Непогода налетела внезапно.

Дождь хлестал по крыше храма Геры — Герайона — с такой силой, словно хотел сорвать черепицу. Тучи упорно цеплялись махровыми лапами за вершину горы Ампел. Ветер без всякого почтения мял крону священного Целомудренного дерева, под которым, по преданию, родилась сама богиня Гера.

Река Имбрас извергала густые темные потоки в Самосский пролив. Рыбачьи лодки, которые хозяева не успели вытащить на берег, сорвались с привязи и беспомощными скорлупками метались по устью, царапая днищем глиняные наносы.

На фоне темной громады полуострова Микале мелькал парус. Пентеконтера отчаянно боролась с муссоном, пытавшимся выгнать корабль в открытое море.

Геродот прятался от дождя за третьим рядом мраморных колонн. Но даже сюда долетали холодные брызги. Он чувствовал, как в сандалиях хлюпает вода, а намокший гиматий неприятно липнет к ногам.

Ему корабль не нравился. Потому что не походил ни на кипрский лемб, ни на кикладский керкур, ни на родосский келет. С таким упорством к Самосу во время шторма могут плыть либо те, кто спасается от преследования, либо сами преследователи.

Но при погоне в море должно быть два паруса. К тому же корабль сильно зарывался носом, а значит, это не тупорылый, хотя и устойчивый самосский самен, а пентеконтера с ионийского побережья.

Неужели каратели галикарнасского тирана Лигдамида? Похоже на то... Геродот быстро соображал. Открыто они не полезут в Герайон. Жрицы поддерживают правящих островом геоморов, а те делают щедрые взносы фиасу Геры.

Шарить в погребах, проверять чердаки, допрашивать свидетелей ищейкам чудом выжившего тирана никто на острове не позволит. Они будут по-тихому выспрашивать саммеотов о родственниках дяди Геродота — Паниасида. Пока не выяснят, что у них есть союзник — Батт.

Обе семьи, его и дяди, скрывались в храме Геры уже три месяца. Им пришлось бежать из Галикарнаса на Самос после неудачного покушения Паниасида на Лигдамида.

Наемники тирана не сразу взяли след. Зато наксосский пират, потерявший подельников в, казалось бы, легком деле, которое обернулось для банды провалом, преследовал свою жертву, как почуявший запах крови волк — упорно и неутомимо.

Батт плыл за беглецами до самого Самоса. В городе он их потерял, а они успели попросить убежища в храме Геры. Но мститель не сдался. По ночам он слышал в голове тихий шепот мертвых товарищей: утопленного Паниасидом Гнесиоха и Гринна, зарезанного другом Геродота — Херилом.

Голоса твердили: «Убей! Убей! Всех!..»

Пират соорудил себе из сена и веток шалаш возле храма, откуда следил за входом на теменос днем и ночью. А когда спал, то вахту несли нищие, нанятые им за пару лепт.

Стоило беженцам выбраться с теменоса под охраной друзей Херила, как Батт вылезал из шалаша и в бессильной злобе сжимал кулаки — он ничего не мог противопоставить хорошо вооруженным саммеотам. Гиппокамп на его плече недовольно хмурился.

Так они и шли, опасливо прижимаясь друг к другу под ненавидящим взглядом наксосца. Все понимали, что рано или поздно он найдет новых подельников, а значит, нападение неизбежно...

С неустроенностью быта приходилось мириться. Положение ухудшалось тем, что вдова Паниасида Иола была на сносях и могла родить в любой момент. Осунувшиеся, завшивевшие беглецы учились мириться с тяжелыми жизненными обстоятельствами.

Наступила осень, с хребтов Ионии задул неуютный влажный ветер. Шерстяная одежда пока спасала от холода, однако зимой без очага будет совсем плохо. Убежище — это хорошо, но в храме нельзя прятаться вечно, вот уже и жрицы начали коситься на галикарнасцев.

Семьи питались едой из дома Херила. Мать Геродота Дрио расплачивалась с ним остатками займа, который Паниасид взял у трапезитов перед вторым покушением на Лигдамида. Гиеродулы делились с беженцами жертвенным мясом.

Слава Гере, на теменосе имелся свой колодец. Однако по нужде приходилось ходить всем вместе за пределы Герайона, чтобы не осквернять храм.

Галикарнасцы помогали гиеродулам, чем могли: родной младший брат Геродота Феодор и двоюродный брат Формион таскали в мехах воду из колодца, рубили дрова, украшали храм перед праздниками. Дрио стирала, Иола обучала поварих острой карийской кухне.

С Матерью фиаса Метримотой у Геродота сложились доверительные отношения. Жрица часто приглашала его на беседы, расспрашивала о Дельфах, просила пересказать прочитанные в свитках из библиотеки Лигдамида тексты.

Вечерами, устроившись на ковриках в пронаосе храма, галикарнасцы обсуждали свое туманное будущее. Женщины тихо переговаривались, тяжело вздыхали. Геродот и повзрослевшие мальчики скупо роняли слова утешения, но по большей части сосредоточенно молчали...

Беда случилась через два дня после шторма.

Как только беженцы вышли за ворота теменоса в сопровождении Херила и его друга Фрасимеда, из шалаша снова вылез Батт. На этот раз он мстительно ухмылялся. Даже взгляд гиппокампа на его плече казался зловещим. Трое крепких парней встали рядом с наксосцем, опираясь на жерди.

«Наемники Лигдамида... С той самой пентеконтеры», — догадался Геродот.

Херил быстро осмотрелся. Возле нимфея было людно: женщины переговаривались, набирая воду в пузатые двуручные пелики, мужчины деловито грузили полные гидрии и мехи в повозку.

Обратившись к горожанам, он попросил о помощи. Херила в городе знали как чтеца, часто выступающего на рыночной площади, поэтому к его просьбе прислушались.

К оврагу за агорой галикарнасцы добирались в окружении толпы. Иолу подвезли на повозке. Сопроводив беженцев до рыночной отхожей ямы, горожане разошлись по своим делам.

Перед тем как отправиться в обратный путь, семьи обсудили положение с Херилом и Фрасимедом.

— Батт не впустит нас обратно, — с тревогой в голосе сказал Геродот.

— Значит, будем пробиваться! — горячо заявил Формион.

