваливается; только возведут новый — и он рухнет. Поэтому в народе и возникло поверье, что для крепости стены, для того, чтобы она стояла вечно, необходимо замуровывать в нее живых людей. На каждый ли строения, якобы, надо заживо похоронить одного человека. Таким образом, в этой стене в общей сложности истлело десять тысяч человек, которых живыми зацементировали в фундамент. Ведь общая длина стены — десять тысяч ли.

Как только весть об этом поверье разнеслась по всей стране, среди жителей началась паника. Каждый боялся, что его насильно угонят на строительство и именно им заполнят страшную нишу. А среди детишек в то время была популярна такая песенка:

Сучжоу ёу-гэ Фань Си-лян,

И жэнь нэн ди вань жэнь ван.

(Живет в Сучжоу некий Фань Си-лян…

Один этот человек, подперев собой стену,

Может спасти от гибели тысячи человек).

Возможно, это была просто детская считалочка, без особого смысла, но она так быстро распространилась по стране, как будто у нее были крылья. Особенно эта песенка пришлась по душе руководителям строительства, так как натолкнула их на мысль: если какой-то Фань Си-лян может заменить собой тысячи, то почему бы не испросить у императора разрешения на его поимку? Замуровав в фундамент лишь одного человека и укрепив стену, можно будет избежать ненужных жертв и проблем. Но прежде всего надо разыскать этого Фань Си-ляна.

В народе этого юношу называют то Вань Си-ляном, то Фань Ци-ляном При этом “Си” и “лян” пишут то одними иероглифами, то другими, т. е. чтение похожее, а иероглифы — разные. Говорят, он жил в городе Сучжоу и был единственным сыном помещика по фамилии Фань. Было ему восемнадцать лет, и семьей он еще не обзавелся.

Узнав, что в родной город за ним посланы люди, чтобы отправить его на строительство стены, на самый север, он, конечно же, очень испугался. Надо же, чтобы слова глупой песенки привели к таким трагическим последствиям! Сучжоу — самый красивый город Китая, он находится на юге, где всегда тепло и зелено, где жители плавают по каналам на лодках, как в Венеции.

И этот город Фань Си-ляну пришлось покинуть, затем долго скитаться, испытывая множество трудностей и лишений, прячась от людей императора. Шел он ночами, а днем спал в укромных местечках. Двигался он все дальше на юг, пока не пришел в округ Сун-цзян. Но и здесь он услышал от случайных попутчиков, что император через своих людей разыскивает Фань Си-ляна, который "один может заменить тысячи человек", чтобы похоронить его в основании стены.

После этих слов юноша старался быть еще осторожнее, но однажды вдруг увидел, как впереди, на дороге, идущей с севера, клубится пыль из-под копыт. Уж не за ним ли скачут? И, не долго думая, он перемахнул через стену, вдоль которой шел, и попал во двор усадьбы, что располагалась рядом с дорогой. Здесь, в саду, он и спрятался. А сад этот принадлежал как раз помещику Мэну, о котором рассказывалось выше.

Юноша сидел под большим деревом и пытался перевести дух. Сердце его постепенно успокоилось и стало биться ровнее. Когда шум по ту сторону стены стих, Фань решил убраться подобру-поздорову из чужой усадьбы. Только, было, он собрался покинуть сад и уже начал взбираться на стену, как увидел прелестную девушку, которая прогуливалась со служанкой-подростком с косичками в виде рожек. Они смеялись и болтали о чем-то, не умолкая.

Девушки постепенно приближались к берегу пруда, и разговоры не мешали им одновременно ловить бабочку, которая порхала, то поднимаясь, то снижаясь. Особенно старалась старшая девушка; она резво бегала, пытаясь веером задеть "летающий цветок", но это у нее никак не получалось, и неудача еще больше раззадоривала. Девушка прыгала то влево, то вправо. Одно неосторожное движение — и она, поскользнувшись, упала в водоем. Служанка испуганно вскрикнула, а Фань Си-лян бросился на помощь. Он прыгнул в воду, схватил девушку за пояс и вытащил на берег. Оба выглядели смешными и мокрыми, с одежды стекала вода. Увидев перед собой незнакомого молодого человека, Мэн Цзян-нюй смутилась. Щеки зарделись, а сердце гулко заколотилось. Ей хотелось что-нибудь сказать, но она почему-то не могла и рта раскрыть.

А тут и родители появились, встревоженные криками служанки. Они выслушали красочное объяснение девочки и стали наперебой благодарить благородного юношу.

Отец стал расспрашивать и быстро выяснил, что это и есть тот самый Фань Си-лян, сын сучжоуского помещика. Узнал, что молодой Фань оказался в чужом саду, так как прятался от тех, кто намерен был его схватить. Отец не мог не обратить внимания на то, что юноша был строен, хорош собою, образован, с прекрасными манерами.

Так что неудивительно, что старый Мэн остался весьма довольным этим знакомством и пригласил Фаня в дом в качестве гостя. Он рассуждал так: по древним традициям девушка и юноша не должны видеться, если они не муж и жена. А сегодня Фань Си-лян вынужден был обнимать его дочь, пытаясь вытащить ее на берег. Этикет нарушен. Как быть?

Прикидывал так и сяк и решил, что единственный выход — назвать этого юношу, старающегося избежать смерти, своим зятем. Этим же вечером он, посоветовавшись с домашними, зажег праздничные фонари, разукрасил шелком и цветами дом и совершил обряд бракосочетания для молодых людей, которые хоть и впервые увиделись, но так подходили друг другу.

После того, как Мэн Цзян-нюй и Фань Си-лян поженились, они стали жить в уважении и любви, и каждый прожитый день казался им слаще меда. Они были счастливы, а помещик Мэн и его супруга были очень рады за детей.

Но идиллия эта, к сожалению, длилась недолго. Был в усадьбе Мэн главный управляющий по имени Мэн Син. И хотя они с помещиком оказались однофамильцами, но не принадлежали к одному роду. Этот человек был очень сметливым, умел искусно воспользоваться ситуацией, и сердце у него было недобрым. Он видел, как богат его помещик, и понимал, что в таком преклонном возрасте сына, главного наследника, тот уже не родит; есть лишь дочь-красавица.

И зародилась у управляющего злая мысль, которая не шла из головы, — завладеть имуществом. Он уже неоднократно пытался заискивать перед Мэн Цзян-нюй, всячески угождал и угодничал. Даже говорил страстные слова, пытаясь раззадорить девушку, — все напрасно, она каждый раз отвергала его внимание.

Теперь же, когда Мэн Син увидел, что помещик Мэн выбрал для себя зятя в лице Фань Си-ляна, он понял, что его красивые мечты рухнули, лопнули, как мыльный пузырь. Как же было ему не замыслить что-нибудь пакостное? Зная, что Фань Си-ляна разыскивают, как "беглого преступника", он решил доложить о его местопребывании чиновникам из местной управы.

Однажды ясным утром, когда супруги Фань и Мэн как раз умывались, они услышали громкий стук в ворота и крики посланных конвоиров. Мэн Цзян-нюй вскрикнула:

— Беда! Наверняка это власти послали за тобой! — И она велела своей служанке-подростку вывести мужа из усадьбы через заднюю комнату и спрятать его в шалаше позади дома.

Подобно голодным волкам ворвались посланники во двор, искали повсюду: "внутри, снаружи, впереди и позади". Все перевернули — нигде не нашли Фань Си-ляна. Но в конце концов негодяю Мэн Сину удалось украдкой указать, где прячется Фань, и стражники, разобрав кучу хвороста, обнаружили дрожащего юношу.

Для начала его как следует избили, затем надели железные кандалы на руки и ноги, чтобы отвести в таком виде к начальству, а затем препроводить к Великой стене. Расставаясь с родными, Фань, обливаясь слезами, сказал тестю:

— Уважаемый батюшка! Не надрывайте сердце из-за меня. Мне, вашему ничтожному зятю, была оказана великая честь. Вы любили и заботились обо мне, отдали в жены вашу дочь. Сердце жжет огнем из-за разлуки со всеми вами. К несчастью, это все же случилось со мной сегодня — меня поймали и поведут на Великую стену. Как мало радости выпало на мою долю, и как много горя! Без сомнения, мне суждено погибнуть. Что же касается моей жены, такой любимой, красивой и молодой, ни в коем случае не допустите, чтобы она сгубила молодость зря, чтобы ее весна прошла в затворничестве в течение долгих лет. Как только наступит подходящий момент, подберите ей хорошую пару, пусть ее судьба будет счастливой. А я, ничтожный ваш зять, хотя и буду уже за "девятью источниками", даже с того света смогу увидеть это и порадоваться за нее.

Родители то и дело тяжело вздыхали, а дочь их так рыдала, что даже одежда промокла. Шагнув к мужу, она сказала:

— Зачем ты говоришь о другом браке? Больше никогда даже не упоминай об этом, дорогой супруг Фань. С сегодняшнего дня я сниму с себя все шелка, все украшения, перестану румяниться и прихорашиваться. Я буду жить в затворничестве и видеться лишь с родителями, дожидаясь возвращения любимого супруга. И хотя нас будут разделять "тысячи гор и десятки тысяч рек", я буду помнить о тебе каждую минуту, мысленно деля с тобой все твои трудности и страдания. Береги себя!

После этих слов и Фань Си-лян зарыдал, и у родителей по морщинистым щекам потекли слезы. Помещик Мэн велел принести деньги и, разделив серебро поровну, отдал одну половину стражникам, чтобы те были снисходительнее к Фаню, а другую половину отдал ему самому на дорожные расходы. Наконец, Фань Си-ляна повели по дороге на север, а он все оглядывался на группу людей у ворот, пока они не превратились в едва различимые точки.

Прошли весна, лето и осень, наступила зима. Не успели оглянуться, как говорится, а уже прошло более полугода с тех пор, как Фань Си-ляна схватили и увели; и не было от него ни одной весточки — ни письма, ни звука. Мэн Цзян-нюй молилась днем и ночью о его благополучии, о том, чтобы он поскорее вернулся, и они опять оказались вместе.

Погода постепенно становилась холоднее, северный ветер был таким сильным, что казалось, он может перевернуть и землю. Гуси стали улетать на юг, и это заставляло Мэн еще больше печалиться о муже, ведь пара диких гусей в Китае — символ преданной любви. Однажды ей приснился сон, будто она сама оказалась на Великой стене и увидела мужа в рваной, старой одежде, тяжело больного. Он лежал на земле, и его бил озноб; а надсмотрщик, стоявший рядом, еще и хлестал его плеткой, принуждая идти на работу.

Она, якобы, подошла к нему, взяла за руки, пытаясь посадить, но он был тяжелым, будто весил тысячу цзиней, и ей никак не удавалось приподнять его. Мэн испугалась, напрягла все силы, чтобы помочь мужу и вдруг в испуге проснулась.

Только тут она осознала, что это был сон, однако картина, которую она увидела, по-прежнему стояла у нее перед глазами, а сердце бешено колотилось. И как она ни уговаривала себя мысленно, что это — всего лишь сон, на душе было по-прежнему очень тяжело, и слезы не иссякали.

Она давно сшила собственными руками теплую одежду для мужа, намереваясь самолично отнести ее; однако родители, беспокоясь за нее, трижды отговаривали от этой идеи. Но на этот раз, после тягостного сновидения, она решительно заявила родителям, что намерена отправиться в путь, и те разрешили, согласились, понимая, что убеждать ее остаться дома — бесполезно.

Мэн Цзян-нюй туго упаковала теплую одежду; получился небольшой сверток, который она повесила за спину. Она взяла зонтик, чтобы защищаться от дождя и ветра, захватила несколько слитков серебра, простилась с родителями и пошла по дороге, уводящей далеко от родного дома.

Она потеряла счет дням и не помнила, сколько она уже в дороге, когда подошла к реке, большой и полноводной. Плескались волны, и не было видно другого берега. Не было ни моста, ни лодочки. Как переправиться? Мэн Цзян-нюй бессильно опустилась на берегу и заплакала. В отчаянии она, как ребенок, стучала руками по земле и плакала-причитала, рассказывая неизвестно кому о своей беде, о том, как она пытается разыскать мужа.

И произошло нечто необъяснимое: с каждым ударом ее ладошек по земле бурные речные волны становились все тише и ниже, опускаясь по одному цхуню за один удар. Это продолжалось долго, пока вода вообще не исчезла, и не обнажилось сухое русло реки. Девушка благополучно пересекла его, добравшись до противоположного берега. Сама природа была на ее стороне, и это очень напоминает русские сказки.

И опять она шла вперед, неизвестно, сколько дней. Но вот на горизонте показалась застава, которая называлась Сюй-шу гуань (в районе пров. Цзянсу). Пограничники, видя, что перед ними — одинокая, молодая, красивая женщина с ясными очами и изящными бровями, решили, что это чья-то наложница сбежала из дома, и они стали, не церемонясь, допрашивать и обыскивать ее.

Что могла возразить Мэн Цзян-нюй? Она лишь рассказала всю правду, очень удивив стражников.

— До Стены — тысячи ли, как же ты не боишься идти одна? Да и денег у тебя не так уж много, как же ты доберешься?

— Я твердо намерена отыскать мужа, — ответила красавица, — пусть впереди даже не тысячи, а десятки тысяч ли, я не отступлю. Что же касается денег, то я умею петь и играть на струнных музыкальных инструментах. Я смогу на улицах продавать свое пение, согласна буду даже побираться, так неужели я не смогу найти кров для ночлега и чашку риса?

Пограничники, услышав, что девушка умеет петь и играть, попросили ее проявить свое умение, развлечь их немного. Чтобы ее побыстрее пропустили через границу, она не стала отказываться и спела им песню, которая называлась "Песня Мэн Цзян о четырех временах года". Говорят, эту песню она сложила сама; но самое удивительное то, что ее до сих пор поют в Китае в районе пров. Чжэ-цзян.

(Здесь и далее поэтический перевод автора).

Жалобная, надрывная песня девушки заставила птиц примолкнуть, даже облака на небе, казалось, остановились, не уплывали. И у тех на заставе, кто поначалу отнесся к Мэн Цзян-нюй с насмешкой, затуманились от слез глаза. Начальник заставы тут же приказал:

— Немедленно пропустите эту женщину через границу, пусть идет своей дорогой.

И вот, наконец, испытав множество лишений и трудностей в пути, Мэн Цзян-нюй подошла к тому месту, где возводили Великую стену. Взобравшись на высоченный холм, она увидела перед собой три широкие дороги, и она призадумалась: какая же из них может привести ее к мужу? Сердце горело от нетерпения.

Неожиданно в этом тихом месте появились две вороны, которые начали летать перед ней, непрерывно громко каркая. Мэн Цзян удивилась и загадала: куда полетят птицы, туда и я пойду.

И птицы как будто поняли ее мысли. Продолжая каркать, они полетели вперед, а Мэн последовала за ними. Причем, время от времени вороны останавливались: пролетев какой-то отрезок, садились на землю, как бы давая возможность девушке догнать их. Так они преодолели около нескольких десятков ли.

Глядь, а уже вечереет, темнеет. Из ближайшего леса вылетела целая стая ворон и плотно окружила ее "проводников". Мэн испугалась, что те не выберутся из кольца, стая как будто специально пыталась отнять их от нее. Но все обошлось: после недолгой борьбы две первые вороны все же вырвались и полетели дальше, указывая девушке дорогу. Они долетели до маленького селения и скрылись.

Было уже совсем темно, когда молодая женщина постучала в дверь лачуги в восточной части деревеньки, чтобы попроситься на ночлег. Навстречу вышел старик с длинной белой бородой и сказал, что все его зовут Сай-вэном, то есть стариком, живущим у заставы. Как только старик увидел, что девушка молода, он сразу понял: она прибыла в такую даль, чтобы проведать мужа. Потому что ему уже доводилось принимать на ночлег немало подобных бедолажек. Сай-вэн пригласил ее в дом и рассказал, что с тех пор, как здесь, на севере, начали возводить Великую стену, погибло огромное количество крестьян — невозможно и сосчитать: и от болезней, и от тяжелой работы. Причем, все трупы замуровывают в стену.

Услышав об этом, Мэн Цзян-нюй еще больше заволновалась: жив ли ее муж?

На следующий день, едва рассвело, она распрощалась со стариком и направилась к подножию строящейся стены. Та часть, которая была уже возведена, выглядела грандиозно и величественно. Она напоминала огромного серого дракона, ползущего, извиваясь, по горам, по самым их вершинам. Крестьяне же, которые создали эту красоту, едва прикрывали свое тело отрепьями. Сквозь лохмотья было видно, какие они все худые — кости торчали, как сухой хвост.

Под бдительным оком надсмотрщика, не выпускавшего из рук кожаного хлыста, они переносили огромные кирпичи, ворочали камни. Стоило кому-то слегка замедлить темп работы, как плетка безжалостно опускалась на его спину. Увидев эту картину, Мэн почувствовала, что не в силах на это смотреть, что близка к обмороку.

Однако это было вовсе не то место, где ей могли посочувствовать; напротив, это она пришла, чтобы оказать помощь, и, собравшись с духом, Мэн Цзян-нюй начала повсюду расспрашивать, искать мужа, но нигде не обнаружила даже его тени. Придя в полное отчаяние, Мэн отправилась к местному начальнику. Чиновник ответил:

— Фань Си-лян — беглый преступник из города Сучжоу. Как же мне не знать его? Знаю, знаю После того как его схватили и привели сюда, должны были немедленно умертвить, а трупом заполнить пустоту в стене. И только благодаря тому, что количество естественно умерших уже перевалило за десять тысяч человек, и стена уже была переполнена ими, нужда в трупе вашего мужа временно отпала. Вот мы и вынуждены были позволить ему работать на строительстве. Но он у вас оказался на редкость слабым, пища у него плохо переваривалась… А несколько месяцев тому назад он, к тому же, заразился какой-то тяжелой болезнью и умер. Так что его все-таки замуровали.

После этих слов Мэн почувствовала, что небо поменялось местом с землей; или — наоборот. Перед глазами все почернело, и она рухнула на землю в глубоком обмороке. Несколько сердобольных рабочих перенесли ее под навес, где она пролежала в забытьи довольно долго. Когда же постепенно пришла в себя, очнувшись, начала надрывно рыдать. И у всех, кто ее слышал, тоже катились слезы. Они как будто оплакивали всех погибших на этом проклятом севере.

Долго не могла успокоиться Мэн. Стоило ей подумать, что она уже больше никогда не увидит любимого, как опять брызгали слезы — странно, что она их еще не все выплакала. Приподнявшись и опершись спиной о столб, она задумалась: преодолев столько тысяч ли в поисках мужа, она не может просто так отправиться в обратный путь. Раз уж ей не суждено встретиться с живым мужем, надо разыскать хотя бы его тело, чтобы похоронить на родине, в родной земле, в теплых краях. Тем самым она исполнит свой последний супружеский долг перед ним.

Приняв такое решение, она принялась повсюду расспрашивать, где лежат косточки ее мужа. Здесь, на севере, зима была особенно лютой, о такой она, живя на родине, и не знала: дул ледяной, пробирающий до костей ветер, все пространство над землей было заполнено летящими снежинками. Мэн и сама была одета не намного лучше рабочих и очень боялась захворать: ведь она еще не выполнила свой план.

Однако прошло много дней, а ей не удавалось отыскать ни одной ниточки, которая могла бы привести к желаемому. Многие советовали ей бросить поиски и возвращаться: день ото дня становилось все холоднее. Но самое главное — отыскать тело одного человека в такой длиннющей стене было делом, практически, невозможным. Проще, как говорят в народе, выловить иголку в океане. А раз дело — бесполезное, то не лучше ли, мол, побыстрее покинуть эти места?

Но Мэн рассуждала иначе. Ей казалось, что если она не похоронит мужа в соответствии с обычаями, то будет всю жизнь мучиться и испытывать чувство вины, подобно тому, как страдает человек, будучи по уши в долгах и не имея возможности расплатиться. И она продолжала поиски…

Наступил день, когда женщина присела передохнуть на огромный камень у подножия именно того участка стены, который возводили ее земляки. Девушка пристально вглядывалась вдаль, в кусок извивающейся стены напротив. Строение напомнило ей ползущего питона. Подобные водились у нее на родине, в лесах, близ воды. Только этот был гигантским, и голова его терялась где-то далеко-далеко…

Мэн перевела взгляд на один из камней и вдруг подумала: сколько же мужчин Китая, подобно ее мужу, отдали свои последние капли пота и крови этому гигантскому чудовищу, сколько же их заполнило своими телами утробу этого толстого питона Сколько же осталось вдов, сирот и одиноких матерей, которые у себя на родине продолжают с надеждой вглядываться в дорогу, ждать и мечтать о том, что близкие все же вернутся и не знают, что вернуться почти никому не суждено…

Не выдержав, Мэн Цзян-нюй опять разрыдалась. Она плакала и причитала, плакала и жаловалась, плакала и проклинала Даже небо запечалилось. Даже земля пригорюнилась от ее плача. Солнце и луна перестали сверкать и блестеть.

Девушка не помнила, сколько это продолжалось; она плакала, забыв обо всем вокруг. И вдруг поднялся бешеный ветер, начал летать песок, и стали ворочаться камни. Между небом и землей — темная мгла. Казалось, и сама земля начала дрожать.

И тут раздался страшный грохот, и кусок длиннющей, прочной стены вдруг развалился, обнажив свое нутро, на протяжении сорока с лишним ли. Дождавшись, пока осядет пыль, Мэн Цзян-нюй раскрыла глаза, как в полусне, не понимая, что происходит. Она увидела такое количество костей, как будто это был лес. Они торчали между камнями, глиной и кирпичами в фундаменте стены. И все кости были, естественно, похожи. Даже если и ее муж был похоронен здесь, как узнать, где его останки?

И тут женщине пришла на память сказка, которую ей часто рассказывала в детстве мать. В сказке говорилось о том, как опознать родного покойника с помощью крови. Мэн Цзян укусила себя за палец и стала капать кровью из ранки на белые косточки. При этом мысленно приговаривала: "Если это чужие кости, то пусть кровь стекает с них, а если это останки моего дорогого мужа, то пусть кровь впитается в его косточки".

Несколько десятков скелетов осталось позади. Как вдруг одна косточка, которую Мэн окропила кровью, впитала все в себя. Не веря глазам, Мэн вновь и вновь выдавливала кровь из пальчика на кости — все впитывалось мгновенно. Сомнений быть не могло — это были останки ее мужа.

Она сняла из-за спины мешочек, вынула из него теплую одежду мужа, сшитую этими же пальчиками, и сложила в него кости. Теперь она могла возвращаться. "Мэн Цзян-нюй плачет на Великой стене" — один из самых любимых сюжетов китайских художников.

Едва Мэн Цзян-нюй подошла к главному тракту, ведущему обратно, на юг, как услышала бой барабанов и пение. Оказывается, приехал сам император Цинь Ши-хуан. Он чрезвычайно интересовался этой грандиозной стройкой. Как сказали бы сейчас — "держал ее на контроле". Регулярно посылал своих высокопоставленных чиновников для инспекции. На этот раз он приехал для осмотра самолично. Генерал Мэн Тхень доложил, что некоторое время назад прибыла женщина, которая разыскивала своего мужа. И вот сегодня она так плакала, что из-за нее разрушилась большая часть стены — сорок ли.

Император пришел в великий гнев и велел немедленно разыскать виновницу. Он решил лично наказать ее. Притащили Мэн Цзян-нюй, поставили перед Цинь Ши-хуаном, и у того мысли сразу же приняли другой оборот. Он был потрясен ее красотой и подумал: "Хотя в задних покоях моего дворца живет три тысячи самых очаровательных женщин, отобранных в шести государствах, тем не менее, ни одна из них не сравнится с этой. Те — ухожены и накрашены, наряжены и надушены. А эта — печальна и измучена, голодна и плохо одета. Об украшениях и говорить не приходится. Но ее природная, естественная красота настолько яркая, что ее не может заглушить даже горе".

Гнев императора очень быстро улетучился — стену отстроят заново, разве мало в стране молодых, здоровых парней; игривое, радостное расположение духа монарха успокоило и окружающих. Он, посмеиваясь, обратился к Мэн с вопросом:

— Это правда, что ты разрушила часть стены своими стенаниями?

— Да, это правда.

— А ты знаешь, что наказания заслуживаешь самого сурового?

— Это вы, император, заслуживаете смерти! — Гневно выкрикнула храбрая девушка. — И не одной, а тысячи; вам и десяти тысяч смертей будет мало! Сколько молодых, несчастных мужчин загублено вами на строительстве этой стены! Сколько жен больше никогда не увидят своих мужей! Вы любите подчеркивать, что вы — самый высоконравственный император, что вы один морально превосходите "трех императоров", а по количеству подвигов и заслуг с вами не сравнятся и пять первых китайских императоров Так неужели эти знаменитые три и пять императоров так же пренебрежительно относились к своему народу?

