ПРОЛОГ

3 мая 2016 г: Дональд Трамп выдвинут кандидатом в президенты от Республиканской партии. Проводит кампанию "Сделаем Америку снова великой". Обещает выйти из Транстихоокеанского партнерства (ТТП), выступить против Парижского соглашения об изменении климата, построить стену на границе с Мексикой и вывести американские войска на Ближний Восток. Дональд Трамп избран президентом 8 ноября 2016 г.

23 июня 2016 г: В Великобритании проходит референдум по вопросу выхода из Европейского союза (ЕС). 51,9% проголосовавших поддержали решение о выходе из ЕС.

14 мая 2017 г: В Китае проходит Форум "Пояс и путь" (ФПД). Председатель КНР Си Цзиньпин руководит собранием глав тридцати государств, которые подписывают самую амбициозную в истории инициативу по развитию глобальных связей. Двумя месяцами ранее парламент Китая одобрил отмену ограничения на два срока президентства, что фактически позволило Си Цзиньпину остаться у власти пожизненно.

17 ноября 2018 г: Во Франции вспыхнуло движение "желтых жилетов" - широкомасштабная агитация против политики жесткой экономии, неравенства и "бизнеса как обычно". Всего двумя месяцами ранее президент Эммануэль Макрон выступил с эпохальной речью, в которой призвал к более глобальной французской дипломатии.

10 мая 2018 г: Махатхир Мохамад вступил в должность премьер-министра Малайзии после проведения предвыборной кампании на ярой антикитайской платформе. В апреле 2019 г. Махатхир Мохамад перезаключает с Китаем договор о реализации проекта "Пояс и путь" (BRI).

26 мая 2019 г.: Популистские, ультраправые и евроскептические партии в Европе получили четверть всех мест на выборах в Европейский парламент - самый высокий результат за всю историю.

ВВЕДЕНИЕ

По мере приближения к концу второго десятилетия XXI века становится очевидным, что международный либеральный порядок переживает момент кризиса. Политические и экономические основы, а также основы безопасности, лежащие в его основе, утратили свою силу, а по другим нет консенсуса. Глобализации сегодня противостоит экономический национализм. Предпринимаются попытки закрыть открытые границы. Политики-силовики используют многочисленные обиды, реальные и мнимые, для легитимации популистского правления. А международные нормы и институты кажутся менее значимыми для управления глобальным общим достоянием. Возникает ощущение, что глобальный порядок вновь становится вестфальским, что преимущества взаимозависимости сходят на нет. Наблюдается заметное восстановление суверенитета - как со стороны демократических стран, так и со стороны других государств. И, прежде всего, существует неопределенность в отношении того, что это столетие готовит для наших обществ.

В среде специалистов, пытающихся понять, почему мир стал таким, каким он является сегодня, преобладает мнение, что популярные и популистские лидеры подорвали тот международный порядок, который был хорошо продуманным и хорошо функционирующим. В нашей книге мы попытаемся разобраться с этим нарративом и, возможно, исправить его. С нашей точки зрения, мир в основе своей определяется духом дарвинизма: "выживает сильнейший". Процессы глобального управления лишь легитимизировали то, что в иных случаях было принудительной государственной дипломатией. Это давало возможность накапливать и сохранять власть и богатство без применения военной силы. Как будет показано в нашей книге, кризис глобального управления во многом является возмездием для хранителей мирового порядка, установившегося после 1945 года. История упадка начинается не с того, что популистские лидеры попирают существующий мировой порядок - хотя, безусловно, это так. Эти лидеры - продукт тех противоречий, которые всегда определяли либеральный порядок.

Прежде чем перейти к более подробному изложению, необходимо определить контекст. Где мы сейчас находимся? Во-первых, гаранты, некогда проповедовавшие либеральный международный порядок, сами оказываются под воздействием подводных течений этих сдвигов. Американские элиты по-прежнему озабочены тем, что США избрали Дональда Трампа - человека, не заинтересованного ни в глобальном партнерстве, ни в либеральном позировании. Европейские элиты убиты подъемом Альтернативы для Германии (AfD), Национального объединения, Виктора Орбана и других, представляющих ценности, якобы противоположные ценностям ЕС. С другой стороны, те, кто выступает за глобализацию и многосторонние ценности, борются за актуальность. Макрон борется с волной народного недовольства своей "дружественной бизнесу политикой", а Ангела Меркель покинет свой пост, проиграв борьбу с популистским возрождением в ЕС. С точки зрения западных элит, нормы, институты и партнерские отношения, которые так тщательно создавались в послевоенный период, уже не могут обеспечить их мир, свободы и безопасность. Напротив, именно эти идеалы, как представляется, и являются первопричиной проблемы. Волна народного гнева в трансатлантическом сообществе направлена против свободы передвижения и открытых границ, против глобализации и неустойчивости взаимозависимости, а также против элиты в политике, бизнесе, научных кругах и СМИ, поддерживающей эту политику. Местная идентичность и суверенитет, которые, как считалось, были поглощены международным либеральным порядком, повсеместно вновь заявляют о себе. Эта внутренняя турбулентность также пошатнула основы безопасности международного либерального порядка - трансатлантическое и транстихоокеанское партнерство Соединенных Штатов. Основной дипломатической мантрой администрации Трампа, похоже, стало неуважение ко всему, что было почитаемо. Его администрация проводит политику в области экономики и безопасности, граничащую с враждебностью по отношению к ЕС и Японии. Она неустанно заставляет их "больше платить за собственную оборону". Более того, Трамп также был готов к усилению военной напряженности в этих регионах - с Ираном в Западной Азии и Северной Кореей в Восточной Азии. Его готовность применить одностороннюю силу и давление вместо многосторонних переговоров вызвала значительную в Европе, Японии и Южной Корее это вызвало недовольство. Более того, возможно, Трамп готов подорвать институциональные основы глобального порядка, а именно Организацию Объединенных Наций (ООН) и Всемирную торговую организацию (ВТО). По его мнению, обе эти организации захвачены субъектами, не соответствующими американским интересам и посягающими на абсолютный суверенитет США.

На фоне этой турбулентности на Западе наблюдается и возрождение Востока. Старые империи и цивилизации Азии, особенно Китай и Индия, начинают демонстрировать миру свои размеры и вес. Китай, несомненно, является лидером в этом направлении. В то время как Запад мыслит локально, Китай выходит на глобальный уровень. На Всемирном экономическом форуме (ВЭФ) в 2017 г. председатель КНР Си выступил в роли не самого известного защитника глобализации, весьма по-государственному заявив, что международное сообщество "должно адаптироваться к экономической глобализации, направлять ее, смягчать ее негативные последствия и обеспечивать ее преимущества для всех стран "1. Что еще более важно, Поднебесная инвестирует в инфраструктурные проекты по всей Азии и Европе, предпринимая беспрецедентные усилия по соединению двух континентов. Инициатива "Пояс и путь" (ППД) - это многомиллиардная геополитическая и геоэкономическая акция, в результате которой Китай станет главным арбитром евразийского политического, экономического устройства и системы безопасности. При этом Пекин неуклонно подрывает эффективность и легитимность послевоенных союзнических договоренностей. В Европе возглавляемое Китаем соглашение "17+1" подрывает влияние ЕС на его восточных границах. Агрессивное наращивание Китаем военно-морских сил в Южно-Китайском море (ЮКМ) вытесняет американскую военную мощь в Тихом океане и сеет раздор между странами-членами Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН). Его инвестиции в страны "Большой семерки", такие как Италия, вносят раскол и срывают любые возможные ответные действия Запада.

Не менее важно и то, что подъем Китая сопровождается альтернативным предложением в отношении глобального управления. Вспомним, что Китай питает стойкую неприязнь к тем, кто претендует на роль лидера международного порядка. Политическая история Китая - это история унижения, порабощения и страданий от рук чужаков. В литературе по международным отношениям существуют некоторые разногласия по поводу того, каких именно изменений и в какой степени добивается Китай. Однако такое мышление упускает суть. Китай достаточно велик, что влияние его внутренних договоренностей будет органично ощущаться в других частях мира. За время президентства Си Цзиньпина Пекин стал только более авторитарным внутри страны и более напористым за рубежом. И Китай, безусловно, экспортирует фрагменты этой модели. Наиболее очевидным проявлением этого являются технологии наблюдения, которые крупные китайские технологические компании продают в развивающиеся страны по всему миру. Предложения Китая, безусловно, носят международный характер,       однако они наполнены       китайскими       особенностями. Он является сторонником глобализации, но в ее измененном варианте, когда приоритет отдается государственному капитализму с Китайской Народной Республикой во главе. Пекин поддерживает международные институты, но стремится извратить их первоначальное предназначение. Например, в ООН Китай попытался внедрить формулировки прав человека, которые привилегируют и защищают государственные интерпретации в противовес более универсальным (в глазах китайцев - западным) международным ценностям.

Миф о либеральном порядке оказался зажат между этими сдвигами во внутренних настроениях и балансом глобальных сил. И он рушится под этим давлением, поскольку не приспособлен ни к балансированию между интернационализмом и суверенитетом, ни к управлению более многополярной международной системой. Многие пишут и говорят о международном либеральном порядке с розовыми стеклами и чувством ностальгии. Это не может быть дальше от истины. Он вряд ли был международным - его основу составляла американская система послевоенных союзов. Хотя она и гарантировала суверенное равенство, трудно утверждать, что полномочия по принятию решений были достаточно разграничены. Вместо этого важнейшие институты управлялись самыми крупными и могущественными странами. В то же время знаменитый Вашингтонский консенсус ставил в привилегированное положение коммерческие интересы горстки стран, зачастую в ущерб развивающимся экономикам, окружающей среде и трудящимся-труженикам. Такой порядок также не был по-настоящему "упорядоченным". Если бы институты могли реально накладывать ограничения на односторонние действия всех стран, мы бы не стали свидетелями катастрофических интервенций Запада на Ближнем Востоке. Возможно, единственная законная претензия, которую может предъявить международный либеральный порядок, - это претензия к самому либерализму. Победителям во Второй мировой войне, безусловно, помогло то, что все они были открытыми демократическими обществами, хотя большая часть мира таковыми не являлась. В условиях, когда первоначальные гаранты этого порядка сами находятся в смятении, вполне понятно, почему его устойчивость истрепалась. Идея глобального управления, таким образом, в конечном итоге стала основой консенсуса для глобальной политической, экономической элиты и элиты безопасности. Как написал в своем твиттере один популярный индийский комментатор правого толка, "элиты, имеющие право голоса, верят не в выживание сильнейших, а в выживание жирных, легкомысленных и безрассудных" . Возможно, это заявление звучит по-трамповски, но, как будет показано в главах, посвященных развитию и киберпространству, и в ХХ, и в ХХI веке дебаты монополизировались небольшими, но ярыми и влиятельными сообществами. Сегодня мы наблюдаем обратную реакцию, вызванную массовым противодействием многим из ее основных постулатов и философских концепций.

Куда же пойдет мир дальше? Что будет с либеральным международным порядком? При всей критике нельзя упускать из виду, что в мире действительно был период возрождения демократии, массового сокращения бедности и болезней, роста благосостояния новых сообществ и государств. Но если новый мировой порядок только зарождается, ему все равно нужна легитимность. Ответ на вопрос "что дальше" кроется в проблеме: в существующем международном порядке нет альтернативных участников. Предположения Запада о том, что Китай станет одним из таких участников, оказались ошибочными. Напротив, он предлагает альтернативный мировой порядок - даже если его предложения пока находятся на стадии бета-тестирования. Многие развивающиеся страны, безусловно, находят это привлекательным, особенно те, которые остро нуждаются в финансировании инфраструктуры. Однако поведение Китая в последнее десятилетие не дает оснований полагать, что оно будет менее имперским и своекорыстным. Он ставит во главу угла диктат Коммунистической партии Китая (КПК), и трудно представить, что Китай будет разрабатывать глобальные нормы и институты, которые позволят распределить полномочия по принятию решений. Более того, для тех из нас, кто прожил свою жизнь в свободных и открытых обществах, все еще остается желание видеть процветание демократии и функционирование международной системы, которая сводит к минимуму конфликты и ставит во главу угла стабильность.

Для этого, однако, требуется длительное изложение и исследование того, что мы называем "новым мировым беспорядком". По сути, это описание глобального управления в конце ХХ - начале ХХI века. Главная задача книги - попытаться описать и понять этот феномен, а также предложить пути выхода из сложившегося кризиса. По нашему мнению, Индия должна стать частью этого решения; мы углубляемся в индийский императив в последней главе книги. Книга состоит из введения и шести глав. Вначале мы излагаем саму основу - определяем кризис глобального управления. Следующие главы - в частности, посвященные истории дискуссий о мире и безопасности, глобальной повестке дня в области развития и управлению киберпространством - предлагают подробное исследование того, как глобальное управление было захвачено консенсусом западной элиты, начиная с первых шагов в секторе развития и заканчивая более современными усилиями по управлению богатствами, доступными в Интернете. Затем мы обратим внимание на нормативные сдвиги, происходящие в глобальном порядке: от международного к национальному, от реального к виртуальному и от Запада к Востоку. Эти процессы приведут к изменению предпосылок, на которых будет строиться новый мировой порядок. Наконец, мы задаем вопрос: куда мы движемся дальше и какую роль должна играть Индия?

В нашей книге мы обращаемся к Индии в поисках ответов и альтернатив. Мы не сомневаемся, что двум индийцам может показаться оппортунистическим отстаивать идею индийского лидерства. Но привлекательность этой идеи слишком велика, чтобы ее игнорировать. Скорое появление относительно богатого, демократического, мультикультурного государства, инстинктивно отдающего предпочтение многосторонности и порядку, основанному на правилах, является идеальным противоядием от все более пародийных и односторонних настроений, определяющих мировую политику. Порядок, основанный на правилах, - это разделяемое всеми странами обязательство вести свою деятельность в соответствии с согласованными правилами, которые развиваются с течением времени, такими как международное право, региональные соглашения по безопасности, торговые соглашения, иммиграционные протоколы и культурные договоренности. Идентичность страны как азиатской державы дает ей чувство ответственности за выработку и реализацию справедливых глобальных правил, защищающих интересы маргиналов. А ее цивилизационная философия Vasudhaiva Kutumbakam (весь мир - одна семья) сдерживает ее готовность использовать силу в качестве средства достижения своих политических интересов. При этом нельзя сказать, что сама Индия изолирована от происходящих в мире потрясений. Мы видим, что ярый национализм все больше определяет и индийское политическое пространство. Индийский "подъем" также не является неизбежным – неравенство по-прежнему сохраняется, а социальные риски и экономическая бесхозяйственность, равно как и опасность раскола в политике, продолжают пугать нацию. Однако поиск решений для всего мира - прекрасный стимул для индийцев навести порядок в своем доме. И феноменальная трансформация Индии за последние семь десятилетий дает нам повод для оптимизма. Конечно, мы понимаем, что индийское лидерство - это не самоцель, а средство. XXI век требует новой этики, чтобы возродить легитимность и эффективность глобального управления. Возвышение Индии должно стать катализатором методов управления, более инклюзивных, демократических и справедливых, чем прежде, а ее собственный национальный опыт должен смягчить меркантилизм, заложенный в современных рыночных моделях роста и развития, и привести к тому, что рынки станут служить человечеству. Возможно, настало время для Нью-Делийского консенсуса, который является не метафорой индийской исключительности, а призывом к созданию более инклюзивного и партисипативного мирового порядка. Это самый насущный индийский императив.

ГЛАВА 1. ГЛОБАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ И ЕГО НЕДОВОЛЬСТВА

Большая часть первой половины ХХ века прошла под знаком гражданских беспорядков, раздоров и войн, кульминацией которых стали ужасы Холокоста и Хиросимы - массовое уничтожение этнических меньшинств и первое применение ядерного оружия, причем против мирного населения. После разрушительных событий Второй мировой войны несколько дальновидных лидеров были полны решимости не допустить повторения подобного положения вещей. Их ответ заключался в создании институтов управления мировыми делами после катаклизма, опирающихся на зарождающуюся идею, получившую название "глобальное управление".

Глобальное управление - это понятие, используемое для описания процессов и институтов, с помощью которых осуществляется управление миром, и оно всегда задумывалось как аморфная идея, поскольку не существует такого понятия, как глобальное правительство, которое обеспечивало бы такое управление. Глобальное управление" - это термин, который пытается навязать ощущение порядка, реального или воображаемого, миру, не имеющему организованной системы управления. Для его более точного описания мы намерены сосредоточиться на четырех основных аспектах.

Первое - это история. Сегодняшние институты глобального управления - это институты, возникшие после катастроф первой половины ХХ века. В первой половине ХХ века мир увидел две мировые войны, бесчисленные гражданские войны, массовые изгнания населения, истребление мирных жителей в газовых камерах или при помощи ядерных бомбардировок. Еще Л.Н. Толстой написал памятную фразу о том, что если ты не интересуешься войной, то это неважно, война интересуется тобой. В первой половине. В ХХ веке судьба человека, казалось, неизбежно оказалась втянута в конфликты и войны.

Затем все изменилось. В 1945 году и после него группа дальновидных лидеров была полна решимости сделать вторую половину ХХ века отличной от первой. Они разработали правила, регулирующие международное поведение, и создали институты, в которых различные страны могли бы сотрудничать ради общего блага. Так возникла идея "глобального управления" - развития международного сотрудничества, выработки согласованных глобальных норм и установления предсказуемых, универсально применимых правил на благо всех.

Главным фундаментом нового мирового порядка, так сказать, краеугольным камнем арки, стала сама Организация Объединенных Наций. ООН рассматривалась мировыми лидерами как единственно возможная альтернатива катастрофическому опыту первой половины века. Она означала мир, в котором люди разных наций и культур могли бы смотреть друг на друга не как на предмет страха и подозрений, а как на потенциальных партнеров, способных обмениваться товарами и идеями к своей взаимной выгоде. ООН рассматривалась такими провидцами, как бывший президент США Франклин Делано Рузвельт, как единственно возможная альтернатива катастрофическому опыту первой половины века. Как заявил Рузвельт в своей исторической речи перед обеими палатами Конгресса США после Ялтинской конференции, ООН станет альтернативой военным союзам, политике баланса сил и всем тем договоренностям, которые так часто приводили к войне в прошлом.

Его преемник, президент США, стоявший у истоков создания ООН, Гарри Трумэн, горячо доказывал в Сан-Франциско при подписании Устава ООН, что жертвы, понесенные солдатами во Второй мировой войне, будут оправданы только в том случае, если будет создан механизм, в котором все страны будут чувствовать свою равную долю. Трумэн выразил это четко: "Вы создали великий инструмент мира, безопасности и человеческого прогресса во всем мире, - заявил он собравшимся в Сан-Франциско 26 июня 1945 г. подписантам Устава Организации Объединенных Наций. '...Если мы не воспользуемся им, мы предадим всех тех, кто погиб, чтобы мы могли собраться здесь в свободе и безопасности, чтобы создать его. Если мы будем стремиться использовать его эгоистично, в интересах какой-либо одной страны или небольшой группы стран, мы будем в равной степени виновны в       этом предательстве. "Мы все должны признать, - заявил Трумэн, - независимо от того, насколько велика наша сила, что мы должны отказать себе в праве делать все, что нам заблагорассудится. Ни одна нация... не может и не должна рассчитывать на какие-то особые привилегии, которые наносят ущерб любой другой нации... Если мы все не готовы заплатить эту цену, никакая организация мира во всем мире не сможет достичь своей цели. И какая же это разумная цена!

Это было очень ясное и сильное видение, но между видением и исполнением неизбежно лежит тень. В 1945 году на землю не опустился рай. Мы все знаем, что тирания и войны продолжались, что миллиарды людей по-прежнему живут в крайней и унизительной нищете. Но в целом вторая половина ХХ века отмечена удивительными достижениями. Третьей мировой войны не произошло. Мировая экономика развивалась как никогда ранее. Был достигнут поразительный технологический прогресс. Многие жители промышленно развитых стран сегодня живут в таком достатке и имеют доступ к таким возможностям, о которых их бабушки и дедушки даже не могли мечтать; даже в развивающихся странах наблюдается впечатляющий экономический рост. Снизилась детская смертность. Распространилась грамотность. Народы развивающихся стран сбросили иго колониализма, а народы советского блока обрели политическую свободу. Демократия и права человека еще не стали всеобщими, но теперь они скорее норма, чем исключение. И все же мы знаем, что впереди еще долгий путь.

Вторая важная особенность - глобальный характер определяющих сил современного мира. В мире, в котором мы сегодня живем, в целом существуют две противоборствующие и даже противоречивые силы: с одной стороны, это силы конвергенции, все большего сближения мира через глобализацию, современные коммуникации и торговлю, а с другой - противоположные силы разрыва, религиозной поляризации, разговоров о столкновении цивилизаций и терроризме. Эти две силы, одна из которых тянет нас вместе, а другая разъединяет, - одновременные явления нашего времени, и они происходят в мире, в котором, если взять пример Индии, террористические акты в Мумбаи 26/11 стали во многом олицетворением этого парадоксального явления. Террористы 26/11 использовали инструменты глобализации и конвергенции - простоту коммуникаций, GPS системы и       мобильная телефония      ,       пятизвездочные отели,       посещаемые транснациональной бизнес-элитой, и т.д. - все это стало инструментами реализации их фанатичной программы. Аналогичным образом, 11 сентября в Нью-Йорке террористы использовали не столько силы, призванные сблизить мир, сколько аналогичные инструменты: реактивные самолеты, врезавшиеся в башни, символизировали глобальный капитализм, а обреченные жертвы самолетов судорожно звонили по мобильному телефону своим близким.

И 11 сентября, и 26/11 стали гротескными моментами дезорганизации, эксплуатирующими и подрывающими конвергенцию. В то же время 11 сентября уже напомнило нам о клише "глобальной деревни", поскольку доказало, что мы живем в деревне, в которой пожар, начавшийся в пыльной пещере где-то в Афганистане, в одном из уголков мира, может быть достаточно сильным, чтобы расплавить стальные балки, удерживающие два самых высоких небоскреба на противоположном конце глобальной деревни. Мы должны признать как позитивные, так и негативные силы современного мира, а из этого - осознать растущую взаимозависимость, характерную для нашей эпохи.

Таким образом, глобальное управление основывается на понимании того, что безопасность - это не только угрозы со стороны вражеских государств или враждебных держав, но и общие явления, которые действительно пересекают границы и затрагивают всех нас. В свое время Кофи Аннан, работая в ООН, часто употреблял выражение "проблемы без паспортов, означающее, что в мире существует множество проблем, которые не могут быть решены одной страной или группой стран, какими бы богатыми или могущественными они ни были, и за которые неизбежно несет ответственность все человечество.

Эта идея получила широкое распространение в 1990-е годы и в первое десятилетие XXI века. Существует очевидный перечень таких проблем: терроризм как таковой, распространение оружия массового уничтожения, деградация нашей общей окружающей среды, изменение климата (совершенно очевидно, потому что мы не можем поставить забор в небе, чтобы изолировать наш собственный климат), постоянная бедность и голод, права человека и человеческая несправедливость, массовая неграмотность и массовое переселение. Это финансовые и экономические кризисы (потому что финансовая зараза становится вирусом, который распространяется от одной страны к другой), риск торгового протекционизма, перемещения беженцев, наркоторговля. И мы не должны с видом эпидемического заболевания: эпидемия атипичной пневмонии в Китае несколько лет назад, вирус Эбола в Африке после этого. В случае с атипичной пневмонией вначале была предпринята попытка замолчать ее, но вирус очень легко переместился на самолет и прибыл в Торонто, и внезапно он стал глобальным явлением, которое уже нельзя было сдержать в какой-либо одной стране. То же самое можно сказать о СПИДе, то же самое было со свиным гриппом (H1N1) и то же самое происходит с Эболой сегодня; и недавний страх перед глобальной эпидемией неизлечимого гриппа указывает на постоянную необходимость принятия ответных мер и решений, выходящих за рамки всех разделений.

Сегодня, независимо от того, из Индии человек или из Индианы, живет ли он в Нарите или Нойде, мыслить только категориями своей страны просто нереально. Глобальные силы давят со всех возможных сторон; люди, товары и идеи пересекают границы и преодолевают огромные расстояния со все большей частотой, скоростью и легкостью. Интернет олицетворяет собой эпоху, когда то, что происходит в Нью-Йорке или Новой Каледонии - от демократических достижений до вырубки лесов и борьбы со СПИДом - может повлиять на жизнь в Дели. Как было замечено в отношении загрязнения воды, мы все живем ниже по течению.

Поэтому индийцы осознают свою растущую заинтересованность в международных событиях. Другими словами, на продукты, которые мы выращиваем и едим, на воздух, которым мы дышим, на наше здоровье, безопасность, процветание и качество жизни все большее влияние оказывает то, что происходит за пределами наших границ. А это значит, что мы больше не можем позволить себе равнодушно относиться к остальному миру, какими бы далекими ни казались другие страны.

Третий аспект - возникновение институтов и процессов, отражающих эту реальность растущей глобальной конвергенции. Глобальные институты выигрывают от легитимности, обусловленной их универсальностью. Поскольку в ООН входят все страны, она пользуется авторитетом в глазах всего мира, что придает ее коллективным действиям и решениям легитимность, которой не обладает ни одно отдельное правительство за пределами своих собственных границ. Однако институты глобального управления выходят за рамки самой ООН. Существуют селективные межправительственные механизмы, такие как "Большая восьмерка", военные союзы, такие как Организация Североатлантического договора (НАТО), субрегиональные объединения, такие как Экономическое сообщество западноафриканских государств (ЭКОВАС), союзы по отдельным вопросам, такие как Группа ядерных поставщиков (NSG). Писатели объединяются в PEN International, футболисты - в Fédération Internationale de Football Association (FIFA), спортсмены - в International Olympic Committee (IOC), мэры - во всемирную организацию United Cities and Local Governments (UCLG). Банкиры прислушиваются к мнению Банка международных расчетов (BIS), а бизнесмены - к мнению Совета по международным стандартам финансовой отчетности (IASB). Процесс регулирования человеческой деятельности за пределами национальных границ как никогда широко распространен.

Это происходит в то время, когда у нас есть огромный список проблем, не имеющих паспортов и требующих решений, выходящих за рамки границ. Отдельные страны могут предпочесть не заниматься такими проблемами напрямую или в одиночку, но игнорировать их невозможно. Поэтому совместное решение этих проблем на международном уровне - очевидный и единственный способ обеспечить их решение. Возможно, мы можем обратиться к "чертежам без границ": некоторые исследователи международных отношений начали говорить об идее, которую они называют "ответственным суверенитетом", т.е. о том, что страны должны сотрудничать между собой для сохранения общих ресурсов и противодействия общим угрозам. Еще в 1992 году бывший генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос-Гали в своем докладе "Повестка дня для мира" заявил, что "время абсолютного и исключительного суверенитета прошло" .

Параллельно формируется четвертая идея - о существовании универсально применимых норм, лежащих в основе нашего представления о мировом порядке. Суверенитет, как бы он ни понимался, является одной из них, и с этой идеей связаны принципы невмешательства во внутренние дела других стран, равенства и взаимной выгоды, ненападения и сосуществования различных политических систем - те самые принципы, которые первоначально были сформулированы первым премьер-министром Индии Пандитом Джавахарлалом Неру в его доктрине "Панчшел", принятой в 1954 году совместно с Китайской Народной Республикой. (Современный Китай не очень много говорит о "Панчшиле" - пяти принципах мирного сосуществования, но его принципы заложены в китайской концепции "гармоничного мира"). В то же время сформировался новый набор глобальных норм управления, дополняющих эти принципы, включая уважение прав человека, прозрачность и подотчетность, верховенство закона, справедливое развитие на основе экономической свободы и, по крайней мере, в большинстве случаев нации, политическая демократия. В целом они считаются желательными для всех стран, и хотя никто не предполагает, что они могут или должны быть навязаны какой-либо стране, их выполнение считается достойным восхищения в большинстве стран мира и широко признается как свидетельство успешного управления.

Эти четыре широких аспекта скорее описывают глобальное управление, чем предписывают его. Однако мы бы предложили рассматривать их в контексте значительных изменений, произошедших в мире после окончания Второй мировой войны. Хотя все мы пользуемся преимуществами структур глобального управления, сформировавшихся после 1945 года, мы все же должны признать, что они отражают реалии 1945 года, а не сегодняшнего дня, когда на мировой арене начало утверждаться большое количество новых держав. Именно поэтому настало время серьезно задуматься о вызовах и возможностях глобального управления в будущем, в то время как мы наблюдаем ослабление традиционных центров силы в мире.

Оглядываясь на современный мир, мы не можем не отметить увеличение числа крупных держав в мире с момента создания структур международной системы в 1945 году. Неоспоримым фактом является то, что развивающиеся державы в значительной степени переместились с периферии в центр глобального дискурса и глобальной ответственности, и теперь у них есть законное и все более настойчивое желание разделить власть и ответственность в глобальной системе. Доминирование горстки небольших индустриальных стран Запада, особенно в международных финансовых институтах (так называемых Бреттон-Вудских институтах), выглядит все более аномальным в мире, где экономический динамизм неудержимо смещается с Запада на Восток. (Приводя аргументы в пользу большей демократизации международной системы, мы хотели бы добавить здесь, в скобках, о возрастающей роли так называемых общественных сил - НПО, движений гражданского общества, транснациональных корпораций, транснациональных террористических групп, которые мы также должны учитывать в нашей дискуссии о глобальном управлении). Учитывая все это, а также появление новых держав и сил, которые, в отличие от Китая, в 1945 году не попали за высокий стол переговоров, мы явно подошли к той точке, когда необходимо системное перепроектирование глобального управления, чтобы обеспечить выгоду всем странам. Очевидно, что Индия стремится к более широкой многосторонности, а не к кондоминиуму G2, как предполагали некоторые американские и китайские обозреватели.

Как индийцы, мы не сомневаемся, что для создания и сохранения того общества, которое мы хотим видеть у себя дома, мы должны быть активными в решении вопросов, которые волнуют весь мир. И наш успех внутри страны - лучшая гарантия того, что мы будем уважаемы и эффективны за рубежом.

Поскольку различие между внутренним и международным в современном мире становится все менее значимым, то, думая о глобальном управлении, Индия должна думать и о его внутренних последствиях. Конечной целью внешней политики любой страны является обеспечение безопасности и благосостояния своих граждан. Индия хочет, чтобы мир обеспечивал нам условия мира и безопасности, которые позволят нам расти и процветать, защищаясь от посягательств извне, но открываясь для внешних возможностей. Именно с этой точки зрения Индия подходит к глобальному управлению.

В то же время в нашей стране сложился консенсус относительно того, что Индия должна стремиться и дальше вносить свой вклад в обеспечение международной безопасности и процветания, в создание упорядоченного и справедливого мира, а также в демократическое, устойчивое развитие для всех. К этим целям теперь необходимо стремиться с учетом реалий XXI века: окончание холодной войны, наступление информационного века (также известного как цифровой век), легкость передвижения по миру и повсеместная миграция, стирание государственных границ движениями, сетями и силами, выходящими за пределы государственных границ, появление исламистского терроризма как панглобальной силы, неудержимый рост Китая как основной сверхдержавы при сохранении его политического       авторитаризма, глобальное осознание "мягкой силы" и прекращение перспективы военного конфликта между любыми двумя крупными национальными государствами.

Такие развивающиеся державы, как Индия, являются важнейшими участниками мировых усилий по решению матрицы вызовов - ряда взаимосвязанных социально-экономических и экологических проблем, представляющих угрозу не только для концепции национальных государств, но и для всего человечества, - поскольку им приходится постоянно с ними сталкиваться. Ведь мы живем в мире нищеты и неравенства, недоедания и эпидемических заболеваний, в котором по состоянию на середину 2018 года число людей, вынужденных покинуть свои дома составил семьдесят миллионов человек - больше, чем число жертв Второй мировой войны.

И все же следует признать, что легитимность и универсальность институтов послевоенной эпохи были заложены Америкой, единственной сверхдержавой конца ХХ века. Международный либеральный порядок, как его принято называть, был разработан и создан атлантическими странами, сначала для обеспечения своих политических и коммерческих интересов, а затем в качестве оплота против коммунизма, исповедуемого советской системой. Глобальное управление было задумано как гибкое и открытое; в его основе лежали многосторонние институты, способствующие развитию демократии и свободных рынков. Идея и ее реализация были убедительными: инновации процветали, устанавливались новые границы прав человека, и на какое-то время казалось, что мир станет статус-кво. Это был, как считали некоторые, "конец истории" после окончания холодной войны.

Однако XXI век уже не тот: парадигмы, которые позволили миру развиваться после Второй мировой войны, сегодня сталкиваются с многочисленными проблемами. Неравенство, идентичность и технологии пересеклись в уродливой форме. Глобализация, некогда считавшаяся панацеей от всех мировых проблем, похоже, обращается против самой себя, а ее главные инструменты - Интернет, технологии и капитал - становятся достоянием тех, кто стремится нарушить статус-кво. Ревизионистские державы, такие как Китай, угрожают подорвать систему, созданную без их согласия. Глобальный финансовый кризис 2008 года и усталость американцев от участия в многочисленных конфликтах по всему миру ведут к новому этапу развития глобальных отношений. Бреттон-Вудские институты вынуждены реагировать на появление новых участников и голосов. Старые институты, системы и акторы, а также новые претенденты не могут договориться о политэкономии нового глобального порядка, что приводит к ослаблению многосторонних институтов. Одновременно государства пытаются создать новые форумы для управления глобальными делами, появляется множество новых групп и клубов, таких как Группа двадцати (G20), Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка (БРИКС), Форум Индия - Бразилия - Южная Африка (ИБСА), Шанхайская организация сотрудничества (ШОС), Инициатива Бенгальского залива по многосекторному сотрудничеству (БИМСТЕК) и другие, которые призваны дополнять, усиливать, а иногда и подрывать сложившиеся структуры.

КРИЗИС ЛЕГИТИМНОСТИ

Сегодня кризис легитимности охватил международные институты и отношения, поскольку старые державы не могут или не хотят уступать власть новым игрокам.

Как мы уже отмечали, после окончания Второй мировой войны Организация Объединенных Наций стала важнейшим институтом в сфере глобального управления. Ее эффективность в предотвращении войн и улучшении условий развития человечества, а также в определении глобальной повестки дня в совершенно новых областях преобразований - от борьбы с расовой дискриминацией до охраны окружающей среды - заслуживает самой высокой оценки. Цели развития тысячелетия (ЦРТ), принятые в 2000 г., стали хорошим примером как организаторских способностей ООН, так и ее умения убеждать правительства в необходимости сосредоточиться на достижении реальных результатов. За последние годы доля детей с недостаточным весом в возрасте до пяти лет в развивающихся странах снизилась с 28% в 1990 году до 17% в 2013 году, число детей, умерших до достижения ими пятилетнего возраста, сократилось с 12,7 млн. в 1990 году до 6.Число детей, умерших в возрасте до пяти лет, сократилось с 12,7 млн. в 1990 году до 6 млн. в 2013 году16 , а число женщин, умерших во время беременности или родов, снизилось с 532 тыс. в 1990 году до более чем 300 тыс. в 2015 году, число людей, умерших от ВИЧ, сократилось на 43% в период с 2003 по 2015 год, смертность от малярии снизилась на 48% в период с 2000 по 2015 год, а численность среднего класса в мире увеличивается с 1,8 млрд. человек в 2010 году до ожидаемых 3,2 млрд. в 2020 году.

Истинная власть в ООН принадлежит постоянным членам Совета Безопасности - избранному клубу из пяти государств, в основном представляющих победителей во Второй мировой войне: США, Великобритании, Франции, России и Китая. Безнаказанность этих государств в определении глобальной повестки дня в рамках этой организации огромна и несовместима с быстро меняющимися экономическими, политическими и демографическими тенденциями нового века. Такая структура власти определяла политику ООН с момента ее создания. В годы "холодной войны" большинство разногласий в ООН сводилось к разделению мира на два широких лагеря – советский и американской. Однако после распада СССР в 1991 г. наследники либерального миропорядка - США, Великобритания и Франция - в совокупности стали доминировать в принятии решений, которые имели далеко идущие последствия и предполагали весьма ограниченную ответственность. Санкции, введенные против Ирака в ответ на вторжение в Кувейт в 1990 г., стали первым свидетельством новых властных реалий: хотя США и их союзники провели несколько беспорядочных бомбардировок Ирака, в частности, в 1991, 1998 и 2003 годах, введенные санкции ограничили доступ иракцев к продовольствию и основным медикаментам. Последовавшая за этим гуманитарная катастрофа была настолько масштабной и продолжительной, что некоторые высокопоставленные чиновники ООН ушли в отставку, заявив, что ООН сама является соучастницей военных преступлений.

Эта политика власти находит свое отражение и в процессе принятия решений в ООН, отражая доминирование права вето, которым обладают постоянные члены (известные также как "пятерка", "большая пятерка" или "П5"). В 2006 г., когда шла гонка за пост генерального секретаря ООН между Пан Ги Муном и Шаши Таруром, для снятия последнего с выборов достаточно было голоса США "против", что фактически лишало смысла желания всех остальных стран-членов. США - далеко не единственная страна, использующая ООН для достижения своих интересов. Россия неоднократно использовала свое право вето, чтобы не допустить международного осуждения своих агрессивных геополитических действий по всему миру, в том числе в Сирии, а Китай в течение многих лет продолжал навязывать Индии иглу, препятствуя признанию Масуда Азхара террористом (наконец, в середине 2019 г. он сдался). Эти события постепенно привели к тому, что либеральный интернационализм оказался лишь фасадом, призванным скрыть реальность, в которой истинная сила в отношениях между государствами по-прежнему зависит от военной мощи.

Организация Объединенных Наций - далеко не единственный форум, где разыгрывается такая силовая политика. Другой причиной беспокойства государств является лицемерие развитых стран в области многосторонней торговли. Создание ВТО в Уругвае должно было ознаменовать собой новый этап, когда труд, капитал и товары смогут свободно перемещаться по миру. Однако в то время, когда развивающиеся и наименее развитые страны мира продолжают страдать от отсутствия продовольственной безопасности и болезней, именно эти институты не позволяют разрабатывать национальную политику для их эффективного решения. Например, вопрос о патентах и доступе к медицине: во Всеобщей декларации прав человека провозглашается, что "каждый человек имеет право на такой жизненный уровень, включая здоровье и благосостояние самого себя и своей семьи..." Из этого следует, что каждый человек имеет право на доступные лекарства и медицинское обслуживание. Однако меркантилистские экономики развитых стран мира имеют иные амбиции. Хотя в западном мире разрабатываются жизненно важные лекарства, их доступность существенно ограничена существующей системой патентов на фармацевтическую продукцию, глобальным экспортом в рамках реализации Соглашения Всемирной торговой организации по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности (ТРИПС) и финансовыми средствами, необходимыми для их приобретения.

Одним из основных последствий патентной защиты, предоставляемой в рамках ТРИПС, стала высокая цена лекарств, сделавшая их недоступными для рядовых граждан, особенно в развивающихся странах и странах с низким уровнем дохода. Попытки исправить ситуацию были предприняты в рамках Дохийского раунда переговоров 2001 года, в ходе которого была предпринята попытка более четко определить границы принудительного лицензирования, что позволило бы государствам отдавать приоритет общественному здравоохранению, а не патентным условиям. В Дохийской декларации была отмечена необходимость решения этой проблемы для       стран, не имеющих собственных производственных мощностей, но остро нуждающихся в лекарствах для лечения эпидемий, таких как СПИД. Однако достижение консенсуса по этому вопросу вызвало бурные дебаты среди членов Совета ТРИПС. США возглавили усилия по ограничению действия Дохийской декларации определенными заболеваниями, а именно СПИДом, малярией, туберкулезом и другими инфекционными заболеваниями, вызывающими эпидемии. Кроме того, США добивались ограничения числа стран, которые могут получить выгоду от импорта непатентованных лекарств. Последствия этих событий значительны с точки зрения затрат на одного пациента во всех странах. Возьмем, к примеру, софосбувир - препарат, входящий в комплекс лечения гепатита С, который может вызывать потенциально смертельное поражение печени. В       то время как себестоимость производства софосбувира оценивается в 68-136 долларов за курс лечения, компания, владеющая патентом, продает его по цене до 84 000 долларов. Онкологический препарат иматиниб, продаваемый под торговой маркой Gleevec, также демонстрирует огромную разницу между монопольной ценой и ценой дженерика. В Индии Верховный суд отказал в выдаче патента на этот препарат, что делает цены доступными для миллионов индийцев. В то же время в Южной Африке за тот же препарат пациент может платить более 3 227 в месяц. В США цена на препарат Gleevec с момента его появления в 2001 году выросла почти в три раза; в 2017 году он стоил 146 000 долларов.

Попытки приостановить негативные последствия изменения климата имеют схожую историю. Сегодня промышленно развитые страны обязаны своим процветанием прежней модели индустриального роста без учета экологических последствий - они ответственны за более чем столетний исторический объем выбросов, накопившихся в атмосфере с начала промышленной революции, и за высокий уровень текущих выбросов. В 1996 г. выбросы парниковых газов одного гражданина США были равны выбросам девятнадцати индийцев или шри-ланкийцев, тридцати пакистанцев, семнадцати мальдивцев, 107 жителей Бангладеш, 134 жителей Бутана или 269 жителей Непала. Спустя два десятилетия ситуация, похоже, не сильно улучшилась: по оценкам, беднейшая половина населения планеты - около 3,5 млрд. человек - ответственна лишь за 10% всех глобальных выбросов, связанных с индивидуальным потреблением, однако в подавляющем большинстве проживает в странах, наиболее уязвимых к изменению климата.

Индия, пожалуй, является наиболее ярким примером этих противоречий: потребление угля в среднем по Индии составляет около 20% от среднего потребления в США и 34% от среднего потребления в странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). И все же на международных переговорах Индия оказывается втянутой в пронзительную и бинарную дискуссию, в которой рост противопоставляется климату. Сама дискуссия обусловлена неспособностью или нежеланием ведущих индустриальных держав уступить "углеродное пространство" - количество выбросов, эквивалентных диоксиду углерода, которое может быть выброшено в атмосферу Земли без опасных климатических изменений. Развитые страны не только отказываются учитывать свою историческую роль в усугублении климатических изменений, но и продолжают активно противодействовать политике развивающихся стран, которая может помочь им справиться с их последствиями в рамках многостороннего порядка, над которым они властны. В качестве примера можно привести американо-индийский спор по солнечным батареям, в котором положение о внутренних закупках в индийской политике в области солнечной энергетики было успешно реализовано.

В сочетании с наплывом дешевых панелей из Китая этот случай фактически затормозил способность Индии выработать внутреннюю политику в области возобновляемой солнечной энергетики.

Эти примеры позволяют объяснить снижение уровня убежденности в легитимности этих институтов, что является отражением их неспособности представлять более широкий спектр интересов. Большинство стран сегодня считают, что эти институты представляют интересы лишь нескольких развитых стран в ущерб их собственному развитию.

КРИЗИС РЕПРЕЗЕНТАТИВНОСТИ

Отсутствие легитимности напрямую связано с кризисом представительства, от которого страдают эти институты. По данным Азиатского банка развития (АБР), доля Азии в мировом валовом внутреннем продукте (ВВП) удвоится с 26% в 2011 году до 52% в 2050 году, что означает, что большая часть всей экономической деятельности на Земле будет происходить в Азии. Если история и может преподать нам какие-то уроки, так это то, что смена международных сил может привести к конфликтам и изменению характера представительства. Сегодняшние структуры власти отражают силовую политику ХХ века, в которой США занимают ведущее место. В то время как Россия и Китай представляют в Совете Безопасности две незападные страны (хотя Россия, будучи белой европейской страной, все еще, вероятно, является частью Глобального Севера), в нем нет представителей Африки, Латинской Америки или восходящих азиатских держав, таких как Индия и Япония. Неравенство представительства в многосторонних организациях проявляется в том, что неоспоримое и, по-видимому, постоянное руководство Всемирным банком и Международным валютным фондом (МВФ) осуществляют граждане США и ЕС, выбранные их правительствами, а не широким кругом членов этих организаций. После длительной борьбы в 2016 г. квоты на голосование были несколько скорректированы в пользу Китая и незначительно увеличены для других стран БРИКС. Однако эти изменения негативно отразились на некоторых африканских и южноамериканских странах, у которых уменьшилось количество голосов. Кроме того, хотя увеличение квот может отражать некоторое признание трансатлантическими державами растущего влияния развивающихся держав, казначейство США по-прежнему обладает правом вето в этих институтах, регулярно используя их в геополитических целях. И мы действительно должны увидеть реформу: на саммите G20 в Питтсбурге в сентябре 2009 г. было достигнуто принципиальное согласие о системной перестройке международной финансовой структуры, и в какой-то мере именно это позволило легитимизировать G20 в глазах многих из нас как главный форум для международного экономического сотрудничества. G20 рассматривалась как значимая площадка для диалога Север-Юг, поскольку Юг не полностью перевешивает Север в составе G20.

На Питтсбургском саммите 2009 года было принято конкретное решение о реформировании Бреттон-Вудских институтов. Намерения были очевидны: провести реформу системы регулирования, а также ослабить непропорционально большую власть старых "развитых" экономик западного мира в то время, когда "развивающиеся" экономики еще не сформировались. В Питтсбурге были достигнуты договоренности о передаче 5% квот МВФ и 3% голосов Всемирного банка из развитых стран в развивающиеся и страны с переходной экономикой. Однако это не соответствует требованиям Индии, Бразилии, России и Китая: страны БРИК требовали 7% квот МВФ и 6% квот Всемирного банка. Тем не менее, они приняли результаты Питтсбургского форума как приемлемый первый шаг на пути к достижению долгосрочной цели - установлению широкого паритета между развитыми странами и развивающимися/переходными экономиками. Однако после принятия Питтсбургского решения в 2008 г. задержки в процессе ратификации Сенатом США привели к тому, что лишь в декабре 2015 г. скромные изменения были наконец-то осуществлены. Если для первого шага требуется семь лет, то это не предвещает серьезных изменений, к которым в конечном итоге стремятся.

Уже несколько лет нарастает волна протеста против недостаточного представительства в международных институтах. Бандунгская конференция 1955 года и встреча в Бриони в 1956 году, приведшие к рождению Движения неприсоединения в Белграде в 1961 году, сыграли важную роль в формировании коллективной решимости стран, недавно освободившихся от оков колониализма, не втягиваться в конфликт, в котором они не заинтересованы. Параллельным процессом в это время стало возникновение в 1964 году на Конференции ООН по торговле и развитию Группы 77, возглавляемой такими странами, как Китай и Индия, которые стремились возглавить Коалицию стран, считающих, что их интересы не представлены в ООН должным образом, и стремящихся к созданию более равноправного и справедливого мирового экономического и торгового порядка, ориентированного на развитие.

К началу XXI века, когда экономическая мощь перешла к Индии и Китаю, их недовольство стало более острым и явным и, конечно, более громким. Этот резкий сдвиг, пожалуй, наиболее точно отразил экономист Goldman Sachs Джим О'Нил, который прямо заявил, что размеры этих развивающихся экономик вызывают серьезные вопросы       относительно их недостаточной       представленности в глобальном управлении. Роберт Зеллик, бывший президент Всемирного банка, высказался почти пророчески, заявив: «Если 1989 год ознаменовал конец "второго мира" с гибелью коммунизма, то 2009 год - конец того, что называлось "третьим миром». Мы сейчас находимся в новой, быстро развивающейся многополярной мировой экономике, в которой одни развивающиеся страны становятся экономическими державами, другие - дополнительными полюсами роста, а третьи - борются за реализацию своего потенциала в рамках этой новой системы".

Сегодня государства остро осознают эту реальность и стремятся создать новые форумы для управления миром. Появляются новые группировки и клубы, такие как G20, БРИКС, ИБСА, ШОС и другие, которые стремятся переписать правила глобального управления. Крупные развивающиеся державы больше не хотят мириться с отсутствием своего представительства.

Эти державы все чаще используют свой вес в международных институтах, чтобы изменить баланс сил в этих устоявшихся многосторонних структурах. Во время Дохийского раунда торговых переговоров в 2001 г. развивающиеся страны затормозили торговые переговоры, поскольку посчитали, что давление со стороны промышленно развитых западных стран, требующих либерализации их рынков в области сельского хозяйства, услуг и патентов, поставит под угрозу их собственные траектории развития. Аналогичным образом Китай, ставший самой мощной ревизионистской силой в мире, занялся созданием новых институтов, таких как ШОС и Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (AIIB), в качестве альтернативы Всемирному банку и другим многосторонним институтам, возглавляемым Западом. Индия вместе с Китаем создала Новый банк развития БРИКС (NDB). Последовательные экономические кризисы, начиная с Азиатского финансового кризиса 1998 года, вызвали ответную реакцию против глобальных экономических институтов, таких как МВФ, и против таких государств, как Америка и Великобритания, которые рассматривались в азиатском регионе как главные виновники кризисов и последующей политики жесткой экономии, разрушившей их экономики.

Так называемые Бреттон-Вудские институты - Всемирный банк и МВФ, созданные в одноименном городке в Нью-Хэмпшире союзными державами по итогам Второй мировой войны в 1944 г., - долгое время опирались на уютное соглашение в рамках западного мира, согласно которому первый всегда возглавлялся американцем, а второй - западноевропейцем. С тех пор все двенадцать директоров-распорядителей МВФ были европейцами (пять - из Франции, два - из Швеции, по одному - из Бельгии, Германии, Нидерландов, Испании и совсем недавно - из Болгарии). Все одиннадцать президентов Всемирного банка, разумеется, были американцами.

Продолжающееся доминирование Америки вполне может отражать ее статус настоящей экономической сверхдержавы, но европейское доминирование - это отражение договоренностей, которые уже давно вызывают сомнения. Дело в том, что европейцы доминируют в Исполнительном совете МВФ - органе, отвечающем за повседневное управление организацией. Несмотря на то, что в пересчете по паритету покупательной способности (ППС) на долю стран-членов Евросоюза приходится лишь 20% мирового ВВП, в совокупности они имеют 31% голосов в Совете МВФ, а на практике - до 36% голосов (поскольку директоров всего двадцать четыре, малые страны передают свои права голоса большим - так, Италия отдает голоса Греции, Албании, Тимор-Лесте и Мальте, а Нидерланды голосуют от имени группы, в которую входят Израиль, Армения и Украина). Эта доля в 36% голосов дает странам ЕС неоправданное преимущество в гонке за 50,1%, необходимых для избрания главы МВФ.

Ирония заключается в том, что Европа является заемщиком МВФ. Вместо того чтобы неплатежеспособность европейских стран, таких как Греция, Испания или Ирландия, привела к снижению веса голосов ЕС в Совете директоров, проблемы Европы были цинично использованы для обоснования назначения в 2011 году Кристин Лагард из Франции на должность директора-распорядителя. Преемница Лагард, болгарка Кристалина Георгиева, стала руководителем ЕС и был назначен, несмотря на то, что имелись рекомендации из Азии и других стран. Однако именно из-за финансовых проблем Европы, утверждают европейцы, для их эффективного решения необходимо, чтобы МВФ возглавил европеец. (Вольфганг Мюнхау в газете Financial Times объяснил, что боссу МВФ "придется сталкиваться головами на встречах министров финансов европейских стран и эффективно общаться с некоторыми, как известно, непростыми главами правительств и государств"). Странно, что этот же аргумент не использовался, когда "азиатским гриппом" занимался европейский директор МВФ Мишель Камдессю, который явно не был знаком с нравами континента. Если бы экономические проблемы Азии в конце 1990-х годов заставили Нью-Дели потребовать назначения главы МВФ из Азии, нас бы просто подняли на смех. Аббревиатура МВФ, как говорили стыдливые жители стран третьего мира, означает "несостоятельные должны опускаться". С европейцем во главе, возможно, придется изменить эту аббревиатуру на "Несостоятельные могут процветать".

Когда Лагард была назначена новым руководителем организации, которую якобы контролируют 189 стран-членов, ее назначение стало дискриминацией в отношении 90% населения Земли. Как проницательно писал венесуэльский комментатор Мойсес Наим еще до принятия этого решения: «В своей повседневной работе МВФ требует, чтобы правительства, обращающиеся к нему за финансовой помощью, в обмен на его помощь принимали рыночные принципы эффективности, прозрачности и меритократии. Однако эта же организация выбирает своего руководителя в рамках процесса, полностью противоречащего этим ценностям».

Еще одним важным событием стал финансовый кризис 2008 г., который вызвал более активные требования к представительству в этих институтах со стороны развивающихся стран (считающих финансовую политику североатлантических стран основной причиной колебаний мировой экономики). Безусловно, недавний мировой финансовый кризис показал, что наблюдение за рисками со стороны международных институтов и механизмы раннего предупреждения необходимы всем странам. Иными словами, в контексте глобального управления важно, чтобы развивающиеся страны имели право голоса в контроле за глобальными финансовыми показателями всех государств, а не просто богатые следили за экономическими проступками бедных. МВФ остается, по словам представителя Индии Арвинд Субраманиам, бывший главный экономический советник, "важный многосторонний институт, который остается по сути неуниверсальным в своей легитимности, недостаточно мудрым и объективным, а также излишне политизированным». Доминирование горстки небольших индустриальных западных стран в международных финансовых институтах выглядит все более аномальным в мире, где экономический динамизм неудержимо смещается с Запада на Восток. Очевидно, что мы подошли к моменту, когда необходимо системно пересмотреть систему глобального управления на макроэкономической арене, чтобы все страны могли участвовать в ней соразмерно своим возможностям. Медленные темпы реформ, которые позволили бы этим странам получить больше голосов и квот в МВФ и Всемирном банке, неизбежно привели к поиску внешних вариантов, в частности новых многосторонних банков развития.

Так, на Саммите Земли в Рио-де-Жанейро в 1992 г., когда велись переговоры по Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК ООН), несколько развивающихся стран успешно объединились для отстаивания таких принципов, как "общая, но дифференцированная ответственность" (признание исторической роли развитых стран в усугублении последствий изменения климата). Такая модель сотрудничества сохранялась на протяжении нескольких раундов встреч, позволяя развивающимся странам выдвигать выгодные условия в контексте финансирования, наращивания потенциала и целевых показателей сокращения выбросов; например, когда в середине 1990-х годов ужесточались озоновые стандарты, развивающиеся страны сообща заявили, что ужесточение контроля должно зависеть от увеличения финансирования.

Таким образом, кризис легитимности глобальной системы регулирования влечет за собой риск того, что сложившиеся структуры могут быть подорваны, а то и вовсе вытеснены различиями между Севером и Югом или другими конкурирующими региональными механизмами.

Интересно, что глобализация и распространение либеральных ценностей сами по себе позволили поднимающимся державам поставить под угрозу доминирующее положение нескольких стран. После Второй мировой войны идея суверенного равенства стала означать равное представительство государств в международном нормотворчестве. Эта идея многополярности стала важным элементом институциональной легитимности международного управления. Первый саммит БРИК в июне 2009 года. В нем выражалась поддержка "более демократичному и справедливому многополярному мировому порядку». В последующих коммюнике БРИКС, а также в декларациях Движения неприсоединения звучат эти слова. В 2010 г. даже США начали сталкиваться с этой реальностью. Бывший госсекретарь США Хиллари Клинтон во время официального визита в Новую Зеландию отметила, что "мы видим смещение сил в сторону более многополярного мира в противовес модели биполярного мира времен холодной войны».

Даже в то время, когда международные институты медленно реформировались, возникали новые неформальные объединения, свидетельствующие о растущем признании развитыми странами того факта, что новые центры экономической силы в условиях глобализации экономики требуют, чтобы мировые финансовые проблемы решались только коллективно. Важной вехой стало рождение G20 - вскоре после мирового финансового кризиса 1997-99 гг. состав Совета по финансовой стабильности (СФС), Базельского комитета и других ключевых нормотворческих органов был пересмотрен и расширен за счет включения всех стран G20, причем развивающиеся страны были представлены в них впервые.

Однако этот кризис представительства проявляется не только в институтах, управляемых победителями во Второй мировой войне. По мере того как известный нам мир становится все более многополярным и фрагментированным, в XXI веке не появилось четкого шаблона, как решать эти проблемы. Азия сама по себе очень фрагментирована, и несколько держав борются за влияние - Индия, Япония, Китай, Индонезия - все они находятся в состоянии кипящей конкуренции за то, кто будет определять нормы и правила в регионе и его субрегионах. Лидерство в новых азиатских институтах, таких как НБР БРИКС, AIIB или проекты по развитию региональных связей, например BRI, все больше переходит к растущему Китаю, который видит очень мало места для многополярности в Азии, хотя и требует ее в старых институтах и в рамках старого порядка.

Новые державы не просто противостоят устаревшим моделям глобального управления, а вовлечены в сложные отношения с       глобальной экономикой, которые выходят за пределы границ и       характеризуются дублированием ролей и влиянием старых и новых институтов и акторов. Например, рост транснациональных корпораций (ТНК) и организаций гражданского общества имеет далеко идущие последствия для глобального порядка. То, как институты отвечают на эти требования, подводит нас к следующему кризису - коллективному.

КРИЗИС КОЛЛЕКТИВА

Те же самые институты, которые способствовали распространению глобализации, также создали пространство для распространения власти и полномочий среди различных негосударственных субъектов. Ричард Н. Хаасс, президент Совета по международным отношениям (CFR), утверждает, что «главной характеристикой международных отношений XXI века становится неполярность: в мире доминирует не одно, не два и даже не несколько государств, а десятки акторов, обладающих и осуществляющих различные виды власти».

Не делегированная фрагментация государственной власти может проявляться в различных формах. Наиболее очевидной из них является регионализм: образование АСЕАН или ШОС представляет собой новые институты, созданные по географическому принципу. Однако появление новых заинтересованных сторон, преодолевающих географические границы, представляет собой более сложное явление. К ним относится появление негосударственных акторов: частных субъектов, таких как транснациональные корпорации, неправительственные организации и террористические группировки, такие как "Аль-Каида" и "Исламское государство" (ИГИЛ). Такая диффузия власти не обязательно является нежелательной или неэффективной; в значительной степени она способна устранить некоторые недостатки управления, характерные для нынешнего международного порядка. Однако неясно, есть ли у новых держав желание выдвигать всеобъемлющую международную повестку дня, уникально отличающуюся от повестки дня действующих держав, учитывая, что многие из них еще только "поднимаются" и имеют множество сложных внутренних проблем управления у себя дома. Таким образом, мы имеем опасную ситуацию, когда ни одна держава не может претендовать на легитимность международного порядка, а множество новых и квазидержав не видят в этом ни своих возможностей, ни интересов.

Такие восходящие державы, как Индия, Бразилия, Индонезия и Китай, стремятся поставить под сомнение некоторые аспекты глобальной архитектуры, чтобы приспособить ее к своему росту. Эти державы, по их собственным утверждениям, "не присутствовали" при создании нынешней международной архитектуры. Сегодня различные межрегиональные группировки, такие как G20, БРИКС и АСЕАН, разработали собственную программу управления. Все чаще финансовые потребности азиатских стран для обеспечения экономического роста удовлетворяются азиатскими институтами. Например, Чиангмайская инициатива (ЧМИ), представляющая собой альтернативный источник финансовой поддержки, созданный Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии плюс три (АСЕАН+3), которая была организована при поддержке Китая и Японии.

В то время как регионализм является одним из новых коллективов, вовлекаемых в глобальный порядок, заметна и другая сильная тенденция: субнациональные акторы теперь живут в мире, который можно назвать "Вестфалия плюс", где технологии и сама глобализация катализируют и создают организации и субнациональных акторов, таких как города, которые работают с национальными государствами или против них в архитектуре глобального управления.

Если в ХХ веке глобальная политическая экономика базировалась на суверенитете вестфальских национальных государств, то сегодня ее движущей силой являются рыночные силы, определяемые частными транснациональными корпорациями. По мере того как эпицентр управления смещается от государственных моделей, такие ТНК получают все большее влияние на обсуждение и решение глобальных проблем. Все чаще они также определяют масштабы и направление внутренней политики.

На долю 2000 крупнейших компаний в 2019 г. приходилось более 40 трлн. долл. выручки и до 186 трлн. долл. мировых активов. В этих компаниях по всему миру работало 90 млн. человек. Если бы Walmart была страной, то она занимала бы двадцать четвертое место по объему ВВП. Большинство этих ТНК по-прежнему находятся в развитых странах: почти 75% компаний из списка Fortune Global 500 базируются в странах G7. По данным журнала The Economist, на долю транснациональных корпораций (ТНК) приходится 2% всех занятых в мире, но они владеют или управляют цепочками поставок, на которые приходится 50% мировой торговли, 40% стоимости западных фондовых рынков и большая часть мировой интеллектуальной собственности.

В конечном итоге это означает, что ТНК из развитых стран имеют большее влияние на вопросы глобального управления по сравнению с их партнерами из развивающихся стран. Их способность устанавливать нормы и стандарты в конечном итоге приводит к тому, что развивающиеся страны становятся импортерами норм, а не имеют равного права голоса при их разработке. Кроме того, транснациональные стратегии ТНК по уклонению от уплаты налогов приводят к тому, что всем странам становится все труднее взимать с них налоги, и в первую очередь развивающимся странам, налоговые службы которых, как правило, имеют более низкий потенциал, чем в развитых странах.

Глобальная мобильность капитала породила политическую динамику, которая существенно ограничивает возможности государств по выработке собственной политики. Правительства вынуждены конкурировать между собой, привлекая в свои страны наиболее щедрые объемы иностранных инвестиций и капитала, и поэтому выбирают политику, благоприятствующую транснациональным корпорациям и инвесторам. Это затрудняет проведение правительствами самостоятельной макроэкономической политики в таких областях, как налогово-бюджетная политика, ставки налогов, валютные курсы и трудовое законодательство.

Вторым важным процессом XXI века является быстрый темп урбанизации. Заря промышленной революции означала, что технологии, инновации и капитал создают новые формы экономического потенциала, которые уже созрели для использования. Чтобы воспользоваться этими тенденциями, миллионы людей стали мигрировать в городские центры в поисках новых экономических возможностей и социальной мобильности. Если в 1800-х годах в городах проживала незначительная часть мирового населения, то к 1950-м годам этот показатель вырос до 30%, а к 2050-м годам, по оценкам, в городах будет проживать почти две трети населения планеты.

Урбанизация также породила спрос на местное управление, что, в свою очередь, стимулирует международную реорганизацию: растет понимание того, что для того, чтобы демократия оставалась процессом "снизу вверх", города и другие муниципальные субъекты должны стать лидерами в формировании городских норм и правил. Это осознание нашло отражение в Форуме мэров Всемирного саммита городов в 2016 году, на котором около 110 мэров и руководителей городов, представлявших 103 города из 63 стран и регионов мира, обсуждали проблемы жизнеспособных и устойчивых городов и комплексные городские решения. Другие инициативы, такие как Глобальный парламент мэров, также отражают растущее стремление местных органов власти к глобальному взаимодействию в целях удовлетворения требований и решения задач, которые ставит перед ними городской образ жизни. Внимание к проблеме изменения климата и устойчивости, вероятно, является одним из наиболее значительных отступлений городов от национальной политики.

Однако рост числа "глобальных городов" может усугубить неравенство внутри национальных государств. Многие из этих городов находятся в окружении экономически неблагополучных сельских сообществ, что часто приводит к конкуренции систем ценностей и целей. Например, во время Brexit почти весь Лондон проголосовал за то, чтобы остаться в составе ЕС, в то время как большинство сельских жителей высказались против. Аналогичным образом, во время президентских выборов в США многие крупные города, такие как Нью-Йорк, активно выступали за усиление глобализации и миграции, в то время как многие жители "ржавого пояса" испытывали экономическую и социальную тревогу в результате этих процессов и голосовали за отказ от «человека Давоса» - эпитета, который часто используется для описания представителей новой глобалистики. Телекоммуникации, мощные транспортные системы и безжалостное разделение труда привели к созданию таких финансовых столиц, как Лондон и Мумбаи, которые в определенной степени оторваны от своих национальных систем. Часто кажется, что судьбы этих мегаполисов переплетены между собой, а не с другими регионами внутри их стран.