— У них нет ножей и мечей, только палки, — тихо заметила Дрио. — Почему?

Херил ухмыльнулся:

— Потому что Самос уже одиннадцать лет входит в Делосскую симмахию. Аристид возродил на острове Народное собрание, после чего потребовал запретить эллинам с азиатского материка иметь на острове оружие.

— Чего он боялся? — спросила Дрио.

— Беспорядков, — коротко бросил Херил.

— Нас больше, — запальчиво вмешался Фрасимед, — и у меня есть нож, мне его никто не запретит носить, потому что я гражданин.

— По количеству — да, больше, — усомнился Херил, — но на самом деле расклад не в нашу пользу: двое против четверых. Женщины и подростки не в счет.

Он кивнул в сторону галикарнасцев. Формион с Феодором недовольно переглянулись, однако промолчали.

Зато Геродот вскинулся:

— Я хоть и не эфеб, но драться умею. И потом... Даже если мы переберемся в храм Зевса Элевтерия или в храм Артемиды, там будет то же самое, потому что Батт пойдет за нами... А здесь у нас быт худо-бедно налажен. Иола скоро родит, ей и младенцу необходим покой хотя бы первое время... Так что Формион прав — выбора нет. Пусть только сунутся!

Херил подавленно кивнул.

Возвращаться беженцам пришлось самостоятельно. По пути Геродот подобрал на свалке рогатый бычий череп. Возле арки на теменос галикарнасцев уже ждали, все те же четверо — Батт и громилы Лигдамида.

Стало ясно, что столкновения не избежать. Херил выставил перед собой дубину. Фрасимед достал нож. Геродот поудобней ухватился за бычьи рога. Формион и Феодор подобрали с земли камни. Дрио обняла за плечи Иолу, заслонив золовку собой.

Два наемника двинулись к Херилу. Замелькали жерди, послышались глухие удары. Саммеот вертелся на месте, отмахиваясь дубиной. Батт решительно пошел на Фрасимеда, выставив перед собой нож.

Третий наемник налетел на Геродота, который успел подставить под удар палкой бычий череп. Тяжелое дыхание, треск, вскрики боли — драка набирала обороты.

Один из наемников подсек Херила жердью. Саммеот неуклюже упал, но и, лежа на спине, он пинался ногами, не подпуская к себе нападавших. Даже пытался отбиваться дубиной.

Геродот пропустил удар по ребрам, затем по голове. Ухо словно обожгло огнем, в глазах потемнело, дыхание перехватило. Наемник уже занес палку для последнего, самого жестокого удара.

Вдруг громила присел. От виска потекла струйка крови. А Формион все швырял и швырял в него камни, целясь в голову. Тогда наемник повернулся в его сторону и с перекошенным от ярости лицом пошел на мальчика.

Формион попятился, при этом оступился. Взмахнув руками, он опрокинулся на спину, а наемник замахнулся палкой. Геродот не раздумывал — просто бросился вперед, выставив перед собой бычий череп. Громила охнул, когда рог вошел ему в живот. Еще через мгновение его нога подкосились.

Воспользовавшись тем, что соперники отвлеклись на кидавшего в них камни Феодора, Херил врезал одному из них дубиной по колену. Тот застонал от боли и схватился за плечо товарища, чтобы не упасть.

Херил сумел вскочить, хотя и пропустил чувствительный удар по локтю. Он снова орудовал дубиной, удерживая наемников на расстоянии. Но левая рука слушалась плохо, а боль в локте казалась нестерпимой.

Все это время Батт и Фрасимед кружились в пляске смерти, делая быстрые выпады. Хитоны обоих были покрыты красными пятнами, на кисти наксосца кровоточил длинный порез, щеку саммеота пересекала безобразная рваная рана.

Батт прыгнул вперед. Фрасимед перехватил его руку с ножом, однако синекожий тоже стиснул его запястье. Оба соперника стояли вплотную друг к другу, при этом каждый пытался вырвать руку из захвата.

Внезапно наксосец откинул голову назад, а затем резко ударил саммеота лбом в лицо. Фрасимед отшатнулся, вскинув руку к сломанному носу. Этого мгновения синекожему хватило, чтобы ударить его ножом в грудь.

Фрасимед рухнул на вымостку. Батт торопливо склонился над ним. Осклабившись хищной улыбкой, наксосец полоснул саммеота по горлу. Тот захрипел, дернулся и затих.

На площади перед храмом уже собралась толпа. На крики и шум из соседних кварталов высыпали люди. Вскоре соперники оказались в кольце горожан, которые требовали прекратить побоище.

Галикарнасцы жались к Херилу. Наемники Лигдамида вместе с Баттом встали напротив. Обе стороны еще не остыли от ярости схватки, но продолжать ее не хватало сил. На земле остались лежать два окровавленных трупа.

В арке показалась Метримота в сопровождении гиеродул.

Горожане перестали галдеть и почтительно склонились перед Матерью фиаса. Как всегда, волосы жрицы были заплетены в косы, а лицо блестело от оливкового масла. На белоснежном хитоне играли золотые пряжки, с пояса под грудью свисала бахрома.

— Именем Геры — прекратить! — голос Метримоты прозвучал властно и требовательно. — Поднимать руку на тех, кто ищет убежища в храме, — это святотатство.

— Они сейчас не в храме! — рявкнул Батт.

— У беременной эллинки на голове строфион с изображением кукушки, — Метримота показала рукой на Иолу, — а значит, она под охраной Волоокой.

Жрица потрясла в воздухе костлявым кулачком:

— Пропустить!

Толпа расступилась, позволив беженцам пройти сначала к сосудам-перирантериям с освященной водой, а потом и в арку теменоса. Батт шумно выдохнул в бессильной злобе.

Херил склонился над телом Фрасимеда. Наемники поволокли убитого Геродотом товарища к шалашу. Убедившись, что он мертв, положили ему в рот медную монету и опустили веки.

Остаток дня галикарнасцы приводили себя в порядок.

Вымылись, сменили одежду, намазали ссадины и ушибы медом. Херилу Дрио повесила на шею свою подгрудную повязку, чтобы он мог продеть в перевязь ушибленную руку. Иола отдыхала на тростниковой циновке.