К великому изумлению окружающих эта невиданно дерзкая речь не только не рассердила Цинь Ши-хуана, но и, напротив, порадовала его. Он подумал, что девушка не только прекрасна внешне, но и умеет красиво говорить, убедительно и резонно. А вслух он сказал:

— Я вижу, что ты — необычная девушка: и внешне, и по своим способностям. Раз у тебя умер супруг, не стану тебя наказывать. Предлагаю тебе отправиться со мной, ты станешь главной наложницей во дворце Чжай-ян. Что ты мне ответишь?

Мэн Цзян-нюй с ненавистью подумала: "Красота моя тебя прельстила…Знал бы ты, как противен мне! Только от ненависти мало проку. Я приду к тебе, супруг мой любимый, мы скоро будем вместе. Но сначала я воспользуюсь случаем и похороню тебя, как завещано предками". И, притворившись кокетливой, она через силу улыбнулась императору:

— Ваше Величество, вы обратили свое внимание на меня, недостойную, и я, ничтожная, хотела бы ответить на вашу доброту. Но прежде вы должны выполнить три моих желания.

— Не только три, но и тридцать, триста желаний готов исполнить, — довольно засмеялся император.

— Я хочу, чтобы вы построили по ту сторону стены мост над морским заливом, красивый, как радуга на небе, чтобы он напоминал дракона, купающегося в море.

Надо пояснить, что Великая стена в то время простиралась на севере страны с запада на восток; причем, на востоке она заканчивалась на территории нынешней Кореи, упираясь в море. Этот участок, рядом с морем, и имела в виду Мэн Цзян-нюй.

— Выполню, — кивал головой император, — лишь взмахну плеткой, прикажу — и все будет сделано.

— Во-вторых, прошу поставить памятник моему мужу на том месте, где он был похоронен в стене. И чтобы памятник этот был в виде огромной тумбы — десять ли в ширину и десять ли в длину. А перед памятником чтобы построили храм-кумирню и назвали его именем моего мужа, и чтобы дважды в год — весной и осенью, там служили молебны по его душе.

“Вот это размеры — десять на десять ли!” — Подумал император, а вслух сказал:

— И это можно!

— А третья просьба, — продолжала Мэн, — ваши главные сановники — сто человек, во главе с вами, Ваше Величество, надев траурные одежды, должны будут почтить память моего мужа перед его могилой.

На этот раз настроение императора несколько испортилось — где это видано, чтобы он, владыка страны, отдавал дань уважения простолюдину. Но чего не сделаешь, чтобы завладеть красавицей.

— Хорошо, я выполню все три условия! — Решил Цинь Ши-хуан.

Конец легенды уже и вовсе сказочный, из области фантазий. Наверняка жила в те времена эта девушка Мэн Цзян-нюй, хотя и не из тыковки родилась. Но и кроме нее было много несчастных с подобной судьбой, таких же верных и самоотверженных. И захотелось людям, которые пересказывали эту историю из поколения в поколение, добавить справедливый конец.

Якобы, император все выполнил: и мост построил, и памятник, и кумирню, чтобы после всего этого увезти красавицу. Он, якобы, даже память Фань Си-ляна почтил, ползая в рубище, весь в слезах, как и положено, перед памятником.

Но девушка Мэн, как рассказывается в легенде, проворковала императору, потупившись в смущении:

— К чему торопиться с возвратом в столицу? Посмотрите, как здесь красиво, как сверкает храм, как величественны горы. Почему бы нам с вами не прогуляться по Мосту-радуге? Он как будто плывет по волнам.

Обрадованный император согласился, предвкушая, как обнимет чаровницу за талию, прогуливаясь. Да недолго радовался. Девушка вдруг приподняла подол платья и прыгнула с моста в море. Одни говорят, что царь Восточного моря — дракон, взял ее к себе во дворец, а потом отправил на небо, где она стала феей.

Иные утверждают, что в другом мире Мэн Цзян-нюй соединилась с любимым мужем. После смерти девушку Мэн причислили к святым.

Легенд и памятных мест, связанных с именем Мэн Цзян-нюй, существует множество. Есть недалеко от Стены удивительный камень, который показывают туристам. Этот черный валун называется "С лыми цветами", потому что весь он усеян белыми крапинками. А история его, говорят, такова. Узнав, что муж ее погиб, и будучи не в силах отыскать место, где он замурован, преданная жена решила принести жертвенные дары душе супруга, которая наверняка обитала где-то рядом. Сначала она воскурила благовония, а затем, вспомнив, что муж ее, будучи южанином, очень любил есть белый рассыпчатый рис, подумала, что надо непременно поставить на импровизированный алтарь и пиалу с его любимым кушаньем.

И стала молодая вдова, подавив в себе гордость, ходить по окрестным горным деревенькам, прося подаяния. Ведь денег на покупку у нее совсем не осталось. Разве могла она предположить, что здесь, на севере, крестьяне живут и питаются совсем иначе. В холодном климате не возделывали заливной рис, и если жителям удавалось набить желудок какими-то грубыми злаками, то они считали, что им очень повезло. Белый же рис в этих краях считался невиданной драгоценностью. Скитаясь от дома к дому, Мэн в ответ на просьбу слышала лишь сочувственные вздохи. Но однажды ее настойчивость была вознаграждена — в одном из зажиточных дворов ей все-таки протянули, как нищей, плошку вареного риса.

И хотя Мэн не ела и не пила в течение долгого времени, и аромат привычной еды кружил голову, она не притронулась к рису, а стала молиться душе мужа, поставив чашу на камень. Молилась она долго, и рис из пиалы почему-то постепенно исчезал. Мэн, удивляясь, думала, что, возможно, душа супруга принимает ее дар по нескольку зернышек.

Когда же чаша оказалась совсем пустой, Мэн обнаружила, что черный камень, на котором стоял рис, покрылся мелкими белыми пятнышками — не больше рисового зернышка. Впоследствии пятнышки не только не исчезли под воздействием ветра и солнца, но и стали еще ярче.

Один из любопытных, видевших это чудо, отколол кусок породы, и оказалось, что и внутри, на поверхности скола, — такие же "рисинки". И люди решили, что мольбы Мэн были услышаны — камень вобрал в себя всю кашу, чтобы дух Фань Си-ляна всегда был сытым.

* * *

Продолжаю знакомить читателей с недоговорками. В нижеследующем примере упоминается Лю Хар, о котором речь пойдет лишь в четвертой книге, поэтому здесь только поясню, что этого даоса принято изображать веселым и смеющимся, в противоположность Мэн Цзян-нюй.

Мэн Цзян гэн-чжэ Лю Хар цзоу — кху-дэ пхэй сяо-дэ

(вариант: ёу кху, ёу сяо)

"Мэн Цзян идет вместе с Лю Харом", — эта часть произносится в ситуации, когда хотят сказать "и смешно, и печально", "и смех, и грех", потому что во второй части, которая лишь подразумевается, говорится "плачущая в компании со смеющимся".

Хочу сказать несколько слов о своем впечатлении относительно Великой китайской стены. Конечно же, это сооружение потрясает воображение. Это действительно грандиозно, неповторимо и, в конце концов, просто красиво. Так как стена построена на разных уровнях, на разной высоте, то и дело меняет направление, извиваясь по вершинам гор, покрытых зеленым лесом, то в обоих направлениях она видна очень далеко. Действительно, ее можно сравнить и со змеей, и с драконом, ползущим по горам.

Но насколько поражает величие Стены, настолько изумляет и бессмысленность этого гигантского сооружения. Тем более печально, что столько жизней загублено ради осуществления безумного замысла. Потому что с точки зрения защиты и обороны стена мало что значила — кто на ней побывал, тот понял это. Кроме того, всегда существовала возможность подкупить стражу, и та в любое время могла открыть врагам любые ворота в Стене. Не уберегла она Китай и от маньчжуров, которые, захватив и покорив огромную страну, основали свою, последнюю в истории Поднебесной династию Цин.

Многие знают, что к северу от столицы расположена знаменитая стена, куда легко можно добраться на специальных автобусах. Но вот я впервые попала в Бэй-дай-хэ, приморский курорт, расположенный недалеко от столицы. Место замечательное: и воздух, и море, и песок — на редкость чистые. Но главное — в этом маленьком городке был изумительный музей с восковыми фигурами, посвященный первому императору, объединившему Китай, Цинь Ши-хуану. В течение часа я с восторгом осматривала залы, в которых с помощью великолепных фигур, почти неотличимых от живых людей, рассказывалось о жизни одного из самых знаменитых императоров Китая, от момента рождения и до сцены его погребения. Выглядело все это грандиозно! И была я среди этого великолепия одна-одинешенька, ибо люди то ли не знали о существовании этого музея, то ли предпочитали солнце и морской берег.

Потрясающие костюмы той эпохи, интересные надписи-пояснения помогли мне полностью окунуться в далекое-далекое прошлое, и я почувствовала себя счастливой оттого, что довелось посетить это место, тем более что многие иностранцы годами ездят на этот курорт, но о музее никогда не слышали. Для любознательных называю адрес и название: Синь-хэй-ши-лу, № 34, Цинь Хуан-гун (улица Новые черные камни, № 34, Дворец Цинь Ши-хуана). Но одновременно сообщаю и печальное известие: вот уже несколько лет, как музей закрыт из-за отсутствия желающих его посещать.

Новая информация. В 2006 г. я еще раз посетила это место, чтобы выяснить, как обстоит дело с открытием музея, заодно намеревалась попросить сторожа за вознаграждение позволить мне проникнуть в закрытое помещение и сделать снимки на память. Меня встретил симпатичный беспородный песик, совсем маленький, однако на серьезной цепи и с нелепым голубым бантом из тряпки, которым и была привязана цепь. Пес был дружелюбен и радостно прижимался к моим ногам, поедая угощение. Однако когда вышел хозяин-сторож, песик начал лаять на меня, демонстрируя хозяину служебное рвение.

Сторожем оказался 70-летний тщедушный старик, в радостной улыбке демонстрировавший отсутствие передних зубов, в обязанности которого входит включение и выключение иллюминации на грандиозном здании, бывшем музее, вечером и утром. С наступлением темноты дворец великого императора Цинь Ши-хуана действительно великолепен, подсвеченный прожекторами и украшенный многочисленной иллюминацией. Однако мне он напомнил красивую пустую коробку из-под дорогих туфель. Потому что на вопрос, можно ли войти и сделать фотографии, сторож ответил: “Там нечего смотреть, помещения пусты!” “Но ведь там было огромное количество великолепных фигур!” — Воскликнула я. — Куда же их вывезли? “Их все сожгли!” — Был ответ. Не поверив, мы заглянули в щели. Действительно, комнаты были пусты.

Есть в этих же краях и еще два места, связанных с именем Мэн Цзян-нюй. Чтобы попасть туда из Бэй-дай-хэ, надо прежде добраться до города Цинь-хуан-дао. «Дао» — значит "остров", и все название переводится "остров Цинь Ши-хуана". Говорят, именно отсюда император, владеющий всей Поднебесной, однако не обладающий вечной жизнью и молодостью, о которых он так мечтал, отправил в морское плавание триста юношей и триста девушек на поиски легендарного острова даосских небожителей Пхэн-лай. Ибо верил, что, согласно легендам, на том острове должно быть средство для достижения бессмертия, то ли волшебные персики, то ли трава-грибы лин-чжи.

Император так и не дождался ни персиков, ни участников экспедиции. Но это не означает, что отправленные на поиски острова погибли. Они благополучно добрались до острова-оазиса, практически незаселенного, где и расположились для долгой жизни, переженившись, дав потомство и передав ему все свои знания, весь свой опыт, которые сами в свое время получили в Китае, на родине. Этот остров, вернее, острова — нынешняя Япония.

Попав впервые в Цинь-хуан-дао, я разрешила для себя загадку, которая мучила меня в течение нескольких лет. Когда-то моя подруга Фарида отправилась в поездку по Китаю с супругом, послом одной из восточных стран. Ни он, ни она раньше не имели отношения к Китаю, поэтому поначалу им было трудно сориентироваться в обвале информации об этой стране. Но, побывав в том месте, о котором я рассказываю, переполненная восторгами, Фарида восклицала:

— Какой город! Какие музеи! Ты непременно должна съездить туда!

— Какой город?

— Чик-ван-дао!

Я не могла догадаться, о каком городе идет речь, потому что в китайском языке нет слога "чик". Однако само звучание мне так понравилось, так заворожило, что я мечтала о нем, как о чем-то сладко-заманчивом: Чик-ван-дао! Забавно, что даже когда я поняла, о каком городе шла речь, побывав в Цинь-хуан-дао, я и по сей день продолжаю называть его так, как подруга: Чик-ван-дао.

Недалеко от этого города — два замечательных места: кумирня, посвященная Мэн Цзян-нюй, и самая крайняя оконечность Великой китайской стены, самая восточная ее часть. Всем отдыхающим в Бэй-дай-хэ предлагают поездки в океанариум и в парк-сафари. Однако я рекомендую именно эти три места, о которых рассказываю, посетить в первую очередь, потому что именно они помогут вам лучше узнать и понять Китай.

Кумирня Мэн Цзян-нюй. Это единственная в Китае кумирня, посвященная героине, о которой идет речь, а в ее лице — и всем женщинам страны, оставшимся без мужей в те далекие времена. Некоторые историки полагают, что за период строительства Великой китайской стены погибла примерно пятая часть населения Поднебесной, т. е. примерно один миллион человек.

Построена кумирня была в период правления династии Сун и отреставрирована императором Вань Ли династии Мин, т. е. строение это архидревнее. Кумирня — крошечная, состоит всего лишь из двух залов, Переднего и Заднего, однако храм этот расположен на скале, поэтому, чтобы подняться к нему, надо преодолеть 108 ступеней (символическое для буддистов и даосов число). Отдельно от кумирни установлен колокол, в который любой желающий за небольшую плату может ударить, чтобы сбылось загаданное желание.

Позади кумирни действительно есть вмятины в камнях, похожие на следы ног, ведущие "цепочкой" наверх, откуда Мэн Цзян, якобы, высматривала своего супруга. А относительно недавно, в июне 1993 г., у подножия кумирни было закончено строительство парка-сада, посвященного жизни девушки Мэн, выполненного, как это умеют китайцы, великолепно.

На территории в 20433 квадратных метра стоят восковые фигуры, сгруппированные в разные композиции (около двадцати) в разных ситуациях— и в павильонах, и под открытым небом, — рассказывающие о Мэн Цзян-нюй и иллюстрирующие все этапы ее короткой жизни. Так что красивая легенда разворачивается в действии перед твоими глазами, а когда ты ходишь по парку, следуя указателям, то поднимаясь на холм, то спускаясь в "долину", то входя в усадьбу, то пересекая мостик, то "заблудившись" в лесу, у тебя, как у ребенка, создается впечатление, что ты сам являешься участником событий.

И еще надо упомянуть вот о чем. На естественном возвышении установлен каменный памятник Мэн Цзян-нюй, очень трогательный.

Сообщаю адрес: Шань-хай гуань дун, Мэн-нюй-мяо (Кумирня девушки Мэн, расположенная к востоку от таможенной заставы Шань-хай).

И третье место — сама пограничная застава Шань-хай гуань, это самое начало Великой китайской стены, и если ее сравнивают с драконом, то здесь — его голова; это место так и называется — Лао лун-тхоу, Голова древнего дракона. На протяжении всей стены через определенные промежутки имелись пограничные заставы; так вот в этом месте была построена Шань-хай гуань, застава под названием Горы и море, которая являлась первым входом в Поднебесную (в тридцати пяти километрах к северу от города Бэй-дай-хэ).

Эта застава отличается от других участков стены разительно; во-первых, своей невероятной шириной, во-вторых, тем, что прямо на ней расположены музеи, приблизительно иллюстрирующие картинки прошлой жизни, быт солдат, служивших на таможне, и еще тем, что "голова дракона" уходит прямо в море.

Построена она на берегу Бохайского залива в четырех километрах от древнего города Шань-хай гуань. Это начальная, самая восточная часть Великой стены, и на ней расположено два храма: один посвящен Царю драконов, другой — морским божествам. Встреча морской стихии с "головой" стены-дракона — действительно незабываемое зрелище!

Трудно даже представить, как могли люди много веков назад высоко в горах построить эту стену: как доставляли необходимые материалы, как поднимали на такую высоту тяжеленные камни…

Как известно, легендарный император, завоевав пять княжеств, создал великую империю, провел реформы, письменную, денежную, мер веса и единой дорожной колеи, поскольку до объединения в каждом государстве были свои деньги и свои меры. Император правил недолго, но очень жестоко, казнив своих противников и устроив сожжение всех книг, кроме медицинских и сельскохозяйственных. Организовав строительство стены, а точнее, объединение ее отдельных участков, в 215 г. до н. э. Цинь Ши-хуан прибыл с инспекцией в район древнего города Шань-хай гуань, именно поэтому здесь так много памятных мест, связанных с его именем.

Несколько слов о Бэй-дай-хэ, действительно приятнейшем курорте. Он расположен в северо-восточной части пров. Хэ-бэй, в 280 километрах к востоку от Пекина, на берегу Бохайского залива Желтого моря. Административный центр город Цинь-хуан-дао.

Впервые об этой местности упоминается в исторических записях более двух тысяч лет назад, а курортом общекитайского значения он был объявлен в 1898 г. указом императора Гуан Сюя. Это излюбленное место отдыха руководства компартии и государства.

Добраться до курорта из Пекина можно поездом, который курсирует несколько раз в день, за 4 часа, а особым скорым — всего за 2 часа.

В Китае вы можете услышать мелодию, исполненную скрипичным оркестром с таким же названием — "Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай". Инструменты для исполнения — западные, зато стиль и тема музыкального произведения — типично китайские. Возможно, именно это сочетание доставит вам высшее наслаждение. Историю этой трагической любви молодой пары используют время от времени и для постановки различных видов китайской оперы.

Рассказывают, что в уезде Шан-юй жила девушка по имени Ин-тхай, не только очень красивая, но и чрезвычайно смышленая. Уже в раннем детстве она умела делать все, что положено девочке в семье, в том числе и работать иголкой с ниткой; но, что удивительно, — она любила и читать книги, ей нравилось учиться; а это уже считалось лишним, а то и вредным для будущей женщины.

Господин Чжу, ее отец, был очень добрым человеком, души не чаял в дочери, поэтому и потакал ей в необычном увлечении. Да и как было не поддержать ребенка, когда способности в освоении наук были поразительными.

К десяти годам она усвоила все премудрости, которые ей преподали домашние учителя, и уже невозможно было подыскать для нее на родине достойного преподавателя. Поэтому девочка уговорила родителей позволить ей поехать в город У-линь (ныне — г. Ханчжоу), чтобы принять знания от знаменитого ученого, имя которого гремело по всей стране.

Но Ин-тхай хорошо понимала, что если она, подросток-девочка десяти с лишним лет, поедет в чужой город, ей придется испытать множество неудобств. Не говоря уже о том, что в школах имели право учиться только мальчики. Поэтому она переоделась в мужское платье, взяла с собой мальчика-пажа, который должен был прислуживать в кабинете, — растирать тушь, готовить кисти и прочее, и покинула родные места.

Прибыв в город У-линь, в знаменитую частную школу в горах, Чжу Ин-тхай поклонилась учителю и стала рассматривать учеников, с которыми ей предстояло провести три долгих года — срок обучения.

Она увидела очень миловидного мальчика, семья которого жила в городе Хуй-цзи, а звали его Шань-бо по фамилии Лян. Приставка к имени "бо" означала, что это старший мальчик в семье. Ин-тхай привлекли в нем тонкие, правильные черты лица, прекрасные манеры. Но дело не только в красоте. Со временем своим женским сердцем девочка почувствовала, что Шань-бо искренне относился к окружающим, с радостью помогал другим ученикам, не зазнавался и не кичился, хотя его постоянно хвалили учитель и его помощники, и он являлся лучшим из лучших в учебе.

Не успела она появиться в школе, как Шань-бо с радостью стал помогать и ей, чтобы "новичок" быстрее освоился. Рассказывал об обстановке и правилах в школе, помог ей устроиться с питанием и проживанием.

Он был чрезвычайно искусным в беседе, что всегда ценилось в Китае, и она с удовольствием общалась с Шань-бо и на другие темы, помимо школьных.

Испытывая симпатию к "новичку", Шань-бо предложил поселиться в своей комнате, и они стали неразлучными, почти все время проводя вместе; ночью спали на соседних кроватях, а днем работали за одним письменным столом: читали и анализировали стихи и прозаические произведения, советовались, когда пробовали свои литературные силы, подражая древним классическим работам.

Шло время, и взаимные дружеские чувства становились все крепче и крепче. И хотя Шань-бо был старше Ин-тхай на два года, он не утратил чистоты и непосредственности подростка. Поэтому ему даже в голову не приходило, что Ин-тхай — девочка. Он не присматривался и не задумывался о том, что его "приятель" кое в чем отличается от остальных.

Что же касается Ин-тхай, то она горячо влюбилась, но не могла открыть правду о себе; больше того, ей постоянно приходилось быть настороже, чтобы не вскрылась правда. Под предлогом того, что она боится, как бы с ней не случилось чего во сне, если ночью появится нечисть, она установила между их кроватями ящик с книгами, а на ящик поставила таз с чистой водой. И предостерегла Шань-бо, чтобы он во время сна не вертелся, не крутился. И тот, посмеиваясь над "товарищем", убеждая его, что мужчине не пристало бояться сказочных оборотней, все же был снисходителен, спал на расстоянии, боясь пошевелиться. И не позволял себе шалостей в виде шуточной борьбы или потасовки, так как "друг" выглядел чересчур хрупким и бледнел, когда к нему подходили слишком близко. "Его" интересовали только учеба и беседы, а обычные мальчишеские игры приводили "его" в ужас. И Шань-бо, у которого не возникало никаких подозрений, относился благородно к слабостям "соученика".

Однако тайна Ин-тхай не укрылась от глаз жены учителя — разве проведешь наблюдательную женщину? Однажды она сказала мужу:

— Чжу Ин-тхай — не мальчик, а переодетая девочка.

— С чего ты взяла? — Удивился тот.

Вначале, когда только поступила к нам в школу, она во время молебнов прежде становилась на правое колено, как все женщины, а не на левое, как мужчины. У меня уже тогда закралось подозрение…

— Что ты говоришь?!

— А как она ведет себя… Да ты сам присмотрись: нежная, движения плавные, избегает игр с остальными, дружит лишь с Шань-бо.

— Да мало ли какие бывают мальчики! И резвые, и тихие, стеснительные…

— Да нет, ты только послушай, не перебивай. Однажды, когда тебя не было дома, я пригласила ее побеседовать, угостила вином. Напоила, смотрю, а это — девочка!

— Вон оно что… тогда надо поскорее отправить ее домой, надо сообщить родителям, чтобы приехали за ней, пока не случилось беды. Ведь если об этом узнают семьи мальчиков, скандалу не оберешься. Могут и перестать посылать ко мне своих сыновей.

Но им не пришлось беспокоиться. Чжу Ин-тхай, узнав, что ее разоблачила жена учителя, сама решила бросить учебу и вернуться в родной город. На словах же она говорила всем, что заболела ее мать, и она хочет съездить, проведать ее.

Маленькое отступление. По нашим понятиям, какая разница, на какое колено сначала становится девушка? Но в древнем Китае существовал обычай-суеверие: мужчина принадлежит к "левой" части вселенной, женщина — к "правой". И во всех делах, во всех поступках, действиях и движениях они должны помнить о разнице.

Например, беременная женщина должна переступать порог дома, поднимая сначала левую ногу, чтобы родить мальчика; если же мечтала о девочке, сначала переступала правой ногой.

Если рождался мальчик, слева от двери прикрепляли лук для стрельбы, благодаря Небо; если — девочка, справа от двери вешали носовой платок, благодаря Землю.

И в храмах женщины стояли справа, мужчины — слева. Даже при одновременном захоронении мужа и жены их клали в общий гроб, следуя этому же правилу: женщину — справа, мужчину — слева.

Такой обычай имеет глубокое социально-культурное значение: мужчина всегда считался почитаемым, женщина — низкой, подлой. Мужчина — хозяином, она — подчиненной.

Шань-бо грустил, узнав о предстоящей разлуке. Не зная об истинной причине отъезда, он верил, что, навестив родню, "младший брат" скоро вернется, и они продолжат совместные занятия, и все же печалился, поскольку за эти неполные три года дети буквально сроднились.