Третья тенденция - появление радикальных негосударственных акторов, таких как ИГИЛ. Ошибочное вмешательство Запада в дела Ближнего Востока, наиболее ярким примером которого стало вторжение США в Ирак в 2003 году, привело к краху государственной власти в ряде этих регионов. Крах этих режимов привел к появлению еще более страшной транснациональной организации - ИГИЛ, которая является подходящим и тревожным примером того, что может последовать за крахом государственной власти. ИГИЛ - это негосударственный субъект, который ставит современные технологии на службу радикальным и антимодернистским целям. ИГИЛ - это, пожалуй, первая террористическая организация, которая яростно адаптировалась к Интернету. Социальные сети стали для ИГИЛ ключевым инструментом распространения пропаганды и вербовки. Менее чем за несколько лет ИГИЛ распространило свое господство на огромные территории в Ираке и Сирии. Несмотря на то, что международные коалиции серьезно сдерживают его продвижение, идеологическая привлекательность его идей не ослабевает. Лишенная гражданских прав молодежь по всему миру жаждет возрождения мусульманского халифата и прекращения существования национальных государств, придуманных и навязанных великими державами. Организация пользуется вниманием СМИ и прославляет террор, который она навязывает западным государствам. Сегодня призыв к созданию исламского халифата укоренился во многих уголках мира - от пригородов Парижа до сельских захолустий Филиппин и даже в Кашмир. ИГИЛ продолжает угрожать основным ценностям глобализации и представляет собой самую мощную контр-идеологическую силу, противостоящую либерализму под руководством Запада.

По мере распространения трансграничных проблем, таких как терроризм, изменение климата, крайняя бедность, финансовый кризис, нераспространение ядерного оружия и продовольственные кризисы, организации гражданского общества становятся ключевой заинтересованной стороной в определении глобальных норм. По данным Ежегодника международных организаций, число международных НПО выросло с 6 тыс. в 1990 г. до более чем 50 тыс. в 2006 г. и достигло 65 тыс. в 2013 г. Так, в Индии зарегистрировано около 3,3 млн. НПО. Коалиции национальных и транснациональных организаций гражданского общества играют важную роль в продвижении прав человека и трудовых прав, экологических стандартов и других социальных проблем в странах, где политические институты ограничивают или даже подавляют деятельность в поддержку этих целей. Например, организация Human Rights Watch возникла в результате усилий по контролю за выполнением положений Хельсинкских соглашений 1975 года о правах человека в странах советского блока. Некоторые негосударственные структуры сегодня даже захватили глобальную повестку дня по предоставлению общественных благ. Например, Фонд Билла и Мелинды Гейтс имеет, пожалуй, больше влияния на политику в области здравоохранения, чем ВОЗ. Даже в Индии такие аналитические центры, как Centre for Internet & Society и Internet Democracy Project, сыграли важную роль в формировании новых многосторонних норм управления Интернетом, включая реформы в ICANN и недавний переход к IANA.

В XXI веке технологии также будут оставаться если не самым главным, то одним из главных разрушителей и движущих сил перемен и беспорядков. Поскольку такие компании, как Google, Alibaba и Facebook, обладают огромными массивами данных и имеют в своем распоряжении больше информации, чем большинство правительств, они будут использовать эту информацию для более глубокого понимания человеческих мотивов и желаний. Эти компании смогут влиять на поведение людей в гораздо больших масштабах, чем национальные государства. Эти технологии также будут проверять способность международных режимов управлять ими. Ни одно государство не может позволить себе игнорировать технологии как фактор, влияющий на жизнь его граждан. Новая эпоха характеризуется большей автономией личности, обусловленной сочетанием более высокого уровня образования, относительно большего благосостояния и технологические возможности. Вспомним, например, широкие и разнообразные протестные акции на низовом уровне на Ближнем Востоке, в Латинской Америке, Северной Америке и Восточной Азии, прошедшие всего за несколько лет, которым способствовали технологии - от спутникового телевидения до сообщений WhatsApp. Эти новые технологии также расширят возможности отдельных людей в большей степени, чем когда-либо в истории. Они позволят оспаривать предпочтения политического руководства, что зачастую будет препятствовать достижению желаемых государственных результатов. Масштабы распространения этих технологий вселяют надежду, поскольку они позволяют оказывать демократическое давление в интересах эффективного управления. Однако следует проявить осторожность. Государство теперь может использовать те же самые технологии, в одних случаях с большой изощренностью, а в других - с грубой силой, для расширения своего влияния и возможностей.

При этом очевидно, что новые технологии находятся в центре глобальной борьбы за лидерство и доминирование. Вспомним дипломатическую кампанию США против Huawei: мировая сверхдержава выделяет частную компанию, являющуюся мировым лидером в области связи 5G, полагая, что она занимает центральное место в высокотехнологичных амбициях Китая и       тайно работает       на китайское       правительство. Китай ничем не отличается от других стран: его политика "Сделано в Китае 2025" нацелена на доминирование в цепочках поставок различных технологий - от промышленной робототехники до электромобилей. Это явление характерно не только для Китая или США: во всех частях света идет явное соревнование с нулевой суммой за контроль над технологиями. Меркантилизм и национализм определяют государственную политику в этой области даже в условиях, когда процессы и нормы глобального управления не в состоянии ограничить вредное использование новых технологий. По мере того как эти технологии становятся все более сложными и все более важными для стратегических государственных интересов, возникает вопрос о способности глобальных институтов, норм и процессов управлять ими.

Действительно, все страны и сообщества осознают, что технологии дают им возможность формировать свою судьбу, узнавать, кто они есть, устанавливать, что они предпочитают, и помогать им стремиться к новому или возрожденному состоянию бытия по своему выбору. Робототехника и искусственный интеллект (ИИ) одновременно облегчают жизнь и ставят под угрозу профессию. Пьянящая смесь достижений в области бионаук, материаловедения и анализа данных устремляет нас в новую эпоху, где вопросы, с которыми нам, возможно, придется столкнуться, просто непостижимы с нашей нынешней точки зрения. Этика, социальные науки и более широкие дискуссии о морали и ценностях должны будут подвергнуться серьезному пересмотру, если общество собирается идти в ногу с наукой.

КРИЗИС ИДЕНТИЧНОСТИ

Тем не менее, по мере того как власть в политике и экономике уходит от старых понятий национальных государств, социальная сплоченность внутри них также иногда оказывается под угрозой, что приводит нас к кризису идентичности, когда гомогенизация, якобы вызванная глобализацией, на самом деле достигает обратного и усиливает разрыв идентичности, приводя к расколу мира, возможно, более неуправляемому, чем когда-либо прежде.

Обещание построить более равноправный мир, как внутри стран, так и между ними, кажется несбыточным. Экономический рост приносит выгоду представителям статус-кво и традиционным структурам власти, оставляя огромные массы людей недовольными и разочарованными. Это разочарование создало огромную питательную среду для групп, которые используют идентичность для создания радикальных и субнациональных движений, часто для удовлетворения насильственных потребностей. Крайняя часть мусульманского сообщества в Европе, буддисты в Мьянме, шииты-сунниты на Ближнем Востоке - все они используют это различие либо для насилия над "другим", либо для мотивации насилия против тех, кого считают непримиримыми врагами.

Распространение финансов и торговли через границы создало не только экономически, но и социально интегрированный мир. Современные системы коммуникации, такие как Интернет, мобильная связь и социальные сети, объединили сообщества по всему миру, как никогда ранее. Казалось бы, это предвестник более либерального мира, однако эти технологии приводят к противоречивым результатам: аудитория стала более фрагментированной, чем раньше, и эта фрагментация национальных границ порождает националистический пыл, поскольку отдельные граждане все чаще высказывают свое недовольство в Интернете и бросают вызов государственной власти снизу вверх. Многие утверждают, что нелиберальные силы, националистические и субнационалистические движения, а также партийная политика начинают угрожать демократической этике за последние семь десятилетий. В количественном отношении демократия стала основной политической системой в большем числе стран, чем когда-либо прежде. Однако не вызывает сомнений и тот факт, что демократические системы внутри этих стран были захвачены теми, кто не чувствует себя ограниченным демократическими нормами.

Считалось, что глобализация и распространение международного либерального порядка приведут к определенной конвергенции ценностей в глобальном масштабе и к созданию космополитического сообщества, которое будет широко идентифицировать себя с остальным миром и больше доверять таким институтам глобального управления, как Организация Объединенных Наций. Эти надежды были жестоко шокированы, когда 52% британцев, принявших участие в голосовании, предпочли выйти из ЕС, ставшего водоразделом для глобальных и взаимосвязанных сообществ. Можно выделить две основные причины, по которым произошла эта реакция на глобализацию: первая - это рост экономической незащищенности, поскольку крах обрабатывающей промышленности и глобальных потоков капитала, рабочей силы и товаров привел к эрозии организованного труда. Политика жесткой экономии в европейских странах привела к сокращению системы социального обеспечения, и в конечном счете эта неуверенность позволила политикам-популистам разжечь антиистеблишмент и ксенофобию против тех, кого они воспринимают как "других". Вторая причина заключается в том, что распространение "либеральных ценностей" было отвергнуто старшим поколением, которое чувствовало, что его идентичность снижается, а иммигранты и нехристиане способствуют вытеснению норм и ценностей, которыми они дорожили. Однако эти процессы не следует рассматривать как взаимоисключающие, напротив, они постоянно взаимодействуют, создавая петлю обратной связи, которая вызывает гнев и недовольство. В то время как, несомненно, сформировалась новая глобальная элита с глобальными интересами, выходящими за рамки идентичности, в некоторых странах, в том числе и в Индии, глобализация усилила разрыв идентичности.

Сегодня экономические показатели и доступ к современным услугам и сервисам перекошены в пользу определенных сообществ и регионов, что привело к тому, что "имущие" имеют гораздо больше, а "неимущие" не имеют надежды изменить свое положение. Приведем некоторые цифры, полученные от Oxfam. С 2015 года 1% самых богатых людей владеет большим состоянием, чем вся остальная планета. «Восемь мужчин теперь владеют таким же количеством богатства, как и беднейшая половина мира. В ближайшие двадцать лет 500 человек передадут своим наследникам 2,1 триллиона - сумму, превышающую ВВП Индии с населением 1,3 миллиарда человек. В период с 1988 по 2011 год доходы 10% беднейших слоев населения росли менее чем на 3 процента в год, в то время как доходы 1% самых богатых выросли в 182 раза. Руководитель компании FTSE 100 зарабатывает за год столько же, сколько 10 тыс. человек, работающих на швейных фабриках в Бангладеш. В США за последние тридцать лет рост доходов нижних 50% населения был нулевым, в то время как доходы верхних 1% выросли на 300%».

Расцвет глобализации длился менее трех десятилетий, начиная с 1980 года. Финансовый кризис 2008 года, похоже, стал переломным моментом. В целом годы до 2008 г. были полны оптимизма, уверенности в том, что бедные становятся богаче, миллионы людей ежегодно выбираются из нищеты, демократия и свобода неизбежны даже в самых жестоких диктатурах, а сам мир превратился в одну "глобальную деревню". Казалось, что наступил своего рода исторический "золотой век", и были все основания поддаться этой иллюзии, пока все шло хорошо. Фрэнсис Фукуяма опубликовал свой знаменитый тезис "Конец истории", утверждая, что в грандиозной глобальной борьбе за будущее политической и экономической организации человечества окончательную победу одержали силы демократии и либерального капитализма. Его книга "Конец истории и последний человек" стала олицетворением высокомерия и самоуверенности той эпохи.

Однако Великая рецессия 2007-2009 гг. изменила ситуацию. Экономический кризис заставил многих задуматься о том, кто же на самом деле выигрывает и проигрывает от глобализации. С 2008 г. рост заработной платы был слабым, но доходы богатых продолжали оставаться высокими: в Великобритании с 2008 г. заработная плата выросла всего на 13%, но фондовый рынок вырос на 115%. Credit Suisse ежегодно проводит исследование неравенства в сорока шести крупнейших экономиках мира; до 2007 г. неравенство богатства росло в двенадцати из них; сегодня неравенство богатства резко растет в тридцати пяти из сорока шести государств.

Бедные и безработные в развитых странах начали чувствовать, что они не имеют никакого отношения к глобализации, и требовали объяснений, почему политика их правительств приносит пользу людям в далеких странах, таких как Китай и Индия, которые раньше были их рабочими местами. Они хотели вернуться к безопасности старых, более привычных экономических укладов, в которых каждое поколение предполагало, что будет зарабатывать больше и жить лучше, чем их родители.

Это невозможно, но популистская политическая реакция была неизбежна. Реакцией лидеров стало усиление политического осуждения мировой торговли, враждебность и даже насилие по отношению к иностранцам, введение мер жесткой экономии, которые, как правило, в большей степени затрагивают бедные слои населения. Это, в свою очередь, усугубляет проблему.

В результате мы наблюдаем два вида противостояния глобализации. В некоторых случаях они пересекаются, но в то же время отличаются друг от друга по степени распространенности. Если то, что мы описали до сих пор, - это антиэкономическая глобализация, то существует и то, что можно назвать антикультурной глобализацией, сторонники которой стремятся к комфорту традиционной идентичности и сопротивляются гомогенизации предпочтений и моделей поведения, которые являются либо следствием самой глобализации, либо ее следствием. Возникновение и успех Трампа, а также Марин Ле Пен во Франции, Норберта Хофера в Австрии, Виктора Орбана в Венгрии, AfD в Германии, Реджепа Тайиба Эрдогана в Турции и, в определенной степени, Нарендры Моди в Индии также являются примером глобальной реакции против космополитизма, мультикультурализма и секуляризма, предлагаемых атлантическим порядком. Это осуждение глобального порядка и его проявлений формируется вокруг культурной укорененности, религиозной или этнической идентичности и националистической аутентичности. Это, по выражению философа Дэвида Гудхарта, борьба между "любыми людьми" - теми, кто чувствует себя комфортно в любой точке земного шара, не испытывая никаких ограничений в отношении привязанности к местным условиям, и "другими людьми" - людьми, укорененными в определенном месте, культуре, религии и специфическом образе жизни.

Идентичность - реальный фактор "культурного отката": Трамповская фраза "Сделаем Америку снова великой" была также кодом для "Сделаем Америку снова белой". (Но этого не произойдет: демографическая реальность такова, что к 2032 г. большинство американской рабочей силы будет небелым). Существует несомненная ностальгия по более медленной, менее незнакомой вселенной, но она вполне может оказаться предсмертным пинком угасающего поколения.

Трампа часто рассматривают как исключительно американский феномен, однако он во многом является частью более широкого глобального восстания националистов и традиционалистов против либеральной капиталистической элиты. Однако недовольство и неприятие, которые он вызывает, исходят как от традиционных левых, так и от правых. В США мы наблюдали слева движение "Оккупируй Уолл-стрит" (OWS) молодых людей, претендующих на то, чтобы представлять исключенные 99%, и восстание Берни Сандерса. Но и справа было восстание безработных, озлобленных, все более ксенофобских и во многих случаях расистских (как показала акция Unite the Right, организованная белыми супремасистами в августе 2017 года в Шарлотсвилле) белых "синих воротничков", которые привели Трампа в Белый дом. Поражение Хиллари Клинтон во многом объясняется тем, что ее считали частью глобализированной элиты, связанной с Уолл-стрит, - примером тому служат ее высокооплачиваемые выступления в Goldman Sachs.

За пределами Америки подобные настроения наиболее ярко проявились в ходе голосования в Великобритании против Европейского союза. Неприязнь британского рабочего класса к космополитизму усугубилась их неприятием большого количества неанглоязычных иммигрантов из других стран ЕС. К этому следует добавить тот факт, что общее число миллиардеров в мире возросло до 2153 человек, что вызывает недовольство класса такой концентрацией богатства в руках немногих. 9556 из них живут только в Лондоне, и если Brexit был голосованием, на котором Лондон остался в стороне, проголосовав за "остаться", то в некотором смысле это было также голосование остальной части Великобритании против Лондона и его элиты, предпочтя выйти.

Однако эти два вида отката не всегда пересекаются. Эрдоган и Моди, как и Си в Китае, все еще являются глобализаторами, поэтому, хотя они и стремятся к националистической укорененности, в экономическом плане они хотят быть Человеком Давоса, а не отвергать его. Под обеими пересекающимися тенденциями скрывается призрак экономической неопределенности. Протекционистские барьеры начали воздвигаться в тех самых странах, которые на протяжении многих лет выступали за свободное движение товаров, рабочей силы и капитала - ирония, которая была бы забавной, если бы не пахла лицемерием.

Противодействие глобализации не ограничивается только экономикой. В ежегодном отчете, опубликованном European and World Values Survey в период с 1981 по 2012 год, отмечается рост враждебности к иммигрантам и представителям других религий, поскольку национализм и чувство гордости за свою культуру остаются в системе ценностей большинства людей. Эти настроения также соответствуют потере веры в ценность и цель международных организаций, включая ЕС, ООН, МВФ и Всемирный банк. Подобные настроения свидетельствуют о наличии противоречия между национальным демократическим суверенитетом и усилиями элиты по глобальной интеграции. Ограничения, накладываемые на общественное мнение международными нормами, привели к дефициту демократии, в результате чего люди все больше разочаровываются в собственных правительствах.

Конечно, основной критикой исследований неравенства является их близорукая направленность на западные общества. Большинство бедных слоев населения планеты проживает в развивающихся и наименее развитых странах, таких как страны Африканского континента. Идентичность, раса и религия в этих странах играют важную роль в определении того, как они взаимодействуют с процессами глобализации. Неравенство во многих странах можно связать с конкретными моделями интеграции в мировую экономику, поскольку социально включенные группы, обладающие властью над внутренними институтами, получают выгоды от глобализации. В Индии такие социальные идентичности, как каста и пол, косвенно определяют место человека в современной индийской экономике.

Недавно в ежегодном докладе о развитии человеческого потенциала было показано, что Индия является одним из самых неравных обществ в мире. По данным Credit Suisse, богатейший 1% населения Индии владеет 73% богатств страны, в то время как более бедная половина - всего 1%. Взаимодействуя с национальными институтами, эти идентичности создают патронажные альянсы, а глобализация разрушает традиционные сообщества, изменяя понимание индивидом своего "я", определяемого национальностью, этнической принадлежностью и религией. В сочетании с экономической маргинализацией это усиливает чувство незащищенности. Вместо того чтобы создать более единое и гармоничное мировое сообщество, мы имеем мир, как никогда ранее расколотый по барьерам идентичности.

Сложное взаимодействие между неравенством и авторитаризмом проявляется и во всей Азии. Несмотря на очевидное распространение демократического правления в последние десятилетия, по данным Freedom House, большинство стран Азиатско-Тихоокеанского региона либо не являются свободными, либо являются частично свободными. В Таиланде военная хунта захватила власть в результате переворота в 2014 г., приняв широкий спектр ограничительных законов, преследующих даже незначительную критику, и проведя в жизнь конституцию, гарантирующую военным чрезмерную власть над гражданскими делами.

В Мьянме, несмотря на недавний переход к демократии, мусульмане-рохинья продолжают подвергаться серьезным преследованиям, что вызывает миграционный кризис в Южной Азии. Родриго Дутерте прекратил длительный союз Филиппин с США и стремится к сближению с Китаем, применяя при этом внеправовые методы борьбы с наркоторговцами и преступниками, зачастую преследуя и общественные организации. В Китае Си Цзиньпин продолжает укреплять свое правление, сажая в тюрьмы критиков и диссидентов, вводя жесткие ограничения на доступ в Интернет и свободу собраний. Власти Малайзии и Мальдивских островов расправились с демонстрантами, протестовавшими против утверждений о том, что высшие политические деятели присвоили огромные суммы денег из государственной казны. В Индии правящая партия Бхаратия Джаната (BJP) подвергается критике за неспособность остановить насилие в отношении меньшинств, в основном мусульман, и далитов.

Вместе взятые, технологии и идентичность создали новую динамику. Новые сообщества формируются в цифровых сетях, а ассимиляция, которая раньше происходила через физическую близость, теперь почти полностью происходит в Интернете. Агрегация в Интернете создает новые пространства для отчуждения, разделения и различий между людьми, которые в противном случае могли бы быть соседями. Никогда еще ассимиляция двух культур не была столь сложной. Социальные сети позволили новым участникам и голосам принять участие в дебатах и дискуссиях, однако эти дискуссии становятся все более поляризованными, подстегиваемыми непрозрачными алгоритмами, а дискуссии - все более язвительными и грубыми. Идентичность и технологии также постепенно становятся инструментами конфликта.

В ходе российской кампании на Украине и в Крыму эти два фактора объединились и привели к обострению социальной напряженности. В докладе Страткома НАТО «Информационная кампания России на Украине» выделены некоторые важные факторы, определявшие российскую стратегию. Первый - это формирование широких идей, таких как "братские народы", общая история, православная религия и общая культура, которые использовались для того, чтобы побудить жителей Восточной и Южной Украины задуматься о совместной судьбе с Россией. Второй способ - использование государственных СМИ для манипулирования видео- и фотоматериалами; российское государственное телевидение создавало материалы для подкрепления различных нарративов, о которых мы уже говорили. Такие телеканалы, как Russia Today (RT) и Sputnik, созданы специально для того, чтобы распространять донесение российской точки зрения до иностранной аудитории. Третье - манипулирование мнением в социальных сетях. Имея в своем распоряжении целую армию "троллей", Россия использовала Twitter как средство распространения своего официального нарратива.

Между тем, не обязательно принимать хантингтоновскую теорию "столкновения цивилизаций", чтобы признать, что признание плюрализма во всем мире подвергается глубокому сомнению в связи с новым утверждением старых, тотализирующих идентичностей, в первую очередь ислама. В связи с глобализацией и порожденной ею неуверенностью в себе такие наблюдатели, как Хантингтон, считали, что мусульмане будут оспаривать и конфликтовать с неисламским миром. Теория предполагает, что ислам действует как коллективный агент, предрасположенный к насилию, что является следствием его неприятия глобального плюрализма. Эта идея весьма спорна, так как сопротивление глобальному плюрализму, несомненно, поражает многие культуры, исповедующие различные религии. По мере того как экономическая модернизация и социальные изменения отделяют людей от их локальной идентичности, сила национального государства, представляющего интересы своего народа, также ослабевает. Этим стремлением к самобытности пользуются "фундаменталисты", стремящиеся придать индивидуальной жизни контекст и смысл. Эти цивилизационные конфликты проявляются даже под эгидой национальных государств:       например,       спор между       Индией и Пакистаном в основе своей связан с разным восприятием двумя странами роли религии как фактора, определяющего государственную принадлежность. Китай также использует риторику "100 лет унижения" как символ недовольства западными цивилизациями, которые мешают ему занять свое истинное место в мире.

КРИЗИС СУВЕРЕНИТЕТА

Наконец, мы имеем кризис суверенитета. С момента подписания Вестфальского договора в XVII веке понятия "государственность" и "суверенитет" тесно переплелись. Суверенитет стал тем камнем, на котором зиждется легитимность и авторитет государственности. Суверенитет стал организующим принципом современного миропорядка, придающим государствам политический и экономический смысл. Принципы этой системы - территориальная целостность и невмешательство - отражают понимание того, что государство является наименьшей политической единицей в международных отношениях. Зародившись в Европе, Вестфальская система распространилась по всему миру. Силы деколонизации и независимости в Азии и Африке сплотились вокруг государственного суверенитета как принципа, легитимизирующего их призыв к независимой государственности. Хотя норма территориальной целостности часто игнорировалась и подрывалась, она и сегодня остается руководящей силой глобального управления.

Однако сегодня мы наблюдаем упадок национального государства. Процессы глобализации подорвали традиционную власть государства над своими границами.       Распространение       международных       организаций, гражданского общества, наднациональных организаций       поставило под сомнение право государства быть единственным арбитром политики. Аналогичным образом, функция государства по предоставлению общественных благ также все больше размывается по мере развития государственно-частного партнерства, а технологии и капитал создают новый тип центра власти - тех, кто контролирует данные. Кроме того, международные институты, такие как ООН, все активнее разрабатывают нормативную базу для вмешательства в государственный суверенитет - например, дебаты вокруг принципа ответственности по защите (R2P), который допускает гуманитарное вмешательство для предотвращения злодеяний (хотя его часто осуждают как моральный фиговый листок для более циничных или своекорыстных мотивов). Специализированные режимы международного публичного права вмешиваются в сферы, которые считались исключительной прерогативой государства, такие как окружающая среда, торговля, права человека и финансы. Эта тенденция дополняется распространением наднациональных и межправительственных организаций и транснациональных корпораций, правила и авторитет которых все больше подрывают Вестфальскую модель.

Эти сложные течения дополняются противоположными взглядами на пределы суверенитета и его место в глобальном управлении. С одной стороны, страны, выходящие из-под колониального управления и из относительной незначительности, возвращают себе суверенитет, с другой стороны, развитые страны стремятся объединить себя и глобальные институты для получения большего влияния и веса. Однако некоторые развитые страны, в частности США, остаются приверженцами своего суверенитета, в то время как некоторые развивающиеся страны видят преимущества в коллективизме. БРИКС и США имеют сильные позиции, в то время как ЕС и Африка стремятся к объединению коллектива, чтобы получить больший вес и право голоса в важнейших дебатах по вопросам торговли, климата и другим конкретным проблемам. Эти два противоборствующих вектора перестраивают само понятие суверенитета и сводят на нет усилия по формированию форумов глобального управления.

Стремясь к признанию себя "глобальным игроком", Европейский Союз неоднократно заявлял о своей приверженности "эффективному многостороннему подходу", утверждая, что богатый внутренний опыт делает его "инстинктивно многосторонним" на мировой арене. В Европейской стратегии безопасности подчеркивается значение ООН в многосторонней системе, а многочисленные заявления и заключения Европейского совета подтверждают приоритет, отдаваемый укреплению ООН. В заявлении 2003 г. говорится, что "привязанность Европы к многосторонним отношениям и к Организации Объединенных Наций как стержню многосторонней системы поможет определить, сможет ли и каким образом институциональная архитектура, созданная в годы после Второй мировой войны, продолжать служить основой международной системы". Аналогичным образом, статья 10 А Лиссабонского договора гласит: "Он [ЕС] должен содействовать многостороннему решению общих проблем, в частности, в рамках ООН". ЕС, пожалуй, является наиболее успешной моделью объединенного суверенитета, и, несмотря на шок от Brexit и националистические движения, занявшие его политическое пространство, интеграционный проект продолжает оставаться сильным.

После распада Советского Союза и получения гарантий внешней безопасности со стороны США под эгидой НАТО Европа на протяжении большей части XX века была поглощена процессом государственного строительства. ЕС - пока единственная наднациональная организация, которая основана на объединении суверенитета стран с целью замены силовой политики институциональными нормами и правилами. Европейский парламент, Суд Европейского союза (ССЕС) и другие подобные организации сегодня принимают законы и правила, которые проникли в национальные системы большинства стран ЕС. Именно это доверие к многосторонним институтам определило и отношение ЕС к глобальному управлению. Его озабоченность последствиями изменения климата привела к принятию Киотского протокола, а вера в международное правосудие позволила вынашивать идею создания международного уголовного суда. ЕС даже стремился укреплению режима ядерного нераспространения путем       ратификации Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). Эти инициативы побудили Роберта Кагана дать известную характеристику Европе как "выходцу с Венеры" (в то время как Америка была "выходцем с Марса") и "выходу за пределы власти в самодостаточный мир законов и правил, транснациональных переговоров и сотрудничества".

Приверженность многостороннему подходу, однако, требует определенных уступок государственному превосходству. Большинство серьезнейших современных проблем планеты в таких различных областях, как миростроительство и миротворчество      , развитие, права человека, экология и здравоохранение, по своей природе являются проблемами коллективного действия. Однако не все страны устраивает схема, при которой полномочия по распоряжению их ресурсами, особенно военными, передаются наднациональным институтам. Даже в период своего становления страны, вырвавшиеся из лап колониализма, инстинктивно противились попыткам подорвать их суверенитет. Например, на Бандунгской конференции в 1955 г. Неру назвал НАТО "одним из самых мощных защитников колониализма". Он считал, что пакты о коллективной обороне представляют угрозу территориальной целостности и достоинству постколониальных государств, считая «нетерпимым... чтобы великие страны Азии и Африки вышли из рабства к свободе только для того, чтобы унизить себя или унизиться», присоединившись к таким пактам. Аналогичным образом, усилия ООН по ограничению принципа верховенства государства часто воспринимались большинством постколониальных стран с подозрением. На дебатах в ООН по R2P Египет от имени Движения неприсоединения отметил, что «смешанные чувства и мысли по поводу реализации R2P все еще сохраняются. Существуют опасения по поводу возможного злоупотребления R2P путем распространения ее применения на ситуации, выходящие за рамки четырех областей, определенных в Документе Всемирного саммита 2005 г., злоупотребления ею для узаконивания односторонних принудительных мер или вмешательства во внутренние дела государств».

С этой точки зрения большинству азиатских государств трудно строить региональную интеграцию на "объединении" суверенитетов, как это принято в европейских странах. АСЕАН, например, твердо придерживается принципа суверенитета; ее экономическая интеграция основана на укреплении суверенитета, а не на его разрушении. Именно поэтому она часто не решается вмешиваться в ситуацию во время гуманитарных кризисов в других странах Юго-Восточной Азии; отказавшись критиковать военную хунту в Мьянме, АСЕАН предпочла призвать к конструктивному взаимодействию, в отличие от ЕС, осудившего этот режим. Организация африканского единства (ОАЕ), созданная для решения некоторых проблем политической и экономической стабильности в период после обретения независимости, также отказывается ставить под угрозу национальный суверенитет в своих заявлениях и действиях. Африканский союз (АС) как наднациональный институт в значительной степени беззуб в плане обеспечения соблюдения норм и правил для своих членов, а выступает в качестве рычага воздействия в ходе торговых переговоров или переговоров по изменению климата. Группа БРИКС, созданная в качестве институционального оплота против гегемонии Запада в международных институтах, также представляет собой основную группу стран, твердо придерживающихся своего суверенитета.

Наибольшее сопротивление эффективному глобальному управлению оказывают сами Соединенные Штаты. Создав после окончания Второй мировой войны несколько многосторонних институтов, в основном для институционализации собственной гегемонии, они не готовы к тому, что их возможности для односторонних действий будут ограничены. История американского одностороннего подхода очень длинная, она коренится в понятии "американская исключительность". Отказ от ратификации Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний, отказ от Договора о запрещении мин, нежелание ратифицировать Римский договор о создании Международного уголовного суда (МУС) - все это подтверждает, что США всегда стремились защитить свои суверенные полномочия по принятию решений. Война с Ираком в 2003 году стала, пожалуй, вершиной американского одностороннего подхода. Несмотря на сильное противодействие со стороны международного сообщества, собственных союзников в Европе и вето Совета Безопасности ООН, успех Америки в ведении войны лишь подтвердил ее веру в силу собственного технического и военного превосходства и нерешительность в подчинении его консультациям с международным сообществом. Выход президента Дональда Трампа из Парижского соглашения по борьбе с изменением климата - лишь последний пример нежелания Америки участвовать в многосторонних процессах, не отвечающих ее интересам.

В заключение следует отметить, что в условиях этих пяти кризисов, характеризующих сегодня глобальное управление, миру необходимо найти новые пути, чтобы ориентироваться на текущие сбои в процессах управления. Идеалы, нормы и институты, составлявшие основу международного порядка, сегодня устарели. Та самая система, которая была призвана обеспечить несметные богатства, сконцентрировала их в руках немногих. Система, которая была призвана предотвращать конфликты, теперь осаждается новыми силами и субъектами, не имевшими права голоса при ее формировании. Те самые технологии, которые обещали объединить сообщества, похоже, разъединяют их; в мире, которому суждено было разделить "общие ценности" и развить "общее человечество", как никогда очевидна разница в ценности человеческой жизни в зависимости от цвета кожи, культуры, страны и сообщества.

Либеральный порядок, созданный для адаптации к меняющемуся миру, сегодня скован жесткостью и негибкостью старых властных структур. Современные проблемы перестали быть многосторонними: они затрагивают отдельных людей, сообщества и бизнес во всех уголках мира. По мере эволюции сложного ландшафта XXI века управление, вероятно, потребует перестройки и творческого подхода к реагированию на меняющиеся обстоятельства. Новые угрозы безопасности потребуют инновационных ответов; новые торговые и инвестиционные режимы потребуют пересмотра существующей многосторонней системы; меняющийся климат бросит вызов традиционным союзам в международной сфере; потребности миллиардов людей в развитии приведут к беспрецедентной гонке за ресурсами; а новые технологические платформы сформируют, фактически "закодируют", ткань политических и социальных взаимодействий.

Для решения этих проблем необходимо не реформирование, а "переформирование" глобального управления.

ГЛАВА 2. ВОЙНА ЗА МИР, ВЛАСТЬ И ЩЕДРОТЫ

Организация Объединенных Наций рассматривалась такими провидцами, как бывший президент США Франклин Делано Рузвельт, как краеугольный камень арки международного мира и безопасности. Мы уже упоминали его историческую речь перед Конгрессом США после Ялтинской конференции, в которой он заявил, что ООН станет альтернативой различным политическим и военным соглашениям, которые в прошлом приводили к войнам. Стоит повторить слова его преемника, президента Гарри Трумэна, которые мы приводили во введении: "Вы создали великий инструмент мира, безопасности и человеческого прогресса во всем мире, - заявил он собравшимся в Сан-Франциско 26 июня 1945 года подписантам Устава ООН. «...Если мы попытаемся использовать его эгоистично - в интересах какой-либо одной страны или небольшой группы стран, - мы будем в равной степени виновны в этом предательстве».

Конечно, это было тогда, а это - семьдесят четыре года спустя - сейчас. Многие ли из сегодняшних критиков ООН узнали бы в речи Трумэна в тот исторический день голос американского президента? В нашей книге мы утверждаем, что они увидели бы в ней благие намерения, но в конечном счете наивность. Главная проблема, возможно, заключается в самой институциональной архитектуре ООН, которая возлагает ответственность за международный мир и безопасность на пять постоянных членов Совета Безопасности и делает их решения обязательными для остальных. В итоге победители во Второй мировой войне сохраняют монополию на насилие и конфликты. ООН в свои лучшие времена во время "холодной войны" лишь сдерживала то, что Гилберт Ачкар называет «столкновением варварств». Хотя Ачкар использовал это выражение для описания состояния, в котором находился мир между насильственным евангелизмом.

США при администрации Буша и радикализм "Аль-Каиды" бен Ладена, она также является точной формулировкой многих видов тлеющих конфликтов, которые мы наблюдаем сегодня. Это не обязательно всегда "столкновения", как описал бы их Ачкар; это, однако, "экзерсисы" различных видов варварства.

Размораживание "холодной войны" и эволюция отношений между пятью постоянными членами Совета Безопасности создали условия, в которых мир будет делать свой выбор в отношении регулирования международных конфликтов. Распад Советского Союза ослабил смирительную рубашку, в которую были закованы многие потенциальные конфликты. Многие из них разразились в условиях нежелания крупных держав вмешиваться; в период "холодной войны" обе стороны стремились предотвратить возникновение конфликтов, которые могли бы затронуть их интересы. Сегодня ставки ниже: Сомали не кажется такой угрозой мировому порядку, как Сталинград, уход американцев из Афганистана или Сирии в худшем случае не был бы столь болезненным, как поражение во Вьетнаме, а Сараево 1992 года, при всем его эмоциональном воздействии, не имело такого угрожающего миру резонанса, как Сараево 1914 года. В этих условиях враждующие группировки, не связанные обязательствами перед той или иной сверхдержавой, реализуют свои амбиции, не обращая внимания на внешний мир, который явно не в состоянии собрать волю и ресурсы для решительного вмешательства. Постидеологический мир разжигает свое бешенство в пламени национализма, этничности, племенного триумфа. Возрождаются и обостряются старые несправедливости и вражда, история становится кнутом, которым бьют тех, кто склонен к компромиссу. В этих войнах соблюдаются лишь немногие правила, и еще меньше - в те непрочные моменты мира, которыми они сопровождаются. Методы более спокойной эпохи, включая миротворчество, кажутся неадекватными моменту.

Вторжение в Ирак в 2003 году, безусловно, стало поворотным моментом и во многом предвосхитило поведение других держав в XXI веке. Изначально военное вмешательство в Ирак его сторонники пытались облечь в язык гуманизма, чтобы продемонстрировать актуальность оспариваемой доктрины "Право на защиту". Но это было горячо отвергнуто сторонниками R2P, которые утверждали, что война была обусловлена геополитическими интересами Вашингтона, а не реальной заботой о страдающем иракском гражданском населении. Однако R2P неожиданно ожила, с воздушной военной интервенцией сил НАТО в Ливии в 2011 году. Поскольку резолюция Совета Безопасности ООН, санкционировавшая действия НАТО, разрешала странам использовать "все необходимые меры" для прекращения нападения войск Муаммара Каддафи на ливийцев, восставших против его деспотического режима, бомбардировки были названы гуманитарными по своей сути, направленными на спасение жизни ливийцев. Идея заключалась в том, чтобы выровнять ситуацию, чтобы противоборствующие стороны могли договориться о мирном урегулировании, как это произошло в Египте и Тунисе. Это должна была быть война за мир.

На деле все вышло иначе. Западные ВВС не просто прекратили свои действия после нейтрализации атак Каддафи на Бенгази, удерживаемый повстанцами. Они продолжили наносить удары по наземным объектам, что привело к значительным жертвам среди мирного населения. Атака на резиденцию Каддафи, в результате которой погибли один из его детей и трое внуков, свидетельствует о том, что цель не ограничивалась введением "бесполетной зоны" для защиты мирного населения на земле, а заключалась в избавлении от самого Каддафи, то есть в смене режима. Именно так и произошло в итоге.

Спустя более десяти лет после американской интервенции в Ираке Россия вторглась на Украину, явно нарушив международное право и рамки ООН. Если Ирак характеризовал варварство Запада и исламского мира, то аннексия Крыма и продолжение военной интервенции на Украине - это столкновение между постоянно расширяющимся военным блоком (НАТО) и недовольной бывшей сверхдержавой, возмущенной снижением своего геополитического влияния. Как сказал бы Джон Миршаймер: «В украинском кризисе виноват Запад». Окончание холодной войны и последовавшая за ней эпоха американской однополярности, как полагали многие, приведет к постепенному сползанию НАТО в неактуальность. Вместо этого блок продолжал расширяться на восток, во многом, как можно утверждать, навязывая Москве свою позицию в Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Спустя всего несколько лет после событий в Крыму Китай проигнорирует решение международного трибунала по поводу своих экспансивных притязаний в Южно-Китайском море. Окончательное решение, согласно которому Китай нарушил Конвенцию ООН по морскому праву (UNCLOS), было демонстративно проигнорировано в Китае. Всего через несколько дней после вынесения решения Пекин выпустил "Белую книгу", в которой удвоил "исторические права" Китая на Южно-Китайское море. Китайское море". Тогдашний президент США Барак Обама разрешил американским военно-морским силам пройти через спорные воды, чтобы подтвердить «приверженность страны региональному порядку, в котором соблюдаются международные правила и нормы». И снова в Южно-Китайском море мы видим особый род лицемерия. Китай, прежде всего, за то, что считает себя обладателем суверенного права на водные пути, которые соприкасаются с берегами нескольких других претендентов. А США - за то, что они считают себя вправе применять международные правила и нормы, которые сами не ратифицировали (США, при всей их шумихе, не являются подписантом UNCLOS).

Безусловно, это одни из самых геополитически значимых конфликтов, которые ООН не смогла смягчить. И этим ее неудачи не ограничиваются. ООН подвергается критике во всем мире за чрезмерную растянутость своих усилий по обеспечению мира и безопасности (и неактуальность в других областях - от Ливии до Сирии и Ирана). Тем не менее, каждый из этих инцидентов наглядно показывает, что существует определенный класс государств, невосприимчивых к ограничениям системы, основанной на правилах, - те, кто может игнорировать ООН по своему усмотрению. Это не означает, что ООН не является значимой организацией для этих держав. Действительно, при любой возможности ООН становится удобным форумом для реализации порочных государственных интересов.

США, конечно же, оказались в числе худших нарушителей, учитывая их роль сверхдержавы на протяжении последних трех десятилетий. И сегодня в Вашингтоне существует сильное сообщество, отвергающее многосторонние ограничения на осуществление государственной власти. Особенно после выхода книги Роберта Кагана "О рае и власти" укоренилось представление о том, что основной проблемой в мировых делах является несовместимость американского и "европейского" диагнозов современного геополитического состояния. Согласно этой точке зрения, США видят гоббсовский мир, полный угроз и беспорядка, требующий наведения порядка и стабильности с помощью Левиафана, а европейцы представляют себе кантовский мир, который должен быть организован по дружественным либеральным принципам, предположительно, при этом все время говоря по-французски. В реальном мире гоббсовский Левиафан не мог бы функционировать, если бы был связан системой правил, предназначенных для обслуживания более мелких государств: он был бы Гулливером, сдерживаемым, по выражению покойного Чарльза Краутхаммера, "бесчисленными нитями" лилипутов, «которые уменьшают его». В этом случае ответ заключается в отказе от ООН и, как утверждает профессор Майкл Дж. Гленнон, в возвращении силы на свое законное место в мировых делах.

Второй президент Джордж Буш, а затем и президент Трамп, похоже, следуют этому рецепту. Однако Америка - далеко не единственный и не самый худший из подобных игроков. Возьмем, к примеру, Сирию - точнее, то, как Россия управляла дипломатией по Сирии в ООН. С самого начала конфликта в 2011 году Россия использовала свое положение постоянного члена для блокирования многочисленных резолюций Совета Безопасности, осуждающих масштабные нарушения прав человека, чтобы защитить легитимность жестокого режима Асада. Москва не претендует на то, что рассматривает ООН как нечто большее, чем инструмент, и часто ссылается на поведение США, которые искали политического прикрытия для вмешательства в такие регионы, как Косово или Ливия. Пекин усвоил те же уроки. На протяжении многих лет он пытается подорвать правозащитный режим ООН, который, безусловно, является одним из важнейших столпов этой организации. В 2018 году Китай, являющийся крупным нарушителем прав человека, успешно внес в Совет по правам человека резолюцию, в которой преуменьшались индивидуальные права и подчеркивалась роль государства и процессов развития в создании социально-экономических прав. Позже, во время проведения Советом в 2019 году обзора соблюдения прав человека, Пекин разослал послам ряда стран письма с предупреждением, что участие или соавторство в работе группы, рассматривающей действия Китая в Синьцзяне, нанесет ущерб двусторонним экономическим отношениям. Учитывая, что многие развивающиеся страны зависят от помощи Пекина в рамках инициативы "Пояс и путь", это тонко завуалированное предупреждение было бы трудно проигнорировать. Самое удивительное, что Китаю удалось убедить почти 37 стран, входящих в состав Совета, многие из которых являются исламскими государствами, выпустить совместное письмо в поддержку действий Китая в Синьцзяне как необходимых для поддержания правопорядка. Это не просто свидетельство того, как ООН может быть кооптирована для обслуживания государственных интересов, а того, что эти порочные усилия могут нанести удар по самой сути смысла существования ООН.

Вопрос о мире и безопасности выходит далеко за рамки того, как крупные державы игнорируют Организацию Объединенных Наций, когда считают нужным. Существует также вопрос о том, как происходят и не происходят интервенции. Даже самые благонамеренные интервенции, иногда санкционированные ООН, а иногда осуществляемые независимо от решений ООН, часто были продиктованы геополитическими интересами нескольких государств. В Панаме, в войне в Персидском заливе, в Косово или на Гаити США, действуя в одиночку или в согласии со своими союзниками по НАТО, вмешивались якобы для защиты гуманитарных интересов. Однако не все события вызывали одинаково сильную реакцию. Если политика избирательного вмешательства чаще всего приводила к большим разрушениям, чем те, которые пытались устранить, то бездействие ООН приводило к не менее негативным результатам. В апреле 1995 года этот вопрос был остро поставлен в связи с событиями в Бурунди. Тогдашний Генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос-Гали в течение нескольких недель призывал правительства принять превентивные меры; хотя Совет Безопасности предпринял некоторые шаги, в частности, направил миссию для оценки ситуации и опубликовал заявление президента, призывающее к сдержанности, их оказалось недостаточно, чтобы предотвратить надвигающуюся трагедию. Подобные примеры имели место и в других кризисах. Там, где могущественные государства не видели непосредственной связи со своими интересами, усилия не предпринимались всерьез, не выделялись ресурсы и уж тем более не вводились войска. Если конфликт все же возникает, несмотря на все усилия дипломатов и миротворцев, крайне важно пресечь его в зародыше, пока он не нанес такого ущерба, который мир с ужасом наблюдал во время геноцида в Руанде в 1994 году. Если бы генерал ООН Ромео Даллер получил 5000 человек подкрепления в течение нескольких дней после того, как был сбит президентский самолет, развязавший кровавую бойню в Руанде, он, возможно, смог бы спасти более 500 000 жизней; однако этого не произошло, и когда Совет Безопасности наконец одобрил увеличение сил, Далеру пришлось ждать более трех месяцев, пока правительства предоставят войска в распоряжение ООН. Подобная динамика вновь проявилась после "арабской весны", когда Совет Безопасности санкционировал военное вмешательство в Ливии, но не в Сирии. В Ливии ООН действовала быстро - санкционировала применение военной силы и передала дело в Международный уголовный трибунал. Народ Сирии, как мы все знаем, пострадал от конфликта великих держав, жестокого режима и бездействия       международного сообщества. Нельзя сказать, что международное сообщество не знало об этом дихотомическом подходе. Когда США отстаивали свою позицию по Косову в ООН, дипломаты из G77 указывали на то, что США просят направить значительные ресурсы ООН в Европу, выступая против "государственного строительства" в других частях света, особенно в Африке. Действительно, США смогли мобилизовать поддержку Косово, пусть и ограниченную, только после того, как согласились с положением, в котором подчеркивалось, что «всем будущим и существующим миротворческим миссиям предоставляется равный и недискриминационный режим в отношении финансовых и административных механизмов». Что касается причин медлительности ООН и международного сообщества, то не лишним будет предположить, что эти конфликты рассматривались как не имеющие отношения к интересам великих держав. Другими словами, политические и экономические затраты на мобилизацию ответных мер были сочтены более значительными, чем допустить гибель миллионов людей в диктаторских условиях. Факт остается фактом: избирательный интервенционизм, будь то со стороны ООН, США, России или других великих держав, неизменно подрывает легитимность международного порядка. За подобным поведением стоит долгая история, и все они сегодня служат прецедентами для тех, кто предпочитает игнорировать ограничения, налагаемые ООН на международное сообщество, или подменять организацию в угоду своим интересам.

И, наконец, возникает вопрос о самом миротворчестве. Кто на самом деле предоставляет миротворцев? Дело в том, что подавляющее число миротворческих сил - более 90% - предоставляют страны Азии, Африки и Латинской Америки. Это приводит к тому, что конфликты часто оказываются втянутыми в борьбу за власть, причем как жертвы, так и миротворцы ООН в основном представляют те страны или регионы, которые, по большому счету, больше всего страдают от насилия. Такое положение дел обусловлено прежде всего правилами Организации Объединенных Наций. В то время как ООН требует финансовых отчислений от каждой страны, взносы в миротворческие силы зависят от решения государств-членов. Поэтому, если США, Китай, Япония, Россия и Франция могут быть одними из самых крупных финансовых спонсоров, то такие страны, как Эфиопия, Индия, Пакистан, Бангладеш и Руанда, являются одними из самых крупных поставщиков войск. Несмотря на это, большинство участников миротворческих сил ООН часто жалуются на задержки с выплатами и неэффективность в оснащении и материально-техническом обеспечении, необходимой для проведения эффективных миротворческих операций. Индия постоянно агитирует за это в ООН, требуя своевременной и адекватной компенсации своих миротворческих расходов.

Проблема становится еще более парадоксальной, если сравнить ее со стоимостью других военных мероприятий - например, два дня операции "Буря в пустыне" позволили бы оплатить все миротворческие операции ООН в том календарном году (1991) - и даже с теми военными расходами, которые правительства стран обычно готовы предусмотреть из своих оборонных бюджетов. Поучительным свидетельством тому стал 1993 год, когда специалисты НАТО, которым было предложено подготовиться к возможной операции по мирному урегулированию в Боснии и Герцеговине, оценили ее годовую стоимость в 8,3 млрд. по ироничному совпадению - именно столько на тот момент составляли совокупные расходы ООН на все операции по поддержанию мира с 1948 года. Для того чтобы у миротворчества было будущее, правительствам придется преодолеть синдром, при котором законодатели всегда готовы платить за войну, но не за мир. Генеральная Ассамблея постоянно призывает государства-члены выплачивать начисленные взносы на операции по поддержанию мира "своевременно и в полном объеме", однако на практике лишь немногие государства направляют свои взносы в установленный тридцатидневный срок после направления письма о начислении взносов (которое само по себе является завершением длительного процесса подготовки и рассмотрения бюджета двумя различными правительственными органами и голосования Генеральной Ассамблеи). В большинстве своем опыт показывает, что через три месяца после начисления взносов поступает едва ли 50% необходимых средств.

В результате это связывает руки Организации Объединенных Наций, которой часто приходится иметь дело с коммерческими подрядчиками, а в некоторых случаях и с государственными поставщиками, которые хотят получить деньги "вперед", прежде чем предоставить товары и услуги для миротворческих операций, и, что не менее тревожно, ограничивает возможности Секретариата по возмещению расходов странам, предоставляющим войска. В случае с развивающимися странами это может привести к серьезным трудностям, особенно если учесть, что правительства, имеющие проблемы с твердой валютой, как правило, ожидают возмещения от ООН, прежде чем выплачивать деньги своим военнослужащим. В результате возникают проблемы с моральным духом в таких смешанных миссиях, как Силы ООН по защите (UNPROFOR), где солдаты живут на ооновское довольствие в размере 1,25 долл. В связи с тем, что военнослужащие, проходящие службу бок о бок с западными военнослужащими и получающие надбавки за сложность в дополнение к своему гораздо более высокому обычному жалованью, возникают серьезные оперативные трудности на местах. Еще более обескураживают последние события в Конгрессе США, который уже потребовал в одностороннем порядке сократить миротворческий взнос США и даже рассмотрел закон, предусматривающий "зачет" расходов на национальные военные усилия в счет взносов в ООН, что в случае принятия такого закона привело бы к полной ликвидации финансовой поддержки миротворческой деятельности ООН со стороны США. Этого не произошло, но, учитывая известное пренебрежительное отношение президента Трампа к всемирной организации, неизвестно, что он еще может предпринять.

В то время как западные страны       постепенно отказываются от обязанностей, которые они когда-то ревностно монополизировали, становится все более очевидным, что Китай подхватил эту модель. В настоящее время Пекин занимает второе место по объему финансирования миротворческой деятельности среди стран "пятерки" и стремительно наращивает число миротворческих миссий, в которых принимает участие. В 2015 году Китай пообещал создать силы численностью около 8 тыс. миротворцев, а также предоставить грант в размере 1 млрд. долларов, который будет выплачиваться в течение десяти лет. Это не совсем альтруистическое начинание. Китай активизировал поддержку миротворческих операций ООН по трем причинам. Во-первых, на самом простом уровне Китай расширяет свою роль в институтах глобального управления, пытаясь утвердиться в качестве ответственной державы. Он осознал, что уход западных держав из этих процессов приведет к образованию вакуума, которым он может воспользоваться. Во-вторых, по мере расширения экономических интересов Китая в рамках инициативы "Пояс и путь" его многомиллионная экономическая       активность, предоставление       военных       чиновников для участия в       миротворческих операциях в этих странах позволяют ему добиваться влияния на страны-участницы, в которые он инвестировал средства. И, наконец, вкладывая деньги и войска в миротворческие операции, Китай видит возможность влиять на правозащитные режимы. Он уже провел комплексную кампанию по сокращению финансирования механизмов надзора за соблюдением прав человека в ходе миротворческих операций и участия НПО и гражданского общества в них. Аналогичным образом, она менее склонна поддерживать "либеральные" предложения в отношении развития, убеждая государства в необходимости принятия модели развития, ориентированной на государство.

Каждый из этих примеров, когда крупные державы игнорируют ООН, используют ее в своих интересах и перекладывают конфликты на других, не имея в них своей доли, ясно показывает, что основная задача ООН - обеспечение мира и безопасности - так же подвержена дарвиновским интересам, как и другие интересы, которым она стремится служить. При этом следует признать, что ООН никогда не была и не будет идеальной организацией. В одних случаях она действовала неразумно, в других - не справлялась с поставленными задачами. Примеров неудач ООН не счесть. Летом 2006 года в связи с летней войной между Израилем и "Хезболлой" протестующие в Бейруте разгромили и попытались поджечь офис ООН. Но и в Израиле ООН подвергалась нападкам как прибежище антиизраильских настроений. В 2003 году, сразу после войны в Ираке, опрос Pew, проведенный в двадцати странах после падения Багдада, показал, что ООН понесла большой побочный ущерб из-за Ирака. Во всех двадцати странах авторитет ООН упал. В США авторитет ООН упал потому, что она не поддержала американскую администрацию в вопросе о войне, а в девятнадцати других странах - потому, что она не предотвратила войну. Таким образом, в очередной раз ООН, как обычно, оказалась под ударом с обеих сторон.

Но ООН, как в лучшие, так и в худшие времена, является зеркалом мира: она отражает не только наши разногласия и разногласия, но и наши надежды и убеждения. Даже те страны, которые раньше считали себя изолированными от внешних угроз в силу богатства, силы или расстояния, сегодня в полной мере осознают, что безопасность людей во всем мире зависит не только от местных сил безопасности, но и от защиты от терроризма, от глобального распространения загрязнения, болезней, наркотиков и оружия массового уничтожения, от продвижения прав человека, демократии и развития, от искоренения бедности и неграмотности. Поддержание международного мира и безопасности является основой глобального управления, а для этого необходимы международные институты, обеспечивающие глобальную стабильность.

По выражению великого второго генерального секретаря ООН Дага Хаммаршельда, Организация Объединенных Наций была создана не для того, чтобы вознести человечество в рай, а для того, чтобы спасти его от ада. И в определенной степени это так. Не следует забывать, что ООН достигла за семьдесят четыре года своего существования ООН проделала огромную работу. Самое главное - она не дала "холодной войне" перерасти в "горячую": во-первых, обеспечила крышу, под которой могли встречаться и взаимодействовать два сверхдержавных противника, а во-вторых, организовала миротворческие операции, которые позволили сдержать локальные и региональные конфликты и не допустить столкновения сверхдержав, которое могло бы привести к глобальному пожару. За прошедшие годы более 190 мирных соглашений, заключенных при поддержке ООН, положили конец региональным конфликтам. За последние двадцать лет при посредничестве ООН было прекращено больше гражданских войн, чем за два предыдущих столетия вместе взятых, во многом благодаря тому, что ООН обеспечила лидерство, возможности для переговоров, стратегическую координацию и ресурсы для реализации мирных соглашений. В ООН было заключено более 350 международных договоров, которые заложили международную основу, снижающую вероятность конфликтов между суверенными государствами. ООН создала общепризнанные глобальные нормы в таких различных областях, как деколонизация и разоружение, развитие и демократизация.

Однако в настоящее время его способность поддерживать мир и порядок в международной системе находится под угрозой не потому, что он не имеет впечатляющего послужного списка миротворцев, а потому, что его легитимность как института находится под угрозой. Это происходит потому, что страны, которые должны гарантировать международную безопасность, меньше всего заинтересованы в ее поддержании до определенного момента. Такое положение дел тем более неутешительно, что ООН сегодня является хранилищем институциональных знаний в области поддержания международной безопасности. Она объединила человеческий капитал, научные знания, технический опыт, политическую волю и международный охват для обеспечения мира, безопасности и развития во всем мире - особенно в тех регионах или конфликтах, где великие державы не были задействованы. Операции, которые привели к независимости Намибии, изменили общество и политику Камбоджи и Сальвадора, вернули надежду в Мозамбик, - все это многоплановые усилия, продемонстрировавшие способность ООН поддерживать международный мир и безопасность. Применяемые методы сработали, и мир не может обойтись без них.

В начале 1995 года газета "Нью-Йорк Таймс" обратила свой магический взор на будущее миротворческой деятельности ООН - деятельности, которая подвергалась серьезной критике в американских СМИ в течение предыдущие два года. Необходимо переосмысление и сокращение... Следует вернуться к более ограниченным целям, таким как поддержание режима прекращения огня", - говорится в документе. Миротворчество ООН делает то, что может делать, очень хорошо. Нет смысла продолжать подрывать доверие к ней, требуя от нее того, что она не может делать.

Это несколько неожиданное выступление за возвращение к традиционным истинам заставило задуматься многих сотрудников ООН, которые занимались миротворческой деятельностью на протяжении всей ее бурной истории. Права ли "Таймс", и если да, то стоит ли нам думать о том, что в будущем мы будем с головой уходить в прошлое?

С одной стороны, было что-то странное в том, чтобы искать безопасность в хорошо проверенных практиках: почивать на старых лаврах гораздо легче, чем завоевывать новые. Да, "традиционное миротворчество" - это то, что ООН умела и продолжает уметь делать. Наименее проблемными операциями ООН всегда являются те, в которых стороны согласны прекратить конфликт и нуждаются в помощи ООН только для того, чтобы сдержать свое слово, где риски невелики, задачи, поставленные перед миротворцами, являются базовыми для любой армии мира, а имеющиеся в распоряжении ООН скудные ресурсы достаточны для выполнения поставленной задачи. В таких ситуациях ООН может использовать богатый опыт и прецеденты для успешного проведения подобных миротворческих операций. Многие из тех, кто занимается этим бизнесом, хотели бы сказать: "Дайте нам буферные зоны на Кипре или в Кувейте, выборы в Камбодже или Мозамбике, пакетные сделки в Намибии или Сальвадоре, и мы предоставим вам эффективную, результативную, успешную историю, в срок и в рамках бюджета". Все профессионалы, и миротворцы ООН не исключение, всегда рады, когда их просят сделать то, что они умеют делать лучше всего.

Однако, к сожалению, у этой привлекательной формулы есть один недостаток: Это хороший ответ, но только на часть вопроса. Традиционное миротворчество - это хорошо, если единственными кризисами безопасности, с которыми сталкивается мир, являются те, которые уже созрели для миротворческого лечения. Но классическое, консенсусное миротворчество не в полной мере отвечает природе мира, в котором мы живем, и тем вызовам, которые ставит перед международным сообществом новый мировой беспорядок. Если природа Миротворчества ООН в последние годы приобрело определенную эластичность именно потому, что обстоятельства привели к тому, что мир предъявляет к военному потенциалу ООН требования, значительно превышающие те, которые были предъявлены к этой организации поколение назад. Мы не сможем встретить XXI век, оставаясь в двадцатом.

Признавая, понятно, что ООН не может позволить себе стать частью проблемы, как она сделала, приняв сторону Сомали; признавая, что мир не может легко найти страны, предоставляющие войска, готовые выделить силы для прекращения геноцида, как ООН надеялась в Руанде; признавая, что ООН может защитить поставки гуманитарной помощи, но не может заставить их выполнить, как она обнаружила в Боснии; признавая все это, ООН не нужно также отказываться от функций охраны порядка, защиты этнических меньшинств, соблюдения стандартов прав человека, проведения свободных и честных выборов, контроля над местными администрациями, вызывающими недоверие, создания условий, способствующих политическому согласию и национальному примирению, - все это она с успехом делала в последние годы, и все это выходит за рамки предписаний New York Times.

Однако факт остается фактом: эти функции никогда не были главной целью организации. Напротив, ее целью было создание и поддержание условий, обеспечивающих международный мир. А препятствий на пути этих усилий множество. Наиболее сложные проблемы связаны с ситуациями, когда соглашения отсутствуют или действуют недолго; когда ООН не пользуется ни формальным согласием, ни практическим сотрудничеством сторон, на территории которых она действует; И когда характер текущего конфликта заставляет нас столкнуться с вопросом о необходимости применения силы для достижения эффективности, с сопутствующим риском того, что это поставит под угрозу беспристрастность ООН и, следовательно, саму эффективность, которой она пытается достичь; и, возможно, самое главное, когда крупнейшие державы позволяют дарвиновским инстинктам руководить своим поведением, отказываясь ограничивать себя нормами, которые ожидаются от международного сообщества.

Конечно, даже при наличии таких серьезных вызовов воздержаться от их решения невозможно. В отношении большинства кризисов, вставших на повестку дня ООН, равнодушие невозможно. Это не страдания, причиняемые этими конфликтами, во многих из которых причинение мучений ни в чем не повинным мирным жителям является прямой целью, а не побочным продуктом войны, остаются оскорблением мировой       науки.       В мире       мгновенной       спутниковой       связи, когда телевизионные изображения страданий транслируются по мере их возникновения, немногие демократические правительства защищены от общественного призыва "что-то сделать". В течение нескольких лет в 1990-х годах международное сообщество, не имея альтернативного механизма обеспечения международной безопасности, нашло в миротворчестве ООН то, что оно могло "сделать". Миротворцы шли на беспрецедентный риск, совершали предсказуемые ошибки, несли нестерпимые потери; правительства, политически ответственные за безопасность своих солдат, сокращали потери и не желали рисковать дополнительно. В ходе этого процесса мы все узнали, чего не может сделать миротворчество; и все же мы не можем позволить себе ничего не делать. Задача будущего состоит в том, чтобы определить это "что-то" с точки зрения того, что выполнимо - другими словами, определить, как Организация Объединенных Наций может реагировать на будущие Сомали и Руанды, сохраняя при этом поддержку государств-членов.

Тем не менее, вопрос о том, что делать и кто должен это делать, остается тем направлением, которое Совет Безопасности в последние годы отказывается даже признавать. И это несмотря на то, что прошлые попытки навязать свою позицию часто заканчивались неудачей, как показали годы хаоса в Ираке после американского военного триумфа в 2003 г. Война приводит к жертвам. Зачастую они превышают выгоды: прошло всего несколько десятилетий с тех пор, как во Вьетнаме один американский генерал самоуверенно заявил, что "нужно было уничтожить деревню, чтобы спасти ее". Если вы хотите мира, вы должны готовиться к войне - только для того, чтобы не воевать. Как только вы это сделаете, мир уже невозможен: логика войны делает саму идею абсурдной, что мы ежедневно наблюдаем в Ливии. Французский философ Блез Паскаль много веков назад заметил, что "тот, кто хочет изобразить ангела, изображает зверя". Делать вид, что ангелы должны совершать звериные поступки ради ангельских целей, - это либо наивность, либо цинизм, либо и то, и другое. Когда закончилась война в Ливии, среди дыма и обломков лежала еще одна дискредитированная идея - воевать во имя мира.

И как мы будем доказывать в последующих главах, международная безопасность была лишь функцией совпадающих или конкурирующих интересов избранной группы стран. В 1993 году государства - члены ООН попытались оспорить этот статус-кво, что привело к созданию "Рабочей группы открытого состава по вопросу о справедливом представительстве в Совете Безопасности и расширении его членского состава, а также по другим вопросам, связанным с Советом Безопасности". Создание этой группы было расценено "пятеркой", ревностно оберегавшей свое привилегированное положение в ООН, как чрезвычайная уступка. Спустя 14 лет жарких разговоров, дебатов, дискуссий наиболее ощутимым результатом этих переговоров стало получение в 2007 году статуса "межправительственных переговоров". В более недоброжелательной среде эту группу часто называют "группой бесконечного отлынивания".

В 2000 г. сенатор Джесси Хелмс, возглавлявший в то время влиятельный комитет Сената США по международным отношениям, посетил Организацию Объединенных Наций и выступил с резким заявлением: «Организация Объединенных Наций, которая пытается навязать американскому народу свои предполагаемые полномочия без его согласия, напрашивается на конфронтацию и - хочу быть с вами откровенным - на возможный выход США». Это решительное, но честное утверждение американских приоритетов является прозрачным свидетельством того, как крупные державы в Совете Безопасности понимают Организацию Объединенных Наций. Не забывайте, что сенатор говорил это от имени государства, которое возложило на себя ответственность за поддержание коллективной безопасности в международной системе. Действительно, нетрудно понять, почему лидеры развивающихся стран постоянно ставят под сомнение легитимность Совета Безопасности ООН.

И сегодня эти критические замечания приобретают гораздо большую актуальность. Со времени окончания Второй мировой войны мир значительно эволюционировал в сторону усиления глобального управления. И все же, как мы уже отмечали, сегодняшние структуры глобального управления по-прежнему отражают реалии 1945, а не 2020 года. Оглядываясь на мир 2019 года, мы не можем не отметить увеличение числа крупных держав в мире с тех пор, как структуры международной системы была создана в 1945 году. Неоспоримым фактом является то, что развивающиеся державы в значительной степени переместились с периферии в центр глобального дискурса и глобальной ответственности, и теперь у них есть законное и все более настойчивое желание разделить власть и ответственность в глобальной системе. То же самое касается и так называемых "социальных сил" - НПО, движений гражданского общества, транснациональных корпораций и транснациональных террористических организаций, - которые стало невозможно игнорировать при обсуждении вопросов глобального управления, но подробное рассмотрение которых выходит за рамки данной книги.