Вечером гиеродула пригласила Геродота в опистодом для беседы с Метримотой. Звук шагов заглушался отчаянным шелестом листвы. Пламя факелов плясало на осеннем ветру. Над бронзовыми кольцами в стенах чернели пятна битумного нагара. Колонны вытягивали в сгустившуюся темноту щупальца теней.

Метримота возлежала на кушетке-канапелоне, обложившись подушками. Очаг сочился жаром. Гиеродула у ее ног тихо пела, аккомпанируя себе на лире. От тимиатерионов исходил сладковатый запах благовонной камеди. Пара священных павлинов клевала зерно из серебряного блюда.

Помещение казалось тесным из-за обилия амфор и кувшинов, уложенных в стопки циновок, широко упиравшихся в пол бронзовых курильниц, поставленных друг на друга глиняных ламп, храмовой утвари...

Геродоту предложили сесть на стул-клисмос с гнутыми ножками. Он насупился, предчувствуя серьезный и, может быть, даже неприятный разговор.

— Вашему положению не позавидуешь, — сказала жрица без обиняков, — пока вы в храме, вы в безопасности, но сегодня стало ясно, что покидать пределы теменоса вам больше нельзя.

— Верно, — скупо подтвердил Геродот. — Но скоро деньги закончатся... Придется либо искать поденную работу, либо побираться вместе с братьями на рынке. Семьи надо кормить, так что просто безвылазно сидеть в храме не получится.

— И как ты себе это представляешь? — спросила Метримота. — Батт каждое утро будет поджидать вас на выходе с теменоса.

Галикарнасец пожал плечами:

— Херил приведет друзей. Нас прикроют.

Жрица нахмурилась:

— Двух трупов вам мало? Сегодняшнюю драку я еще постараюсь замять, но, если такое будет повторяться, по всей Элладе разнесется слух, будто храм Геры на Самосе перестал быть надежным убежищем... Это прямая угроза авторитету фиаса.

Геродот сидел с кислым выражением на лице. Он не знал, что сказать. Помолчав, Метримота продолжила.

Теперь она говорила вкрадчиво:

— Решение есть, хотя за него придется заплатить.

Галикарнасец поднял на нее удивленный взгляд:

— Заплатить? Чем? У нас осталось всего несколько драхм на еду.

Жрица вздохнула:

— Ты знаешь, что ребенок, родившийся в храме, становится собственностью фиаса. Мы обязаны забрать его у матери, вырастить, а потом посвятить Гере. Такова плата за предоставленное убежище... После родов мать покидает храм, но в случае с Полой я готова сделать исключение. Она может стать гиеродулой и сама нянчить младенца. Но только по собственному желанию... Взамен я обещаю, что Батта выгонят с острова. Наемников Лигдамида на Самос тоже больше не пустят. Тиран Галикарнаса нам не указ, пусть ловит врагов на своей территории... Ты и твои родственники сможете спокойно жить на острове. Например, в доме Херила... Или арендовать усадьбу-синоцию. Найдешь себе простата, который за тебя поручится перед Народным собранием, будешь платить ежегодный налог в казну... И никто вас пальцем не тронет.

— Зачем тебе Иола? — удивился Геродот. — Ты ценишь ее как повариху?

Жрица покачала головой:

— Готовит Иола отлично, но не это главное...

Поднявшись с канапелона, она поманила за собой галикарнасца:

— Иди за мной.

Пришлось снова обогнуть храм. Из пронаоса Метримота повела Геродота в главный зал Герайона — наос. Родственники проводили обоих недоуменными взглядами.

В наосе царил полумрак. Сквозь арку адитона виднелся древний деревянный идол сидящей на троне Геры. Посреди зала на мраморном постаменте стояла огромная медная чаша с выпуклыми, как у тыквы, долями. На ее натертых до блеска боках отражались огоньки тлеющих тимиатерионов.

Верхний обод чаши был украшен виноградными лозами, две внушительные ручки по бокам изгибались побегами аканта, по краю широкой круглой подставки бежала непрерывная лента из символа вечной жизни меандра.

Жрица показала рукой на чашу:

— Это кратер для смешивания вина, который лакедемоняне везли в подарок Крезу.

Геродот с пониманием закивал:

— Да, я знаю, мне про него еще в Дельфах рассказывали... Послы заявили геронтам, что по дороге их ограбили саммеоты.

— Нет! — резко сказала Метримота. — На послов никто не нападал, геоморы выкупили кратер, чтобы посвятить его в Герайон.

— Тогда зачем они придумали грабеж? — Галикарнасец не мог скрыть удивления.

— Чтобы иметь предлог для нападения на Самос, — уверенно заявила жрица. — Спарта попыталась это сделать при Поликрате, когда изгнанные тираном мятежники попросили эфоров о помощи. Объединившись с коринфянами, лакедемоняне послали к острову флотилию. Им даже удалось захватить одну из крепостных башен, однако Поликрат сумел отбить атаку. Сорокадневная осада полиса закончилась безуспешно для Спарты, тогда флотилия отплыла домой... И дело здесь вовсе не в чаше. Захватчики хотели оставить на острове гарнизон, чтобы контролировать торговые пути из Эллады в прибрежные полисы Ионии.

Геродот слушал жрицу, затаив дыхание. Он только что узнал одну из тайн большой политики.

Метримота обвела зал рукой:

— Все, что ты здесь видишь, — это дары Герайону от царей, свободных полисов и богатых адептов... И не только из Эллады. Вон те два деревянных ксоана — подарок фараона Амасиса... Бронзовые доспехи и серебряные сосуды раньше находились во дворце Поликрата. Они были пожертвованы храму писцом Поликрата, Меандрием... Картины на деревянных досках с изображением переправы армии Дария по понтонному мосту через Геллеспонт посвятил в Герайон строитель этого моста Мандрокл... Медный кратер с опорой в виде трех коленопреклоненных статуй и венцом из голов грифонов по верхней кромке — подарок самосских купцов, которые плыли в Египет, но из-за бури оказались в Тартессе. Вернувшись домой, они удачно распродали тартесские товары, а на десятую часть прибыли заказали этот кратер...

Геродот уважительно взирал на реликвии. Ему всегда хотелось узнать их историю, но удобный случай представился только сейчас.