Что же до Ин-тхай, то ее сердце буквально разрывалось от горя — она-то знала, что, скорее всего, видит любимого в последний раз. Да, она давно влюбилась в товарища по учебе, и была уверена в силе своих чувств; да разве легко признаться, будучи неопытной девочкой, да еще такому наивному юноше, который до сих пор ни о чем не догадался? Шань-бо вызвался проводить ее. Слуга шел сзади, на расстоянии. А Ин-тхай собиралась с духом, намереваясь рассказать правду о себе. Прошли первый отрезок пути, затем — еще один, а она все никак не могла решиться.

Ей хотелось рассказать о своих чувствах. Она знала, что это — не мимолетное увлечение, и готова была посвятить ему всю свою жизнь. Но как отважиться? Она не в силах была побороть стеснительность, смущение и очень надеялась, что он сам обо всем догадается, если она будет говорить намеками, каламбурами.

Соученики как раз проходили мимо пруда и увидели играющих в воде мандариновых уточек. Маленькие птички были очаровательны. Ярко раскрашенный селезень с хохолком на голове плавал вокруг серенькой самочки. По сравнению с ним она казалась невзрачной, но в глазах любящего — самой прекрасной. Стоило ей отплыть на два шага, чтобы поймать клювиком что-то съестное в воде, как селезень в панике бросался за ней, боясь потерять свое сокровище. Ин-тхай очень кстати пропела:

Надо напомнить, что уточки-неразлучницы, которые действительно плавают лишь парой, являются символом счастливых, любящих супругов. Понятно недоумение Шань-бо. Тренируясь в импровизации, он на ходу сочинил:

Огорченная девушка ответила:

— Брат Лян прочитал действительно прекрасные стихи. Но и у меня есть куплет. И она проговорила нараспев:

Уж если Дракон ты, то пусть обернусь я прекрасною птицею Фениксом;

Я слышала, как говорят, будто встретились любящей парою где-то на небе они.

Желаю, чтоб брат мой стал вскорости зятем счастливого тестя,

Чтоб он поскорей оседлал в поднебесье Дракона.

И вновь я увижу тебя, когда женихом ненаглядным появишься в спальне…

Шань-бо изумился:

— Почему ты говоришь, что мы увидимся в спальне для новобрачных?!

Ин-тхай ответила, чтобы сгладить неловкость:

— Потому что я, твой младший брат, непременно приду поздравить тебя с радостным событием — свадьбой. (Феникс и Дракон — тоже символ жены и мужа).

Прошли еще некоторую часть пути в молчании. Подумав, что время работает против нее, Ин-тхай вновь сделала попытку. Она увидела в реке пару белых лебедей и продекламировала:

Шань-бо не понял намека и продолжал молча двигаться вперед. Увидели в траве дикую курочку с петухом — фазанов.

— Братец Лян, взгляни, — в отчаянии воскликнула Ин-тхай, — там две птицы. Курочка идет впереди; она до того счастливая, что курлычет свою песенку. А петушок не отстает, следит за ней и смеется от радости.

— Ты сегодня, дорогой брат, болтаешь без умолку. Давай-ка прибавим шагу! — Откликнулся Шань-бо.

Шли, шли… Шань-бо просто грустил, а Ин-тхай горевала. Мало того, что ее любимый не понимает намеков, так еще и заставляет ее идти быстрее, сокращая время, которое они могли бы провести вместе. Увидев пару диких гусей, поднявшихся в небо, — их вспугнули путники, Ин-тхай указала на них:

— Взгляни, брат Лян, в небе летят два диких гуся. Но один полетел на восток, другой — на запад. Гуси, гуси! Молю вас, никогда не разлучайтесь!

Но и в этот раз Лян Шань-бо не понял, что хотела сказать ему Ин-тхай. И это разбило ее сердце. Она подумала: “Эх, Шань-бо, Шань-бо, ну почему ты абсолютно не чувствуешь, не догадываешься о тайном смысле, который я вкладываю в свои слова?! Ну, точно как в известной опере поется — “умершего не воскресить”. Братец Лян, да ты еще более “мертвый”, чем умерший человек?”

И так Лян Шань-бо, ни о чем не подозревающий, провожал своего "друга" домой на каникулы; дошли они до шалаша из соломы у моста. Вокруг — ароматные травы, цветение, плещется вода в реке. Пейзаж сказочно красив. Летают бабочки, стрекочут кузнечики. Как говорится, буйство красок, звуков, жизни и любви, а ей, несчастной, надо расставаться. Не навсегда ли? Чжу Ин-тхай заговорила:

— Братец Шань-бо, мы проучились с тобой почти три года, спасибо за заботу обо мне, за помощь, за прекрасно проведенное время. Спасибо, что проводил меня "за тысячу ли" от школы. Вот и пора расставаться. Возвращайся. Дальше мне предстоит плыть по реке. Но хочу еще сказать пару слов о сокровенном. Я знаю, что ты не помолвлен, а у меня есть младшая сестра. О на очень умна, грамотна, а внешне лицом она очень похожа на меня: точь-в-точь. Если мое лицо кажется тебе привлекательным, то я, когда вернусь домой, постараюсь обсудить с родителями вопрос — а не отдать ли нам ее замуж за тебя. Я хорошо узнал тебя, ты юноша достойный. Мне кажется, тебе она понравится не меньше, чем ты — мне. Но я назову тебе три даты. Ты можешь приехать к нам восьмого числа второго месяца, седьмого числа третьего месяца или шестого числа четвертого месяца (8/2, 7/3, 6/4). Впереди у тебя — примерно два месяца. Обязательно приезжай к нам. Опоздаешь — упустишь, — закончила девушка, едва сдерживая слезы.

— Хорошо, хорошо, я непременно приеду, посватаюсь. — Согласился Шань-бо из вежливости.

Его абсолютно не волновала сейчас проблема женитьбы, он думал лишь о разлуке с "приятелем", о том, что ему предстоит вернуться в пустую комнату, учиться в одиночестве. И как знать, свидятся ли они еще когда-нибудь? Что, если мать больна серьезно, тогда вряд ли друг-соученик вообще вернется, ведь до окончания школы осталось совсем немного. И, уж конечно, Шань-бо ни на минуту не задумался, что означают три названные даты.

А вот я — задумалась, расспрашивала и у китайцев, но никто не смог помочь. Остается лишь предположить, что это были, вероятно, какие-то удобные (по гороскопу) дни для помолвки, либо — какие-то праздничные дни, опять же, подходящие для бракосочетания. Ведь в старом Китае все регламентировалось. Что касается дат, то я заметила, что это были второй, третий и четвертый месяцы; шестой, седьмой и восьмой дни. А в совокупности 8 и 2, 7 и 3, 6 и 4 составляют 10.

Недавно я прочитала в журнале подлинную историю о современных Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай. В июле 1980 г. в маленьком квадратном дворике в сельской местности раздался крик новорожденного мальчика. Отец, Чхэнь Да-фу, был так счастлив, что никак не мог закрыть рот, растягивавшийся в улыбке.

Будучи в приподнятом настроении, он подумал: “Почему бы не выдать этого пухленького, беленького малыша за девочку?” В этом горном районе сельской местности действовал следующий закон: если первенец — не мальчик, позволяется еще один раз родить — через год. В противном случае родители должны ограничиться одним ребенком.

Ведь всем известно, что в Китае на протяжении десятков лет идет "борьба" за сокращение рождаемости, — трудно прокормить огромное население. Был период, когда в Китае даже премировали за добровольную стерилизацию. Но в то же время трудно идти против природы, да еще в стране, где веками ценились многочисленное потомство, большое количество сыновей, — почти вся символика, о которой я писала в первой книге, свидетельствует именно об этом.

Однако его жене, Вань Ци-мэй, идея не понравилась:

— Хочешь второго ребенка, рожай сам! А я не собираюсь.

Но отец, настаивая на своем решении, уже дал имя ребенку — Хуй-лин.

— Как ты мог назвать мальчика женским именем! — Возмутилась жена.

— У моего старшего брата и у соседа Мао первыми родились дочери, и они имеют право родить еще одного ребенка. У нас же такого права нет. Теперь ты поняла? Единственное, что мы должны сделать, так это сообщить всем, что ребенок — девочка, и зарегистрировать ее официально.

Жена молчала. Так будущий мужчина стал девочкой Чхэнь Хуй-лин, которая носила детскую девичью одежду. Когда ему исполнилось пять лет, он заметил, что его пикантные особенности не отличаются от таких же у младшего братика, недавно родившегося.

— У него тоже есть маленькая "пи-пи", значит, и я не могу быть девочкой!

Мать в испуге зашептала:

— Никому не говори об этом, посторонние не должны знать, иначе твою маму прогонят из деревни.

Ребенок пришел в ужас и больше никогда не заговаривал об этом. Когда ему исполнилось семь лет, и он пошел в первый класс, мама заплела его волосы в длинный "поросячий хвостик" и наказала ему всегда играть только с девочками, быть очень осторожным во время купания в реке, чтобы никто не заметил его маленькой "пи-пи" (видимо, его отправили учиться в какой-то интернат, вряд ли в горной деревушке была своя школа).

Так как ребенок всегда общался только с девочками, у него и характер стал "девичьим". Он всегда стоял в стороне вместе с ними, когда на уроках физкультуры надо было прыгать или играть в баскетбол. А если кто-то из мальчишек обманывал или обижал девочек, он выступал вперед, защищая, как "старшая сестра".

Учителя его любили, дети уважали, и в классе он всегда пользовался авторитетом. В 1993 г. он с высокими баллами поступил в среднюю школу в районе Лун-бао, где также получил хорошие оценки и был избран председателем класса.

В это время тело его начало меняться. Он превратился в "стройную, грациозную девушку". А поскольку он был гордостью спортивной команды девочек, его стали "замечать" мальчики. Порой даже — мальчики из высшей школы, которые писали ему любовные записки. Но все "пораженные любовью" получали решительный отказ. Поэтому за Хуй-лин закрепилось прозвище "холодная красавица". На самом же деле сердце его тосковало от одиночества.

Естественно, жил он в комнате девочек, и самым неудобным было спать в одной с ними спальне. Только после того как все засыпали, он переодевался и тоже ложился. Он не раз давал себе слово, что в ближайшее время обретет свой нормальный облик, однако боялся насмешек, боялся потерять свой статус и продолжал молчать.

Домой он вернулся в 1995 г. и впервые решился задать вопрос родителям, отчего они заставили его носить платье. Наконец, он узнал правду. Он никогда не предполагал, что родители могут быть такими эгоистичными.

Ради того, чтобы родить второго ребенка и избежать при этом наказания, они нарушили закон.

— Даже если вам удалось избежать наказания однажды, вы не сможете скрывать это вечно. Или вы собираетесь заставить меня и дальше притворяться, как я поступал до этого? Я завтра же поеду в школу и объявлю всем, что я — мальчик! — Хуй-лин хлопнул дверью и убежал.

Родители настигли его у ворот.

— Лин-эр! Это — моя вина, — крикнула мать, — я умоляю тебя вернуться домой. Я что-нибудь придумаю.

Пожалев мать, Хуй-лин решил еще потерпеть некоторое время. Однако его смирению и покорности пришел конец именно в школе, когда к Хуй-лин пришло чувство, которое он долго пытался подавить в себе. Его лучшая подруга Дэн Юй-мэй, видя, в каком он (она) подавленном состоянии, стала расспрашивать, что случилось. Но Хуй-лин замкнулся в себе и не желал делиться своими переживаниями. Потрогав его лоб, Дэн сказала:

— Сестричка, ты вся горишь, ты больна? Я позову доктора.

Чхэнь оттолкнул ее руку.

— Я не больна! Дело в том., знаешь ли ты, что я…

Он не договорил, потому что с тех пор, как он попал в среднюю школу, они спали с Дэн в одной кровати. Холодными зимами они укрывались одним одеялом. Он хотел, было, рассказать Дэн обо всем, но побоялся, что если его тайна получит огласку, то учителя и ученики могут подумать, что между ним и Дэн что-то было, и это ляжет пятном на репутацию обоих.

Дружба их крепла. Только она спасала юношу от грусти, связанной с тайной его семьи. Однажды на досуге он решил рассказать Дэн прекрасную древнюю легенду о любви, в которой Чжу Ин-тхай не могла признаться любимому в том, что она на самом деле девушка.

— Если бы я оказалась на месте Чжу Ин-тхай, была бы ты такой же невнимательной, как Лян Шань-бо? — Спросил Чхэнь.

— Я не была бы такой глупой! Я давно догадалась бы, что она не мальчик! — Самоуверенно ответила Дэн, а Чхэнь печально улыбнулся.

Жарким июлем 1996 г. Чхэнь и Дэн сдавали вступительные экзамены в колледж. Пока они ждали результатов, Чхэнь пригласил Дэн к себе домой, и та с радостью согласилась, поскольку никогда не бывала в деревне. Пока они пробирались сквозь деревья в горах, скатывались с пригорков по траве, в горах звучало эхо их смеха. Чхэнь был очень растроган:

— Ах, нет ничего прекраснее естественной природы! Как долго я не был самим собой!

Дэн радостно подхватила его слова (ведь в китайском языке нет рода, поэтому "был” и "была” звучат одинаково):

— Да, быть естественным — это здорово! Как бы я хотела жить в деревне!

Чхэнь пристально посмотрел на нее:

— Тогда выходи за меня замуж! — Выдохнул он.

— Это невозможно! Мы же не гомосексуалисты — И добавила: — Если в следующем рождении ты будешь мужчиной, я не выйду ни за кого, кроме тебя.

— Правда?

— Правда!

Позже, этим же летом, Чхэнь получил пригласительное письмо из Академии спорта города Чхэнь-ду, а Дэн — из школы в Чхун-цине. Им предстояло учиться в разных городах в течение трех лет, но они не забывали слов, которыми обменялись в лесу.

В разлуке душевная боль Чхэнь усилилась. Он злился на родителей, которые использовали его, как игрушку, не заботясь о его природе, лишь бы скрыть нарушение закона. Он злился на себя за свою мягкотелость, за то, что за 16 лет не смог ни разу проявить себя естественно. Ему хотелось кричать оттого, что никто вокруг не догадывается, что он — не девочка!

30 августа 1996 г., когда он должен был быть уже в школе, он все еще оставался в деревне; у него состоялся серьезный разговор с родителями. Мама настаивала на том, чтобы он не менял регистрацию своего пола до тех пор, пока не поступит в университет, ибо в школе могут помешать поступлению, если узнают, что он выдавал себя не за того.

Но Чхэнь готов был заплатить любую цену, чтобы стать самим собой. Он заявил:

— Если вы не поменяете мои документы, я вообще не пойду в школу и подам на вас в суд!

Семья получила страшный удар. Мать испытывала вину не только перед ребенком, но и перед обществом — в еще большей степени. Она убежала во внутреннюю часть дома, взяла бутылку пестицидов — химических удобрений, и начала глотать из нее, пока домашние не отобрали яд и не отвезли ее в больницу, где все закончилось благополучно — ее спасли.

Семейный секрет стал всем известен, деревенские жители были в шоке. Бюро по планированию семьи признало Чхэнь Да-фу виновным в нарушении закона, и все местные органы встали на защиту интересов Хуй-лин.

Местный партийный комитет привел в соответствие записи в его документах о сексуальной принадлежности. В школах, где он учился прежде, тоже изменили соответствующие записи, а Академия спорта подтвердила свое предложение.

После уплаты штрафа и оплаты счета за госпитализацию жены у Чхэнь Да-фу не осталось денег на дорогу и учебу для сына, но местные власти оплатили железнодорожный билет, а партийные органы выделили мальчику стипендию.

Студенты и учителя специально организовали вечер, приветствуя приезд Чхэня. Хотя он впервые надел мужскую одежду, все же оставался мягким, женственным, со струящимися волосами, объясняя:

— Эта прическа — свидетельство того стыда, в котором я жил шестнадцать лет, с момента рождения. Я пока не остриг их, потому что мне трудно сразу забыть каждый день моего прошлого.

Через некоторое время он написал, наконец, родителям письмо: "То, что вы сделали со мной, было очень опасно для меня. Но я простил вас, простите и вы мои эмоциональные всплески и материальные издержки из-за меня. Я просто хотел относиться к себе самому с уважением".

Они ответили: "Мы совершили ошибку, Лин, сынок; прости нас. Мы не в состоянии компенсировать как-либо все твои душевные страдания. Духом ты — настоящий мужчина, и ты — наш сын навсегда".

Чхэнь написал письмо и Дэн Юй-мэй и получил ответ: "Глупая девочка! То ты рассказывала мне сказку о Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай, теперь рассказываешь новую легенду… Не хитри, по-моему, ты просто попала в ловушку романтики и грез и никак не можешь из нее выбраться. Я еще раз отвечаю тебе вполне твердо: между нами никогда не будет однополой любви!"

Получив это письмо, Чхэнь смеялся сквозь слезы злости. Похоже, Дэн действительно считает его лесбиянкой. Он попытался, было, еще раз объясниться в письме, добавив, как он скучает без Дэн, но та отказывалась верить новым фактам. "Если бы ты действительно был мужчиной, как бы я не заметила за все эти годы хоть малейшего намека? Ведь мы спали в одной постели, на одной подушке. Прекрати терзать меня своими измышлениями".

Помимо своей воли Чхэнь продолжал писать подруге. Через две недели получил письмо, а в нем — всего три иероглифа: “Ты сошла с ума!”

Весной 1998 г., во время китайского Нового года, Чхэнь, собираясь домой на каникулы, делал покупки в местном универмаге, когда вдруг заметил холодную леди, очень похожую на Дэн Юй-мэй, которая шла под руку с молодым человеком. Он бросился к ним, чтобы рассмотреть поближе. Через несколько секунд одновременно прозвучали два возгласа:

— Чхэнь Хуй-лин!

— Дэн Юй-мэй!

Оба почувствовали смущение.

— Разве ты не помнишь, что я говорил тебе когда-то?

— Как я могу — Дэн не могла четко выразить свои чувства.

Носик ее сморщился, и по щекам покатились слезы.

— Правда, я такая глупая Я три года! Я ни разу не почувствовала, что у тебя тело мальчика Я должна быть благодарной тебе…

Она подняла голову, медленно вытирая слезы.

— О, чуть не забыла, — обратилась она к провожатому, — это моя одноклассница, сестра Хуй-лин, то есть я хотела сказать брат Хуй-лин Да, верно! Брат…

Встреча в магазине была краткой, но она произвела на Дэн глубокое впечатление. Только теперь она смогла вспомнить, почувствовать "привкус" тех далеких дней, которые она проводила вместе с Чхэнь. Она перелистывала страницы памяти: вот он сопровождает ее в больницу, ухаживает за ней; вот он взял ее в путешествие через лес, к себе на родину, и рассказывает легенду о Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай Она вспомнила и об упоминании реинкарнации, о своем обещании. Теперь представился случай проверить, правду ли она говорила, что выберет в мужья лишь его.

А Чхэнь страдал с той минуты, как встретил Дэн в универмаге не одну: значит, у нее уже есть "бой-френд". Жизнь, казалось, перестала быть интересной. Куда направлялась его Дэн Юй-мэй с другом, такая оживленная, белолицая, с розовыми щечками? Любовь между Чжу Ин-тхай и Лян Шань-бо привела героев к могиле. Неужели и его ждет крах?

Вскоре он получил письмо. “Хуй-лин, я решила больше никогда никого не любить. Вчера я прогнала своего сокурсника и возлюбленного. Я рассказала ему все о нашем прошлом, и он ответил, что отныне мы будем только друзьями — в нашем возрасте надо думать лишь об учебе. Когда я вспоминаю прошлое, я осознаю, что те дни были самыми правдивыми и искренними в нашей жизни, а чувства были наиболее полными. Пожалуйста, никогда не отрезай свои мягкие, струящиеся волосы, которые так мне нравятся. Что ты мне ответишь?”

На Новый год, в 1998 г., эта пара, которая когда-то уже делила одеяло и подушку, отправилась на каникулах в лесок, где они уже однажды бывали. Возможно, в ближайшем будущем их легенда станет классикой!

По-моему в этой реальной истории гораздо больше фантазийного и невероятного, чем в древней легенде, которую я пересказываю. Европейскому юноше шестнадцати лет никакие уловки не помогли бы быть похожим на девушку; его сразу бы выдали растительность на лице, низкий голос и огромные ступни, не говоря уже о развитых мышцах. Однако у китайцев борода и усы практически не растут, и различия между мужчинами и женщинами, чаще всего, не столь разительны: и в лице, и в фигуре.

Но подхожу к развязке истории-легенды. Восемнадцать ли пути прошел юноша Лян, провожая "друга" Чжу до пристани, однако так и не понял ни одного “его” намека о нежных чувствах, о затаенной страсти. После того, как Лян Шань-бо вернулся в школу, он почувствовал страшную тоску, и, чтобы заглушить ее, развеять печаль, стал еще более усердно заниматься целыми днями напролет, до глубокой ночи.

Незаметно пролетело несколько месяцев. Случайно Шань-бо увидел свадьбу какого-то молодого человека, только тут он вспомнил о словах младшего брата, сказанных при прощании. Он быстро собрался и отправился в дорогу. Что его ждало?

За то время, что девушка училась вдали от дома, отец просватал ее за молодого человека из богатой и влиятельной семьи по фамилии Ма. Ин-тхай никогда не видела жениха и была просто сражена этой новостью, когда вернулась домой.

Она рассказала отцу о прекрасном молодом человеке, который завоевал ее сердце. Но слезы и мольбы были бесполезны. Отец, который уступил ей, когда она мечтала об образовании, ни в какую не желал прислушаться к ее чувствам. Расторжение помолвки было делом немыслимым, это означало бы скандал, "потерю лица". Еще большим позором было бы то, что девушка, вопреки воле отца, сама выбрала себе мужа! Поэтому, когда Шань-бо появился у них в доме, Ин-тхай удалось уговорить отца позволить ей лишь повидаться с ним. Речь шла всего лишь о нескольких минутах.

Ляну пришлось некоторое время подождать в гостиной семьи Чжу. И тут к нему вышла Ин-тхай, но облик ее был совершенно отличным от прежнего. Оказывается, это была молоденькая девушка, подобная нефритовому цветку. Он проучился рядом с ней три года, их кровати стояли рядом, они были задушевными друзьями, и вдруг оказывается, что его "друг" был девушкой, переодетой в мужское платье!

Только теперь Шань-бо понял тайный смысл слов, которые она говорила ему по дороге; понял, что младшая сестра, о которой шла речь, это она сама и есть.

— Дорогой братик, — обратился Шань-бо с тайной надеждой в душе, — помнишь ли ты еще о своих словах, обращенных к старшему брату, когда он тебя провожал?

— О, когда мы расставались, я специально подчеркнула эти три даты: 8/2, 7/3, 6/4. А ты не внял моим наставлениям, пришел только сегодня. Слишком поздно!

Ин-тхай говорила, а по лицу ее текли слезы.

— Месяц назад родители распорядились моей судьбой и отдают меня в семью Ма, мой будущий муж — Ма Вэнь-цхай.

Больше говорить было не о чем, оба понимали невозможность изменить ситуацию. Шань-бо покинул дом Чжу, тая в сердце боль и раскаяние. Расставаясь, Ин-тхай дала ему кусок красной ткани (цвет свадьбы) и кольцо со словами:

— Эти две вещи я дарю брату Лян. Пусть они будут залогом нашего обручения в следующей жизни. Береги себя! Желаю брату долгого здоровья!

Вернувшись домой, Шань-бо все дни и ночи проводил в тоске, все мысли его были о девушке Чжу, и, в конце концов, он слег. Состояние его становилось все серьезнее и опаснее. Какими только лекарствами его ни поили, а улучшения не наступало. Прошло совсем немного времени, и он покинул этот мир. Перед смертью он обратился с просьбой к матери:

— Похороните меня непременно на обочине дороги, ведущей от дома семьи Чжу к дому жениха Ма.

Весть о смерти любимого дошла до Ин-тхай как раз накануне свадьбы, и она согласилась войти в дом свекрови лишь при одном условии: пусть ей позволят остановиться по пути у могилы Шань-бо, чтобы она могла оплакать почившего. Выбора у ее отца не было, и он согласился.

В день, когда в семье Ма ждали новобрачную, она села в цветочный (то есть свадебный) паланкин, и ее понесли в дом к жениху. Когда процессия поравнялась с могильным холмом, невеста велела остановиться, сама, без помощи слуг, вышла из паланкина; встав на колени перед могилой, сделала несколько поклонов и запричитала:

— Мы с тобой…как две птицы крыло — к крылу

Мы с тобой — две веточки прильнувшие друг к другу…

Прошу тебя, впусти меня к себе…

Она сняла красный свадебный наряд, и под ним оказалось другое платье — белое, цвета траура. Оплакивая несчастную судьбу своего возлюбленного, она в отчаянии ударилась головой о могильное надгробие и тут же упала замертво.