Индия, например, твердо убеждена в необходимости расширения состава Совета Безопасности в обеих категориях - постоянной и непостоянной. В бытность свою министром иностранных дел Индии покойная Сушма Сварадж выступила с резкой критикой способности ООН гарантировать коллективную безопасность. На Генеральной Ассамблее ООН (ГА ООН) она заявила, что ООН "не смогла эффективно ответить на новые вызовы международному миру и безопасности... Если мы спросим себя, смогли ли мы предотвратить конфликты, происходящие в некоторых частях мира, то ответ будет отрицательным", - сказала она. Если мы спросим себя, смогли ли мы найти постоянное решение этих конфликтов, то ответ будет "нет". Если мы спросим, смогли ли мы показать путь мира миру, который идет по пути насилия, то ответ будет "нет"". Для такой страны, как Индия, делать подобные заявления - значит осуждать легитимность ООН. Тем более что Индия, несмотря на все, что ей пришлось пережить, является убежденным сторонником Организации Объединенных Наций. Она последовательно призывает к реформированию этой организации, а не к ее подрыву извне. Действительно, Индия рассматривает Совет Безопасности как часть более широкого процесса обновления ООН не потому, что она потерпела неудачу, а потому, что она достаточно часто добивалась успеха, чтобы быть достойной реформирования.

И для такой оценки Индии есть веские основания. Глобальный характер определяющих сил современного мира носит противоречивый характер: с одной стороны, это силы конвергенции, все более тесного сцепления мира через глобализацию, современные коммуникации и торговлю, а с другой - противоположные силы деструкции, религиозной поляризации, представлений о столкновение цивилизаций и терроризм. Мы должны признать как позитивные, так и негативные силы современного мира, а из них - осознание растущей взаимозависимости, характерной для нашей эпохи. Очевидно, что глобальное управление основывается на осознании того, что безопасность - это не только угрозы со стороны вражеских государств или враждебных держав, но и общие явления, которые пересекают границы и затрагивают всех нас. Они не могут быть решены какой-либо одной страной или группой стран, что неизбежно делает их общей ответственностью человечества.

Список таких проблем очевиден: сам терроризм, распространение оружия массового поражения, деградация нашей общей окружающей среды, изменение климата, постоянная бедность и голод, права человека и человеческие преступления, массовая неграмотность и массовые перемещения населения. Это и финансово-экономические кризисы (ведь финансовая зараза становится вирусом, распространяющимся из одной страны в другие), и опасность торгового протекционизма, и движение беженцев, и наркотрафик. Нельзя сбрасывать со счетов и угрозу эпидемических заболеваний, примером которых в недавнем прошлом были атипичная пневмония, СПИД, свиной грипп, Эболо, Зика и Нипах.

В то время, когда эти многочисленные глобальные вызовы продолжают каскадироваться, а переход от одной великой державы к другой подрывает полезность многостороннего подхода, ООН не смогла реформировать свой самый важный и критикуемый институт - Совет Безопасности. Эти императивы приобретают еще большую актуальность в связи с тем, что в настоящее время в международной системе все больше конфликтов и споров; во всем мире национализм и собственные интересы заменили интернационализм и многосторонность в качестве определяющих политических настроений. Эти тенденции проявляются в международной торговле, миграции и международной безопасности. ООН, как институт и как система ценностей, представляется все менее значимой для управления миром. Несмотря на эти экстраординарные императивы, единственный раз, когда Совет Безопасности ООН рассматривал реформу настолько серьезно, чтобы провести ее в жизнь, был в 1965 году, когда число непостоянных членов было увеличено с шести до десяти. Совершенно очевидно, что Организация Объединенных Наций не смогла создать механизмы, которые позволили бы ей осуществить собственную институциональную эволюцию.

Мы находимся в ситуации, когда "пятерка" неограниченно влияет на мир и безопасность во всем мире. Зачастую их мелкие перепалки по поводу слов и выражений в документах и резолюциях переходят в реальный мир, что приводит к катастрофическим последствиям для тех, кто является предметом этих споров. Возьмем, к примеру, Йемен, где коалиция, поддерживаемая Саудовской Аравией, по общему мнению, несет ответственность за возникновение гуманитарного кризиса. Тем не менее, Соединенные Штаты выступили против британских усилий по осуждению таких военных действий в ООН, опасаясь, что формулировки были излишне критичными по отношению к саудовскому режиму. Аналогичным образом, США категорически требовали сокращения миссии ООН в Конго в качестве условия американской поддержки, что вызвало недовольство Франции, имеющей корыстные интересы в этой бывшей колонии. США даже пытались провести в ООН резолюцию, требующую проведения новых выборов в Венесуэле, учитывая напряженные отношения администрации Трампа с президентом Николасом Мадуро. Китай же продолжает накладывать вето на любые обсуждения в ООН ситуации с правами человека в Северной Корее, неоднократно блокировал попытки ООН осудить этнические чистки рохинджа в Мьянме, а также последовательно (вплоть до июня 2019 г., когда он наконец сдался) препятствовал признанию террористом Мазуда Азхара из "Джаиш-и-Мохаммед", чтобы досадить Индии. Россия, разумеется, ведет себя не лучше: последовательно защищает сирийский режим, а также целый ряд африканских диктаторов, которых Москва культивирует в рамках своих усилий по более полному взаимодействию с континентом.

Становится все более очевидным, что пакет реформ, включающий в себя как реформы Совета Безопасности, так и Бреттон-Вудские реформы, способен трансформировать глобальное управление, в то время как отказ от реформ может привести к его гибели. К 2030 г. международная система, построенная после Второй мировой войны, станет практически неузнаваемой из-за появления новых держав, трансформации мировой экономики, реального перемещения относительного богатства и экономической мощи с Запада (Севера) в страны Юга, а также растущего влияния негосударственных субъектов, включая террористов, транснациональные корпорации и криминальные структуры. Водные ресурсы, спрос на которые, по прогнозам, в ближайшее десятилетие превысит легкодоступные запасы, будут занимать все более важное место в международной повестке дня. В ближайшие два десятилетия эта новая международная система будет решать проблемы стареющего населения в развитых странах, растущего дефицита энергии, продовольствия и воды, а также проблемы изменения климата и миграции. Глобальные изменения, включая трансформацию самой Индии, приведут к тому, что проблемы с ресурсами, включая энергию, продовольствие и воду, станут потенциальными проблемами безопасности и источниками трансграничных конфликтов.

Для обеспечения безопасности человечества необходим мир, в котором суверенные государства могут объединяться для разделения бремени, решения общих проблем и использования общих возможностей. Как можно обеспечить такую безопасность? Очевидно, что здесь прослеживается неразрывная связь с формирующейся концепцией глобального управления. Безопасность человека не может быть целью одного государства, каким бы богатым или могущественным оно ни было. Она явно требует международного сотрудничества в рамках глобальных структур, а также действий международных и межгосударственных организаций, таких как сама ООН (в том числе в рамках деятельности специализированных учреждений, занимающихся вопросами здравоохранения, детства, трудовых стандартов и т.д., а также переговоров, заключения и применения международных договоров и конвенций). А как же старое доброе представление о безопасности в военном смысле? Это не исключение: ООН проводит миротворческие миссии, как и такие региональные организации, как ЭКОВАС в Западной Африке и НАТО в Европе, часто (но не всегда) действующие по мандату всемирной организации. Все это - примеры коллективных военных действий в контексте глобального управления, и они подразумевают передачу национальными государствами наднациональным институтам определенной степени контроля над развертыванием своих национальных сил обороны и безопасности. Даже такая не санкционированная ООН миссия, как Международные силы содействия безопасности (ISAF) в Афганистане, предполагает участие нескольких стран, и все это во имя высшего мирового блага.

Ученые, дипломаты и государственные деятели по-разному оценивают рекомендации по решению этих проблем. Одни утверждают, что если ООН действительно находится в кризисе, то путь вперед лежит через укрепление административных инструментов ее деятельности. В конце концов, очень немногие организации обладают таким глобальным влиянием и охватом, как ООН. Скептики, напротив, утверждают, что ООН - это организация, которая уже давно отжила свой век. Это мнение находит поддержку как в сообществах, которые когда-то участвовавших в создании ООН, и тех, кто больше всего пострадал от ее рук. В марте 2003 г., когда в Совете Безопасности бушевали дебаты по Ираку, интервьюер Би-би-си довольно бесцеремонно спросил Шаши Тарура: "А как ООН относится к тому, что ее считают словом на букву "и" - неактуальной?" Он уже собирался продолжить, когда Тарур перебил его. В нашем понимании, - ответил он, - слово на букву "и" - "незаменимый".

Сегодня она, скорее всего, находится между этими двумя характеристиками. Он, конечно, не является незаменимым, по крайней мере, в сфере международной безопасности, поскольку крупнейшие державы часто пренебрегают его принципами и правилами. Не является он и неактуальным, поскольку, хорошо это или плохо, но он остается единственным глобальным институтом, на который возложена ответственность за поддержание мира. Сегодня правильнее говорить о "несговорчивости" ООН. Это стареющий институт, созданный для другого времени и не способный или не желающий сегодня реагировать на новые реалии и обстоятельства.

Столкнувшись с многочисленными и взаимосвязанными требованиями реформирования и адаптации, она упорно не делает этого, оставаясь заложницей приоритетов и предпочтений немногих. И пока эта монополия не будет прекращена, ООН будет постепенно отдаляться от своего предназначения - это будет организация, слишком большая и сложная, чтобы от нее отказаться, но слишком старая, медлительная и непредставительная для современного мира, чтобы иметь значение.

ГЛАВА 3. УСТОЙЧИВОЕ ОБСУЖДЕНИЕ ВОПРОСОВ УСТОЙЧИВОГО РАЗВИТИЯ

Существует два направления, занимающих центральное место в системе глобального управления, которые долго обсуждались, и на них стоит остановиться подробнее. Речь идет о дискурсе развития и дискурсе управления Интернетом. Дискурс устойчивого развития - продукт политики XX века, а Интернет появился на рубеже веков. Климат и ресурсы Земли в целом принято рассматривать как глобальное достояние. Они находятся вне суверенной юрисдикции какого-либо одного государства. Киберпространство же, безусловно, является глобальным по своему охвату и воздействию. Однако оно по-прежнему является продуктом государственной инфраструктуры, планирования и инноваций. Как будет показано в следующих двух главах, это различие повлияло на способ закрепления и осуществления власти в этих средах.

В этой главе мы обсудим глобальные механизмы достижения устойчивого развития и борьбы с изменением климата. В этой дискуссии есть два важнейших элемента. Во-первых, это сам институциональный порядок. Повествования и дебаты, формировавшие институциональные ответы на изменение климата, с самого начала были предвзятыми, возлагая бремя на развивающиеся страны, несмотря на то, что сообщества развитых стран, которые сами развивались с недостаточным вниманием к окружающей среде, оставались крупнейшими потребителями энергии и производителями отходов. Неудивительно, что институты, стоявшие у истоков решения этой проблемы, руководствовались корыстными интересами и неверными предположениями. Второй элемент - это сами результаты. И здесь мы снова увидим, что, несмотря на некоторое сближение позиций, если говорить о качестве жизни, то здесь сохраняется значительное неравенство в путях развития развивающихся и развитых стран. Последствия этого провала невозможно преуменьшить: в условиях, когда миллионы людей все еще борются за доступ к чистой энергии и безопасной среде обитания, "выживание сильнейших" будет оставаться образом жизни.

КЛИМАТ КОЛОНИАЛИЗМА

Сегодня мы живем в эпоху эпохальных изменений, связанных с климатом планеты. Безудержная индустриализация и неустойчивые модели потребления способствуют повышению температуры и масштабной деградации окружающей среды. В то же время неравенство и бедность по-прежнему остаются основой обычной жизни. Доступ к воде, здравоохранению, санитарии, питанию и жилью по-прежнему закрыт для тех, кто в этом больше всего нуждается. Еще хуже то, что эти две тенденции связаны между собой самым токсичным образом. В 2017 году ураган "Харви" обрушился на побережье Техаса, а ураган "Ирма" - на Флориду, вызвав разрушения имущества и жизни людей, фактически поставив штаты в тупик. В 2019 году наводнения в Ассаме, Бихаре, Непале и Бангладеш привели к перемещению около четырех миллионов человек и гибели более ста человек.

Усилия по смягчению негативных последствий изменения климата предпринимаются с трудом уже более трех десятилетий, и императивы, которые необходимо сбалансировать, не являются незначительными. С одной стороны, постоянно растущие выбросы углекислого газа и неустойчивое потребление ресурсов приводят к напряжению мировых экологических систем, вплоть до того, что они уже не смогут поддерживать жизнь. С другой стороны, миллионы бедняков в наиболее слаборазвитых частях мира борются за удовлетворение своих повседневных потребностей в жилье, воде, пище и энергии. Чтобы удовлетворить эти потребности, страны мира неизбежно будут еще больше нагружать мировые ресурсы. Поскольку простых технических решений проблемы изменения климата не существует, а меры по поглощению парниковых газов (например, лесовосстановление) относительно ограничены по сравнению с прогнозируемыми масштабами выбросов, единственным эффективным способом снижения роста концентрации парниковых газов является сокращение выбросов.

Для Глобального Юга лицемерие развитых стран становится невыносимо очевидным. Уже достигнув высокого уровня жизни развитые страны не только отказываются реформировать свои политические и экономические модели управления, которые создали и увековечили эту несправедливость, но и все чаще пытаются переложить бремя борьбы с изменением климата на развивающиеся страны. Простая истина заключается в том, что даже если развитым странам удастся в ближайшее время замедлить темпы роста выбросов, оставшееся углеродное пространство для Глобального Юга будет минимальным. Именно отсутствие углеродного пространства, которое не признает Глобальный Север, и является причиной того, что Юг говорит о справедливости. Факт заключается в том, что единственная проверенная "дорожная карта" развития предполагает ускорение предоставления энергетических услуг, а наиболее экономически эффективным способом достижения этой цели является увеличение выбросов углерода.

История развития и индустриализации Севера очень старая, но она заслуживает того, чтобы пересказать ее в контексте изменения климата и неравенства. До 1500 г. разница между атлантическими державами и остальным миром с точки зрения развития и прогресса была очень незначительной. Однако после вторжения в Латинскую Америку, африканской работорговли и колонизации Азии прогресс и богатство западных стран стали почти полностью основываться на извлечении ресурсов из остального мира. Вопреки распространенному представлению о том, что Запад принес остальному миру технологии и цивилизацию, исследования показали, что страны, которые были колонизированы европейцами, сегодня живут гораздо хуже. Везде, где европейцы селились в небольшом количестве, они создавали "добывающие институты", которые были систематически направлены на высасывание ресурсов, богатств и рабочей силы из       своих колоний      .       Неизменно       эти добывающие       институты       присваивали массу природных ресурсов Глобального Юга для подпитки европейской индустриализации и экспансии, с чего, собственно, и начинается сага о деградации окружающей среды. Сесил Родс так сформулировал философию этого завоевания: «Мы должны найти новые земли, откуда мы сможем легко получать сырье и... эксплуатировать дешевый рабский труд... туземцев... Колонии также станут местом свалки излишков товаров, производимых на наших фабриках».

Масштабы колониализма поражали воображение. На момент своего расцвета в 1922 г. Британская империя занимала более четверти территории планеты. Для европейцев империя стала образом жизни. Из колоний вывозилось большое количество товаров и ресурсов для потребления на Севере. Например, в период британского правления индийские крестьяне были вынуждены выращивать такие "товарные культуры", как индиго и табак, которые приводили к деградации сельскохозяйственных угодий, делая их непригодными для возделывания.

Британцы также не заботились о благополучии своих подданных. Так, экономическая политика британского раджа в условиях жесточайших засух привела к голоду, который только за период с 1876 по 1902 г. унес жизни более тринадцати миллионов индийцев, а в целом - возможно, тридцати миллионов. До прихода британцев в 1700 г. Индия производила 27% мирового ВВП, а к моменту их ухода доля Индии сократилась всего до 3%. В то же время доля европейцев в мировом ВВП за колониальный период выросла с 20% до 60%. Дело в том, что не Европа развивала колонии, а колонии развивали Европу.

Испанская колонизация Латинской Америки имеет схожую историю. В XVI веке испанские поселенцы создали огромную империю, основанную на войнах с коренным населением центральной и южной Америки. Многие из них были согнаны в разрушительные для окружающей среды поселения и принуждены к труду, часто для добычи ценных минералов, таких как серебро и золото, которые легли в основу испанских завоеваний в остальном мире. Приход испанцев также нарушил образ жизни и экологические системы коренного населения, занеся европейские болезни, такие как оспа, корь и грипп. Некоторые демографические модели позволяют предположить, что население Северной и Южной Америки сократилось с примерно 61 млн. человек в 1492 году до 5,6 млн. человек в 1650 году.

Колониализм не только наносил ущерб окружающей среде, но и оставленные им институты часто являлись основной причиной структурного неравенства и угнетения. В Бразилии XVI в. португальцы занимались экспортом сахара, который основывался на "латифундиях" - крупных поместьях с одним хозяином, монокультурой и рабским трудом. Таким образом, вся индустрия сахарного тростника в Бразилии была построена на крайнем социальном неравенстве, где экономическая и политическая власть была сосредоточена в руках небольшого репрессивного класса элиты. Аналогичным образом, в Мексике испанская элита институционализировали печально известную "энкомьенду", которая давала им законное право на плоды труда коренного населения. В Перу система "мита" обязывала коренное мужское население работать в сельском хозяйстве и на золотодобыче. Кроме того, колониальные правители использовали эксплуататорские налоговые системы, которые несправедливо обременяли колониальное население с целью получения государственных доходов.

В конечном счете, даже в постколониальную эпоху последствия деятельности таких добывающих институтов и политики, ориентированной на экспорт, привели к тому, что страны третьего мира оказались в непрерывном цикле лишений и бедности. Пожалуй, лучшим примером этого является борьба за Африку. На протяжении 1800-х годов колониальные державы расчленяли континент на произвольные колонии, протектораты и зоны свободной торговли. Работорговля в результате этих действий достигла огромных масштабов: миллионы африканцев были вывезены в разные части света, особенно в Америку, чтобы поддержать колониальную экспансию. В итоге на континенте остались нищета, экологический ущерб, этнические конфликты и диктаторские режимы. По некоторым оценкам, если бы работорговли не было, то 72% среднего разрыва в доходах между Африкой и остальным миром не существовало бы сегодня, а 99% разрыва в доходах между Африкой и другими развивающимися странами не существовало бы. Экономические последствия этого предприятия были очевидны: в 1750 году "третий мир" (как его стали называть), включая Африку, Азию и Латинскую Америку, производил около 70-76% мировых товаров и услуг; к 1913 году этот показатель сократился примерно до 7-8%.

По мере того как в 1950-х гг. европейский колониализм в Азии и Африке начал разрушаться, государства Юга стали определять свою собственную экономическую политику. Не желая быть просто экспортерами сырья и не имея значительных капитальных накоплений (которые в основном стекались в метрополии), они стремились к индустриализации на собственных условиях, используя для этого национализацию, импортозамещение, субсидии и тарифы. Развивающиеся страны не только стали добиваться высоких темпов роста, но и начали налаживать контакты друг с другом, создавая сети альянсов. В Бандунге они объединились, чтобы отвергнуть неоколониализм, а для противостояния интервенциям с обеих сторон "холодной войны" было создано Движение неприсоединения. В конечном счете, это в движение вошло большое количество стран Глобального Юга, что привело к образованию Группы 77 (G77), которой удалось принять необязательную декларацию о новом международном экономическом порядке (НМЭП), закрепившую их право самостоятельно определять свою экономическую политику и эксплуатировать свои природные ресурсы.

Лидеры новых независимых государств понимали, что для выживания и процветания им необходимо контролировать собственные ресурсы, и поэтому использовали свои полномочия в Генеральной Ассамблее ООН для оспаривания несбалансированных, по их мнению, правовых норм. Так, в Декларации ООН 1960 г. о предоставлении независимости колониальным странам и народам утверждалось, что «народы могут... свободно распоряжаться своими природными богатствами и ресурсами», а в резолюции 1962 г. было заявлено, что «право народов и наций на постоянный суверенитет над своими природными богатствами... должно осуществляться в интересах их национального развития и благосостояния соответствующих народов». Тем не менее, согласно Резолюции, "соответствующая компенсация" должна была выплачиваться "в соответствии с правилами, действующими в государстве, принимающем такие меры... и в соответствии с международным правом" - на последней фразе настаивали Соединенные Штаты и Великобритания. В отличие от колониальной эпохи, когда вмешательство Севера основывалось на том, что "цивилизованный" Запад покоряет "Восток", в эпоху после Второй мировой войны этот дискурс несколько изменился: "промышленно развитый Север" стал развивать "бедный Юг". С самого начала "развитие" всегда было оправданием международного вмешательства Севера в дела Юга. С этого момента парадигма прогресса стала измеряться в строго западных экономических терминах. Как будто было забыто, в какой степени бывшие колониальные державы опирались на эксплуатацию ресурсов и труда колонизированных государств.

Деколонизация не была по-настоящему примирительным процессом. Запад систематически отвергал любые рассуждения, подчеркивающие масштабы эксплуатации и подрыва своих бывших колоний, поэтому и сегодня западное восприятие проблем развивающихся стран сводится к тому, что они в основном обусловлены авторитарными и/или коррумпированными режимами, неравенством, бедностью, жестокими этническими и племенными конфликтами. Бывшие колонии теперь просто "отсталые" или слаборазвитые государства, которые вновь нуждались в западном вмешательстве.

Западные государства проявили смекалку, признав суверенитет стран третьего мира. Арендные договоры, контракты и концессии, заключенные до обретения независимости, тщательно охранялись. Атлантическая хартия 1941 года, провозглашенная президентом США Франклином Делано Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем, описывала мировой порядок, при котором все государства будут иметь равный доступ "к торговле и сырью всего мира". При этом они стремились каким-то образом охарактеризовать ресурсы стран третьего мира как принадлежащие всему человечеству, вписанному в международный порядок, разрешающий экспроприацию ресурсов. (По настоянию Черчилля Индия была специально исключена из числа государств, на которые будут распространяться принципы Хартии. Он утверждал, что эта Хартия должна применяться в первую очередь к странам, освободившимся от нацистского господства, а не к тем, которые все еще находились под властью британской короны).

Эта цель "развития" была с большим энтузиазмом подхвачена институтами атлантической системы. Рассмотрим текст Организации Объединенных Наций, в котором выражается сожаление по поводу бедственного положения стран Юга:

В определенном смысле быстрый экономический прогресс невозможен без болезненных корректировок. Приходится отказываться от древних философий, разрушать старые социальные институты, разрывать кастовые, вероисповедальные и расовые узы, а у большого числа людей, не способных идти в ногу с прогрессом, рушатся надежды на комфортную жизнь. Очень немногие сообщества готовы платить полную цену за экономический прогресс.

В современном мире этот доклад был бы воспринят как высокомерный, свидетельствующий о расизме и этноцентризме Запада. Однако в то время он служил примером растущих амбиций развитых стран по радикальному переустройству "слаборазвитых обществ". Несмотря на благородные намерения, очень скоро стало очевидно, что дискурс развития был лишь завесой, за которой скрывалось американское и европейское экономическое развитие. В то время как Север расхищал мировые ресурсы, Глобальный Юг нес на себе основную тяжесть негативных экологических последствий, связанных с масштабным сжиганием ископаемых видов топлива, таких как уголь и нефть, что стало предвестником этапа индустриализации, поставившего экосистему планеты на грань коллапса. Рассмотрим, например, результаты проведенной ООН в 2005 г. Оценки экосистем на пороге тысячелетия (MEA), согласно которым экономическая деятельность в течение предыдущих пятидесяти лет привела к более серьезной деградации экосистем планеты, чем в любой предыдущий период истории человечества. В то время как Глобальный Север извлекал выгоду из создания стоимости и богатства, полученных за счет экспроприации минеральных ресурсов Юга, развивающийся мир погряз в нищете и неравенстве. Как мы уже отмечали, даже сегодня уровень выбросов углекислого газа на душу населения в наиболее промышленно развитых странах мира значительно превосходит аналогичный показатель стран Юга.

Как будто исторической деградации было недостаточно, 1980-е годы ускорили экономический коллапс и усилили неравенство на Юге. После распада так называемого "нового международного экономического порядка" и утверждения "вашингтонского консенсуса" в пользу либерального капитализма, доминирующего на Западе, программы реструктуризации долга и либерализации рынка, навязанные ряду латиноамериканских, африканских и азиатских государств, привели к неконтролируемому распространению приватизации и дерегулирования на рынках развивающихся стран. Хотя некоторые из этих мер, направленных на стимулирование экспорта, успешно оживили экономику многих из них, незамеченными остались широко распространенное неравенство и деградация окружающей среды, к которым привел экспорт сырья. Кроме того, эта политика привела к разорению миллионов мелких фермеров в развивающихся странах, поскольку они оказались в прямом противостоянии с субсидируемыми сельскохозяйственными рынками Севера. Такая экономическая политика, навязанная развивающимся странам МВФ и Всемирным банком, в которых доминирует Запад, лишь усугубила экологическую деградацию Юга и усилила экономическое и социальное неравенство. Ликвидация системы социальной защиты и общее бедственное положение бедняков привели к продовольственным бунтам (которые в некоторых странах с сардоническим оттенком называют "бунтами МВФ") во многих странах Юга. Кроме того, частные компании и промышленные предприятия пришли в эти слабые государства с целью добычи ресурсов и оставили после себя загрязненные реки, воздух и почву. По сути, Юг превратился в свалку отходов, в то время как стоимость этих ресурсов создавалась на Севере.

Чтобы западный мир не делал вид, что эти опасности являются непреднамеренными побочными эффектами глобализации, стоит ознакомиться с внутренней служебной запиской, подготовленной Лоуренсом Саммерсом, занимавшим в то время пост экономиста Всемирного банка в 1991 году. Саммерс был убежденным сторонником политики структурной перестройки. Он писал во внутренней служебной записке:

...Между нами говоря, не следует ли Всемирному банку поощрять миграцию грязных производств в НРС [менее развитые страны]?... Экономическая логика сброса токсичных отходов в страну с самым низким уровнем заработной платы безупречна, и мы должны признать это... Малонаселенные страны Африки значительно меньше загрязнены; качество воздуха в них, вероятно, значительно ниже по сравнению с Лос-Анджелесом или Мехико... Очевидно, что беспокойство по поводу агента, вызывающего изменение вероятности заболевания раком простаты на один миллион, будет гораздо выше в стране, где люди выживают, чтобы заболеть раком простаты, чем в стране, где смертность детей до пяти лет составляет 200 на тысячу.

Терминология "развитых" и "неразвитых" появилась в то время, когда Глобальный Север стремился убедить Третий мир в необходимости вмешательства Севера в государственное управление и рынки, а "неразвитость" стала обозначать беспричинное и исторически сложившееся положение вещей. Доминирование парадигм знания всегда было неотъемлемой частью отношений между Севером и Югом. Ранее для оправдания колониализма использовались религиозные и расовые доктрины. Сегодня глобализация и рыночное развитие используются для обоснования новой формы контроля.

В странах глобального Севера богатство и процветание ассоциируются с большими домохозяйствами, еще более крупными автомобилями, кондиционерами, углеродоемкой переработкой продуктов питания и многим другим. Во многом их образ жизни сложился благодаря ресурсам, материалам и промышленности, вывезенным с Юга. Однако большинство стран, экспортировавших сырье для обеспечения северного образа жизни, так и не перешли в категорию стран со средним уровнем дохода. Фактически почти 80% этих стран имеют доход на душу населения ниже среднемирового, а с 1995 года более половины этих стран не смогли сравняться со среднемировыми темпами роста.

Несмотря на все это, Север рассматривает окружающую среду в биологических терминах, как природное явление, с которым необходимо бороться коллективно, неся за него равную ответственность. Как мы увидим далее в этой главе развитые страны считают, что развивающиеся государства должны принимать активное участие в переговорах по изменению климата и нести расходы по смягчению последствий и адаптации. Однако из семи миллиардов человек, населяющих нашу планету, около двух миллиардов до сих пор не имеют доступа к основным лекарствам, 840 миллиардов не имеют электричества, а 820 миллионов хронически недоедают. Средняя продолжительность жизни 14% самых богатых людей в мире составляет 84 года, в то время как 34% самых бедных семей живут в среднем только 36 лет. Безусловно, люди, оказавшиеся по ту сторону этой статистики, проживают в развивающихся и слаборазвитых государствах, и именно эти цифры определяют дискурс Юга по вопросам изменения климата и развития. Трудно проповедовать сдержанность развития жителю бедной страны, который не может даже мечтать о том, что каждый западный человек считает само собой разумеющимся: щелкнуть выключателем на стене - и в его комнате засияет свет.

Представители Юга считают, что равенство и климатическая справедливость должны играть ключевую роль в любой архитектуре управления изменением климата. Они прекрасно понимают, что любая сделка, в которой справедливость не учитывает историческую роль промышленно развитых стран в усугублении деградации окружающей среды, является явно несправедливой. Они также понимают, что внутреннее принуждение не позволяет пожертвовать традиционными моделями развития в пользу тех, которые Север может счесть экологически чистыми.

Дело в том, что мировой порядок, каким мы его знаем сегодня, построен на наследии завоеваний и колонизации Запада. Нарратив развития, укоренившийся за последние несколько десятилетий, также является частью того же наследия. Запад пришел к нынешнему уровню социально-экономического развития в результате исторического процесса, в основе которого лежали колониализм, эксплуатация и порабощение. Было бы неверно утверждать, что бедность и отсталость на Юге случайны. Напротив, они являются продолжением того же исторического процесса, который привел к доминированию западных государств в современном мировом порядке.

УСТОЙЧИВОЕ РАЗВИТИЕ И ХРОНОЛОГИЯ ЛИЦЕМЕРИЯ

Если кто-то действительно верил, что волна движений за независимость в ХХ веке положит конец климатическому колониализму Запада, то история дискурса устойчивого развития и изменения климата докажет, что он ошибался. Взамен своих якобы отсталых экономических моделей Запад стремился подтвердить фундаментальный примат потребления и добычи сырья, пересматривая иерархию человека и природы.

Одна из первых попыток осмысления взаимосвязи между экономическим ростом и состоянием окружающей среды была предпринята на важнейшей конференции ООН по окружающей среде в Стокгольме в 1972 году. Сама конференция изначально была вызвана стремлением Швеции включить вопросы охраны окружающей среды в глобальную повестку дня. Однако путь к Стокгольму не был особенно простым. Конференция возникла на почве озабоченности северных стран ухудшением состояния окружающей среды. Развивающиеся страны не проявляли особого интереса к участию в конференции, поскольку она не была направлена на решение их проблем.

Отчасти это объясняется тем, что в 1970-е годы развивающиеся страны также начали обретать свой голос в институтах глобального управления. Организовавшись в G77, они добились того, что ГА ООН приняла документ о создании Нового международного экономического порядка, который должен был обратить вспять несправедливость, допущенную в отношении колониальных стран, признать их право на суверенитет над своими природными ресурсами, улучшить доступ к развитым рынкам и увеличить передачу технологий и финансов. То, что Север отверг как предпосылки, так и цели НИЭО, - это совсем другой вопрос; очевидно, что такой порядок не может быть достигнут без согласия, по крайней мере, Севера.

Переговоры в Стокгольме ничем не отличались от других. Развивающиеся страны отнеслись к конференции скептически, утверждая, что это замаскированный план по ограничению их экономического развития, в то время как богатые страны увеличивают свое прожорливое потребление ресурсов планеты. Требование развивающихся стран о том, что их развитие также должно быть направлено на решение этих проблем, было высказано самым решительным образом было подчеркнуто в резолюции 2849 (XXVI) Генеральной Ассамблеи от 20 декабря 1971 года. Группа 77, которой удалось протащить эту позицию в Стокгольмский подготовительный комитет, возложила всю вину за ухудшение состояния окружающей среды на развитые страны и призвала их очистить окружающую среду и оплатить ущерб в развивающихся странах. Яркость этих требований застала развитые страны врасплох и грозила сорвать переговоры, поскольку развитые страны не желали соглашаться с такой позицией и тем более выделять значительные средства. Благодаря настойчивости развивающихся стран, именно в Стокгольме в 1972 году впервые была рассмотрена взаимосвязь между окружающей средой и развитием. Эта конференция стала одним из первых признаний того, что обычный подход к экономическому росту приведет к разрушению окружающей среды в том виде, в котором мы ее знали.

Идеологическая и политическая риторика была настолько высока, что газета New York Times отметила следующее: «Неожиданным событием стало то, с какой прямотой новые государства возложили на развитые страны главную ответственность за глобальное ухудшение состояния окружающей среды и обязали их возместить ущерб "третьему миру" в различных формах - от технической помощи в борьбе с загрязнением до особого внимания в мировой торговле».

Однако Запад быстро перевернул это представление. Вряд ли многие на Западе помнят, что одной из первых стран, принявших активное участие в переговорах по изменению климата, была Индия. На Конференции ООН по проблемам окружающей человека среды, проходившей в Стокгольме в 1972 году, тогдашний премьер-министр Индии Индира Ганди, которая была одной из двух глав правительств, присутствовавших на конференции, заявила:

Мы не хотим еще больше обеднять окружающую среду, [но] мы не можем забывать о мрачной нищете большого количества людей... Когда они сами чувствуют себя обездоленными, как мы можем призывать к сохранению животных? Как можно говорить с теми, кто живет... в трущобах, о сохранении чистоты океанов, рек и воздуха, когда их собственная жизнь загрязнена в самом источнике? Экология не может быть улучшена в условиях бедности.

Послание Индиры Ганди стало мощным сигналом тревоги для всего мира. Если экономический рост и социальная мобильность были основаны на "неустойчивого" развития, то как же тогда Индия, в которой и сегодня проживают одни из самых бедных людей в мире, не смогла удовлетворить их потребности? Примерно через пятнадцать лет после знаменитой речи Индиры Ганди Всемирная комиссия по окружающей среде и развитию (WECD) собралась, чтобы выпустить доклад, который на долгие годы задал тон дискуссиям о развитии и изменении климата. Доклад Брундтланд, как стали называть Всемирную комиссию по окружающей среде и развитию, уже сам по себе позволил осознать катастрофические последствия энергетического обжорства человечества и понять, что нам необходимо найти модель развития, отвечающую потребностям настоящего и будущего. Так родилась идея "устойчивого развития".

Возможно, менее известной, но не менее важной является другая ключевая гипотеза, разработанная ВЭСР в отношении бедности, утверждающая, что она является "одной из основных причин и следствий глобальных экологических проблем". Вот эти слова: '...Но бедность сама по себе загрязняет окружающую среду, создавая экологический стресс в другом смысле. Бедные и голодные люди, чтобы выжить, часто разрушают свое ближайшее окружение: Они вырубают леса, их скот пасет пастбища, они чрезмерно используют малоплодородные земли, и все большее число людей устремляется в перенаселенные города. Совокупный эффект этих изменений настолько масштабен, что превращает бедность в одно из главных глобальных бедствий.

Сила этого нарратива была воспринята во всем мире, особенно доминирующими институтами глобального управления. В 1990 г. в Докладе ООН о развитии человеческого потенциала (ДРЧП) было сказано: «Бедность - одна из самых больших угроз окружающей среде». И вновь эта взаимосвязь была подчеркнута в обзоре МВФ в 1993 г.: "Бедность и окружающая среда связаны между собой, поскольку бедные чаще прибегают к деятельности, которая может ухудшить состояние окружающей среды".23 В 1992 г. журнал The Economist опубликовал отчет под названием "Вопрос, который забыли в Рио" (ссылка на статью). В 1992 г. журнал The Economist опубликовал доклад под названием "Вопрос, который забыл Рио" (речь идет о конференции в Рио-де-Жанейро, состоявшейся через два десятилетия после Стокгольмской конференции), в котором настаивалось, что рост населения является наиболее важным аспектом, требующим решения проблемы глобального потепления и изменения климата, и писалось, что «большая часть ущерба, который может возникнуть в результате изменения климата в следующем веке, происходит уже сейчас, и это не имеет никакого отношения к углекислоте первопричиной этого ущерба является сочетание роста численности населения и бедности в странах третьего мира».

Мнение о том, что бедность является непосредственной причиной изменения климата, настолько укоренилось во мнении западной элиты, что никто из них не задумывался о том, так ли это на самом деле, и не задавался вопросом, почему развитые страны, в которых проживает менее 20% населения, произвели более 70% исторических выбросов с 1850 г. до 2011 г. Эта своекорыстная парадигма - что население и бедность являются основной причиной изменения климата - определяла дискурс устойчивого развития в течение нескольких десятилетий. Экономисты, ученые и правительства тогда не признали, что экологический стресс вызван в первую очередь экономическим укладом глобального Севера, основанным на потреблении.

Несмотря на то, что первопричиной экологического ущерба является бедность, тон, заданный в Стокгольме, не остановил Глобальный Север от прекращения эксплуататорской экологической практики. Так, например, когда в Европе и Америке поднялся шум за более эффективное регулирование промышленных отходов, эти страны прибегли к самому дешевому способу - отправке их в страны третьего мира. По оценкам, с 1989 по март 1994 года страны ОЭСР экспортировали в развивающиеся страны более двух миллионов тонн токсичных и опасных отходов. Чаще всего эти страны не имели технологий для утилизации таких отходов, и экологические и социальные издержки такой практики были просто ошеломляющими. Несмотря на то, что Базельская конвенция (о контроле за трансграничной перевозкой опасных отходов и их удалением) в конечном итоге запретила перевалку многих видов токсичных отходов, практика экспорта отходов в страны третьего мира продолжалась в течение нескольких лет.

В итоге развивающиеся страны не только не смогли доказать негативную роль Запада в усугублении экологической деградации, но и сами оказались под ударом критики со стороны этих стран в связи с ростом численности их населения.

Однако справедливости ради следует отметить, что события в Стокгольме в конечном итоге послужили катализатором более широкого обсуждения проблемы влияния неустойчивого роста и изменения климата. В 1988 г. ГА ООН однозначно определила изменение климата как "общую проблему человечества". В то же самое время была создана Международная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК), которая должна была регулярно оценивать влияние человеческой деятельности на изменение климата. В 1990 г. был опубликован Первый оценочный доклад МГЭИК (FAR), в котором содержалось предупреждение о том, что, несмотря на некоторую степень численной неопределенности, деятельность человека приводит к увеличению концентрации углекислого газа в атмосфере и росту средних температур. Многие из этих событий были ускорены заметными последствиями изменения климата и ухудшения состояния окружающей среды. Обнаружение дыры в озоновом слое над Антарктикой, химические и ядерные катастрофы в Бхопале и Чернобыле - все это активизировало усилия общества по противодействию изменению климата.

После Стокгольма следующая крупная инициатива по изменению климата и устойчивому развитию должна была состояться в Рио-де-Жанейро в 1992 году. За прошедшие десятилетия экологические проблемы заняли центральное место в глобальной политической повестке дня. Несмотря на силу научных данных и требования общественности, Соединенные Штаты по-прежнему оставались главным камнем преткновения на пути этих усилий. Скептическое отношение к научным данным об изменении климата по-прежнему исходило из США. Стоит отметить, что в это время средний уровень выбросов углекислого газа на душу населения в развивающихся странах составлял лишь десятую часть от среднего показателя по ОЭСР, а уровень выбросов на душу населения в таких регионах, как Индийский субконтинент и Африка, составлял примерно одну двадцатую от американского. В преддверии Рио раскол между Глобальным Севером и Югом достиг переломного момента. Дебаты были настолько острыми, что общественные организации с обеих сторон вступили в войну доказательств: вашингтонский Институт мировых ресурсов (WRI) представил доклад о прогнозируемых выбросах, в котором подчеркивалась негативная роль развивающихся стран в ближайшем будущем. Этот доклад подвергся резкой критике со стороны Центра науки и окружающей среды (CSE), расположенного в Нью-Дели, как "политически мотивированная" попытка «обвинить развивающиеся страны в изменении климата и увековечить существующее глобальное неравенство в использовании окружающей среды и ресурсов Земли».

В отличие от Стокгольма, эйфория развивающихся стран по поводу достижения лучших условий для себя в вопросах глобального управления угасла. С самого начала было ясно, что развитые страны не перестроит отношения между Глобальным Севером и Югом. Используя свои укоренившиеся позиции в институтах глобального управления, США и их союзники утверждали, что международное право не может относиться к развивающимся странам более благосклонно, чем к развитым (как того требовал новый международный экономический порядок). Они утверждали, что необязательная резолюция ООН не может изменить обычное право и что они по-прежнему имеют право на компенсацию за любую экспроприированную иностранную собственность. При этом они забывали, что большая часть этой "иностранной собственности" была получена в результате колониальных захватов.

Развитые страны также поспешили разработать новые международные законы, которые бы подорвали попытки недавно образовавшихся независимых государств реализовать суверенитет над своими природными ресурсами. Например, когда в начале 1970-х годов начались споры по нефтяным контрактам с арабскими странами, международные трибуналы разработали новые правовые нормы, основанные на "общих принципах права" (в основном заимствованных из западных правовых систем), которые ставили западные транснациональные корпорации в привилегированное положение по сравнению с внутренним законодательством нефтедобывающих стран. К началу 1980-х годов стало ясно, что обещанное новым независимым государствам развитие не осуществилось, а промышленно развитые страны успешно блокировали любые значимые структурные изменения в мировой экономике, которые могли бы сократить разрыв между Глобальным Югом и Глобальным Севером.

Неудивительно, что энтузиазм, с которым развивающиеся страны вели переговоры по NIEO, теперь пошел на убыль. Вместо этого либерализация свободного рынка и дерегулирование промышленности стали основой глобального экономического управления в рамках "Вашингтонского консенсуса". Наиболее эффективно этот консенсус формировался Всемирным банком и МВФ, которые требовали от стран Юга "политики структурной перестройки" для управления их растущим внешним долгом. Условия проведения такой политики были просты - либерализация рынков, дерегулирование финансов и снижение роли государства. По сути, МВФ и Всемирный банк хотели, чтобы развивающиеся страны были более подотчетны внешнему капиталу и иностранным кредиторам, чем своим собственным гражданам.

Подталкивая страны к увеличению объема иностранной валюты для обслуживания внешнего долга, программы структурной перестройки также заставляют их эксплуатировать свои ресурсы. Например, в Гане правительство было вынуждено активизировать коммерческое лесопользование, что ускорило сокращение лесного покрова страны на 75%. Аналогичным образом, в Чили было вырублено около 40 тыс. га леса и заменено плантациями неместных деревьев для производства целлюлозы и изделий из древесины, что привело к эрозии почвы и перемещению коренного населения. Кроме того, в конце 1980-х годов расходы на обслуживание внешнего долга уже значительно превышали любые экспортные доходы стран Латинской Америки, Африки и Азии. В результате большая часть финансовых средств, привлеченных внутри страны, была переведена за рубеж, а не направлена на развитие. Широкомасштабная политика структурной перестройки также привела к свободному этапу либерализации торговли, сопровождавшемуся ограничением государственных расходов на основные социальные услуги, такие как здравоохранение, образование и другие экологические программы. В то время эта политика привела к разрушению государственного потенциала и широкому распространению бедности и голода во многих развивающихся странах.

В этих условиях в июне 1992 г. в Рио-де-Жанейро состоялась Конференция ООН по окружающей среде и развитию (ЮНСЕД), известная также как Саммит в Рио-де-Жанейро, приуроченный к двадцатой годовщине Стокгольмской конференции. Встреча на высшем уровне в Рио-де-Жанейро стала одной из крупнейших в своем роде. Представители 178 стран и более 100 глав государств и правительств собрались для подписания нового экологического договора, результатом которого стала Повестка дня на XXI век - Декларация Рио-де-Жанейро по окружающей среде и развитию. В декларации были сформулированы цели устойчивого развития. В ней говорилось, что "человек... имеет право на здоровую и плодотворную жизнь в гармонии с природой" и что "охрана окружающей среды должна составлять неотъемлемую часть процесса развития и не может рассматриваться в отрыве от него". Государствам было предписано "сотрудничать в решении важнейшей задачи искоренения бедности" и "сотрудничать в духе глобального партнерства в целях сохранения, защиты и восстановления здоровья и целостности экосистемы Земли".

Однако конференция не смогла по-настоящему разрядить поляризацию между Севером и Югом. Различия не только сохранялись в ходе обсуждения условий договора между ними возникли острые разногласия, но они были заметны на каждом заседании и в каждом месте проведения переговоров. Фактически, разрыв был настолько значительным, что участники переговоров хотели найти помещение, в котором не было бы мест для делегатов с противоположных сторон. Наконец, когда помещение с идеально круглым столом было найдено, "Группа 77" сразу же настояла на том, чтобы ровно одну половину круга занимали представители развивающихся стран, а все остальные делегации должны были сидеть вдоль другой половины, причем председатель... сидел на пересечении".

То, что сама конференция называлась "Окружающая среда и развитие", не было случайностью. Как и в Стокгольме, развивающиеся страны дали понять, что если на повестке дня не будет стоять вопрос об их праве на использование ресурсов для повышения уровня жизни внутри страны, то смысла в конференции будет очень мало. Однако если Юг, возможно, и сумел привнести в повестку дня конференции идею развития, то Глобальному Северу, особенно США, не удалось добиться сколь-нибудь значимых успехов в деле смягчения последствий изменения климата. В то время как многие европейские страны стремились к принятию обязательных обязательств и сроков, Соединенные Штаты были категорически против любого подобного соглашения. Более того, президент США Г. Буш был готов отказаться от участия в конференции, если на ней будут приняты какие-либо обязательные обязательства или сроки, заявив, что "американский образ жизни не подлежит обсуждению". К сожалению для остального мира, американский образ жизни привел к тому, что в 1990-х годах США, составляя всего 5% населения Земли, были крупнейшим в мире эмитентом углекислого газа, на долю которого приходилось 24% выбросов ископаемого углекислого газа на планете.

Среди стран-участниц конференции Соединенные Штаты оказались единственной страной, не желающей признать негативное влияние на мир неустойчивого образа жизни Запада. Вместо этого они продолжали отстаивать старую концепцию, согласно которой основными       причинами загрязнения и деградации окружающей среды являются бедность и перенаселенность. Эти разногласия привели к длительным и острым дебатам на Подготовительных комитетах, а затем и на ЮНСЕД, где США согласились снять свои возражения, когда в текст были внесены поправки, менее прямо указывающие на "неустойчивый образ жизни в развитых странах" США выступили не только против упоминания неустойчивого образа жизни, но и против включения "права на развитие" для развивающихся стран. Страны Юга настаивали на включении принципа, согласно которому "право на развитие является неотъемлемым правом человека", и утверждали, что "все народы имеют равные права в вопросах, касающихся разумного уровня жизни". США отказались рассматривать такую формулировку, поскольку предполагали, что развивающиеся страны будут использовать ее для того, чтобы требовать от развитых стран большей финансовой помощи. Развитие, настаивали США, может быть только целью, общей для всех стран мира, а не правом. Развивающиеся страны, однако, опасались, что устойчивое развитие станет новым условием предоставления финансовой помощи. Они считали, что устойчивое развитие - это очередная уловка стран Севера, направленная на то, чтобы затормозить их развитие, и эта обязанность не распространяется на уже развитые страны Глобального Севера.

По этим причинам финансирование стало еще одним ключевым вопросом при подготовке к Саммиту Земли в Рио-де-Жанейро. Когда генерального секретаря ЮНСЕД Мориса Стронга попросили приблизительно оценить финансовые потребности, связанные с сокращением выбросов, он подсчитал, что эта сумма составит 625 млрд. в год. ООН рекомендовала развитым странам выделить не менее 125 млрд. из этой суммы в виде помощи и грантов, чтобы помочь развивающимся странам собрать эти деньги. Многие страны Юга, все еще не оправившиеся от долговых обязательств и неблагоприятного торгового баланса, хотели, чтобы финансирование Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК) было "дополнительным к существующим потокам официальной помощи развитию", которые были установлены на уровне 0,7% от валового национального продукта (ВНП) развитых государств. Большинство развитых стран, включая Японию, США, Германию, Канаду и Австралию, не были готовы дать такую гарантию, и, несмотря на то, что эти слова в итоге были включены в текст, попытки дать определение "новым и дополнительным" были отложены.

Ожесточенные споры велись и по поводу того, как будут распоряжаться этими средствами. В то время как развивающиеся страны приняли "Пекинскую декларацию", призывающую к созданию общего "Зеленого фонда", развитые страны в конечном итоге добились своего, поскольку Глобальный экологический фонд (ГЭФ) Всемирного банка стал головным агентством. К сожалению, это мало что дало развивающимся странам в плане распределения средств доноров, поскольку развитые страны сохранили тиски Бреттон-Вудских институтов. Несмотря на то, что развивающиеся страны активно выступали против этого шага, считая, что эти институты находятся в зависимости от стран, ответственных за их бедность, тот факт, что Америка и Европа добились своего, свидетельствует лишь о том, насколько эти институты поддерживаются мощью и ресурсами горстки стран.

Пожалуй, самым значительным наследием конференции в Рио-де-Жанейро и крупной победой развивающихся стран стала дифференциация стран по степени их исторической ответственности, в частности, на страны Приложения I и Приложения II, причем на первые ложится основная часть ответственности, что включает в себя горячо оспариваемую формулу общей, но дифференцированной ответственности (CBDR) за изменение климата. Хотя РКИК ООН сыграла решающую роль в создании ряда таких ключевых принципов, не стоит забывать, что Соединенные Штаты ратифицировали договор только после того, как сделали заявление о том, что "США не принимают никакой интерпретации седьмого принципа (CBDR), которая подразумевала бы признание или принятие Соединенными Штатами каких-либо международных обязательств или ответственности, или какого-либо уменьшения ответственности развивающихся стран". По сути, Америка заявила, что, хотя она "признает" историческую роль развитых стран в усугублении деградации окружающей среды, она не будет принимать никаких обязательных обязательств по изменению ситуации. К сожалению, в этом вопросе США добились своего, и никаких конкретных сроков или целей по выбросам установлено не было.

Конференция в Рио-де-Жанейро дает нам возможность по-настоящему оценить значение понятия "устойчивое развитие". Несмотря на извечное наследие колониализма и неудачную политику структурной перестройки, развитые страны постоянно не желали менять свой собственный образ жизни, предпочитая выторговать либо более мягкую сделку, либо такую, при которой развивающиеся страны согласились бы на большую долю бремени. Сама конференция проходила в то время, когда многие страны Глобального Юга еще только оправлялись от негативных последствий неолиберальной политики МВФ и Всемирного банка. Несмотря на очевидные недостатки либерализации торговли, тогдашний директор-распорядитель МВФ Мишель Камдессю утверждал, что она приведет к увеличению инвестиций в менее загрязняющие окружающую среду технологии, а повышение эффективности автоматически послужит сохранению природных ресурсов. Это было сомнительное утверждение. Действительно, было бы наивно или неискренне полагать, что с колониализмом в конце ХХ века было покончено. Если суверенные государства теперь могли осуществлять контроль над территорией, то крупные транснациональные корпорации по-прежнему держали ресурсы в тисках. Рассмотрим, например, тенденцию развития системы "макиладора" в Мексике - термин, применяемый к практике иностранных компаний, создающих в Мексике заводы с единственной целью экспорта своей продукции в страну происхождения компании. В 1990-е годы почти 75% этих иностранных компаний были американскими, а промышленные отходы, производимые этими "макиладорами", в то время без разбора сбрасывались в Мексике, что стало причиной ряда заболеваний, таких как врожденные дефекты и выкидыши. Хотя мексиканцы, возможно, и были благодарны США за создание рабочих мест в их стране путем открытия там заводов, в конечном итоге США не просто получали товары, произведенные дешевле силами низкооплачиваемых работников, но и фактически экспортировали отходы и экологические вредности, которые могли возникнуть в результате производства этих товаров в США.

Еще один пример - дельта реки Нигер. Сама по себе эта территория является одной из важнейших прибрежных морских экосистем мира, но в то же время здесь находятся огромные залежи нефти, добыча которой на протяжении десятилетий транснациональными корпорациями принесла с 1960-х годов прибыль, оцениваемую в 600 млрд. долл. Несмотря на это, дельта Нигера - один из беднейших районов мира, погрязший в конфликтах и безработице; на долю нескольких доминирующих игроков, таких как Shell, ExxonMobil, Chevron-Texaco, приходится примерно 99% добычи сырой нефти. История этих компаний показывает, что разливы нефти и неэффективное обращение с отходами привели к масштабному ухудшению состояния окружающей среды в дельте. Одна из наиболее вопиющих катастроф, произошедшая в 1980-х годах, привела к разливу более 8,4 млн. галлонов нефтис в Атлантический океан с предприятия компании Texaco, что привело к гибели нескольких человек в результате загрязнения и утрате морского биоразнообразия в этом районе.

Несмотря на это, усилия развивающихся стран по сдерживанию расточительности ТНК не увенчались успехом. Центр ООН по транснациональным корпорациям (UNCTC), который в то время входил в состав ЮНКТАД, разработал ряд рекомендаций для включения в итоговую декларацию саммита, в которых были прописаны экологические нормы для бизнеса. Однако корпоративные лоббистские группы, такие как Международная торговая палата (МТП), чрезвычайно активно препятствовали включению подобных рекомендаций в итоговый документ. Под давлением американцев тогдашний генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос-Гали закрыл сам Центр. Фактически американские дипломаты активно лоббировали достижение консенсуса по документу и его рекомендациям. В итоге все рекомендации, касающиеся кодекса корпоративного поведения, были сняты с повестки дня, а тогдашний генеральный секретарь "Саммита Земли" Морис Стронг предложил новой корпоративной лоббистской группе - Всемирному совету бизнеса за устойчивое развитие (WBCSD) - самостоятельно подготовить рекомендации по промышленности и устойчивому развитию. В итоге сам документ содержал лишь пустую болтовню о том, как бизнес может улучшить устойчивое развитие, без каких-либо реальных обязательств по решению проблем, с которыми столкнулись развивающиеся страны.

В конечном счете, реальный успех Саммита Земли в Рио-де-Жанейро заключался в том, что он привлек внимание общественности - как на Севере, так и на Юге - к реалиям деградации окружающей среды и (в определенной степени) к ее связи с развитием. В Рио-де-Жанейро правительства стран мира начали осознавать, что сценарий "бизнес как обычно" просто недостаточен для решения сложных проблем, связанных с изменением климата, и что экономическая и политическая архитектура должна перестроить свои подходы для решения этой проблемы. В своей заключительной речи Бутрос-Гали положительно отозвался о "духе Рио", проявившемся в ходе саммита: «Человеку уже недостаточно любить своего ближнего, теперь он должен любить весь мир. Помимо завета человека с Богом и его социального договора с ближними, нам теперь необходим этический договор с природой и Землей... У Земли есть душа. Восстановить ее - это и есть суть Рио». Хотя конференция в Рио-де-Жанейро и помогла донести мысль о том, что развивающиеся страны не смогут повторить модель роста промышленно развитых стран, она мало что изменила в основных парадигмах экономического роста, основанного на потреблении. После конференции в Рио-де-Жанейро стало совершенно очевидно, что развитые страны не смогли выполнить свои финансовые требования или добиться существенного сокращения выбросов. В 1997 г., когда ГА ООН провела специальную сессию по рассмотрению прогресса, достигнутого в выполнении программы Рио, выяснилось, что только четыре страны - Дания, Швеция, Норвегия и Нидерланды - достигли целевого показателя в 0,7% от ВНП. В совокупности страны ОЭСР фактически сократили объем официальной помощи развитию (ОПР) до 0,22% от ВНП в 1997 году, по сравнению с 0,33 в 1992 году.

В отношении выбросов ситуация не изменилась. К 1996 г. выбросы парниковых газов в США превысили уровень 1990 г. на 8,3% и продолжали неуклонно расти. Несмотря на то, что европейцы были наиболее решительны среди развитых стран в установлении       обязательных целевых показателей и сроков выбросов, их собственные достижения не соответствовали их заявлениям. К 1996 г. стало ясно, что из крупных индустриальных держав мира только три смогут сократить выбросы до уровня 1990 г. в 2000 г., и ни одна из них не добьется успеха благодаря переориентации своей экономической политики. России это удалось благодаря тому, что распад Советского Союза замедлил темпы промышленной деятельности. Германия достигла своих целей благодаря закрытию многих угольных станций, доставшихся ей в наследство от бывшей Восточной Германии. Британия сократила субсидирование своих предприятий, загрязняющих окружающую среду. Но нигде, ни в одной из крупных экономик, не наблюдалось признаков серьезных и целенаправленных усилий по сокращению выбросов углекислого газа по экологическим причинам.

Период после Саммита Земли в Рио-де-Жанейро также ознаменовал собой наиболее интенсивный этап глобализации, и потребовалось всего два года, чтобы риторика Рио перешла в реальность Марракеша с подписанием нового договора о создании Всемирной торговой организации (ВТО) взамен Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ). Вместе с ним ушла в прошлое доминирующая экономическая точка зрения на свободные рынки и либерализация торговли прочно вошли в мировую политику. Сама ВТО исходила из высоких темпов роста и повышения национальных доходов, что неизбежно потребует добычи ресурсов, фактически сводя на нет все потенциальные выгоды, которые могла бы получить Рио. Большинство развивающихся стран в настоящее время вовлечены в гонку за привлечением частных иностранных инвестиций, как правило, снижая стоимость рабочей силы и уменьшая обязательства по соблюдению экологических норм. Справедливости ради следует отметить, что Рио-де-Жанейро уже принял эту доминирующую экономическую модель. В Повестке дня на XXI век, например, было рекомендовано "содействовать устойчивому развитию путем либерализации торговли и обеспечения взаимной поддержки торговли и окружающей среды". Поэтому от правительств ожидалось, что они будут учитывать "результаты Уругвайского раунда" и "способствовать созданию открытой, недискриминационной и справедливой многосторонней торговой системы".

Стоит отметить, что именно эта торговая система позволяет странам Севера сохранять свою экономическую гегемонию. В 1990-е годы развитые страны проявляли особый протекционизм во многих отраслях, в которых развивающиеся страны имели больше возможностей для конкуренции, таких как сельское хозяйство и текстиль. В действительности, по оценкам ЮНКТАД, к 2005 году они могли бы экспортировать на 700 млрд. долл. в год больше, если бы богатые страны сделали больше для открытия своих рынков.

Несмотря на грандиозные выступления в Рио-де-Жанейро, стало ясно, что Бреттон-Вудские институты сыграли свою роль в усугублении проблемы изменения климата. В период с 1992 по 2002 год Всемирный банк инвестировал почти 22 млрд. в нефтяную, угольную и газовую промышленность, в то время как в проекты по возобновляемым источникам энергии был вложен жалкий 1 млрд. Фактически девять из десяти бенефициаров кредитования энергетического сектора через Всемирный банк были ТНК из стран, входящих в G7, включая General Electric, ExxonMobil, Chevron-Texaco, Amec Foster Wheeler, AES Corporation, Enron и другие. В 2002 г. Всемирный банк высказал предположение, что одна транснациональная корпорация - Shell - произвела больше выбросов парниковых газов (за счет сжигания газа при добыче нефти в Нигерии), чем все остальные источники парниковых газов в странах Африки к югу от Сахары вместе взятые. По некоторым оценкам, в 1999 г. только 122 крупнейшие ТНК были ответственны почти за 80% всех выбросов углекислого газа.

Очевидно, что, несмотря на торжественную риторику в Рио, реальный прогресс в деле смягчения последствий изменения климата и искоренения бедности был весьма незначительным. Еще до того, как высохли чернила на итоговых документах Рио-де-Жанейро, развивающиеся страны стали настаивать на установлении обязательных целевых показателей выбросов. Однако развитые страны, возглавляемые США, также пытались уменьшить последствия "общей, но дифференцированной ответственности", требуя от развивающихся стран более активного участия в смягчении глобального бремени. Это вполне отвечало внешнеполитическим интересам США, поскольку способствовало разделению G77 по ключевым вопросам. Например, после того как Аргентина и Южная Корея согласились на "добровольные обязательства", США привели это развитие событий в качестве примера развивающихся стран, которые действительно хотят, чтобы Киотский протокол был успешным.

Несмотря на настойчивую позицию Америки, утверждавшей, что развивающиеся страны также должны вносить свой вклад в усилия по смягчению последствий изменения климата, Киотский протокол в итоге удалось заключить с теми сторонами, которые перечислены в Приложении I к протоколу, обязавшись в первый период действия обязательств с 2008 по 2012 год сократить общие выбросы шести парниковых газов (ПГ) не менее чем на 5% по сравнению с уровнем 1990 года.

Однако еще до официальной адаптации протокола в Киото Сенат США единогласно принял резолюцию Берда-Хагеля, в которой говорилось, что для Сторон Конвенции "крайне важно [...] включить ограничения на выбросы парниковых газов развивающихся стран" и что «Сенат твердо убежден, что предложения, находящиеся на стадии переговоров, из-за неравенства режима между Сторонами Приложения I и развивающимися странами и уровня требуемых сокращений выбросов, могут привести к серьезному ущербу для экономики США».

В то время переговорщики из США утверждали, что в 2035 г. выбросы Юга превысят выбросы Севера. Однако, если рассматривать ситуацию в перспективе, то это означает, что к 2035 году 20% мира, составляющие Глобальный Север, будут выбрасывать столько же, сколько 80% мира, Глобальный Юг. На самом деле, как мы уже отмечали и повторяем здесь для наглядности, выбросы парниковых газов одного гражданина США равны выбросам девятнадцати индийцев, тридцати пакистанцев, семнадцати мальдивцев, девятнадцать шриланкийцев, 107 бангладешцев, 134 бутанца или 269 непальцев. К сожалению, грехи Рио вновь проявились в Киото. По данным обзора, проведенного секретариатом РКИК ООН, за 1990-2006 гг. выбросы углекислого газа всеми промышленно развитыми странами сократились всего на 1,3%. Причем это снижение произошло в основном за счет стран с переходной экономикой, в частности, государств бывшего СССР. Без учета этих стран выбросы государств, входящих в Приложение I, фактически выросли на 14,5%.

Развитые страны также успешно вели переговоры о "рыночных" решениях проблемы изменения климата, поэтому Киотский протокол санкционировал "торговлю выбросами". Этот термин означает рыночные операции, при которых страны с высоким уровнем выбросов парниковых газов (которые несут большие затраты по ограничению выбросов) могут торговать своими обязательствами со странами с низким уровнем выбросов. Этот механизм возник из предложения Бразилии о создании Фонда чистого развития, который должен был включать в себя принцип "загрязнитель платит", т.е. фактически являлся налогом на невыполнение обязательств по Киотскому протоколу. Однако в конце переговорного процесса в Киото это предложение было преобразовано в "Механизм чистого развития" (МЧР) - механизм, с помощью которого развитые страны могли получать углеродные кредиты за деятельность по компенсации выбросов углерода. Очевидно, что этот механизм был еще одним способом для развитых стран фактически перестроить свои собственные экономические модели. Он позволял более богатым странам продолжать загрязнять окружающую среду при условии, что они будут инвестировать в экологически чистую энергетику развивающихся стран.

С самого начала было ясно, что МЧР является скорее коммерческим предприятием и мало способствует устранению первопричины изменения климата. С точки зрения экологической эффективности МЧР в конечном итоге оказался катастрофой. Субсидируя углеродные энерготехнологии, он создает дополнительные препятствия для проникновения неуглеродных энерготехнологий и может заблокировать их на несколько десятилетий. Кроме того, практически невозможно проверить, какое влияние оказывают эти проекты на повышение уровня устойчивого развития в развивающихся странах. О том, что МЧР был в первую очередь рыночной, а не экологической мерой, свидетельствует географический охват реализуемых проектов. Более 75% из зарегистрированных МЧР-проектов приходится всего на четыре страны, причем 48% - на Китай и 20% - на Индию. В то же время на 48 "наименее развитых стран" приходится всего 1% проектов и 0,6% выданных кредитов, а на страны Африки к югу от Сахары (за исключением ЮАР) - 1% проектов и 1,5% выданных кредитов. Такой разброс наблюдается несмотря на то, что именно наименее развитые страны, несомненно, больше всего нуждаются в инвестициях и технологиях.