— Так вот... — продолжила Метримота. — Сокровищам храма требуется уход. Младшая жрица, которая этим занималась, умерла от укуса змеи... Я долго присматривалась к Иоле. Мне нравится ее чистоплотность, аккуратность в работе и доброжелательный нрав. Думаю, в ее лице я найду прекрасную замену умершей жрице... Я с ней поговорила. Иола мне рассказала, что до рождения сына совершала паломничество в эфесский Артемисион. Но после того, как стала матерью, начала регулярно посещать храм Зевса Карийского в Миласе. Там она приносила жертвы к алтарю Геры и просила богиню о здоровье для мальчика...

Вздохнув, она закончила:

— Иола недавно пережила тяжелое потрясение, потеряла мужа... Как женщина я ее понимаю. Она призналась, что горе ее сломило, поэтому ей хотелось бы переехать в Миласу и посвятить себя служению Гере... Но ведь она уже в храме Геры... Зачем куда-то уезжать?

Геродот возразил:

— Ты сказала, что ей придется стать гиеродулой, то есть добровольно отказаться от свободы.

— Таковы правила фиаса, — возразила жрица. — Но это ненадолго, только до весеннего равноденствия. Во время празднования Великих Дионисий она пройдет инициацию и станет младшей жрицей, при этом будет пользоваться полной свободой.

— А Формион? — с сомнением в голосе спросил галикарнасец. — Ты лишаешь его матери.

Метримота казалась непреклонной:

— Формион уже не ребенок и не нуждается в материнской опеке. Сегодня он доказал, что умеет постоять за себя. Пока вы живете с нами, он сможет видеться с ней. А потом пусть сам решает... Формион тоже может остаться в храме, если захочет. Сначала будет помощником эпитропа, а когда ему исполнится восемнадцать, я назначу его нескором, пусть следит за чистотой на теменосе.

Жрица отвела глаза в сторону.

Потом бесцветным голосом добавила:

— Но Формиона придется оскопить... В Герайоне не место полноценным мужчинам.

В пронаос Геродот вернулся озабоченным.

Услышав о предложении Метримоты, Иола не колебалась:

— Я согласна... По всем приметам у меня будет девочка, значит, в Герайоне ее ждет сносная жизнь. А мне больше ничего и не надо, лишь бы дочь была сыта и здорова... Время все расставит по своим местам.

Затем она с грустью в глазах посмотрела на Формиона:

— Сынок, я не хочу, чтобы ты стал евнухом... Наш род не должен пресечься, поэтому нам придется расстаться.

Порез на кисти саднил.

Нарвав свежих листьев подорожника, Батт сменил повязку. Он валялся на травяном тюфяке, когда ветки над лазом раздвинулись. В шалаш протиснулись общинники из дружины архонта Самоса — судовладельца Антифема.

Саммеоты доходчиво объяснили наксосцу, чтобы он убирался с острова, пока цел. Синекожий не стал нарываться, молча собрал пожитки и направился в сторону гавани.

Уцелевшие наемники из Галикарнаса отплыли домой еще на рассвете. Столкнувшись с достойным отпором, они резонно посчитали, что выполнить поручение Лигдамида им не под силу.

Но родственники Паниасида никуда с острова не денутся, потому что только здесь они могут чувствовать себя в безопасности. Пусть сначала Лигдамид договорится с архонтом Самоса о выдаче беглецов. И тогда они вернутся.

В голове Батта зрел план. Пока он караулил беженцев, у него была возможность расспросить про Герайон многочисленных босяков, которые побирались перед входом на теменос.

Он узнал, что в храме среди прочей ритуальной утвари уже семьдесят пять лет хранится медный кратер лакедемонян, который послы везли лидийскому царю Крезу в знак благодарности за подаренное им золото для статуи Аполлона в Форнаке.

Но по каким-то причинам не довезли. Одни говорили, что корабль ограбили пираты, другие утверждали, будто послы сами продали чашу саммеотам, узнав о пленении Креза шахом Киром. Как бы то ни было, собственность Спарты находится здесь, на этом острове.

Солнце еще не успело спрятаться за скалы Самоса, а керкур с синим всевидящим оком на простёганном кожаном парусе уже плыл на запад. До пиратского архипелага Фурни его гнал муссон с гор Карии со скоростью в четыре узла. Затем сбоку резко ударил Скирон, привалил керкур бортом к волнам, но дал выпрямиться и уже больше не мешал.

«Наверняка кратер обошелся спартиатам недешево, — размышлял Батт, сидя на полубаке, пока капитан и матросы управлялись с парусом, — Интересно, после осады Самоса при Поликрате они делали еще попытки вернуть его? Вот бы подговорить лакедемонян на новый штурм Самоса... Они получат кратер, а я — родственников Паниасида».

Батт посчитал, что плыть через Эгейское море в Мессению или Лаконику для разговора с царями Спарты глупо. Ну, скажут спасибо за заботу об их собственности — и все. Спасибо за пояс не заткнешь, похлебку из него не сваришь. Не пиратское это дело — задаром пуп надрывать. А плавание стоит денег.

Да и какую помощь он может предложить? Его самого только что вышвырнули с острова. Собрать ватагу и украсть кратер, чтобы вернуть его лакедемонянам за выкуп?

Но ограбить храм эллинской богини для эллина немыслимо. За такое святотатство положена смерть. У него земля будет гореть под ногами по всей Элладе. Здесь нужны иноверцы.

Персы на Самос не сунутся, потому что остров входит в морской союз с Афинами. Любое персидское вторжение равносильно объявлению войны. Ксеркс на это не пойдет.

Карийцы? Они не то иранцы, не то фракийцы по происхождению. Нет, не получится, Кария рядом, саммеоты точно начнут мстить. Тогда в проливы уже не сунешься, потому что они будут кишеть сторожевыми Кораблями. В такой тревожной обстановке будет не до разбоя.

Фракийцы? У них под боком Македония, геоморы могут подкупить Александра, и тогда Фракия умоется кровью. В горах обитает столько разных племен, там такой клубок противоречий, что любая искра полыхнет пожаром, который зацепит и Элладу.

Кто еще... Например, египтяне или финикияне.

Но где их взять... Египет далеко, а Финикия... Озаренный догадкой Батт хлопнул себя ладонью по лбу. Кипр! Коренное население острова — эфиопы и финикияне. И те и другие молятся своим варварским богам.