Рассказывают, что могила со страшным скрежетом раскрылась и приняла девушку. А может, это просто померещилось испуганным носильщикам паланкина?..

Увидев, что сделала с собой невеста, они выпучили глаза и стояли некоторое время с раскрытыми ртами. Опомнившись, бросились, чтобы вытащить девушку, но не успели — щель уже закрылась. В руках у них остался лишь кусок подола ее белого платья. Когда они разжали руки, кусочек нежной ткани превратился в двух крупных бабочек, которые вспорхнули вверх.

После скандала, не веря в случившееся, уже ночью, семья Ма послала людей к могиле. Ее разрыли, но невесту не обнаружили. Зато оттуда вылетели, хлопая крыльями, две мандариновые уточки и полетели прямо к дому Ма. Они сели на дерево перед воротами дома, и одна из них прокричала:

— Тетушка Ма, а, тетушка Ма, вчера ваш сын женился; отчего же не видно свадебной церемонии?

А другая уточка вторила:

— Тетушка Ма, а, тетушка Ма, вчера ваш сын женился, отчего же в этом доме не пьют вино?

А может, это просто померещилось несчастной женщине?

Лян Шань-бо родился в районе нынешнего города Нин-бо первого числа третьего месяца по лунному календарю, а умер шестнадцатого числа восьмого месяца. У него на родине в память о влюбленном построили храм, где в марте и в августе стали проводить храмовые праздники. В эти дни в храме устраивали спектакли, рассказывающие о любви молодых людей, и другие представления.

В храме имелась даже “спальня” Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай, куда незамужние девушки обычно приносили в огромном количестве новенькие, красиво расшитые туфельки для бинтованных ножек. Дело в том, что слово "туфли” звучит так же, как слово "спасибо". Таким образом было принято деликатно, иносказательно благодарить погибшую девушку, так как дарительницы верили в то, что почитаемая ими услышит их мольбы о счастливом замужестве.

Говорят, что древнюю традицию возродили, и в настоящее время весной и осенью, как и встарь, здесь проводятся храмовые торжества. Бытует даже поговорка: “Смогут до старости вместе прожить, коль удалось храм Шань-бо посетить”.

Гордостью моей коллекции является композиция, вырезанная из дерева, изображающая этих героев. Это целая “картина” сантиметров 50 — 70 в высоту, где есть все: и бамбуковая роща, и горы с соснами и другими деревьями, и грот с вытекающим источником, и речка, в которую он впадает, и беседка, и мостик…

В реке плавают мандариновые уточки, а Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай стоят несколько сбоку, как бы любуясь этим роскошным пейзажем. Над их головами — две крупные бабочки. Работу описать невозможно! Если бы у меня хватило таланта и терпения вырезать такую красоту своими руками из куска дерева, я не рассталась бы с ней ни за какие деньги…

И почему мне так повезло, что это сокровище стало моим? Я увидела эту скульптурную группу в одной из лавочек на Лю-ли чхан, знаменитой улице, где продают "древности". Бывали мы там часто, но покупали редко — очень дорого. А это был тот случай, когда, увидев, мы не могли оторвать глаз. Муж — от утонченной работы, я — еще и оттого, что передо мной был любимый сюжет.

Ну и намучилась же я, приводя ее в порядок! И мыть нельзя — старое дерево рассохнется, даст трещины; но и не мыть нельзя — в тончайших складочках, узких щелочках — вековой слой пыли. Китай вообще очень пыльная страна с грязным воздухом, а если вещь еще и старая, за которой особо не ухаживали… Короче, поставила я эту красоту в ванную и стала поливать из душа. Сколько грязи из нее вытекло с водой! Но, думаю, далеко не вся. Однако продолжать чистить щеточкой и поливать водой было уже опасно. Зимой в Пекине стопроцентная сухость, так что "деревянная легенда" быстро высохла и дала лишь незначительные трещины в основании-подставке.

Как раз в это время у меня в доме появился мальчик-краснодеревщик, который пришел починить треснувшую от сухости подставку для цветов. Заодно "убрал" и возникшие трещинки на старинном изделии, посвященном легенде, втирая в них мелкие древесные опилки, смешанные с клеем; затем отшлифовал наждаком и покрыл лаком. Да, еще он приклеил и отломившуюся во время "купания" веточку с листочками, да только не тем концом. Болван!

Основание-подставка, покрытая лаком, показалась мне наряднее, и я, недолго думая, сама "покрасила" лаком и всю композицию. Теперь она была видна во всей красе. Зато муж, увидев ее вечером, сказал, что работа старого мастера потеряла прелесть живого дерева. Но теперь уже не исправишь; так и стоит она, покрытая лаком и с веточкой, приклеенной вверх ногами.

В Китае существует выражение "золотые сыновья и яшмовые дочери", и используют его, как правило, в новогодних пожеланиях в виде народных лубочных картинок, на которых рядом с изображением пухлых детишек написано: "Желаем вам множество золотых сыновей и яшмовых дочерей".

Согласно легендам, некогда действительно жили юноша и девушка с такими именами. Именно так в своих стихах древний поэт назвал прислужников великого императора Чжэнь У (т. е. императора У-ди эпохи Хань): "По одну сторону от императора стоит Золотой юноша с поднятым в руке генциановиолетом (вид лекарственного растения), по другую — Яшмовая дева с зеленым лотосом". В пантеоне даосских святых их называют Чжоу-гуном и Цветком персика. При этом в храмах их статуи изображают в виде воина с черным знаменем и девушки с драгоценным семизвездным мечом.

Об этих людях, естественно, существует немало интересных легенд, но в данной главе стоит лишь упомянуть, что, пережив множество перевоплощений, они жили на земле и в облике несчастных несбывшихся супругов, о которых здесь рассказывается. Якобы, этим небожителям, Золотому юноше и Яшмовой деве, стало однажды скучно на небесах, и они решили спуститься к людям и пожить как супруги. Им было любопытно: действительно ли это столь сладко?

Узнав об их планах, верховное божество Яшмовый император страшно разгневался и решил наказать их именно земной жизнью. А потому среди людей они прожили по три человеческих судьбы. В первой жизни они были несчастными супругами Шан Линем и Третьей девушкой, во второй — Фань Си-ляном и Мэн Цзян-нюй, а в третьей жизни они перевоплотились в Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай, которые даже не успели стать мужем и женой.

Превратившись в бабочек после смерти, они разлетелись в разные стороны: Лян был отнесен ветром на восток, на гору Хуа-го, что возвышается на яркой звезде Венера, а Чжу унесло к лотосовому пруду самой владычицы Запада Си Ван-му. Лян каким-то образом попал прямо в персиковый плод, а Чжу — в цветок лотоса. Через семь тысяч семьсот семьдесят четыре дня из косточки зрелого персика, которая развалилась на две половинки, выпрыгнул Золотой юноша, а Яшмовая дева возникла из сладкого корня лотосового цветка, и оба они вновь оказались на небе.

За те три поколения, что они прожили на земле, на небе прошло лишь три года. И когда Яшмовый император поинтересовался, насытились ли влюбленные горькими страданиями, живя среди людей, те неожиданно ответили, что вновь хотели бы вернуться на землю, готовые к любым испытаниям, поскольку в мире нет ничего слаще любви.

Город Нин-бо, являющийся местом рождения героев сказания о китайских Ромео и Джульетте, которых звали Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай, намерен подать заявку о включении города в список Фонда мирового нематериального наследия Организации Объединенных Наций. Этот вопрос был рассмотрен на международном форуме, посвященном “культуре Лян-Чжу” (фамилии влюбленных).

Интересно и то, что Лян Шань-бо — не только герой легенды, неизвестно, живший ли на самом деле; есть и еще один Лян Шань-бо — известная историческая личность, реально живший человек, посвятивший себя местной магистратуре династии Цзинь (265 — 420 гг.). Он страдал от болезней и нищеты, а умер на своем посту после многих успешных дел, которые он свершил в интересах жителей Нин-бо, приморского города восточно-китайской провинции Чжэ-цзян.

Для того чтобы увековечить память о нем и распространить славу о благородных деяниях, в народе о нем сложено множество различных историй, созданных на основе фактов его жизни. Самой трогательной из них является история трагической любви к Чжу Ин-тхай — дочери местного плутократа.

Несмотря на их глубокие взаимные чувства, влюбленные были разделены из-за существования феодальной иерархии, и не смогли соединиться при жизни. Эта, ставшая классической, история, нашла свое отражение в огромном количестве произведений искусства, в том числе в литературе, музыке, кинематографе, телевизионных сериалах, китайской опере, вырезках из бумаги, а также в народных традициях.

В городе был создан специальный парк, парк культуры имени Лян-Чжу. В этом парке состоялось несколько фестивалей, посвященных китайским свадебным традициям.

Ученые, участвовавшие в международном форуме, заявили, что "культура Лян-Чжу" пустила глубокие корни в Китае и является огромной ценностью в уникальной культуре страны, а потому должна быть включена в список мирового наследия.

В 1987 г. ЮНЕСКО ООН добавила категорию "нематериального наследия" к спискам оригинального природного мирового наследия и мирового культурного наследия. В настоящее время в список нематериального мирового наследия включены два элемента китайской культуры — опера кхун-цю и искусство вырезки из бумаги.

Мне встретилась только одна недоговорка, связанная с именами героев этой легенды.

"Лян Шань-бо юй Чжу Ин-тхай — шэн-сы бу ли".

Стоит вам произнести "Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай", как окружающие сразу вспомнят и вторую часть недоговорки: "и в жизни, и в смерти неразлучны".

С этими четырьмя красивыми легендами, изложенными выше, в Китае издавна связаны четыре праздника. Расскажу по порядку. Первая легенда — о Синей змейке. К ней имеет отношение праздник Дуань-у, или праздник Двойной пятерки, который отмечается пятого числа пятого месяца по лунному календарю.

Поскольку праздник этот очень древний, возникший еще до нашей эры, то точных сведений о том, как он появился, нет. Одни утверждают, что его отмечают в память о знаменитом поэте Цюй Юане, другие говорят, что — в память о Цзе Цзы-тхуе. Есть и еще варианты: в этот день поминают, якобы, У Цзы-сюя (советника князя Фу Чхая) либо почтительную дочь Цхао Э, погибшую ради отца (о каждом из перечисленных героев написано в моих книгах). В этот день принято проводить лодочные соревнования, есть цзун-цзы, пить желтое вино, вешать на грудь мешочки с ароматными травами и пр.

Есть у этого праздника и другой смысл — стремление защитить себя и детей от нечистой силы, от болезней и несчастий. Одним из методов защиты считалась необходимость съесть "пять желтых", к которым относятся: желтый горбыль (рыба), желток от яйца, пупырчатая жаба, огурцы (хотя сами по себе они и не желтые, но по-китайски называются "желтые бахчевые") и ложный угорь. Но об этом празднике подробно написано в соответствующей главе в пятой книге.

А как день Двойной пятерки связан с легендой? В некоторых ее вариантах говорится, что монах-злодей Фа Хай в предыдущем перерождении был пупырчатой жабой и вместе с Белой змейкой занимался самосовершенствованием. Однажды Белая змейка отняла у жабы и проглотила пилюлю долголетия, ускорив тем самым процесс превращения в человека. Жаба же с тех пор затаила зло и, приняв облик монаха, стала преследовать обидчицу на земле, стараясь всячески навредить ей.

А поскольку в народе симпатизировали все-таки Белой змейке, преданной мужу, то и поедали во время праздника Дуань-у пупырчатых жаб, как символ обидчика змейки.

В районах к югу от Янцзы, особенно в Ханчжоу, в этот день был распространен еще один обычай — взбираться на гору, чтобы посетить пагоду Лэй-фэн. При этом непременно выступали артисты, представляя историю Белой змейки, и по ходу действия нередко использовали настоящих змей, чтобы накалить атмосферу сопереживания героям.

Пагода Лэй-фэн находилась перед храмом Цзин-цзы на горе Си-чжао, что в Ханчжоу. Сейчас от нее, естественно, остались лишь развалины, а когда она еще стояла, многие специально прибывали издалека, чтобы пролить слезы сочувствия героине легенды и, кроме того, отколоть-отковырять кусочек строения, ибо верили, что этот кусочек кирпича поможет им в будущем избежать чар со стороны оборотней, как обладающий чудесной энергией Белой змейки. А еще люди были уверены, что чем скорее они по осколочку разнесут эту пагоду, тем быстрее она разрушится, и тем скорее героиня легенды, заточенная под фундаментом, выйдет на свободу. Так что ближе к вечеру 24 числа восьмого месяца по лунному календарю 1924 г. пагода, наконец, была полностью развалена. И с тех пор знаменитое озеро Си-ху лишилось одной из десяти своих достопримечательностей.

С легендой о Мэн Цзян-нюй связан праздник Зимней одежды, который отмечают первого числа десятого месяца. Ежегодно в этот день среди жителей северной части Китая было принято собственными руками шить зимнюю одежду и дарить ее супругу, живущему где-то далеко от родных мест в попытке заработать денег для семьи. А если он уже ушел в мир иной, то одежду вырезали и клеили из бумаги и вешали ее на макушку памятной плиты на могиле. После совершения положенного обряда поминовения эту одежду сжигали, как бы посылая ее в виде дыма усопшему. В некоторых местах было принято еще и писать имя умершего на одежде. Есть районы, в которых, помимо этого, в бумагу заворачивали еще и продукты, которые тоже сжигали вместе с одеждой.

В некоторых источниках утверждается, что обычай сжигания одежды возник после того, как Мэн Цзян-нюй, обнаружив, что ее супруга уже давно нет в живых, по совету одного старика сожгла принесенную для мужа одежду. Старик сказал, что в таком случае пепел от одежды опустится именно на тело погибшего. И таким способом, якобы, Мэн и нашла косточки своего супруга.

В других легендах рассказывается, что Мэн, найдя тело, сначала облачила его в сшитые своими руками одежды, причитая, что при жизни ему не довелось поносить ее, так пусть хоть после смерти она его согреет. На это душа Фань Си-ляна ответила, якобы, что теперь такая одежда ему ни к чему. Надо сжечь и халат, и брюки, и только тогда душа получит их в виде пепла и дыма.

Седьмое число седьмой луны, как уже упоминалось, считается днем встречи Ткачихи и Волопаса, и называется праздник Моление о мастерстве, или Моление о семи видах мастерства.

В разных местах праздник проводится по-разному, кое-где очень забавно. Например, девушки сажают в коробочку паука, а затем по паутине, которую он сплел, пытаются определить, достаточно ли они, девушки, искусные мастерицы. Еще один способ — в чашу наливают смешанную воду из реки и колодца, что символизирует "воду для уточек-неразлучниц". Под ярким солнцем на поверхность воды осторожно кладут иголку, и по форме ее тени на дне чаши определяют степень искусности мастерицы.

С легендой о Лян Шань-бо и Чжу Ин-тхай связан праздник Пары соединенных бабочек, в которых превратились после смерти несчастные влюбленные. Случайно или нет, но в уезде Инь пров. Чжэ-цзян, где находится могила Ляна и Чжу, а также в городе И-син, где, по другой версии, учились молодые люди, в огромном количестве водятся бабочки. В этих местах и отмечают вышеупомянутый праздник первого числа третьего месяца по лунному календарю. Считается, что это день рождения Чжу.

Символами влюбленных в Китае издавна считаются уточки-мандаринки, бабочки и дикие гуси. Поэтому в народных произведениях о трагической любви души героев превращаются не в растения, а в птиц или бабочек.

Об этих легендах логичнее было бы рассказать в предыдущей, вишневой книге, тоже посвященной четырем женщинам, четырем знаменитым красавицам. Однако формат книги не позволил мне этого, и тему "четверки" в китайской нумерологии пришлось завершить в этой, голубой книге. А теперь переходим к основным героям данного томика.

Родина Восьми бессмертных г. Пхэн-лай приветствует вас!

Я был очень рад узнать о том, что писательница из России госпожа Исаева собирается издавать на русском языке книгу о Восьми бессмертных. Мне кажется, что для российских читателей это прекрасная возможность познакомиться с китайской историей и культурой.

Пользуясь случаем хочу передать привет народу великой России от имени жителей Пхэн-лая.

Легенды и сказания о Восьми бессмертных чрезвычайно широко распространены в Китае. Эти небожители-даосы оказали глубокое влияние на жизнь и умы китайцев, поскольку их можно назвать представителями первых стихийных демократов, и для простых людей они являлись символами свободы, романтики, прекрасных чувств, а их имена были связаны с мечтами о счастливой жизни.

Хотя эти восемь человек родились в разных местах Китая и жили в разное время, были разного возраста и неодинакового социального положения, все они путешествовали по стране, помогая бедным и поддерживая слабых, наказывая зло и награждая добродетель. Они не боялись сильных мира сего— богатых и облеченных властью, поскольку их не прельщало материальное благополучие, и они не были скованы моралью и правилами поведения феодального общества. Понятно, что в глазах простого народа эти восемь человек были "святыми", а их образ жизни являлся воплощением мечты.

В течение столетий в народе слагали легенды о них, передавая из уст в уста, и легенд этих сохранилось и дошло до наших дней огромное количество. С именами этих героев связано немало пословиц и так называемых недоговорок, но самой популярной, ставшей классической, является недоговорка “Восемь бессмертных переплывают море…”, в которой подчеркивается, что каждый из небожителей преодолевал морскую стихию без помощи лодок и кораблей, используя лишь свое мастерство и смекалку.

В наши дни эту фразу используют в современном ключе, подразумевая, что каждый житель Поднебесной должен использовать свой ум, свои знания, а все вместе, используя великие созидательные силы народа, должны строить свое счастье, а также великое будущее страны.

Пхэн-лай — известное в стране побережье, знаменитое место отдыха и популярный среди туристов город. Он расположен на востоке Китая, на полуострове Шань-дун, на самом берегу моря. Здесь имеются не только места, связанные с Восемью бессмертными, но и множество прекрасных пейзажей; в Пхэн-лае также можно увидеть удивительное и редкое явление — мираж. Построен Пхэн-лай более 2100 лет назад, поэтому у нашего горда древняя история и интересная культура.

Трудно в двух словах рассказать о столь уникальном городе, поэтому можно лишь перечислить, чем знаменит Пхэн-лай. Он славится прекрасными виноградными винами, поскольку на побережье выращивается виноград лучших сортов, известных специалистам всего мира. Здесь хорошо развиты экономика и транспорт; здесь прекрасный климат и свежайшие морепродукты для гурманов; здесь доброжелательные к иностранцам и гостеприимные жители, множество достопримечательностей и просто красивейших пейзажей, т. е. все здесь способствует прекрасному отдыху и путешествиям. Недаром здесь ежегодно проводит отпуск более 2 млн. туристов.

Жители Пхэн-лая, считая свой город особым, поскольку он исторически связан с борцами за справедливость восемью бессмертными, стремятся к миру, а потому здесь ежегодно в августе проводятся молодежные фестивали литературы и искусства, посвященные миру во всем мире, в которых принимают участие десятки тысяч гостей со всего земного шара. Призыв молодежи выступать за мир, молиться о мире получил поддержку и одобрение ЮНЕСКО.

Китай и Россия — добрые соседи; в настоящее время в Китае проходят мероприятия, связанные с проведением Года Росси в Китае, а следующий год будет Годом Китая в России, и в рамках этих событий развивается широкий обмен между нашими народами в областях политики, экономики и торговли, а также культуры и обмена людьми.

В связи с этими событиями я рассматриваю книги, написанные госпожой Исаевой, как прекрасный подарок, способствующий укреплению дружественных связей между Китаем и Россией, а саму госпожу Исаеву я бы назвал послом между нашими двумя культурами, двумя цивилизациями, послом, который пропагандирует дружбу и мир между народами Китая и России.

Желаю госпоже Исаевой создать и издать еще немало книг о Китае! Желаю вечной дружбы Китаю и России! Желаю народам Китая и России успехов в создании общего прекрасного будущего!

Лю Шу-ци, Секретарь городского Комитета КПК.

Когда я впервые оказалась в Пекине, у меня глаза разбежались от обилия красивых вещей — статуэток и картин, сундучков, вееров и вышивки — всего того, что называют декоративными изделиями традиционных видов прикладного искусства, художественных промыслов и народного творчества.

Раньше, когда муж привозил из командировок то фарфоровую вазочку, то фигурку из камня, то фонарик с гранями из алого шелка, — мне все это казалось частичкой какого-то недосягаемого богатства. Теперь же, в Китае, почти все стало доступным, и я решила, подобно многим приехавшим сюда иностранцам, собрать коллекцию каких-нибудь интересных изделий. Один мой знакомый, например, покупал изображения "восьмого сына дракона": из дерева, камня, керамики, фарфора, металла, красного лака, перегородчатой эмали… Я же не знала, на чем остановиться.

Но вскоре, прислушавшись к своим ощущениям, поняла, что мне бесконечно приятно рассматривать "буддочек", как мы все их тогда называли. У них толстые животы, мясистые уши, жирные висячие груди, рот — до ушей в улыбке. Сама доброта! Намного позже я узнала, что это, как правило, изображение Майтрейи, который в китайском буддизме олицетворяет Будду грядущего. Прожив много лет в Китае и общаясь с разными людьми из бывшего СССР, я убедилась, что многих, как и меня, привлекали, в первую очередь, изображения именно этого божества, излучающего доброту и радость.

И вот однажды в одном из универмагов я увидела шеренгу божеств с разной внешностью, восседавших в разных позах. Выбрала самого толстого, напоминавшего "буддочку”, спросила о цене (как потом я узнала, это был Чжунли Цюань). Продавец озадачил меня: купить, оказывается, можно лишь всех вместе. Почему? Потому что это комплект — "восемь бессмертных". Так я впервые услышала это словосочетание.

Кто же эти "бессмертные"? Почему их восемь? У китаистов, проживших тут много лет, я стеснялась спросить, боясь показать свою неосведомленность, а потому поставила перед собой задачу самой выведать все об этой славной компании, а заодно пополнить знания о культуре страны.

На рынках и в магазинах я научилась узнавать изображения этих святых. Заметила, что среди них есть женщина, и что чаще всего их рисуют, лепят или вырезают всех вместе в одной лодке или на стволе дерева среди волн. При этом китаисты, когда об этих божествах заходила речь, произносили на русском, а китайцы-продавцы — на своем родном: "Восемь бессмертных переплывают море!" (Ба сень го хай).

Вопросов прибавилось: почему и зачем они переплывают море? Другой сюжет с этими бессмертными, гораздо реже встречающийся, — "Захмелевшие восемь бессмертных", или "Восемь бессмертных желают долголетия". Я начала искать ответы.

Самым удивительным оказалось то, что все эти герои — реально жившие когда-то люди. Среди них действительно есть одна женщина, есть и юродивый, похоже, гермафродит, поэтому на картинках многие принимают его за девушку. У каждого из восьми — свой волшебный атрибут, по которому можно безошибочно определить, кто его хозяин.

У одного из них — костыль-клюка и тыква-горлянка. Он обязательно должен быть горбатым и хромым. И если встречается его изображение с прямой спиной, значит, автор плохо знаком с художественно-историческими канонами.

У второго в руках — веер из пальмовых листьев. У третьего — "рыбий барабанчик" и осел (осел может отсутствовать, поскольку он был волшебным, и его можно было складывать, как бумажного, в сумку). Барабанчик при этом не совсем обычный — в виде толстой бамбуковой трубки с выглядывающими из нее двумя тонкими палочками.

Еще у одного бессмертного — меч за спиной. У девушки — цветок лотоса (считается, что она — любовница того самого, с мечом). У юродивого обычно в руках корзина с цветами. У молоденького юноши волшебный атрибут — флейта. И, наконец, у последнего, чиновника, — дощечка для записи приказов императора. Иногда у негоже, почему-то, китайские кастаньеты, так называемые кхуай-бар.

По сей день в народе распространено выражение "незаметные восемь бессмертных". Оно означает совокупность всех восьми волшебных предметов без их хозяев: тыква-горлянка, веер, дао-цинская трубочка (тот самый бамбуковый барабанчик), драгоценный меч, корзина для цветов, флейта, цветок лотоса и дощечка для записи иероглифов.

Я узнала, что восемь бессмертных — представители даосской школы (дао — путь познания и прозрения; этим понятием пользуются не только даосы, но и конфуцианцы, и буддисты, вкладывая в него свое понимание и религиозно-философское содержание).