Мало того, что стало ясно, что Киотский протокол вряд ли поможет решить проблему изменения климата, так еще и развитые страны продолжают оставаться слепыми по отношению к добывающей практике своей собственной промышленности. Африка, пожалуй, является лучшим примером того, как Запад не может оценить колониальное наследие деградации окружающей среды и бедности. В 2003 г. в газете New York Times была опубликована статья под названием "Удар по бедности: Нефть как проклятие", в которой освещались научные работы, последовательно предупреждавшие о том, что уже более десяти лет развивающиеся страны, экономика которых зависит от нефти или других добываемых материалов, продолжают страдать от бедности, авторитарных правительств и гражданских войн.

На Севере основные аргументы по-прежнему сводились к "плохому управлению" и недостатку государственного потенциала в бедных странах, а также к их хронической склонности к коррупции. Однако гражданское общество и неправительственные организации практически последовательно выступали против лицемерия этого нарратива. В 1999 г. организация Global Witness опубликовала доклад "Пробуждение сырой нефти", в котором подчеркивалась негативная роль транснациональных нефтяных компаний и коммерческих банков в расхищении ресурсов и присвоении доходов от добычи нефти в Анголе. Подобная история повторяется практически во всех богатых       минеральными ресурсами странах: войны, бедность и ухудшение экологической обстановки преследуют западный капитал и корпорации, которые систематически препятствуют усилиям правительств по перераспределению богатств, полученных от природных ресурсов.

Действительно, к 2000 году стало ясно, что большинство богатых природными ресурсами стран находятся в нижней части индекса человеческого развития ПРООН и в верхней части индекса восприятия коррупции Transparency International. По собственным оценкам Всемирного банка, страны с небольшим количеством природных ресурсов. В 1960-2000 гг. темпы роста в этих странах были в два-три раза выше, чем в богатых ресурсами странах.

Мало того, что в Киото не было учтено колониальное наследие отсталости развивающихся стран, развитые страны, особенно США, продолжали утверждать, что глобальное потепление и деградация окружающей среды не представляют непосредственной угрозы для Соединенных Штатов, а экономические затраты на выполнение каких-либо обязательств слишком высоки. Масштабы того, что некоторые без колебаний называют "экологическим империализмом", оказались практически невыносимыми для ряда стран, особенно уязвимых к изменению климата. В то время как более бедные страны все еще платили свои взносы в МВФ, богатые страны отказывались признавать даже существование экологического долга.

Примерно в то же время следует отметить, что абсолютная бедность, измеряемая по стандарту "1 день", установленному Всемирным банком и ООН, сократилась с 1,25 млрд. человек в 1990 г. до 986 млн. человек в 2004 г. Однако верно и то, что во многом это снижение обусловлено высокими темпами экономического роста в двух странах - Китае и Индии. Однако, несмотря на эти успехи, бедность в мире все еще сохраняется. Более того, во многих странах бедность продолжала усугубляться. С 1981 по 2001 год число людей, живущих менее чем на 1 день в странах Африки к югу от Сахары, удвоилось - со 164 млн. до 313 млн. человек. В странах Латинской Америки и Карибского бассейна этот показатель вырос с 36 млн. до 49 млн. человек, а доля людей, живущих менее чем на 2 дня в странах Восточной Европы и Центральной Азии, увеличилась с 2% в 1981 году до 20% в 2001 году, что в значительной степени стало результатом краха коммунизма в этих регионах. В то же время неравенство достигло рекордного уровня. В период с 1960 по 1991 год доля беднейших 20% населения мира в мировом доходе сократилась с 2,3% до 1,4%. При этом доля 20 % самых богатых выросла с 70 до 85 %. Это удвоило соотношение долей самых богатых и самых бедных - с 30:1 до 61:1. Также становится все более очевидным, что при деградации экосистем в первую очередь страдают самые бедные слои населения планеты. Например, в 1998 году такие погодные явления, как Эль-Ниньо и ураган Митч унес тысячи жизней, миллионы стали вынужденными переселенцами. Сегодня впервые число экологических беженцев превысило число политических беженцев.

Это стало важным фактором при принятии ГА ООН в 2000 г. "Декларации тысячелетия", которая призвала государства-члены принять меры на всех уровнях, чтобы к 2015 г. вдвое сократить долю населения планеты, имеющего доход менее 1 ц в день, страдающего от голода и не имеющего доступа к безопасной питьевой воде и базовым санитарным условиям. Однако достижение этих целей с самого начала было сопряжено с трудностями. Во-первых, хотя их согласование и стало важной вехой в формировании глобального консенсуса по вопросам развития, они представляют собой скорее декларацию о намерениях, чем конкретную политику. С другой стороны, они не затрагивают структурных причин бедности, в частности, исторической несправедливости и несправедливого режима международной торговли. Цель 8, призывающая богатые страны передать значительные ресурсы бедным, чтобы помочь им в достижении этих целей, осталась почти полностью невыполненной.

Справедливости ради следует отметить, что Цели развития тысячелетия стали не просто ответом на понимание того, что миллионы беднейших людей продолжают оставаться таковыми, но и были вызваны признанием того, что некоторые макроэкономические стратегии последних десятилетий оказались неудачными. Азиатский финансовый кризис 1997 года и продолжающаяся стагнация экономического роста в Африке привели к углублению недоверия к международным экономическим институтам, и многие люди стали рассматривать глобализацию как силу, которая ставит интересы богатых западных корпораций выше потребностей бедных в развивающихся странах.

Таким образом, в лучшем случае ЦРТ можно рассматривать как декларативное дополнение к международному экономическому режиму, а в худшем - как еще один инструмент для продвижения воли и предпочтений влиятельных государств и их отраслей. Для бреттон-вудских институтов неспособность к развитию или сокращению бедности рассматривается как внутренняя проблема, вызванная плохим управлением и коррупцией. При этом они продолжают поощрять частные иностранные инвестиции и международную торговлю, выборочно игнорируя связи между внутренними экономиками и фундаментальной структурой международной экономики, которая в основном работает в ущерб странам, которым они стремятся помочь. Эти структуры затем делают фундаментальный вклад в неравенство и отсталость развивающихся стран.

Несмотря на очевидные различия в причинах и последствиях изменения климата, на международных переговорах по проблеме изменения климата наблюдаются разительные различия между развитым Севером и бедным Югом. Такие соглашения, как Киото и Рио, были омрачены неспособностью развитых стран выполнить свои обязательства по выбросам и помощи. В годы, последовавшие за Киото, все большее распространение получал тезис о том, что некоторые развивающиеся страны теперь несут равную ответственность за решение проблемы, особенно если учесть, что в 2007 г. Китай обогнал США как крупнейший эмитент парниковых газов. Хотя такие абсолютные цифры часто сбивают с толку, они открыли развитым государствам путь к тому, чтобы требовать от развивающихся стран более активных действий.

В настоящее время Китай производит наибольшее количество выбросов в атмосферу, опережая США. Однако эту цифру следует рассматривать в перспективе: во-первых, население Китая в четыре раза больше, чем в США, поэтому выбросы на душу населения в этой стране примерно на 75% меньше. Кроме того, на долю развивающихся стран в совокупности приходится около половины всех выбросов, что все еще значительно ниже того уровня, который можно было бы считать справедливым, исходя из численности населения и уровня экономического роста. Важно также отметить, что значительная часть загрязнений в развивающихся странах практически напрямую связана с экспортом, предназначенным для потребления в развитых странах. Действительно, как заявил в июне 2007 года Цинь Ган, тогдашний представитель МИД КНР, "Китай сейчас - фабрика мира. Развитые страны перенесли в Китай значительную часть производства. То, что многие западные потребители носят, в чем живут и даже едят, сделано в Китае. Следовательно, значительная часть выбросов промышленных предприятий глобального Севера экспортируется [в Китай]". По оценкам, в 2004 году 23% мировых выбросов углекислого газа были предметом международной торговли, в основном в виде экспорта из Китая и других развивающихся рынков потребителям в развитых странах.

Эта статистика не только вводит в заблуждение, но и игнорирует тот факт, что промышленно развитые страны практически повсеместно не выполнили своих обязательств по передаче технологий, помощи или ноу-хау. В частности, беднейшие слои населения располагают меньшими ресурсами, в финансы, технологии и существующая инфраструктура позволяют адаптироваться к предстоящим изменениям. Согласно некоторым исследованиям, при повышении средней глобальной температуры на 1°C среднегодовой рост в бедных странах может сократиться на 2-3%, что приведет к снижению уровня развития человеческого потенциала и основных показателей выживания. Уже сейчас считается, что в результате изменения климата ежегодно погибает 300 тыс. человек, в том числе в результате распространения болезней и недоедания, и серьезно страдают еще 325 млн. человек. Четыре миллиарда человек в той или иной степени уязвимы, а 500 миллионов подвергаются чрезвычайному риску. На развивающиеся страны приходится 98% пострадавшего населения, 99% всех смертей от погодных катаклизмов и 90% общего экономического ущерба.

На этом фоне в четвертом оценочном докладе Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК) впервые прозвучало предупреждение о том, что глобальное потепление носит однозначный характер и ускоряется, причем рост средней глобальной температуры происходит самыми значительными и быстрыми темпами за всю историю Земли. Эти изменения приведут к усилению засух, деградации земель, опустыниванию, увеличению интенсивности наводнений и т.д. Повышение температуры также будет способствовать росту числа заболеваний, связанных с жарой, таких как малярия, и приведет к отсутствию продовольственной безопасности в связи с продолжающейся деградацией земель. Кроме того, становится все более очевидным, что самые бедные страны и беднейшие слои населения в них столкнутся с самыми тяжелыми последствиями.

Несмотря на силу этих доказательств, Соединенные Штаты заняли лидирующие позиции, требуя, чтобы новая структура по борьбе с изменением климата "сильно отличалась" от Киотского протокола, отвергая подход "сверху вниз", которому отдают предпочтение ЕС и развивающиеся страны. Согласно этому подходу, сначала для промышленно развитых стран будет определена общая цель по смягчению последствий изменения климата, которая затем будет разбита на отдельные страны в соответствии с их относительной ответственностью и возможностями. Однако, согласно предложению США, международная система будет представлять собой в основном совокупность действий, принимаемых и реализуемых внутри страны. Это предложение противоречит многолетней истории переговоров. С начала 1990-х годов развивающиеся страны придерживались двух неизменных позиций: во-первых, они не будут брать на себя ответственность за смягчение последствий изменения климата, и, во-вторых, развитые страны должны помогать развивающимся странам с технологиями и финансами, если богатые ожидают, что бедные сыграют свою роль.

Однако в период после Киото развивающиеся страны стали придерживаться более реалистичного, а значит, и более сговорчивого подхода. Конференция ООН по изменению климата 2009 года, известная как Копенгагенский саммит, была призвана выработать новое соглашение по изменению климата после окончания срока действия Киотского протокола, что нашло отражение в неофициальном лозунге конференции, взятом на вооружение активистами и общественными организациями: "заключить сделку". Однако возмущение и скандал угрожали загубить процесс с самого начала, когда произошла утечка "датского текста" - документа, подготовленного избранным клубом развитых стран, в котором предлагалось передать эффективный контроль над финансированием борьбы с изменением климата Всемирному банку и отказаться от Киотского протокола, который был единственным юридически обязывающим договором, действовавшим на тот момент, а также поставить финансирование развивающихся стран в зависимость от ряда реформ.

Как будто этого было недостаточно, Копенгагенский саммит стал еще одной площадкой для демонстрации тактики запугивания со стороны Глобального Севера. Благодаря WikiLeaks мы знаем, что Соединенные Штаты использовали подкуп, шантаж и другие неблаговидные приемы, чтобы заручиться поддержкой островных и других латиноамериканских государств, которые продолжали выступать против соглашения. Согласно телеграмме, заместитель государственного секретаря США Мария Отеро заявила премьер-министру Эфиопии, что если его страна не подпишет Копенгагенское соглашение, то финансовая помощь Эфиопии со стороны США будет прекращена. Аналогичным образом были наказаны за свое несогласие Боливия и Эквадор, которым была сокращена американская помощь на цели развития. В другой телеграмме представитель ЕС на переговорах Конни Хедегаард предположила, что страны Альянса малых островных государств (AOSIS) "могли бы стать нашими лучшими союзниками", учитывая их потребность в финансировании. Еще хуже было то, что ЦРУ через Госдепартамент США разослало дипломатам серию "директив по сбору разведданных" для сбора информации о сотрудниках ООН и высокопоставленных дипломатах. Директива предписывала им найти доказательства обхода другими государствами своих обязательств по экологическим договорам ООН, чтобы подорвать позиции на переговорах на основании       несоответствия в конечном итоге, чтобы сохранить лицо, бывшему президенту США Бараку Обаме удалось убедить лидеров Бразилии, ЮАР, Индии и Китая выдвинуть добровольные обязательства "снизу вверх", что явилось гигантским сдвигом в позиции развивающихся стран. Китай и Индия объявили о добровольных целях по снижению интенсивности выбросов к 2020 году. Бразилия объявила о мерах по достижению в 2020 году уровня выбросов, который будет как минимум на 36% ниже прогнозируемого. Южная Африка объявила об отклонении на 34% от обычного сценария к 2020 году, при этом пик выбросов в ЮАР придется на 2025 год. Несмотря на готовность развивающихся стран взять на себя обязательства по сокращению выбросов, развитые страны продолжали снижать свою долю бремени. Исполнительный секретарь РКИК ООН Иво де Бур на своей итоговой пресс-конференции в Копенгагене пессимистично отметил, что обязательства стран, не включенных в приложение I, находятся на верхней границе "диапазона", в то время как страны, включенные в приложение I, не достигли даже нижней границы диапазона, предложенного МГЭИК.

Кроме того, блок AOSIS утверждал, что новый протокол должен быть направлен на ограничение потепления до уровня не более 1,5 °C по Цельсию. К сожалению, развивающимся странам это показалось настолько неприемлемым, что они массово покинули конференцию на полдня, создав прецедент, позволяющий развитым странам отказаться от выполнения обязательств по Киотскому протоколу, тем самым отбросив единственное действующее международное соглашение по изменению климата.

В итоге Копенгаген оказался неудачным саммитом и завершился на пессимистичной ноте. В последние дни переговоров физический доступ представителей гражданского общества в помещения конференции был ограничен, и переговоры перешли в режим "друзей председателя", в который вошли около двадцати пяти стран, исключая основную часть 195 участников РКИК ООН. Выбор в пользу закрытого формата переговоров вызвал резкую критику со стороны небольшой группы стран (Венесуэла, Боливия, Куба, Никарагуа и Тувалу) и привел к противостоянию на заключительном пленарном заседании, где Копенгагенское соглашение было лишь "принято к сведению" Конференцией сторон (КС).

Стало ясно, что политика в области изменения климата в значительной степени строится на представлении определенных интересов, в частности, интересов более могущественных развитых стран. При сосредоточении дискуссии вокруг западных норм развития возникает своего рода технократический империализм, который лишает значительную часть человечества возможности влиять на определение своего будущего. Программы, инициированные влиятельными западными государствами, долгое время игнорировали историю колониализма, сводя повествование к "бедности" как проблеме, которую можно решить с помощью программ "развития". Вместо того чтобы поставить под сомнение средства или цели такого развития, провальные стратегии повторяются снова и снова, укрепляя впечатление, что это единственные жизнеспособные альтернативы. На сегодняшний день режим управления изменением климата препятствует обсуждению альтернативных подходов в соответствии с интересами западных держав.

ИНСТРУМЕНТЫ ВЛАСТИ

Если сегодня в дискуссии об устойчивом развитии и изменении климата доминирует небольшой клуб промышленно развитых стран, то это объясняется тем, что они контролируют ключевые элементы, необходимые для выработки адекватной реакции на изменение климата и       развитие      : технологии, финансы и знания.

Технологии всегда были приоритетом для Глобального Юга, особенно после обретения независимости бывшими колониями, когда они осознали, что технологический разрыв между ними и промышленно развитым Севером приведет к неравномерному развитию. Уже в 1900 г., когда Великобритания обладала 72-80% новых технологий в промышленности (в основном тех, которые позволили осуществить первую и вторую промышленные революции), страны третьего мира имели лишь 4-9% этих новых технологий в своих промышленных системах. В 1950-е гг. ТНК воспользовались этим преимуществом и заключили в основном односторонние контракты, которые гарантировали им доступ к таким ресурсам, как земля, вода и рабочая сила, при этом передавая очень мало технологий в целом.

В 1961 году Бразилия представила документ, который в течение нескольких десятилетий оставался практически незамеченным, в котором подчеркивалась роль режимов интеллектуальной собственности в процессе развития. Обсуждения в конце концов, кульминацией этого документа стало принятие ГА ООН на основе консенсуса резолюции 1713 (XVI), озаглавленной "Роль патентов в передаче технологий слаборазвитым странам". Впервые была обозначена роль технологий в решении международных экономических проблем и устранении неравенства в отношениях между Севером и Югом. В 1970-х годах, когда развивающиеся страны боролись за реализацию NIEO, один из ее основополагающих принципов предусматривал "доступ к достижениям современной науки и техники, содействие передаче технологий и созданию собственных технологий". Однако развитые страны Севера так и не смогли по-настоящему принять этот постулат, продолжая подчеркивать важность договорных отношений и интеллектуальной собственности. ТНК Севера фактически пошли дальше, утверждая, что регулирование технологий фактически замедлит темпы развития развивающихся стран, поскольку снизит стимулы корпораций к инвестициям.

Сегодня очевидно, что для смягчения угрозы изменения климата большую роль должны сыграть технологии. Однако также очевидно, что большая часть этих технологий по-прежнему сосредоточена в промышленно развитых странах, где рынки, инфраструктура, финансирование и надежные системы образования создали благоприятный цикл. Для того чтобы более бедные страны перешли к низкоуглеродной экономике, необходимо, чтобы любой режим борьбы с изменением климата учитывал это несоответствие в технологическом развитии. Большая часть стран Глобального Юга зависит от технологий, разработанных в более индустриальных странах, которые в значительной степени связаны сложными внутренними патентными режимами. Развивающиеся страны с самого начала хотели создать всеобъемлющий механизм передачи экологически чистых технологий и были особенно заинтересованы в использовании некоммерческих обменов между правительствами. Развитые страны, напротив, предпочитали рыночные решения, что крайне затрудняло контроль.

Однако, несмотря на очевидные преимущества, которые могут принести новые технологии, РКИК ООН мало что сделала для того, чтобы прояснить механизм передачи технологий таким образом, чтобы это имело четкие правовые и политические последствия. Вместо этого она остановилась на риторической позиции, которая не позволяет дать определение на практике. Формулировка прав интеллектуальной собственности (ПИС) в Повестке дня на XXI век Рио-де-Жанейрской конференции "Земля Саммит возник не на пустом месте. Он основывается на опыте таких стран, как Индия и Южная Корея, которые столкнулись с огромными препятствиями в получении технологий для реализации Монреальского протокола по веществам, разрушающим озоновый слой, 1987 года. В то же время в "Повестке дня на XXI век" заложены серьезные ограничения. Документ призывает государства "поощрять, облегчать и финансировать... передачу экологически чистых технологий и соответствующих ноу-хау... на благоприятных условиях,       в том       числе       на льготных и преференциальных". Неудивительно, что при этом не было предложено никакого конкретного институционального или финансового механизма для поддержки такой цели, равно как и сроков ее достижения.

Уже сейчас данные Управления энергетической информации (EIA) показывают, что к 2035 г. выбросы углерода в странах, не входящих в ОЭСР, превысят выбросы в странах-членах ОЭСР более чем на 100%.74       Однако       технологические       инновации в области экологически       устойчивых технологий по-прежнему сосредоточены в странах Глобального Севера, особенно в США, Германии и Японии, на долю которых приходится почти 60% всех инноваций, связанных с климатом. Аналогичным образом, исследования показывают, что большая часть передачи технологий - до 73% - приходится на потоки между развитыми странами, и только 22% экспортируется в развивающиеся страны, причем даже в этом случае большая часть этих поставок приходится на Китай. Его инвестиции в возобновляемые технологии, особенно в солнечную и ветровую энергетику, привели к тому, что МЭА назвало его "бесспорным" лидером роста возобновляемых источников энергии.

К сожалению,       промышленно развитые страны, несмотря на немонополизированность       таких       технологий, отвергают призывы Юга к некоммерческим условиям передачи технологий, мотивируя это несовместимостью такого соглашения с защитой прав интеллектуальной собственности. Скорее всего, это связано с тем, что развитые страны получают огромные финансовые преимущества за счет роялти и сборов с запатентованных ими технологий. Например, в 1995 г. США имели положительное сальдо торгового баланса в размере более 20 млрд. долл. за счет лицензионных платежей и роялти за промышленные процессы, проданные за рубеж. Эта эпопея продолжается и в XXI веке, причем развивающиеся страны, выплатив в 2002 году около 45 млрд. в качестве платежей за интеллектуальную собственность.

Настолько укоренилось представление о том, что режимы интеллектуальной собственности способствуют передаче технологий, что промышленно развитые страны отказались даже рассматривать вопрос об интеллектуальной собственности и передаче технологий, когда некоторые развивающиеся страны, в том числе Индия и Китай, заявили о необходимости рассмотрения вопросов интеллектуальной собственности в рамках дискуссий по технологиям. Несмотря на доказательства обратного, развитые страны во главе с США утверждали, что ПИС стимулируют инновации и не являются препятствием для передачи технологий. Динамика этих споров проявилась на саммите в Копенгагене, где США успешно исключили из итогового документа любое упоминание об ПИС.

В конечном счете, технологии - это лишь одна из граней контроля, осуществляемого Глобальным Севером. Несмотря на то что необходимость адекватного финансирования для борьбы с изменением климата хорошо осознается, механизмы,       объемы и сроки остаются недостаточными. По оценкам Всемирного банка, повышение глобальной температуры на два градуса может привести к постоянной потере ВВП в Южной Азии до 5%, а в прибрежных районах - к еще более значительным потерям в 38%. Адаптация к такому повышению температуры будет стоить от 70-100 млрд. долл. в год в период с 2010 по 2050 год. Кроме того, только на политику смягчения последствий изменения климата в развивающихся странах в ближайшие двадцать лет потребуется от 140 до 175 млрд. долл. в год. Для поддержки перехода к низкоуглеродным технологиям в ближайшие два десятилетия миру потребуется около шести триллионов долларов в год, причем не менее 60% этой суммы придется на развивающиеся страны.

После окончания Второй мировой войны развитые страны мира обязались оказывать помощь в рамках программ официальной помощи развитию. Однако с самого начала в способе распределения помощи на цели развития существовал системный изъян. На протяжении 1950-х годов развивающиеся страны настаивали на создании финансового института ООН, решения в котором принимались бы на основе суверенного равенства. Богатые страны во главе с США выступали против этого проекта, отказываясь создавать финансовый орган, решения в котором принимались бы в ООН. В результате многолетних переговоров в качестве компромиссного варианта была создана Международная ассоциация развития (МАР).

Это решение, в конечном счете, благоприятствовало развитым странам, поскольку основными его учреждениями были Всемирный банк и МВФ. При этом он оставался связанным правилами голосования Всемирного банка, что означало сохранение контроля над ним со стороны основных спонсоров.

Если история переговоров по изменению климата что-то и показывает, так это то, что развитые страны практически всегда не выполняют своих финансовых обязательств, особенно в области изменения климата и устойчивого развития. Сразу после того, как в Рио-де-Жанейро в рамках Повестки дня на XXI век развивающиеся страны обязались выделять на эти цели до 0,7% ВНП, официальная помощь развитию (ОПР) фактически сократилась с 62,4 млрд. в 1992 году до 48,7 млрд. в 1997 году. В 2005 г. общий объем помощи, оказанной двадцатью двумя богатейшими странами развивающимся странам мира, составил всего 106 млрд. долларов, что на 119 млрд. меньше обещанных 0,7% и является предательством цели 8 Целей развития тысячелетия, под которой они подписались с такой помпой.

На практике ОПР часто бывает непредсказуемой, плохо целевой и не доходит до тех мест, где она необходима. По оценкам, только около 24% двусторонней помощи реально финансирует инвестиции на местах. Даже в тех ограниченных объемах, которые были обещаны в качестве помощи, никогда не было ясно, какой объем средств может быть напрямую связан с охраной окружающей среды. По результатам самооценки, проведенной странами ОЭСР с использованием рио-де-жанейрских маркеров в 2010-2011 годах, только 21% от общего объема ОПР можно было в той или иной степени связать с экологией. Для устранения этих недостатков развитые страны на Копенгагенском саммите обязались выделять 100 млрд. в год на оказание помощи развивающимся странам в смягчении последствий изменения климата и адаптации к ним. Однако само обязательство является неудовлетворительным: во-первых, развитые страны не обещали финансировать эту сумму, а согласились попытаться ее мобилизовать. С другой стороны, сама сумма является скорее политическим обещанием, не основанным на каких-либо разумных научных или экономических оценках.

В конечном итоге даже эта сумма стала предметом ожесточенных споров. По оценкам ОЭСР, богатые страны уже добились "значительного прогресса" в выполнении своего       обещания выделять по 100       млрд. в год. Согласно отчету, "климатическое финансирование" достигло 52 млрд. в 2013 году и 62 млрд. в 2014 году. Однако правительство Индии подвергло эту цифру резкой критике, заявив, что доклад в которых присутствуют двойные подсчеты, неверные обозначения и искажения. Индия заявила, что единственной достоверной цифрой является 2,2 млрд. валовых выплат из семнадцати специальных фондов по борьбе с изменением климата, что намного меньше часто называемых 57 млрд. долларов.

Кроме того, большая часть этого финансирования ограничивается мероприятиями по смягчению последствий изменения климата. В то время как большинство развивающихся стран хотели бы сделать больший акцент на адаптационном финансировании, которое включает в себя финансирование, позволяющее государствам институционально адаптироваться к изменению климата, развитые страны неохотно идут на это, полагая, что принятие этих требований будет равносильно признанию ответственности, основанной на исторических выбросах. Кроме того, выгоды от проектов по смягчению последствий изменения климата более ощутимы и масштабны по сравнению с адаптацией. По данным ОЭСР, в 2013-14 гг. 77% общего объема климатического финансирования было направлено только на смягчение последствий изменения климата, 16% - только на адаптацию и 7% - на мероприятия, направленные как на адаптацию, так и на смягчение последствий. Более 90% частного климатического финансирования, привлеченного в этот период, было направлено на смягчение последствий изменения климата. Такой разрыв в финансировании адаптации особенно губителен для бедных слоев населения, и если в будущем финансирование борьбы с изменением климата будет состоять из частных инвестиций и негосударственных грантов, то усилия по адаптации будут по-прежнему серьезно недофинансироваться, закрепляя существующую несправедливость.

Несмотря на то, что развитые страны не выполняют свои обязательства по финансированию уже более трех десятилетий, они попытались изменить ситуацию, когда в 2010 году начались переговоры о новой повестке дня в области устойчивого развития. Они попытались выдвинуть принцип "универсальности", подразумевая, что изменения должны осуществляться как в развитых, так и в развивающихся странах. Однако развивающиеся страны восприняли это как попытку развитых стран уменьшить свою роль в предоставлении помощи, что было вполне оправданно, учитывая, что почти все страны ОЭСР значительно сократили объем помощи после финансового кризиса 2008 года. Когда эти страны вновь встретились в Аддис-Абебе в 2015 г., развитые страны вновь настаивали на том, что бремя помощи должны взять на себя внутренние мобилизации и трансферты по линии Юг-Юг. В итоге принятая на конференции Аддис-Абебская программа действий не принесла новых конкретных предложений по дополнительному финансированию, которые можно было бы оперативно реализовать для решения многочисленных мировых проблем. Проще говоря, новых денег не появилось. Вместо этого даже прежнее стремление богатых стран выделить 0,7% валового национального дохода на ОПР остается лишь заявлением о намерениях.

Цели в области устойчивого развития (преемник Целей развития тысячелетия) также имеют схожую историю. Хотя сами цели призывают развивающиеся страны мобилизовать финансирование внутри страны, сложные налоговые правила и экономные транснациональные корпорации могут сделать эту задачу невыполнимой. По оценкам, для       реализации ЦУР - от всеобщего образования, здравоохранения и устойчивого энергоснабжения до всеобщего доступа к чистой питьевой воде и надлежащим санитарным условиям - развивающимся странам потребуется от 3      ,3 до 4      ,5 трлн. в год, и это в условиях, когда они уже сталкиваются с нехваткой       инвестиций в размере 2,5 трлн. в год. Однако, по некоторым оценкам, с 2002 по 2011 год развивающиеся страны потеряли 5,9 трлн. в результате незаконного оттока финансовых средств, часто в форме уклонения от уплаты налогов или перевода в оффшорные банки, а только в 2014 году - от 620 до 970 млрд. долларов. Это ресурсы, которые могли бы быть использованы для борьбы с бедностью путем инвестиций в основные государственные услуги. Развитым странам также удалось подорвать концепцию общей, но дифференцированной ответственности, о которой шла речь в Рио-де-Жанейро. В ЦУР делается непропорционально большой акцент на привлечение финансирования внутри страны, игнорируется долгая история несправедливости, допущенной в отношении Глобального Юга, и не учитываются структурные различия между экономическим и технологическим потенциалом Глобального Севера и Юга.

Сегодня еще более неопределенно, кто финансирует чье развитие. В 2012 году развивающиеся страны получили около 1,3 трлн. долл. в виде помощи и инвестиций. Однако в том же году чистый отток составил 3,3 трлн. долл. Почти все эти деньги - это либо выплата процентов по долгам, образовавшимся в 1980-е годы, либо бегство капитала и уклонение от уплаты налогов ТНК из стран Севера, либо роялти за интеллектуальную собственность. По сути, это означает, что помощь на цели развития течет в обратном направлении и что бедные страны финансируют развитие богатых.

Наконец, следует также рассмотреть вопрос о том, в какой степени политика в области изменения климата и международные соглашения основаны на научных знаниях и литературе, разработанных в странах Глобального Севера.

Об этом свидетельствует тот факт, что большинство научных публикаций по проблеме изменения климата выходят в странах Глобального Севера, и лишь незначительное количество - в развивающихся и наименее развитых странах (НРС). 85% исследований приходится на страны ОЭСР и лишь 1% - на страны с низким уровнем дохода. Такое разделение естественным образом вытекает из большего богатства, доступа к образованию и финансированию науки.

Одним из основных препятствий на пути преодоления разрыва между Севером и Югом является уровень признания и доверия к научным отчетам и последующим мерам по снижению воздействия на окружающую среду. Дисбаланс в научных исследованиях, естественно, благоприятствует Северу, который, как мы неоднократно отмечали, выбрасывает больше углекислого газа и менее уязвим к изменению климата. Такой статус-кво в конечном итоге порождает недоверие к развивающимся странам и НРС, которые оказываются в крайне невыгодном положении при проведении переговоров и разработке внутренних планов по смягчению последствий изменения климата и адаптации к ним. Мало того, что исследования в значительной степени сосредоточены на Севере, люди, ответственные за подготовку большей части докладов МГЭИК, также, как правило, сосредоточены в США или Великобритании. Четкие географические закономерности, зафиксированные в цитируемом нами исследовании, показывают, что глобальное распределение и производство знаний об изменении климата смещено в сторону от регионов, более уязвимых, но менее способных к изменению климата. Такой разрыв в знаниях между бедными уязвимыми регионами и более богатыми регионами с высоким потенциалом смягчения последствий изменения климата и адаптации к ним может препятствовать интеграции знаний, полученных на местном уровне, для предоставления рекомендаций, учитывающих конкретные условия.

Однако разрыв в знаниях выходит далеко за рамки репрезентативности, а также затрагивает способ формулирования проблем для рассмотрения на международных форумах. Например, для стран Глобального Севера ущерб, наносимый окружающей среде, является результатом нормального поведения человека в промышленности или в быту, с которым необходимо бороться коллективно. В то же время для Юга выбросы необходимы для выживания, а не для ведения роскошного образа жизни. С точки зрения Юга, это проблематично, поскольку затушевывает тот факт, что выбросы на душу населения в промышленно развитых странах Севера экспоненциально выше, чем в развивающихся странах.

В конечном итоге, когда МГЭИК выпустила свою первую оценку, возобладала северная точка зрения - не было никакого различия между выбросами, возникающими в результате роскошного или выживательного способа потребления. Вместо этого все антропогенные выбросы были объединены в категорию "антропогенных выбросов". В итоге все виды человеческого образа жизни были признаны одинаково ответственными за изменение климата, что сводило на нет южную точку зрения на углеродное неравенство. Такая трактовка выбросов имела далеко идущие последствия, поскольку в конечном итоге она была включена в режим изменения климата и легла в основу Киотского протокола.

УСТОЙЧИВОЕ РАЗВИТИЕ И ИЗМЕНЕНИЕ КЛИМАТА СЕГОДНЯ

В современном мире главной задачей для правительств будет обеспечение доступа к ресурсам, необходимым для удовлетворения основных потребностей населения, не усугубляя при этом изменения климата и не преступая экологических ограничений. Эта задача стоит перед политиками с тех пор, как в 1987 г. в докладе Брундтланд была сформулирована программа устойчивого развития. Спустя почти четыре десятилетия правительства ничуть не приблизились к реализации политики и нормативных актов, способных решить социальные, экономические и экологические проблемы мира. Парадоксально, но неравенство только усилилось, и, как мы видим, 1% самых богатых людей владеет примерно такой же долей мировых ресурсов и богатств, как и все остальное население вместе взятое. В то же время человечество ежегодно использует для удовлетворения своих потребностей ресурсы, эквивалентные почти полутора Земным шарам, а выбросы углекислого газа в атмосферу к концу века катастрофически увеличатся на 3,2 °C. Эти цифры обнажают бесперспективность сегодняшних рассуждений об устойчивом развитии и неспособность всех заинтересованных сторон успешно справиться с этими вызовами.

За последние два десятилетия такие страны с развивающейся экономикой, как Китай, Индия и Бразилия, добились значительных успехов в сокращении общего разрыва в уровне благосостояния между ними и странами глобального Севера (хотя и не в расчете на душу населения). И Китай, и Индия успешно вывели из нищеты миллионы своих граждан. Однако, несмотря на значительный прогресс в этой области, следует помнить, что разрыв между промышленно развитым Севером и развивающимся Югом по-прежнему велик, и для его успешного сокращения развивающимся экономикам необходимо поддерживать высокие темпы роста. Тем не менее, они должны делать это в других условиях, особенно в контексте необходимости снижения энергопотребления и выбросов. Значительные территории Азии и Африки должны вывести из нищеты следующий миллиард людей, не имея той свободы сжигать ископаемое топливо и выбрасывать токсичные газы, которой пользовались их западные предшественники. Повторяя то, что уже неоднократно говорилось в этой главе, можно сказать, что нынешнее состояние развития и роста в значительной степени стало результатом углеродоемкой экономики Запада. С другой стороны, развивающиеся страны уже давно утверждают, что они не желают менять фундаментальные модели роста, если действия Запада не будут очевидны.

Следует также отметить, что по мере ухудшения климата бедность и неравенство будут оставаться главной темой политических дискуссий. Со времени публикации "Доклада Брундтланд" это сложная взаимосвязанная проблема, над которой приходится работать политикам. Несмотря на бесчисленные выступления, научные исследования и конференции, которыми пестрит история этого дискурса, правительства разных стран мира не приблизились ни к обеспечению полного спектра социальных, экономических и политических прав для всех, ни к решению проблемы изменения климата. Например, около 785 млн. человек не могут получить чистую питьевую воду, а 2 млрд. человек не имеют доступа к санитарии, примерно 821 млн. человек страдают от хронического недоедания, поскольку не имеют средств для выращивания или приобретения достаточного количества продуктов питания для удовлетворения своих потребностей в энергии, а еще 2,7 млрд. человек не имеют современной энергии для приготовления пищи, отопления, освещения, транспорта или базовой механической энергии. Эти цифры также свидетельствуют о невыносимом уровне неравенства, существующего сегодня в обществе.

Именно в этом контексте ООН приняла амбициозные Цели устойчивого развития (ЦУР), на которые мы уже ссылались и которые призваны "освободить человечество от тирании бедности и нужды, оздоровить и обезопасить нашу планету". Однако, как и Цели развития тысячелетия, ЦУР по-прежнему страдают рядом методических недостатков. Так, например, планка бедности установлена на уровне 1,9 в день. Однако, как признает сама ООН, этот показатель отражает самые крайние условия бедности, которые значительно ниже "уровня жизни, необходимого для... здоровья и благосостояния", установленного во Всеобщей декларации прав человека (ВДПЧ). ООН рекомендует считать более адекватным ориентиром пять с половиной долларов в день и подсчитала, что почти треть населения Восточной Азии и Тихоокеанского региона живет в условиях крайней бедности, а на Ближнем Востоке и в Северной Африке этот показатель составляет около 50%. Что особенно тревожно, почти половина мира по-прежнему живет менее чем на 5,50 долларов в день. Ориентир в пять долларов в день также ставит под сомнение успех ЦРТ. По оценкам Всемирного банка, в период с 1981 по 2010 гг. уровень бедности постоянно увеличивался: за этот период он вырос с примерно 3,3 млрд. до почти 4,2 млрд. человек. Если бы в рамках Кампании тысячелетия использовался этот более подходящий порог бедности, то ЦРТ явно не были бы достигнуты. Вместо этого в настоящее время на 14% больше людей живут в условиях бедности на пять долларов в день, чем в 1990 году. Если принять еще более реалистичный критерий - десять долларов в день, то в бедности живут более пяти миллиардов человек во всем мире, что соответствует более 70% населения планеты. Конечно, покупательная способность доллара в большинстве развивающихся стран значительно выше, чем на Западе, и пять долларов или 350 рупий в Индии можно купить гораздо больше, чем десять в США).

С другой стороны, ЦУР не решают проблемы систем, которые до сих пор воспроизводят неравенство в глобальном масштабе. Уровень доходов беднейшей половины человечества сократился до ничтожной доли благодаря наднациональным институциональным механизмам, на которые могут влиять только богатые. Богатые люди и объединения имеют несправедливое преимущество в многонациональных соглашениях, что позволяет им влиять на выработку политики в своих интересах. В результате бедные по-прежнему остаются маргиналами, неспособными эффективно бороться с корпоративным лоббизмом или влиять на ход правительственных переговоров. Процессы глобализации только усилили это разделение. Наднациональные институты, способные определять эволюцию распределения доходов и богатства в мире, по-прежнему несправедливо благоволят Западу. Например, ВТО и ТРИПС, в рамках которых жизненно важные лекарства оказались недоступными для тех, кто в них больше всего нуждается, из-за жесткого патентного законодательства.

Международная политика, лежащая в основе переговоров по изменению климата, и дискурс устойчивого развития также пока не смогли в достаточной степени устранить неравенство в современном управлении климатом.

Сегодня, как мы убедились, глобальные богачи несут гораздо большую ответственность за изменение климата, а также в наименьшей степени сталкиваются с его негативными последствиями. Недавний доклад Всемирного банка показал, что большинство людей живет в странах, где бедные слои населения в большей степени подвержены таким бедствиям, как засухи, наводнения и волны жары, чем в среднем население в целом. Действительно, хотя на долю НРС приходится менее 1% от общего объема выбросов ПГ в мире, вероятность столкнуться с интенсивными погодными явлениями сегодня в пять раз выше, чем в 1990-е годы, и на них приходится около 40% всех жертв стихийных бедствий. Хотя такие страны, как Китай, Индия и Бразилия, начали сокращать разрыв в общем объеме выбросов, такой анализ скрывает тот факт, что выбросы на душу населения в странах ОЭСР по-прежнему значительно превышают показатели развивающихся стран. На самом деле, уровень потребления даже 10% самых богатых граждан Китая значительно ниже, чем у их сверстников из стран ОЭСР. Еще более разительна эта разница для Индии, где даже у 10% самых богатых граждан страны выбросы на душу населения составляют лишь четверть от выбросов 50% самых бедных жителей США, а у 50% самых бедных индийцев углеродный след составляет лишь одну двадцатую часть от выбросов 50% самых бедных жителей США.

Несмотря на сохраняющийся раскол, за последние несколько лет удалось добиться определенного прогресса в обсуждении проблем изменения климата и устойчивого развития. Отчасти это произошло потому, что научные данные по этому вопросу больше не вызывают споров - за исключением нескольких корыстных интересов в США, представленных горсткой политически мотивированных аналитических центров и политиков, которые продолжают скептически относиться к научным данным, сформировался четкий консенсус относительно негативного влияния изменения климата и неравенства. Кроме того, экстремальные погодные явления продолжают учащаться, что способствует укреплению мнения о том, что изменение климата - это уже не надуманная возможность, а реальность, с которой мы должны столкнуться сегодня. Действия по смягчению последствий и адаптации к ним также получили поддержку благодаря стремительному падению цен на возобновляемые источники энергии - с 2009 года стоимость солнечной энергии снизилась на 80%, а ветровой - на 50%. Аргумент о том, что альтернативная энергетика нерентабельна, вряд ли продержится долго. Развивающиеся страны также становятся лидерами рынка по наращиванию инвестиций в "зеленую" энергетику. В 2018 году развивающиеся страны инвестировали в чистую энергетику 177 млрд, что на 74 млрд больше, чем в развитых странах.

Вполне вероятно, что многие из этих совпадающих событий способствовали успеху Парижского соглашения в рамках РКИК ООН. После долгих лет переговоров и достижения научного консенсуса 2015 год стал эпохальным годом в политике борьбы с изменением климата. Во-первых, 192 страны съехались в Париж, чтобы подписать соглашение, которое войдет в историю либо как событие, предотвратившее экологическую катастрофу, либо как событие, в котором лидеры всего мира не смогли спасти нашу планету от катастрофического изменения климата (в зависимости от того, кого вы спросите). Соглашение направлено на "усиление глобального ответа на угрозу изменения климата в контексте устойчивого развития и усилий по искоренению бедности", в том числе путем "удержания роста средней глобальной температуры ниже 2 °C над доиндустриальным уровнем и продолжения усилий по ограничению роста температуры до 1,5 °C над доиндустриальным уровнем". Для достижения этих целей каждой стране было предложено сообщить о своем "национально обусловленном вкладе". Однако, справедливости ради, следует отметить, что не все довольны показателем в 2 °C. Значительное количество исследований показывает, что даже при идеальном выполнении странами своих национальных вкладов суммарное сокращение вредных выбросов все равно не сможет предотвратить потепление Земли более чем на 2 °C. Так, например, в некоторых исследованиях было подсчитано, что если все страны выполнят свои обязательства по Национальному целевому вкладу (INDC) до 2030 г., то рост температуры в мире все равно составит от 2,9 до 3,4 градусов.

Вступительная речь бывшего президента США Барака Обамы на 21-й Конференции сторон (COP 21) содержала ряд амбициозных заявлений. В начале выступления он заявил: "Соединенные Штаты Америки не только признают свою роль в создании этой проблемы, но и принимают на себя ответственность за то, чтобы что-то с ней сделать". Не совсем понятно, какую ответственность он имел в виду, поскольку США последовательно требовали исключить из Парижского соглашения вопросы дифференциации и справедливости, по сути, переложив расходы на борьбу с изменением климата с богатых стран на бедные. Парижское соглашение в конечном итоге представляет собой смену парадигмы по сравнению с моделью Киотского протокола "сверху вниз", что имеет негативные последствия для ряда принципов устойчивого развития, заложенных в Рио-де-Жанейро. Развитые страны больше не должны нести бремя сокращения выбросов, что означает, что они больше не обязаны выполнять свою "справедливую долю" усилий по снижению выбросов. Несмотря на то, что на публике Соединенные Штаты проявляли конструктивный подход, в частном порядке было очевидно, что США остаются непреклонными в своих позициях против обязательных обязательств по снижению выбросов и финансированию. Некоторые участники переговоров от ЕС, как говорят, заявляли: "Если мы будем настаивать на юридически обязательных [обязательствах], сделка не будет глобальной, потому что мы потеряем США". Действительно, за несколько минут до начала заключительного заседания США потребовали изменить всего одно слово: Развитые страны "должны", а не "обязаны" взять на себя количественное сокращение выбросов в масштабах всей экономики. Поскольку США отказались изменить свою позицию, ЕС и G77 неохотно согласились на это изменение формулировок, которое значительно снизило бы эффект от юридически обязывающих действий.

Страны, в силу различий в уровне благосостояния и доходов, имеют разный потенциал       для принятия мер по снижению выбросов,       а различия в уровнях продолжающихся выбросов на душу населения и исторических выбросов налагают на них разную моральную ответственность. Проведенная гражданским обществом оценка INDC, представленных в рамках Парижского соглашения, подчеркнула, что "практическая реализация справедливости и справедливых долей должна быть сосредоточена на исторической ответственности и возможностях, которые непосредственно соответствуют основному принципу климатической конвенции ООН «общая, но дифференцированная ответственность" - с учетом соответствующих возможностей». Однако в результате оценки было установлено, что "все основные развитые страны значительно отстают от своих справедливых долей", в то время как "большинство развивающихся стран взяли на себя обязательства по предотвращению изменения климата, которые превышают или в целом соответствуют их справедливой доле". В самом соглашении также не удалось доказать необходимость структурных преобразований в экономическом развитии. Несмотря на то, что в настоящее время необходимо, чтобы 80% запасов ископаемого топлива оставалось под землей, шансы на то, что это произойдет в реальности, значительно снижаются в свете 500-миллиардных субсидий компаниям, производящим ископаемое топливо, которые в геометрической прогрессии превышают любую помощь развивающимся странам или инвестиции в возобновляемые       источники энергии.

Парижское соглашение также подтвердило практику торговли квотами на выбросы углерода, которая подвергалась резкой критике за создание порочных стимулов для развитых стран. В Парижском соглашении не учтены многочисленные недостатки рыночных подходов, и вместо этого предполагается расширение этих весьма проблематичных механизмов. В Парижском соглашении также не удалось добиться каких-либо реальных успехов в области финансирования. Как и обещания, данные в Копенгагене, о мобилизации 100 млрд. долл. в год, соглашение не содержит никаких реалистичных оценок сумм, необходимых для смягчения последствий изменения климата и адаптации к ним. При этом определение "мобилизовать" намеренно расширено и включает в себя кредиты, частное финансирование, гранты с условиями, а также перераспределение бюджетов на оказание помощи. Были даже разговоры о том, что деньги, отправляемые на родину мигрантами, работающими в более богатых странах, можно назвать формой климатического финансирования и засчитать их в общую сумму, "мобилизованную" этими богатыми странами. К сожалению, это идет вразрез с тем, что уже давно утверждают участники кампаний и гражданское общество: финансирование - это не вопрос помощи или благотворительности, а исторический долг, который должен развитый мир. Печально, но неудивительно, что все разговоры и предложения о возмещении ущерба, причиненного климатом, были выброшены в окно.

ОСНОВНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

В конечном счете, повестка дня в области развития после 2015 года, включающая в себя и Парижское соглашение, и ЦУР, является аполитичной и аисторичной. Как мы уже говорили и хотели бы повторить, они игнорируют реальность европейского колониализма, который привел к широкомасштабному разграблению Латинской Америки, африканской работорговле и борьбе за природные ресурсы в Азии. Сегодняшние кризисы бедности, неравенства и деградации окружающей среды возникли именно в этот период колонизации, и все же этот рассказ не вписывается в парадигму развития, признанную доминирующими державами.

В этих программах также не выделяется и не предлагается реструктуризация институтов глобального управления, которые на протяжении десятилетий закрепляли неравенство. Продолжается эпоха политики структурной перестройки и широкомасштабного финансирования частных корпораций, оказавших катастрофическое воздействие на развивающиеся страны. Рост доходов на душу населения в развивающихся странах упал вдвое по сравнению с прежним уровнем, а в субрегиональных странах - вдвое по сравнению с предыдущим годом. В 1980-1990-е годы ВНП средней страны в Африке, расположенной в Сахаре, сократился примерно на 10%. В целом развивающиеся страны теряли примерно 480       млрд. долл. в год потенциального ВВП, в то время как транснациональные корпорации получали в условиях нового экономического режима огромные прибыли.

Возможно, поэтому вполне уместно, что президент Трамп в конечном итоге решил отказаться от поддержки Парижского соглашения. Идея развития, с таким энтузиазмом выдвинутая Трумэном более полувека назад, рассказывала развитым странам мощную историю о том, что их упорный труд и успех вывели их вперед в великом шествии к прогрессу и что они могут многое предложить более бедным странам, которые не могут надеяться справиться с этой задачей. Развитые страны должны были выступить в роли спасителей развивающихся стран, помогая им достичь того, чего они не могли достичь сами.

Одним махом Трумэн успешно перечеркнул колониальный отъем ресурсов европейцами на протяжении более двух столетий и вмешательство самой Америки в дела Латинской Америки по заказу банановых и сахарных компаний, поддерживавших авторитарные режимы в Никарагуа, Гватемале, Венесуэле и Мексике. Вместо этого развитые страны будут "помогать" развивающимся. Сегодня развитые страны ежегодно выделяют около 136 млрд. долл. в виде помощи, и эта цифра с гордостью преподносится как доказательство их благожелательности. За этими цифрами скрывается огромный отток незаконных денег в результате отмывания ТНК, составляющий 900 млрд. долл. или 600 млрд. долл., которые развивающиеся страны выплачивают в счет обслуживания долга, причем большая часть из них приходится на сложные проценты по кредитам, накопленным нелегитимными правителями, давно свергнутыми. Эти цифры свидетельствуют о модели добычи, которая долгое время замалчивалась в описании процесса развития, подпитываемого выгодами, которые богатые страны извлекают из дешевой рабочей силы, ограничительных торговых соглашений и ужасных экологических стандартов.

Несмотря на силу исторического факта, в рамках концепции развития продолжают повторять старую мантру о том, что рост, ориентированный на экспорт, в конечном итоге даст возможность всем жителям планеты вести образ жизни, схожий с развитыми странами. Однако за этим скрывается тот факт, что если бы все жители Земли жили, как средний американец, то нам потребовалось бы пять планет для поддержания жизни. Даже при существующем уровне среднего мирового потребления, мы ежегодно превышаем возможности нашей планеты примерно на 50%, и это почти полностью связано с чрезмерным потреблением в богатых странах.

В то время как богатые стремятся сохранить свой образ жизни, они стремятся предотвратить выбросы с Юга, которые вызваны их стремлением обеспечить себя продуктами первой необходимости - пищей, водой и энергией, а не предметами роскоши. Тем временем неравенство в мире только усиливается. Разрыв между доходами на душу населения в развитых странах Запада и развивающихся регионах, таких как Латинская Америка, Африка и Южная Азия, продолжает увеличиваться и в настоящее время в три раза больше, чем в 1960 г. Показательно, что единственными регионами, которым удалось переломить эту тенденцию, являются Китай, Индия и некоторые страны Восточной Азии - единственные регионы, которые в основном избежали вмешательства Запада в постколониальную эпоху.

ГЛАВА 4. СОЗДАНИЕ ПРОСТРАНСТВА В КИБЕРПРОСТРАНСТВЕ

В предыдущей главе мы подробно рассказали о том, как мировое сообщество потерпело неудачу в управлении изменением климата и устойчивым развитием. В этой главе мы утверждаем, что то же самое можно сказать и о киберпространстве. Киберпространство как среда обитания родилось в условиях однополярности конца XX века, однако его природа коренным образом изменилась в связи с изменением баланса сил в XXI веке. Для среды, имеющей глобальный охват и последствия, мы задаемся вопросом, действительно ли ею управляет действительно разнообразный набор заинтересованных сторон. Или же киберпространство, как и устойчивое развитие, является заложником интересов и амбиций небольшого сообщества, обладающего огромным голосом и влиянием?

Разговор об управлении киберпространством полезен еще по одной важнейшей причине. Он предвещает появление новой сверхдержавы: Китая. Еще задолго до того, как Пекин стал заявлять о себе в открытом море или оказывать геоэкономическое влияние, Китай начал отстаивать свои суверенные интересы в киберпространстве. Это значительное изменение в структуре управления только добавило новый поворот к управлению киберпространством. Если в дискуссиях по климату, учитывая однополярную структуру власти в мире, можно было достичь определенного консенсуса, то в отношении киберпространства ситуация усугубилась, и мировое сообщество в значительной степени не смогло управлять киберпространством на основе многосторонних отношений или многостороннего управления.

ЛИБЕРТАРИАНСКИЙ ИНТЕРНЕТ

Запуск Советским Союзом спутника 4 октября 1957 года стал тревожным сигналом для США. В рамках формирующегося после Второй мировой войны геополитического сценария космическая гонка рассматривалась метафорой государственной власти. Стремясь не отстать в технологическом развитии, Министерство обороны США в 1958 г. издало директиву 5105, в соответствии с которой было создано Агентство перспективных исследовательских проектов (ARPA). Задача ARPA заключалась в следующем: "Обеспечить лидерство США в применении новейших технологий для создания военного потенциала и предотвратить технологическую неожиданность со стороны противников". На основе этой инициативы была создана сеть Advanced Research Projects Agency Network (ARPANET), целью которой было разделение информации на "пакеты", передаваемые от одной компьютерной системы к другой для децентрализованного обмена данными.

Идея разбиения информации на пакеты заключалась в том, чтобы создать сеть, которая могла бы продолжать работать, если советский ядерный удар уничтожит американские системы связи. В силу этой необходимости Лоуренс Робертс, возглавлявший ARPANET, решил отказаться от создания плановой и централизованной системы. В результате стратегического решения, принятого под влиянием военной необходимости, именно эта децентрализация стала отличительной чертой многих ценностей Интернета, которые мы воспринимаем как должное. Поскольку ARPANET была гибкой и децентрализованной, функции Интернета, с которыми мы знакомы сегодня, такие как электронная почта, возникли как непредвиденные последствия. Решение первых новаторов Интернета создать открытую систему означало, что среда могла развиваться по мере своего развития.

Однако это развитие было лишь частью истории, которая привела к появлению Интернета. На протяжении нескольких десятилетий инфраструктура связи, как правило, почтовая или телекоммуникационная, в большинстве стран была государственной монополией. Координация работы этих сетей почти полностью зависела от суверенитета. На международном уровне они регулировались Международным союзом электросвязи (МСЭ), организацией ООН (первоначально созданной как Международный телеграфный союз в 1865 г.), которая решает технические и финансовые вопросы международного значения путем заключения соглашений между суверенными государствами. Даже в конце 1980-х годов большинство экспертов из мира телефонии рассматривали ее как академическое занятие, не имеющее реальной коммерческой ценности. В отличие от телефонных сетей общего пользования, Интернет поначалу практически не вызывал интереса у государств к его контролю и надзору. Относительное безразличие Европы к Интернету, и либеральная политика Америки в отношении коммуникационной инфраструктуры предполагали, что Интернет в значительной степени находился в руках нескольких технических организаций и инженеров, которые его разрабатывали. Рабочая группа по проектированию Интернета (IETF), как ее называли, была в то время практически единственным органом, принимающим решения.

Интересной особенностью IETF было то, что она состояла в основном из академических сетей и была устроена совсем не так, как большинство государственных и межправительственных институтов по стандартизации. В результате первоначальная структура управления Интернетом была практически полностью неформальной, а безразличие правительства давало IETF весьма либеральные полномочия по принятию решений. Благодаря этой академической структуре те, кто работал над созданием Интернета в первые годы, мало задумывались о безопасности и нормативных требованиях - именно такое отношение лежит в основе большей части Интернета сегодня. Реальная ценность Интернета в то время заключалась в том, насколько свободной и открытой была информация, и как много ее можно было передавать по этому каналу. Как сказал один из основателей Интернета Винтон Серф, "мы были просто любителями и ожидали, что наконец-то появится какой-нибудь авторитет и скажет: «Вот как мы должны это делать". Но никто так и не появился, поэтому мы как бы нащупывали путь к тому, как можно запустить программное обеспечение в работу».

На заре становления Интернета киберутописты были в восторге от того, что Интернет способен стереть физические различия и пространства. Такой оптимизм, несомненно, был вызван тем, что после падения Берлинской стены и распада Советского Союза Америка заняла однополярное положение. Пионеры Web 1.0 были уверены, что Интернет изменит природу человеческого общества с его открытой, совместной и безграничной структурой. Человек будет переведен в цифровой формат и сможет сам выбирать правила и законы, регулирующие его виртуальную реальность. В 1996 году кибергуру Джон Перри Барлоу опубликовал Декларацию независимости киберпространства, первую в своем роде: «Правительства индустриального мира, усталые гиганты из плоти и стали, я пришел из киберпространства, нового дома разума. От имени будущего я прошу вас, представителей прошлого, оставить нас в покое. Вам не рады среди нас. У вас нет суверенитета там, где мы собираемся».

Такой оптимизм стал возможен благодаря относительно мягкой политике американского правительства в области регулирования. Правительство США в 1980-х гг. в США произошел сдвиг в понимании взаимоотношений бизнеса и государства. Великая депрессия 1930-х годов и неспособность возобновить экономический рост привели к тому, что кейнсианская экономика, предполагающая увеличение государственных расходов, была поставлена под сомнение. Вместо этого с приходом к власти Рональда Рейгана мантрой стало "дерегулирование". Эта же философия распространилась и на нормативно-правовую базу для разработчиков Интернета. Только в конце 1980-х годов, когда регистрация доменных имен в Интернете стала стремительно расти, правительство США приняло решение об институционализации этого процесса. Итогом этих обсуждений стало создание Управления по присвоению номеров в Интернете (IANA), которое функционировало на основе договора между Министерством торговли США и Университетом Южной Калифорнии. IANA, по сути, стала единственным монополистом в организации важнейших ресурсов Интернета. Некоторое время эта схема работала хорошо, но после изобретения Тимом Бернерсом-Ли Всемирной паутины в Европейском центре ядерных исследований (CERN) в Женеве она была перечеркнута. Вскоре стало ясно, что Интернет выходит за рамки простого технического новшества и будет иметь огромные политические и экономические последствия.

В то время IANA была организацией, состоящей из одного человека, которой руководил Джон Постел, профессор Университета Южной Калифорнии. В 1995 г. Постел, осознав необходимость создания более стабильной и всеобъемлющей системы управления системой доменных имен (DNS), решил передать функции IANA под эгиду Общества Интернета (ISOC) - сети технических специалистов Интернета, созданной в 1992 г. Этот шаг привел к первой политизации управления Интернетом. В марте того же года Роберт Эйкен, президент Федерального сетевого совета (FNC), направил в ISOC гневное письмо, в котором спрашивал, почему они предполагают, что получили юрисдикцию над корнем, и если они не делают такого предположения, то кому он принадлежит? Правительство США было в ярости от одностороннего принятия юрисдикции Постелом. Эксперты так и не смогли понять политические и коммерческие последствия этой новой технологии. В 1998 г. Министерство торговли выпустило "Зеленую книгу" по управлению Интернетом, в которой предполагалось передать управление доменными именами в руки частной некоммерческой организации. В ноябре того же года Министерство торговли официально признало Корпорацию по присвоению имен и номеров в Интернете (ICANN) в качестве организации, которая унаследует ответственность за управление именами и номерами. США рассматривали ICANN, зарегистрированную, как ни странно, в соответствии с законодательством штата Калифорния, как международную и частную организацию. То, что сегодня кажется потрясающим односторонним нахальством, в то время, в эпоху однополярного господства США, было вполне приемлемо.

Администрация Клинтона, осуществившая этот переход, сформулировала идею контроля над Интернетом под эгидой "саморегулирования отрасли". Одним из основных соображений правительства США было стремление не допустить, чтобы Интернет находился в руках МСЭ из-за его структуры "одна страна - один голос". Исторически сложилось так, что Соединенные Штаты перевели управление новыми областями цифровых технологий из МСЭ, чтобы обеспечить свои собственные предпочтения и интересы, свободные от межправительственных механизмов. Айра Магазинер, который в то время был старшим советником президента Клинтона, совершенно четко выразил свое несогласие с ролью МСЭ, заявив: «Техническое управление не должно контролироваться межправительственной организацией или международным союзом электросвязи». Как уже отмечалось, администрация Клинтона представляла переход как модель саморегулирования отрасли, при которой различные заинтересованные стороны частного сектора соберутся вместе, согласуют состав и протоколы новой организации, а затем возьмут на себя ответственность за управление Интернетом, его корневыми серверами и соответствующими протоколами. Это было еще одно важнейшее решение, которое имело непредвиденные последствия для формирования глобального управления. Само функционирование ICANN породило новые идеи управления, которые поставили бизнес и гражданское общество в равные условия с государствами.

По мнению многих исследователей Интернета, идея самоуправления имела прежде всего стратегическое значение. ЕС, трансатлантический союзник США, с опаской относился к американскому контролю над интернетом и был восприимчив к нему в пользу идеи о том, что МСЭ должен взять на себя эту функцию. Формулируя управление Интернетом с точки зрения того, что оно осуществляется частным сектором, Соединенные Штаты могли с полным основанием утверждать, что они не контролируют его результаты, тем самым упреждая любые попытки многостороннего регулирования Интернета. Разумеется, сама идея саморегулирования подразумевала, что Интернет находится в руках институтов, отвечающих интересам США, таких как IANA, ICANN, ISOC, International Business Machines Corporation (IBM) и MCI WorldCom (ныне Verizon Enterprise Solutions), что позволяло США получить лучшее из двух миров. Белая книга Министерства торговли США, по мнению одного из известных исследователей Интернета Милтона Мюллера, «отражала закулисную договоренность о том, что IANA-ISOC и их корпоративные союзники будут контролировать новую организацию и что будет реализована конкретная программа, приемлемая для лобби торговых марок, Министерства торговли США и европейцев».

Саморегулирование также позволило успокоить нескольких технических специалистов, которые сыграли важную роль в развитии Интернета. То, что средства коммуникации являются синонимом свободы, было твердым убеждением в таких кругах. В начале 1970-х годов Джозеф Ликлайдер и Роберт Тейлор, ведущие разработчики ARPANET, считали, что Интернет позволит людям общаться более свободно и продуктивно. Сохраняя дистанцию между американским государством и техническими ресурсами управления Интернетом, администрация успокоила опасения технического сообщества по поводу "захвата" Интернета государством. Более двух десятилетий либертарианская этика Интернета и его глобальное распространение существовали бок о бок без каких-либо противоречий. Пионеры Интернета успешно создали сообщество технических специалистов, в основном из США и Европы, для управления Интернетом без государственного контроля. Эзотерические сообщества, такие как ISOC и IETF, в то время принимали решения на основе "консенсуса", а разногласия ограничивались техническими, а не политическими или экономическими вопросами. Однако по мере того, как Интернет все больше интегрировался в глобализированную экономику, такое принятие решений становилось все более непрактичным. Всемирная паутина и бум "доткомов" 1990-х годов значительно увеличили число заинтересованных в Интернете сторон - от коммерческих организаций до конечных пользователей. В результате либертарианская этика начала разрушаться, подстегиваемая новые опасения по поводу цифрового разрыва между глобальным Севером и Югом, а также новые поднимающиеся державы, которые стремились оказывать влияние, если не контроль, над средой.

КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ ИНТЕРНЕТ? ВОЗВРАЩЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

Настоящее распространение Интернета произошло в конце 1990-х годов, после того как правительство США сняло законодательные ограничения на его коммерческое использование. Этот шаг стал частью "Глобальной инициативы по развитию информационной инфраструктуры" администрации Клинтона - амбициозного проекта, направленного на дерегулирование и либерализацию телекоммуникационного сектора путем снятия торговых ограничений и разрешения частных инвестиций западных компаний в глобальные рынки коммуникационной инфраструктуры. Тогдашний вице-президент США Эл Гор объявил об этой инициативе на Всемирной конференции по развитию телекоммуникаций в 1995 г. в Буэнос-Айресе, где он с гордостью заявил, что Интернет «опояшет земной шар информационными супермагистралями, по которым смогут передвигаться все люди. Эти магистрали - или, точнее, сети распределенного интеллекта - позволят нам обмениваться информацией, соединяться и общаться как глобальное сообщество».

С самого начала администрация США рассматривала эту новую технологию в демократических и рыночных терминах, в соответствии с американским видением международного либерального порядка. По мнению Гора, Интернет будет распространять принципы демократии участия и способствовать международному сотрудничеству на новой информационной супермагистрали. Он также считает, что «глобальная экономика также будет развиваться благодаря росту информационной эпохи. Сотни миллиардов долларов могут быть добавлены к мировому росту, если мы возьмем на себя обязательства по созданию GII». Таким образом, к концу 1990-х годов "информационное общество", как его стали называть, формировалось в основном под влиянием американских императивов и с помощью частного сектора. Государственная политика способствовала этому процессу, создавая политическую и нормативную базу, поддерживающую приватизацию и либерализацию рынка.