«Вот среди них и наберу команду головорезов, готовых ограбить любой эллинский храм», — решил наксосец.

А кому предложить чашу? Надо найти лакедемонянина, который согласится стать посредником-диаллактом между ним и царями Спарты. Батт нахмурился, пытаясь сообразить, куда обращаться.

Наварх Павсаний, который из резиденции в Византии поручал наксосским пиратам хорошо оплачиваемые задания, вернулся на Пелопоннес.

Рассорившись с властями, он засел в Тегее. В Византии хозяйничают афиняне. Кто теперь поддерживает отношения с сатрапом Даскилия Артабазом, Батту было неизвестно.

В Галикарнасе лакедемонян нет, потому что Лигдамид как-то странно себя ведет. То крыл Афины грязной бранью, то вдруг стал выбирать выражения, а в заливе Керамик появились триеры с совой на парусе.

Кроме того, тиран приблизил к себе гиппарха Менона. После предотвращенного покушения на Лигдамида ушлый фарсалец входит в андрон без стука. Что он нашептывает в уши своему хозяину, известно только статуе Гермеса.

Батт знал, что в мисийской Тевфрании обосновался еще один лакедемонянин — Демарат. К тому же беглый и сильно обиженный на эфоров. История потери трона бывшим царем Спарты облетела всю Элладу.

А дело было так... Клеомен не простил соправителю-паредру Демарату предательства под Элевсином, в результате которого Спарта отступила перед Афинами. Он подговорил аристократа Леотихида, так же, как и Демарат, происходившего из рода Еврипонтидов, обвинить своего родственника в незаконном присвоении царской власти.

Эфоры постановили обратиться к Дельфийскому оракулу. Тут уже постарался дельфиец Кобон: подкупил пифию, которая изрекла нужное заговорщикам прорицание. Демарат был низложен, вместо него паредром Клеомена стал Леотихид.

Демарат не только лишился власти, но и подвергся публичным оскорблениям. Покинув Спарту, опозоренный лакедемонянин отправился в Персию, где был с большим почетом принят Дарием.

Когда Ксеркс напал на Элладу, Демарат вошел к шахиншаху в доверие, давая дельные советы. Вскоре он уже владел в Мисии несколькими городами, а также обширными земельными угодьями.

«Отлично, — решил Батт, — вот к нему и обращусь. Если, конечно, он еще жив... Но лакедемоняне с детства укрепляют свое тело, поэтому живут долго. Кратер послужит разменной монетой в переговорах Демарата со Спартой. Или Ксеркса... Мне какое дело, кто будет владеть чашей? Пожалуй, и выкуп не нужен, лишь бы добраться до беглой семейки».

Пират долго не раздумывал. Первым делом необходимо убедиться в том, что чаша действительно заинтересует Демарата. Значит, придется плыть в Мисию. По дороге ему ничто не мешает пограбить рыбачьи деревни-комы и захватить рабов, так что на Наксос он в любом случае вернется не с пустыми руками.

Месяц боэдромион[9] был на исходе. В конце пианепсиона[10] закончится навигация, поэтому на Наксосе Батт задерживаться не стал. Заняв под будущую добычу денег в храме Аполлона на острове Палатия, он снарядил легкий двадцативёсельный корабль-гейкосору для плаванья к Геллеспонту.

Но экипаж укомплектовал всего десятком моряков — такими же, как он сам, опытными и бессовестными громилами. Лишние весла пираты закрепили ремнями под банками, а пустые люки завесили кожей.

С учетом того, что встречный Борей начал ослабевать, Батт рассчитывал вернуться на Наксос дней через двадцать. Большую часть пути корабль пойдет под парусом. Если повезет, в проливах Ионии и Эолиды гейкосору подхватят в нужном направлении местные непредсказуемые ветра.

Так и плыл.

Днем дрейфовал в безлюдных бухтах, ночью бросал якорь вблизи мисийского берега. Под покровом темноты пираты спрыгивали в воду. Убив сторожа и собак, окружали кому, после чего предавались любимому занятию: грабили, насиловали, резали... Дома не поджигали, чтобы свет пожарища не переполошил соседей.

Уцелевших жителей налетчики бросали связанными в их же собственные рыбачьи лодки и на веслах шли к кораблю. Пленников поднимали на борт с помощью переброшенного через рей фала.

К Тевфрании Батт подошел с забитым под завязку трюмом. Двадцать рабов гребли, остальные сидели между банками в колодках или под присмотром келейста вычерпывали застоявшуюся воду. Ошалевшие от безнаказанности подельники пьянствовали на палубе.

Найти Демарата наксосцу труда не составило, так как дом беглого лакедемонянина в полисе знали все. Глухой забор щерился обитыми бронзой воротами. По оштукатуренным стенам карабкались узловатые лианы. На красном черепичном козырьке безмятежно ворковали голуби. Сквозь щебневые наносы в канаве шелестела полуживая мутная струйка.

Стук кольца разлетелся по вишневому саду. Оторвавшись от окучивания деревьев, домашний раб-ойкет повел Батта в прихожую. От стога сена исходил пряный запах. Подсохшие стебли плюща застыли на земле кучей мертвых змей. Привязанная к колышку коза проводила гостя шальным лупоглазым взглядом.

Демарат вышел в андрон в накинутом на плечи распашном персидском кандисе. Высокий, седой как лунь старик. Длинные рукава халата спускались до колен. Острая верхушка войлочного кулаха безвольно свисала над воротом.

Лакедемонянин смерил наксосца оценивающим взглядом. Затем опустился на клинэ, откинув привычным жестом халат вбок. И только тогда кивком показал на канапелон напротив.

Батт терпел непочтительность, понимая, что Демарат у себя дома. С чего бы хозяину рассыпаться в любезностях перед незнакомцем, если цель визита неизвестна. Ну, ничего, скоро все прояснится.

— Мне доложили, что у тебя ко мне дело, — без обиняков начал Демарат.

Батт утвердительно качнул головой. Хозяин удивился: гость неразговорчив.

— Ты кто? — спросил он.

— Купец, — без тени смущения ответил наксосец.

— Чем торгуешь?

— Людьми.

Демарат понимающе осклабился:

— Хиосец?