Даосы считали, что путь в бессмертие доступен каждому. По учению дао главная заповедь — спасение людей. В этом и состоит высшая добродетель, ведущая к бессмертию. И хотя эти восемь человек, реальные исторические личности, жили в разное время, в разные эпохи, их объединяет то, что все они очень любили людей, с удовольствием помогали самым бедным и несчастным. Именно за это их почитали, о них слагали легенды, и они остались навсегда в памяти потомков.

Есть об этих людях и исторические записи, но в основном сведения о них передавали из уст в уста, из поколения в поколение, отсюда и наслоение огромного количества легенд; и теперь уже трудно судить, что — правда, а что— вымысел.

Со временем люди объединили в своих представлениях всех восьмерых бессмертных в единую группу. И хотя эти канонизированные личности, повторюсь, в реальной жизни не были знакомы друг с другом (да и не могли быть), фантазия китайцев сделала их представителями какого-то небесного сообщества в миниатюре, в котором есть представители молодых и старых, чиновников и бродяг, мужчин и женщин, богатых и бедных, образованных и невежественных.

Иероглиф "бессмертный" (сень), который можно перевести еще и как "колдун", "волшебник", "небожитель", состоит из двух частей: "человек" и "гора" (仙). Потому что даосами в прошлом, как правило, становились люди (порой даже высокопоставленные чиновники), которые разочаровались в устройстве мира и Поднебесной, в порядках и отношениях, существовавших между людьми. Они уходили высоко в горы (поближе к небу), отряхнув прах мирской жизни, и вдали от суеты, питаясь только травами, рыбой да кореньями, занимались самосовершенствованием.

Самые талантливые и последовательные из них постепенно овладевали умением на какое-то время душой покидать тело, путешествуя в небесном мире, в космосе. И были среди них такие, которые навеки обрели бессмертие.

Китайцы верили, что где-то в Бохайском заливе (китайцы называют его морем) среди туманов прячется остров Пхэн-лай с огромной, высокой горой. И что ее вершина, уходящая в облака, и является обителью бессмертных, и эта гора — одно из священных мест даосов. Согласно записям Сыма Ценя, историка династии Хань, священные острова защищены сильными ветрами, которые отгоняют прочь корабли с простыми смертными.

Император Цинь Ши-хуан, который построил Великую китайскую стену и объединил Китай, организовал в 219 г. до н. э. экспедицию на этот остров под руководством даосского мистика по имени Сюй Ши. Легенда гласит, что путешественники потерпели неудачу, не достигнув священного острова; вместо этого они высадились на островах-оазисах, ныне принадлежащих Японии, и передали местным жителям элементы культуры, которые позднее были объединены в самурайских традициях этой нации.

Из древних сказаний известно, что возле дворца бессмертных стоят кареты, запряженные журавлями и птицами луань, что темная глина и белый камень— пища небожителей. Вкушали они и легендарные грибы лин-чжи, грибы бессмертия, а пили из нефритовых источников жизни: если отведаешь такой воды, ни одна хворь не пристанет, ни один зверь не нападет, а нечистая сила обойдет стороной. Священный тигр охраняет горы, окружающие мир бессмертных, и врата на дороге, ведущей к ним.

Говорят, что время там течет медленнее, чем на земле. Некий дровосек, например, собирая хворост, встретил в горах небожителей, играющих в шахматы (люди верят в то, что их можно встретить высоко в горах в любой местности). Дровосек посмотрел лишь одну партию, а на земле за это время прошло очень много лет, так что даже его топорище успело сгнить. Вот древнее стихотворение с похожим сюжетом:

В Пекине есть множество храмов — даосских, буддийских, ламаистских (ламаизм — тибетская разновидность буддизма). Буддийские монахи бреют голову наголо, а даосы никогда не стригут волосы, потому что ценят все естественное, и сворачивают их в пучок на макушке, закалывая деревянной шпилькой с символическим орнаментом, выточенной собственными руками. По этой же причине они и ногти отращивают максимально длинными.

Единственный действующий в Пекине даосский монастырь — храм Белых облаков, Бай-юнь гуань. Я непременно бываю там по несколько раз в году: притягивает густая атмосфера добра, любви, реальное ощущение связи с космосом. А сами даосы — как будто спустились с облаков или из сказок-легенд. Есть там и зал Восьми бессмертных, который советую обязательно посетить.

Для того чтобы лучше представить, кто такие даосы, необходимо прочитать немало страниц специальной литературы. Это тема для отдельной главы, а потому здесь вам предлагаются лишь поверхностные сведения.

В Китае вполне мирно уживаются различные виды религии: даосизм, буддизм, а также иностранные ислам, католицизм и протестантство (причем, последние два воспринимаются китайцами чисто условно и поверхностно). Широко распространены культ природы, культ предков, а также вера в добрых и злых духов. Больше того, допускается заимствование одной религией каких-либо элементов из других вероучений; китаец вполне может одновременно веровать в два религиозных учения, например, в даосизм и буддизм, в буддизм и христианство (естественно, такую веру нельзя считать истинной). Отчасти это объясняется тем, что китайцы не имеют специального термина для понятия "религия", не имеют канонизированного собрания религиозных первоисточников (о священных буддийских текстах не говорим, так как они индийского происхождения). Да и верующими в нашем понимании этого слова китайцев вряд ли можно назвать: древние китайцы никогда не ломали себе голову над вопросами о начале и конечной цели бытия. Они верили в полную небесную справедливость и в то, что награды и наказания за хорошие и дурные поступки воздаются в этом мире, а не на том свете (правда, это воззрение подверглось некоторому изменению под влиянием буддизма, проникшего в Китай).

Что касается даосизма, то это единственный вид религии, который зародился на китайской земле. У даосизма не было единоличного создателя. Основателем считается философ Лао-цзы, предположительный год рождения которого — 604 до н. э. По значению и популярности Лао-цзы является вторым после Конфуция. Его учение изложено в знаменитом трактате "Дао-Дэ цзин" ("Книга Пути и Добродетели"). В процессе становления даосской религии существовало несколько независимых сект, базировавшихся на учении Лао-цзы. Во главе даосской иерархии стоит Небесный учитель Чжан Дао-лин, родившийся в 34 г. н. э.

Значения слова Дао (道) — дорога, путь, метод, норма, принцип разума, говорить, сказать, логос. Главная категория даосизма понимается как всеобщий закон природы, как первопричина всего сущего, как источник всех явлений материальной и духовной жизни. Все, что существует, — утверждается в "Дао-Дэ цзин", — произошло от дао, чтобы затем, совершив кругооборот, снова в него вернуться. Дао — и первопричина, и конечная цель, и завершение бытия. Все, что это дао порождает, проявляется через дэ (德), потому что дао— это всеобщая сущность мира, а дэ — ее обнаружение в действительности.

Задача человека — познать дао, встать на путь естественности, под которой имеется в виду гармония мира, слияние человека с природой. Именно поэтому во все времена отшельники-даосы уединялись на лоне природы и стремились с нею слиться.

По представлениям даосов всем миром сверхъестественных сил правит небесный Яшмовый император. Главное внимание в мистически-философских воззрениях даосов уделяется учению о бессмертии. Среди разнообразных рецептов бессмертия важное место занимали волшебные талисманы, пилюли и эликсиры. А главными компонентами для их изготовления считались нефрит и киноварь (сернистая ртуть). Кроме того, даосы разработали различные приемы дыхания и гимнастические упражнения, которые тоже, якобы, способствовали достижению бессмертия.

Китайцы различают души двух родов: животную пхо, управляющую жизненными функциями, и духовную сущность хунь, которая ведает деятельностью рассудка. Пока пхо пребывает в теле, человек живет; покидает его — человек умирает. Душа хунь тоже может покидать человека (во сне, во время обморока), но он при этом продолжает жить. У некоторых даосов душа хунь могла на время покидать тело по их желанию и путешествовать в космосе.

Даосы, прожив много лет аскетами, заканчивали свою жизнь, а душа хунь после этого возносилась к бессмертию. Время от времени такие духи могли появляться и среди живых людей, приняв прежний облик и получая все необходимое из предметов материального мира. Эти духи, по мнению даосов, могли свободно общаться с людьми в своем прежнем облике или перевоплощаясь в кого-либо; они обладали волшебной силой, а потому совершали удивительные дела. Вот о таких духах-небожителях и рассказывается ниже.

В эпоху Юань (1280 — 1368 гг.) было принято считать, что группу небожителей возглавляет Хань Чжунли (или Чжунли Цюань), тот самый толстячок, которого я когда-то выбрала в магазине. А затем все остальные учились друг у друга Дао-пути примерно в такой последовательности:

И только в период правления династии Мин эта последовательность была изменена. В группу были включены еще два человека, а возглавил ее Тхе-гуай Ли:

Восемь бессмертных имеют отношение и к восьми триграммам, которые упоминаются в "И-цзине" ("Книге Перемен", или "Книге Изменений"). "И-цзин" — самый древний китайский канон, который использовали для гадания. Он включает в себя 64 символа, которые принято называть гексаграммами, от греческого слова hex — "шесть". Каждая из них состоит из двух триграмм. Триграмма — это комбинация трех линий, сплошных или прерывистых, которые дают различные сочетания; всего их восемь. Все эти символы имеют множество значений. Философы видят в древнем каноне философские идеи; историки полагают, что в нем прослеживаются закономерности исторического развития; политики видят законы управления миром; бизнесмены ищут в нем наиболее удачные способы хозяйствования и управления; простые же люди пытаются разглядеть полезную житейскую мудрость.

И каждый из восьми бессмертных, как уже было сказано, относится к определенному виду триграмм, ибо в каждом случае — это основа их натуры, их характера. Например, Хэ Сень-гу, единственная женщина, представлена инь (женским, темным, мрачным началом). Она ассоциируется с юго-западом и тремя прерывистыми линиями триграммы. Ли Тхе-гуай из-за своего горячего темперамента расположен на юге, а спокойный и самый старый из всех Чжан Го-лао занимает место на севере.

Чжунли Цюань, как видно из схемы-рисунка, относится к востоку, где Китай встречается с морем. Веер этого небожителя возбуждает и волнует восточные моря. Люй Дун-бинь — покоритель нечистой силы и всего непонятного, неизвестного, мистического; находится он на западе, ибо запад — традиционное место всего необъяснимого, что прячется в безбрежных пустынях и за цепями гор, расположенных там. Хань Сян-цзы представляет юго-восток, в то время как служители северо-запада и северо-востока — это Лань Цхай-хэ и Цхао Го-цзю.

Восемь бессмертных и части света, к которым они относятся, так же как и триграммы, имеющие отношение к этим небожителям, используются в даосизме в качестве одной из наиболее мощных форм чародейства, с помощью которой можно оказывать сопротивление практикующим черную магию.

Волшебные атрибуты: железный костыль (тхе-гуай чжан), тыква-горлянка со снадобьями (яо ху-лу).

Отличительные признаки: хромой горбун с всклокоченными волосами и железным обручем на голове.

Девиз: “Я полностью сбросил свою кожу. Осталось лишь подлинное естество”.

Начну свой рассказ о восьми небожителях с Тхе-гуай Ли. Иногда его еще называют Ли Тхе-гуай. Ли — это фамилия, а Тхе-гуай — прозвище, кличка, которая переводится Железный костыль. Иногда его упрощенно зовут Тхе Ли-цзы (Железный Ли), ибо в молодости он был очень крепким и сильным.

Ли Тхе-гуай, главный из восьми бессмертных, стал известен очень давно, гораздо раньше остальных небожителей, и история его жизни наиболее яркая. Говорят, что он жил в эпоху Суй-чхао (581 — 618 гг.), и звали его первоначально Хун Шуй (Половодье), уменьшительное имя его было Гуай-эр (Кривой). Некоторые источники свидетельствуют о том, что он был учеником Лао-цзы, основоположника философского учения о Дао, и только потому, что он "воспользовался трупом, чтобы воскреснуть", его внешность стала столь отталкивающей.

В других источниках говорится, что его настоящее имя — Ли Сюань, т. е. Мистификатор. Иные утверждают, что его звали Ли Нин-ян (Ли-Затвердевшее солнце). Кроме прозвища Кривой было и еще одно: Ли-Дырявый глаз. И об этом факте рассказывается в "Записях о восьми бессмертных" и в "Полном собрании легенд обо всех небожителях". Вот как вкратце звучит описание того, как герой потерял свою привлекательную внешность.

Первоначально у Ли Тхе-гуая была представительная, мужественная наружность; это был мужчина богатырского сложения, широкоплечий, рослый.

Он был учеником философа Лао-цзы; постигая Дао-путь и стремясь стать бессмертным, он жил в пещере.

Однажды Ли Тхе-гуай решил отправиться вместе с Лао-цзы (который к тому времени был уже давно мертв, поэтому имеется в виду, наверное, дух Лао-цзы) и неким Вань Цю, своим учителем, в мир духов. Но прежде он условился со своим учеником-послушником о том, что если он не вернется через семь дней, то его тело можно будет сжечь.

Итак, Ли отправился в путешествие на Хуа-шань лишь душой, т. е. "вышел в астрал", как сейчас бы это назвали, тело же осталось на земле, и выглядело оно безжизненным. Ученик исправно молился, охраняя тело; однако на шестой день к нему прибежал старший брат с известием о том, что их мать при смерти и просит младшего сына вернуться как можно быстрее. Молодой монах почувствовал себя, как муравей на раскаленной сковородке. Он не мог тотчас же бежать к матери, поскольку надо было выполнить наказ учителя. Пришлось сидеть в Волшебном гроте еще одну ночь.

Но на седьмой день утром учитель все еще не вернулся. Ученик ждал до полудня — безрезультатно. У послушника не хватило терпения ждать дальше, и он, предав тело огню, побежал к матери, чтобы исполнить свой сыновний долг.

Ближе к вечеру после утомительного путешествия вернулся Ли, но не нашел в гроте своего тела. Душа его, оказавшись бесприютной, скиталась повсюду в поисках тела, и вдруг в лесу наткнулась на чужой труп. Не мешкая, душа проникла внутрь. Но когда Ли поднялся на ноги, он отчего-то испытал дискомфорт; оказывается, умерший человек был хромым. Ли проковылял к воде, чтобы посмотреть на свое отражение, и ужаснулся: он увидел замызганного старика со всклокоченными, давно не мытыми волосами и ввалившимися глазами. Смрадное тело было худым, как скелет. Страшно смотреть! Босые ноги, расстегнутая рубаха, обожженное дочерна солнцем лицо Увидев свое отражение в воде, Ли пришел в ужас и отчаяние, однако Лао-цзы сказал ему: "Ты, наверное, забыл, что познание Дао-пути — не во внешнем. У меня есть металлическая лента, чтобы связать твои лохматые волосы в пучок, и есть металлический костыль для опоры твоей хромой ноге. Ты от горя забыл все, чему я тебя учил. Неважно, как выглядит человек, лишь бы он был умелым, и поступки его были достойными. Даже человек со странной внешностью может быть истинным святым".

После слов Лао-цзы Ли почувствовал раскаяние и успокоился относительно своего безобразного вида. И вот с тех пор этот черный, уродливый, горбатый и хромой святой путешествует по свету, неся за спиной сосуд из тыквы-горлянки Он спасает людей от всяческих бед и, естественно, приносит им много радости.

Это наиболее распространенный вариант легенды, но есть и еще один. Ли Тхе-гуай, как и любой даос, занимался самосовершенствованием. Со временем он научился не испытывать ни холода, ни жары, и однажды решил проверить, обрел ли он чудодейственную силу. Он попросил невестку, жену старшего брата, понаблюдать за его действиями: есть ли результат? При этом посоветовал ей молчать, не произносить ни слова, что бы она ни увидела. Затем он одной ногой ступил прямо в огонь в печи и, стоя в пламени, начал готовить пищу.

Невестка, увидев такое, не смогла сдержаться и вскрикнула: "Что же ты делаешь с ногой?!" Прервав таким образом эксперимент, она вспугнула Ли Тхе-гуая, который находился в особом состоянии духа, и он с тех пор сделался хромым на одну ногу. Согласно преданию, матушка Си Ван-му, владычица Запада, вылила ему на больную ногу кипящее снадобье из тыквы-горлянки и исцелила раны. С тех пор эту тыкву он носит с собой, чтобы помогать другим (врачеватели-даосы носили в таких сосудах лекарства и эликсир бессмертия, а то и просто вино).

Благодаря целебному снадобью, которое Ли Тхе-гуай носил в тыкве-горлянке, он считается покровителем народной медицины. Никому не был известен состав его лекарств, поэтому в Китае существует недоговорка с дословным переводом: "Кто знает, что за снадобье он продает из тыквы-горлянки", а переносный смысл ее таков: “Кто знает, что у него на уме?” (в конце главы о ней будет сказано подробнее). Кроме того, полагают, что именно Ли Тхе-гуай открыл целебные свойства известного в Китае лечебного пластыря из собачьей кожи, и об этом тоже есть интересная легенда.

В пров. Хэ-нань жил некий Ван, хозяин аптечной лавки, который изготавливал мази. Он помогал людям, делал им много добра, занимался благотворительностью. Однажды он торопился на храмовый праздник и на полпути столкнулся с нищим в драной одежде, который попросил у него мази от нарывов на ногах. Ван тут же пришлепнул к его ноге лекарство со словами: "Завтра наверняка все пройдет!" Но время шло, нищий неоднократно наносил на ногу оставленное ему лекарство, а рана все гноилась и никак не заживала. Дошло до того, что разгневанный хромой с руганью пришел во двор к Вану.

Собака Вана набросилась на нищего и хотела его укусить, но хозяин, защищая человека, так ударил ее палкой, что убил. А нищий, дождавшись, когда аптекарь занялся приготовлением нового лекарства, зажарил на огне собачье мясо и с аппетитом съел его.

Когда ему вынесли лекарство, он намазал его на рану и прикрыл сверху куском собачьей кожи. Прошло немного времени, он снял кожу, и оказалось, что огромный нарыв, величиной с пиалу, бесследно исчез, а нога полностью зажила. Только тут Ван догадался, что хромой этот — святой, и явился он, чтобы научить его чудесному способу лечения. С тех пор мазь, нанесенная на пластырь из собачьей кожи, стала знаменитой, широко известной во всем Китае (не зря, наверное, у нас в народе говорят: "заживет, как на собаке").

О Ли-Железная клюка существует множество легенд, и каждая из них может иметь свои варианты. Все пересказать невозможно, приведу лишь некоторые, наиболее популярные и распространенные.

Итак, Ли Тхе-гуай часто бродил по улицам и переулкам, прихрамывая, опираясь на металлический костыль фиолетового цвета (этот цвет — символ небожителей, — Л.И.), а за спиной у него висела тыква-горлянка с волшебным снадобьем. Как и каждый опытный даос, он умел принимать любой облик. И вот однажды он превратился в седовласого старичка и стал бесплатно лечить людей в городе Жу-нань, что в юго-западной части уезда Шан-цхай нынешней пров. Хэ-нань.

Страждущие шли к нему непрерывным потоком, и не было ни одного больного, которому он не смог бы помочь. Люди повсюду рассказывали о том, что этот старик — волшебник-целитель, однако никто не видел и не знал, куда же он девается после того, как все разойдутся. Слава о нем достигла ушей чиновника по имени Фэй Чхан-фан, который служил управляющим рынка. Чтобы выяснить все об этом старике, Фэй снял дом неподалеку от места, где занимался лечением Ли Тхе-гуай. Изо дня в день этот Фэй с утра до вечера сидел на верхнем этаже дома и внимательно наблюдал за тем, как седовласый старичок лечит горожан. Не прошло и нескольких дней, как терпение Фэя было вознаграждено, и он, к своему изумлению, стал свидетелем того, как старичок, дождавшись, когда все разойдутся, подпрыгнул и исчез в своей тыкве.

Фэй Чхан-фан тоже был добрым, сердечным человеком. Поэтому на следующий день он приготовил вино, фрукты, другие подарки и пошел поклониться этому таинственному старику. Старик Ли не стал долго церемониться и предложил чиновнику вместе проникнуть в тыкву, чтобы спокойно побеседовать там. Проскользнув внутрь вслед за стариком, чиновник увидел перед собой башню-дворец, а вокруг — траву из прекрасной зеленой яшмы и цветы из нефрита, и все это не имело границ, расстилаясь безбрежным морем за горизонт. Вошли во дворец с нефритовыми залами и золотыми комнатами; прошли по извилистым коридорам. У чиновника глаза разбежались от увиденного (может, даос был талантливым иллюзионистом?).

А старик тем временем приказал поставить на стол вина, мясные и рыбные закуски, и они начали оживленно беседовать с Фэй Чхан-фаном, обильно выпивая и закусывая. Вино было изумительным, настоящим нектаром. Среди закусок выделялись морские деликатесы и изысканные яства из мяса. Когда с вином покончили, старичок проводил Фэй Чхан-фана и наказал: "Не следует болтать направо и налево о том, что ты здесь побывал". И Фэй согласно кивнул головой.

Через некоторое время старичок сам явился в дом к Фэю и сказал: "Я— небожитель. Долгом своим считаю помогать людям. Но сейчас мне пора возвращаться. Внизу, у входа, осталось немного вина; пошли людей, чтобы подняли его сюда, к нам. Я хочу выпить с тобой перед расставанием".

Фэй послал слуг за вином, но даже несколько человек не смогли сдвинуть сосуд с места. Тогда за вином спустилось еще десять мужчин, но и они не сумели поднять сосуд. В результате старик, посмеиваясь, сошел сам и принес вино наверх, подхватив кувшин двумя пальцами. Кувшин был небольшим на вид, широким внизу, но с узким горлышком; казалось, он может вместить не больше одного литра жидкости. Однако два собеседника пили из него с утра до полудня, с полудня до вечера, а вино все не кончалось. Во время пирушки старичок спросил: "Не желаешь ли отправиться со мной?" Фэй ответил: "Я бы очень хотел приобщиться к познанию Дао-пути, но не могу покинуть дом, так как мне надо заботиться о семье".

Узнав, что именно удерживает чиновника, старик спустился вниз, выломал стебель росшего неподалеку бамбука, и длина этой палочки оказалась равна росту Фэй Чхан-фана. Старик велел Фэю повесить палочку на заднем дворе, когда гость покинет дом. На следующий день семья Фэя обнаружила своего хозяина повесившимся на заднем дворе, и его похоронили. На самом же деле этот Фэй (его душа хунь?) стоял среди родни, невидимый никем, и наблюдал за происходящим со стороны.

Итак, Фэй Чхан-фан, отринув тело, отправился со стариком в горы, и они углубились в густой лес. Тут путешественники повстречались со свирепыми тиграми, и старик, к изумлению Фэя, велел ему жить вместе с ними. Чиновник, стараясь ничему не удивляться, согласился. Днем он разгуливал рядом с хищниками, а ночью спал вместе с ними, чувствуя себя при этом совершенно спокойным.

Пришел черед второму испытанию. Старик велел Фэю жить в одиночестве в большой комнате, а к потолку подвесил огромный камень весом в десять тысяч цзиней. Причем, камень был привязан гнилой веревкой. Через некоторое время вновь появились тигры, которые начали драться между собой за право перекусить эту веревку. Фэй же в это время, как всегда, спокойно читал даосские книги, сидя прямо под висевшим камнем. После того как он выдержал и это испытание, старик сказал: “Теперь ты готов к тому, чтобы я занялся наставничеством!”

С этих пор Фэй начал постигать Дао с помощью старика Ли. Прошло некоторое время, и Чхан-фан заскучал по дому. Старик, узнав о тайных мыслях ученика, протянул ему бамбуковый посох и сказал: "Садись на него верхом, и он отвезет тебя, куда захочешь. Но после того, как прибудешь на место, забрось посох в озеро Гэ-бэй" (это старое название и ныне существующего озера, которое находится в северной части Синь-цхайского уезда пров. Хэнань. — Л.И.). Вдобавок старик начертил магическое заклинание и вручил его Фэю со словами: "Возьми его. С помощью этого заклинания можно изгнать злых духов и нечистую силу".

Фэй, оседлав посох, в мгновение ока оказался дома. Он полагал, что прошло лишь десять с лишним дней с тех пор, как он покинул семью. На самом же деле минуло более десяти лет. Как и велел старик, Фэй забросил палку в озеро Гэ-бэй. Как только посох погрузился в воду, он тут же превратился в водяного дракона цзяо-луна, который, встряхнув головой, ударил по воде хвостом и уплыл в глубину. Что же касается Фэя, то он остался на родине и занялся врачеванием, избавляя людей от хворей, изгоняя злых духов и нечисть с помощью магических заклинаний.