Однако, как и в случае с традиционным разрывом между Севером и Югом в области развития, вскоре стало ясно, что неравенство распространяется и на цифровую сферу. Как отмечалось в отчете журнала Time, «в начале 2000-х годов 15% мирового населения, проживающего в промышленно развитых странах, имели в пять раз лучший доступ к услугам стационарной и мобильной телефонной связи, в девять раз лучший доступ к услугам Интернета и владели в 13 раз большим количеством персональных компьютеров, чем 85% населения бедных стран и стран со средним уровнем развития». Именно здесь МСЭ вмешался, предложив идею Всемирного саммита по информационному обществу (WSIS), который состоялся в Женеве в 2003 г., а в 2005 г. в Тунисе - последующий саммит. Оказавшись в стороне от сил либерализации и прихода к власти свободной рыночной торговли, МСЭ стремился возродить свою историческую роль в формировании политики и экономики, связанной с коммуникационными сетями.

В более широком контексте глобального управления ВВУИО также стала одной из последних в серии саммитов, проводившихся с 1990-х годов, главным из которых был саммит по окружающей среде в Рио-де-Жанейро, о котором мы уже говорили. После окончания "холодной войны" и превращения Америки в единственную мировую сверхдержаву открылось пространство для новых и инновационных подходов к решению глобальных проблем, таких как изменение климата и создание "информационного общества". Впервые стало возможным преодолеть договорной, межправительственный и бюрократический характер глобального управления. В этом контексте следует отметить, что вокруг саммита мобилизовалась новая волна общественных организаций, или гражданского общества. Подстегиваемые глобализацией, эти негосударственные структуры попытались расширить рамки дискуссии, выйдя за рамки контроля над инфраструктурой Интернета и затронув такие темы, как права человека, культурный империализм и неравенство. В течение длительного времени значимое участие гражданского общества в работе ООН было скорее исключением, чем нормой. Ситуация начала меняться после Саммита Земли в Рио-де-Жанейро в 1992 г., когда участие НПО резко возросло, что заставило ООН формализовать "консультативные отношения" между аккредитованными НПО и ООН. В связи с этим исторически технократический МСЭ был вынужден отвечать на критику по поводу отсутствия эффективного участия заинтересованных сторон. В конечном итоге давление со стороны таких групп привело к тому, что МСЭ создал "отдел гражданского общества", призванный содействовать полноценному участию организаций гражданского общества в процессе ВВУИО. Оглядываясь назад, мы увидим, что это развитие было как результатом глобализации, так и значительным вкладом в формирование будущего управления Интернетом.

Не все страны были довольны включением гражданского общества в систему управления Интернетом. Автократические государства, такие как Пакистан, Иран, Россия и, пожалуй, самый громкий представитель Китая, пытались исключить из официального текста любые упоминания о СМИ и правах человека. Гражданское общество было не единственным источником беспокойства. Как и во время обсуждения климатических проблем, Бразилия и Индия активно пытались добиться того, чтобы права интеллектуальной собственности не использовались против интересов развивающихся стран. Развивающиеся страны, возглавляемые президентом Сенегала Абдулаем Вадом, также настаивали на том, чтобы развитые страны продвигали идею создания «Фонда цифровой солидарности». За исключением стран, которым придется платить, эта идея поразила воображение других участников. Хотя сама идея так и не нашла своего воплощения, она отражает ту линию мышления, которую НПО развивали на Саммите Земли в Рио-де-Жанейро.

Какие бы разногласия ни возникали у государств по поводу участия НПО, тот факт, что они теперь будут "партнерами", а не сторонними наблюдателями в глобальном управлении, был действительно необычным событием. Именно на ВВУИО выражение "многостороннее участие" стало нарицательным; это был подход, который позволял учитывать голоса гражданского общества и бизнеса при принятии решений. Этот новый дискурс был заметен на протяжении всего процесса ВВУИО и даже вошел в научную литературу. То, что процесс с участием многих заинтересованных сторон станет настоящим новшеством, стало общим убеждением участников саммита.

Однако, как мы рассмотрим далее в этой главе, при ретроспективном взгляде на модель с участием многих заинтересованных сторон стало ясно, что в ней эффективно представлен именно Глобальный Север, его бизнес и сети гражданского общества. Это раннее ограничение практического понимания данной модели проявилось в одной из наиболее спорных дискуссий на ВВУИО, которая касалась открытого программного обеспечения. Развивающиеся страны считали, что программное обеспечение с открытым кодом является более дешевой и надежной альтернативой проприетарному программному обеспечению, продаваемому американскими корпорациями, в то время возглавляемыми Microsoft. К сожалению, для развивающихся стран стоимость программного обеспечения Microsoft была непомерно высока, и правительства могли бы сэкономить миллиарды долларов, если бы перешли на свободное и открытое программное обеспечение. Отвечая на растущее давление со стороны сторонников открытого ПО, компания Microsoft сотрудничала с лоббистскими группами в США. Билл Гейтс даже предостерег от использования такого ПО на конференции в Сиэтле. Возможно, именно благодаря такому лоббированию проект декларации принципов ВВУИО перешел от прямой "поддержки" открытого ПО для развивающихся стран к повышению осведомленности о "различных моделях ПО и средствах их создания, включая проприетарное, открытое и свободное ПО.

По этим причинам, пожалуй, самым важным событием ВВУИО стало то, что все большее число стран стало выражать недовольство контролем США над основной инфраструктурой Интернета, в частности ICANN. Дебаты по вопросам саморегулирования, глобализации и приватизации Интернета в целом разделились на две группы. Во-первых, те, кто предпочитал, чтобы этими вопросами занимался МСЭ, такие как Китай, Бразилия, Южная Африка и Индия, и те, кто стремился к реформированию структуры ICANN без ее демонтажа, такие как ЕС и США. Дискуссия вокруг многостороннего управления носила вполне процедурный характер. Поскольку МСЭ является межправительственной организацией, действующей под эгидой ООН, правительства утверждали, что они могут оказывать большее влияние на экономическое и политическое воздействие Интернета на их страны. В ходе ВВУИО МСЭ стремился выдвинуть свою кандидатуру в качестве наиболее подходящей организации для управления Интернетом. Интересно, что эта позиция нашла поддержку даже у Евросоюза, который к этому времени был весьма некомфортно настроен по отношению к роли ICANN и США в Интернете. Для США это было неприемлемо, поскольку для многих интернет-либертарианцев определяющей чертой управления Интернетом был "мягкий" подход Америки, подразумевающий отсутствие вмешательства в работу Интернета.

В 2005 г. эта точка зрения была шокирована, когда администрация Буша активно вмешалась в работу ICANN, чтобы предотвратить регистрацию доменного имени верхнего уровня '.xxx' для обозначения порносайтов. Как ни безобидно было это решение, в значительной степени подпитанное внутренней консервативной политикой, для международного сообщества оно имело большое значение. Это было подтверждением их убежденности в том, что американская односторонность в отношении Интернета представляет собой стратегическую угрозу их политическому и экономическому суверенитету. США не оказали себе никакой помощи, когда в июне 2005 г. в одностороннем порядке заявили, что "сохранят свою историческую роль в разрешении изменений или модификаций авторитетного файла корневой зоны". Выразив твердое желание сохранить "рыночный подход и лидерство частного сектора", правительство США дало понять, что ICANN будет работать под его контролем. Для многих делегатов ВВУИО позиция Америки стала еще одним примером цифрового неравенства, которое они пытались преодолеть на ВВУИО. Бразильская делегация, например, отметила, что "цифровое неравенство" - это не только финансовое неравенство и доступ к компьютерам и телефонным линиям. Этот разрыв также связан с «политическим неравенством, возникающим из-за неспособности развивающихся стран влиять на принятие решений в области Интернета».

В итоге ВВУИО завершилась практически без изменений в управлении Интернетом. США удалось удержать ООН и МСЭ от участия в дискуссиях, а в окончательном тексте было признано, что ICANN будет следовать модели с участием многих заинтересованных сторон, и одобрено "лидерство частного сектора". Единственной реальной уступкой стало создание Форума по управлению Интернетом (IGF), который будет работать под эгидой ООН. Однако это была лишь площадка для "обсуждения" странами вопросов, связанных с Интернетом, без возможности проведения каких-либо изменений. Западные СМИ восприняли это как безусловную победу США и их союзников. Так, например, BBC объявила, что «...США выиграли борьбу за сохранение контроля над Интернето». О том, насколько сильно Америка хотела отстранить ООН от управления Интернетом, стало ясно из воспоминаний посла Дэвида Гросса, бывшего координатора по международным коммуникациям и информационной политике в Государственном департаменте при администрации Буша: "Моим достижением номер один [во время работы в правительстве] было сохранение стабильности и безопасности Интернета перед лицом предложений о создании или учреждении многосторонней организации, которая взяла бы на себя контроль". Справедливости ради следует признать, что эта позиция нашла значительную поддержку среди сторонников свободы СМИ и свободы слова,       которые были уверены, что крупные       государственные       структуры не смогут обеспечить стабильность и безопасность Интернета в странах, не имеющих традиций свободы слова, поставит под угрозу свободу СМИ, особенно в развивающихся странах.

КАТАЛИСТЫ: АРАБСКАЯ ВЕСНА, ДЕЛО СНОУДЕНА И РОСТ ИНФОРМАЦИОННОГО СУВЕРЕНИТЕТА

В то время как на IGF еще полдесятка лет продолжались дебаты по вопросам управления интернетом, сам интернет и коммуникационные платформы претерпевали масштабные изменения. Более трех десятилетий назад Роберт Нойс и Гордон Мур, чья знаменитая формулировка скорости технологического развития - "закон Мура" - сохраняет свою актуальность и сегодня, разработали первый в мире микропроцессор. Десятилетие спустя Стив Джобс представил персональный компьютер Apple. Эти достижения в области аппаратного обеспечения были дополнены изобретением Бернерсом-Ли Всемирной паутины, которая объединила множество компьютеров в общую сеть.

Хотя в то время эти технологии были революционными, они были доступны лишь в нескольких промышленно развитых странах, которые могли позволить себе эти платформы. Сегодня Интернет действительно распространен повсеместно. Ничто так не иллюстрирует это, как рост (и продолжающийся экспоненциальный рост) социальных сетей. Компания Facebook появилась в 2004 году как детище амбициозного студента Гарварда Марка Цукерберга. Она сразу же стала хитом. В первый же месяц после появления в сети на нее подписалась почти половина студенческого городка. К концу года она захватила несколько американских университетов. Как писала в то время газета Stanford Daily:

Занятия пропускаются. Работа игнорируется. Студенты проводят часы перед компьютерами в полном восторге. По студенческому городку прокатилась волна увлечения сайтом Facebook... Созданный по образцу таких социальных сетей, как Friendster, этот сайт предоставляет студентам Стэнфорда возможность общаться со своими сверстниками... Студент, имеющий всего 100 друзей, может иметь сеть из более чем 1500 человек. Я зарегистрировался на сайте во вторник утром и сразу же попал в зависимость", - сказал один из студентов. Ничто так не подтверждает твое социальное существование, как осознание того, что кто-то другой одобрил тебя или спрашивает твоего разрешения добавить его в друзья. Это привязывает и льстит одновременно.

Приход к власти платформ Web 2.0 произвел революцию в способах общения и обмена информацией между людьми. Цукерберг сказал в интервью 2009 года: «Подумайте о том, что люди сегодня делают в Facebook. Они поддерживают связь со своими друзьями и семьей, но при этом формируют свой имидж и личность, что в некотором смысле является их брендом. Они общаются с той аудиторией, с которой хотят общаться. Это почти недостаток, если вы не находитесь в нем сейчас». Интернет перестал быть простым коммерческим или коммуникативным инструментом. Интернет постепенно превращался в продолжение человеческой личности. Это было начало эпохи смартфонов - доступных, недорогих и всегда онлайн. Это также век Facebook, Twitter, Instagram и целого ряда социальных сетей.

На выборах в Индии в 2014 и, тем более, в 2019 году политические партии активно использовали социальные сети. Помимо распространения сообщений в виде мемов, цифровых плакатов и переадресаций в WhatsApp, косвенное влияние социальных сетей (как источника материалов "основных" СМИ) сделало их незаменимым инструментом коммуникации для политиков. И вот тут-то и начались проблемы.

WhatsApp является излюбленным средством, во-первых, потому что 82% пользователей Интернета в Индии загрузили это приложение, а во-вторых, потому что оно ориентировано на конкретных людей; партия может создавать группы, определяемые их интересами, кастовой или религиозной принадлежностью, конкретной проблемой или делом, и бомбардировать их сообщениями, чтобы укрепить их предубеждения и убедить их в том, что партия с ними заодно.

Проблема, однако, заключается в том, что использование социальных сетей не всегда бывает благотворным. В современном мире достаточно много насмешек над "фальшивыми новостями", но они существуют потому, что созданы в угоду политическим интересам их распространителей. Поэтому опасность заключается в том, что многие голоса будут отданы на основе ложной информации.

Узнав о злоупотреблении своими услугами по обмену сообщениями в политических целях, компания WhatsApp предприняла шаги по ограничению ущерба, например, в некоторых странах ограничила количество пересылок до пяти адресатов, чтобы затруднить распространение ложных сообщений. Кроме того, компания приняла решение блокировать номера, признанные Избирательной комиссией Индии виновными в распространении "фальшивых новостей". Однако это мало что дало для прекращения распространения дезинформации; в лучшем случае это может замедлить его, поскольку виновные лица начинают искать альтернативные номера и создавать новые группы.

Опасения демократов небезосновательны: на основе фальшивых слухов в WhatsApp были убиты люди. Поразительно, что когда в апреле 2019 года в Шри-Ланке произошли взрывы в пасхальной церкви, одной из первых реакций правительства стало закрытие социальных сетей в этой стране. Но когда речь идет о политических сообщениях, ставки совсем другие: в Индии, где все политические партии заинтересованы в том, чтобы их переизбрали, они, как правило, закрывают глаза на бесчинства своих единомышленников.

Социальные сети представляют собой удивительно полезный набор коммуникационных инструментов, демократизирующих выражение общественного мнения. Но в руках недобросовестных политиков, которые видят в них средство манипуляции, социальные сети могут подорвать саму демократию. Проголосовав за не тех людей на основании ложной информации, вы ничего не сможете с этим поделать до следующих выборов. В этом леденящем душу факте кроется опасность WhatsApp для индийской демократии.

Именно поэтому вопрос о том, кто контролирует Интернет, является лишь одним из многих вопросов, касающихся киберпространства. Для многих правительств необходимо, чтобы демократические нормы и ценности переносились из офлайнового мира в онлайн. Свобода слова и самовыражения, право на неприкосновенность частной жизни - вот лишь некоторые из прав человека, которые большинство либеральных демократических стран пытаются обеспечить даже в Интернете. Поводом для многих из этих дискуссий стал экспоненциальный рост Интернета и изменение его характеристик. Однако очевидно, что глобального консенсуса по этим нормам не существует. Несмотря на либертарианское происхождение Интернета, ценности, лежащие в основе его распространения, не получили должного распространения. Два события последних лет свидетельствуют о том, что гарантировать эти права нелегко даже гражданам более либеральных стран.

Первым из них, несомненно, стали волнения, охватившие арабский мир в 2011 году. Сами протесты начались с создания страницы в Facebook, на которой выражалась скорбь по поводу убийства молодого египтянина сотрудниками государственной полиции. Вскоре тысячи людей собрались на площади Тахрир в центре Каира, что должно было стать восстанием, которое захлестнуло весь Ближний Восток. Эти гневные движения распространялись, и в итоге четыре самых авторитарных диктатора в мире - Зин аль-Абидин Бен Али из Туниса, Муаммар Каддафи из Ливии, Али Абдалла Салех из Йемена и Хосни Мубарак из Египта - были отстранены от власти. Народные демократические движения, начавшиеся в Тунисе, в конечном итоге привели к тому, что сегодня известно как "арабская весна". Несмотря на продолжающиеся споры по этому поводу, неоспоримым является тот факт, что социальные сети и Интернет (в дополнение к старым технологиям, таким как спутниковое телевидение) сыграли в этих протестах преобразующую роль. Хотя непосредственной причиной протестов было сочетание безжалостного полицейского контроля, безработицы среди молодежи, отсутствия политической свободы и социальной мобильности, тот неоспоримый факт, что такие платформы, как Twitter и Facebook, усилили это недовольство, стал знаковым событием в истории.

Для многих на Западе это было подтверждением демократического потенциала Интернета. Западные СМИ превозносили роль, которую их технологические компании сыграли в установлении демократии на Ближнем Востоке. Как египетская революция началась в Facebook", - гласил один из заголовков в New York Times. Впервые недовольные граждане получили возможность общаться в виртуальном пространстве и объединяться в физическом. Эти движения придали вес утопической идее безграничного постсуверенного мира, о котором фантазировали многие технократы. Для многих это стало подтверждением слов Николаса Негропонте, директора MIT Media Lab, о том, что Интернет не подвластен национальным законам не потому, что эти законы "не имеют значения", а потому, что "национальное государство не имеет значения".

Западные правительства (чья собственная значимость, казалось бы, не подвергалась сомнению, хотя, безусловно, была столь же уязвима), как ни парадоксально, были в восторге от этих событий. В ноябре 2011 года американский сенатор, ныне покойный Джон Маккейн, с гордостью заявил: «Год назад Бен-Али и Каддафи не были у власти. В следующем году у власти не будет Асада. Арабская весна - это вирус, который поразит Москву и Пекин». Секретариат ООН также быстро вскочил на эту волну: в 2011 г. специальный докладчик Франк Ла Рю заявил, что Интернет должен рассматриваться с точки зрения прав человека и что обеспечение всеобщего доступа к Интернету должно стать приоритетом для всех государств. О том, что "арабская весна" оказала влияние на подготовку этого доклада, можно судить по высказываниям Ла Рю: Специальный докладчик считает, что Интернет является одним из самых мощных инструментов XXI века для повышения прозрачности поведения власть имущих, доступа к информации и содействия активному участию граждан в построении демократических обществ. Действительно, недавняя волна демонстраций в странах Ближнего Востока и Северной Африки показала, какую ключевую роль может сыграть Интернет в мобилизации населения на призывы к справедливости, равенству, подотчетности и более полному соблюдению прав человека.

Однако "арабская весна" была не первым примером сетевого эффекта. В 1999 г. ВТО была потрясена так называемыми "протестами в Сиэтле". Возмущенные силой и властью транснациональных корпораций и элит, миллионы американцев использовали электронную почту для координации и срыва заседаний ВТО. По мнению некоторых историков Интернета, протесты в Сиэтле стали одним из самых ранних проявлений "сетевых движений", способных встраивать цифровые технологии в ткань своей мобилизации.

Выступая на встрече "Большой восьмерки" в конце 2011 года, бывший президент Франции Николя Саркози прозорливо критиковал "арабскую весну". Он предупредил присутствовавших на встрече руководителей компаний Google, Facebook, Amazon и eBay: «Вселенная, которую вы представляете, - это не параллельная вселенная. Никто не должен забывать, что правительства являются единственными законными представителями воли народа в наших демократических государствах. Забывать об этом - значит рисковать демократическим хаосом и анархией».

Арабский мир быстро доказал его правоту и продемонстрировал, что защита прав человека в Интернете требует демократических государственных устоев. В этом заключается принципиальное различие между сетевыми протестами 1999 года и "арабской весной". Массовые демонстрации сами по себе могут быстро иссякнуть, если государственные институты и структуры не смогут поддержать и обеспечить демократические разговоры. Пройдет несколько лет, и станет ясно, что те, кто рассматривал "арабскую весну" как "четвертое движение демократии", переоценили потенциал Интернета, способного преодолевать границы и суверенитеты. Через пять лет после начала "арабской весны" в арабском мире наступила зима. После периода "техноутопии" на Ближнем Востоке возрождаются авторитарные правительства и несостоявшиеся государства. Если "твиттер-революции" 2011 года в некоторых странах, особенно в Тунисе, были успешными, то в таких странах, как Бахрейн, протесты были успешно подавлены, а Сирия и Ливия скатились к гражданской войне. Все успехи, достигнутые в Египте, были сведены на нет военным переворотом 2013 г., приведшим к жестокому подавлению гражданских свобод. Башар Асад, несмотря на уверенные прогнозы в обратном, подкрепленные военной поддержкой сирийских повстанцев со стороны Запада, продолжал удерживать власть, а Россия и Китай использовали "арабскую весну" как предлог для новых репрессий против своего населения.

Сказать, что Россия и Китай внимательно следили за событиями в арабском мире, значит не сказать ничего. Для авторитарных режимов угроза "сетей" - это постоянная опасность. По общему мнению, эти авторитарные режимы рассматривали "арабскую весну" как демократические движения, которые якобы поддерживались западными интересами. А почему бы им не воспринимать их именно так? В 2012 г. пользователи Интернета в Иране подверглись бомбардировке рекламой "Доступ к свободному Интернету - ваше неотъемлемое право!". Под рекламой находилась ссылка на различные инструменты для обхода Интернета. Подобная реклама, размещенная в Facebook, Google и других социальных сетях, была направлена в несколько стран Ближнего Востока. В результате кампании на рекламу перешли более 1,5 млн. человек и было загружено почти полмиллиона программных средств. По всей видимости, эта реклама была частью попытки Госдепартамента США продвинуть свободу слова в авторитарных режимах, враждебных американским интересам.

Неудивительно, что практически сразу после распространения недовольства в 2011 г. Китай, Россия и несколько государств Центральной Азии, таких как Таджикистан и Узбекистан, обратились к Генеральному секретарю ООН Пан Ги Муну с просьбой распространить предложенный ими Международный кодекс поведения в области информационной безопасности (Кодекс) в качестве официального документа ООН на 66-й сессии Генеральной Ассамблеи. В документе были четко сформулированы требования - свободное распространение информации не должно оказывать негативного влияния на внутреннюю стабильность. В документе говорилось об использовании коммуникационных технологий, "несовместимых с целями поддержания международной стабильности и безопасности", а также об ответственности за "недопущение того, чтобы другие государства... подрывали право стран, которые приняли этот документ". Кодекс поведения, к независимому контролю над ИКТ". Впервые была предпринята целенаправленная попытка подчеркнуть многосторонний характер управления Интернетом, т.е. способствовать развитию государственного контроля. В Кодексе "подчеркивается необходимость усиления координации и сотрудничества между государствами" и "подчеркивается роль, которую могут сыграть Организация Объединенных Наций и другие международные и региональные организации". Это явно контрастирует с предпочитаемым Америкой подходом, предполагающим участие гражданского общества и частного сектора через менее традиционные группы, такие как Форум по управлению Интернетом.

Этот кодекс поведения стал первым шагом в наступлении Китая на идею свободы Интернета. По сути, старший советник Хиллари Клинтон Алек Росс несколько пророчески заявил в газете Washington Post: "Если в XX веке великая борьба шла между левыми и правыми... то в XXI веке конфликт будет между открытым и закрытым интернетом". Подобное морализаторство, конечно же, предшествовало 2013 году и разоблачениям некоего разоблачителя.

Если в самых авторитарных частях мира трудно воспроизвести права в режиме онлайн, то можно было ожидать, что в либеральных демократиях дела пойдут лучше. Однако в 2013 г. этим ожиданиям был положен конец. Летом того года под руководством журналистов The Guardian и других газет по всему миру начали всплывать подробности массовой электронной слежки, осуществляемой Агентством национальной безопасности (АНБ). Подрядчик АНБ Эдвард Сноуден сообщил, что правительство США собирает огромное количество метаданных американских граждан и частных лиц по всему миру. Под эгидой программы, известной как PRISM, и на основании Закона о надзоре за иностранной разведкой Америка получила возможность собирать данные из сообщений в Facebook, электронной почты Google, чатов Twitter и даже данные о звонках таких компаний, как AT&T и Verizon.

После этих разоблачений в США его стали называть то американским патриотом, защищающим ценности свободы, то предателем, поставившим под угрозу национальную безопасность. К какой бы стороне дискуссии вы ни отнеслись, практически все противники и сторонники Сноудена могли согласиться с тем, что это стало новым поворотным моментом в международных отношениях - новым сближением внешнеполитического выбора и глобального управления Интернетом.

Если "арабская весна" стала примером демократического потенциала Интернета, то разоблачения Сноудена привели к прямо противоположному результату. Огромные массивы данных, которые ежедневно генерируют люди, теперь можно перехватывать, каталогизировать и анализировать. Те же самые инструменты - компании социальных сетей и другие технологические гиганты, которые расширяли возможности маргинальных и угнетенных граждан, - также служили для массового сбора информации, которая могла быть использована не по назначению как правительствами, так и компаниями. Появление новых технологий анализа "больших данных" только облегчило эти усилия. То, что Америка - самопровозглашенный образец и самопровозглашенный защитник демократии - стала инструментом этих откровенно навязчивых и, возможно, незаконных действий, только подбодрило противников свободного Интернета.

Наибольшее беспокойство вызывало то, что США установили ужасающий стандарт защиты права на неприкосновенность частной жизни в Интернете. США, которые были главным защитником свободы Интернета, теперь предоставили правительствам "дорожную карту" для массовой слежки при попустительстве глобальных технологических компаний. Грубым шоком для многих друзей США стало то, что они ведут слежку за своим       ближайшим политическим соседом - Евросоюзом, массово перехватывая частные       сообщения и даже прослушивая высокопоставленных чиновников в ЕС. То, что Америка использовала данные наиболее распространенных интернет-платформ, таких как Google, Yahoo, Amazon и других, для получения информации о частных лицах по всему миру, оскорбило чувства многих государств.

В определенной степени события 2013 года можно отнести к терактам 11 сентября. После этого года благотворная гегемония США над интернетом действительно закончилась. Ведя войну с терроризмом, США начали использовать свою цифровую мощь в качестве инструмента государственной политики. Как поясняется в одном из номеров журнала Foreign Affairs: «После терактов 11 сентября США начали использовать взаимозависимость, сознательно применяя свою экономическую мощь в качестве инструмента национальной безопасности... Несмотря на публичную пропаганду открытого и безопасного Интернета, в частном порядке они подрывают шифрование онлайн-коммуникаций и тайно создают обширные системы международного наблюдения в сотрудничестве с близкими союзникам». Разумеется, разоблачения Сноудена пролили свет на это лицемерие и нанесли непоправимый ущерб идеалу "свободы Интернета", проповедуемому США и их союзниками. Нарратив вокруг интернета представлял собой тщательно разработанную стратегию, сфокусированную на правах человека и доступе к интернету, призванную загнать авторитарные страны, такие как Китай и Иран, в угол. Однако неожиданно США оказались главным противником свободы Интернета и больше не могли претендовать на роль арбитров моральных ценностей.

Для союзников США, особенно Германии, эти разоблачения стали полным нарушением доверия и получили название "Handygate". В переводе с немецкого Handy означает "сотовый телефон", а Меркель за ее умение пользоваться новыми технологиями прозвали "Handy-Kanzlerin" или "канцлером сотовых телефонов". Вскоре после утечки информации разъяренная Ангела Меркель позвонила президенту США Бараку Обаме и сказала ему, что "это прямо как Штази", служба безопасности и слежки в Восточной Германии. В то время Белый дом заверил Берлин, что США не следят за разговорами Ангелы Меркель. Такие заверения мало успокоили Меркель, которая в итоге решила вывести проблему на международный уровень. В качестве партнера она нашла бывшего президента Бразилии Дилму Роуссефф, которая стала еще одной жертвой слежки АНБ. Вскоре после разоблачений Сноудена о том, что АНБ шпионило за президентом Роусефф и бразильской национальной нефтяной компанией Petrobas, она отменила запланированный государственный визит в Вашингтон и приняла законы, которые заставили бы американские компании хранить данные пользователей в Бразилии. Выступая в ООН в том же году, она обвинила США в нарушении международного права, заявив: «В отсутствие права на неприкосновенность частной жизни не может быть подлинной свободы слова и мнений, а значит, и эффективной демократии. В отсутствие уважения суверенитета нет основы для взаимоотношений между государствами».

Если союзники США были ошеломлены разоблачениями Сноудена, то их противники были менее ошеломлены. Для них утечка информации из АНБ стала лишь подтверждением их давней убежденности в том, что США используют Интернет для достижения своих геополитических интересов. Спустя несколько дней после разоблачений в газете China Economic Weekly, принадлежащей газете People's Daily, появился заголовок "Он следит за вами" с изображением американской военной каски времен Второй мировой войны с эмблемой АНБ.

В статье американские компании, такие как IBM, Microsoft, Google, Cisco, Oracle, Qualcomm, Intel и Apple, названы "восемью воинами-хранителями", которые "беспрепятственно проникли в Китай".

Результатом этих разоблачений стало то, что большинство правительств, как демократических, так и иных, стали более настойчиво требовать поставить Интернет под контроль государства, будь то защита частной жизни, национальная безопасность или борьба с терроризмом. Президент России Владимир Путин дошел до того, что назвал весь Интернет проектом "ЦРУ" и принял ряд законов, накладывающих жесткие ограничения на Интернет: блокировка сайтов, уголовная ответственность за незаконное ведение блогов и даже их регулирование. Однако именно Китай выступил с требованием "киберсуверенитета" против США и их концепции Интернета.

НОВАЯ КИБЕРДЕРЖАВА

Еще два десятилетия назад никто не мог предположить, какую власть над Интернетом может обрести Китай. В 2000 г., выступая в Университете Джона Хопкинса, бывший президент США Билл Клинтон пошутил по поводу попыток Китая регулировать Интернет: «Удачи! Это все равно что пытаться прибить желе к стене». Он был убежден, что Соединенные Штаты получат экономическую выгоду от расширения доступа к китайским рынкам и что Интернет будет способствовать распространению свободы в Китае. Спустя два десятилетия Китай, похоже, доказал, что он ошибался.

Если Китай внезапно возглавил митинг против предполагаемого американского господства в Интернете, то это связано с тем, что за прошедшие годы его собственная кибермощь выросла в геометрической прогрессии. Важным аспектом этого роста стал отказ западных медиакомпаний от участия в общественной жизни Китая. Чтобы не допустить их на рынок, Китай использует многосторонний подход, включающий цензуру, государственный контроль, несправедливое регулирование торговли и огромные расходы на национальную промышленность. В Китае доступ к Интернету - это привилегия, предоставляемая государством, а не свобода, которой можно наслаждаться.

Эти императивы также привели к тому, что Китай стал отстаивать модель Интернета, полностью противоречащую либертарианскому видению. Всего через несколько месяцев после того, как Хиллари Клинтон выступила за глобальное признание всеобщего права на Интернет, Китай выпустил свою первую англоязычную "Белую книгу" Госсовета, в которой излагается его видение "Интернета суверенитет". На территории Китая Интернет находится под юрисдикцией китайского суверенитета", "Интернет-суверенитет Китая должен уважаться и защищаться", - такова была линия государственных чиновников. В Китае ограничение свободы Интернета оправдывалось необходимостью сохранения государственных интересов и социальной гармонии.

Уже сейчас Китай значительно опережает других стран в создании системы фактического контроля над Интернетом. Для контроля доступа в Интернет на территории Китая правительство использует различные варианты блокировки IP-адресов, фильтрации и перенаправления DNS, фильтрации URL, фильтрации пакетов, сброса соединений и перечисления сетей. Обычно цензуре подвергаются темы, которые считаются деликатными, например, разгон площади Тяньаньмэнь в 1989 году или положительные отзывы о Далай-ламе. Наиболее жесткому контролю подвергаются популярные среди китайцев сайты микроблогов, где, как и в России, новые пользователи должны подтверждать свою личность и проходить полицейские проверки. Преступления в Китае известны своей расплывчатостью и фарсовым уголовным преследованием. Пользователь может "нарушить" социальную стабильность, «распространяя слухи, призывая к протестам, пропагандируя культы и суеверия, посягая на честь Китая».

Однако информационная цензура - это лишь одна из задач китайского государства. Другой задачей является отказ от использования иностранных технологических компаний. Наглядным примером этого является конфликт Google с китайским правительством в 2010 году. Официально Google вышла на китайский рынок в 2006 году и открыто заявила о своем намерении не передавать правительству информацию о диссидентах или заблокированном контенте. Тем не менее, технологический гигант вызвал полемику, выполнив законное требование правительства о цензуре некоторых результатов поиска. Компания оправдывала нарушение собственных основных принципов «убежденностью в том, что выгоды от расширения доступа к информации для жителей Китая и создания более открытого Интернета перевешивают наши неудобства, связанные с согласием на цензуру некоторых результатов». Китайское правительство никогда не было удовлетворено заявленными Google целями, воспринимая их с подозрением и недоверием как гнусное распространение американской власти на территории Китая.

В 2010 году эта борьба достигла точки кипения, когда компания Google выступила с заявлением о том, что китайские хакеры проникли на серверы Google с целью кражи служебной информации, а также информации о китайских диссидентах. После этого Google объявила о планах договориться с Китаем о создании нефильтрованной поисковой системы. Когда в марте 2010 года переговоры не увенчались успехом, Google автоматически перенаправил весь поисковый трафик с сайта google.cn на сайт google.hk, который находится в Гонконге и, таким образом, не подпадает под юрисдикцию Китая. Критикуя этот шаг, зарубежное издание газеты People's Daily, главной газеты Коммунистической партии Китая, сообщило: "Для китайцев Google - не бог, и даже если он устраивает представление о политике и ценностях, он все равно не бог", - говорится в комментарии на первой полосе. На самом деле Google не девственник, когда речь идет о ценностях. Ее сотрудничество и сговор с американскими спецслужбами и органами безопасности хорошо известны.

Спор между Google и Китаем на самом деле был ранним столкновением ценностей двух несовместимых видений Интернета и, более того, более широких политических культур. Демократический и открытый Интернет по своей сути противоречит китайскому стилю функционирования, в котором свободные рынки сочетаются с авторитаризмом. Для китайцев Google олицетворял собой все то, что вызывало их недовольство: Американское технологическое доминирование, большая доля рынка в Китае, политические ценности и постоянная угроза американской слежки. Не случайно это столкновение произошло примерно в то же время, когда Китай обозначил свое превращение в мировую сверхдержаву.

Китай никогда не был удовлетворен тем де-национализированным либерализмом, который обычно ассоциируется с Интернетом. Его собственная политическая экономика в значительной степени опирается на фундаментальный примат государства и его роль в обеспечении социальной гармонии. Не устраивала его и та роль, которую Америка должна была играть в режиме управления Интернетом. Для Китая обе эти особенности были частью одной и той же проблемы - американская программа "свободы Интернета" была всего лишь инструментом для распространения гегемонии Америки и подмены других государств ее собственными ценностями.

Стремление Китая вытеснить иностранные технологические компании также хорошо сочетается с его намерением развивать собственные технологические компании. На первом заседании группы по безопасности и информатизации Интернета в Китае председатель КНР Си Цзиньпин назвал развитие отечественных технологий и обеспечение кибербезопасности "двумя крыльями птицы" - одинаково важными элементами в стремлении Китая стать мировой сверхдержавой. Разоблачения Сноудена лишь выкристаллизовали давнее беспокойство китайского правительства по поводу его зависимости от западных компаний. В 2008-13 гг. Китай целенаправленно преследовал американские технологические компании, пытаясь сдержать их рост на пекинском рынке. Например, программное обеспечение Microsoft было запрещено к использованию на государственных компьютерах под предлогом угрозы национальной безопасности. В 2009 году китайские цензоры заблокировали популярный видеохостинг YouTube. По данным китайского государственного информационного агентства "Синьхуа", основной причиной этого стала загрузка видеоролика, на котором тибетские демонстранты были избиты китайскими полицейскими. Аналогичным образом был навсегда заблокирован Facebook под предлогом того, что активисты из уйгурского региона используют его для общения и создания сетей.

В то же время доля китайских вариантов этих сайтов на рынке резко возросла. Например, компания Baidu стала крупнейшей поисковой системой Китая. Клоны YouTube, такие как Youku и Tudou, быстро заняли место, которое ранее занимала видеоплатформа. Weibo и другие подобные компании превратились в социальные сети, конкурирующие с Facebook и Twitter. Для китайцев замена иностранных технологий отечественными интернет-компаниями представляет собой идеальное пересечение интересов между императивами национальной безопасности и более широкими экономическими целями. Разоблачения Сноудена лишь послужили для Китая прикрытием для действий против американских компаний под видом информационной безопасности.

Для Китая, который к 2013 году превратился в ревизионистскую державу в глобальном управлении, разоблачения Сноудена стали грубым шоком. Если не сказать больше, его позиция в отношении национального суверенитета над киберпространством еще более ужесточилась. Киберсуверенитет стал официальным лозунгом Китая на международных форумах. Сдвиг в китайской политике очевиден из прокламаций президента Си. На первой Всемирной конференции по Интернету, состоявшейся в Китае в 2014 г., он призвал к созданию «многогранной, демократической и прозрачной системы управления международным Интернетом». К 2015 г. президент Си стал более категоричен: «Ни одна страна не должна стремиться к кибергегемонии, вмешиваться во внутренние дела других стран, участвовать, попустительствовать или поддерживать кибердеятельность, подрывающую национальную безопасность других стран». С тех пор как правительство США стало более осторожно относиться к Интернету, другие государства, в том числе Китай и Россия, стремятся усилить контроль над ним. В течение длительного времени эпистемическое сообщество гражданского общества, технических экспертов и академических кругов сопротивлялось призывам к "захвату" Интернета государством. В конце концов, Китай показал, что даже если технические функции Интернета остаются международными, сам Интернет можно контролировать и сдерживать. Теперь он стремится изменить нормы и представления, которые определяли развитие Интернета. Информационный суверенитет" - грубый термин; он знаменует возвращение вестфальского суверенитета над средством массовой информации, которое было рождено для того, чтобы оставаться свободным от него.

Парадоксально, но развитие технологий, похоже, будет служить этому регрессивному подходу. Китай четко осознал, что в борьбе за глобальную власть и влияние успех будет в значительной степени зависеть от способности страны развивать и контролировать технологии, а также делать правильные инвестиции в те технологии, которые станут основными в будущем. В соответствии со своими тоталитарными инстинктами Китай также решил, что это должны быть собственные национальные технологии. Слишком долго, по мнению Пекина, эта гонка по умолчанию была отдана на откуп США. Запретив и ограничив деятельность крупнейших американских игроков - в частности, Google, Facebook, Amazon и WhatsApp - на своем интернет-рынке, Китай не только ограничил масштабы американского влияния, но и стимулировал развитие отечественных альтернатив в лице Baidu, Alibaba, Weibo, Wechat и Tencent, которые также стали известны всем.

Хотя методы Китая носили разрушительный характер, его стремление к доминированию в развивающихся технологиях проистекает из понимания гегемонии США в сфере технологий. Если разоблачения Сноудена дали понять, что США с радостью подорвут защиту цифровых технологий для иностранных граждан, то скандал с Cambridge Analytica, позволивший частной фирме добывать данные миллионов американцев для предвыборного таргетирования, в 2018 году продемонстрировал, насколько могущественна и неподотчетна Кремниевая долина. Поскольку сейчас мы переживаем эпоху, когда большинство держав понимают стратегическую ценность доминирования над развивающимися технологиями, гонка за контроль над ними будет только обостряться.

Эта тенденция будет обусловлена сочетанием трех структурных факторов: политики национализма, ослабления послевоенного порядка и быстрого роста цифровой экономики. Индия, действительно, уже оценила этот зарождающийся "технонационализм" и реагирует на него по-своему. Решение правительства Моди ввести новые, более жесткие правила электронной коммерции в пользу отечественных компаний говорит о том, что Дели тоже считает целесообразным содействовать развитию отечественных технологических предприятий в качестве альтернативы беспрепятственному доступу транснациональных гигантов на индийский рынок. И не без оснований. Амбиции Нью-Дели по росту экономики до 5 трлн. долл. зависят от его готовности защищать свои долгосрочные интересы: рост и устойчивость отечественного технологического сектора, проекция индийских технологических решений в различных юрисдикциях, защита от рисков цепочки поставок, защита прав граждан и безопасность критической инфраструктуры. Прозвучал эмоциональный призыв "противостоять колониализму данных". С учетом того, что глобальная конкуренция за новые технологии становится все более неравной, маловероятно, что Индия сможет достичь этих целей за счет партнерства или многосторонних усилий.

Независимо от того, желает ли Индия глобальной конкуренции за новые технологии или нет, история будет против нее. Появление прорывных технологий в периоды би- или мультиполярности всегда приводило к геополитическому перетягиванию каната за контроль над этими технологиями. В ХХ веке это были США и Россия за информационно-коммуникационные (ИКТ) и космические технологии. За столетие до этого Великобритания и США боролись за обладание интеллектуальной собственностью первой и второй промышленных революций. Сейчас мы переживаем очередной такой период - и Китай, и США проводят политику, отвечающую их национальным интересам. И как учит нас история американской однополярности: победитель забирает все. Если Нью-Дели не сможет стать самостоятельной технологической державой, он навсегда останется зависимым и уязвимым перед американскими или китайскими предложениями. Одностороннее решение США лишить Huawei, компанию, получившую в 2018 году доход в 107 млрд рублей, важнейших цифровых технологий, находящихся под ее контролем, должно беспокоить все амбициозные цифровые общества. Оно лишь подчеркивает, насколько эгоистичным является "глобалистский" подход США к технологии были всегда. Между тем, уютные отношения между китайским технологическим сектором и коммунистической партией делают бренд ChinaTech вездесущей угрозой безопасности. Индия не может ограничиваться выбором между двумя плохими вариантами - она должна разрабатывать собственные системы, отвечающие ее юрисдикции.

Индия и другие развивающиеся страны поймут, что обещания технологий не всегда будут утопичными. Действительно, мы находимся на том этапе истории, когда предположение о том, что технологии неизбежно способствуют либерализации, все чаще подвергается сомнению. Появление искусственного интеллекта (ИИ), в частности, позволяет правительствам осуществлять еще более эффективную слежку за своими гражданами. ИИ предлагает инструменты для мониторинга, понимания и контроля пользователей Интернета с большей точностью и конкретностью, чем когда-либо ранее. ИИ даст авторитарным правительствам возможность обойти историческую закономерность, согласно которой экономическое развитие почти всегда приводило к росту демократизации. Получив в руки инструмент социального контроля, ИИ позволит авторитарным государствам не только жестко контролировать инакомыслие, но и стимулировать экономический рост и процветание.

Это проявилось в том, что Китай планомерно строит цифровое авторитарное государство, используя средства слежки и машинного обучения для подавления любого недовольства населения. Одним из таких инструментов является "система социальных кредитов", в рамках которой каждый гражданин получает баллы за конформистское поведение и теряет их за поведение, не одобряемое властями: слишком большое количество баллов может привести к таким запретам, как отказ в приобретении авиабилетов, выезд за границу и т.д. Китайское правительство создало и продемонстрировало другим потенциальным подражателям за рубежом способность выборочно цензурировать запретные, по его мнению, темы, наказывать неодобряемое поведение, пресекать интернет-диссидентство и в то же время свободно распространять полезную, по его мнению, информацию (способствующую развитию экономической деятельности).

Такое развитие событий касается не только Китая. Другие государства обращают на это внимание. И Пекин решил перенести свои усилия за рубеж, объединившись с авторитарными государствами-единомышленниками в новый цифровой альянс, который дополнит его внешнеполитические усилия. В 2017 году председатель КНР Си объявил, что Китай разработает цифровой аналог своего физического инфраструктурного проекта "Пояс и путь". Председатель КНР Си заявил, что Китай будет работать над развитием цифровых коммуникаций и интеграцией больших данных, чтобы построить "цифровой шелковый путь XXI века". Инфраструктура цифровой связи должна строиться параллельно с физической связью, запланированной в рамках БРИ.

Кажущаяся сегодня устаревшей идея о том, что суверенные границы тают перед лицом разгула техноглобализма, основывалась на предположении, что все государства разделяют одни и те же ценности в международной системе. По мере того как Китай бросает серьезный вызов старому консенсусу о природе и структуре международного порядка, а другие страны, подражая ему, предпочитают авторитарный национализм интернационалистскому либерализму, техноглобализм уступает место новому явлению - технологическому национализму.

Это неизбежно вызвало в США и других странах опасения, что Китай с его успехами в области искусственного интеллекта, наметившимся лидерством в сетевых технологиях 5G и большим избытком инвестируемых средств станет реальным глобальным конкурентом технологического доминирования США. Ряд стран-единомышленников уже начали закупать или имитировать китайские системы. Китайские технологии и оборудование 5G, вероятно, станут золотым стандартом в Евразийском регионе и за его пределами. США, в свою очередь, предпринимают ответные действия, заставляя своих союзников отказаться от использования китайских технологий и угрожая ввести санкции против Германии за заключение контракта с китайской компанией Huawei на создание своей сети 5G. Надвигается новая технологическая холодная война между США и Китаем. Предложение Huawei лицензировать свою технологическую платформу 5G для производства в США пока не нашло желающих.

Технонационалистический успех Китая, как утверждает политолог и обозреватель Пратап Бхану Мехта, заключается «не в беспрепятственной интеграции в глобальную систему, а в искусном использовании риторики интеграции в мировую экономику для продвижения национальных технологических целей». Риторика президента Си о цифровой связности и ее связь с существующим китайским проектом БРИ, очевидно, направлена на то, чтобы вызвать более благожелательную реакцию потенциальных стран-партнеров на распространение китайских технологий.

Нормативные и технические баталии между Америкой и Китаем показывают, что государства уже давно осознали геополитические последствия Интернета. Их борьба за контроль над средой показывает, насколько важную роль играет Интернет в глобальных экономических и политических отношениях. Однако государства - далеко не единственные действующие лица в киберпространстве. Сегодня за контроль над Интернетом борются несколько технологических гигантов. В 1981 году Том Макфейл ввел термин "электронный колониализм", представляя себе Интернет, колонизированный компаниями масс-медиа, которые стремятся завладеть умами и вниманием значительной части населения планеты.

Хотя в то время Интернет находился еще в относительно зачаточном состоянии, сам термин приобретает дополнительную значимость в свете изменения характера информационной экономики. Еще в 1995 году прозорливый Ирвинг Голдстайн, бывший президент компании Intelsat, предсказал, что информация "станет для XXI века тем же, чем нефть и газ были для начала XX века. Она будет питать экономическую и политическую мощь». Однако было ясно, что информационная революция, в отличие от Французской, имеет много свободы, немного братства и не имеет равенства. Она еще не дала ни товаров, ни даже инструментов для их получения многим из тех, кто в них больше всего нуждается.

Сегодня среди основных разделительных линий между богатыми и бедными, между Севером и Югом - волоконно-оптические и высокоскоростные цифровые линии. Если словосочетание "цифровое неравенство" и является слишком распространенным, то оно отражает реальность, которую невозможно отрицать. Пятнадцать процентов населения Земли контролируют около 90% точек доступа к Интернету для 85% населения Земли, проживающего в странах с низким и ниже среднего уровнем дохода.

Миру еще предстоит найти способы обеспечить использование тех мощнейших средств, которыми мы сегодня располагаем в виде новых информационных технологий, для того, чтобы, как сказано в Уставе ООН, гарантировать "более высокий уровень жизни при большей свободе". Более широкий доступ к информационным и коммуникационным технологиям может улучшить жизнь фермеров и помочь микропредпринимателям. Он может предотвратить СПИД и другие инфекционные заболевания, способствовать равноправию женщин и охране окружающей среды. Действительно, во всем развивающемся мире электронные технологии, торговля, дистанционное образование, телемедицина и электронное управление уже улучшают качество жизни огромного количества людей.

Однако для того, чтобы информационная революция в полной мере выполнила свое обещание, данное развивающимся странам, необходимо сделать гораздо больше - и мы должны серьезно задуматься над тем, что и как. На первом этапе ВВУИО, состоявшемся в Женеве в 2003 г., мир обещал достичь к 2015 г. целого ряда целей - связать с помощью технологий деревни и общины, университеты, начальные и средние школы, научные и исследовательские центры, публичные библиотеки, культурные центры, музеи, почтовые отделения и архивы, медицинские центры и больницы, местные и центральные органы власти. Этого не произошло и через четыре года после установленного срока. Среди других задач - повышение доступности информации на всех языках в Интернете, обеспечение доступа к телевидению и радио для всех жителей планеты; здесь прогресс несомненен.

Но доступ к Интернету не имеет большого значения, если содержащаяся в нем информация -       почти исключительно на языке, который вы не       понимаете, или если в ней не рассматриваются вопросы жизни и смерти, которые волнуют ваше общество. Правительства, собравшиеся в Женеве, договорились "поощрять разработку контента и создавать технические условия, чтобы облегчить присутствие и использование всех языков мира в Интернете". Полтора десятилетия спустя, когда поле битвы изменилось, подобные опасения кажутся почти причудливыми. Перенесемся       в 2017 год, когда журнал The Economist выпустил специальный доклад, в котором отмечалось, что «данные - это новая нефть». В этом прогнозе есть более чем намек на правду. В 2017 году компании Alphabet (материнская компания Google), Amazon, Microsoft и Facebook были оценены в сумму, превышающую ВВП Норвегии, страны, богатой нефтью. Китайские компании BAT - Baidu, Alibaba и Tencent - развиваются по схожей траектории. Огромная стоимость этих компаний отражает их право собственности на потребительские данные - цифровое хранилище социальных, экономических и культурных взаимодействий, пересекающихся с нашей жизнью. Популярные критики Интернета, такие как Евгений Морозов, называют их экономические модели "экстрактивизмом данных».

Словосочетание "данные - это новая нефть" уже стало определяющим клише XXI века. И, в отличие от колониальных завоеваний прошлого, новая крысиная гонка стремится монополизировать ее. Только на этот раз все по-другому. Если в XIX веке государства были главными антагонистами, то в XXI веке они стали определяющими и двадцатого века, то сегодня Apple, Google, Facebook, Amazon и еще целый список электронных гигантов уже имеют возможность определять то, как мы думаем, действуем и потребляем. Параллели между несправедливой добычей природных ресурсов в промышленно развитых странах Севера на протяжении большей части ХХ века и сегодняшними олигархами, владеющими данными, - это нечто большее, чем простой редукционизм. Ценность персональных данных для этих компаний огромна: во-первых, больший объем данных приносит больший доход от рекламы. Но рекламная модель бизнеса - это только одна часть истории. Сегодня аналитика больших данных и машинное обучение позволяют этим же компаниям разрабатывать новые технологии и продукты.

Именно эти новые технологии и продукты привели к фрагментации Сети и концентрации рыночной власти в руках нескольких технологических компаний. В августе 2010 года журнал Wired объявил о "смерти Сети", исходя из того, что платформы становятся основным способом доступа в Интернет. С момента первого использования Всемирной паутины Интернет представлял собой открытую и взаимодействующую коллекцию веб-сайтов. Сегодня на смену такому пониманию неожиданно приходят платформы. Бернерс-Ли высказывал аналогичные опасения по поводу "экономики платформ". В 2010 году он писал: "Каждый сайт - это силос, отгороженный от других. Да, страницы вашего сайта находятся в Интернете, но ваши данные - нет". Такие сайты, как Facebook и YouTube, похожи на огороженные сады в бесконечном лесу Интернета. Чем больше пользователей они привлекают на свои платформы, тем больше данных они генерируют, и тем меньше их конкуренты способны разработать успешные бизнес-модели, зависящие от эффекта масштаба.

Соответственно, в настоящее время ведутся две гонки. Первая - это монополизация пользовательской базы. Для технологических компаний всегда было очевидно, что самые крупные потребители будут не из развитых стран. Естественно, их целью будут Азия и Африка, где проживает более двух третей населения Земли.

Динамика этого повествования наиболее ярко проявилась в борьбе Индии против "Free Basics" - амбициозного плана компании Facebook по подключению всего мира к Интернету. На первый взгляд, предложение Facebook было заманчивым: доступ к Интернету по сниженным ценам для более чем миллиарда потенциальных пользователей. Однако в предложении Цукерберга была одна загвоздка - доступ к Интернету равнозначен доступу к Facebook, который выступал в роли своеобразного привратника. Недостатком такой платформы было то, что она собирала огромное количество персональных данных, выбирая при этом, какие сторонние платформы могут к ней подключаться. В конечном счете, Facebook могла предоставлять преференции тем продуктам и услугам, которые либо платили ей больше, либо ограничивать услуги, которые могли появиться в качестве конкурентов. Что еще более важно, возможно, поскольку Цукерберг выходил на новые для себя рынки, это давало платформе неограниченную власть над формированием культурного и экономического опыта тех, кто выходил в Интернет через Facebook.

В статье, написанной Марком Цукербергом для газеты Times of India, он задал вопрос: "Кто может быть против этого?". Оказалось, что миллионы индийцев были против. "Мы были глупы с Ост-Индской компанией", - заявила одна из пользователей популярной социальной платформы Reddit, имея в виду Британский радж. Больше никогда!", - добавила она. Если параллели с колониализмом кажутся несколько излишними, вспомните саркастические слова тогдашнего члена совета директоров Facebook Марка Андреессена: «Антиколониализм был экономически катастрофическим для индийского народа на протяжении десятилетий, - писал Андреессен. Зачем останавливаться сейчас?»

Однако Индия была не единственным полем битвы. В то время как поток техно-евангелистов из Силиконовой долины, возможно, удалось несколько сдержать у себя дома, он продолжал неудержимо течь в другие регионы мира. Африка, например, по-прежнему представляет собой гораздо более прибыльную золотую жилу для технологических компаний, причем с гораздо меньшим сопротивлением. Технологии, предлагаемые практически всеми западными технологическими компаниями, обрамляют повествование о цифровой изоляции. Однако их глобальный охват и подход показывают, что их выход на новые рынки на самом деле не является попыткой предложить конкретные решения местным сообществам. Напротив, это универсальное средство, пропитанное западным мировоззрением и выгодное ограниченному кругу участников.

В конечном счете, привлечение людей в Интернет, точнее, в Интернет на определенных платформах, - это только одна часть гонки. Гораздо важнее то, что происходит дальше - контроль над поведением. Если данные - это новая нефть, то внимание - это валюта. Способность "больших технологий" (так называют крупнейшие технологические компании) управлять нашими мыслями, предпочтениями и поведением       значительно возросла благодаря таким новым разработкам, как Интернет вещей, большие данные и алгоритмы. Как поясняет журнал Wired, «главная ценность устройств, в некотором смысле, заключается не в самом оборудовании, а во взаимосвязанности этого оборудования. Поскольку устройства общаются друг с другом, формируя общую картину поведения человека, они предугадывают наши желания еще до того, как мы их осознаем».

И внимание, которое они привлекают, огромно. На начало 2019 года насчитывалось 4,4 млрд. активных пользователей Интернета. По оценкам, по состоянию на апрель 2019 года доступ в Интернет имели 56,1% населения Земли, а в развитых странах – 81%.

В октябре 2012 г. Facebook преодолел отметку в один миллиард пользователей, через год этот показатель перевалил за два миллиарда, а по состоянию на 31 марта 2019 г. ежемесячный объем активных пользователей составил более 2,418 млрд человек. Но это только Facebook; на сопутствующие сервисы, такие как WhatsApp, Facebook Messenger и Instagram, приходится еще полмиллиарда пользователей, плюс-минус. Аналогичная история и с Google: более миллиарда человек ежегодно используют ее поисковую систему для выполнения более одного триллиона поисковых запросов. YouTube, популярная платформа для просмотра потокового видео, в 2013 году преодолела отметку в один миллиард пользователей, которые загружают сотни миллионов часов в год. Генеральный директор компании Apple Тим Кук довольно откровенно высказался по поводу происходящего. Некоторые из наиболее известных и успешных компаний построили свой бизнес, убаюкивая своих клиентов спокойствием в отношении их личной информации, - сказал Кук на ужине в Центре электронной информации о частной жизни (EPIC) в 2015 году, - Они поглощают все, что могут узнать о вас, и пытаются это монетизировать.

Однако то, что Apple считала правильным, не имеет никакого значения. Сегодня компании стремятся изменять поведение пользователей для получения прибыли - эту модель некоторые называют капитализмом наблюдения. Как и нефть, данные становятся полезными только после того, как они будут обработаны и проанализированы. Именно поэтому в 2014 г. компания Facebook провела эксперимент, чтобы определить, изменят ли различные посты на ленте времени пользователя его эмоции. Аналогичным образом Uber экспериментирует со своими водителями, используя данные, полученные в результате привыкания к играм, для того чтобы их работники продолжали работать дольше. Все эти новые технологии променяли конфиденциальность потребителя на коммерциализацию. Несмотря на грандиозные заявления представителей технологической индустрии, внутри страны частная жизнь, похоже, пользуется очень слабой поддержкой. Еще в 1999 году Скотт Макнили, тогдашний генеральный директор компании Microsystems, как известно, заявила: «Теперь у вас нет никакой конфиденциальности. Смиритесь с этим». Открыто или нет, но это мнение разделяют большинство технологических компаний.

Это объясняется тем, что персональные данные являются сегодня сырьем, они поступают в основном из развивающихся стран, которые зависят от новых платформ, собираются в облаке и превращаются в интеллектуальные услуги и продукты, а их стоимость перехватывают технологические компании на Западе и в Китае. Если американские и китайские компании продолжают сохранять монополию на рынке данных, то это происходит потому, что они активно участвуют в формировании глобальной политической экономики Интернета. Участники экосистемы платформ разрабатывают бизнес-модели для глобализованной сетевой инфраструктуры и сервисов. Они лучше всего работают там, где наименее развиты законы о неприкосновенности частной жизни и режимы защиты данных, а потоки данных наиболее открыты. Страны, стоящие на пороге цифровизации экономики, до сих пор не справились с неравенством, которое порождают традиционные социальные институты, и рост экономики платформ грозит усугубить эти различия.

Поскольку       большинство платформ       являются       американскими корпорациями, правительство США стремится поставить трансграничные потоки данных на первое место в своих экономических отношениях. Поскольку цифровая экономика в скором времени охватит и перестроит все отрасли - от банковского дела до финансов и торговли, данные и контроль над ними стали одним из самых острых вопросов в международных торговых отношениях. Уже сейчас потоки данных генерируют около 3 трлн ВВП в год. Для экономически развитых стран G20 контроль над данными имеет решающее значение для их роста. Однако для развивающихся стран инновации оказываются в тупике из-за отсутствия доступа к этим самым данным.

По мере того как платформы и данные становятся новыми движущими силами глобализации, торговые соглашения все чаще принимают новые, нетрадиционные повестки дня. Например, прекратившее свое существование Транстихоокеанское партнерство стало первым таким соглашением, в котором появились новые цифровые вопросы - трансграничные потоки данных, конфиденциальность в Интернете, кибербезопасность и защита "безопасной гавани" для интернет-посредников. Общественные движения выражают обеспокоенность непрозрачностью переговоров по цифровой повестке дня таких соглашений. Несмотря на то, что представителям гражданского общества было нелегко участвовать в этих переговорах. Владельцы компаний почти наверняка принимали участие в этих переговорах. Например, Джек Ма из компании Alibaba последовательно выступает за создание новых политических рамок, подчеркивающих роль транснациональных корпораций в выработке международных правил. Ма является лишь инициатором более масштабных усилий Китая по изменению правил работы в Интернете. В рамках своей амбициозной инфраструктурной инициативы BRI Китай также изложил концепцию развития "информационного шелкового пути". Государственные китайские телекоммуникационные компании все активнее инвестируют в развитие цифровой инфраструктуры в странах Азии; даже частные игроки, такие как ZTE, вкладывают средства в прокладку волоконно-оптических кабелей в таких странах, как Афганистан.

Внутренний рынок Китая только придает ему дополнительную силу для формирования такой инфраструктуры. Уже сейчас, по данным McKinsey, Китай является крупнейшим в мире рынком электронной коммерции, на долю которого приходится более 40% стоимости операций электронной коммерции в мире. Объем мобильных платежей в Китае примерно в 11 раз больше, чем в США, чему способствует широкое распространение электронных кошельков в городах страны. Каждый третий из 262 мировых "единорогов" - китайский, на них приходится 43% мировой стоимости этих компаний. В 2015 г. правительство Китая подписало инициативы "Сделано в Китае 2025" и "Интернет плюс", направленные на цифровизацию китайской экономики путем внедрения искусственного интеллекта, робототехники и цифровых услуг в производственные процессы.

Развивающиеся страны, таким образом, оказываются в ситуации "ловушки-22". Они не могут отступить от оцифровки, поскольку она приносит огромную экономическую и социальную пользу. В то же время они не получают никакой выгоды от огромных массивов природных ресурсов, которыми они обладают в виде индивидуальных данных. Интеграция Uber с местной транспортной инфраструктурой как нельзя лучше подчеркивает эту дихотомию. Данные, которые она генерирует о схемах движения, представляют огромную ценность для правительств. Однако кому принадлежит эта ценность? Могут ли государства заставить Uber предоставить свои данные?

Сегодняшний цифровой порядок до жути похож на колониальные завоевания прошлого. Горстка стран, в основном из развитых стран, за исключением Китая, сегодня контролирует практически все сети передачи данных. Структурная зависимость развивающихся стран сегодня выше, чем когда-либо, что позволяет некоторым называть современный       порядок       "цифровой колонизацией      ".

КАКИЕ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫЕ СТОРОНЫ?

Очевидно, что вопросов, преследующих киберпространство, множество. Кто контролирует его основные функции? Можно ли нарисовать политическую карту границ Интернета? Чье видение Интернета нам принять? Как регулировать деятельность платформенных гигантов? И кто в этих вопросах "мы"? В кругах, занимающихся вопросами управления интернетом, принято считать, что многие из этих решений должны приниматься с участием множества заинтересованных сторон. После ВВУИО США неоднократно заявляли о своем намерении разорвать связи между Министерством торговли (DoC) и ICANN и передать управление DNS частному международному "многостороннему" органу. В конечном итоге именно разоблачения Сноудена изменили эту ситуацию. Вскоре после своего выступления в ООН бывший президент Бразилии Дилма Руссефф призвала к проведению новой глобальной встречи для оживления дискуссий по вопросам управления интернетом. Инициатива NETmundial, организованная в 2014 году, стала результатом этого призыва. Фади Чехаде, занимавший в то время пост генерального директора ICANN, встречался с Руссефф и поддержал ее призыв к проведению этой встречи. Большинство организаций, связанных с управлением интернетом, включая ICANN, IETF, Interactive Advertising Bureau (IAB), World Wide Web Consortium (W3C) и ISOC, собрались в Уругвае 7 октября 2013 г. и выпустили заявление, в котором дистанцировались от правительства США и его действий, призвав к созданию «среды, в которой все заинтересованные стороны, включая правительства всех стран, будут участвовать на равных условиях».

Хотя администрация США может отрицать, что разоблачения Сноудена и новая инициатива NETmundial изменили ее политику в области управления интернетом, большинство наблюдателей сходятся во мнении, что так оно и было. Перед лицом враждебного международного давления администрация Обамы в одностороннем порядке приняла решение о прекращении действия контракта ICANN с DoC. В то время в новостях сообщалось, что представители администрации предупреждали президента Обаму о том, что любая задержка в осуществлении перехода приведет к тому, что надзор за Интернетом будет осуществляться ООН. В конечном итоге США согласились передать контроль за основными функциями Интернета международному "многостороннему" органу.

В этом свете возникает вопрос, почему США и их корпоративные союзники так настаивали на создании "многостороннего" органа. Что это означает на практике, и к чему это приводит? В отличие от многостороннего принятия решений, в котором участвуют более крупные государства, многосторонняя модель ставит государства в равные условия с бизнесом и представителями гражданского общества. Как уже говорилось в предыдущих частях этой главы, такая модель была частью более широкой тенденции к переосмыслению глобального управления для XXI века. Однако в то время эта идея так и не была до конца проработана и критически оценена из-за подавляющего влияния Америки в начале 2000-х годов. Сегодня единственными заинтересованными сторонами, имеющими реальный голос в дискуссиях по вопросам управления Интернетом, являются корпорации и представители гражданского общества стран Глобального Севера. Чтобы понять, насколько распространены и укоренены такие голоса, полезно рассмотреть пример Инициативы NETmundial.