— Нет, с Наксоса.

— Хочешь предложить мне рабов? — допытывался хозяин.

Батт сглотнул, понимая, что разговор о рабах надо заканчивать. Не ровен час, лакедемонянин узнает о пиратском рейде гейкосоры по берегам Мисии. Тогда ни о каком договоре не может быть и речи, останется только уносить ноги.

Но меры предосторожности он уже принял: гейкосора встала на внешнем рейде Тевфрании, не убирая весел. Келейст спустился в трюм с оголенным мечом. Приказал пленникам заткнуться и сидеть тихо, демонстративно чиркнув ребром ладони по горлу.

Потом поднялся на полубак. Держась за форштевень, капитан внимательно следил за передвижением лодок по гавани. Если элимены полезут на борт для осмотра груза, корабль рванет в открытое море.

— У меня есть кое-что получше, — сказал Батт с нажимом. — Имущество Спарты.

Демарат удивленно вскинул брови, но промолчал, ожидая продолжения.

— Чаша, которую послы везли Крезу, но не довезли.

— И что? — поморщился лакедемонянин. — Она в Герайоне на Самосе. Спарта уже пыталась ее вернуть, но безуспешно.

— Вы так легко отступаете? — поддел хозяина наксосец.

Демарат нахмурился:

— Не дерзи!

Глядя лакедемонянину в глаза, Батт спокойно заявил:

— Могу ее для тебя украсть.

Демарат долго смотрел на гостя. Предложение неожиданное, хотя сделано очень кстати. Как раз вчера ойкеты разоружили очередного наемного убийцу из Спарты. Мстительные эфоры присылают в Мисию палачей с завидным постоянством.

«И сколько это будет продолжаться? — мрачно размышлял он. — Павсаний вернулся в Аркадию, трусливо прячется в тегейском храме Афины Алеи, хотя рано или поздно эфоры до него доберутся... А вот Фемистокл возвращаться в Афины не собирается, но тоже жив и на жизнь не жалуется... Еще бы он жаловался: получил от Артаксеркса в подарок двести талантов, женился на знатной персиянке, управляет городами — Лампсаком, Миунтом... С одной только Магнесии получает ежегодный доход в пятьдесят талантов... Так еще и охотится вместе с шахиншахом, принимает у себя его мать... Вот и меня все устраивает. Есть деньги, недвижимость, персы меня уважают, сатрап Мисии приезжает в гости... Но сидеть безвылазно в усадьбе — тоска, с этим пора кончать... Эфоры — тоже люди, а значит, честолюбивы и алчны. Предложу им кратер в обмен на свою неприкосновенность».

Наконец, Демарат разжал губы:

— Допустим, я соглашусь... Что от меня требуется?

— Деньги на расходы.

— И все? Тебе какой интерес?

— Мои враги нашли убежище на Самосе, — процедил Батт. — Но в одиночку мне их не одолеть.

— И как ты собираешься высадиться? Ополчение Самоса сомнет любой вооруженный отряд. Если у нас не получилось... — лакедемонянин развел руками.

— Воспользуюсь народным гуляньем на Великие Дионисии. Команда сойдет на берег в козлиных шкурах и масках сатиров. Во время праздничной неразберихи никто не заподозрит подвоха... Просто подменю кратер.

— Эллины пойдут на святотатство? — с сомнением протянул лакедемонянин.

— Нет! — отрезал Батт. — Команду наберу из киприотов. На Кипре и без эллинов хватает наемников.

Имей в виду, ее так просто не унести, она вмещает триста амфор, — с сомнением проронил Демарат.

Увидев, что наксосца это заявление не смутило, согласился:

— Хорошо! Пришлешь завтра кого-нибудь за деньгами. Только сначала поклянись, что не потратишь их впустую.

Наксосец кивнул, затем повернулся лицом к западу:

— Клянусь собственной жизнью не пропить твои деньги, не спустить их на роскошь и продажных женщин, не закопать, не потерять, не пожертвовать в храм... И пусть меня постигнет гнев Зевса Оркоса и месть Эринний, если обману.

На этом встреча закончилась.

Лакедемонянин задумчиво посмотрел вслед удалявшемуся гостю.

«Ничем не рискую, — теперь уже довольно думал он. — Деньги небольшие, даже если пропадут — не жалко. А вот выгода налицо... Когда подмена будет раскрыта, мое имя нигде не всплывет».

Батт только на улице сообразил, что не знает, как выглядит кратер.

До Хиоса Батт добрался к середине пианепсиона.

Гейкосора зашла в гавань около полудня дня Аполлона. По случаю праздника светоносного бога маяк дымил оранжевыми от хны клубами. Мачты пришвартованных кораблей зеленели лавровыми ветками. На вантах развевались разноцветные ленты. Даже крики чаек казались возвышенными.

Праздничное шествие-помпэ уже закончилось. Оно было не таким массовым, как в праздник Аполлона Боэдромия в самом начале осени или на весенних Таргелиях, а в жертву архонт разрешил заколоть всего десять быков.

Большинство горожан к полудню покинули торговую площадь-дейгму: женщины разошлись по домам, неся в передниках куски пахнущего дымом мяса, мужчины отправились на симпосии, молодежь разбрелась по садам, чтобы в спокойной обстановке заняться распевкой перед вечерним состязанием хоров.

Над пристанью витал запах жаркого. Возле прямоугольного алтаря на ступенчатом цоколе все еще толпились жрецы фиаса Аполлона, заканчивая положенные ритуалы.

Рабы в измазанных кровью хитонах граблями сгребали в кучу обугленные копыта, рога и кости за окружавшей алтарь веревкой-перисхонисмой, чтобы отвезти останки на телеге к храмовому ботросу для захоронения.

Жрецы допивали оставшееся от возлияний вино. Заляпанные жиром и копотью гиматии потеряли белоснежную величавость, венки сидели косо. Зато покрасневшие лица священнослужителей выражали торжественную сосредоточенность.

Бронзовый Аполлон-кифаред довольно взирал на алтарь с поросового пьедестала. У его ног возвышался холм из подношений: лавровых венков, символических луков, стрел, изящных дарственных кифар с серебряными струнами, а также деревянных и терракотовых фигурок соперников бога по гимнастическим агонам — Марсия, Ареса, Гермеса.