Однажды в дом к нему пришел дорогой гость, и Фэй отправил слугу за несколько сотен ли в город, чтобы тот купил свежей рыбы. Не успели они и глазом моргнуть, как человек вернулся с живой рыбой. Все были поражены и стали говорить между собой: "Не иначе как Фэй научился сокращать расстояние и время; ведь сотни ли он превратил в несколько шагов, а расстояние до города было преодолено за время, подобное промежутку между вдохом и выдохом".

С тех пор как Фэй постиг Дао-путь, чудес в его жизни случалось множество. Рассказывают, что некий Хуань Цзин из Жу-нани учился у Фэя магии и умениям даосов. Однажды в начале девятой луны Чхан-фан неожиданно обратился к своему ученику с предостережением: "Девятого числа девятого месяца твой дом постигнет страшное бедствие. Вели всем домочадцам как можно скорее сшить небольшие мешочки и положить туда ароматную траву чжу-юй. Пусть повесят мешочки на руку, взберутся на высокое место и пьют там вино из хризантем. Только так можно избежать беды".

Наступило девятое число, и Хуань Цзин повел свое семейство в горы, где они, захватив мешочки с травой чжу-юй, пили хризантемовое вино. И лишь когда пылающее солнце опустилось за гору, семейство вернулось домой. Там они обнаружили, что вся их живность погибла: и коровы, и бараны, и куры, и собаки…

Позже возник обычай во время праздника Чхун ян подниматься высоко в горы с травой чжу-юй и пить вино из хризантем. Чхун ян отмечается девятого числа девятого месяца по лунному календарю, поэтому другое его название — чхун цзю, т. е. двойная девятка. С древности считалось, что числа 1, 3, 5, 7, и 9 относятся к понятию ян, мужскому началу, а четные 2, 4, 6 и 8 — представители инь. А так как "янское", "солнечное" число "девять" повторяется дважды, то о празднике можно сказать еще и "двойное ян", чхун ян.

Почти все книги о небожителях, которые мне удалось купить и прочитать, рассказывают о различных историях из их жизни, в которых они действуют, как правило, все вместе, одной компанией. Но одну книгу я особенно ценю, потому что только в ней нашла кое-какие сведения о детстве и молодых годах будущих бессмертных.

Вот что я узнала о Ли. Жил он в период правления династии Суй (581 — 618 гг.), и подлинное имя его Ли Сюань. Впрочем, в этом вопросе единства нет; я встречала семь вариантов его настоящего имени и шесть-семь вариантов названия эпохи, в которую он жил. Семья, в которой рос мальчик, была очень бедна, но сам он слыл замечательным сыном и старался за столом лишний кусочек подложить в тарелку отцу или матери. Питались же, в основном, рисом, который сами и выращивали, с утра до ночи работая по колено в воде на заливном рисовом поле.

Но однажды выдался необычно жаркий год, из-за жестокой засухи погиб весь урожай. В порыве отчаяния отец Ли покончил с собой, ибо для мужчины, который обязан содержать семью, было невыносимо сознавать свою беспомощность перед судьбой. Потеряв мужа, жена так горько и так долго плакала, что ослепла. Мальчик Ли чувствовал себя глубоко несчастным, ведь он был еще ребенком и ничем не мог помочь матери. С другой стороны, он остался единственным мужчиной в семье, и теперь вся ответственность легла на его плечи.

С учетом возраста, самым доступным для него было просить милостыню, и он решился на это горькое и постыдное занятие. Мальчик ходил из дома в дом и радовался, если люди откликались на его просьбу, вываливая в протянутую плошку остатки еды из своих пиал.

И вот однажды голод и забота о матери толкнули его на вовсе негодное дело. Как-то, принимая милостыню, он заметил краем глаза, что неподалеку от дома стоит корзина с морковью. Эдакая большая корзина с двумя "ушками", которую в состоянии поднять лишь двое взрослых, а в корзине аппетитной моркови — доверху.

Мальчик дождался, когда хозяева закрыли дверь и, сглотнув слюну, подошел к оранжевым кореньям. Он наложил за пазуху столько, сколько уместилось. Ему повезло — воровство прошло незамеченным. Весь сияющий, он бежал домой, представляя, какой вкусный ужин ожидает их сегодня. А вечером мать, поднеся палочками кусочек ко рту, спросила ласково: "И у кого же это такая добрая душа, сынок, что он дал тебе так много моркови? Мальчик в ответ что-то солгал, не поднимая глаз, и мать поверила.

Вскоре воровство вошло у маленького Ли в привычку. А разве плохо: и унижаться, клянчить не надо, и еды полно?! Легче стащить, чем просить милостыню — думал он за ужином, выбирая палочками лакомые кусочки из пиалы. Рядом с ним сидела и с удовольствием ела счастливая мать, и маленький мужчина чувствовал себя уверенно и спокойно. Пальцы Ли стали легкими, проворными, а сам он превратился в настоящего воришку-профессионала. Но однажды, когда он потянулся за крупным клубнем батата, его схватили за руку.

Мало того, что было стыдно перед людьми, которые знали его с малых лет и которые смотрели на него с осуждением. Теперь еще в каждой семье торопились закрыть двери и ворота, как только Ли появлялся рядом с их домом. Теперь ему не подали бы даже объедков, и мальчик с урчащим от голода животом решился на ночной грабеж. В глубокой темноте он проник в чей-то дом… Схватив какой-то котелок, он бежал прочь с одной мыслью: "Быстрее, быстрее…". Казалось, ноги несут его, не касаясь земли. Но вдруг перед ним возникла чья-то фигура и преградила путь. Парнишка бросил котелок и кинулся в другую сторону. Но крепкая рука схватила его за плечо.

— И куда ты собрался? — Прозвучал голос незнакомца.

Мальчик попытался вырваться, и глаза у него чуть не вылезли из орбит от страха, однако тот, кто стоял сзади, был очень силен. И тогда Ли закричал:

— Пожалуйста, отпустите меня! Моя мать слепа и беспомощна, у нас в доме три дня не было и зернышка риса. Нам нечего есть, сжальтесь надо мной!

Рука отпустила его, и мальчик, повернувшись лицом, упал на колени.

— Пожалейте нас!

— С одной стороны, ты почтительный сын, ты все время помнишь о голодной матери, — проговорил в раздумье незнакомый старик. Он поглаживал длинную белую бороду, возвышаясь над мальчиком. — Но с другой стороны, ты украл чужую собственность…

Вокруг стояла черная, непроглядная темень, но старик был хорошо виден в светлой длинной одежде, с седыми волосами, как будто от него самого исходило свечение.

— Подумал ли ты о том, — продолжил старик, — что теперь в той бедной семье, где живут лишь беспомощные мать и дочь, не будет даже котелка, в котором можно вскипятить воду? Живя в этом мире, каждый должен найти свой честный способ добывания пищи, чтобы не стать вором. Если ты действительно раскаялся, — обратился старик к мальчику, — то для начала сейчас же верни котелок.

— Спасибо за науку, спасибо, что простили и просветили меня. — Поклонился Ли, сложив руки перед грудью.

И удивительный старик понял, что ребенок действительно искренне сожалеет о дурном поступке. А тем временем незаметно наступил рассвет, начали перекликаться петухи, и мальчик испугался, что его обнаружат и схватят, когда он будет возвращать чужую вещь.

— Пожалуйста, помогите мне, придумайте что-нибудь, чтобы я остался незамеченным! — Ли упал на колени у ног старика и стал кланяться в знак почтения, как это было принято, ударяясь при этом лбом о твердую землю.

— Да все очень просто: иди прямо и ничего не бойся. Положи котелок туда, где ты его взял, и возвращайся ко мне. А я постараюсь помочь тебе. — С этими словам он поднял высоко над головой, как флаг, свою даосскую ме-телочку, и вокруг вдруг наступила темень, да такая, что Ли не видел собственных ступней. Смолкли в недоумении петухи, и мальчик храбро двинулся вперед, ощущая необыкновенную радость оттого, что он возвращает украденную вещь. "Этот человек наверняка необыкновенный, раз смог мгновенно сделать небо темным", — подумал мальчик.

Благополучно водрузив котелок на прежнее место, Ли вернулся и вновь поклонился даосу с пучком седых волос на макушке:

— Учитель, скажите, пожалуйста, как мне лучше всего поступить теперь, чем заниматься впредь?

— Вот тебе тыква-горлянка, в ней имеется лекарство от всех болезней, — сказал даос и протянул тыковку, от которой в темноте исходило яркое сияние. — Это и будет твоим главным делом в этом мире — помогать людям.

Мальчик радостно прижал к груди тыкву с привязанной к ней веревочкой. А пока он закидывал ее за спину, даос исчез, и небо вновь стало светлым. На горизонте показался край солнца.

С тех пор Ли Тхе-гуай повсюду ходил с тыквой-горлянкой, помогая заболевшим людям. Всем нуждавшимся он отливал зелья в протянутую пиалу, однако волшебного снадобья в сосуде не становилось меньше. Надо ли говорить, каким уважением и любовью пользовался теперь Ли Со временем он вырос, превратившись в красивого, статного молодого мужчину. Любой отец с радостью отдал бы ему в жены свою дочь. Однако Ли решил заняться изучением Дао-пути и ради этого поселился в пещере, удалившись от мирской суеты. Видимо, неизгладимое впечатление произвел на него встреченный когда-то седой даос, направивший его на праведный путь.

Пещера была неглубокой, и Ли, сидя в ней, видел синее небо, высокие горы и стволы бамбуковой рощи, что начиналась у самого входа. Конечно же, Ли не ел ничего мясного, питался лишь дикими плодами, ягодами, съедобными кореньями. Тело его стало крепким и сухощавым, душа — спокойной, а мысли — чистыми. Целыми днями он сидел на бамбуковой циновке, читая древние книги или занимаясь самосозерцанием.

Учителем его был некий Вань Цю, и под его руководством Ли добился больших успехов. Способный и усердный юноша задавал учителю множество вопросов и внимательно выслушивал ответы, впитывая мудрость прошлых поколений, совершенствуясь с каждым днем. Миновало несколько лет, и теперь уже сам Ли стал учителем для молодого монаха-послушника, потому что сам он к тому времени уже постиг многое, научился самому трудному — покидать душой тело и путешествовать в других мирах.

Однажды старый учитель Вань Цю пригласил Ли отправиться в космос втроем, вместе с древним философом Лао-цзы. Ли подбросил в воздух грубый, сучковатый посох, весь в буграх и наростах, рукоять которого отдаленно напоминала голову дракона. Посох в воздухе действительно превратился в дракона, и Ли, оседлав его, отправился в путь, наказав послушнику сторожить его тело в течение семи дней.

Тут и произошла та история, о которой уже упоминалось выше. В силу обстоятельств послушник не справился с задачей, и Ли Тхе-гуай обрел новый, отталкивающий облик старого бродяги-нищего. Он стал худющим, почти чернокожим, со скрюченной правой ногой. И именно таким он известен в Китае: всклокоченные волосы придерживает металлический обруч; примечательны борода, густая и кудрявая, что редко встречается у китайцев, и большие круглые глаза. Таким его изображают и в фарфоре, и в камне, и в дереве, и в металле, и на картинах.

У меня не только несколько комплектов восьми бессмертных, выполненных в разное время и различными художниками из многих городов Китая. Есть и отдельные фигурки из фарфора, относительно старые. Видимо, хранилась когда-то у кого-то в семье вся группа, да со временем иные разбились или потерялись, так что "выжили" не все.

Так, у меня долго стоял на полке лишь один Ли Тхе-гуай небольшого размера, с очень выразительным лицом. Самые тонкие и хрупкие детали статуэтки были отломаны, но это не сразу бросалось в глаза, а потому не портило фигурку. И только через несколько лет я "откопала" где-то еще одну, на этот раз — Люй Дун-биня, явно из этой же серии, на такой же подставочке. Позже — еще две фигурки выплыли на рынке старых вещей. Но полностью собрать всю компанию из этого набора мне пока не удалось.

Несмотря на то, что во всех книгах упоминается об отталкивающей внешности Ли-Железная клюка, мне кажется, художники, испытывая к нему симпатию, изображают его все же внушающим уважение, а не страх.

А теперь еще несколько историй из жизни Ли Тхе-гуая.

Волшебные атрибуты: веер из пальмовых листьев (цзун-шань, ба-цзяо шань) или даосско-буддийская метелочка для пыли (сень-чжоу).

Отличительные признаки: на голове — два пучка волос (я-тхоу), и открытый голый живот (тхань-фу).

Девиз: “Позволь ушам слушать то. что хочется.

Позволь носу обонять то, что хочется.

Позволь устам говорить то, что хочется;

Позволь телу покоиться так, как хочется.

Позволь сердцу мыслить так, как хочется…”

Следующий небожитель — Хань Чжунли; не менее распространенное имя — Чжунли Цюань. Фамилия его состоит из двух иероглифов, что встречается довольно редко — "Чжунли", а Цюань — это его имя.

Согласно старым преданиям, он жил в эпоху Хань, отсюда и второе его имя — Хань Чжунли, т. е. ханьский Чжунли. Однако одна из китайских исследователей древних сказаний и легенд Ма Шу-тхень считает ошибочным утверждение о том, что Чжунли жил в эпоху Хань. Всех вводит в заблуждение иероглиф "хань", считает она. Однако, помимо названия одной из династий, он имеет и другое значение — "мужчина", "китаец". Став небожителем, овладев Дао-путем, наш герой сам себя назвал "Тхень-ся доу сань хань Чжунли Цюань", что значит "самый праздный, самый свободный, самый необузданный в Поднебесной мужчина — Чжунли Цюань". Он не раз так говорил о себе. Позже, когда эту фразу сократили, исказился и ее смысл, так как иероглиф "мужчина" отнесли к фамилии.

Путаница произошла еще и потому, что в эпоху Хань также жил генерал по фамилии Чжунли, только имя у него было другое — Чжунли Мэй.

Есть и немало исследователей, которые считают, что Чжунли Цюань жил в эпоху Тхан. Его даосское прозвище — Хэ-гу цзы, (Просо). Есть и еще две: Чжэн-ян цзы (Житель Чжэн-яна) и господин Юнь Фан (Живущий в облаках). Иногда встречается и такое имя: Цзин Чжао Сень-ян жэнь.

Имя Хань Чжунли упоминается в документах "Эпоха пяти династий и десяти царств" (907 — 960 гг.) и в произведениях начала правления династии Сун (960 — 1279 гг.), например, в таких источниках, как "Разъяснения", "Книга песен", "Спокойствие и крепкая воля", "История Сун".

Отец Чжунли Цюаня был генералом; в свое время он пошел походом на гуннов (северных кочевников, которые постоянно угрожали набегами на Китай) и добился успеха. Ему был присвоен титул правителя Ень-тхай, позже он служил чиновником в Юнь (ныне — г. Да-тхун).

Легенды о Хань Чжунли свидетельствуют о его святости и необычности рождения. В них утверждается, что в тот день неожиданно появился великан, древний святой по имени Хуан шэнь-ши. Он вошел в спальню роженицы огромными шагами, и его сопровождал луч, горящий, как пламя, длиной в несколько чжанов. На следующий день, пятнадцатого числа четвертого месяца, и родился Чжунли Цюань. Родившись, младенец не плакал, не ел, никто не слышал его голоса. А по размерам он напоминал трехлетнего ребенка. На седьмой день он неожиданно встал на ножки и сказал: "Я путешествовал в Фиолетовом дворце, там я досконально изучил знаменитые книги". Ребенок обладал удивительной способностью: он мог определить на глаз вес предмета с такой же точностью, как и с помощью весов. Поэтому его и назвали "Цюань", т. е. "Гирька".

Когда он вырос, то превратился в красавца высотой в восемь чши; лицо его было прекрасным и как бы окрашенным в нежно розовый цвет. Впоследствии он, как и отец, стал боевым генералом, но, в отличие от отца, потерпел поражение в сражении и был вынужден уйти в горы, чтобы стать даосом и постичь путь к святости.

Позднее Чжунли Цюань то исчезал, то появлялся вновь. Его имя снова услышали во времена правления княжеств Вэй и Цзинь (ныне — территория пров. Шань-си), когда его опять назначили старшим генералом по охране границы. Он поменял свое имя на Цзинь Чхун-цзень, что можно перевести как "Я опять вернулся". Интересно, что если соединить в старом написании первые два иероглифа "цзинь" и "чхун" в один, то получится современный иероглиф "чжун" ("колокол"), т. е. его первоначальная фамилия. Поменяв имя, даос просто разделил фамильный иероглиф на два слова, на два новых иероглифа.

Защищая границы, этот беспутный генерал, который так любил бродяжничать, очередной раз потерпел поражение, вновь сбежал в горы Ян-цзяо (Бараний рог), что в пров. Шань-си, чтобы изучать даосизм. Еще позже он вновь вернулся к мирской жизни, став правителем Чжэн-яна (отсюда и одно из его прозвищ — Чжэн-Ян цзы). Но путь Дао манил его неодолимо, и он окончательно ушел в горы.

Сохранилось множество портретов Чжунли Цюаня в генеральском одеянии. Его продолжали рисовать в генеральском мундире и позже, когда он уже был даосом. Но надо признать, что его сути гораздо больше подходил другой наряд, наряд даоса: два пучка волос завязаны по обе стороны головы, кудрявая борода, халат — нараспашку, так что видны грудь и живот внушительных размеров. В руке — неизменный веер из пальмовых листьев. Что касается волос, то даосы обычно завязывают их в пучок на макушке, а Чжунли Цюань сделал себе очень эксцентричную прическу — два пучка, справа и слева, как у девочки-подростка.

Весь вид даоса говорит о том, что дух его свободен, а сам он — праздный. Он как бы проповедует своим видом: под небом все люди свободны. Пожалуй, в Поднебесной действительно не было более свободного в своих поступках человека, чем Чжунли Цюань. Этот любитель праздной жизни, наслаждавшийся вином и мясом, писал стихи. Вот вкратце одно из них:

Были в мирской жизни Чжунли Цюаня и победы. В книгах говорится, что он помогал правителям династии Сун (960 — 1278 гг.) вести войну с Ляо, которые господствовали на севере Китая. Другой персонаж из восьми бессмертных, герой-любовник Люй Дун-бинь, выступил на стороне Ляо, и, в конце концов, этот Люй был разбит Чжунли Цюанем. Есть даже пьеса, в которой Чжунли изображен судьей, приглашенным разрешить дело, связанное с преступлением Люй Дун-биня.

Познав Дао-путь, Чжунли спустился с гор. К тому времени он уже обладал огромной силой: все, на что он указывал пальцем, превращалось в золото, которое он затем раздавал бедным. Говорят, что именно он изобрел чудодейственное лекарство "золотая киноварь" и что он также умел получать путем сплава свинца с ртутью желтое или белое серебро (ведь даосы — известные алхимики). Еще он умел, поднявшись в воздух, унестись в заоблачные дали.

Его волшебным атрибутом являлся знаменитый веер, с помощью которого он был способен воскресить душу умершего. Иногда его изображают с буддийской метелочкой от пыли, зажатой в руке, но чаще все же — с веером из пальмовых листьев, с помощью которого, как утверждается в ряде других источников, он мог усмирять морские волны. Все эти сведения почерпнуты из исторических записей. Но есть и множество легенд, отдельные из которых приводятся ниже.

Каждый человек в нашем окружении интересен по-своему, потому что обладает присущим лишь ему душевным богатством, и каждый в общении учит нас чему-то. То же самое можно сказать и о полумифических бессмертных. Каждый из них глубоко индивидуален. Однако когда я впервые увидела их фарфоровые изображения на прилавке магазина и еще не знала, что это — скульптурная композиция, и их нельзя покупать разрозненно, я выбрала именно веселого толстячка с веером. Есть в нем что-то, чего нельзя объяснить словами, но что, несомненно, притягивает.

Волшебные атрибуты: цветочная корзина (хуа-лань) или длинные кастаньеты (да пхай-бань).

Отличительные признаки: голубой рваный халат (пхо-лань и-шань) и два пучка волос на голове (я-тхоу), а также женоподобная внешность.

Девиз: “При жизни друг друга жалеть:

Дай отдохнуть усталому:

Обогрей замерзшего:

Найди выход для зашедшего в тупик…”

Если судить по внешности, чрезвычайно гротескной, то Лань Цхай-хэ— самый неудачливый, нелепый, самый несчастный из восьми бессмертных: босяк, оборванец. На самом же деле все обстоит совсем не так.

В труде летописца Чхэнь Фэня периода Южная Тхан под названием "Продолжение сказания о восьми бессмертных" читаем: "Лань Цхай-хэ часто ходит в рваной, истлевшей одежде, подпоясан широким, более трех цхуней, деревянным ремнем, и лишь одна его нога обута, другая же — босая. Летом он подбивает свою рваную одежду ватой, но не потеет, зимой же, наоборот, одевается легко и может спать прямо на снегу, и горячий пар клубится над его телом.

Обычно он ходит по улицам и просит подаяние. При этом в руках у него крупный, длиной в три чши пхай-бань (музыкальный инструмент из трех бамбуковых пластин, служит для отбивания такта). Напившись и захмелев, он поет и танцует. При этом он чрезвычайно умен, остроумен, находчив, за словом в карман не лезет. Если начнет говорить, окружающие смеются до коликов.

Как же он поступает с деньгами, которые получает в виде милостыни? Иногда он нанизывает их на конопляную веревочку и волочит по земле. При этом любой прохожий может взять себе одну из его монет, ведь Лань Цхай-хэ не придаст этому никакого значения. Он может раздать деньги нищим, а может и спустить их все в трактире.

Он обошел весь свет, и везде запомнился людям своим оборванным видом и веселым нравом. Внешне это далеко не старый, полный человек, неопределенного пола, поэтому некоторые полагают, что это, возможно, женщина".

Один их восьми бессмертных Люй Дун-бинь был известен своим умением сочинять стихи, а Лань Цхай-хэ выделялся среди других как умелый певец. Наиболее известным его напевом является "Песня-танец", записанная в исторических книгах. Слова ее содержат идеи даосских бессмертных:

Как уже говорилось выше, даосским атрибутом Лань Цхай-хэ является пхай-бань. Почему? Это одна из тайн восьми бессмертных. Но иногда Лань Цхай-хэ изображают и с цветочной корзиной, внутри которой собраны предметы, не имеющие отношения к мирскому, земному. Наверное, именно из-за наличия корзины его иногда считают покровителем садоводов.

Те, кто считали, что Лань Цхай-хэ — женщина, утверждали, что эта певица и танцовщица с помощью своих песен предсказывала будущее. Но было и еще одно мнение: Лань Цхай-хэ — гермафродит. В своем длинном голубом халате, истрепавшемся до лохмотьев, он появлялся в людных местах и исполнял песни под аккомпанемент бамбуковых дощечек. Он любил большие, шумные города, и песни его звучали особенно проникновенно, если он исполнял их после возлияния, выйдя из трактира. В народе полагали, что он является покровителем бродячих артистов. В большинстве своих песен он призывал людей отречься от мирского и заняться изучением Дао-пути. И все песни при этом были полной импровизацией.

Некоторые видели Лань Цхай-хэ, будучи еще детьми, а потом, когда им было уже более шестидесяти лет, и они вновь встречали его, оказывалось, что Лань Цхай-хэ выглядит точно таким же, каким запомнился им еще в детстве. Говорят, что пребывание Лань Цхай-хэ на земле закончилось следующим образом. Странствуя из города в город, он, побираясь, оказался в Хао-ляне; однажды, когда он сидел в трактире и изрядно набрался, послышались вдруг звуки губного органчика (инструмент из тростниковых трубочек), и в воздухе появился священный журавль, который подхватил Лань Цхай-хэ на крылья и унес в небо. Поднимаясь вверх, небожитель поочередно терял все, что было на нем и у него: туфли, халат, пояс, пхай-бань И все эти вещи оставались на облаках, а сам он, в конце концов, исчез в вышине.

Говорят, что подлинное имя этого святого — Цзень, а фамилия — Сюй, и жил он во времена эпохи Пяти династий и десяти царств, а к даосизму его приобщил, якобы, Хань Чжунли, тот самый толстяк с веером из пальмовых листьев.

Волшебные атрибуты: рыбий барабанчик (юй-гу), белый длинношерстный ослик, на котором он ездил задом наперед (дао-ци бай-мао люи).

Особенности внешности: он самый старый из восьми, а потому единственный изображается с белой бородой.

Девиз: “Хвалу не считаю славой.

Хулу не считаю позором.

Приобретая, не радуюсь.

Теряя, не печалюсь.

Смотрю на жизнь, как и на смерть.

Смотрю на богатство, как и на бедность:

Смотрю на человека, как и на свинью…”

Среди восьми бессмертных имя Чжан Го-лао тоже весьма популярно. Можно сказать, мало найдется китайцев, не знающих о его ослике, на котором он ездил задом наперед. Это, конечно, комично, и никто толком не знает, отчего он ездил именно так.