Представители гражданского общества с самого начала отнеслись к этой инициативе скептически, прежде всего потому, что она была выдвинута ICANN и ВЭФ, известным организацией ежегодной эксклюзивной встречи политической и экономической элиты мира в Давосе. Это одна из причин, по которой ряд общественных организаций, таких как ISOC и Just Net Coalition (JNC), решили воздержаться от участия в этой новой инициативе. Если этого было недостаточно, то на конференции Союз предпринимателей в поддержку информационного общества Международной торговой палаты (ICC BASIS) предложил пять представителей бизнеса в координационный комитет - Facebook, Google, Microsoft, 21st Century Fox и ICANN. Очевидно, что все эти компании были       американскими. Простой смысл этой рекомендации заключался в том, что американский бизнес и технические специалисты в силу исторических причин или рыночного доминирования обладают большей легитимностью при определении контуров новой модели управления Интернетом. Однако такая постановка вопроса заставляет задуматься. Если техническая экспертиза и доля рынка действительно являются показателями легитимности, то почему так мало представителей китайских компаний, таких как Alibaba, Baidu или Tencent, было предложено для включения в список?

До недавнего времени большинство дискуссий по вопросам управления Интернетом сводилось к дихотомии между многосторонним подходом - переговорами между государствами - и многосторонним подходом - гипотетическим средним звеном между классическим государственным подходом и свободными рынками. К сожалению, очень мало внимания уделялось реальному изучению того, что означает многосторонний орган на практике. Хотя эта модель действительно в то время как этот орган сумел отвоевать часть власти у государства, поскольку теперь большее число представителей бизнеса и гражданского общества имеют право голоса, он не обязательно привел к расширению спектра мнений или глобальному представлению интересов и проблем. Более того, этот орган концентрирует в себе представителей только развитых стран Запада, игнорируя при этом значительную часть развивающегося мира, где отсутствуют сети гражданского общества и мощные лобби бизнеса.

То, что большинство представителей бизнеса и гражданского общества на NETmundial были американцами, заставляет серьезно задуматься о легитимности подобных обсуждений с участием многих заинтересованных сторон. В первую очередь это связано с тем, что большинство заинтересованных сторон в Америке придерживаются принципов, которые некоторые называют "дисциплинарным неолиберализмом". Расширение частного сектора в области технологий и коммуникаций всегда было частью внешней политики и национальных интересов Америки. Для частного сектора такие отношения были выгодны, поскольку государство продвигало его интересы на форумах по глобальному управлению посредством регулирования интеллектуальной собственности и законов о защите информации. В конечном счете, такое непропорциональное представительство субъектов, занимающих прочные позиции в сфере управления Интернетом, в большей степени подрывает видение открытого и глобализованного Интернета. Несмотря на то, что инициатива NETmundial была задумана для того, чтобы заново представить себе, как множество голосов может иметь право голоса в управлении интернетом, ей это полностью не удалось. Многосторонний подход к управлению интернетом в его нынешнем виде чреват тем, что в нем принимают участие в основном те, кто уже обращен в свою веру, и, следовательно, не учитывается ценность различных точек зрения.

С самого начала NETmundial преследовал две цели. Во-первых, это были вопросы, которые не давали покоя президенту Руссефф, касающиеся слежки, а во-вторых, вопрос об одностороннем контроле Америки над Интернетом. До начала конференции Бразилия была сторонником многостороннего подхода: в 2011 году она вместе с Индией и ЮАР выступила за создание нового органа в рамках ООН, который бы устанавливал принципы управления интернетом. В то время предполагалось, что эта организация поглотит такие существующие органы, как МСЭ, IETF и ICANN. Однако этому не суждено было сбыться. Независимо от того, было ли это геополитическое давление или нет, в итоговом заявлении NETmundial уклонились от критики слежки со стороны США, и, в конце концов, даже одобрил принцип многостороннего участия.

Интересно, что подобные споры об инфраструктуре связи находят параллели и в истории. В 1970-х годах в ООН бушевала дискуссия об асимметрии баланса сил, которую возглавляло прежде всего "Движение неприсоединения". Как уже говорилось, в то время стремились к созданию нового международного экономического порядка, при котором развивающиеся страны обладали бы большим политическим и экономическим суверенитетом, а также справедливым распределением мировых ресурсов. В рамках этой дискуссии, которая велась с середины 1970-х по 1980-е годы, развивающиеся страны потребовали создания нового мирового информационно-коммуникационного порядка (НМИКО).

В то время глобальные системы связи страдали от структурного неравенства, СМИ и информация поступали в основном из западного мира в остальные, а большинство медиакомпаний принадлежали иностранным владельцам. Вначале эта борьба проявилась вокруг вопроса о контроле над спутниками. Существовало опасение, что США, используя свое господство в спутниковой связи, будут передавать нежелательную информацию и СМИ в развивающиеся страны. В связи с этим дебаты на NWICO велись вокруг доминирования Запада в новостном контенте и важности контролируемых Западом технологий в информационных медиа, против которых развивающиеся страны стремились отстаивать свой национальный суверенитет.

Наиболее острая дискуссия развернулась в ЮНЕСКО, которая занималась вопросами культуры и коммуникации. Развивающиеся страны представили "Декларацию о средствах массовой информации", в которой предлагалось внести некоторые поправки в доктрину свободного распространения информации, в основном связанные с национальным суверенитетом. Однако к этому времени правительства западных стран начали объединять свою прессу против таких поправок. Свобода информации и ее свободное распространение в глобальном масштабе, по их мнению, является одним из основных прав человека. Несмотря на сильное дипломатическое давление, окончательный вариант доктрины свободного распространения информации был изменен на "свободный поток и более широкое и       сбалансированное распространение информации".

Для решения проблемы конкурирующих представлений о коммуникациях и СМИ ЮНЕСКО заказала доклад Шона Макбрайда, ирландского Нобелевского лауреата и председателя Комиссии по международной коммуникации ЮНЕСКО, в котором на основе предыдущих дискуссий были даны обширные рекомендации, охватывающие целый ряд различных СМИ, включая телевидение, радио и спутники. Отчет Макбрайда впервые дал NWICO общие рамки и подробный набор рекомендаций. Однако публикация этого доклада послужила толчком для вновь избранных правительств Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, которые проводили неолиберальные рыночные реформы, обвинить ЮНЕСКО в попытке ущемления основных свобод человека. Всемирный комитет свободы печати, имеющий тесные связи с западной медиаиндустрией, агрессивно лоббировал против ЮНЕСКО, и к середине 1980 г. ажиотажная кампания завершилась выходом США и Великобритании из ЮНЕСКО.

США и Великобритания, разумеется, были крупнейшими спонсорами ЮНЕСКО. После их ухода NWICO постепенно отошла на второй план. Параллели между NWICO и программой "свободы Интернета" весьма разительны. Та же риторика, которая использовалась для обеспечения контроля над новой медийной инфраструктурой в конце 1980-х годов, стала доминировать в повествованиях об информационном обществе. Однако на этот раз "многосторонний подход" стал предпочтительным средством защиты этих интересов. В октябре 2016 года Соединенные Штаты окончательно отказались от одностороннего контроля над техническими функциями Интернета в пользу нового международного "многостороннего органа". На родине это заявление было названо «американской капитуляцией в Интернете", как выразился Wall Street Journal, утверждая, что "Россия, Китай и другие авторитарные правительства уже работают над тем, чтобы переделать Интернет по своему вкусу, и теперь они, несомненно, бросятся заполнять вакуум власти, образовавшийся в результате одностороннего отступления Америки».

На протяжении десятилетий американский контроль над Интернетом считался нелегитимным: как может одно государство контролировать самый важный ресурс XXI века? И все же стоит задуматься, будет ли эта многосторонняя система иной. Уже сегодня решения принимаются несколькими группами интересов, а голоса представителей неанглоязычных стран Глобального Юга ограничены. Переход к Интернету управления новым международным органом, Соединенные Штаты определили границы реформ и изменений. То, что правительства оказались в одном мешке с бизнесом и гражданским обществом, лишь позволяет Америке сохранять фактическое влияние на Интернет.

НОВОЕ СРЕДСТВО МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ

С момента своего появления в качестве американского военного проекта в начале 1960-х годов Интернет прошел долгий путь. Сегодня он составляет значительную часть экономики большинства стран, а жизнь большинства людей без него была бы просто немыслима. Однако повсеместное распространение этой среды привело к тому, что она стала использоваться и в деструктивных целях. Так, в 2007 году власти Таллинна (Эстония) решили убрать советский мемориал из центра города. Страна, ранее входившая в состав СССР, стремилась забыть о своем наследии времен холодной войны. Однако сразу после объявления об этом решении российское правительство предупредило, что демонтаж памятника будет расценен как оскорбление России. В то время подобные предупреждения в основном игнорировались. На следующий день жители Эстонии, проснувшись, обнаружили, что доступ в Интернет практически полностью заблокирован. Они не могли зайти ни в онлайн-газеты, ни в социальные сети, ни на правительственные сайты, ни даже на финансовые сервисы. Только через несколько дней правительство Эстонии осознало, что это была массированная распределенная атака типа "отказ в обслуживании" (DDoS), которая разрушила интернет-инфраструктуру небольшого государства. В интервью изданию Foreign Policy Тоомас Хендрик Ильвес, тогдашний президент Эстонии, сказал: «Оглядываясь назад, можно сказать, что это был первый, но вряд ли последний случай, когда кибератака... была совершена в откровенно политической манере».

Атаки в Эстонии стали поворотным моментом в истории Интернета. Впервые Россия продемонстрировала всему миру, что Интернет стал "честной игрой" в более широкой геополитической борьбе. Далекий от своих либертарианских истоков, Интернет стал пространством для конфликтов и агрессии. После кибератаки на Эстонию практически все государства используют киберпространство в качестве домена для продвижения военных интересов, в том числе и США. В 2012 году американские власти обнародовали подробности кибератаки на компьютеры, управляющие ядерной программой Ирана. Вирус, получивший кодовое название "Олимпийские игры", проникал в иранские системы и физически манипулировал состоянием иранских центрифуг, используемых для обогащения урана. Вирус Stuxnet - так он был назван - в конечном итоге оказался в тысячах компьютерных систем по всему миру. К счастью, создавшая его совместная американская и израильская команда запрограммировала его таким образом, чтобы он активизировался только при виде конфигурации конкретной компании, управляющей иранскими центрифугами.

Пока США были заняты разработкой оружия для киберпространства, Китай вел масштабную кампанию шпионажа, направленную на высокотехнологичные корпорации в США, Японии и Европе. К тому времени, когда о деятельности Китая стало известно, он взломал базы данных оборонных подрядчиков и даже Пентагона, похитив секреты таких важных программ вооружений, как истребитель F-35 и ракетные системы. Однако на этом действия Китая не закончились: он также совершал рейды в финансовые учреждения, аналитические центры и СМИ. Например, в 2014 г. в журнале Foreign Policy была опубликована статья о кибершпионаже Китая против компаний, занимающихся солнечной энергетикой, с целью похищения рыночных стратегий и информации о ценах, которые впоследствии использовались для снижения их конкурентоспособности на конкурентных рынках.

Сложные стратегии в киберпространстве характерны не только для государственных структур. Как уже отмечалось, ИГИЛ находится в авангарде использования возможностей социальных сетей в своих неблаговидных целях. ИГИЛ максимально увеличивает свою аудиторию, используя возможности таких социальных сетей, как Facebook и Twitter, и даже прибегает к использованию зашифрованных мессенджеров, таких как Telegram. Идеологический родоначальник ИГИЛ Абу Мусаб аз-Заркави рано понял ценность этой тактики, когда выложил в Интернет низкокачественные видеозаписи убийств и других актов насилия. Информационная пропаганда ИГИЛ была настолько хорошо развита, что журнал Vice назвал группировку "абсолютными профессионалами социальных сетей". По некоторым данным, ИГИЛ публиковало более 40 тыс. твитов в день. Группировка разработала несколько приложений для Android и iOS, которые предоставляли доступ к медиааккаунтам пользователей, что позволяло ИГИЛ координировать сотни тысяч аккаунтов одновременно. Еще в 2002 году даже покойный Усама бен Ладен понимал ценность новых медиа. В 2002 г. в письме мулле Омару, бывшему главе движения "Талибан", Усама бен Ладен писал: «Очевидно, что война в СМИ в этом веке является одним из самых сильных методов; фактически ее доля может достигать 90% от общего объема подготовки к сражениям». Террористы использовали все возможности Интернета - от его способности способствовать массовым потокам информации до возможности шифровать сообщения - для пропаганды, вербовки и радикализации людей и финансирования своих операций. Важно понимать, что, как и война, терроризм - это просто политика другими средствами. Терроризм, в конечном счете, является выражением альтернативных политических ценностей и норм организации общества, хотя и с применением насилия. Как и в основной политике, террористические организации используют технологии в качестве средства увеличения силы для достижения своих целей.

2016 год, пожалуй, стал годом подлинного становления кибернетических операций. Российские "тролли", правительственные агентства и союзные компании использовали интернет для того, чтобы нарушить работу системы, которую еще несколько лет назад многие считали невозможной, - американских национальных выборов. Источником вдохновения для создания этой техники послужил российский генерал Валерий Герасимов, который после сорока лет службы в Советском Союзе и российских вооруженных силах изложил концепцию ведения войны в XXI веке, стирающую границы между миром и войной. В XXI веке... войны больше не объявляются, а начавшись, ведутся по незнакомому шаблону", - писал он в феврале 2013 г. в "Российском военном журнале", излагая асимметричный, многогранный подход к ведению войны, предполагающий "постоянно действующий фронт по всей территории вражеского государства".

По скромным оценкам представителей компаний, работающих в социальных сетях, которые давали показания в Сенате США, российское изощренное использование операций влияния в социальных сетях достигло более 126 млн. пользователей. Фальшивые аккаунты, боты, хэштеги и платная целевая реклама были излюбленным оружием россиян. Хотя многие предполагают, что конечной целью Москвы было привести Трампа к власти, дизайн этих операций показывает, что на самом деле они были направлены на подрыв демократических процессов, чтобы поставить под сомнение их осуществимость. По данным Facebook, российские оперативники потратили около 100 тыс. на покупку рекламы с социально раскольническими сообщениями, такими как права ЛГБТ, расовые отношения, права на оружие, жестокость полиции и т.д. Даже если не принимать во внимание российские операции влияния, социальные сети

была в центре внимания на президентских выборах 2016 года. Уже на ранних этапах гонки было очевидно, что важным аспектом успеха станет ажиотаж, создаваемый в Facebook или Twitter. Социальные сети превратились в публичное пространство, где люди участвуют в политическом дискурсе. К сожалению, в отличие от старых ратуш и общественных площадей ХХ века, социальные сети не являются нейтральной платформой. Ее алгоритмы и код генерируют информацию, создавая эхо-камеры, нацеливая и адаптируя новости и информацию в соответствии с предубеждениями, присущими большинству людей. Поляризация, которую способны вызвать социальные сети, возможно, будет иметь долгосрочные, непреднамеренные и трудно отслеживаемые последствия на протяжении многих лет в большинстве стран.

Однако именно Китай представляет себе самое антиутопическое будущее Интернета. К 2020 году, как мы уже упоминали, КПК планирует внедрить "систему социальных кредитов", которая будет присваивать каждому из 1,3 млрд. человек, находящихся под ее контролем, уникальный балл, основанный на совокупности всех их действий. Этот показатель формируется на основе мониторинга социального поведения человека - привычек совершения покупок, оплаты коммунальных услуг, взаимодействия с социальными сетями - и становится основой его благонадежности, которая также будет публично ранжироваться. Например, граждане с более низким рейтингом будут иметь низкий кредитный рейтинг, им будет отказано в доступе к общественным местам, таким как аренда жилья, и коммунальным услугам, таким как высокоскоростной Интернет; их шансы на трудоустройство снизятся, и им будет фактически запрещено работать на некоторых государственных должностях. По мере того как в правительственном документе говорится, что система социальных кредитов «позволит благонадежным людям бродить повсюду под небесами, а дискредитированным - не делать ни одного шага».

С самых ранних представлений об антиутопическом будущем, таких как знаменитая книга Джорджа Оруэлла "1984", опасность постоянного присутствия "большого брата" преследует общество. Идея властного и непрозрачного государства, способного заглянуть в сокровенную жизнь своих бесправных граждан, является предостерегающей темой вот уже несколько десятилетий. Китай, похоже, видит в этом будущее. Лидерство Пекина в киберпространстве делает эту идею еще более тревожной, учитывая, что его модель Интернета сегодня конкурирует со статус-кво. Киберутописты начала 1990-х годов не предполагали, как легко будет превратить Интернет в инструмент слежки, как легко будет распространять фальшивые новости и пропаганду. Вместо этого они сосредоточились на том, что технологии могут расширить возможности тех самых людей, которых угнетали авторитарные инструменты. Жестокий парадокс заключается в том, что, хотя Интернет и изменил политику, до сих пор неясно, способствовал ли он демократизации.

В перспективе возможно, что вчерашний Интернет все больше будет напоминать "расколотый Интернет". Президент США Дональд Трамп уже призвал "закрыть интернет" в тех регионах, где действуют его конкуренты. Си Цзиньпин подтвердил идею о том, что каждое государство должно иметь суверенный контроль над интернетом. ЕС принял новое положение о защите данных, которое помешает его трансатлантическому альянсу и установит ограничительные правила в отношении контента, цифровых рынков и частной жизни. По политическим, коммерческим соображениям и соображениям безопасности государства стремятся перекроить карту Интернета в соответствии со своими географическими границами.

Для многих, кто был участником развития Интернета в последние десятилетия, природа Интернета действительно изменилась. Ландшафт управления Интернетом омрачен противоречивыми нормативными представлениями, конкурирующими коммерческими реалиями и кибергеополитикой. Сегодня Интернет фрагментируется по хорошо понятным международным границам. На протяжении почти полувека США пытались создать порядок, якобы основанный на правилах. Они выступали за развитие демократии, свободной прессы, защиту прав человека, прав и свободы рынка. Однако появление таких региональных держав, как Индия, и таких глобальных держав, как Китай, уже поставило под угрозу последовательность этой внешней политики. Глобализация одновременно способствовала быстрому распространению информационно-коммуникационных технологий и диффузии культурных ценностей. Однако эти тенденции не обязательно привели к преодолению политических разногласий между сообществами. Напротив, они обострили эти противоречия, и Интернет, который когда-то представлялся мостом, сегодня является средством, вызывающим споры. Быстрые технологические изменения, размывание границ между войной и миром, а также главенство частного сектора только усугубляют проблемы глобального управления, особенно в области Интернета.

Неумолимое шествие свободы, начавшееся с распадом Советского Союза, похоже, остановилось, и год за годом группы гражданского общества сообщают о том, что страны уходят от демократии и прав человека. Интернет, который был острием этого марша, теперь оборачивается против тех обществ, которые его создали, и становится оружием в руках тех, кто не заботится о демократических нормах и институтах. Медленно, но верно либертарианский Интернет превращается в нечто совершенно иное. Возникающие последствия для глобального управления вызывают глубокую тревогу. Как борьба между либерально-демократическими, фашистскими и коммунистическими общественными системами определяла большую часть ХХ века, так и борьба между либеральной демократией и цифровым авторитаризмом, а также между транснациональным технократическим колониализмом и напористым технонационализмом будет определять XXI век.

ГЛАВА 5. НОРМАТИВНЫЕ ОСНОВЫ НОВОГО МИРОВОГО ПОРЯДКА

ИДЕЯ

В ноябре 2016 г. избрание Дональда Трампа на пост президента США потрясло весь мир. Действительно, люди со всего мира с трепетом наблюдали за тем, как самый маловероятный из кандидатов провел кампанию, которую многие сочли бы самой неамериканской из всех возможных, и победил. Победа Трампа, по мнению некоторых, предвещала конец либерального международного порядка, основанного на правилах. На следующее утро после его победы в редакционной статье газеты New York Times утверждалось, что Трамп "ввергнет Соединенные Штаты в эпоху неизвестности, которая не имеет аналогов в 240-летней истории страны".

Справедливости ради следует отметить, что американская гегемония в глобальном управлении начала разрушаться задолго до вступления Трампа в должность. Фактически за несколько недель до вступления Трампа в должность президента американское разведывательное сообщество выпустило доклад, в котором прогнозировались тектонические сдвиги в международных делах: «К лучшему и к худшему, формирующийся глобальный ландшафт завершает эпоху американского доминирования после холодной войны», - утверждается в докладе. Так же, как, возможно, и основанный на правилах международный порядок, возникший после Второй мировой войны.

Начало этого периода "либерального интернационализма" некоторые связывают с тем, что Великобритания выступала за свободную торговлю и свободу мореплавания. Однако эта открытость нелегко уживалась с имперскими амбициями и разрушительным колониализмом. Истинное нормативное видение, как считают многие исследователи, было сформулировано президентом Вудро Вильсоном в месяцы, предшествовавшие Первой мировой войне. В начале ХХ века напряженность в Европе продолжала нарастать, Америка больше не могла игнорировать надвигающееся присутствие Германии у своих берегов. Когда Соединенные Штаты наконец вступили в Первую мировую войну, они сделали это под прикрытием новой моральной универсальности. Артикулируя историческое понимание Америкой свободных ценностей, президент Вильсон дал понять, что целью американского вмешательства было не восстановление баланса сил в Европе, а "сделать мир безопасным для демократии", то есть построить мировой порядок, совместимый с американскими внутренними институтами и ценностями.

Даже после Первой мировой войны Вильсон стремился распространить свой либеральный интернационализм на весь мир и создать многосторонний и кооперативный международный порядок, в рамках которого суверенные государства будут взаимодействовать в целях поддержания мира и торговли. В своих знаменитых "четырнадцати пунктах", изложенных в речи перед Конгрессом в январе 1918 г., Вильсон не только сформулировал военные цели США, но и, по всей видимости, разработал план организации мировой политики. В этой организации выделяются две характерные черты: «Твердый мирный договор, - считал Вильсон, - никогда не может быть поддержан иначе, как партнерством демократических наций», и, как он добавил, "устранением, насколько это возможно, всех экономических барьеров и установлением равенства условий торговли между всеми нациями". Вера в демократический мир, самоопределение колонизированных народов и свободные рынки лежала в основе амбиций Америки по созданию "нового мира". К чему мы стремимся, - заявил Вильсон в Маунт-Верноне 4 июля 1918 г., - это к господству закона, основанного на согласии управляемых и поддерживаемого организованным мнением человечества.

Для обеспечения такого мировоззрения Вильсон задумал создать новую глобальную организацию - "Лигу Наций", которая гарантировала бы суверенитет "в соответствии с принципом самоопределения". В то время, когда Европа все еще оставалась в основном колониальной державой, сама идея казалась революционной. Однако для американцев эти нормы были основой их собственных внутренних институтов: "Это американские принципы, американская политика, - заявлял Вильсон, - мы не можем терпеть ничего другого. И это также принципы и политика дальновидных мужчин и женщин во всем мире, каждой современной нации, каждого просвещенного сообщества. Это принципы человечества, и они должны преобладать". Несмотря на столь грандиозные амбиции, план Вильсона по созданию международного порядка не был реализован. Изоляционистский Сенат США не позволил бы Соединенным Штатам вообще вступить в Лигу, а без американского участия вильсоновские принципы не могли эффективно управлять соперничеством великих держав в рамках Лиги Наций. Как пишет Киссинджер:

Лига Наций оказалась бессильной перед лицом расчленения Чехословакии, нападения Италии на Абиссинию, отступления Германии от Локарнского договора, вторжения Японии в Китай. Определение агрессии было настолько расплывчатым, а нежелание предпринимать совместные действия настолько глубоким, что она оказалась неработоспособной даже против вопиющих угроз миру. Коллективная безопасность неоднократно показывала свою несостоятельность в ситуациях, наиболее серьезно угрожающих международному миру и безопасности.

В итоге этот эксперимент по построению либерального миропорядка не смог предотвратить новый межвоенный период между соперничающими европейскими державами.

Кому-то может показаться, что начало Второй мировой войны стало свидетельством провала вильсоновского императива. Однако даже после окончания этой великой войны принципы, ценности и нормы, провозглашенные Вильсоном, продолжали оказывать влияние на американскую политику, и на этот раз Соединенные Штаты, безусловно, являлись самым мощным игроком в международной системе в силу своего военного и экономического доминирования. К концу Второй мировой войны Соединенные Штаты Америки обладали неоспоримыми возможностями проецирования воздушной и военно-морской мощи, на их долю приходилось почти 50% мирового ВВП, почти половина мировых запасов золота и почти три пятых мировых запасов нефти. Президент Трумэн не преувеличивал, когда заявлял: «Мы - гигант экономического мира. Хотим мы того или нет, но будущая структура экономических отношений зависит от нас. Весь мир следит за нашими действиями». Используя эту необычайную мощь, Соединенные Штаты создали институты послевоенного международного порядка, которые определяют его и сегодня: Организацию Объединенных Наций, Организацию Североатлантического договора (НАТО), Всемирный банк, Международный валютный фонд и Всемирную торговую организацию (которая до 1995 г. была Генеральным соглашением по тарифам и торговле). Одновременно Вашингтон реализовал "План Маршалла" - экономическую схему, которая должна была возродить и реинтегрировать разрушенную войной Европу, и продолжит создание новой структуры альянсов в Азии, особенно с Пакистаном в Южной Азии и с Японией, Филиппинами и Южной Кореей в Восточной Азии.

В то же время этот зарождающийся международный порядок подкреплялся и внутренними нормами и ценностями Америки, что придавало ему новую, якобы универсальную, идеологическую, идейную и культурную привлекательность. Права человека и демократия прочно вошли в международную систему, прежде всего благодаря Всеобщей декларации прав человека, принятой ГА ООН в 1948 году. Сформулировав понятие универсальных прав личности, этот документ обозначил видение, в котором эти права заслуживают признания во всем мире - независимо от политических предпочтений суверенного правительства. За этим последовал поток конвенций и договоров, которые продолжали расширять видение прав человека, часто формулируя нормы, дающие международному сообществу право вмешиваться в дела суверенных государств, такие как "обязанность защищать".

Таким образом, возник западный либеральный миропорядок, основой которого стали США (а ключевыми партнерами - Европа и Япония) и который поначалу представлял собой рыхлый набор многосторонних институтов и партнерств в сфере безопасности, стабилизирующих мировую экономику и предотвращающих начало войны. После распада Советского Союза в 1989-91 гг. либеральный порядок начал распространяться за пределы Азии, Восточной Европы и Латинской Америки. По частям расширялись и институты, определявшие его, что имело огромные последствия для остального мира. 1990-е годы стали расцветом глобализации - процесса, который, по мнению многих, привел к тому, что старые вестфальские представления о суверенитете и соперничестве великих держав утратили свою актуальность. По мере расширения роли многосторонних институтов наступила новая эра, когда международные правила и нормы не только определяли поведение государств, но и оказывали влияние на внутренние общества. Увеличение масштабов, плотности и интрузивности международного порядка привело к появлению нового общественного договора между гражданином, государством и мировым сообществом.

В 1990 году на ГА ООН президент Джордж Буш призвал к созданию "нового мирового порядка", основанного на демократических государствах, и это мнение было поддержано странами "Большой семерки", которые сделали развитие демократии ключевым элементом своего проекта построения мира в XXI веке. Это гордыня была вполне объяснима: в 1900 г. демократий не было, к середине века их насчитывалось почти тридцать, а в 2005 г. по всему миру прокатился демократический всплеск, и 91 из 193 стран мира была признана демократией. Выдвигая тезис о "конце истории", Фрэнсис Фукуяма писал следующее:

По мере того как человечество приближается к концу тысячелетия, двойной кризис авторитаризма и социалистического централизованного планирования оставил на ринге только одного конкурента в качестве идеологии, потенциально имеющей универсальное значение: либеральную демократию... Спустя двести лет после того, как они впервые вдохновили Французскую и Американскую революции, принципы свободы и равенства оказались не только долговечными, но и возрождающимися.

МНОГОКОНЦЕПТУАЛЬНОЕ МИРОУСТРОЙСТВО

Глядя на мир в конце ХХ века, легко понять, почему Фукуяма был очарован идеей о том, что мир неумолимо движется в одном направлении. Чарльз Краутхаммер праздновал триумф американского видения мира, с гордостью провозглашая "однополярный момент" - наступление периода господства одной державы взамен бинарного противостояния сверхдержав, которое мир наблюдал на протяжении четырех десятилетий холодной войны. Однако по мере приближения к третьему десятилетию XXI века эра американской империи, похоже, переживает кризис. Впервые враждебность по отношению к этой системе, похоже, исходит изнутри. Экономическая тревога, стимулируемая невзгодами гиперглобализации, и культурная замкнутость, вызванная миллионами беженцев, пробивающихся в Европу, породили Запад, который все более враждебно относится к глобализации и мультикультурализму.

Первая программа Трампа на посту президента заключалась в том, чтобы поставить под сомнение все священные предположения прежней эпохи: он стремился "построить стену", чтобы не пускать иностранцев, развалить НАТО, отказаться от Транстихоокеанского торгового соглашения и Парижского соглашения. По другую сторону Атлантики Великобритания проголосовала за выход из Европейского союза на фоне всплеска популистского авторитаризма в Европе, который охватил многие страны, такие как Венгрия и Польша. Всего через двадцать шесть лет после публикации эссе Фукуямы, в 2015 году в докладе Freedom House было заявлено, что принятие демократии в качестве доминирующей в мире формы правления и международной системы, построенной на демократических идеалах, находится под большей угрозой, чем когда-либо за последние 25 лет.

В то время как трансатлантический консенсус переживает кризис, происходят более широкие экономические и политические сдвиги: как уже отмечалось в книге, власть все больше перемещается на Восток и Юг, прочь от атлантической системы. Economist Intelligence Unit был прямолинеен в своих прогнозах: «Доля мирового реального ВВП (по ППС), приходящаяся на Северную Америку и Западную Европу, сократится вдвое - с 40% в 2010 г. до примерно 20% в 2050 г., а доля развивающейся Азии, по прогнозам, увеличится почти вдвое - с 27% в 2010 г. до почти половины в 2050 г». Хотя Китай, несомненно, стал основной причиной, а также бенефициаром этой трансформации, доля других развивающихся держав, таких как Индия, Турция и Бразилия, в производстве и выпуске продукции также растет. В результате эти державы стали требовать большего права голоса в институтах глобального управления, а в некоторых случаях создали новые, такие как Новый банк развития БРИКС и Соглашение об условных резервах (финансовый механизм), Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (AIIB), а также китайская инициатива "Пояс и путь". Все усложняется тем, что власть распространяется и по вертикали: растущая мощь частного капитала через корпорации и благотворительные организации, все более активное гражданское общество, новые региональные союзы и скорость информационных потоков в Интернете ослабляют власть национальных государств.

В то же время в результате глобализации мир стал гораздо более взаимозависимым, чем когда-либо прежде: цепочки поставок, электросети, морские кабели и инфраструктура пересекают всю планету. Такие проблемы, как изменение климата, болезни, бедность, обеспечение продовольствием и управление Интернетом, также становятся взаимосвязанными с международной системой. В этом сложном сетевом мире старые государственные иерархии вполне могут уступить место новым сетям городов, транснациональных корпоративных интересов и низовых общественных движений, способных влиять на экономические и политические результаты.

Традиционный порядок государственной иерархии с развитием событий становится все менее актуальным, как и разделение между внутренней и внешней политики. В результате такой сложности мировая политика не будет определяться только правительствами. Формальные и неформальные сети - от неправительственных организаций до террористов - будут бросать вызов устоявшимся государственным механизмам. Хотя правительства по-прежнему будут иметь наибольшее влияние, глобальный стол принятия решений с каждым днем становится все более тесным, что ограничивает сферу их деятельности.

Ричард Хаасс пишет: «В наши дни баланс между порядком и беспорядком сместился в сторону последнего". Будущее международного порядка, по его мнению, "таково, что нынешняя международная система уступит место беспорядочной системе с большим числом центров силы, действующих все более автономно и в меньшей степени учитывающих интересы и предпочтения США». Эти сложные изменения говорят нам о том, что международный порядок сегодня является многоконцептуальным - различные державы, институты, акторы и идеологии конкурируют между собой за право претендовать на формирование нового порядка. В отличие от эпохи "холодной войны", здесь нет бинарных идеологических соревнований; вместо этого национализм и религия формируют государственную идентичность. Помимо разнообразных государств, варьирующихся от авторитарных до демократических, новые негосударственные акторы либо укрепляют государственную власть, либо подрывают ее. Новые институты, созданные развивающимися державами, часто не уверены в новом глобальном консенсусе, но согласны с тем, чего они не хотят - универсализации либерального порядка под руководством Запада. Очевидно, что, хотя потребность в глобальном управлении будет оставаться высокой, обеспечить ее с помощью институциональных механизмов, нормативных принципов и разнообразных акторов будет все сложнее.

Разведывательное сообщество США соглашается с этой оценкой, считая, что к середине 2020-х годов «державы, находящиеся в центре [региональных] сфер, попытаются отстоять свое право на привилегированное экономическое, политическое влияние и влияние в области безопасности в своих регионах». Анализируя эти тенденции, бывший государственный секретарь США Генри Киссинджер утверждает: «Современный поиск мирового порядка потребует согласованной стратегии для создания концепции порядка в различных регионах и соотнесения этих региональных порядков друг с другом», чем сделано. На самом деле либеральный международный порядок сегодня явно расколот: в некоторых его частях продолжают отстаивать традиционные ценности, такие как демократия и свободные рынки, в других регионах идет борьба за нормы и правила управления, а в некоторых порядок полностью разрушился.

Реагируя на победу Трампа, канцлер Меркель заявила, что «Германию и Америку связывают ценности демократии, свободы, уважения к закону и достоинству человека, независимо от происхождения, цвета кожи, религии, пола, сексуальной ориентации или политических взглядов... Я предлагаю следующему президенту США тесное сотрудничество на основе этих ценностей». Для многих на Западе это был четкий сигнал Меркель, что Германия будет противостоять нелиберальным силам - ведь ЕС был плакатом многостороннего подхода к правам человека, либеральной демократии и свободной торговле. В Брюсселе, вероятно, вздохнули с облегчением, когда Франция проголосовала за Эммануэля Макрона, который до сих пор отстаивал либеральные ценности - многостороннее управление, открытую торговлю, права человека и разнообразие. На Всемирном экономическом форуме в 2018 году заголовки пестрели надеждами на то, что Франция и Германия совместными усилиями смогут противостоять программе Трампа "Америка прежде всего".

Однако атлантическая система не столь целостна, как хотелось бы. Например, в Восточной Европе Россия под руководством Владимира Путина стремится возродить свою традиционную сферу влияния. В своем выступлении в 2014 г. после аннексии Россией Крыма - акта, который сам по себе потряс основы международного порядка, так как изменил суверенные территориальные границы, - Путин был взбешен протестами при поддержке Запада, которые отстранили от власти бывшего президента Украины Виктора Януковича: "Если сжать пружину до предела, она сильно разожмется". По мнению Путина, безудержное расширение НАТО, якобы незаконные интервенции в Афганистан и Ирак, поддержка американцами "арабской весны" - все это, по его выражению, "сжимает пружину". Однако вызов, брошенный Путиным Западу, носит не только территориальный характер. Неприкрытые операции влияния России в Америке и Европе, выражающиеся в поддержке ультраправых партий, указывают на более коварную программу, которая приведет к тому, что Европа и Америка откажутся от своих нормативных установок. В результате Запад оказался нерешительным, неуверенным и неспособным сформировать универсальную международную повестку дня.

Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан является, пожалуй, примером А в путинском перевороте. Под его руководством Венгрия претерпела масштабную трансформацию из либерального государства в марионетку Путина в ЕС; он яростно критикует санкции ЕС против России и приступил к реализации крупных энергетических проектов с этой страной. Орбан также поддерживает российские нарративы "этнической однородности", противопоставляя христианство исламу, что является явным отрицанием европейского мультикультурализма. Россия успешно поддержала, без какого-либо военного вмешательства, приход к власти целого ряда нелиберальных демократов - от самого Орбана до Марин Ле Пен во Франции.

В то же время Москва вместе с другими ревизионистскими державами, такими как Китай, вкладывает средства в создание новых региональных институтов, способных выступать в качестве нормативного буфера против Запада: например, Шанхайская организация сотрудничества (ШОС) объединяет Китай, Россию, четыре центральноазиатских государства, а в последнее время - Индию и Пакистан. ШОС регулярно выступает с публичной критикой "американского империализма" и навязывания его норм другим странам. ШОС провозглашает "уважение к цивилизационному разнообразию" или "шанхайский дух", регулярно отвергая навязывание демократических и       свободно-рыночных условий в рамках глобального       управления. Как и БРИКС, ШОС провозглашает уважение государственного суверенитета и невмешательства, способствует "демократизации международных отношений". На востоке исламский мир охвачен бурной катастрофой, которой, похоже, не будет конца. Весь регион переживает кризис управления: на значительных участках карты господствуют терроризм и извращенные проявления национализма. Во многих странах практически полностью рухнула государственная власть, а во всем мусульманском мире - в Ливии, Йемене, Газе, Ливане, Сирии, Ираке, Афганистане, Нигерии, Мали, Сомали - существует реальная возможность того, что многие из этих государств вообще выпадут из международной системы, не считая себя таковыми. Религия превратилась в оружие, а политические, сектантские, идеологические и геополитические споры и соперничество слились в бесконечную спираль цивилизационных войн. Сирия и Ирак - "нулевая площадка" для этих потрясений - стали символами распадающейся государственности, втянутой в конфликты и манипулируемой огромным количеством внешних сил.

Несомненно, одним из главных источников этого кризиса стали сами Соединенные Штаты, чьи катастрофические интервенции в регионе после событий 11 сентября вызвали идеологический запал против Запада, что, по-видимому, подтверждает тезис Сэмюэля Хантингтона о "столкновении цивилизаций". Отчасти эта реакция носит культурный характер. По словам Корал Белл, "США стали "Великим сатаной", потому что они стали "Великим искусителем", соблазняя молодежь исламских общин уйти от своих традиционных устоев к более расслабленным и вседозволенным устоям современного Запада. Во многих отношениях Ближний Восток является свидетельством глупости империи и высокомерия гегемонии. От Косово до Сомали и Ливии, прикрываясь идеями глобализма и демократии, Соединенные Штаты вмешивались в дела, которые не имели прямого отношения к их интересам национальной безопасности. На Ближнем Востоке эти неустойчивые усилия привели к тому, что Америка оказалась втянута в один из самых затяжных конфликтов, в которых она когда-либо участвовала. Возникновение ИГИЛ и его идеологическое неповиновение нормам и правилам Вестфальского мира само по себе вызывает тревогу; и даже после его гибели его призыв к созданию панисламского халифата, неизбежно усиленный Интернетом, несомненно, найдет отклик у молодых, разочарованных мусульман по всему миру.

В Азии региональный баланс сил завяз в нелегком противостоянии между Китаем и США, а другие региональные державы так или иначе подстраховываются. Для многих в этом нет ничего неожиданного; сингапурский лидер Ли Куан Ю прозорливо заметил, что «масштабы смещения Китаем мирового баланса таковы, что мир должен найти новый баланс... Невозможно делать вид, что это просто еще один крупный игрок. Это самый крупный игрок в истории мир». На протяжении десятилетий многие азиатские государства интегрировались с Китаем в экономическом плане, полагаясь при этом на США в вопросах военной безопасности. Сегодня эта "двойная иерархия" находится под угрозой срыва: В условиях неопределенности американской внешней политики Пекин стремится к полному господству в Азии и значительному влиянию на остальной мир, что является уточнением его исторической роли "срединного царства" в XXI веке. Хотя большинство азиатских государств пытаются "спрятаться" между двумя конкурирующими системами, они оказываются в затруднительном положении, все больше раскалывается на части: одни не видят альтернативы согласию с правлением Китая, другие отказываются полностью отказаться от порядка, основанного на правилах.

НОРМАТИВНЫЙ СДВИГ

Доминирование одной великой державы, - пишет американский исследователь Роберт Кеохейн в своей широко известной книге "После гегемонии", - может способствовать порядку в мировой политике при определенных обстоятельствах, но не является достаточным условием, и мало оснований считать его необходимым. Действительно, на многих исторических этапах государства и сообщества сталкивались с проблемой создания стабильного международного порядка. Чаще всего катализатором этих переломных моментов становятся конфликты, разрушающие сложившиеся порядки. Такими важными переломными моментами стали обе мировые войны и окончание "холодной войны" в 1991 году. Для Америки в конце ХХ века задачей было построение международного порядка в эпоху, когда она изначально считала, что у нее нет мыслимых соперников.

В своей статье для Financial Times комментатор и журналист Гидеон Рахман утверждает, что "западная эпоха оптимизма", длившаяся с момента окончания холодной войны до финансового кризиса 2008 г., опиралась на пять ключевых принципов: "Первый - это вера в дальнейшее развитие демократии... Второй, связанный с ней, - вера в победу рынков над государством... Третий - вера в преобразующую силу технологий как движущей силы процветания, демократии и глобализации". Четвертой идеей, связывающей все эти понятия воедино, была теория "демократического мира": убеждение, что в мире, где демократия и капитализм находятся на подъеме, риск конфликтов между странами неизбежно снижается. Пятая и последняя идея - своего рода страховой полис - заключалась в вере [в то, что] в крайнем случае американские вооруженные силы смогут победить любую державу на земле.

Таковы были нормативные элементы однополярного момента Америки, и сегодня все эти пять элементов, как представляется, находятся в состоянии значительного стресса. Однако последствия изменения силовых уравнений носят не только материальный, но и нормативный характер, поскольку гегемония, сферы влияния и региональные порядки часто формируются на основе принципов и нормы. Как пишет автор Роберт Гилпин в книге "Война и перемены в мировой политике", государства "вступают в социальные отношения и создают социальные структуры для продвижения определенных политических, экономических или других интересов". Действительно, могущественные государства, как само собой разумеющееся, будут стремиться влиять на иерархии и сети в своих сферах влияния. Такие международные социальные структуры поддерживают тот или иной гегемонистский порядок через идеи, ценности, нормы и институты. Именно поэтому переходы к гегемонии часто нарушают статус-кво не только с точки зрения военного баланса сил; иными словами, сдвиги носят не только материальный, но и нормативный характер. Возвышаясь, великая держава стремится нормализовать свою культурную, экономическую и политическую ориентацию в международной системе. Вторая мировая война и "холодная война" - свидетельство этих тенденций; сами войны были не просто соперничеством великих держав, в них фашизм и коммунизм противостояли либеральным демократиям со свободным рынком. По этой же причине перераспределение сил сегодня не просто изменит акторов на мировой арене, но и поставит под сомнение нормативные основы Pax Americana, которому уже более семи десятилетий.

Страны имеют специфические идеи, идеологии и религиозные убеждения, которые формируют их политическую, культурную и экономическую среду. Крупные державы, как правило, имеют уникальное нормативное представление и о глобальных институтах, поэтому в разные исторические эпохи международная система отражала мировоззрение доминирующего гегемона. На протяжении столетий Восточная Азия была упорядочена в иерархической системе, в центре культурно-экономических отношений которой находился Китай. Pax Britannica, напротив, основывалась на коммерческих предприятиях, опиралась на глобальную сеть торговых узлов и, начиная со второй половины XIX в., на сильное миссионерское чувство привнесения цивилизации в мир. Pax Americana, поддерживая торговые порывы Британии, несла с собой и идеи более эгалитарного и демократического общественного устройства, построенного по ее образу и подобию.

Сегодня глобализация и порожденная ею взаимозависимость еще больше усложняют нормативные сдвиги при таких переходах. Pax Americana не просто уступает место новому могущественному национальному государству, но и сталкивается с многочисленными силовыми проблемами центров, включающих негосударственные субъекты. Как мы уже отмечали, впервые после окончания Второй мировой войны мир станет более взаимосвязанным и взаимозависимым, чем когда-либо, но не будет опираться ни на экономическую мощь Запада, ни на его нормы и ценности. Новый мировой порядок будет характеризоваться множеством конкурирующих и взаимодействующих порядков; это будет мир, который одновременно является многополярным и взаимозависимым. Последствия такого нормативного сдвига огромны. Некоторые в Вашингтоне считают, что развивающиеся державы примут международный порядок, подкрепленный глобализацией его универсальных норм и ценностей. По мнению политического теоретика Джона Икенберри, "глобальные позиции США могут ослабевать, но международная система, которую возглавляют Соединенные Штаты, может остаться доминирующим порядком XXI века". Для того чтобы новые державы могли вписаться в этот порядок, "Запад должен как можно глубже погрузить корни этого порядка". Это возможно, поскольку, в отличие от Германии и Японии первой половины ХХ века, новые развивающиеся державы не стремятся явно перевернуть существующий международный порядок. Китай и другие новые великие державы, - пишет Икенберри, - не хотят оспаривать основные правила и принципы либерального международного порядка; они хотят получить больше власти и лидерства в нем".

То, что Икенберри выделил Китай в качестве первостепенной восходящей державы, не случайно: эта страна все чаще рассматривается как глобальный конкурент, способный вытеснить США в существующей международной системе. Китай, который, пожалуй, является наиболее ярким нормативным претендентом, также воплощает в себе набор универсальных ценностей, которые он стремится распространить. В Пекине часто говорят о том, что при формировании нынешнего международного порядка они отсутствовали. Собственный подъем Китая - это отражение его способности проецировать собственные экономические достижения и уникальную политическую систему. Китай жаждет возрождения своего статуса Срединного царства, где он был центром мировой политики, экономики и безопасности. Китай - не просто растущая держава, обладающая материальными благами, он воплощает, формулирует и проецирует собственные идеи и нормы таким образом, что становится глобальным лидером.

ВЕК УНИЖЕНИЙ

В конце XVIII в. Британия имела огромный дефицит в торговле с Китайской империей, в основном из-за чая, фарфора и шелка. Чтобы исправить ситуацию, в 1793 г. в Китай был направлен первый британский посланник лорд Джордж Макартни, чтобы установить торговые отношения с последней императорской династией - династией Цин, доставив подарки, свидетельствующие об индустриализации Великобритании. Неудивительно, что китайского императора мало интересовал этот человек, его происхождение и сама идея "дипломатических отношений"; в то время Китай еще никогда не устанавливал паритетных отношений ни с одной другой страной. С первой же встречи культурные различия стали очевидны: отказавшись "кланяться" (или вставать в позу) перед китайским императором, как это было принято в восточноазиатской системе данничества, Макартни предложил вместо этого преклонить одно колено, как это делается в Англии, и что китайский чиновник должен сделать то же самое перед портретом короля Георга III, который он нес.

Отмахнувшись от него, Макартни потратил два года, чтобы вернуться в Британию и передать послание, которое император Цяньлун написал королю Георгу III: «Наша Поднебесная империя обладает всем в изобилии и не испытывает недостатка в товарах в пределах своих границ. Поэтому нет необходимости ввозить изделия чужеземных варваров в обмен на наши собственные товар». Как развивающуюся империю, Великобританию нелегко было отговорить от попытки проникнуть на китайский рынок. В поисках товаров для торговли с династией Цин англичане нашли ответ в продукте, который в изобилии продавался на плодородных землях Восточной Индии: опиуме. Как пишет Панкадж Мишра: «Экспорт опиума экспоненциально увеличивал доходы и быстро сокращал дефицит торгового баланса Великобритании с Китаем; массовое одурманивание китайцев стало центральным элементом британской внешней политики. Однако легкая доступность наркотика быстро породила в стране проблему наркомании. В 1800 г. китайцы запретили ввоз и производство опиума, а в 1813 г. полностью запретили курение. И все же британцы продолжали действовать: к 1820 г. в Китай поступало достаточно опиума, чтобы поддерживать зависимость у миллиона человек, а поток серебра был обращен вспять».

Не обращая внимания на такое развитие событий, ввергавшее династию в хроническую наркоманию, китайцы поручили верному комиссару Кантонской области Линь Цзэсюй решил покончить с этой чудовищной торговлей. Пресекая контрабанду опиума, Лин преследовал британских купцов, конфисковывал их товары, конфисковывал их суда и арестовывал сотни людей в Китае. Мы намерены навсегда покончить с этим вредным наркотиком", - писал Лин королеве Виктории в 1839 году. Тем временем лорд Макартни собирался написать прозорливое замечание: "Китайская империя, - писал он, - это старый, сумасшедший, первоклассный военный человек, которого удачная череда бдительных офицеров сумела удержать на плаву в течение этих ста пятидесяти лет". Он сумел покорить своих соседей «только своей массой и внешним видом... Но когда на палубе оказывается недостаточный человек, - остроумно заметил Макартни, - он может дрейфовать некоторое время как обломок, а затем будет разбит на куски о берег». Не сумев договориться о приемлемых для себя условиях торговли, англичане поступили так, как поступила бы любая другая имперская держава: направили большую военно-морскую флотилию, оснащенную железными корпусами и мощными пушками. Столкнувшись с таким сильным и технологически развитым противником, китайцы сдались и подписали Нанкинский договор, который, помимо прочего, предоставлял британцам право на доки в Китае, низкие тарифные ставки, миллионы серебряных монет в качестве репатриации в военное время и полный суверенитет над Гонконгом.

В некотором смысле Опиумные войны - как их впервые назвала лондонская газета "Таймс" - стали кульминацией медленного разворота судьбы обеих великих азиатских империй того времени: Китая в Восточной Азии и Индии в Южной Азии. В 1400-х годах обе эти страны, а также исламский мир были сопоставимы по экономической мощи с Европой. После путешествий Христофора Колумба, переплывшего Атлантику, и Васко да Гамы, достигшего индийских берегов в конце XV века, отношения между европейскими империями и остальным миром изменились. В течение последующих нескольких сотен лет путем завоеваний и торговли они создавали колонии в Азии и Африке, наращивая при этом свое военное, военно-морское и промышленное мастерство. Тем не менее, по данным британского историка экономики Ангуса Мэддисона, уже в 1600 году на Индию приходилось 22%, а на Китай - 29% мировой экономики. К ХХ веку ситуация изменилась: Запад поднялся на вершину за счет промышленная революция, экономическая мощь отразились и в имперской мощи: Только на долю Великобритании и ее колоний приходилось более четверти мировой суши. По словам британского археолога и историка Яна Морриса, «к 1914 году европейцы и их колонисты владели 84% суши и 100% моря».

Глобальный порядок и зарождающаяся международная система в первой половине ХХ века практически полностью формировались для сохранения баланса сил в Европе и стабилизации своих колоний за рубежом. В то время как закладывались основы XXI века, Китай и Индия были урезаны в размерах, что стало исторической аберрацией, которая затушевала масштабы их могущества и влияния на протяжении веков. Для Китая, который так долго существовал на основе непоколебимой уверенности в собственном превосходстве, центральности и универсальности своих норм, ценностей и этики, этот новый период стал началом того, что китайцы считают "веком унижения". Новый мировой порядок уже не основывался на иерархическом порядке Срединного царства, а представлял собой систему, основанную на юридическом равенстве и государственном суверенитете. В его основе также лежали англосаксонские и иудео-христианские религиозные нормы и институты. Эту эпоху определяли демократия, а не империя и свободная торговля, и уж тем более не данничество. Запад утверждал эти ценности сначала через колонизацию, а затем через американскую мощь.

После деколонизации и окончания Второй мировой войны на протяжении второй половины ХХ века в Азии постепенно наметился перелом в ее судьбе. Сначала это произошло в 1970-х годах в восточноазиатских "тигровых экономиках" - Японии, Южной Корее и Тайване. Экономический рост Японии был настолько ошеломляющим, что некоторые американцы были обеспокоены тем, что Соединенные Штаты могут оказаться в тени своего бывшего противника; уже в 1989 г. эксперты предрекали первенство "Японии номер один". Однако Япония с населением чуть более 100 млн. человек никогда не смогла бы в одиночку изменить баланс экономических сил. Эта задача была возложена на Китай и Индию, в каждой из которых проживает более миллиарда человек. Начиная с 1980-х годов Китай развивался необычайно быстрыми темпами. Вслед за ним, начиная с 1990-х годов, идет Индия. Затем, в 2014 году, произошло нечто экстраординарное: МВФ объявил, что Китай стал крупнейшей экономикой мира по покупательной способности, обогнав США, которые сохраняли этот статус как минимум с 1872 года.

Возвышение Китая, по сути, стало кульминацией более масштабной тенденции. Сегодня мы наблюдаем постепенное смещение глобальной экономической мощи с Запада на Восток, с Атлантики на Тихий и Индийский океаны. Масштабы этого сдвига невозможно недооценить: Национальный разведывательный совет США (НРС) в своем прогнозе на 2012 год отметил, что «в результате тектонического сдвига к 2030 году Азия превзойдет Северную Америку и Европу, вместе взятые, по глобальной мощи, основанной на ВВП, численности населения, военных расходах и технологических инвестициях».

Однако этот переход ставит сложные вопросы о мировом порядке и его нормативных основах. В Европе столетия войн и конфликтов привели к равновесию, начавшемуся с Вестфальского договора и завершившемуся европейской интеграцией после Второй мировой войны. В Азии такой конгруэнтности нет: идентичность, нормы, культурные традиции и режимы борются за первенство. Старые границы между Восточной Азией, Южной Азией, Западной Азией ("Ближним Востоком" на геоцентрическом языке Запада) и Центральной Азией стираются, но культурные, философские и религиозные влияния всегда преодолевали эти границы и теперь конкурируют в общем пространстве в то самое время, когда происходят значительные изменения в глобальной экономической мощи. Если многополярность - это новая норма, то она наиболее заметна в Азии, где отсутствует объединяющая политическая и экономическая архитектура. Либеральный международный порядок, основанный на трансатлантических ценностях, не имеет аналогов в Азии.

Бывший премьер-министр Австралии Кевин Радд как-то заметил: "Очень скоро мы окажемся в той точке истории, когда впервые со времен Георга III незападное, недемократическое государство станет крупнейшей экономикой мира". Если это произойдет, то как Китай будет осуществлять свою власть в будущем международном порядке? Примет ли он культуру, нормы и структуру послевоенного порядка? Или будет стремиться изменить его? Я считаю, что это главный вопрос первой половины XXI века не только для Азии, но и для всего мира. Для Китая ответ, несомненно, определяется его пониманием истории. Наша нация - великая нация, - заявил председатель КНР Си Цзиньпин в своей речи в 2012 году. На протяжении более чем 5000-летнего процесса цивилизации и развития китайская нация внесла неизгладимый вклад в цивилизацию и развитие человечества". Начиная с норм, правил и институтов экономических отношений и коллективной безопасности, Китай предлагает новое видение мирового порядка.

СТАНОВЛЕНИЕ НЕРЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ

В 1990-е годы распад Советского Союза, либерализация и демократизация стран Восточной Европы, казалось бы, положили конец представлениям о том, что экономический рост может быть обеспечен за счет государственного вмешательства и управления. Даже Китай, чье революционное рождение в 1949 году было обусловлено коммунизмом, стал процветать только после того, как в 1970-х годах его руководство приняло некоторые формы рыночного капитализма. За Атлантикой, в Америке и Европе, наступила новая эра процветания частного сектора, когда Маргарет Тэтчер приватизировала ключевые государственные предприятия в энергетике, транспорте и связи. В период расцвета глобализации Билл Клинтон во время своего выступления в 1996 г. заявил: "Эра большого правительства закончилась". Проповедуя по всему миру достоинства капитализма свободного рынка, глобальные финансовые институты уговаривали и подталкивали большую часть мира принять одобренный США "вашингтонский консенсус".

В мае 2000 г. администрация Клинтона успешно заключила сделку, которая, как считали многие в Вашингтоне, позволит универсализировать этот консенсус: вступление Китая во Всемирную торговую организацию. Улучшая торговые отношения с самой густонаселенной страной мира, Клинтон полагал, что тем самым он закрепит свое наследие, подчеркнув роль свободных рынков в продвижении американской внешней политики. Вступая в ВТО, Китай не просто соглашается импортировать больше нашей продукции; он соглашается импортировать одну из самых заветных ценностей демократии - экономическую свободу", - заявил Клинтон в 2000 г. Вера Клинтона в то, что вступление Китая в ВТО приведет к либерализации экономики и развитию демократии, была общепринятой в то время; даже Джордж В. В ноябре 1999 г. Буш заявил: «Экономическая свобода создает привычку к свободе. А привычки к свободе порождают надежды на демократию... Свободно торгуйте с Китаем, и время будет на нашей стороне». Такие видные сторонники свободного рынка, как Томас Фридман, считали, что "в Китае будет свободная пресса" и что "глобализация будет двигать его". В ретроспективе становится ясно, что это было не так: китайские коммунистические лидеры с тревогой наблюдали за распадом некогда неприступной сверхдержавы - Советского Союза - и пришли к выводу, что виновата не перестройка (реструктуризация экономики), а гласность (демократизация и открытие пространства для плюралистического инакомыслия), которая привела Советский Союз к краху. В условиях успеха рыночных реформ Пекин нуждался в перестройке, но решительно отказывался от гласности в любой ее форме. Даже в последние годы Китай продолжает сдерживать процесс политических реформ, создавая уникальную смесь промышленности, контролируемой государством и коммунистической партией, с некоторыми элементами рыночной экономики в условиях авторитарного и даже тоталитарного государства. Управляемый валютный курс, огромное количество государственных предприятий, контроль над землей, рабочей силой, жильем и кредитами позволяют государству сохранять контроль над экономикой при абсолютном контроле над государством.

Вместо временных отклонений, задерживающих переход к полностью прозрачной западной модели свободного рынка, сохранение этой экономической модели оказалось устойчивой особенностью китайской экономики, позволяющей ей демонстрировать высокие темпы экономического роста и в то же время защищающей ее от превратностей глобализации.

За прошедшие годы экономический рост Китая был ошеломляющим. Ключевую роль в этих преобразованиях, несомненно, сыграла программа Дэн Сяопина "реформ и открытости" (разумеется, в экономическом плане), принятая в 1978 г., а вступление Китая в ВТО позволило ему вывести из нищеты сотни миллионов людей, усилить свое международное влияние и в конечном итоге стать державой, способной формировать международные правила и нормы в своих интересах.

Дэн Сяопин, которого часто называют главным архитектором экономических реформ в Китае, в свое время назвал свой подход "переправой через реку по камням". Он имел в виду не только темпы экономических реформ, но и их политические последствия. На протяжении 70-х и 80-х годов партия сохраняла баланс между этими двумя сферами был нарушен, а политические протесты и последующая бойня на площади Тяньаньмэнь стали поворотным моментом в истории страны.

Решение о подавлении студенческих протестов на площади Тяньаньмэнь, которые были открыто инспирированы Западом, а макеты Статута Свободы, выставленные протестующими в качестве тотемов их идеализма, были приняты правительством обнищавшей страны, руководство которой категорически не желало вступать в очередной цикл революционных потрясений. С тех пор Дэн Сяопин и его преемники придерживались модели, при которой политическое подавление сопровождалось неустанным стремлением к процветанию. Они рассудили, что китайцы проживут и без политической свободы, если она гарантирует им шанс на материальное благополучие, и поэтому единственной целью правительства стал экономический рост, направленный на обогащение миллионов китайцев. В то время как большинство стран мира приняли Вашингтонский консенсус, Пекин сделал выбор в пользу государственных компаний, используя контроль над финансовой системой для направления низкопроцентного капитала в отечественную промышленность, а также используя правовую систему против иностранных компаний, стремящихся выйти на китайский рынок. Китайские лидеры не ставят свободный рынок выше государства, напротив, контроль над рынком является ключевым условием поддержания социальной стабильности, экономического роста и легитимности партии. В то же время они отвергают западные нормы: в 2013 г. во внутреннем меморандуме Коммунистической партии под названием "Документ № 9" содержалось прямое предостережение против "западной конституционной демократии" и других "универсальных ценностей" (которые, конечно же, были теми самыми ценностями, на которые ссылались участники акции протеста на площади Тяньаньмэнь).

В 2000 г. Гордон Чанг, известный китайский скептик и автор книги "Грядущий крах Китая", предсказал, что китайские государственные предприятия (ГП) "не доживут до второго десятилетия нового тысячелетия", что они не смогут оставаться государственными и в то же время реформироваться и стать конкурентоспособными по отношению к иностранным предприятиям и в зарубежных странах. Очевидно, что он недооценил волю КПК. В 2007 г. премьер Вэнь Цзябао назвал китайскую экономику       «нестабильной, несбалансированной, нескоординированной       и неустойчивой». Однако вместо того, чтобы проводить реформы, партия укрупняла ГП, уничтожая или объединяя неэффективные компании, и проводить политику, направленную на развитие промышленности в ключевых развивающихся секторах. К 2015 г. 98 китайских государственных предприятий вошли в список 500 компаний Fortune, уступая лишь 128 американским. Государственные предприятия занимают центральное место в политической экономике Китая, где экономические показатели лежат в основе легитимности партии. В докладе о расследовании, проведенном в 2011 г. гонконгской консалтинговой компанией, подчеркивалось, что высшее руководство многих китайских государственных компаний является членами КПК, и делался вывод, что роли председателей и руководителей государственных предприятий являются «синонимами партии».

Если предсказаний о крахе китайской экономики с государственным участием было много, то глобальный финансовый коллапс 2008 года предвидели немногие. В результате кризиса, уничтожившего одну из крупнейших американских инвестиционно-банковских компаний Lehman Brothers, европейские и американские рынки погрузились в хаос, практически погрузив слабейшие из них, такие как Греция и Исландия, в неконтролируемый долг. Через полдесятилетия после кризиса, например, в Испании, которая была тринадцатой по величине экономикой мира, уровень безработицы среди лиц моложе двадцати пяти лет составил 57%. Финансовый кризис 2008 года был не просто экономическим цунами, он стал поворотным пунктом в будущем международного порядка. Поэтому неудивительно, что президент Си, признанный самым влиятельным китайским лидером со времен Дэнга, на XIX съезде партии в 2017 году категорически заявил, что китайская система "прокладывает новый путь для других развивающихся стран к модернизации" и предлагает «новый вариант для других стран и народов, которые хотят ускорить свое развитие».

Действительно, избрание Дональда Трампа президентом США и голосование Великобритании за выход из Евросоюза только укрепляют его позиции. В ходе Всемирного экономического форума 2017 года в Давосе (Швейцария) президент Си привел впечатляющие аргументы в пользу продолжения глобализации, несмотря на то что Запад, казалось бы, уже сыт ею по горло. Призывая аудиторию "принять вызов", он сказал, что «историю делают смелые». "Пекинский консенсус", как его называют некоторые, сочетающий авторитаризм с экономическим подходом, ориентированным на развитие, все больше набирает обороты. Справедливости ради следует отметить, что Си имеет право на такую риторическую уверенность: в 2011 году журнал The Economist отмечает, что "мировой финансовый кризис выявил критические слабости западных экономик. Китай, напротив, пережил лишь кратковременное замедление темпов роста, после чего вновь вышел на двузначные показатели". Таким образом, если в 1970 г. доля Китая в мировой торговле составляла менее 1%, то сегодня он является не только ведущим мировым экспортером, но и центром плотных и переплетенных торговых сетей, охватывающих целые континенты.

Принятие Си глобализации, несомненно, знаменует собой поворотный момент в истории. Впервые после окончания холодной войны глобальная экономика оказалась зависимой не от либерального свободного рынка, а от гибридного сочетания политических репрессий и капитализма, управляемого государством. Экономические достижения и амбиции Китая имеют не просто академическую ценность, они представляют собой вызов ортодоксальной вере в то, что свободные рынки могут существовать бок о бок с демократией. В своей книге "Конец свободного рынка: Who Wins the War Between States and Corporations? Иан Бреммер пишет, что на протяжении почти двух десятилетий "частное богатство, частные инвестиции и частное предпринимательство, казалось, несли победу. Но на закате первого десятилетия XXI века эта история уже стала древней. Власть государства возвращается" - и возвращается в таком виде, который «угрожает свободным рынкам и будущему глобальной экономики». В 2015 г. газета Wall Street Journal, похоже, отталкиваясь от анализа Бреммера, опубликовала на первой полосе статью о подъеме "государственного капитализма", который создает новую глобальную экономическую парадигму: "После окончания холодной войны мировые державы в целом согласились с мудростью позволить рыночной конкуренции, а не государственному планированию, определять экономические результаты", - пишет WSJ. Национальная экономическая стратегия Китая нарушает этот консенсус.

В Давосе в 2018 году президент Трамп заявил: "Когда растут Соединенные Штаты, растет и весь мир". Замените Америку на Китай, и это утверждение будет по-прежнему актуально; действительно, торговая империя Китая сегодня простирается от Юго-Восточной Азии, через всю Евразию, Африку и даже охватывает рынки Латинской Америки, снижая экономическую зависимость мира от Америки и Европы. Экономические успехи Китая подорвали веру в то, что Вашингтонский консенсус является единственным путем к процветанию для всего мира, и вдохновили новую волну автократических правителей подражать его успехам. Следующая волна глобализации будет основываться на нерыночной экономике, а выбранным Китаем инструментом станет инициатива "Пояс и путь".