Рядом белела мраморная стела от делегации с Делоса, где, по преданию, родились Аполлон и Артемида. Букеты цветов еще не утратили благоухания. Раб старательно разравнивал лопатой свеженасыпанный гравий.

Батт вместе с капитаном и келейстом направился к Священной роще. На море ты можешь заниматься чем угодно, однако почтения к святыням никто не отменял. Как ты себя поведешь, сойдя на берег, так к тебе и отнесутся.

На агоре десятки колесниц упирались оглоблями в вымостку из керамических черепков вперемешку с гравием. В загоне скучал небольшой табун лошадей в ожидании вечерних забегов. Конюхи задавали скакунам корм, подгоняли сбрую, чистили копыта, украшали уздечку лентами.

В святилище Посейдона наксосец нашел заведующего храмовым имуществом — эпитропа, чтобы вручить ему двадцатую часть от ожидаемой выручки за рабов. Поклялся вернуться, если продаст мисийцев дороже. Спутники добавили от себя по паре оболов.

Потом троица уселась на ступенях храма в ожидании конвоя с корабля. Батт бросил мелкую монету уличному торговцу фисташковой мастикой. Пахучая смола липла к зубам, но сознание приятно задурманилось эфирными маслами.

Вскоре показалась вереница пленных мисийцев, которых пираты подгоняли ударами палок. Рабов повели в сторону поросших соснами холмов, где находился рудник.

На стволах раскорячились прибитые гвоздями тела с глиняной табличкой на шее. Выдавленная надпись «бунтарь» объясняла причину казни. Сидя на голове одного из трупов, ворона отрывала куски полусгнившей плоти. Собака с рычаньем пыталась отгрызть почерневшую ступню. Птица при этом недовольно каркала на соперницу.

Мисийцы ошалело смотрели на останки повстанцев. Ничего хорошего от работы на руднике они не ожидали, но это жуткое зрелище отнимало у них остатки мужества.

Ущелье пересекала просека с торчащими из земли короткими пнями. Глухо стучали топоры, хищно визжали пилы. Лесорубы отсекали ветки, тащили хлысты к дороге, натужно, тяжело, с хриплыми криками укладывали бревна в штабели. С вышки за работой внимательно наблюдал часовой, готовый протрубить в раковину при малейшем неповиновении.

«Поденщики, — лениво подумал Батт. — Рабу топор никто не доверит, потому что они от отчаянья голову теряют. А за спиной у каждого раба надсмотрщика не поставишь... Самая подходящая работа для них — это шурфы долбить, вот и просека для волокуш почти готова, осталось выкорчевать пни».

Среди скал показался лагерь.

Батт окинул его внимательным взглядом. Три бревенчатых барака и караульный дом сколочены из ошкуренных сосновых стволов. Постройки окружает жердяной забор. Площадка между ними хорошо утрамбована, но не изрыта копытами. Да и навоза нигде не видно, значит, это загон не для скота, а для людей.

Пираты позволили мисийцам справить нужду и напиться из меха. Потом заставили сесть в тени пихты. Батт отправился на переговоры с управляющим рудником.

Каменный мегарон в стороне от забора белел свежей штукатуркой. Массивный засов на двери был задвинут. Наксосец загремел кольцом, однако на стук никто не вышел.

Тогда он двинулся к баракам. От глубокого рва несло жуткой вонью. Над застоявшейся жижей мерзко роились мухи. В воздух тяжело поднялся черный гриф. Батт даже отвернулся, чтобы не смотреть, что там, он и так знал...

Загон встретил его тишиной. Грубо сколоченная сторожевая клеть возле ворот пустовала. Наксосец решил, что рабов отвели на копи, значит, в лагере остались только рабыни.

Словно в подтверждение его мыслей хлипкая дверь одного из бараков резко распахнулась. На землю кубарем полетела девчонка. Краснорожий надсмотрщик снова занес ногу для удара, но бить в пустоту не стал. Пьяно пошатываясь, он вывалился во двор.

Рабыня натянула рукой край разорванной эскомиды на грудь и попятилась, быстро перебирая согнутыми ногами. Худющая, ребра можно было пересчитать, на плечах синели кровоподтеки.

Вскочив, она бросилась к высокому забору, словно хотела его перепрыгнуть.

— Куда! — заорал краснорожий, а затем со спокойной уверенностью хищника двинулся за жертвой.

Беглянка упала на колени, понимая, что уйти от преследователя не удастся. Распахнутые от отчаянья глаза смотрели прямо на Батта. Наксосец наблюдал за происходящим спокойно — к таким вещам он давно привык, а страдания раба воспринимал, как страдания животного. Собаку ведь можно бить, тогда почему раба нельзя.

Так она и стояла на коленях, вцепившись руками в поперечный брус. Ее голова безвольно опустилась, плечи дергались от беззвучного обреченного плача.

Внезапно у наксосца защемило сердце: вот так же пять лет назад перед капитаном-навклером афинского сторожевого корабля стояла на коленях другая девчонка, пока самого Батта двое моряков держали за руки. Третий приставил к его горлу нож.

Заставляли смотреть, как ее насилуют, а потом еще глумились над трупом. Брат не смог защитить сестру... Батт сглотнул, но тут же взял себя в руки.

Надсмотрщик остановился рядом с жертвой. Ухмыляясь, замахнулся плетью. От хлесткого удара на голом плече рабыни вздулся рубец. Она дернулась и завыла от боли.

Краснорожий снова замахнулся, однако ударить не успел.

— Стоять! — неожиданно рявкнул Батт.

Надсмотрщик в недоумении уставился на чужака. Еще не хватало, чтобы прохожие горлопаны указывали ему, что делать можно, а чего нельзя. Геометрический узор из меандра и спиралей на руках и шее тоже не говорит ни о чем, кроме того, что этот наглец — эллин.

Потом спросил:

— Ты кто?

— Ты ее продаешь? — задал наксосец ответный вопрос.

— Сука! — прорычал краснорожий, не ответив, и поднял плеть.

Брошенный наксосцем камень больно ударил его в плечо. Надсмотрщик рванулся к забору. Но достать чужака плетью не смог, тогда он в ярости затряс жерди.