Возможно, таким образом он демонстрировал пренебрежительное отношение к миру. Но есть и другая версия. Это как бы определенная философия, призыв к людям ни в коем случае не привязываться к своему прошлому; ко всем явлениям относиться с легкой душой, не позволяя себе вспоминать, скучать и тосковать. Смотреть на прошедшие события как бы из будущего. На одной из картинок, изображающих Чжана на осле, есть надпись на древнем языке:

Согласно хроникам в "Династийных записях Тхан", действительно существовал такой человек — Чжан Го-лао. Это был цзинь-ши (название ученой степени в феодальном Китае, присваиваемой после столичных экзаменов) времен правления тханской династии. Звали его Чжан Го. К тому времени, когда записи о нем появились в документальной литературе, он был уже человеком преклонного возраста. Как он сам говорил, ему было уже несколько сотен лет, поэтому его и прозвали в народе "лао", ("старый"). И его, единственного из восьми небожителей, изображают с совершенно белыми, седыми волосами, усами и бородой.

Некоторые даже добавляли, приукрашивая, что, якобы, Небесный император первоначально создал его в виде белой летучей мыши, и было это в период хаоса, когда, по представлениям даосов, небо еще не было отделено от земли, и когда мир еще не обрел свой нынешний порядок. Как бы то ни было, люди превозносили дедушку Чжана и, подчеркивая его сверхъестественные способности, считали, что его, не сомневаясь, можно отнести к святым, небожителям.

Говорят, что он появился на свет в начале VII в., и место его рождения — пров. Шань-си. В других источниках я читала, что Чжан родился в местечке Чжан-чжуан-цзи, что находится в уезде Хуай-бинь пров. Хэ-нань. А еще раньше, говорят, это местечко называли Чжан-го-чхэн, то есть "город Чжан Го". А через некоторое время после того, как Чжан Го-лао стал небожителем, город переименовали в "Сень-чжуан-цзи", т. е. "святой Чжуан-цзи".

Чжан не выделяется среди восьми бессмертных чем-либо особенным. Однако чудес и фокусов он совершил немало. Большинство этих трюков и уловок он проделал по отношению к двум императорам своей эпохи.

Согласно "Полным сведениям об эпохе Тхай-пхин" и другим источникам в начале тханской эпохи Чжан Го-лао был чрезвычайно популярным в народе. И хотя его неоднократно приглашали на аудиенцию к императорам Тхай-цзуну и Гао-цзуну, он не являлся во дворец, заявляя: "Если ты хочешь видеть мудреца, но идешь не его путем, это равносильно тому, что ты зовешь мудреца, но закрываешь перед ним дверь". Он постоянно жил затворником в горах Чжун-тхяо шань и, несмотря на регулярные приглашения на службу при императорском дворе, гордился своей святостью, независимостью и не соглашался прерывать отшельничество. Он считал, что прав был отец Правильный, который при первом повышении по службе пригибался, при втором — горбился, при третьем — клонился до земли и уползал вдоль стены. А ведь есть и такие мужи: при первом становятся надменными, при втором красуются на колеснице, при третьем начинают звать всех старших по имени.

В очередной раз его пригласила на службу императрица У Цзэ-тхень. Чжан Го-лао покинул горы, но на полпути то ли умер, то ли притворился мертвым, чтобы его оставили в покое.

А во время правления императора Тхан Сюань-цзуна умерший несколько десятков лет назад Чжан вновь объявился. Новый император тоже предложил ему должность. Чжан был напуган докучливым вниманием венценосцев и сбежал от посланника Пхэй У, которому было велено привезти святого на аудиенцию.

Вновь за ним послали человека, но Чжан спрятался в храме. Император же просто умирал от любопытства: что же такого удивительного в этом негоднике-старце? Поэтому не рассердился, а предпринял еще одну попытку встретиться с ним. На этот раз — успешно. Увидев, что у Чжан Го-лао седые реденькие волосы, а зубы уже выпали, что видом своим он напоминает дряхлого, немощного старца, император усомнился в том, что перед ним святой, и задал вопрос:

— Вы познали Дао-путь, уважаемый святой, почему же у вас такой дряхлый вид?

Чжан Го-лао ответил:

— Когда я жил во времена правления императора Яо (один из первых императоров в мифо-истории Китая), мои зубы выпали, а волосы поредели, прежде чем я овладел Дао-путем, — настолько это сложно. Но поскольку Его Величество Яо был все же недоволен мной, я сам вырвал оставшиеся зубы и волосы.

Говоря это, он пучками вырывал реденькие волосы и выбивал последние зубы. И пока император Тхан Сюань-цзун, застыв в изумлении, не знал, что предпринять, Чжан прямо у него на глазах превратился в молодого человека с волосами черными, как вороново крыло, с полным ртом белоснежных зубов. Он стал выглядеть так, как будто до этого он только притворялся дряхлым старцем. В новом обличье он принялся пить вино, а чтобы не было скучно, превратил храмовый колокольчик в своего ученика-послушника, который присоединился к пиршеству.

Утверждают, что в тот момент император действительно поверил Чжану и решил отдать за него свою дочь — принцессу Юй Чжэнь (Истинная жемчужина). Кроме того, он произнес такие слова:

— Чжан Го-лао из Хэн-чжоу странствует повсюду. Все к нему относятся с почтением. Душа его способна путешествовать даже в потустороннем мире, а сам он давно ведет жизнь простолюдина. Посему приказываю ему жить отныне в Цюэ (название зданий, которые находятся по обе стороны от входа в императорский дворец). Никто не знает, — продолжал император, — сколько он прожил "ветвей" и "стволов". (По 12-ти "земным ветвям" и 10-ти "небесным стволам" 60-летнего цикла древние китайцы определяли год, месяц, день, время; 12-ти "домам" соответствовали 12 животных). Сам себя он называет императором Си, стремится познать суть Дао-пути, полностью овладел постулатами учения. Мало мужей, которые, подобно ему, познали, что такое цзя-цзы (цзя возглавляет 10 "стволов", цзы возглавляет 12 "ветвей"). Отныне он будет ответственным за церемонии во дворце, поэтому милостиво повелеваю назначить ему жалованье серебром и отныне жалую ему имя — господин Тхун Юань (Главный знаток).

Таким образом, Чжан Го-лао полностью получил признание государственных чиновников. Но даже после этого он в дипломатичных выражениях отказался от всех почестей. Он вовсе не желал становиться зятем императора, а всей душой стремился стать небожителем. Ведь небо и земля одинаково вскармливают всех. Поднявшихся высоко нельзя считать лучшими, живущих внизу нельзя считать худшими. Поэтому, сев задом наперед на ослика, он вновь исчез.

Странствуя по свету, он распевал песни, содержащие изложение учения и сущности бытия, так называемые дао-цины, аккомпанируя себе на рыбьем барабанчике, призывая людей к добру, направляя их на праведный путь. И некоторые стали ему подражать и тоже петь дао-цины.

Прошло время, и Тхан Сюань-цзун вновь захотел увидеть удивительного старца. Узнав об этом, Чжан быстро умер, и ученик похоронил его, но гроб через некоторое время оказался пуст, потому что тело Чжана давно освободилось и сбежало.

Рассказывают и такую историю. Однажды Чжан Го-лао все же пришел во дворец. Тхан Сюань-цзун отнесся к нему с большим почтением, ибо какой бы вопрос ни задал император, Чжан мог ответить на все. А в то время при дворе жил даос по имени Е Цин-нэн, и император спросил у него:

— Что за человек Чжан?

Даос ответил:

— Я знаю, кто он, но не осмеливаюсь сказать, так как стоит мне раскрыть эту тайну, как я умру. Ваше Величество, если вы уговорите Чжана спасти меня, я поведаю Вам о нем.

Император дал согласие, и даос сказал:

— Чжан Го-лао — оборотень, в самом начале сотворения мира он был создан в виде белой летучей мыши…

Не успел он это вымолвить, как из его семи отверстий (глаза, уши, ноздри и рот) хлынула кровь, и он упал замертво. Император стал умолять Чжана спасти даоса, но Чжан возразил:

— Полный чайник молчит, а наполовину пустой — шумит. Этот несмышленый юнец слишком болтлив; если не наказать его, он нарушит связи между многими явлениями в мире.

Император вновь стал уговаривать, и Чжан уступил: брызнув изо рта водой на лицо даоса, оживил его, а затем сказал:

— Запомни! Речь не нуждается в словах. Бывает, что человек говорит всю жизнь, а ничего не скажет. Бывает, что всю жизнь молчит, а все скажет!

Чжан очень любил смешить и забавлять людей. Однажды, когда его в очередной раз принесли в паланкине во дворец императора в столице Ло-ян, он, отказываясь от угощения, сказал:

— Я могу совсем не есть на протяжении многих дней, но вовсе не могу жить без хорошего вина. Правда, пью я совсем немного, всего лишь литра два. А вот мой ученик-послушник может выпить и целый доу.

Обрадованный император велел принести вина, предвкушая развлечение. Молоденький монах лет шестнадцати-семнадцати, неописуемо красивый, тут же оказался во дворце, скатившись с карниза крыши. У него были безупречные манеры и четкая речь. Император был очарован и хотел усадить его рядом с собой, однако Чжан Го-лао возразил:

— Монашек привык сидеть только рядом со мной!

Стараясь добиться своего, государь решил споить послушника, и все подливал вина, несмотря на предостережения Чжан Го-лао. И вдруг вино, которое выпил монашек, подобно роднику, брызнуло у него из макушки, отбросив его шапочку на пол. И шапочка эта превратилась в золотую чашу для вина. Император и дворцовые девушки не удержались от смеха. Глядь — а все рюмки, что стояли на столе, превратились в маленьких монашков.

Все повеселились от души, и император окончательно убедился, что Чжан — настоящий мистификатор. Он вновь стал уговаривать старца остаться при дворце, обещая, что тот будет волен вести такой образ жизни, который ему по душе, на что Чжан Го-лао возразил:

— В котле с кипящей водой нет холодного места. Уж лучше я останусь жить на природе, где журчанье ручья в ночи становится слышнее, а краски гор на закате становятся ярче. Именно там — настоящие сокровища: зачерпни воду, и луна будет в твоей руке; прикоснись к цветам, и их аромат пропитает твою одежду.

Согласно легендам Чжан Го-лао обладал двумя волшебными предметами — “рыбьим” барабанчиком и ослом, на котором он ездил. В "Династийных записях Тхан" говорится, что осел этот был белого цвета, в день он пробегал десять тысяч ли (что приближается к скорости современного сверхзвукового самолета), и его не надо было ни кормить, ни поить. Во время отдыха Чжан складывал его, как будто ослик был вырезан из бумаги, и клал его в матерчатую сумку. Если ему надо было вновь ехать, стоило брызнуть на осла водой, как тот оживал и становился на ноги.

"Рыбий” барабанчик бывает двух видов. У Чжана это была полая бамбуковая трубочка с натянутой рыбьей кожей. Под его монотонные звуки даосы распевали песни, содержание которых представляет собой изложение даосского учения, а назывались такие песни дао-цины, т. е. "даосские баллады".

Иногда на рисунке Чжан Го-лао держит не барабанчик, а две барабанные палочки, перья феникса или персик. Что же касается осла, то в этом плане Чжан не одинок. Кроме него в истории известен еще один человек, который ездил на осле задом наперед. Это был поэт эпохи правления династии Сун по имени Пхань Лан. В исторических записках говорится, что Пхань Лан был безмерно разгульным, буквально "не знал узды". Сам себя он прозвал Сяо Яо (Блаженный), и специально, чтобы привлечь к себе внимание, без всякой цели ездил повсюду на осле задом наперед. Этим он хотел показать презрительное отношение к существующим порядкам, к жизни. Возможно, именно такое свободное от условностей поведение и послужило образцом для Чжан Го-лао.

Чжан вовсе не похож на других небожителей, которым верующие в храмах приносят подарки и жертвоприношения, однако в Китае невозможно перечислить все памятные места, которые каким-либо образом связаны с его именем. Например, следы от копыт ослика, согласно преданиям, остались, якобы, на мосту в городе Чжао-чжоу в пров. Хэ-бэй, а также на горе Хэн в северной части пров. Шань-си.

Кроме того, существует множество народных песен, спектаклей, опер, посвященных Чжану, а также спектаклей театра теней. Например, шань-сийские дао-цины, и-уские дао-цины (народные песни, распеваемые сказителями под аккомпанемент маленького барабанчика), шань-дунские народные песни под аккомпанемент "рыбьего” барабанчика, сы-чхуаньские — исполняемые в сопровождении губного органчика из бамбука, и др. виды музыкально-песенного искусства, рассказывающие о Чжане. Под эти мелодии и происходит действо в теневом театре.

Существуют даже сказки для детей. В одной из них говорится, что Чжан Го-лао первоначально был плотником. Согласно предсказанию, которое он получил во сне, он столкнулся на мосту с Ли Тхе-гуаем, и тот дал ему глиняный шарик. Этот шарик мог оживить мертвую рыбу. Это увидели рыбаки, находившиеся неподалеку. Они бросились к Чжану и попытались отнять этот шарик, вырвать из его рук. Но Чжан быстро проглотил его и в результате стал бессмертным.

А теперь — легенды, которые мне удалось разыскать.

Волшебные атрибуты: парный меч инь-ян (цсы-сюн шуан-цзень) и пушистая даосская метелочка.

Отличительные признаки: красивый, статный мужчина

Девиз: “Полный красоты — горд:

полный сил — необуздан.

Пока не поседеют.

с ними не стоит и говорить об учении,

им нельзя советовать”.

Приступая к этой главе, я, как переводчик, была просто завалена небывалым объемом работы. Дело в том, что по количеству легенд и сказаний, связанных с именем определенного героя, можно судить о его популярности в народе. Видимо, Люй Дун-бинь — наиболее яркая личность, ибо храмов, кумирен, построенных в его честь по всему Китаю, — огромное количество, а легенд — не счесть.

Поскольку он был искусен в трех областях — великолепно владел мечом, умел пить вино и слагал прекрасные стихи, то имеет и соответствующие прозвища: Небожитель-поэт, Небожитель-воин и Небожитель-повеса.

Интересно, что в даосском храме Белых облаков, помимо отдельного зала, посвященного восьми бессмертным, где представлены их яркие, запоминающиеся статуи, есть еще и зал, посвященный лично Люй Дун-биню. Как поясняется в книге, изданной в этом же храме, Люй — наиболее влиятельная фигура, наиболее известная. Неудивительно, что в столице есть и отдельный храм, построенный в честь Люй Дун-биня в начале правления династии Цин.

Хотя мастер Люй и не является главным среди бессмертных, и по возрасту занимает место где-то посредине, однако он имеет больше, чем другие, связей с остальными бессмертными и является центральной фигурой среди них. Во время народных обрядовых церемоний он получает наибольшее количество подношений и благовонных палочек. Остальные семь довольствуются общей долей поклонения, Люю же, чаще всего, поклоняются, как отдельному божеству, и ритуалы, связанные с этим, наиболее пышны.

Почти во всех крупных городах Китая есть храмы, воздвигнутые в честь Люя. Среди них выделяется Юн-лэ гун, Дворец вечной радости, что в уезде Жуй-чхэн пров. Шань-си. Первоначальное название этого храма — Да Чхунь-ян вань-шоу гун, то есть Дворец долголетия великого Чхунь-яна (одно из имен Люя). Этот храм не только огромен по масштабам, но и великолепен по духу. В нем имеются фрески даосской тематики, занимающие более тысячи квадратных метров. Это поистине потрясающее зрелище!

Родился Люй, якобы, четырнадцатого числа четвертого месяца по лунному календарю (по другим источникам — тринадцатого), и в старину этот день назывался "днем рождения святого", а в храмах он отмечался, как праздник. Помимо совершения молитв, люди старались набрать побольше пепла от ароматических палочек, называя его "снадобьем из курильницы", полагая, что им можно излечиться от сотен болезней, настолько сильна была вера людей в этого святого. А еще к нему обращались с просьбой погадать, предсказать судьбу. Разве не удивительно?

В книге "Обряды и обычаи Китая" описано, как это происходило в городе Ху-чжоу пров. Чжэ-цзян: "Тринадцатого апреля мы приехали на экскурсию в Юнь-чхао шань (гора Гнездо облаков). Наверху горы был расположен храм Основоположника Люя. Это был день рождения святого. Верующие огромной толпой, состоящей из групп мужчин и женщин, поднимались в гору, чтобы воскурить благовония. Были среди них и просто любопытные, которые совершали экскурсию".

В этой же книге описывается подобный обычай в У-чжун пров. Цзян-су: "Четырнадцатого апреля — день рождения основоположника Люя, в народе попросту называемый "днем рождения святого". Повсюду в этот день продают пирожные из муки разных злаков, известные, как "пирожные святого". В шляпных магазинах продают шляпы в виде музыкальных тарелок, известных, как "шляпа святого".

Кроме всего прочего, в некоторых районах Люй считается еще и покровителем парикмахеров (так как обладает острым мечом), и представители этой профессии поклоняются ему, как святому.

Согласно преданиям, родился Люй Дун-бинь в Юэ-ян, поэтому неподалеку от озера Дун-тхин ху имеются памятные места, связанные с его именем.

Говорят, что в день его рождения в безоблачном небе появилась вдруг белая птица, похожая на журавля (спутника небожителей), она спустилась вниз, влетела в дом госпожи Ван и каким-то образом проникла в ее живот, в результате чего женщина тут же родила мальчика.

Первоначально его назвали Ли Янь (Ли Скала), а позже он получил прозвище Чхунь Ян-цзы (Чистое солнце, или Настоящий мужчина). И отец, и дед мальчика были придворными чиновниками; неудивительно, что и маленький Люй рос необыкновенно умным ребенком. Он легко запоминал и пересказывал наизусть классические конфуцианские произведения.

Однажды, когда Люй уже превратился в юношу, он оказался в горах Лу-шань, где встретил небожителя в виде огненного Дракона. Именно этот Дракон и обучил Люя искусству владения мечом.

Наступило время определяться со своим будущим, и юноша, сдав два низших экзамена на чиновничью должность, отправился в Чхан-ань для сдачи столичных экзаменов, которые проводились раз в два года. Странно, что, будучи таким одаренным, изучив все книги, которые были в доме отца, в совершенстве овладев классикой конфуцианского учения, изучив историю буддизма и овладев буддийскими канонами, он так и не смог победить на экзаменах и попасть во дворец.

Люй был человеком глубокой эрудиции, тем не менее, он в течение двадцати трех лет подряд безуспешно пытался сдать экзамены на звание цзинь-ши. Поэтому он отказался от мирской суеты и стал скитаться по стране в качестве даосского монаха. Когда же ему исполнилось 46 лет (по другим источникам — 64 года), родители вновь настояли на том, чтобы он поехал в столицу.

Соблюдая сыновнюю почтительность, тот отправился в Чхан-ань, хотя это и было ему не по душе. Его постигло очередное разочарование, и с горя он отправился в харчевню Вечный покой на постоялом дворе, чтобы выпить пару чашек вина перед возвращением домой. Когда он одиноко сидел за столом, в комнату вошел толстяк Чжунли Цюань, пыхтя и обмахиваясь веером из пальмовых листьев. Он подсел именно к Люй Дун-биню и сочувственно спросил: “Ты выглядишь удрученным, приятель. Тебя что-то беспокоит?”

Для убитого горем Люя было совсем непросто найти подходящего человека, который смог бы выслушать и понять его, и он рассказал Чжунли о превратностях своей судьбы, о том, как на его пути все время оказываются преграды, не дающие ему осуществить свои желания и мечты. Чарочка за чарочкой подогретого вина. Они пили и болтали до тех пор, пока Люй полностью не отключился, рухнув головой на руки и опрокинув рюмку с вином.

Чжунли, абсолютно трезвый, вынужден был подхватить товарища и притащить его к себе в хижину. Пока захмелевший отдыхал, Чжунли Цюань пошел приготовить ему кашу из проса.

А тем временем спящий видел прекрасный сон, будто он оказался первым среди успешно сдавших экзамены, и стал неуклонно подниматься по служебной лестнице. Во сне он был счастлив и в семейной жизни, блаженствуя среди огромного количества детей и внуков. Он, якобы, уже вот-вот должен был быть назначенным Первым министром, чтобы занимать этот пост в течение многих лет, и уже видел себя в роскошной чиновничьей шапочке, с красивой эмблемой на груди, вышитой на халате, сидящим за огромным столом, в то время как помощники с трудом сдерживали толпу желающих попасть к нему на прием.

Во сне его могущество возрастало, и новый император, опасаясь его влияния на окружающих и разрастания его мощного клана, казнил всю его семью, а самого министра отправил далеко в ссылку, где Люй прозябал в отчаянии и в полной нищете. Люй вздрогнул и проснулся, весь охваченный страхом. Волосы его были всклокочены, по лицу струился пот.

— Пока я готовил тебе еду, ты досмотрел до конца свой сон! — Чжунли поставил перед Люем пиалу с кашей.

— Откуда ты узнал о моем сне? — Поразился неудачник.

— Величайшее счастье в жизни — быть в гармонии со своей душой. А самое большое страдание испытываешь тогда, когда знаешь слишком много, однако не в силах осуществить намеченное. Разве ты не понял из своего сна, что слава, деньги и почести — все преходяще? Ты как бы увидел всю свою жизнь наперед, узнал, как бы она сложилась, если бы ты успешно сдал экзамены. И к чему хорошему привели бы тебя, в конце концов, все усилия и все успехи?

Люй нахмурил брови и задумался.

— Ты, видимо, не простой смертный, — обратился он к Чжунли, сложив руки в приветствии и поклонившись. — Прими меня, пожалуйста, в свои ученики!

Хань Чжунли, погрузив Люя в "радужный сон", убедил его забыть о карьере, выгоде и экзаменах ради должности, заставил его всей душой стремиться к постижению Дао-пути. Но что же Хань ответил на просьбу товарища?

— У тебя не крепкий костяк и слабая воля. — Был его приговор. — Если ты решил стать бессмертным, то ждать тебе придется еще несколько поколений. — Сказав это, он попрощался.

На самом же деле Чжунли Цюань решил убедиться в том, что намерение Люй Дун-биня твердое, и он не изменит своего решения.

Когда расстроенный отказом Люй добрался до дома, он обнаружил, что все члены его семьи умерли. Стояли гробы, перед поминальными табличками клубились благовония. Монах стучал в гонг, однако эти печальные звуки почему-то не вывели Люя из состояния равновесия. Безо всякого страдания в душе он уладил все дела, связанные с похоронами, все в доме привел в порядок.

И только после того, как Люй прошел это испытание, оказалось, что все его родственники живы-здоровы, каждый занимался в доме своим делом.

На следующий день ему надо было купить какую-то крупную вещь. Сговорились о цене, и сделка состоялась. Однако купец вновь вернулся и, брызжа слюной, стал требовать проданную вещь обратно, так как считал, что Люй заплатил за нее слишком мало. Не моргнув глазом, Люй добавил требуемую сумму, и торговец удалился, сияющий и счастливый.

Через некоторое время к дому подошел нищий, несчастный и дурно пахнувший. Это было в первый день нового года. Люй вынес ему несколько семейных драгоценностей и опустил их в протянутую чашу.

Однако попрошайка не только не поблагодарил, но и стал браниться, оскорбляя благотворителя. Неблагодарность нищего не задела никакие струны в сердце Люя. Нищий требовал еще и еще и, распалившись, достал нож, при-ставив его к груди Люя. Но испугать того было невозможно: он распахнул халат на груди, подставляя ее для удара. Нищий расхохотался и исчез. Это было третье испытание.

В другой раз, когда Люй пас овец в горах, он столкнулся с тигром. Ничуть не испугавшись, он преградил дорогу зверю своим телом, защищая овец. И тигр, опустив голову, отступил. Это было четвертым испытанием.

Однако самым трудным было для него следующее. Глубокой ночью он читал книгу в своей комнате. Вдруг в комнату вошла девушка необыкновенной красоты и начала всячески соблазнять его. Усилием воли Люй заставил себя сидеть спокойно и по-прежнему читать книгу. И сердце его осталось холодным.

Прошло время, и семью Люя ограбили. Ради пропитания вся семья была вынуждена гнуть спину в поле, выращивая зерно. Когда Люй мотыжил землю, он неожиданно обнаружил, что инструмент наткнулся на кусок золота. Даос, не взяв ни крошки, вновь закопал слиток в землю.

Именно с богатством и деньгами было связано наибольшее количество соблазнов. Вот следующее испытание. Купил он однажды на рынке бронзовые изделия, совсем недорого. А дома обнаружил, что сделаны они из чистого золота. Люй немедленно вернулся на рынок и вернул вещи владельцу.