ПОЯС И ПУТЬ К ГЕГЕМОНИИ

В апреле 2016 г. китайская государственная инфраструктурная компания China Ocean Shipping Company (COSCO) пообещала выделить более 300 млн. долл. на покупку и модернизацию некогда дремлющего греческого порта Пирей. Еще дальше на востоке, в разросшихся джунглях Лаоса, сотни китайских инженеров копают горы для строительства новых тоннелей и мостов, чтобы построить 260-мильную железнодорожную линию - проект стоимостью 6 млрд. долларов, который в итоге соединит восемь стран Азии. В Пакистане коридор развития протяженностью 3 тыс. км проходит через горы, равнины и пустыни и тянется от Кашгара в Китае до древнего рыболовецкого порта Гвадар, омываемого Аравийским морем. Некогда пыльный город в пустыне, в котором проживало около 50 тыс. пакистанских рыбаков, Гвадар стал местом, которое Китай и Пакистан стремятся превратить в новый Дубай, превратив его в город, в котором в перспективе будет проживать два миллиона человек. В 2017 году Китай захватил шриланкийский порт Хамбантота и построил свою первую зарубежную базу в африканской стране Джибути, рядом с американской и французской военно-морскими базами.

Английский географ Хэлфорд Джон Макиндер, писавший на рубеже ХХ века, считал, что страна, объединившая Европу, Азию и Африку в единый "мир-остров", в конечном итоге будет править миром: "Кто правит Восточной Европой, тот правит Сердцем; кто правит Сердцем, тот правит миром-островом; кто правит миром-островом, тот правит миром", - писал он в 1919 г. Почти век спустя президент Си объявил две новые инициативы в области развития и торговли: "Экономический пояс Шелкового пути" и "Морской Шелковый путь XXI века", известные под общим названием "Один пояс - один путь" (OBOR), а теперь переименованные в "Инициативу пояса и пути" (BRI). С помощью обширной сети транспортных, телекоммуникационных и энергетических инфраструктурных проектов Пекин стремится физически перекроить карту мира, сведя на нет картографические разрывы между Азией, Европой и Африкой. БРИ, по мнению Си, позволит связать Китай с остальным миром в рамках процветающего "сообщества общей судьбы".

Название "Шелковый путь" не случайно: оно вызывает в памяти образы той эпохи, когда древние торговые пути соединяли имперский Китай с Римской империей через Центральную Азию. На этом пути купцы обменивались идеями, наукой, изобретениями, искусством и религией, а также вели выгодную торговлю товарами и услугами. Действительно, именно благодаря Шелковому пути Китай принял буддизм, а торговля между Китаем, Центральной Азией, Индией и Персией распространилась на восток и запад, достигнув кульминации в Средиземном море. Для многих словосочетание "Шелковый путь" вызывает представление о караванах, идущих через бескрайние азиатские пустыни и приносящих пользу многочисленным империям. Для Китая это слово ассоциируется с тем временем, когда западный мир еще не сформировался, а Чжунго, или Срединное царство, находилось в центре мировых событий.

Немецкий географ Фердинанд фон Рихтгофен в 1877 г. ввел термин "Seidenstrassen" или "Шелковые пути" для обозначения древнего сухопутного торгового маршрута через Центральную Азию. Множественное число здесь вполне уместно: на самом деле Шелковых путей было много, и их можно разделить на два: сухопутный Шелковый путь и морской Шелковый путь. Сухопутный Шелковый путь простирался от Западного Китая до Средиземноморья; морской Шелковый путь начинался в Юго-Восточном Китае и проходил через Южно-Китайское море, Малаккский пролив, Шри-Ланку и Индию, затем пересекал Аравийское море и попадал в страны Персидского залива и Восточную Африку.

По двум линиям Шелкового пути было пройдено много дорог. Именно по ним из Южной и Восточной Азии в Европу попали китайский шелк и чай, китайские изобретения бумагоделания, пороха, печатной машины подвижного типа и компаса, буддийские священные писания, индийская музыка и танцы. В свою очередь, именно через Шелковый путь в Китай попали индийская астрономия и идея календаря, верования буддизма и ислама, индийские растения и лекарственные травы. Благодаря бесстрашному китайскому адмиралу Чжэн Хэ, который в начале XV века семь раз переправлял свою военно-морскую армаду через Индийский океан, китайский вок стал любимым кухонным приспособлением домохозяйки Кералы в Юго-Западной Индии, а китайские рыболовные сети до сих пор усеивают воды у берегов Кочи.

В 1410 г. недалеко от прибрежного города Галле на Шри-Ланке адмирал Чжэн воздвиг каменную табличку с посланием миру. Надпись была сделана на трех языках - китайском, персидском и тамильском - и еще более примечательна: она призывала благословение индуистских богов на его усилия по созданию мирного мира торговли и мореплавания. Так 600 лет назад китайский мореплаватель-государственник призвал индийских богов, отправившись развивать торговые связи с Ближним Востоком и Восточной Африкой через Индийский субконтинент.

Спустя шестьсот лет этот призыв нашел отклик. В сентябре 2013 г., выступая в Назарбаевском университете Казахстана, президент Си выступил с новой внешнеполитической инициативой, названной им "Экономическим поясом Шелкового пути", призывающей к международному сотрудничеству и совместному развитию Евразийского региона. Он представил пять конкретных целей: укрепление экономического сотрудничества, улучшение транспортного сообщения, стимулирование торговли и инвестиций, облегчение конвертации валют и активизация обмена между людьми.

Вскоре - уже в следующем месяце - упал и другой ботинок. Председатель КНР Си, выступая в парламенте Индонезии, призвал восстановить старые морские сети и создать "Морской шелковый путь" XXI века для совместного развития морского сотрудничества, международных связей, научных и экологических исследований, а также рыболовства. Премьер Госсовета КНР Ли Кэцян повторил этот призыв на саммитах Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) и Восточной Азии.

С тех пор идеи президента Си по продвижению современных двойных Шелковых путей стали официальной политикой Китая, перейдя от выступлений к официальному принятию как Центральным комитетом Коммунистической партии, так и парламентом страны в качестве целей, которые должно преследовать государство. В своих последующих заявлениях Си ясно дал понять, что возрождение экономической инициативы, известной как "Экономический пояс Шелкового пути", призвано возродить древние узы дружбы в современном глобализированном мире.

Несомненно, у международной инициативы Си есть и внутренние мотивы. Разрыв между восточным и западным Китаем увеличилось в ходе бурного, хотя и неравномерного экономического роста страны. Концентрация развития в городах и особых экономических зонах (ОЭЗ) на востоке страны привела к возникновению энергетических и экологических ограничений и "узких мест". С помощью новой инициативы "Шелковый путь" Пекин явно надеется сделать западный и юго-западный Китай новыми локомотивами следующего этапа развития КНР.

Однако очевидно, что и по обоснованию, и по привлекательности инициатива имеет важное международное измерение. Китайские дипломаты указывают на совокупность созданных или укрепленных в последние годы механизмов и платформ, которые могут послужить реализации инициативы: ШОС, коридор Бангладеш-Китай-Индия-Мьянма, коридор Китай-Пакистан, построенная Китаем железная дорога от Чунцина на западе Китая до портов Германии, Голландии, Польши, новые и зарождающиеся энергетические коридоры между Китаем и Центральной Азией, а также Мьянмой. Кроме того, учитывая огромный инвестиционный профицит Китая, неудивительно, что он с большим энтузиазмом отнесся к созданию НБР и АIIB стран БРИКС. Поскольку Китай играет заметную роль в каждом из них, Пекину не составит труда использовать эти новые финансовые институты для финансирования программ, связанных с Шелковым путем.

Морской Шелковый путь более проблематичен. В то время, когда настойчивость Китая в восточных водах уже вызвала беспокойство у его ближайших соседей - Японии, Вьетнама,       Филиппин и Сингапура, - новая инициатива "Шелкового пути" вызвала геополитические опасения в странах-мишенях, которые исторически вполне обоснованы.

Вернемся к истории: Семь экспедиций адмирала Чжэна в 1405-1433 гг. включали применение военной силы на территории современных Индонезии, Малайзии, Шри-Ланки и Индии для установления дружественных правителей и контроля над стратегически важными узловыми пунктами в Индийском океане. Он вмешивался в династическую политику Шри-Ланки и Индонезии, похищал местных правителей и привозил пленников в Нанкин, столицу династии Мин (а затем казнил их). Чжэн также захватил знаменитую реликвию Зуба Будды в Канди, долгое время являвшуюся символом политического суверенитета Шри-Ланки. На Суматре в 1407 г. он осуществил "смену режима", похитив, а затем казнив местного короля и замена его на более сговорчивого. Поэтому прибрежные страны, расположенные на пути Чжэна, вспоминают его авантюры не просто как поощрение торговли, а как прямое военное вмешательство в их дела под предлогом установления гармоничного мирового порядка под властью императора Китая. Напоминание об этом болезненном прошлом, возможно, не совсем в интересах Пекина.

Несомненно, что инициатива китайского правительства "Шелковый путь", предполагающая значительный приток денежных средств и значительных инвестиций в страны-партнеры, может способствовать росту экономики ряда стран Азии и Европы, готовых претендовать и стремящихся возродить древние связи с Поднебесной. Для Китая успех инициативы откроет новые возможности для инвестирования его огромных денежных резервов.

Но это также станет важным шагом на пути к воссозданию китайского миропорядка древности, известного как Тянься, под которым понимались все регионы известного мира, признававшие сюзеренитет китайского Сына Неба - священного императорского титула. Именно поэтому благодушные на первый взгляд разговоры о новом Шелковом пути могут иметь серьезные геополитические последствия. Многие в Азии до сих пор помнят усилия Японии до и во время Второй мировой войны по созданию "Большой восточноазиатской сферы совместного процветания" путем завоевания. Может быть, Китай стремится к той же цели, не прибегая для этого к третьей мировой войне?

Инициатива "Пояс и путь" объединяет китайские деньги, возможности планирования инфраструктуры и морскую мощь в одну грандиозную стратегию. По данным Азиатского банка развития, в ближайшие годы развивающимся странам Азии потребуется 26 трлн. долл. инвестиций в инфраструктуру. Опираясь на эти экономические потребности, БРИ дает Китаю возможность использовать свою растущую экономику для достижения политических целей. Чтобы поддержать этот масштабный рост инфраструктуры, Пекин влил миллионы долларов в государственные финансовые институты, такие как Китайский банк развития (CDB) и Экспортно-импортный банк Китая (EXIM). Заимствуя значительные средства под низкие процентные ставки у Народного банка Китая, эти банки могут щедро выдавать кредиты китайским компаниям, работающим над масштабными проектами по всему миру. Эти легкие деньги позволяют китайским государственным предприятиям участвовать в тендерах на реализацию проектов по чрезвычайно выгодным ставкам, которые не под силу большинству иностранных компаний. Поэтому не случайно, что в БРИ практически нет международного участия. Согласно исследованию аналитического центра Center for Strategic & International Studies (CSIS), по состоянию на 2018 г. из всех подрядчиков, участвующих в БРИ, "89% - китайские компании, 7,6% - местные компании и 3,4% - иностранные компании (некитайские компании из страны, не являющейся местом реализации проекта)". Для сравнения: среди подрядчиков, участвующих в проектах, финансируемых многосторонними банками развития, 29% - китайские, 40,8% - местные и 30,2% - иностранные компании.

По оценкам Китая, БРИ охватит примерно "4,4 млрд. человек, 65 стран и совокупный объем экономического производства в 23 трлн. долл. или 29% мирового ВВП. Неудивительно, что Си Цзиньпин может утверждать, что сегодня "Китай имеет возможность и желание предоставлять больше общественных благ АТР и [всему] миру". В то время как официальные правительственные каналы стараются не говорить о подрыве и, в конечном счете, перевороте существующего международного порядка, китайские ученые менее сдержанны. Проект "Один пояс - один путь" - это попытка и путь превращения Китая из региональной державы с мировым влиянием в мировую державу с всеобъемлющей мощью", - пишет Сюэ Ли, директор отдела международной стратегии ведущего официального аналитического центра - Института мировой экономики и политики (IWEP) Китайской академии общественных наук (CASS). С таким мастерством Китай быстро становится самой обширной и, в конечном итоге, незаменимой торговой империей в мире. Сюэ назвал этот проект "китайским планом Маршалла".

В качестве первого публичного акта Си Цзиньпина на посту главы Коммунистической партии Китая в 2012 г. он в сопровождении членов нового Политбюро посетил национальный музей в Пекине, где хранятся экспонаты, посвященные "китайскому веку унижений". Здесь он открыл новую экспозицию - "Путь к омоложению", пообещав "осуществить великое омоложение китайской нации и реализовать "китайскую мечту"". Инициатива "Пояс и путь" стала важной частью этой мечты, которая, в частности, предусматривает превращение Китая в "умеренно процветающее общество" к 2021 г., в мирового технологического лидера к 2035 г. и в великую, современную, социалистическую страну, "процветающую, сильную, демократическую, культурно развитую, гармоничную",

и красивой" к 2049 году - столетию образования Китайской Народной Республики.

Новый "Шелковый путь" стал неотъемлемой частью возрождающегося китайского национализма. Создавая переплетенную транспортную инфраструктуру, энергетические и силовые сети, а также новые маршруты поставок, Пекин стремится закинуть широкую сеть экономической зависимости, которая вовлечет в экономические объятия Китая более мелкие страны. В своей основе, как мы видели, БРИ является дорожной картой для китайскоцентричного мирового порядка, подкрепленного новыми институтами, такими как AIIB, и новыми торговыми режимами, такими как Региональное всеобъемлющее экономическое партнерство (РВЭП). Грандиозная стратегия Пекина заключается в том, чтобы вплести весь мир в синизированную сеть экономики, культуры и безопасности, которая позволит ему сначала перестроить азиатский, а затем и глобальный порядок на основе новых идей, норм и правил.

Современные государственные капиталисты выходят на рынки напрямую, порой "формируя эти рынки не только для получения прибыли, - пояснила Хиллари Клинтон, - "но и для создания и осуществления власти от имени государства". В Европе, Америке, Индии, Японии и Австралии стратеги и эксперты по внешней политике стали использовать термин "геоэкономика" для описания меркантилистской государственной экономики и внешнеэкономических связей Китая. Еще в 2008 г. в докладе Национального разведывательного совета США был сделан прогноз о многополярном мире, основанном на соперничестве в области финансов, торговли, инвестиций и технологий. Китай, по мнению авторов доклада, в ближайшие 20 лет будет оказывать "большее влияние на мир, чем любая другая страна. В докладе также отмечалось, что развивающиеся страны, в том числе Китай и Россия, используют государственный капитализм для влияния на рыночную власть и стимулирования промышленности. Вопрос о том, "вернется ли меркантилизм и отступят ли глобальные рынки", в результате чего государства "скатятся в мир ресурсного национализма" - процесс, который увеличит "риск столкновения великих держав", в докладе оставался открытым. Китай, судя по всему, косвенно ответил на него утвердительно.

В развивающихся странах свободные кошельки и политическое влияние Китая привели к возникновению токсичных отношений "клиент-государство". Чтобы убедиться в имперских амбициях Пекина, Индии достаточно взглянуть на своего ближайшего южного соседа - Шри-Ланку. В то время как на острове завершалась почти двадцатишестилетняя гражданская войн, государство, западные страны обрушили шквал обвинений на бывшего президента страны Махинду Раджапакса в вопиющих нарушениях прав человека. Китай, напротив, хранил молчание, предпочитая предоставлять стране миллиарды долларов в виде льготных кредитов. В итоге государственное предприятие China Merchants Port Holdings Company подписало соглашение, согласно которому оно получило 70-процентную долю в стратегически важном порту Хамбантота, расположенном на южном побережье страны. Не имея возможности выплачивать пекинские кредиты, Шри-Ланка была вынуждена передать порт Китаю в аренду сроком на 99 лет - обмен долга на капитал, который многие сегодня называют "дипломатией долговой ловушки".

Такие проекты являются частью планов китайского правительства по поддержке модернизации через модель, которая «предлагает новый вариант для других стран и народов, желающих ускорить свое развитие, сохранив при этом независимость; предлагает китайскую мудрость и китайский подход к решению проблем, стоящих перед человечеством». Китайская мудрость, однако, часто превращается в обслуживание китайских интересов; в отличие от МВФ и Всемирного банка, Китай часто обеспечивает свои кредиты залогом стратегически важных природных активов, таких как порт Хамбантота, который связывает торговые пути из Европы, Африки, Ближнего Востока и Азии. Помимо развития, с помощью таких стратегий Китай приобретает и политическое влияние: в 2017 году, когда Китай предоставил Филиппинам 24-миллиардный кредит, президент Родриго Дутерте заявил, что "настало время попрощаться" с США - страной, с которой у него давно сложились тесные экономические отношения и партнерство в сфере безопасности. Аналогичным образом тогдашний премьер-министр Малайзии Наджиб Разак, переживавший бурный кризис в связи с банковским скандалом, в котором была замешана его семья (и преследуемый по этому делу новым правительством Малайзии), заявил, что он является "настоящим другом" Китая после заключения сделок на сумму более 30 млрд. долларов.

Аналогичная картина экономической и политической экспансии прослеживается и в Африке. Когда в 2015 г. председатель КНР Си посетил африканских лидеров, он обещал почти 60       млрд. новых кредитов и других финансовых механизмов, обещая африканским лидерам то, в чем, по их мнению, им давно отказал Запад: «Китай поддерживает решение африканских проблем африканцами африканским путем» не слишком позитивно оценивают и то, что Китай пытается сделать в Африке. На протяжении многих лет сомнительные финансовые вложения, рентоориентированная эксплуатация ресурсов и полное пренебрежение правами человека стали отличительной чертой китайских инвестиций в Африку. Имея дешевый доступ к кредитам из Пекина, китайские государственные предприятия систематически добывают сырье в Африке для подпитки собственной экономической экспансии Китая, при этом рост местного потенциала в этих государствах практически не заметен. В 2013 году Ламидо Сануси, в то время управляющий Центральным банком Нигерии, попал в заголовки газет, написав, что «Китай берет наши сырьевые товары и продает нам промышленные". В этом также заключалась суть колониализма».

Деньги, которые Китай вливает в Африку, также сопровождаются политическими условиями, причем объем помощи коррелирует с поддержкой внешнеполитических целей Китая. По подсчетам журнала Economist, Китай увеличивает объем помощи на значительную величину каждый раз, когда африканское государство голосует вместе с Китаем по тем или иным вопросам в ООН, и эта стратегия очень хорошо зарекомендовала себя в Пекине. Все чаще африканские страны вынуждены уступать интересам Пекина и в других областях: в 2014 году ЮАР отказалась принять у себя Далай-ламу, а в 2016 году Сан-Томе и Принсипи разорвали связи с Тайванем. Действия Пекина в Китае заслужили незавидное прозвище "новой колониальной державы", которое он стыдливо пытается преуменьшить. В мае 2017 г. премьер Госсовета КНР Ли Кэцян посетил четыре страны Африки и заявил: «Я хочу со всей серьезностью заверить наших африканских друзей, что Китай никогда не пойдет по колониальному пути, как некоторые страны, и не позволит колониализму, оставшемуся в прошлом, вновь появиться в Африке».

Инвестиционные схемы Китая в Азии и Африке весьма схожи: в обмен на финансирование Китай требует доступа к природным ресурсам, стратегически расположенным портам и маршрутам поставок, а также политического фаворитизма. Как показывает опыт Хамбантоты, Китай часто загоняет страны в долговые кандалы, предлагая непрозрачные кредиты и другие финансовые стимулы. Более того, Китай часто вкладывает значительные средства в страны с ужасающей репутацией в области управления, позволяя им обходить такие раздражающие вопросы, как права       человека и экологические последствия. Президент Уганды Йовери Мусевени, восстановивший мир в стране, очень коротко объяснил, почему эти кредиты помогают. В то же время, если бы китайский бизнес не был слишком обеспокоен проблемами демократического управления, он прямо заявил, что китайцы "не задают слишком много вопросов" и «приходят с большими, а не с маленькими деньгами». Китай уже давно с подозрением относится к попыткам демократизации всех и вся, предпринимаемым под руководством Запада: в 1980-х годах Дэн Сяопин в беседе с прибывшей в страну делегацией деловых кругов пожаловался на западные разговоры о "правах человека, свободе и демократии", которые, по его мнению, "направлены только на защиту интересов сильных, богатых стран, которые используют свою силу для запугивания слабых стран, стремятся к гегемонии и проводят политику силы.

Легитимность для китайского государства и партии - это компетентность, а не обязательно демократия, - заявил в 2013 г. в ходе выступления на TED Talk Эрик X. Ли, венчурный капиталист из Шанхая. Когда к власти пришла Партия китайского сообщества, - сказал он, - Китай погряз в гражданской войне, был расчленен иностранной агрессией, а средняя продолжительность жизни в то время составляла 41 год. Сегодня Китай - вторая по величине экономика в мире, промышленная держава, а его население живет в условиях растущего процветания. Вопрос о том, обязательно ли такое грамотное обеспечение развития приведет к реализации надежных и продуктивных проектов развития за рубежом, остается открытым. Неспособность Китая придерживаться рациональных норм инвестирования привела к появлению десятков "белых слонов" по всему миру, говорится в докладе Оксфордской школы бизнеса Saïd. В докладе утверждается, что почти половина проектов, в которые вкладывает средства Пекин, не являются экономически жизнеспособными с самого начала, а 17% проектов принесли прибыль ниже прогнозируемой. Что касается прав человека и экологических проблем, то Организация Объединенных Наций заявила, что она открыто заявила о том, что считает "значительными пробелами с точки зрения прав человека в финансировании БРИ, главным образом со стороны AIIB, в котором доминирует Пекин.

Цель китайских инвестиций на развитых рынках несколько отличается от целей инвестиций в развивающихся и слаборазвитых странах, где они просто направлены на создание модели экономической зависимости. На европейском и американском рынках Китай использует свои государственные предприятия для стратегического инвестирования в высокотехнологичные отрасли, включая робототехнику, искусственный интеллект, телекоммуникации 5G, возобновляемые источники энергии и оружейную промышленность. Многие из этих отраслей являются обязательными в соответствии с китайским законодательством, они обязаны делиться информацией и ресурсами с государством-участником, создавая то, что журнал The Economist однажды назвал "видимой рукой". По мере того как Китай продолжает приобретать американские фирмы и технологии, интеллектуальная собственность и ноу-хау почти всегда передаются обратно китайскому правительству, что позволяет ему реинвестировать в собственную промышленность и военные стратегии. Некоторые американские законодатели призывают ужесточить правила, препятствующие проникновению "щупалец" Пекина в американскую промышленность.

Традиционные европейские державы, сыгравшие важную роль в формировании норм мировой торговли, эффективного управления, прав человека и охраны окружающей среды, также оказались в ситуации "ловушки-22" в отношениях с Пекином. Китай вливает деньги в Европу, инвестируя в инфраструктурные проекты, возобновляемые источники энергии, а также в более чувствительные отрасли, такие как робототехника и искусственный интеллект. По некоторым оценкам, за последние десять лет Китай купил или вложил в европейские активы не менее 318 млрд. долларов - экономические инвестиции, которые теперь явно связаны с политическими интересами Пекина. Когда норвежский парламент присудил Нобелевскую премию мира популярному китайскому диссиденту Лю Сяобо, Пекин заморозил торговые отношения с Осло, отказавшись от переговоров о заключении соглашения о свободной торговле. Послание Пекина Осло было услышано громко и четко: когда Далай-лама сообщил о своем намерении посетить Норвегию в 2014 г., премьер-министр Эрна Солберг резко отказала ему. Далай-лама посещал Норвегию около десятка раз с момента получения премии в 1989 г., но сейчас все по-другому... Нам нужно сосредоточиться на наших отношениях с Китаем", - заявил журналистам 23 апреля 2014 г. министр иностранных дел Норвегии Бёрге Бренде. Ситуация в Греции не изменилась: в июне 2016 г. Греция заблокировала заявление ЕС в ООН с критикой ситуации с правами человека в Китае - через несколько месяцев после того, как китайская компания COSCO Shipping захватила греческий порт Пирей. Стратегия Китая в Европе - "разделяй и властвуй", - сказал в интервью Politico Франк Пруст, член Европарламента (MEP) от Франции. И она работает, потому что 27 стран-членов ЕС не способны сохранять солидарность друг с другом. Возвышение Китая как экономической державы имеет огромные последствия для международного порядка. Нигде это так не заметно, как в Азии, где экономическая зависимость небольших государств в Китае, а также взаимозависимая и конкурентная экономическая политика по отношению к Западу позволили Пекину переосмыслить новый нормативный порядок. Бесспорно, что Китай продвигает свою повестку дня со скоростью и решительностью, не имеющими аналогов в послевоенное время. В своей широко известной книге "Китайская мечта" полковник НОАК в отставке Лю Минфу так описывает китайскую концепцию: «В системе дани в Восточной Азии Китай был главенствующим государством, а многие соседние государства - вассальными, и они поддерживали отношения дани и вознаграждения... Это была особая региональная система, посредством которой они поддерживали дружеские отношения и оказывали взаимную помощь". Привлекательность и влияние политических, экономических и культурных преимуществ древнего Китая были таковы, что более мелкие соседние государства естественным образом попадали в орбиту вокруг Китая, а многие из малых стран, номинально присоединенных к правящей династии Китая, регулярно отправляли дань... Всеобщее распространение китайской цивилизации и разнообразие народов, отправлявших в Китай своих эмиссаров, были лишь отражением привлекательности центрального государства и восхищения соседних стран китайской цивилизацией».

ЮЖНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ: БИТВА ЗА ДУШУ МЕЖДУНАРОДНОГО ПОРЯДКА

Действительно, Азия становится "нулевой точкой" в борьбе за правила, нормы и отношения власти, которые будут определять международный порядок. Уже сейчас Азия характеризуется наличием двух конкурирующих иерархий. Первая - иерархия безопасности, в которой в настоящее время доминируют Соединенные Штаты. Начиная с 1950-х годов, Соединенные Штаты выстраивали оборонные и экономические связи со странами региона по так называемой "системе узлов и спиц". Заключая договоры о безопасности с Японией и Кореей, Америка гарантировала безопасность восточноазиатского порядка, позволяя Японии, Тайваню и другим восточноазиатским "тигровым экономикам" либерализовать свои рынки и следовать экспортно-ориентированным стратегиям развития. Сегодня для большинства этих стран, таких как Япония, Южная Корея, Австралия и Филиппины, Китай является ведущим торговым партнером. Хотя США по-прежнему незаменимы в мировой экономике, экономическое сердце Азии находится в Китае, и эта тенденция, скорее всего, сохранится. Колоссальные инфраструктурные проекты - это лишь самое наглядное проявление экономической мощи Китая. Новые и блестящие трансконтинентальные железнодорожные линии через Вьетнам, Камбоджу, Таиланд и Лаос, огромные порты и морские пути, проходящие через Малайзию, Шри-Ланку, Пакистан и заканчивающиеся в Джибути, - все это ведет в Пекин.

В результате устоявшиеся модели власти, а также правила, институты, альянсы и отношения, которые регулируют эти механизмы в Азии, находятся в постоянном движении. Доминирующий нарратив хорошо описан Гидеоном Рахманом, который пишет в своей книге "Востоковедение: Война и мир в азиатском столетии:

Центральной темой мировой политики в годы правления Обамы стало неуклонное ослабление роли Запада в формировании международных отношений. Эта эрозия тесно связана с растущей концентрацией богатства в Азии и, в частности, с возвышением Китая. Одним из последствий этого является опасный рост дипломатической и военной напряженности в самой Азии, поскольку растущий Китай бросает вызов американской и японской мощи и с новой силой заявляет о своих противоречивых территориальных претензиях.

Для тех, кто следит за международными делами, параллели между древней системой притоков Китая и его нынешними попытками усилить свое влияние под эгидой БРИ, неоспоримы. Хиллари Клинтон однажды призналась, что «история учит, что подъем новых держав часто приводит к периодам конфликтов и неопределенности». Ни в одном другом регионе мира это не проявляется так ярко, как в Южно-Китайском море (ЮКМ). В этом регионе площадью 3,5 млн. кв. км разбросаны многочисленные отмели, рифы, скалы и острова, на которые претендуют Бруней, Китай, Индонезия, Малайзия, Филиппины и Вьетнам. В силу своего положения ЮКМ является одним из наиболее важных торговых путей в мире: по оценкам, через его водные пути ежегодно проходит около трети мирового торгового судоходства, стоимость которого оценивается в 3,4 трлн. долларов. Этот район также богат морским биоразнообразием и имеет огромные перспективы для разведки нефти и природного газа: по меньшей мере 11 млрд. баррелей нефти и около 190 трлн. куб. футов природного газа. Американский стратег Роберт Каплан не сомневается в том, что Южно-Китайское море значит для Пекина. Проводя параллели с доктриной Монро, в соответствии с которой Америка не позволяла европейским державам. Вмешиваясь в дела атлантического побережья Большого Карибского бассейна, он пишет: «Ключевым географическим фактом Карибского бассейна является то, что он находится близко к Америке, но был далек от великих европейских держав той эпохи, точно так же, как Южно-Китайское море находится близко к Китаю, но далеко от Америки и других западных держав».

С конца 1970-х годов Пекин использует свою растущую морскую мощь для преследования и запугивания своих более мелких соседей в СКС. Китай часто перехватывал рыболовецкие суда, нефтяные вышки и даже военные корабли, применяя различные тактические приемы - от физического тарана судов до обстрела их из водометов. Начало этой агрессии можно отнести к так называемой "девятипалой линии" - большой пунктирной зоне в Южно-Китайском море, над которой Китай заявляет о своем полном суверенитете. Впервые эта демаркация была официально обозначена в 1947 г. при националистическом правительстве Чан Кайши и охватывает почти всю акваторию Южно-Китайского моря, отходя на юг от материковой части Китая, пересекая Малаккский пролив и заканчиваясь у берегов Манилы. С момента выдвижения этой претензии Пекин неоднократно подчеркивал, что эта часть света была частью Китая на протяжении тысячелетий, что дает ему "исторические права" на этот регион. В мае 2009 г. Пекин выдвинул ультиматум Организации Объединенных Наций, в котором заявил, что "Китай обладает неоспоримым суверенитетом над островами в Южно-Китайском море и прилегающими водами, имеет суверенные права и юрисдикцию над соответствующими водами, а также над морским дном и недрами этих островов. Это заявление вызвало тревогу во всем регионе и протест со стороны других прибрежных государств, каждое из которых имеет свои собственные претензии, включая наиболее яростные Вьетнам и Филиппины. По общему мнению, претензии Китая не соответствуют Конвенции ООН по морскому праву (UNCLOS), которая, как неоднократно заявляли мировые лидеры, является важным элементом "международного порядка, основанного на правилах". Однако Пекин остается непреклонным.

Для закрепления своих притязаний в регионе Китай использует тактику, получившую широкое распространение под названием "нарезка салями", т.е. постепенно захватывает спорную территорию, не допуская нарастания эскалации, но позволяя Пекину менять факты на местах. Например, в 2012 г. Пекин основал "город Саньша" на Парасельских островах, которые в 1974 г. были силой отняты у Вьетнама. С тех пор Китай пошел по пути Пекин начал активное строительство, возводя дома, взлетно-посадочные полосы и даже размещая в этом районе небольшой контингент военизированных формирований. Китайцы называют это "капустной стратегией". В 2013 г. генерал-майор НОАК Чжан Чжаочжун дал интервью одному из китайских новостных каналов, в котором рассказал о том, как Пекин окружает спорный остров кругами из рыболовных судов, коммерческих кораблей и кораблей ВМС таким образом, что "остров обматывается слой за слоем, как капуста. С тех пор Китай претендовал на семь таких островов, построив на них военные объекты, такие как аэродромы, радарные системы и технологии противоракетной обороны.

Чтобы противостоять тому, что Соединенные Штаты считают прямым нарушением UNCLOS (которую, как ни странно, США сами не подписали), госсекретарь Хиллари Клинтон выступила на встрече АСЕАН в 2010 г., заявив, что "свобода судоходства" является важной нормой порядка, основанного на правилах, и что "законные претензии на морское пространство в Южно-Китайском море должны вытекать исключительно из законных претензий на сухопутные объекты", фактически отвергнув девятипунктирную линию Китая. Заметно покрасневший государственный советник по иностранным делам Ян Цзечи покинул заседание примерно на час, вернувшись лишь для того, чтобы честно рассказать о точке зрения Китая: «Китай - большая страна, а другие страны - маленькие, и это просто факт». Хотя честность Яна оставила участников встречи в недоумении, сценарий Китая в Южно-Китайском море почти эквивалентен тому, как он относится к своим гражданам у себя дома: порядок и гармония обеспечиваются строгой иерархией и подчинением. Китайское видение международной системы отражает лишь его собственные ожидания от порядка.

В ноябре 2003 г. тогдашний председатель КНР Ху Цзиньтао дал указание Политбюро "изучать и использовать исторический опыт ведущих стран мира и процессы их модернизации", "реализовать стратегию догнать и перегнать лидеров в модернизации", чтобы осуществить "великое омоложение китайской нации. Кульминацией его направления по изучению крупнейших морских держав, начиная с XV века, стала публикация в 2006 году нескольких работ по международной морской истории в рамках телесериала "Восхождение великих держав. Две темы выделялись: экономическая мощь, создаваемая внешней торговлей, и незаменимость морской мощи для обеспечения этого роста. С момента вступления Си Цзиньпина в должность президента этому императиву уделяется самое пристальное внимание.

Начальник военно-морского флота Китая адмирал в отставке У Шэнли, сам переживший бурное рождение Китая в середине ХХ века, четко знает, почему Китай проиграл Опиумные войны; в своих выступлениях и трудах он утверждает, что причиной векового унижения Китая стала недостаточная военно-морская мощь. Отныне "море - не препятствие: история национального унижения ушла в прошлое и никогда не вернется", - говорил он. Амбиции Китая не могли возникнуть в самый подходящий момент: его стремление к региональной гегемонии происходит в то время, когда Америка колеблется под воздействием риторики Трампа "Америка прежде всего". Свободная пресса и судебная система, права человека, свободная торговля и обязательные международные правила в Глобальном сообществе были отличительной чертой порядка, возглавляемого американцами, - именно те идеи, которые укоренились в Германии и Японии и позволили им распространиться по всему миру. Китай неоднозначно относится к этим ценностям по всем пунктам и рассматривает американское присутствие в Южно-Китайском море как пережиток унижения под иностранным владычеством. В своей широко известной книге "Предназначенные для войны" Грэм Эллисон подчеркивает опасность "ловушки Фукидида", когда поднимающаяся держава неизбежно обречена на конфликт с уже существующей державой. Начиная с возвышения Афин, вызвавшего войну со Спартой почти 2500 лет назад, Эллисон обнаруживает, что в шестнадцати случаях, когда поднимающаяся держава угрожала вытеснить существующую, двенадцать из них заканчивались войной. Американцы призывают другие державы принять "международный порядок, основанный на правилах", - пишет Эллисон. Но в глазах китайцев это выглядит как порядок, в котором американцы устанавливают правила, а другие подчиняются приказам.

Под влиянием американских уговоров Филиппины решили обратиться в трибунал, созданный в соответствии с Конвенцией ООН по морскому праву, и оспорить законность девятипунктирной линии. Практически сразу же Китай пообещал игнорировать решение суда, дойдя до того, что отказался от участия в самом процессе. Выражая неприкрытое презрение к UNCLOS, Ян Цзеичи заявил: Арбитражное разбирательство по Южно-Китайскому морю все это время было политическим фарсом, разыгранным под прикрытием закона и преследующим скрытые цели. Некоторые страны вне региона пытались отрицать суверенные права и интересы Китая в Южно-Китайском море через арбитраж. Они даже втянули в эту схему другие страны, чтобы изолировать и дискредитировать Китай в международном сообществе с целью сдерживания его мирного развития. Но такие попытки, мягко говоря, тщетны, и они лишь поднимают камень, чтобы уронить его себе на ноги.

После того как международный трибунал в Гааге признал недействительными почти все претензии Китая на девятипунктирную линию, китайские государственные СМИ в ответ на это просто опубликовали карту без изменений и подтвердили, что претензии Китая исторически обоснованны и законны. Юридические претензии Китая не заслуживают упоминания в связи с той юридической силой, которой они могут обладать на самом деле; во всем мире существует консенсус относительно того, что претензии Китая на эти воды являются необоснованными с точки зрения международного права. Но что стоит понять, так это явный и решительный отказ Китая от предположений, лежащих в основе сложившегося международного порядка, и его глубокое и неизменное чувство исторического империализма - тяньши. В своей книге "Трагедия политики великих держав" американский политолог Джон Миршаймер, сравнивая поведение Китая с поведением США, спрашивает: "Почему мы должны ожидать, что китайцы будут действовать иначе, чем США? Неужели они более принципиальны, чем мы? Более этичны? Менее националистичны? Возвышение Китая, если и происходит, то в соответствии с устоявшейся моделью, когда великие державы избирательно игнорируют правила и нормы в угоду собственным интересам.

Хотя решение трибунала принесло Филиппинам победу, которую они, конечно же, не смогут исполнить, оно никогда не было связано с СКС; его реальное воздействие заключалось в том, чтобы подчеркнуть, насколько сложным для общепринятых представлений о международной системе будет подъем Китая как глобальной державы.

ПОРЯДОК, ОСНОВАННЫЙ НА ПРАВИЛАХ, В ИНДО-ТИХООКЕАНСКОМ РЕГИОНЕ: ИНДИЯ КАК НОРМАТИВНАЯ ДЕРЖАВА

Морская история Китая никогда не ограничивалась только Южно-Китайским морем. С 1405 г. бесстрашный полководец Чжэн Хэ отправился в Индийский океан с армадой, соперничавшей даже с крупнейшими европейскими флотами: самый большой из его кораблей достигал 440 футов. Длина 85-футовой "Санта-Марии" Христофора Колумба казалась миниатюрной. Они проплыли мимо Индии, через Персидский залив и дошли до современных Сомали и Кении в Восточной Африке, перевозя около 27 тыс. солдат на 250 кораблях. Китай XXI века ничем не отличается от других стран. Как уже отмечалось, с помощью экономического маневрирования и военной мускулатуры Пекин создал сеть физической инфраструктуры и стратегической зависимости в Тихом и Индийском океанах, включающую порты в Малайзии, Шри-Ланке, Танзании и Пакистане, нефтегазовые проекты у берегов Мьянмы и военную базу в Джибути. Китай намерен создать институты, правила и нормы, которые позволят ему обеспечивать свои предпочтения во всем регионе. Территориальные претензии, отказ от арбитража по морским спорам, создание опознавательной зоны ПВО, конфронтация с региональными державами - китайскоцентричный региональный порядок предполагает авторитарный подход к региону.

Говоря об этом регионе в Вашингтоне, бывший госсекретарь США Рекс Тиллерсон выразился достаточно прямолинейно: Центр тяжести в мире "смещается в центр Индо-Тихоокеанского региона". Интересно, что еще несколько лет назад словосочетание "Индо-Тихоокеанский регион" практически не использовалось. В зависимости от того, кого вы спрашивали, Тихий и Индийский океаны считались двумя отдельными пространствами, а правительства и ученые предпочитали использовать термин "Азиатско-Тихоокеанский регион". В конце концов он вошел в лексикон ученых, политиков и представителей столиц самых разных стран, включая Индонезию, Японию, Австралию и Индию. В 2007 году, выступая в парламенте Индии, премьер-министр Японии Синдзо Абэ говорил о "слиянии двух морей". Тихий и Индийский океаны сегодня динамично соединяются как моря свободы и процветания", - сказал он. "Более широкая Азия", преодолевшая географические границы, начинает приобретать отчетливые очертания.

То, как мировые лидеры и государства представляют себе географию, - это не просто вопрос, оставленный картографам; это создает ментальную карту того, как влиятельные государства понимают мир. Идея Индо-Тихоокеанского региона разрушает представление о том, что Восточная и Южная Азия - это два отдельных региона. В то же время она отражает три взаимосвязанные модели. Взаимодействие между державами региона: первая - декларируемое Китаем намерение создать "голубой флот" и стать трансконтинентальным экономическим гигантом. Вторая - становление Индии как державы, с которой необходимо считаться, и возможного противовеса Китаю. И третья - роль, которую будут играть Соединенные Штаты в формировании контуров кажущегося непреодолимым смещения силы из Атлантики в Азиатско-Тихоокеанский регион. В совокупности понятие "Индо-Тихоокеанский регион" отражает растущую мощь, геополитические интересы и нормативные представления этих держав, а также их последствия для, возможно, самого динамичного региона XXI века.

Продолжая свое выступление, Тиллерсон изложил видение отношений США и Индии, заявив, что эти две страны "с нашими общими целями мира, безопасности, свободы судоходства, свободной и открытой архитектуры должны служить восточным и западным маяками Индо-Тихоокеанского региона. Как левый и правый борт, между которыми регион может раскрыть свой самый большой и лучший потенциал". Тиллерсон стремится к "порядку, основанному на правилах", который по самому своему определению означает предсказуемый легальный порядок. Он подразумевает, что государства будут вести себя в соответствии с базовыми нормами и стандартами. Очевидно, что именно агрессия Китая в Южно-Китайском море и его экспансия в Индийский океан стали причиной таких призывов.

То, что Тиллерсону приходится обращаться к Индии за поддержкой этого порядка, довольно иронично, учитывая амбивалентное отношение Индии к пактам безопасности в Азии на раннем этапе ее истории. Действительно, в апреле 1955 г. Джавахарлал Неру, премьер-министр нищего государства, еще не оправившегося от насилия, вызванного       разделом, и лишь       недавно добившегося независимости, выступил на Азиатско-Африканской конференции в Бандунге. Он осудил пакты безопасности и политику великих держав, заявив, что такие институты, как СЕАТО и СЕНТО, аналоги НАТО в Центральной и Юго-Восточной Азии, превращают страны в лагерь последователей, лишая их свободы и достоинства. «Для меня невыносима мысль, - говорил он, - что великие страны Азии и Африки должны выйти из рабства к свободе только для того, чтобы унизить себя или унизиться таким образом». С момента формулирования политики неприсоединения Индия имеет долгую историю наложения вето на осуществление Западом односторонней власти. Хотя Индия не является "ревизионистской державой", которая стремится полностью пересмотреть современный международный порядок не стремится к тому, чтобы быть просто "кооптированным в существующий международный порядок, контролируемый Западом", как отметил бывший министр иностранных дел Канвал Сибал. Она должна занять в нем достойное место и быть в состоянии менять правила, а не просто придерживаться существующих". Сейчас Индия готова перейти от роли "правила" в международной системе к роли "правила" в своей собственной.

Не вызывает сомнений, что Индии предстоит сыграть огромную роль в региональном и глобальном управлении. Статус Индии как крупнейшей в мире демократии и одной из ведущих экономических держав все более институционализируется. Получение места в G20, глобальном столе управления после 2008 г., само по себе отражает отход от привычной солидарности с G77, или глобальным торговым союзом развивающихся стран. Даже продолжая поддерживать многие институты и нормы международного либерального порядка, Индия одновременно инвестировала в институты, призывающие к усилению роли развивающихся держав в глобальном управлении, такие как БРИКС и AIIB, несмотря на то, что эти группы и институты были созданы для того, чтобы бросить вызов некоторым предубеждениям либерального миропорядка. В современном многоконцептуальном мире внешняя политика Индии лучше всего описывается тем, что покойный Атал Бихари Ваджпаи назвал "согласованностью со всеми". Справедливо утверждать, что Нью-Дели вышел далеко за рамки неприсоединения и перешел к тому, что можно назвать "мультиприсоединением". Ярким примером этого является сам БРИКС. В рамках этой группы Индия является участником двух других "минилатералей", или мини-многосторонних объединений: группы Россия-Индия-Китай (РИК), где Индия взаимодействует с двумя ревизионистскими автократическими державами, и диалога Индия-Бразилия-Южная Африка (ИБЮА), где она стремится к сотрудничеству Юг-Юг с двумя другими региональными демократическими державами. Кроме того, она присоединилась к Бразилии, ЮАР и Китаю в группе BASIC для переговоров по вопросам охраны окружающей среды.

При этом индийские лидеры всегда остро осознавали свое предназначение в Азии. Возможно, раннее представление о мировоззрении Индии было сформулировано лидером националистов Бал Гангадхаром Тилаком в его письме Жоржу Клемансо во время Парижской мирной конференции в 1919 году: "Индия самодостаточна, не посягает на целостность других государств и не имеет никакой амбиции за пределами Индии. Имея огромную территорию, колоссальные ресурсы и огромное население, она вполне может претендовать на роль ведущей державы в Азии. Поэтому она должна быть могущественным управляющим Лиги Наций на Востоке для поддержания мира во всем мире. Казалось, что величие придет к Индии, если она будет предоставлена сама себе, и это мнение разделял даже Неру. В своей речи в марте 1949 г. Неру сказал: "Помните, что Индия, не в силу своих амбиций, а в силу обстоятельств, географии, истории и многих других вещей, неизбежно должна играть очень важную роль в Азии".

Похоже, что отголоски этих настроений были достаточно громкими, чтобы премьер-министр Нарендра Моди услышал их в 2014 году. Индия больше не является зарождающимся постколониальным государством, которое стремится защитить свою "стратегическую автономию", чтобы не поддаться махинациям великих держав. Сегодня это экономика с трехтриллионным капиталом и, вопреки всему, динамично развивающаяся мультикультурная демократия. В стране проживает более миллиарда человек, она имеет одну из крупнейших в мире постоянных армий и объявлена ядерной державой. Неудивительно, что, когда индийская общественность обеспечила BJP большинство голосов на выборах, которого не было с 1984 г., Моди призвал индийскую дипломатическую службу "помочь Индии занять лидирующее положение, а не быть просто балансирующей силой в глобальном масштабе". И как ведущая держава, Нью-Дели намерен обеспечить себе роль незаменимого игрока в формировании будущего азиатского века и мира в целом.

Визит премьер-министра Моди в Давос (Швейцария), эксклюзивное и затворническое место, где ежегодно собираются представители мировой элиты, пожалуй, лучше всего иллюстрирует эту вновь обретенную уверенность. Хотя заголовки газет, несомненно, были посвящены инвестиционной привлекательности Индии, стоит отметить, что премьер-министр Моди также подтвердил - в отличие от Китая - приверженность Индии глобализации, многостороннему подходу и международному порядку, основанному на правилах. То, что Нью-Дели взял на себя эти обязательства, само по себе является необычным поворотом событий. Моди осознавал, что архетипический давосский человек находится под огнем: сообщества, переживающие самую неравную эпоху в современной истории, стремительно теряют веру в идею глобализации и все больше стремятся уйти в культурную самобытность. Демократия идет на спад во всем мире, растет торговый протекционизм. По иронии судьбы, истоки этих сейсмических потрясений лежат в тех самых государствах, которые тщательно создавали и взращивали международный либеральный порядок - США и Великобритании.

Возможно, однако, что индийский подход был выверен с учетом происходящих более масштабных геополитических сдвигов, в частности, новой державы, претендующей на трон: Китай. Даже в то время, когда Трамп яростно писал в Твиттере о своей стратегии "Сделать Америку снова великой", президент Си Цзиньпин на ВЭФ в 2017 г. сравнил протекционизм с "запиранием себя в темной комнате". По его словам, хотя Китай "придерживается фундаментальной политики открытости", он «также делится с другими странами большей частью результатов своего развития». Никто не обвинит президента Си в том, что он не подкрепляет свои слова действиями, реализуя такие инициативы, как "Пояс и дорога".

При этом лидерство с китайской спецификой нельзя назвать либеральным. Пекин почти охотно сотрудничает с недемократическими режимами и региональными силовиками, закрывая глаза на нарушения прав человека. Международное право применимо к Китаю лишь в той мере, в какой оно служит его собственным интересам, о чем свидетельствует милитаризация Пекином Южно-Китайского моря. Именно в БРИ - блестящей китайской модели "взаимовыгодного" сотрудничества - многие из этих противоречий становятся очевидными. Как мы видели, бывший премьер-министр Шри-Ланки Махинда Раджапакса, например, в настоящее время обвиняется в коррупции в связи с проектом строительства порта Хамбантота, задолжавшего островному государству перед Пекином. Организация Объединенных Наций заявила о своих сомнениях в отношении проектов "мегасвязей", подобных BRI, в связи с ограниченными стандартами охраны окружающей среды и труда. Кроме того, как уже отмечалось, в Африке асимметричная торговая мощь Пекина и его экономические гранты, основанные на долгах, заслужили прозвище "новой колониальной державы".

Китай шаг за шагом разрушает сущность либерального миропорядка, чему отчасти способствуют потрясения на Западе. Если финансовые кризисы 2008 года открыли для критики международные финансовые институты, возглавляемые Западом, то избрание Трампа и голосование по Brexit поставили под сомнение их политические системы. Поэтому в инаугурационной речи председателя КПК 19-го созыва у Си было достаточно оснований для того, чтобы без обиняков заявить о своем презрении к западному либерализму. Вместо него был предложен "социализм с китайскими чертами для новой эпохи" - вот идеология, которую он будет продолжать продавать миру. Евразия и Индо-Тихоокеанский регион - геостратегические противовесы Евро-Атлантической системе - станут полигоном для его испытаний. Через долг, принуждение, силу и кабалу Pax Sinica будет определяться покорностью бенефициаров и подданных Поднебесной.

Однако в тени гегемонистских амбиций Китая другая азиатская держава спокойно строит свой собственный внешнеполитический консенсус. В 2015 году Нью-Дели направил всю мощь своего политического капитала на обеспечение Парижского соглашения по изменению климата после почти двух десятилетий шатаний. Если позиция Индии была не совсем удивительной, то менее предсказуемым было то, что она только укрепила свои обязательства, несмотря на выход Америки из Парижского соглашения. Когда Индия проиграла в международном трибунале морской спор со своим значительно меньшим соседом - Бангладеш, она предпочла мирно подчиниться решению суда, в отличие от Китая, пренебрегающего морским правом в отношении Южно-Китайского моря. На последней встрече ВТО в Аргентине Индия возглавила усилия по спасению торговых переговоров, что резко контрастировало с неуверенностью Америки и ее собственным сдержанным отношением в 2008 году.

Что еще более важно для будущего индо-тихоокеанского порядка и мира в целом, Индия стала первой державой, которая увидела в БРИ то, чем он является: упражнение по жесткому установлению влияния в регионе с помощью экономической и военной мощи. Шестьдесят с лишним государств, подписавших БРИ, - это малые страны, отчаянно нуждающиеся в финансировании инфраструктуры и торговле. В настоящее время перспективы банковского счета Пекина перевешивают опасения относительно политических систем, финансового благоразумия и суверенитета. Нью-Дели прекрасно понимает, какие негативные последствия могут иметь действия Китая для региона: он с тревогой наблюдал, как Шри-Ланка передала Китаю порт Хамбантота, как АСЕАН не смогла выработать единый ответ на напористость Китая в Южно-Китайском море. По-настоящему возмутило Нью-Дели строительство новых дорог и энергетических проектов в Гилгит-Балтистане - территории, которая, как давно утверждает Нью-Дели, принадлежит Индии, незаконно оккупирована Пакистаном, и которую сам Китай признает спорной.

В мае 2017 года Китай принял у себя множество мировых лидеров, которые представили всеобъемлющую программу развития инициативы "Пояс и путь". Была проведена широкая информационная кампания: телевизионные программы, кампании в социальных сетях, культурные мероприятия, в том числе детские сказки, восхваляющие достоинства Си Цзиньпина и БРИ. Даже международные СМИ в Америке и Европе впервые познакомились с БРИ. В то время как лидеры этих стран на форуме "Инициатива "Пояс и путь"" демонстрировали "поклоны" Пекину XXI века, Индия отказалась принять в нем участие. Вместо этого Нью-Дели выпустил пресс-релиз, в котором убедительно доказывал, что развитие связей в Азии должно быть консультативным и осуществляться на основе международно признанных норм, таких как прозрачные финансовые принципы, принципы надлежащего управления, международно признанные экологические и трудовые стандарты, а также уважение суверенитета. Подразумевается, что Индия считает, что БРИ не соответствует ни одной из этих норм. Отказ Индии подписаться под китайской инициативой неудивителен: для страны, которая всегда предпочитала многополярность и многосторонность как на глобальном, так и на региональном уровне, попустительство Pax Sinica никогда не было реальным вариантом.

Ссылка Индии на ответственные "нормы" сама по себе была необычным признаком решимости и базовым уровнем, который другие державы, похоже, приняли. В октябре 2017 г. бывший министр обороны США генерал Джеймс Мэттис впервые дал понять, что США испытывают озабоченность по поводу китайской инициативы БРИ. В глобализированном мире есть много поясов и много дорог", - пояснил он, выступая в Конгресс. Выступая в июле 2017 г. на конференции "Индо-Тихоокеанская оратория" в Нью-Дели, бывший министр иностранных дел Австралии Джули Бишоп заявила, что ее цель в отношении Индо-Тихоокеанского региона заключается в том, чтобы "Австралия в партнерстве с другими странами активно участвовала в обеспечении уважения и поддержания предсказуемого международного порядка, основанного на правилах, как основы мирного сотрудничества в регионе". На Восточноазиатском саммите в Маниле администрация Трампа сформулировала индо-тихоокеанскую мечту, повторив формулировки Индии об "ответственных механизмах финансирования" и "эффективном управлении" для инфраструктурных проектов.

Неприятие Индией того, что она считает попыткой Пекина закрепить свою гегемонию в Азии, не обошлось без издержек: спустя несколько месяцев после того, как Дели открыто выступил против БРИ, Индия и Китай оказались втянуты в спор за участок земли площадью 69 кв. км, расположенный на трехстороннем стыке Индии, Бутана и Китая. Проблемы начались после того, как китайские рабочие начали строительство на спорной территории в Докламе. Индия отреагировала быстро - в Бутан были направлены войска, чтобы остановить строительство дороги. В течение последующих 73 дней индийские и китайские войска находились в противостоянии "глаза в глаза" в рамках конфликта низкой интенсивности. Китайские государственные СМИ не преминули осудить действия Индии: "Индия не извлекла уроков из пограничной войны 1962 года", - утверждала газета Global Times, угрожая, что «если Индия будет продолжать игнорировать предупреждения Китая, то война неизбежна». Конечно, цифры подтверждают воинственность Китая: его военные расходы превышают индийские почти в четыре раза, а экономика почти в пять раз больше индийской. Основная тема была проста: Китай - более крупная страна, и Индия должна смириться со своим подчиненным положением на границе, в регионе и в мире. К чести Индии, она и глазом не моргнула, и противостояние было прекращено дипломатическим путем.

Было бы ошибкой рассматривать пограничный спор исключительно с точки зрения территориального суверенитета, в то время как на самом деле речь шла в основном о том, кто будет определять правила азиатского века. Проще говоря, экономический рост Китая за последние три десятилетия неизбежно изменил баланс сил между двумя странами, и Китай оказался в решающей степени на первом месте. При этом в силу экономического роста Индии и ее континентальных размеров вероятность того, что Дели будет низведен до уровня второстепенного игрока в Азии, да и во всем мире, невелика. Противостояние в Докламе стало предвестником более серьезного вопроса, который напрашивается сам собой: будет ли Китай диктовать меньшим государствам, какое поведение он считает приемлемым, или же Азия действительно будет многополярной, как того хочет Индия? Именно поэтому неповиновение Индии в вопросе БРИ и в вопросе о Докламе вызвало недовольство в Пекине. С тех пор как Китай начал стремиться к статусу великой державы, ни одна страна в мире - даже США - не имела смелости или наглости войти в зону, над которой Пекин претендует на суверенитет, и заставить его отступить. То, что Индия бросила вызов Китаю, было уникальным моментом. То, что Китай отступил, по крайней мере, на данный момент, сделало его еще более редким. Призрак непобедимого огнедышащего дракона не устрашил Индию.

Вместо этого Нью-Дели доказал, что другие страны должны и могут противостоять Китаю, когда на карту поставлены их национальные интересы.

Несомненно, именно эта напряженность в Индо-Тихоокеанском регионе послужила толчком к созданию новой структуры безопасности в Индо-Тихоокеанском регионе - "четверки". Четырехсторонний диалог по безопасности (ЧДБ) - идея, выдвинутая почти десять лет назад в Маниле представителями Индии, Японии, Австралии и США. Инициатива была направлена на налаживание диалога между этими морскими державами в условиях растущего и напористого Китая. По иронии судьбы, именно в угоду китайским интересам первоначальная "четверка" распалась: Индия оказалась в муках коалиционного правительства, которое не смогло обосновать партнерство с США в сфере безопасности, а Австралия пыталась найти баланс между растущими экономическими связями с Китаем и обязательствами в сфере безопасности с США. По совпадению, именно в Маниле в прошлом году эти демократические страны Индо-Тихоокеанского региона согласились с тем, что «свободный, открытый, процветающий и инклюзивный Индо-Тихоокеанский регион служит долгосрочным интересам всех стран региона и всего мира в целом». Индия способна стать стержнем этой инициативы, учитывая ее географию и региональное влияние. Присоединение к "концерту демократий", как часто называют "четверку", является важным показателем тех норм, которые Индия хотела бы видеть укорененными в Индо-Тихоокеанском регионе. Индийцев и американцев объединяет не только любовь к демократии. У нас общее видение будущего", - сказал Тиллерсон. Китай, поднимаясь вместе с Индией, делает это менее ответственно, порой подрывая международный порядок, основанный на правилах... за который выступают и США, и Индия", - добавил он.

В 2005 году Пекин все еще "прятался и скрывался", перефразируя Дэн Сяопина. Он эффективно реализовывал концепцию "мирного подъема" Китая, страны, которая намерена сосредоточиться на внутреннем росте. Ситуация изменилась в 2008 году с началом финансового кризиса и падением экономической мощи Запада. Сегодня Китай проводит более жесткую политику: начиная со споров в Южно-Китайском море и заканчивая стратегическим влиянием БРИ, его подъем представляется не совсем мирным и не совсем ориентированным на внутренний рост, что вызывает обеспокоенность в Азии и во всем мире. Действительно, у каждой из стран - членов "четверки" есть свои претензии к Китаю: Токио втянут в территориальный спор вокруг островов Сенкаку; Австралия осознает масштабы китайского влияния у себя дома; Индия после докламского противостояния все больше позиционирует себя в качестве стратегического конкурента, а США стремятся укрепить свое влияние в Азии. Хотя "четверка" ни в одном из своих официальных заявлений прямо не упоминала Китай, подтекст этой инициативы очевиден, по крайней мере для Пекина. Еще в 2014 г. газета Global Times предостерегла от одобрения идеи создания "Индо-Тихоокеанского региона", написав, что индийцы никогда не одобрят эту идею, и что, напротив, это инициатива, разработанная США и их союзниками «для уравновешивания и даже сдерживания растущего влияния Китая в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Индийском океане».

В результате Индо-Тихоокеанский регион, охватывающий западную часть Индийского океана и простирающийся в сторону западной части Тихого океана, в настоящее время готов стать ареной борьбы за будущее либерального порядка. Очевидно, что в этом пространстве Индия будет оказывать все большее политическое, экономическое и нормативное влияние. Выступая на ВЭФ в 2019 году, Моди повторил слова президента Си об экономической интеграции, заявив, что решение проблемы противостояния глобализации не в изоляции, а в "понимании и принятии перемен". Там, где Китай и Индия сходятся в вопросах экономики, различия в их политических взглядах не могут быть более разительными: Моди дал понять, что индийская демократия - это сила стабильности в мире, который в остальном находится "в состоянии неопределенности и текучести". Этот визит был отнюдь не деловым, а свидетельством того, что Индия готова сохранить и переосмыслить либеральный мир, несмотря на то, что западный мир борется за его сохранение, а Китай пытается его подорвать, а то и вовсе демонтировать.

Визит премьер-министра Моди в Давос стал кульминацией событий 2017 года и естественным продолжением заявленного стремления Индии стать "ведущей державой" - уникальное словосочетание, характеризующее уникальную цивилизацию. Даже когда на Западе энтузиазм по поводу глобализации, похоже, ослабевает, индийская общественность и правительство продолжают поддерживать этот проект. Даже когда в атлантической системе становятся очевидными пределы мультикультурализма, цивилизационный крен Индии в сторону плюрализма поможет ее сохранить. И даже когда Китай пытается создать автократическую и однополярную Азию, подход Нью-Дели будет определяться естественной близостью к многополярности, демократии, мультикультурализму и уважению к верховенству закона. То, что визит Моди последовал за визитом Си - который сам был первый китайский лидер, посетивший Давос, - не случайность, а заявление о намерениях.

Ван И, нынешний министр иностранных дел Китая, однажды назвал Индию "племенной демократией". В чем-то он не ошибся: индийская демократия часто хаотична, а ее экономический выбор не всегда соответствует внешнеполитической риторике. Однако в ближайшие годы, когда эта несовершенная демократия и ее 1,2 млрд. человек превратятся из двухтриллионной экономики в пятитриллионную, выбор, который сделает Индия, и партнерские отношения, к которым она прибегнет, повлияют на будущее всего мира.

ГЛАВА 6. ИНДИЙСКИЙ ИМПЕРАТИВ

Не будет дня, когда наступит новый мировой порядок. Шаг за шагом, то тут, то там он будет появляться, и даже в процессе своего становления он будет открывать новые перспективы, обнаруживать неожиданные проблемы и идти навстречу новым приключениям. Ни один человек, ни одна группа людей не будут названы его отцом или основателем. Ибо его создателем будет не этот человек, не тот человек, не любой человек, а Человек, то существо, которое в той или иной степени есть в каждом из нас... Новый порядок будет непрерывен, события никогда не перестанут происходить, и поэтому он не поддается никакому утопическому описанию.

H. Г. Уэллс, Новый мировой порядок (1940)

Глядя на мир в 1990-е годы, можно было с полным основанием считать себя оптимистом. Распад Советского Союза ознаменовал гибель коммунизма и возвестил о неумолимом шествии демократии. То, что впоследствии Россия обрела политическую свободу при Б.Н. Ельцине, а Китай взял курс на экономическую интеграцию, давало основания полагать, что американский образ жизни вскоре станет всеобщим. Подобное высокомерие было характерно для мышления, сформировавшегося после окончания холодной войны. Глобализация, как считали многие, не оставит странам иного выбора, кроме как либерализоваться сначала экономически, а затем и политически. По мере роста доходов граждане будут требовать большей политической власти, и у государств не останется иного выбора, кроме как уступить этим требованиям. Мир будет становиться все более "плоским", если воспользоваться оптимистической фразой Томаса Фридмана.

Демократический капитализм рассматривался как единственная модель успеха, и предполагалось, что все общества неизбежно выберут этот путь. В конце истории, - как выразился Фукуяма, - "есть с окончанием холодной войны история как процесс идеологического противостояния закончилась; все страны приняли свободную рыночную экономику, чтобы сделать свой народ богатым, и выбрали демократические правительства, чтобы сделать своих граждан свободными. "Возможно, мы являемся свидетелями не просто окончания холодной войны или завершения определенного периода послевоенной истории, а конца истории как таковой: то есть конечной точки идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы правления", - писал Фукуяма. Его, несомненно, вдохновляли цифры: С 51 демократической страны в 1988 году до 69 к 1992 году - всего за четыре года после окончания холодной войны число свободных стран в мире увеличилось на 66%. На глобальном рынке идей, по мнению Фукуямы, победил либерально-капиталистический демократический интернационализм. Сама международная система будет основана на уважении суверенитета и верховенства закона. Устанавливаются новые рубежи в области прав человека. Создавались новые институты, призванные защищать права человека, обеспечивать коллективную безопасность, поощрять торговлю и инвестиции, такие как ООН, Всемирный банк и Всемирная торговая организация. Все это подкреплялось сетью военных союзов между США, Европой и некоторыми азиатскими государствами.

Сегодня семидесятилетний (относительный) послевоенный мир, как мы отмечали на протяжении всей книги, похоже, подходит к концу, и причины этого столь же многогранны, сколь и сложны. Во многих отношениях "либеральный международный порядок" смиряется со своими противоречиями, или, как выразился Ричард Хаасс, становится все более очевидным, что этот порядок «не был ни либеральным, ни всемирным, ни упорядоченным». В этом мнении Хаасса есть своя резонность, хотя очевидно, что международный порядок, основанный на либеральных институтах, действительно возник после 1945 г., и его будущее, по общему мнению, находится под угрозой.