А вот и седьмое испытание. Увидел как-то Люй на рынке даоса, который продавал снадобье. На разостланной циновке стояла курильница с благовонными свечами, а рядом на полотнище ткани было написано "лекарство возрождения".

Продавец пояснил, что, приняв пилюли, непременно умрешь, однако в будущем перерождении ты сможешь овладеть Дао-путем. Как ни странно, вокруг не нашлось ни одного желающего, кто осмелился бы купить это. И лишь Люй шагнул вперед:

— Я съем это! — Произнес он и проглотил шарик. Конечно же, он по-прежнему остался здоровым, — это было восьмым испытанием.

Прошло время. Довелось как-то Люю переплывать реку на лодке. А была весна, с гор сошло много воды, и она захлестнула все вокруг. Когда Люй оказался на середине, уровень воды вдруг поднялся, и ветер погнал высокие волны. А что же Люй? Он сидел в лодке, не двигаясь, полагая, что ни жизнь, ни смерть от него не зависят.

Но и это еще не все. Пришла очередь десятого испытания. Сидел как-то Люй один в комнате. Вдруг влетело бесчисленное количество чертей, которые принялись кричать и колотить даоса. Но тот и ухом не повел, и пальцем не пошевелил.

На следующую ночь вновь появилось несколько десятков злых демонов, которые принесли труп, истекающий кровью. Труп захныкал:

— В прошлой жизни ты убил меня. Разве я не должен расквитаться с тобой? Это будет справедливо!

Услышав это, Люй отыскал нож и веревку, чтобы повеситься:

— Да, убийца должен умереть! Это справедливо, — согласился он.

Но в этот момент с неба послышался неожиданный крик, и оттуда спустился человек. Это был Чжунли, спешивший на помощь.

Пройдя через все испытания, связанные с прекрасными женщинами, славой, смертью, золотом, родственными чувствами, Люй удостоился чести стать учеником Чжунли Цюаня. Для начала учитель дал ученику испить волшебного эликсира, а затем Люй провел много лет, вникая во все секреты учителя, который поселил Люя на горе Чжун-нань шань.

Овладев многими истинами, которые до него были доступны лишь великим людям, Люй Дун-бинь достиг вершин в освоении волшебного мастерства, в постижении даосского самосовершенствования. Он не только научился у Чжунли Цюаня секретам высшей истины и всем способам чудодейственного лечения, но и узнал методы, как с помощью меча подняться в небо.

Следует подчеркнуть, что стремления и цели даоса Люя были высокими. Об этом говорит и его имя. Сам он называл себя "Давший зарок помогать обездоленным и наказывать виновных". Не случайно во время правления императора Мин-цзуна эпохи Юань официальными лицами ему был пожалован титул наместника императора в г. Чхунь-яне (отсюда и одно из его прозвищ).

Все истинные последователи даосизма веками поклонялись ему, как родоначальнику секты в этом городе, как одному из основоположников даосизма, назвав его отцом Люем. Влияние его так велико еще и потому, что он широко распространял и передавал не только свои знания и умения, но и изготовленные им самим лекарства; и память о его деятельности осталась в народе в самых разнообразных проявлениях.

Существует множество драматических, оперных произведений, рассказывающих о его жизни; насчитывается не менее восьми-девяти романов. Например:

"Как Люй Дун-бинь трижды напился в Юэ-янской корчме";

"Люй Дун-бинь трижды заигрывает с Белым Пионом";

"Люй Дун-бинь с помощью летающего меча сражается с Желтым Драконом";

"Полное жизнеописание отца Люя";

"О том, как небожитель Люй овладел Дао-путем" и др.

Во всех этих произведениях Люй описан очень тщательно: его внешность, его поведение, его поступки и деяния, его манеры, а также моральный облик, душевные качества. Самыми известными произведениями считаются: "Десять испытаний Люй Дун-биня"; “Трижды заигрывает с Белым Пионом” и "Летающий меч поражает Желтого Дракона".

"Трижды заигрывает с Белым Пионом" — это рассказ о романтической стороне жизни Люя, повествующий о том, что в городе Ло-ян публичная женщина по имени Белый Пион была первой красавицей в стране. Увидев ее, Люй почувствовал смятение в душе и, приняв вид сю-цхая (название ученой степени), нанес ей визит. Молодые люди быстро и легко нашли общий язык. На эту тему было создано бесчисленное количество рассказов, и с тех пор Люй и получил очередное прозвище — Небожитель-ловелас.

В семье небожителей очень мало таких, кто имел бы репутацию любителя женщин. Вполне может быть, что Люй — единственный в своем роде. Недаром, когда владычица Запада Си Ван-му пригласила как-то бессмертных на свой день рождения, она сказала: "Небожителей огромное количество, тем не менее, каждый, кто хочет пожелать мне долголетия, может это сделать”. Не разрешила она являться ко двору лишь Люю, так как считала, что его помыслами полностью завладели вино и женщины.

Я упоминала и прозвище Небожитель-любитель вина. Почти все бессмертные в легендах держатся легко и непринужденно, любят хорошее вино. И Люй не является исключением. Он называл вино своей пищей.

Говорят, "воду в озере Дун-тхин ху он превращал в вино, и если испытывал жажду, поглощал его в огромных количествах. В этом случае гора Цзюнь была ему подушкой, ведь когда опьянеешь, спится особенно сладко".

Некоторые из восьми бессмертных писали стихи, но наибольшее количество написал именно Люй. В сборнике стихов тханской эпохи имеется 249 его стихотворений и 30 изречений. Так что и прозвище Любитель поэзии тоже вполне обосновано.

Выше уже упоминалось, что волшебным атрибутом Люй Дун-биня был меч, и об этом оружии надо сказать несколько слов. В некоторых источниках утверждается, что меч был пожалован после того, как Люй преодолел десять соблазнов или прошел десять испытаний. Его одиннадцатым соблазном стал именно меч, и Люй не смог устоять.

В других же легендах говорится, что меч передал ему святой по имени Огненный Дракон, он же и научил Люй Дун-биня искусству владения этим оружием. Меч был необычным, двойным, парным, то есть сочетал в себе инь и ян. Он так и назывался: цсы-сюн шуан-цзень, "парный меч самка-самец".

Этим волшебным атрибутом можно было, во-первых, избавить человека от грусти, во-вторых, от любовного вожделения, в-третьих — от гнева. Кроме того, Люй знал секреты, как с помощью этого меча подняться на небо. Странствуя по свету, он постоянно носил меч за спиной, не расставаясь ни на миг. Однако впоследствии во время заигрывания с Белым Пионом Люй потерял меч, обладающий мужским началом.

А поскольку с помощью меча, способного победить злые силы, Люй помогал слабым и страждущим, искореняя зло и способствуя добрым делам, он имеет и еще одно имя — Небожитель с мечом.

Самая знаменитая из историй об этом мече — о том, как мужской меч ян, принадлежавший Гань Цзяну (Самому способному), соединился с мечом инь, принадлежавшим его жене Мо Се (Непорядочной, Злой). Рассказывается, что они выплавили эти мечи из печени и почек зайца, съевшего железо на знаменитой горе Кхунь-лунь.

Люй, исцелитель бедных и покоритель злых духов, обладал и еще одним атрибутом — пушистой летающей метелочкой, с помощью которой он мог передвигаться по воздуху по своему желанию.

Это основные сведения о любимце и любителе женщин, а теперь настало время пересказать некоторые легенды подробнее.

Волшебные атрибуты: дощечка для записи приказов (ху) или китайские кастаньеты (кхуай-бар).

Особенности внешности: мужчина среднего возраста в форме чиновника высокого ранга.

Девиз: “Небо и Земля одинаково вскармливают всех.

Поднявшихся высоко нельзя считать лучшими:

Живущих внизу нельзя считать худшими”.

Среди восьми бессмертных Цхао Го-цзю появился сравнительно поздно, и сведений о нем почему-то относительно мало.

Рассказывают, что фамилия этого человека — Цхао, а имя — Ёу. Был он, якобы, старшим из многочисленных братьев супруги императора эпохи Сун — Жэнь Цзун-цхао, который правил с 1023 по 1032 гг. За это небожителя и прозвали Го-цзю, то есть "шурин государя".

Один из его младших братьев, опираясь на власть и силу старшей сестры, "изо всех сил творил зло"; поэтому Го-цзю счел для себя позорным продолжать службу при дворе. Все свое состояние он раздал бедным и удалился в горы. Вот и вся его биография.

Говорят, даосизмом он увлекался с детства, а богатство, процветание и удачу рассматривал как ненужный хлам. Однажды он встретился с Чжунли Цюанем и Люй Дун-бинем. Люй спросил:

— Говорят, ты стал отшельником. К чему ты стремишься?

— Постигнуть Дао-путь, — был ответ.

Люй вновь задал вопрос:

— Где же, по-твоему, этот Дао-путь?

Отшельник молча указал на небо.

Люй спросил:

— А где же небо?

И тот вновь молча указал на свое сердце. Оба великих бессмертных рассмеялись:

— Сердце — это Небо, Небо — это Дао. Ты проник в самую суть!

Поэтому великие даосы с удовольствием передали Цхао Го-цзю свое мастерство и приняли его в свою группу.

Если говорить об облике Цхао, то это — типичный чиновник: на голове у него черная чиновничья шапочка из флера, на теле — красная парадная форма сановника, на ногах — соответствующие форме сапоги. Лицом, говорят, был очень некрасивым, как будто "не лицо, а кусок соевого творога". В руках он обычно держит ху, дощечку из нефрита, слоновой кости или бамбука, для записи приказов, с которой сановники входили на аудиенцию к императору.

Встречалось мне изображение Цхао Го-цзю и с кастаньетами или трещотками в руках, а почему именно с ними — будет рассказано ниже.

Волшебные атрибуты: китайская флейта (“сяо” или “ди”), с восемью отверстиями, которую держат горизонтально.

Особенности внешности: молодой, красивый, богато одетый.

Девиз: “На флейте, не имеющей отверстий, играть всего труднее”.

В Китае нет четкой разницы между летописными сведениями, заслуживающими полного доверия, и слухами-легендами; особенно если это касается исторических личностей и, тем более, героев легенд. Взять, к примеру, Хань Сян-цзы. Принято считать, что он является племянником известного литературного корифея тханской эпохи Хань Юя (768 — 824 гг.), но боюсь, что это абсолютно не соответствует действительности.

Самым интересным документом о нем является, пожалуй, “Все о Хань Сян-цзы”, написанный Ян Эр-цзэном в начале эпохи Мин. В этой книге прослеживается путь Ханя со времен эпохи Тхан до периода правления Поздней Хань. Впрочем, сколько всего перевоплощений на земле прожил этот герой — неизвестно.

Говорят, во времена правления Хань у первого министра Ань Фу была необыкновенно красивая дочь по имени Лин Лин (Ловкая, Гибкая). Император захотел пожаловать ее в жены своему племяннику. Но Ань Фу решительно отказался отдавать свою дочь. В великом гневе император уволил министра и отправил его в ссылку. Когда это несчастье обрушилось на Лин Лин, она затосковала и через некоторое время умерла, не в силах пережить свое горе. После смерти она превратилась в белого журавля, а небожители Чжунли Цюань и Люй Дун-бинь с помощью волшебства перенесли ее душу в ребенка, родившегося в уезде Чхан-ли у некоего Хань Хуя.

Мальчику дали "молочное имя" Сян-цзы. К сожалению, его родители рано умерли, и ребенка взял к себе и воспитал его дядя по отцу Хань Юй. Когда мальчик вырос, все те же двое бессмертных занялись его обучением и сделали его, в конце концов, праведником. Через некоторое время праведником-даосом стал и его дядя благодаря помощи со стороны племянника, а также различным событиям, изменившим его судьбу.

Из-за слова "племянник" Хань Сян-цзы всегда изображают юношей, стройным и привлекательным, хотя он стал известным, познав путь Дао, уже в немолодом возрасте. Его даосским атрибутом является китайская дудочка, которую он обычно держит в руке. Что же необычного в этой волшебной дудке? "Если заиграть на ней, то даже волны в тысячу балов будут усмирены". А еще говорят, что Хань усилием воли умел заставить цветы распуститься, раскрыть свои чашечки. И того больше, — мог вызвать появление цветов из почвы, их рост и расцвет прямо на глазах. Еще Хань славился тем, что умел с помощью волшебства наполнить вином кубок, который только что был пустым. Поэтому его иногда изображают с корзиной цветов или даже с чашей (очень редко).

Мальчик с детства любил общаться с даосами, а бессмертным он, говорят, стал следующим образом. Однажды учитель привел его к волшебному персиковому дереву, чтобы тот смог отведать плодов бессмертия. Когда Хань взобрался на дерево, ветка обломилась, и он наверняка разбился бы насмерть, если бы не успел откусить от персика во время падения.

Порой в разных книгах встречается противоречивая информация о небожителях. Что является правдой, а что вымыслом, — теперь уже не определить. Итак, предлагается описание некоторых страниц жизни юноши.

Рассказывают, что один из восьми бессмертных Хань Сян-цзы был чрезвычайно красивым, с тонкими, правильными чертами лица. Хотя многие и утверждают, что это был племянник пользовавшегося широкой известностью великого литератора Хань Юя, на самом же деле это был его внучатый племянник, довольно образованный, сдавший экзамены на звание цзинь-ши.

Мальчик с детства не желал пользоваться почестями и наслаждаться богатством. Ему были чужды стяжательство и карьеризм, зато он с головой ушел в изучение Дао. Дядя неоднократно заставлял его учиться дальше и продвигаться по служебной лестнице, но Сян-цзы отвечал:

— Я и так учусь, штудирую книги; только их содержание отличается от тех, которые читаешь ты.

Хань Юй обычно сердился и, укоряя, сетовал:

— Даже городские обыватели обладают каждый — своим умением, мастерством, зарабатывая с его помощью на еду и одежду. А ты целыми днями где-то ходишь, путешествуешь На что ты собираешься жить, чем собираешься кормиться в будущем?

Сян-цзы же, смеясь, отвечал на это:

— Я тоже обладаю определенным мастерством, только дядя не понимает моего умения.

Как-то выдался чрезвычайно засушливый год, и император приказал Хань Юю отправиться в храм Царя драконов, что в южном предместье, и помолиться о ниспослании дождя. Он пригрозил, что если Хань Юю не удастся умилостивить Дракона, то его уволят с министерской должности.

Узнав об этом, Хань Сян-цзы превратился в даосского монаха, встал недалеко от ворот императорского дворца и повесил вывеску с четырьмя крупными иероглифами: "Продаются снег и дождь".

Люди тотчас же доложили об этом Хань Юю, и дядя велел позвать монаха, а затем предложил тому взойти на алтарь, чтобы подтвердить свое умение. Вскоре небо неожиданно заволокло тучами. Они были такими плотными, что нельзя было увидеть ни одного просвета. И вдруг пошел дождь со снегом в огромном количестве. Хань Юй не поверил, что это результат искусства даоса. Он спросил:

— Этот снег вымолил я или ты?

— Конечно же, я, — ответил даос.

— А чем ты это докажешь?

— Толщина моего снега — ровно три чши, можете проверить.

Хань Юй велел измерить толщину снежного слоя, оказалось, действительно, три чши. Только после этого Хань Юй перестал сомневаться.

А еще рассказывают о другом случае. Однажды Хань Юй отмечал день рождения, и у дома собралось множество родных и друзей, желавших поздравить его. Хань Юй устроил званый пир у себя во дворце. Неожиданно появился и Хань Сян-цзы, который тоже пожелал дяде долголетия. Дядя и удивился, и разгневался:

— Ты целый год скитался, неизвестно, где, неизвестно, чему учился, чем занимался. Приказываю тебе прочитать перед гостями стихи и объяснить в них, к чему ты стремишься, в чем твое призвание.

Сян-цзы тут же сымпровизировал, продекламировав стихи, в которых были такие строки:

Выслушав, дядя воскликнул:

— И ты еще осмеливаешься хвастать, что способен творить чудеса?! Ну, что ж, проверим. Продемонстрируй-ка моим гостям свое искусство "виноделия и выращивания цветов".

Хань Сян-цзы взял большой пустой кубок и поставил его на циновку перед сидящими на полу гостями. Сначала он накрыл кубок золотой тарелкой, а через несколько мгновений открыл, чтобы дать взглянуть собравшимся. Кубок был до краев наполнен ароматнейшим прекрасным вином.

Вслед за этим Сян-цзы насыпал на циновку горсть земли и закопал у всех на глазах зернышко-семечко. Вскоре все увидели, что из земли показался крошечный крепенький росток, который тянулся вверх прямо на глазах, и вот уже появились листья, а затем и бутон.

Бутон мгновенно раскрылся, и всем взорам предстал крупный, ароматный цветок пиона. Лепестки были нежными, и на них блестели жемчужные капельки росы. Хань Юй и гости застыли в изумлении. Но самым удивительным было то, что на лепестке цветка они увидели золотые иероглифы:

Ни Хань Юй, ни гости не смогли постигнуть смысл этих строк, а Сян-цзы сказал: "Пройдет время, и вы все поймете". Сказал и исчез.

После того, читатель, как вы представили себе эту картину одинокого путника, погибающего в нескончаемом снегопаде, можно сократить перевод до двух строчек, как и в оригинале:

Итак, Сян-цзы исчез. Прошло несколько лет. В очередной раз настало время перевозить в столицу мощи Будды, хранящиеся в храме Путь к Будде, в селении Фа-мэнь, что в десяти километрах от уездного г. Фу-фэн пров. Шаньси. В храме была пагода Защищающая страну, а в пагоде и находилась фаланга пальца Будды, которую император Тхан Сюань-цзун приказал привезти в столицу.

В древности ежегодно мощи Будды привозили в столицу Чхан-ань, помещали в храме Помогающий государству, и верующие мужчины и женщины били поклоны. Сам император тоже был последователем буддизма и мечтал о долголетии.

Хань Юй же считал, что такая слепая религиозная вера, связанная с большими материальными затратами, может принести государству только бедствия, и, рискуя быть казненным, он написал доклад государю "О мощах Будды". В результате Сюань-цзун разгневался так, что действительно хотел, было, казнить смельчака. Но благодаря заступничеству со стороны канцлера Пхэй Ду и других сановников тому все же удалось избежать смерти.

А наказание он получил в виде ссылки в Чхао-чжоу. Место это находится в восточной части нынешней пров. Гуан-дун, в восьми тысячах ли от столицы Чхан-ань. Верхом на коне Хань Юй покинул столицу, добрался до заставы Лань-гуань, и в это время небо плотно закрыли тучи, крупными хлопьями повалил снег. Создалась безвыходная ситуация, когда невозможно было двигаться вперед, и не было ходу назад. И в тот момент, когда он окончательно сбился с пути, впереди вдруг возник человек, который как будто летел в вихре снега, оседлав ветер.

Когда он приблизился, оказалось, что это — Сян-цзы. Подойдя вплотную к лошади, он обратился к литератору Ханю:

— Помнишь ли ты строки стихотворения, написанные на лепестке во время банкета?

Хань Юй спросил:

— Где я?

— У заставы Лань-гуань, — ответил Сян-цзы.

И литератор сказал:

— Когда мы доберемся до почтовой станции, чтобы передохнуть, позволь мне дополнить написанное тобою стихотворение, чтобы получилось семисловное восьмистишье.

Так появилось знаменитое восьмистишье Хань Юя “Разжалованный в чине, я встретил внучатого племянника Сян у заставы Лань-гуань…”

В тот вечер дядя с племянником проговорили до глубокой ночи. Сян-цзы простился с литератором, а перед тем как расстаться дал ему снадобье из тыквы-горлянки со словами:

— Проглоти этот шарик, и тебе будут не страшны ни холод, ни жара.

И добавил, успокаивая Хань Юя:

— Не печалься, в скором времени тебя вновь пригласят ко двору.

И действительно, через некоторое время литератора вновь вернули в столицу на службу императору.

Волшебные атрибуты: цветок лотоса (лень-хуа), бамбуковая шумовка (чжао-ли) или персик (сень-тхао).

Особенности внешности: молодая женщина с пучком волос на макушке, в платье с пелериной.

Девиз: “Если добьешься исполнения всех своих желаний, что сможет тогда доставить тебе наслаждение?”

Англичане говорят “ladies first”, а в китайском мини-обществе восьми бессмертных единственная женщина оказалась в тени, скромная и незаметная, самая последняя. Благодаря ей восемь бессмертных вызывают еще больший интерес, поскольку присутствие дамы всегда привлекательно.

Существует разнобой во мнениях относительно того, где она родилась. Впрочем, такая же ситуация сложилась и с остальными даосами. Согласно самой распространенной версии, Хэ Сень-гу родом из Лин-наня и жила в эпоху правления Тхан. Ее настоящее имя — Цюн, т. е. Прекрасная яшма.

В момент ее рождения комнату заполнили фиолетовые облака, а на макушке у новорожденной было шесть волосков. (Уж это непременное условие в китайских легендах — рождение необычных людей должно сопровождаться и неординарными явлениями природы или какими-то чудесами).

Когда девочке исполнилось тринадцать лет, произошло знаменательное событие. Однажды она пошла со служанкой в горы собирать целебные травы; в горах они ходили довольно долго, отвлекаясь то на птиц, то на цветы, тона диких зверюшек, и, в конце концов, заблудились.

Неизвестно, чем бы их приключение закончилось, если бы они неожиданно не встретили отшельника-даоса с очень приятной наружностью. (Случайно ли заплутали, и случайной ли была та встреча?) Даос дал девочке персик и научил ее, что плод этот — необычный: тот, кто его съест, сможет взлететь к облакам и стать небожителем.

Дети любопытны (на это и рассчитывал ловелас), и Цюн съела персик. Вернувшись домой, она в течение месяца жила в праздности, потеряв интерес к своим обычным занятиям, обязанностям и развлечениям. При этом она абсолютно не испытывала ни голода, ни жажды. Но самое интересное — у девочки появилось умение узнавать сокровенные мысли людей.

Красивый даос взволновал сердце полуподростка-полудевушки, и жизнь в родной деревне стала казаться ей скучной и тоскливой. Через некоторое время отшельник стал являться ей во сне, все больше смущая юную душу, и Цюн дала обет не выходить замуж, проводя все свое время в горах. Она надеялась на повторную встречу с даосом, а потому придумала для родных в свое оправдание версию, будто она ищет в горах волшебные плоды, способные возвратить здоровье ее больной матери.

Из-за душевных переживаний и любовной тоски тело девушки стало легким, почти невесомым. Ежедневно рано утром она уходила из дома, а поздно вечером возвращалась, принося матери какие-то дикие фрукты.

Родители, взволнованные необычным поведением дочери, ее тоской и отрешенностью, подыскали ей жениха из хорошей семьи, и уже назначили свадьбу, вычислив счастливый день. Но их затея закончилась достаточно трагично: отлучившись ненадолго из дома, чтобы "посоветоваться с бессмертными", Цюн бросилась в колодец.

В пров. Гуан-дун, в городе Цзэн-чхэн есть небольшой домик-храм, посвященный небожительнице Хэ Сень-гу. Он построен в ее родных местах, и в честь того давнего печального события у входа в храм висят парные надписи:

Если говорить о месте рождения девушки по фамилии Хэ, то, помимо Лин-нань, чаще всего упоминают два города: Цзэн-чхэн, что в пров. Гуан-дун, и Лин-лин, что в пров. Ху-нань. Вообще же мест, где она бывала и где остались памятные следы, связанные с ее именем, гораздо больше. Они есть, например, в провинциях Фу-цзень, Чжэ-цзян, Ань-хуй, Ху-нань, Гуан-си И все же большинство легенд о Хэ Сень-гу связаны с уездным городом Цзэн-чхэн.

Что касается учителей и наставников будущей небожительницы, то кроме даоса по имени Люй Дун-бинь, который, повстречавшись в горах, дал ей персик бессмертия, были еще и Тхе-гуай Ли, и Лань Цхай-хэ.

Большинство исследователей считает, что день рождения девушки — седьмого числа третьего месяца по лунному календарю. Так что именно эту дату широко отмечают на ее родине, проводя в храмах различные театрализованные представления о бессмертных; и эти развлечения длятся от трех-пяти до десяти дней.

В качестве святой Хэ Сень-гу, как и владычицу Запада Си Ван-му, изображают в виде необычайно красивой женщины. В Китае довольно часто можно встретить рисунок или скульптуру Хэ в развевающейся одежде отшельницы с цветком лотоса в руке, который является символом отрешенности от мирской суеты.

Вот и все скупые сведения о единственной lady в этой группе небожителей. А теперь — несколько легенд о Хэ Сень-гу. И вначале — самая распространенная.