Как писал в журнале The Economist один из наиболее ярких сторонников идеи либерального международного порядка, ныне покойный Джон Маккейн, этот новый порядок основан на отказе от всего того, что привело к двум мировым войнам: "Он основан не на этнонационализме, сферах влияния и империализме "могу-делаю-правильно", - утверждал он, - а скорее на универсальные ценности, права человека, верховенство закона, открытая торговля и национальный суверенитет". Этот "мировой порядок" состоял из международной структуры институтов, норм, партнерств и отношений, которые регулировали глобальный баланс сил, поощряли сотрудничество над конкуренцией (и управляли последней, когда она была неизбежна, как, например, при выборах в органы ООН), поддерживали мир во всем мире и способствовали всеобщему процветанию. Основными элементами, поддерживающими либеральный миропорядок, являются верховенство закона и главенство порядка, основанного на правилах, более свободная, чем в прошлом, торговля, многостороннее сотрудничество, соблюдение прав человека и гуманитарная деятельность в интересах беженцев и других маргинальных групп, а также глобальная поддержка экономического развития более бедных стран. Доллар во всех практических целях выступал в качестве фактической мировой валюты, валюты первой инстанции для международных сделок.

Для поддержания и реализации этих норм был создан комплекс международных институтов: система ООН, включающая не только известные Совет Безопасности и Генеральную Ассамблею государств-членов, но и организации, руководимые генеральным секретарем и его гражданской службой для проведения миротворческих операций и содействия социально-экономическому развитию; основные мировые экономические институты, включая Всемирный банк, МВФ, Банк международных расчетов (БМР), ГАТТ (позднее ВТО); гуманитарные организации, такие как ЮНИСЕФ и УВКБ ООН; региональные политические и экономические организации, такие как ЕС, АСЕАН и АС; более неформальные организации и процессы, начиная от крупных конференций на высшем уровне по различным вопросам - от экологии до прав детей - и заканчивая несанкционированными ООН, но признанными во всем мире объединениями, такими как G7 (позднее G8), G77 (в которую вскоре войдут более 130 стран-членов ООН) и G20. Спорно, хотя и более спорно, что международный порядок также включал в себя доктрину Трумэна, план Маршалла, НАТО, Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА), АСЕАН, Варшавский договор и другие региональные группировки, которые функционировали в рамках широкого набора правил, установленных в 1945 году. Международный порядок, основанный на этих институтах, был либеральным, поскольку стремился сделать мир безопасным для свободных рынков и либеральной демократии, а также основывался на верховенстве закона, установленного путем переговоров на международном уровне договоров и конвенций, выполняемые этими международными организациями.

Конечно, это несколько идеализированная картина либерального международного порядка, который, по правде говоря, не всегда был либеральным и во многих местах далеко не всегда был упорядоченным. Понятие либерального порядка неявно основывается на принятии идеи американского превосходства, когда Соединенные Штаты изначально были готовы нести значительную часть расходов, прилагать значительные дипломатические усилия (совместно с союзниками) и стремиться переделать значительную часть мира по своему образу и подобию путем проведения демократических и рыночных реформ. Однако взамен США не стали полностью связывать себя правилами той системы, которую они поддерживали. Защищая демократию и свободные рынки, они часто нарушали заложенные в них либеральные правила, будь то суверенитет или самоопределение, права человека или даже сам либерализм. Вторжение в залив Свиней, применение напалма во Вьетнаме, поддержка пакистанской военной диктатуры во время геноцида в Бангладеш, поддержка репрессивной политики шаха Ирана и целого ряда нелиберальных латиноамериканских военных хунт и африканских диктатур, и      свержение       демократически избранных правительств в ужасающе длинном списке стран (Албания, Аргентина, Чили, Куба, Доминиканская Республика, Сальвадор, Гана, Греция, Гренада, Гватемала, Иран, Никарагуа, Южный Вьетнам) - вот лишь некоторые примеры, свидетельствующие о том, что насилие, принуждение, нарушение правил и беспринципная политика власти часто брали верх над либеральными принципами.

Как сказал бывший лидер канадской оппозиции Майкл Игнатьев: "Это означает установление правил, которых хочет Америка (по всем вопросам - от рынков до оружия массового уничтожения), и одновременно освобождение от других правил (Киотский протокол по изменению климата и Международный уголовный суд), которые противоречат ее интересам". Таким образом, последовательность не всегда была, а зачастую и лицемерие было отличительной чертой либерального международного порядка.

Тем не менее, общий порядок сохранялся до тех пор, пока США оставались его приверженцами, и мир процветал в относительном спокойствии. Но, как сетовал сенатор Маккейн незадолго до своей смерти: "Мы наблюдаем неуклонную эрозию мирового порядка. По мере того как многие люди по всему миру отворачивались от общечеловеческих ценностей, они находили утешение, в то время как в России все большее распространение получали старые узы этничности, расы и сектантства. Они стали испытывать все большую неприязнь к "другим", которых они видели в иммигрантах, беженцах и группах меньшинств. Они обратились внутрь себя и приняли национализм. Некоторые, похоже, полностью отказались от либерального порядка, предпочтя хаос системе, которая, похоже, их не устраивала. В этом он иронично повторил призыв бывшего вице-президента США Джо Байдена, прозвучавший на последней сессии администрации Обамы в Давосе, «срочно действовать в защиту либерального международного порядка». Ученые и обозреватели были настроены еще более тревожно: один говорил о "конце Запада, каким мы его знаем", другой - об отказе от "глобального лидерства" его "давнего чемпиона", третий - о "наступлении темного века". Профессор Патрик Портер, анализируя эти цитаты, добавляет: "Foreign Affairs, главный орган внешнеполитического истеблишмента, недавно спросил 32 экспертов, находится ли «либеральный порядок в опасности". Большинство согласилось с этим, причем 26 респондентов оценили степень уверенности в этом вопросе в 7 баллов из 10».

Причина всего этого, несомненно, кроется в существенном изменении позиции администрации США, которая в настоящее время отступает за стену, как в буквальном, так и в метафорическом смысле, и, похоже, больше заинтересована в том, чтобы не пускать мир, чем управлять им. В своей книге "Управление миром: История идеи" Марк Мазоуэр объясняет, что правительство США обосновывало необходимость создания ООН американскому народу, проповедуя «прагматический реализм - новая международная организация была жизненно необходима, даже если она не могла решить все мировые проблемы». Администрация Трампа пошла дальше своих предшественников, выразив нежелание приводить такие аргументы, предпочитая рассматривать мир как серию транзакционных двусторонних отношений, а "мировые проблемы" больше не являются главной заботой Америки. Поддержка ООН со стороны США никогда не была столь вялой. Причины такого развития событий, выходящие далеко за пределы США, нетрудно определить.

Во-первых, основы политического либерализма были заложены растущим и процветающим западным средним классом после Второй мировой войны, что в XXI веке уже не соответствует действительности. Так, в период с 2005 по 2014 год реальные доходы в развитых странах упали или остались на прежнем уровне примерно у 540 млн. человек. Многие на Западе считают, что международный либерализм - проект, который стимулировался неумолимым стремлением к глобальной свободной рыночной конкуренции и культурной интеграции, - лишь усугубил неравенство и ослабил государственный контроль над социальным обеспечением. Их интуицию подтверждают цифры: как уже отмечалось, 1% самых богатых владеет почти 82% мирового богатства, а глобальное неравенство достигло самого высокого уровня в современной истории. В ноябре 2016 года опрос журнала Economist показал, что менее половины американцев, британцев и французов считают глобализацию «силой добра».

Технологии ускорили процесс перемен. Панамские документы" показали, что даже политические лидеры больше не являются неуязвимыми в пределах своих границ. Хранить деньги за границей уже небезопасно; одна утечка данных может привести к широкомасштабным геополитическим потрясениям, отставка премьер-министра в Исландии - к хаосу, судебное дело в Пакистане - к глобальным последствиям. Хотим мы того или нет, но то, что происходит в Восточной Азии или Южной Африке - от политики протекционизма до коррупционных дел, смещающих правителей, от торговых санкций до борьбы со СПИДом, - может повлиять на вашу жизнь везде, где бы вы ни жили. И ваш собственный выбор - что вы покупаете, как вы голосуете - может отразиться на вашей жизни, как мы все видели на примере мировой реакции и экономических потрясений после избрания Дональда Трампа и продолжающейся драмы Brexit.

Хотя в целом глобализация сделала мир лучше, безопаснее и благополучнее, следует признать, что распределение благ было неравномерным. В частности, за последние двадцать лет неравенство в доходах приобрело разительный характер, а многие обещания, которые глобализация широко рекламировала в период своего бурного роста, на деле оказались невыполненными. Это вызвало недовольство и отторжение как левых, так и правых. Только в США мы стали свидетелями движения "Оккупируй Уолл-стрит", в котором участвовали молодые люди, претендующие на роль представителей отверженных 99%, восстания Берни Сандерса, а затем бунта безработных, озлобленных и все более ксенофобски настроенных белых "синих воротничков", которые привели Трампа в Белый дом. Во время выборов в США либеральный элитный порядок был настолько уверен в победе Хиллари Клинтон, способного, но несколько противоречивого кандидата, что в одном случае PaddyPower, онлайн-платформа для ставок, выдала выигрыш тем, кто решил поставить на Клинтон еще до того, как были проголосованы избиратели. Последующее голосование против Клинтон во многом объясняется тем, что ее считают частью глобализированной элиты, связанной с Уолл-стрит. Глобализация стала плохим словом.

С момента вступления в должность в 2016 году Трамп подверг яростным нападкам глобальные институты и глобальное управление. Он неоднократно выступал против концепции "глобализма", вышел из Транстихоокеанского партнерства и Парижского соглашения, заблокировал назначение судей в ВТО, ввел тарифы на сталь и алюминий во имя национальной безопасности, развязал торговую войну с Китаем, вышел из иранской ядерной сделки и ввел санкции против торговли иранской нефтью.

Экономический кризис 2008 года, по-видимому, стал переломным моментом - финансовый аналитик и писатель Ручир Шарма называет наше время BC (Before Crisis) и AC (After Crisis). Годы, предшествовавшие 2008 году BC, были полны оптимизма, несмотря на небольшие экономические кризисы в разных частях мира. Была уверенность в том, что бедные становятся богаче, миллионы людей ежегодно выходят из нищеты, демократия и свобода неизбежны даже в самых жестоких диктатурах, а сам мир превратился в одну "глобальную деревню". Казалось, что наступил своего рода исторический "золотой век", и были все основания поддаться этой иллюзии, пока все шло хорошо.

Но 2008 год все изменил. Сейчас мы видим и слышим все больше и больше разговоров об антиглобализации. Цифры говорят сами за себя. На пике глобализации, которую многие считают ранней эпохой, в 1914 году, незадолго до того, как Первая мировая война нарушила международную торговлю, на долю торговли приходилось около 12% мирового ВВП. К 2000 г. только мировой экспорт вырос до 20% мирового ВВП. Именно экспорт: то есть совокупность импорта и экспорта, или глобальная торговля в целом, составила около 50% мирового ВВП. В некоторых странах, например в Сингапуре или Бельгии, объем торговли превышал 100% ВВП. С тех пор все пошло на спад.

В 2007 году поток капитала достиг рекордной отметки в 9 трлн, а его доля в мировой экономике составила 25%. В 2014 г. премьер-министр Моди пришел к власти в Индии как герой антистатус кво, антиантичного режима, поток капитала составлял 1,2 трлн, или 2% мировой экономики - то же процентное значение, что и в 1980 году. В количественном отношении мир вернулся на несколько десятилетий назад, и темпы роста мировой торговли были ниже темпов роста мировой экономики - менее 2,5%. На момент кризиса 186% ВВП Сингапура и 60% ВВП Тайваня были получены за счет экспорта. Но как только начался кризис и мировая торговля пошла на спад, экономика этих стран начала сокращаться угрожающими темпами, и они стали искать другие пути роста, а не чрезмерно полагаться на мировую торговлю.

В то же время в развитых странах возникли популистские возражения против глобализации в ее нынешнем виде. Например, торговля Китая с западными партнерами принесла огромные выгоды потребителям на Западе. Но не менее верно и то, что при этом большое количество рабочих на Западе потеряло работу. Реакцией лидеров стран стало усиление политического осуждения мировой торговли, враждебность и даже насилие по отношению к иностранцам, а также введение мер жесткой экономии, которые, как правило, в большей степени затрагивают бедные слои населения. Бедные и безработные видят, что они не имеют никакого отношения к глобализации, требуют объяснений, почему государственная политика выгодна людям в далеких странах, где раньше была их работа, и хотят вернуться к безопасности старых, более привычных экономических укладов и комфорту традиционной идентичности.

Протекционистские барьеры начали возводить те самые страны, которые на протяжении многих лет выступали за свободное движение товаров, рабочей силы и капитала - ирония, которая была бы забавной, если бы не попахивала лицемерием. Трамп обещает вернуть рабочие места, которые были "потеряны" в Китае. Соседи стали менее желанными во многих странах Запада, международные банки стали все более нервно относиться к выдаче кредитов за рубежом, и, что показательно, за последнее десятилетие, по данным Freedom House, число государств, в которых политические права снижаются, превысило число государств, в которых они растут. Шестьдесят восемь стран мира в последнее десятилетие в той или иной степени утратили свободу. Число демократических стран не уменьшилось, но внутри этих стран свобода медленно, но неуклонно размывается.

Институты, в существовании которых мы были уверены, похоже, превращаются в малоэффективные оболочки. Популизм, национализм и авторитаризм находятся на подъеме.

Волна правого популизма, захлестнувшая Европу, является иллюстрацией этой тенденции. Поддержка антисистемных популистских партий в Европе, таких как "Национальный фронт" во Франции, "Сириза" в Греции и "Движение пяти звезд" в Италии, - лишь наиболее яркие примеры. Это происходит в условиях, когда, казалось бы, существует реальная угроза возникновения вакуума власти в Европе. Хотя Австрия, Франция, Германия и Нидерланды, похоже, преодолели эту тенденцию, факт остается фактом: популисты в этих странах добились одних из самых больших политических успехов в истории. Поддержка Национального фронта Марин Ле Пен уменьшилась на заключительных этапах двух последних президентских выборов, но было бы глупо списывать ее со счетов, учитывая, что ее расистский Национальный фронт дважды доходил до последней черты. Ее привлекательность основана на том, что она обещала вывести Францию из состава Европейского союза и еврозоны, а также заняла жесткую позицию по отношению к иммиграции и исламу. Ее поражение от Эммануэля Макрона в 2017 г. не означает, что силы, которые она представляет, начали отступать.

Аналогичным образом в Германии решение канцлера Ангелы Маркель разрешить въезд в страну почти миллиону беженцев привело к серьезному снижению ее популярности и рейтингов в 2015 г., а ее соперники воспользовались паранойей, вызванной этим. Подъем почти неонацистского немецкого популизма олицетворяет AfD - ультраправая партия, умеющая порождать еще большую паранойю. Несмотря на то что Меркель, которую многие считают последним "высоким" лидером либерального Запада, удалось победить на выборах 2017 года, эта кампания значительно ослабила ее позиции, вызвав сомнения в том, что ей действительно удастся удержать Европейский союз или предотвратить, по словам Ишана Тарура, «ярко выраженную поляризацию по обе стороны Атлантики».

Популизм уже начал подрывать институты либерального международного порядка. Как отмечает Пратап Бхану Мехта:

Либеральный порядок, в частности, опирался на представление о том, что институциональные порядки могут быть изолированы от политики. Правые, по сути, смогли выдвинуть аргумент (который раньше выдвигали левые), что изоляция - это просто уловка для получения власти определенными культурными и технологическими элитами. Они также смогли доказать, что эта изоляция, по сути, является защита этих элит от давления населения. Эти институты выступают в роли пятой колонны старого порядка. Поэтому атаковать институты станет проще.

Кроме того, существует вопрос геополитической нестабильности. В начале 2016 года перспектива превращения Великобритании и США в основные источники геополитической нестабильности была бы воспринята с недоверием или даже с насмешкой, но тогда никто не думал, что Brexit пройдет, а Трамп победит. После того как оба этих события произошли, мир уже не будет прежним. Мы все привыкли к тому, что Северная Корея говорит и делает безумные вещи; может ли человек в Белом доме, пишущий свои гневные твиты в три часа ночи, удивить нас так же сильно, как человек в Пхеньяне? Но хотя может показаться, что антиглобалисты обречены, мы считаем, что глобализация не отступает, а лишь переживает серьезную структурную (и неизбежную) перенастройку.

ОГРАНИЧЕНИЕ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Какую форму примет эта перестройка, пока предсказать невозможно. Некрологи о глобализации преждевременны: мы не собираемся разворачивать Интернет, или обрывать связи, позволяющие перемещать миллиарды одним щелчком мыши, или отзывать реактивные самолеты, или выключать спутниковые антенны. Наши связи необратимы, даже если политика, поддерживающая их, может быть временно остановлена, и даже если страны, которые были одними из главных сторонников глобализации, теперь стали теми, кто предает те самые принципы, которые они проповедовали нам в течение последних трех десятилетий. Необходимость переосмысления святого либерального международного порядка назрела.

Но геополитика не менее важна, чем геоэкономика, и одна из главных неопределенностей нашего времени заключается в том, что может означать на практике внешняя политика "Америка прежде всего". Америка прежде всего" и либеральный мировой порядок, как отметил Хаасс, представляются несовместимыми. Является ли это концом того, что Ян Бреммер называет "гегемонией США в области безопасности, торговли и продвижения ценностей, [которая] обеспечивала базовую предсказуемость мировой экономики?» Если да, то в чем будет заключаться новая непредсказуемость? Американская односторонность может и дальше преподносить сюрпризы из       года в год одним из видов деятельности США за последние четверть века, которым они, возможно, будут менее склонны заниматься в новую эпоху, является "гуманитарная интервенция". Часто это было тонкой маскировкой для смены режима, но всегда оправдывалось высокими принципами: Билл Клинтон прославлял "расширение демократии", а Джордж Буш-младший отстаивал "программу свободы". Результатом реализации этих принципов стало свержение при поддержке США президентов Слободана Милошевича в Сербии и Саддама Хусейна в Ираке.

В 2000 г. международное сообщество, собравшееся на уровне глав государств и правительств на Саммите тысячелетия в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке, одобрило идею коллективной ответственности за защиту гражданских лиц, чьи собственные правительства не могут или не хотят этого делать. Суверенитет - это, конечно, хорошо, согласились мировые лидеры, но он предполагает определенные обязанности перед людьми, от имени которых он осуществляется, и если суверенные правительства не могут предотвратить массовые нарушения прав человека (или, что еще хуже, причиняют их собственному народу), то мир обязан что-то с этим сделать. Новую доктрину сразу же окрестили "R2P", что означает "Ответственность за защиту".

Это был поворот к прежним аргументам в пользу "права на гуманитарную интервенцию", перевернувший суть вопроса: теперь речь шла не о праве иностранцев вмешиваться в дела третьих стран в гуманитарных целях ("le droit d'ingérence", по выражению самых ярых сторонников этого принципа), а об их обязанности защищать людей, если это необходимо, путем вмешательства. В качестве примера R2P можно привести геноцид 1994 г. в Руанде, когда в результате массовой резни, устроенной вооруженными мачете боевиками тутси, погиб, возможно, миллион человек, и этот ужас можно было бы предотвратить, если бы международное сообщество взяло на себя такую ответственность и вмешалось в ситуацию несколькими тысячами военнослужащих, а не выводило "голубые каски" ООН, которые уже находились там.

Все это звучало очень благородно и альтруистично. Телегеничный и красноречивый бывший премьер-министр Великобритании Тони Блэр, как известно, заявил, что в будущем Запад будет вступать в войну во имя своих ценностей, а не только интересов. Войны будущего, утверждали Блэр и его единомышленники, будут вестись за мир и права человека, не из-за таких грубых вещей, как национальные интересы, нефть (только не подумайте!) или имперская жажда территориальной экспансии. Единственная загвоздка заключалась в том, чтобы применить этот принцип на практике. Как показала Руанда, правительства не желают рисковать кровью и сокровищами ради чужих жизней. Будут ли армии действительно вмешиваться из бескорыстного гуманизма или только в тех случаях, когда за такими декларируемыми намерениями на самом деле скрываются более циничные мотивы?

Действительно, первую крупную военную интервенцию после Саммита тысячелетия - войну в Ираке в 2003 г. - ее сторонники первоначально пытались облечь в форму гуманизма. Однако сторонники R2P горячо отвергали эту идею, утверждая, что в основе войны лежат геополитические интересы Вашингтона, а не реальная забота о страдающем иракском гражданском населении. Блэровский альтруизм так и не смог восстановить свой авторитет после войны в Ираке.

Однако R2P неожиданно ожило после воздушной военной интервенции сил НАТО в Ливии (а затем и в Сирии). Как мы уже писали ранее, эти интервенции были значительно более агрессивными, чем изначально предполагалось или планировалось. Это подорвало глобальный консенсус вокруг либерального миропорядка; как пояснил Ричард Хаасс: «Россия... оценила войну в Ираке в 2003 году и военную интервенцию НАТО в Ливии в 2011 году, которая была предпринята во имя гуманизма, но быстро переросла в смену режима, как акты недобросовестности и незаконности, несовместимые с представлениями о мировом порядке, как она их понимает». Когда США выступили в поддержку антиправительственных повстанцев в Сирии, Россия быстро направила самолеты и оружие осажденному сирийскому правительству президента Башара Асада.

Американский писатель Дэвид Рифф, который в свое время был энтузиастом интервенции в гражданскую войну в Югославии, но потом отказался от этой идеи (как он объясняет в своей книге "Под дулом пистолета"), теперь критикует "мессианскую мечту переделать мир по образу и подобию американской демократии или юридических утопий международного права прав человека. Просто Рифф и постепенно другие американцы приходят к мнению, что вмешательство не является правильным ни при каких обстоятельствах. Он даже сказал в интервью газете "Нью-Йорк Таймс" Морин Дауд, что ЦКаддафи - ужасный человек, но я не думаю, что дело Соединенных Штатов - свергать его. Те, кто хочет, чтобы Америка поддерживала демократические движения и восстания, применяя при необходимости силу... обязывают Соединенные Штаты к бесконечным войнам за альтруизм. А это глупость».

Это очень похоже на традиционное для неприсоединения возражение против любого вмешательства во внутренние дела суверенных государств. Такие страны, как Индия, Китай и Бразилия, которые воздержались при голосовании по ливийской резолюции, уже давно испытывают глубокую неприязнь к любым попыткам стран навязать свою волю странам "третьего мира" силой оружия. В основе такого отношения лежит опыт колониализма - народы, завоевавшие свободу после многовекового порабощения иностранцами, якобы выполнявшими "цивилизаторскую миссию", по понятным причинам не очень хотят, чтобы то же самое поведение вновь проявилось под прикрытием гуманизма или даже R2P. И все же у тех представителей развивающихся стран, кто противится такому вмешательству, нет ответа на вопрос: если бы мир был готов защитить руандийцев от геноцида в 1994 г., сочли бы вы это недопустимым вмешательством в суверенитет Руанды?

Брезгливость проявляется не только со стороны идеологов развивающихся стран. У потенциальных интервентов есть свои колебания. В 1820-х годах шестой президент США Джон Куинси Адамс сказал об Америке: "Где бы ни был или будет развернут флаг свободы и независимости, там будет ее сердце, ее благословения и ее молитвы. Но она не отправляется за границу в поисках чудовищ, которых можно уничтожить... Она защищает и оправдывает только своих". В высказывании Адамса признается, что главный долг демократии - перед собственными избирателями и законодателями. Навязывание своих ценностей другим, по сути, не является ее делом.

Не помогает, конечно, и то, что подобные попытки навязывания часто заканчивались неудачей, как показали годы хаоса в Ираке после американского военного триумфа в 2003 году. Война порождает жертвы. Зачастую они превышают выгоды. Если вы хотите мира, вы должны готовиться к войне - только для того, чтобы не воевать. Как только это произойдет, мир станет невозможен: логика войны делает саму идею абсурдной, что мы       ежедневно наблюдаем в Ливии. Именно поэтому единственными настоящими борцами за мир являются миротворцы ООН, задача которых - предотвращать повторение конфликтов, а не ввязываться в них во имя их прекращения. Когда закончится война в Сирии, в Ираке, в Ливии, среди дыма и обломков будет лежать еще одно дискредитированное понятие - война во имя мира.

Мир, каким мы его знаем, в значительной степени формировался на основе вестфальских принципов, как мы уже отмечали в этой книге, и самым сильным нарушением вестфальского суверенитета является, конечно же, подъем сильного Китая, подпитываемого экономическим превосходством, военной мощью и новым желанием применить свою жесткую силу. Южно-Китайское море стало ареной целого ряда территориальных споров, открывающих шлюзы для попыток захвата экономических ресурсов и стратегической ценности региона. Это не мимолетный момент, а скорее часть более широкой мобилизации в рядах китайской элиты, свидетельствующей о ее готовности применить жесткую силу по всему миру: в ЮКМ, в Пакистане и Шри-Ланке, в Африке. Конечно, степень готовности Китая к применению жесткой силы в СКС еще не раскрыта до конца, но готовность Китая напрягать мускулы на своем заднем дворе и даже игнорировать глобальные правила, поддерживая хакеров в попытках получить доступ к важнейшим стратегическим разведывательным ресурсам, свидетельствует о тревожных глобальных устремлениях. Президент Си Цзиньпин, который вступил во второй пятилетний срок в качестве бессменного верховного лидера страны, отменив ограничения, ограничивавшие срок полномочий двух его непосредственных предшественников десятью годами, не захочет выглядеть слабым, в том числе перед лицом угроз со стороны односторонне настроенной Америки. Его приверженность мировому порядку, безусловно, не включает в себя его "либеральные" элементы - ни демократия, ни права человека не являются принципами, которые он хотел бы видеть примененными к своей стране, ни либеральные экономические принципы не совместимы с "государственным капитализмом", управляемым правительством и определяющим развитие его страны. Новый глобальный порядок, возглавляемый Китаем, будет характеризоваться рыночным авторитаризмом и нелиберальными ценностями, даже несмотря на то, что он будет на словах поддерживать тот порядок, который был установлен после 1945 г. и который он стремится вытеснить.

Китай - единственная страна с масштабируемой глобальной экономической стратегией, однако он переживает замедление темпов роста, что делает его одновременно самым важным и самым неопределенным фактором перемен. Его текущий рост снизился до 6% после десятилетий двузначного роста и, похоже, вряд ли поднимется выше этого уровня в ближайшие пять лет. (Для большинства из нас это вряд ли будет плохой новостью: Китай по-прежнему ежегодно увеличивает мировой ВВП на одну Швейцарию, поскольку его сокращенный рост все еще составляет около 800 млрд. долларов, и, по данным МВФ, к 2020 г. его экономика достигнет 15 трлн. долларов). Но страны, экспортирующие продукцию в Китай, уже ощущают на себе последствия снижения спроса: крах мировой сталелитейной промышленности напрямую связан с замедлением темпов роста в Китае. Таким образом, китайские рабочие "крадут" западные рабочие места, но у западных рынков нет потребителей, если они не готовы допустить, чтобы эти рабочие места ушли в Китай.

Чтобы сохранить контроль над ситуацией в условиях замедляющейся экономики, Китай может пойти на национализм, чтобы увеличить внутреннюю поддержку, как, например, в территориальных спорах в Южно-Китайском море и за острова Сенкаку-Дяоюйдао в Японском море. Соседи Китая, сталкиваясь с электоратом и внутренним давлением, по своим собственным причинам разжигают национализм, повышая ставки в риторике и наращивая мускулы. Если эти действия приобретут иррациональный характер, они могут нарушить основные морские пути сообщения и глобальную модульную цепочку поставок, которая позволила перераспределить богатство от традиционных производителей в пользу менее развитых стран и поставить под угрозу вновь обретенное процветание развивающихся рынков по всему миру. Экономическая взаимозависимость не всегда является страховкой от нестабильности. Китай является крупнейшим торговым партнером Японии, а Япония - вторым по значимости торговым партнером Китая, и все же в этих отношениях присутствует напряженность. Именно институты глобального управления до сих пор сохраняли мир - институты, которые должны меняться, адаптироваться и защищаться энергично и целеустремленно.

Глобализация и прочные экономические связи сблизили страны, обеспечив им участие в глобальной системе. Но когда сама система сталкивается с проблемами, ее участники пытаются защитить свои узкие интересы, направляя ожидания и недовольство, порожденные глобализацией, против самого этого явления. Создается впечатление, что налицо упадок "человека из Давоса", а точнее, как выразилась британская журналистка Джиллиан Тетт, "человек из Давоса не имеет одежды". Признаками этого являются результаты ежегодного опроса глобальных экспертов, проводимого журналом "The Davos Man".

Не менее активно проводит ВЭФ. Традиционно, когда участников опроса просили назвать наиболее серьезные угрозы глобальной стабильности, они выделяли такие проблемы, как изменение климата. В последнее время на смену этим вопросам пришли неравенство доходов, миграция, межгосударственные конфликты - ощутимые проблемы, возникшие во многих западных странах. Но это также представляет собой экзистенциальную проблему для "давосцев", а доверие к элите стремительно рушится, как заявила бывший премьер-министр Великобритании Тереза Мэй после поразительного референдума по Brexit: "...если вы считаете себя гражданином мира, то вы - гражданин нигде. Вы не понимаете, что означает само слово "гражданство".

Падение "человека из Давоса" и глобальный бунт националистов и традиционалистов против либеральной капиталистической элиты привели к возвышению сильных мира сего - Си в Китае, Путина в России, Моди в Индии, Эрдогана в Турции, а теперь, что, пожалуй, больше всего потрясло мир и его рынки, - к возвышению Трампа в Америке. Если говорить об Индии, то успех премьер-министра Моди на перевыборах свидетельствует о том, что он, похоже, стал привлекательным для всей страны. В Турции Эрдоган на повторных выборах показал лучшие результаты, чем на предыдущих, а теперь выиграл референдум, пусть и с небольшим перевесом, что укрепило его позиции. И все же ни тот, ни другой, похоже, не готовы приступить к масштабным экономическим реформам; их приоритеты носят внутриполитический характер.

Утверждая свой национальный суверенитет, сильные мира сего порой не слишком уважают суверенные права других государств и идут вразрез с самой идеей международного порядка. В качестве примера можно привести аннексию Путиным Крыма в 2014 году и его участие в гражданских беспорядках на Украине, а также решительную интервенцию в Сирию. При Путине Россия хорошо разыграла свои карты, вновь став игроком, которого нельзя игнорировать на мировой арене после затмения, наступившего после холодной войны, и угрожая подорвать институты глобального управления, кропотливо создававшиеся после Второй мировой войны. Санкции ЕС и других стран против России, направленные на то, чтобы заставить ее придерживаться глобальной линии, не помешали ей нарушить эту норму. И это несмотря на то, что санкции отразились на курсе рубля и усугубили российский финансовый кризис. Силовики, несмотря на экономические потери, могут нарушать ранее установленные конвенции - в конце концов, санкции против России также работают в ущерб торговле ЕС с ней. И им это сходит с рук. Но тот факт, что даже член G20, которому поручено "управлять" глобализационным порядком, может нарушать его нормы и практику, свидетельствует о том, что у антиглобализации есть влиятельные сторонники, которые начинают сомневаться в своих инвестициях в прежний порядок вещей.

Что сулит глобальному порядку приход к власти нескольких сильных мира сего? Как Америка Трампа будет соотноситься с Китаем Си и Россией Путина? Ряд комментаторов утверждают, что обещания Трампа о внутренней реструктуризации дадут толчок Китаю и России занять лидирующие позиции на международной арене и что эти страны выиграют от политического кризиса. Однако в том, что касается поддержания либерального порядка, у России и Китая разные интересы. Россия мало заинтересована в сохранении либерального порядка, и ее интересы носят в основном геополитический характер. Китай, как развивающаяся экономика, напротив, больше заинтересован в сохранении некоего подобия мирового порядка и многое теряет от его разрушения; он хочет маневрировать, чтобы занять в этом порядке, лишенном либеральных элементов, главенствующую роль. В конечном счете, очевидно, что глобальная система должна быть реформирована, и реформирована быстро, чтобы адаптироваться к тем сотрясениям, которые мы наблюдаем сегодня, и перестроиться в соответствии с меняющимся миром.

Это видно на примере реакции на старомодную глобализацию со стороны стран, которые хотят признания своей растущей значимости в мире и уже давно требуют от старых держав освободить место за высоким столом. Возьмем, к примеру, БРИКС, который в своем первоначальном воплощении был определен как страны, чьи быстрорастущие экономики бросали вызов размерам и преобладанию аристократической "семерки". Действительно, за последние пятнадцать лет Бразилия, Россия и Индия догнали по номинальному ВВП самую маленькую экономику G7 (Италию), а Китай обогнал Японию и стал второй по величине экономикой мира. В совокупности номинальный ВВП стран БРИКС сравним с ВВП ЕС или США и, по всей видимости, в недалеком будущем обгонит их. К 2040 году на долю стран БРИКС будет приходиться больше мирового ВВП, чем на первоначальную "семерку".

Но что же сближает БРИКС как национальные государства в их организованном "бунте" против глобального порядка? Как водится, основным признаком, объединяющим всех членов БРИКС, является их отстраненность от тех мест, которые, по их мнению, они заслуживают в существующем мировом порядке. Действительно, БРИКС - это не коллектив, объединенный экономической или геополитической конвергенцией. Вместо этого БРИКС служит функциональным инструментом для выражения требований к альтернативным моделям управления и развития, не привязанным к атлантическим нарративам. Форум БРИКС предоставляет лидерам стран, не входящих в ОЭСР, платформу для обсуждения глобальных проблем и координации своих действий как в рамках существующих глобальных институтов, так и вне их. На пять стран, входящих в объединение БРИКС, приходится 43% населения планеты, 46% мировой рабочей силы, 30% суши Земли и равная доля мирового ВВП. Доля БРИКС в мировой товарной торговле выросла с 7% в 2001 году до 17% в 2015 году. Проще говоря, они слишком велики, чтобы их можно было больше игнорировать, как по отдельности, так и, в особенности, вместе.

Достаточно взглянуть на Китай, чтобы понять, насколько Запад, который был архитектором глобализации после Второй мировой войны, охвачен паранойей по поводу утраты контроля над порядком, созданным им самим, и выдвигает силовиков, которые ставят под сомнение легитимность этого порядка, когда появляются другие, претендующие на большую долю и власть, которая приходит вместе с ней. В 1980 году доля Китая в мировой экономике составляла около 2%, в то время как доля США - 23%. В 2017 г. доля Китая составляет 18,3% по ППС, а США - около 15,3%. Нельзя сказать, что все это беспрецедентно - в начале ХХ века именно Соединенные Штаты обогнали Великобританию, переведя мир из эпохи Pax Britannica в Pax Americana. Они вместе со своими союзниками создали новый мировой порядок, который сейчас начинает разрушаться. Теперь, когда другая держава, похоже, намерена занять доминирующее положение в мире, правила придется переписывать, что, естественно, приведет к определенному дисбалансу. Как мы справимся с этим дисбалансом - вот что нужно увидеть. А строить стены и смотреть внутрь - это не тот шаг, который можно сделать.

Но это еще и незнакомый, многополярный мир, в котором не одна, а много новых держав, с таким же количеством трещин в существующей глобальной конструкции. Китай и Индия стремятся к глобальному влиянию, соизмеримому с их экономическим весом, но совершенно разными путями; Бразилия и ЮАР превращаются в континентальные державы, а Россия, питающаяся углеводородами, недовольна своим положением на периферии западной системы. БРИКС постепенно превращается в альтернативный форум, способный противостоять доминирующему мировоззрению стран с устоявшейся экономикой, главные из которых просто продолжают доминировать в мировой системе, поскольку они были основателями глобального порядка после Бреттон-Вудса. Возможно, в 1945 году страны БРИКС не имели значения, но сегодня игнорировать БРИКС - значит игнорировать поворот истории. А отсутствие места за этим высоким столом только способствует усилению антиглобализационных настроений.

Появление БРИКС происходит в тот момент, когда будущее международной системы, возникшей сразу после Второй мировой войны, все чаще ставится под вопрос. После двух мировых войн, многочисленных гражданских войн, колониального угнетения, ужасов Холокоста и Хиросимы дальновидные государственные деятели середины 1940-х годов решили, что либеральный интернационализм, основанный на Уставе ООН и союзных институтах, является единственным способом предотвратить новые кровавые расправы. И действительно, за семь десятилетий эта система в основном достигла своих целей. В целом она обеспечила мир во всем мире и предотвратила третью мировую войну, хотя и ценой переноса многих конфликтов на глобальную периферию. И от этого выиграли не только развитые страны: она также обеспечила деколонизацию, способствовала развитию и нашла способы учесть мнение новых развивающихся стран, хотя и не всегда отвечала их чаяниям.

Именно поэтому очевидно, что существующие механизмы уже не являются адекватными, что и продемонстрировал БРИКС, потребовав большего влияния и проявив готовность к поиску более мелкой группировки для объединения своих ресурсов и формирования нового порядка. Однако существующие мировые державы так просто не уступят свое влияние, даже если их лидеры будут жаловаться на сами институты, в которых это влияние осуществляется. Доходит до абсурда: до 2016 года Китай имел во Всемирном банке и МВФ столько же голосов, сколько Бельгия. Но усилия G20 по созданию паритета в этих институтах между развитыми экономиками и странами с формирующимся рынком и переходной экономикой зашли в тупик. Хотя лидеры США формально согласились на реформу МВФ на Питтсбургской встрече G20 в 2008 году, Конгресс США не дал согласия на реформу МВФ ратифицировать их, пока в 2015 году, спустя почти семь лет, не произошло скромное изменение.

Как уже отмечалось, такие страны, как Китай и Индия, в отличие, скажем, от Германии и Японии столетней давности, стремятся не к перевороту мирового порядка, а к усилению своего влияния в нем, и, возможно, передовому Западу следует извлечь уроки из их подхода к поиску путей исправления ситуации в широких рамках, а не к дестабилизации самих рамок. Все, чего они хотят, это место за высоким столом - они понимают, что в мировых делах либо за столом, либо в меню! Если им не удастся приспособиться к глобальному порядку, у них не останется иного выбора, кроме как построить собственную систему по своему образу и подобию, направив глобализацию по иным, чем прежде, путям.

По мере накопления экономической и военной мощи страны начинают использовать свои геополитические возможности. Задача сторонников мирового порядка состоит в том, чтобы учесть интересы новых держав в рамках универсальных и стабильных правил и глобальных структур, обеспечивающих каждому справедливую сделку, соответствующую его размерам, возможностям и вкладу в международную систему. Лидерам развитых стран Запада придется примириться с этим и уступить дорогу с изяществом, а не стремиться подорвать институты, отказываясь от них только потому, что они боятся потерять привилегированное положение в этих институтах.

Сегодняшним мировым лидерам, похоже, не хватает широты взглядов и щедрости духа тех, кто создавал мировой порядок после 1945 года. Упорно цепляясь за господствующую систему и закрывая двери для новых участников, они не оставляют выбора тем, кто находится за ее пределами. Такие страны, как Китай, создавая такие институты, как БРИКСНБР, ШОС, Евразийский экономический союз (ЕАЭС) и AIIB, показали, что в отсутствие равных условий для игры в рамках существующей системы они готовы создавать свои собственные. Хотя, как мы уже отмечали, страны БРИКС объединяет то, что они лишены места, которого, по их мнению, они заслуживают в существующем мировом порядке, можно утверждать, что это недостаточная основа для создания новой надежной международной системы. Однако, учитывая, что к 2050 г. их экономика может обогнать экономику стран "Большой семерки", внешность может быть обманчивой. Что это может означать для мирового порядка в настоящее время можно только догадываться, что развивающиеся державы не отказываются от глобализации, а призывают к новому дизайну глобальных сил. Институционализация повестки дня БРИКС в виде НБР и их общая приверженность многополярности стали, пожалуй, наиболее значимым вкладом группы в глобальное управление. Безусловно, следующее десятилетие будет весьма значимым для этой группы государств. Как уже отмечал один из нас, идеологическая несогласованность БРИКС вполне может подорвать их повестку дня, если БРИКС не сможет развить такие проекты, как NDB. Тем не менее, среди них, безусловно, есть желание сделать это. И если Запад предпочитает называть это "антиглобализацией", он поступает на свой страх и риск.

Если и есть антиглобализация, то она исходит из других источников - из того, что журналист и политический комментатор Саманта Пауэр назвала проблемами из ада. Посмотрите на рост числа негосударственных акторов, особенно на Ближнем Востоке, которым помогают технологии. Крупнейшая из них, "Исламское государство", продолжает оставаться смертельной угрозой, несмотря на потерю ранее захваченных ею территорий в Ираке и Сирии. Как подтвердили взрывы на Пасху 2019 года в Шри-Ланке, самым опасным оружием ИГИЛ является его способность вдохновлять и поддерживать разрозненную сеть разрозненных операций в таких отдаленных местах, как Коломбо, Париж и Брюссель, и "одиноких волков"-подражателей в любом месте. Пираты Северной Африки, сепаратисты во многих частях света, экстремисты всех конфессий и идеологий также используют новые и инновационные способы бросить вызов авторитету государства.

Технологические изменения еще больше ослабляют многие государства в развивающемся мире, особенно в Западной Азии и Северной Африке. Технологические изменения в сфере производства энергии, удешевление добычи сланцевой нефти и газа, подрывают стабильность государств, по-прежнему сильно зависящих от экспорта нефти и газа как основного источника доходов. Автоматизация рабочих мест -       роботизация       и       развитие искусственного интеллекта - еще больше затрудняют создание рабочих мест для растущего числа молодых людей. В то же время новые коммуникационные технологии продолжают расширять возможности рассерженных граждан по поиску единомышленников и организации протестных акций. Генерал Абдель Фаттах ас-Сиси эффективно подавляет протесты в Египте, но неизвестно, как долго ему это удастся. Многие правительства обнаруживают, что "принудительная прозрачность" (от Wikileaks до Panama Papers) может серьезно, если не сказать фатально, подорвать их авторитет.

Приход к власти Трампа выявил огромное разочарование и недовольство американцев глобализацией, которая изменила привычные представления об их жизни. Действительно, глобализация - и сегодняшняя антиглобализация - это то, что люди делают из нее. В 2002 году, по данным опроса Pew, 78% американцев считали, что внешняя торговля приносит большую пользу стране; к моменту кризиса 2008 года этот показатель снизился до 53%. Страны, которые были экономическими лидерами и пережили самые тяжелые последствия кризиса - Франция, Япония, США, - сегодня являются государствами, ведущими переговоры о заключении крупных региональных торговых соглашений в условиях скептического отношения к глобализации. По данным исследования Pew, проведенного в 2014 году, 66% респондентов в развивающихся странах придерживаются мнения, что международная торговля создает рабочие места, по сравнению с 44% респондентов в развитых странах. Двадцать пять процентов респондентов в развитых странах считают, что торговля повышает заработную плату, против 55 процентов в развивающихся странах. В докладе Центра исследований экономической политики отмечается, что только за первые десять месяцев 2015 года страны G20 ввели 443 новых торговых ограничения, что на 40 процентов больше, чем в 2014 году. Когда их спрашивают об этом, то аргумент, что национальные условия требуют таких мер, позволяет им уйти от протекционистской политики.

Посмотрите, например, на рост неравенства. Глобализация привела к появлению победителей и проигравших в доходах. Центральные банки выкачивают деньги, которые вместо того, чтобы способствовать росту занятости, как это предполагалось, попадают в финансовые активы, принадлежащие богатым (победителям по доходам). С 2008 г. рост заработной платы был слабым, но доходы богатых продолжали оставаться высокими: в Великобритании заработная плата выросла всего на 13%, но фондовый рынок вырос на 115%. В недавнем исследовании Credit Suisse было установлено, что из сорока шести крупнейших экономик мира до 2007 г. неравенство в благосостоянии росло в двенадцати из них, а сегодня неравенство резко увеличивается в тридцати пяти из сорока шести государств. Медианный доход работающих полный рабочий день мужчин в реальном выражении (с учетом инфляции) ниже, чем сорок два года назад, а в нижней части он сопоставим с уровнем шестидесятилетней давности (проигравшие в доходах). Добавим к этому тот факт, что общее число миллиардеров в мире увеличилось до 2153, провоцирует классовое недовольство такой концентрацией богатства в руках немногих. Как уже отмечалось, 95 из них живут только в Лондоне, и если Brexit был голосованием, на котором Лондон остался в стороне, проголосовав за "остаться", то в некотором смысле и остальная Великобритания проголосовала против Лондона и его элиты, предпочтя уйти. Как представляется, основная проблема заключается не в самой глобализации, а в том, как ею управляют, утверждает американский экономист Джозеф Стиглиц.

Экономическое неравенство внутри страны в сочетании с миграционным кризисом на Ближнем Востоке, в Северной Африке и Западной Азии оказались смертельным коктейлем, который привел к появлению националистических лидеров и поставил под сомнение либеральные нормы, которые многие считали само собой разумеющимися. Популисты питаются этой тревогой, неустроенностью и страхом. Как утверждают многие комментаторы, риторический призыв Трампа "сделать Америку снова великой" вполне может означать "сделать Америку снова белой", а его обещание "построить стену" между США и Мексикой только усилило это восприятие. Культурное и экономическое беспокойство, вызванное неравномерным распределением доходов и смещением расовой динамики, фактически нарушило представления об идентичности, что привело к росту ксенофобских настроений. Около 69% сторонников Трампа считают, что иммигранты являются бременем для общества, а 64% полагают, что мусульмане, проживающие в США, должны подвергаться более тщательному контролю. В ЕС, как уже отмечалось, ксенофобия в отношении мусульман и чужаков достигла переломного момента: Виктор Орбан в Венгрии, Марин Ле Пен во Франции, AfD в Германии и целый ряд популистов нашли поддержку на выборах там, где раньше ее не было. Мультикультурное общество - это общество, в котором существует множество конфликтов, - заявила Ле Пен, вторя настроениям миллионов обеспокоенных европейцев.

Неравномерное распределение богатства в результате бессистемной глобализации, легкость общения в социальных сетях, обострение этнических противоречий породили во всем мире стремление к политике сильных людей. Политическая мобилизация часто не соответствует демократическим нормам и процедурам, поэтому во всем мире наблюдается стремление к лидерам, способным исполнять "волю масс", причем зачастую в противоречии с традиционной политикой. Азиатские государства оказались не менее уязвимы для этой тенденции. В Мьянме слабое гражданское правительство Аун Сан Су Чжи молча наблюдает за тем, как военные проводят то, что ООН назвала "этническими чистками" в отношении рохинья, и этот шаг пользуется популярностью у большей части бирманской общественности. На Филиппинах Дутерте пообещал уничтожить неравенство и начал крайне сомнительную с точки зрения законности войну с наркотиками - опять же при поддержке населения. В       Индонезии ведется борьба с исламской радикализацией и насилием в отношении этнических китайцев. В Турции Эрдоган разрушил все надежды на создание светского государства и все больше придерживается националистических и консервативных взглядов на жизнь страны. В России Путин фактически сфальсифицировал выборы, что гарантирует ему еще один срок пребывания у власти. В Китае Си отменил те немногие сдержки и противовесы, которые существовали в отношении сохранения пожизненного президентства. Даже в Индии возвышение Нарендры Моди сопровождалось более националистическим и мускулистым утверждением индуизма, что привело к страху меньшинств и замешательству оппозиции.

Это глобальное явление: Freedom House отмечает, что "демократия переживает самый серьезный кризис за последние десятилетия, поскольку ее основные постулаты, включая гарантии свободных и честных выборов, права меньшинств, свободу прессы и верховенство закона, подвергаются нападкам по всему миру. Фактически 2018 год стал двенадцатым годом подряд, когда глобальные свободы сократились, и в 71 стране произошло чистое сокращение политических прав и гражданских свобод, и только в 35 странах был зафиксирован рост. Эти внутриполитические факторы имеют и международные экономические последствия: либерализация торговли, которая была основой глобализации, сегодня, похоже, дает все меньшую отдачу, особенно на Западе. На смену ей приходит протекционизм, а возможность "торговых войн" набирает обороты. То, что две крупнейшие экономики мира - США и Китай - готовят целый список тарифов на продукцию и отрасли друг друга, является зловещим признаком.

В то же время основными движущими силами глобализации уже не являются западные государства, поскольку новые державы стремятся завладеть материальными благами и богатством стран. На Всемирном экономическом форуме в 2017 году председатель КНР Си Цзиньпин выступил в качестве маловероятного знаменосца свободной торговли, раскритиковав тех, кто "обвиняет экономическая глобализация - причина хаоса в нашем мире". Однако в отличие от глобализации XXI века, основанной на свободном рынке, Пекин обещает новую форму торговли, основанную на государственном капитализме - модели, которая только усиливает торговые трения и поощряет протекционизм. Как отмечает Грэм Эллисон: "Когда в 2017 г. участники Всемирного экономического форума в Давосе провозгласили председателя КНР Си Цзиньпина лидером либерального экономического порядка, хотя он возглавляет самую протекционистскую, меркантилистскую и хищническую крупную экономику в мире, они показали, что, по крайней мере в этом контексте, слово "либерал" вышло из-под контроля.

Если сейчас либерализм разрушается в тех частях мира, которые когда-то стремились его прозелитировать, то сегодня становится все более очевидным, что международная система далеко не всегда была по-настоящему международной. Послевоенный порядок представлял собой лоскутное одеяло экономических и военных союзов между атлантическими державами на Западе, Японией, Южной Кореей и Австралией на Востоке. Другие страны Африки, Азии и Латинской Америки просто не имели в этом порядке той самостоятельности, которая позволила бы им формировать глобальное управление в интересах миллионов своих граждан. Восходящие державы, такие как Индия и Китай, давно поняли это противоречие, равно как и другие региональные державы, такие как Бразилия, ЮАР и Россия. Китай пошел еще дальше: с помощью хитроумного институционального маневрирования под эгидой БРИ, AIIB и RCEP Пекин стремится переписать правила игры в сфере торговли, инвестиций и безопасности и в процессе этого создать новый мировой порядок, отвечающий его собственным интересам.

Действительно, сегодня трудно говорить о мире как о едином целом. Существование "региональных миров" объясняется тем, что западные державы так и не смогли преодолеть имперский импульс колониальной эпохи, вместо этого они были просто включены в международный порядок, который закрепил традиционные структуры власти с помощью многосторонних       институтов и условий торговли. Все менее и менее точным становится представление о мире как о единой системе; напротив, очевидно, что мир переживает процесс регионализации, особенно в Азии, а в некоторых случаях, например на Ближнем Востоке, и полное отсутствие порядка.

И если международный порядок далек от интернационального, то сегодня его нельзя назвать даже упорядоченным. Многие называют определяющим моментом финансовый кризис 2008 года, когда правительства разных стран мира осознали, что экономическая интеграция может породить негативные сетевые эффекты. Возможно, сигнал о ее гибели прозвучал еще в 2003 г., когда Америка решила вторгнуться в Ирак под видом "гуманитарной интервенции" и под предлогом наличия оружия массового поражения. Головокружительный расцвет американского могущества заставил некоторых поверить в то, что Соединенные Штаты в случае необходимости могут переделать мир по своему образу и подобию, используя силу и пренебрегая международным правом, и результаты оказались катастрофическими. Возможно, это закончилось, когда Россия применила военную силу для изменения политических границ Европы или когда она решила вмешаться в демократические процессы и институты Америки в 2016 году через киберпространство. За исключением начала 1990-х годов, Москва никогда по-настоящему не принимала предпосылку американского превосходства и теперь подрывает институты и структуры, в которых она не заинтересована. Или же все могло закончиться, когда Китай решил милитаризировать Южно-Китайское море, откровенно игнорируя международное право и нормы.

В то же время с трудом формируются новые механизмы управления, призванные предотвратить милитаризацию Интернета, искусственного интеллекта и космоса. Но самое страшное, что старый порядок уже не в состоянии поддерживать мир и предотвращать гуманитарный кризис, который разворачивается на огромных территориях Ближнего Востока и Северной Африки - особенно в Сирии, Ираке и Йемене. И хотя перспективы глобальной войны по-прежнему невелики, ООН оказалась не в состоянии реагировать на многочисленные и сложные кризисы, и неизменно геополитические соображения превалируют над гуманитарными.

Наблюдая за таким положением дел, некоторые историки не могут не заметить сходства между сегодняшним миром и началом ХХ века. В этот период действительно происходило становление глобальной экономики: полным ходом шла промышленная революция, пароходы, телеграф, телефон, каналы и железные дороги снижали затраты на транспорт и связь. Хотя наибольшую выгоду от этих событий получили Европа и Северная Америка, структурная мощь и влияние колониальных империй привели к тому, что эти технологии распространились также в Азии, Южной Америке, Центральной Азии и, в меньшей степени, в Африке. В то же время торговая и инвестиционная политика Европы, в частности Великобритании, активно поощряла свободное перемещение капитала и товаров, особенно с введением концепции "наибольшего благоприятствования", либеральной иммиграционной политики и снижение торговых барьеров на сельскохозяйственную продукцию. Подстегнутая эксплуатацией сырьевых ресурсов колоний, негласной верой в золотой стандарт международной экономики и относительным миром между великими державами с середины 1870-х годов до 1914 года, первая эпоха глобализации возвестила о наступлении нового времени.

Интересно, что именно эти составляющие заложили основу для Первой мировой войны. Возможно, как утверждает экономист Дани Родрик в своей книге "Парадокс глобализации": "Мы не можем одновременно стремиться к демократии, национальной решимости и экономической глобализации. Если мы хотим продвинуть глобализацию дальше, нам придется отказаться либо от национального государства, либо от демократической политики". Его анализ справедлив сегодня, как и в мире почти столетней давности. Распределительные последствия глобализации в конце XIX века вызвали обратную реакцию, не похожую на ту, с которой мы сталкиваемся сегодня. В Европе аграрии выступали за протекционизм, чтобы избежать конкуренции с американскими рынками; в Америке иммиграционная политика становилась все более неприветливой, принимались законы, препятствующие притоку новых иммигрантов, особенно из Азии; в Италии, Германии и некоторых восточноевропейских государствах национализм превратился в мощную силу; рыночная система золотого стандарта, защищавшая инвесторов от инфляции в мировой экономике, привела к резким спадам и безработице в Европе в то время, когда идея государства всеобщего благосостояния не существовала. В итоге глобализация потерпела крах, торговые барьеры выросли, культурная тревога усилилась, а конечным результатом стал длительный период межгосударственной войны между европейскими державами, начавшийся в 1914 году.

ЧТО ДАЛЬШЕ?

Если мы с трепетом стремимся избежать ловушек истории, то ключевые вопросы, которые мы должны задать, таковы: как адаптируются к сегодняшним изменениям структуры глобального управления, которые формировались в условиях совершенно иного мира? Технологические и демографические сдвиги, восходящие державы, новые географические театры и политика баланса сил - все это происходит со скоростью, ранее неизвестной миру. Смогут ли новые страны взять на себя лидерство, и создаст ли это более представительную международную систему? Честно говоря, попытка оценить будущее мирового порядка - дело трудновыполнимое. С одной стороны, необходимо задать вопрос: кому служит мировой порядок? Порядок, установившийся после окончания мировой войны, служил атлантическим державам, сначала для того, чтобы противостоять угрозе со стороны Советского Союза, а затем для расширения их нормативного видения демократии и свободной торговли. Однако этот порядок не смог учесть мнения и проблемы стран, которые обрели независимость, сбросив иго колониализма. Если заглянуть еще дальше в историю, то Венский конгресс 1815 года помог положить конец наполеоновским войнам и принес Европе мир в плане политической стабильности и экономического роста. Однако этот же период ознаменовался колонизацией Азии и бурным развитием африканской работорговли. В то же время, начиная с Вестфальского мира 1648 года, мировой порядок понимался в первую очередь как взаимодействие между государствами, а сама идея "мирового порядка" была англо-американской концепцией. Сегодня мы имеем не только множество государств и цивилизаций, претендующих на лидерство в международной системе, но и такой международный порядок должен учитывать интересы международных и региональных институтов, транснациональных корпораций и неправительственных организаций, движений гражданского общества, могущественных городов-государств и т.д.

Сегодня проблема заключается в том, что структурных предпосылок, позволяющих ведущим державам реализовывать свои нормативные представления, больше не существует. Контроль над технологиями, финансами и торговлей позволил Европе распространить свою "цивилизаторскую миссию" и колонизировать весь мир. Бурно развивающаяся послевоенная экономика и новые политические идеалы позволили Америке доминировать во второй половине ХХ века. Эти факторы всеобъемлющей национальной мощи уже не укладываются в рамки одной географии - они рассредоточены между государствами и внутри них, и все это происходит в условиях глобальной экономики, которая не признает границ. Ни одна из двух держав не может договориться о едином своде правил.

В то же время транснациональные корпорации и влиятельные города-государства все чаще действуют параллельно с политикой национальных правительств и международными нормами. Например, американские города, несмотря на выход президента Трампа из Парижского соглашения, занимают передовые позиции в борьбе с изменением климата. Москва и Пекин, которые, как принято считать, находятся в авангарде подрыва международного порядка, бросают вызов правилам и нормам, которые не соответствуют их мировоззрению. Даже Трансатлантический альянс находится под давление - на условия торговли, правила цифровой экономики, политические ценности и проблемы безопасности. Другие региональные державы, такие как Япония или Австралия, не обладают ни нормативным видением, ни экономическими ресурсами, ни военной мощью, ни политической волей, чтобы определять исход событий в мировой политике.

Очевидно, что не все одинаково выиграли от послевоенного устройства, и именно поэтому они не стремятся его защищать. Однако это не означает, что такой порядок не принес никому пользы. Если уж на то пошло, то главным бенефициаром международного либерального порядка является сегодняшняя растущая международная держава - Китай. Ни одна другая страна не выиграла от интеграции в мировую экономику так, как Пекин. С ВВП в 92 млрд. в 1970 году до 13,6 трлн. в 2018 году Китай уверенно включился в глобальные цепочки создания стоимости и творчески продвигается по лестнице промышленного производства. Уже сейчас он является второй по величине экономикой в номинальном выражении и крупнейшей по ППС. Почему же именно Китай оказался в авангарде разрушения этого порядка? Из этого вопроса вытекает другой: какой цели служит мировой порядок? Коллективный мир, гегемония, взаимовыгодная многосторонность или что-то другое?

Как мы показали, Пекин считает, независимо от того, будет ли он говорить об этом многословно, что возрождение в XXI веке восточноазиатской трибутной системы, в которой признается экономическое, политическое и культурное превосходство Китая, может привести к гармонии; и он готов реализовать это мировоззрение с помощью силы и принуждения, если это будет необходимо. Америка, которую часто противоречиво характеризуют как "либерального левиафана", видит ценность в "порядке, основанном на правилах", хотя и пронизанном американскими нормами и структурами власти. В то же время он стремится привнести американский образ жизни во все уголки мира с помощью глобальных коммуникаций, торговых и финансовых сетей. Все согласны, по крайней мере, в принципе, с тем, что войны между великими державами нежелательны. Но современный мир требует решения сложных проблем, выходящих далеко за рамки стабильности или гегемонии, и, как и глобальная экономика, эти проблемы не признают суверенных границ.       Изменение климата      ,       управление Интернетом      ,       искусственный интеллект, космические полеты, торговля людьми, уклонение от уплаты налогов, международный терроризм, распространение наркотрафика, пандемии и многие другие подобные проблемы - все это вопросы, которые требуют международного сотрудничества. Никакие рамки двадцатого века, да и любые другие исторические ориентиры, не дают адекватного представления о том, как ответственно управлять этими противоречиями в мире, который как никогда взаимосвязан и взаимозависим, но страдает от дефицита лидерства.

Более того, если современную международную систему можно охарактеризовать как продолжение атлантической, то где будут выстраиваться новые порядки? География занимает центральное место в построении международных систем. Система трибутов Среднего царства процветала в Восточной Азии, Вестфальская система процветала в Европе, а порядок, установившийся после мировой войны, просто добавил Америку плюс Японию, Австралию и Южную Корею, чтобы "глобализировать" то, что уже было в некоторой степени целостным европейским порядком. Сегодня очевидно, что XXI век будет определяться столкновением трех географических систем: Евразийского континента, Индо-Тихоокеанской морской системы и Северного Ледовитого океана. Взаимодействие глобальных экономических и миграционных потоков, внедрение и распространение новых технологий, а также геополитические императивы разрушают искусственные географические границы между Европой и Азией и превращают эти регионы в единое подвижное и динамичное целое. Индо-Тихоокеанский регион стал катализатором подъема Китая и расширения его морского влияния, но его форму и определение придали другие державы региона - США, Индия, Япония и Австралия (которые в совокупности представляют собой инициативу "Четырехстороннего сотрудничества"). Одновременно сообщества и рынки Азии и Европы фактически сближают некогда отдельные континенты, создавая сопредельный суперконтинент: Евразию. В то же время Арктика возрождается как непреднамеренное следствие изменения климата. И по мере ее таяния будет происходить слияние политики Атлантики и Тихого океана, поскольку интересы акторов в этих некогда разрозненных географических пространствах будут пересекаться. Ни один из этих регионов не следует рассматривать как отдельную единицу - вместо этого существует матрица взаимозависимых факторов, которые объединяют политические, экономические отношения и отношения в области безопасности в этих регионах. Соответственно, существует огромное количество трений и соперничества между множеством держав за определение и последующее управление этими географическими пространствами.

И все же эти части света совсем не похожи на то, чем были Европа и Америка или англосаксонское сообщество в ХХ веке. Политическое и культурное разнообразие - от Японии до Нигерии, и Китая до Греции, огромны. Географические границы, произвольно проведенные европейцами в колониальные времена, позволили обостриться этническим и религиозным противоречиям. В этих частях света наблюдается бурный рост населения, но у государств просто не хватает возможностей для удовлетворения его чаяний. Именно это разнообразие потребует создания совершенно иной структуры, в которой странам придется работать вместе, несмотря на различия в системе управления и потенциале, а также на полное отсутствие согласия в отношении цивилизационных норм.

В то же время нельзя не признать, что в ряде государств снижается стремление к мировому порядку. Как сказал один из комментаторов: "Соединенные Штаты дали понять, что по-прежнему выступают против создания договора по управлению киберпространством". Китай, по некоторым данным, отказывается от выполнения своего юридически обязывающего обязательства по запрету озоноразрушающих веществ, что снижает шансы Монреальского протокола как "самого эффективного договора в мире". Представляется маловероятным, что США, Россия и Китай объединятся для выработки режима управления Арктикой, поскольку каждый из них заинтересован в экономических возможностях, которые откроются после таяния ее льдов. В последние месяцы ВТО с трудом удается начать переговоры по глобальным правилам электронной коммерции, а локализованные правила для национальных и региональных цифровых экономик, похоже, станут нормой. Международная система, создавшая обширную сеть законов, договоров и институтов, которые лежат в основе мира, воспринимаемого нами сегодня как должное, оказалась в состоянии стагнации и без руля, без покровителя и защитника. Похоже, что она движется по пути "каждый сам за себя".

Возможно, это даже самое подходящее место для того, чтобы начать рассматривать возможность отсутствия какого-либо мирового порядка вообще, или то, что Бреммер называет "G-Zero" миром. По крайней мере, в этом история уверена: когда международная политика становится нулевой суммой и транзакционной, ставя абсолютные интересы одного государства выше других, начинается война. Отсутствие каких-либо правил, институтов, принципов и лидерства неизбежно создает вакуум доверия, а военная мощь диктует все отношения. Хотя международный порядок может создать устойчивый баланс сил, сочетающий легитимность и способность к принуждению, он отнюдь не гарантирует мира и развития. Отсутствие какого бы то ни было порядка практически гарантирует трагедию в итоге. Первая половина ХХ века, когда существовал и рухнул зарождающийся международный порядок, свидетельствует об этой неизбежности: конфликт великих держав привел к неописуемому насилию и хаосу, и сегодня мир должен быть еще более настороже из-за наличия ядерного оружия, смертоносных технических средств, способных вызвать хаос, и распространения государственных и негосударственных субъектов, стремящихся нарушить стабильность и порядок.

ИНДИЙСКИЙ ИМПЕРАТИВ