— Так с товаром не обращаются, — Батт говорил спокойным уверенным тоном. — Значит, ты не хозяин, иначе берег бы свое добро.

— Хозяин, не хозяин... Какое твое собачье дело! — горячился краснорожий. — Проваливай, пока не наваляли!

— Ладно, — уступчиво согласился наксосец, — тогда иди сюда и наваляй.

Батт с показной неторопливостью расстегнул портупею.

Отшвырнув плеть, надсмотрщик ринулся к воротам. Отодвинул засов, выскочил наружу. Пошел на чужака с грозной гримасой на лице. Он был уверен: сейчас этот наглец от боли выпучит глаза, как опущенный в кипяток рапан.

Его остановил удар ногой в живот. Но чтобы свалить ветерана, пусть даже сменившего опасное, хотя и почетное место в фаланге на спокойную службу в лагере для рабов, одного пинка мало. Выпрямившись, краснорожий прорычал ругательство, а затем мощно махнул рукой. Лицо от натуги покраснело еще больше.

Наксосец ушел в сторону, но туг же впечатал кулак под ребра надсмотрщику. Тот словно наткнулся на стену — согнулся, прижимая ладонь к боку. Сильный удар в челюсть швырнул его на спину.

На шум из барака выбежали еще двое громил. Бросились на помощь товарищу, однако остановились, увидев за изгородью хмурые рожи пиратов. Наксосцы нагло таращились на лагерную охрану, демонстративно достав ножи. Да и толстые палки выглядели угрожающе.

Батт надавил подошвой крепиды краснорожему на горло.

— Где управляющий?

— Гелесибий скоро вернется, — глухим от натуги голосом прошипел тот.

— Я подожду, — процедил наксосец. — Как зовут девчонку?

— Фракка, мы так всех фракийских рабынь называем.

— Я ее покупаю... Приведи фракку в порядок, иначе она уйдет по цене овцы... Хозяин тебе этого не простит... Понял?

— Да, — голос надсмотрщика звучал без прежней уверенности.

Когда жгучий шар над морем окутался желтой дымкой, облака скучились и потемнели, а волны из бирюзовых стали темно-синими, со стороны хребта показалась колонна людей.

Рабы, целый день рубившие породу в штольнях, еле передвигали ноги. Руками они придерживали длинный шест с нанизанными на него кольцами цепей, которые тянулись от лодыжек.

Всадники по бокам колонны делали вид, что не замечают, если совсем обессилевший рудокоп начинал шататься. Соседи подхватывали товарища под руки и помогали идти. Останавливаться, а тем более падать нельзя — надсмотрщики оттащат доходягу на обочину, чтобы забить насмерть камнями.

Тяжелее всего приходилось рабам, которые тащили форейон управляющего. Отработав смену, даже не успев отдохнуть, они взваливали на плечи шесты носилок.

Таким было наказание за невыполнение дневной нормы. Если кто-то из них спотыкался, остальные сбивались с шага. Тогда ближайший всадник немилосердно лупил виновника задержки плетью по плечам, по ногам, по голове, куда попало.

В загоне рудокопы повалились прямо на землю. Женщины разносили кувшины с водой, промывали язвы больным, кормили из миски совсем ослабевших. Одного раба надсмотрщики выволокли за забор и сбросили в ров — этот не жилец.

Носильщики остановились перед каменным домом. Из форейона вылез невысокий человек. Выглядел управляющий как афинский эвпатрид: белоснежный хитон, вьющиеся волосы до плеч, аккуратная борода, сытое надменное лицо.

«Гелесибий», — понял Батт.

Надсмотрщик показал хозяину на чужака.

Тот дружелюбно помахал Батту рукой, приглашая подойти.

Наксосец торговаться не умел, поэтому сошлись на цене в одну мину за человека. Управляющий остался доволен сделкой: с учетом ежедневной прибыли от рудокопа в один обол, новые рабы окупят себя за полтора года. За всех мисийцев Батт получил почти целый талант серебра.

— Хочу забрать фракку, — заявил он.

— Это которую? — Гелесибий явно не понимал, о какой именно рабыне идет речь.

— Вот он знает, — наксосец указал рукой на краснорожего.

— Харес, давай ее сюда! — приказал управляющий.

Вскоре девчонку привели. Она успела помыть лицо, расчесать волосы и переодеться в новую эскомиду — всю в заплатах, но чистую. Стояла перед Гелесибием, не поднимая глаз.

— Мина[11], — предложил наксосец.

— Две мины! — категорично заявил управляющий.

— Она этих денег не стоит. — Батт попытался сбить цену.

— Тогда не бери.

Наксосец помолчал, потом махнул рукой:

— Согласен.

Батт уселся на швартовочную тумбу.

Вечер разливался по гавани мглистой синевой. Закат опалил бахрому облаков розовым жаром. Смоляной факел ронял на каменные плиты черные капли. В наступивших сумерках звуки портовой сутолоки казались особенно резкими.

Гейкосора терлась боком о размочаленный тростниковый кранец. Море с тихим плеском облизывало причал. Брызги стекались в зеленые лужицы на квадрах, от которых пахло водорослями.

По соседству карийцы загружали отару на приземистый лемб. Гроздь винограда в желтом круге на вымпеле давно выцвела, лишь сам круг все еще напоминал о солнце над Доридой.

Овец одну за другой заводили на борт. Животные испуганно блеяли. Моряки ругались, однако продолжали тянуть их по сходням. Наверху капитан перехватывал веревку, чтобы спустить овцу по мосткам в трюм.

Корабль с коринфским вымпелом готовился к утренней погрузке. На причале дожидались своей очереди кипы скрученной в мотки пеньки, бронзовые гвозди в мешках, корзины с брусками вываренного пчелиного воска, кусками строительной смолы, застывшего битума, а также широкогорлые кувшины, наполненные мягким шерстяным воском. Раб капитана устраивался на ночлег рядом с грузом, за сохранность которого отвечал головой.

Наксосец приказал фракийке встать перед ним.

На разговор хозяина с рабыней никто не обращал внимания. Большая часть команды гейкосоры еще не вернулась с ипподрома, где проходило состязание колесниц. Келейст с двумя матросами перебирали такелаж, а рулевой чинил сломанную уключину.

— Койнэ понимаешь? — спросил Батт.

Рабыня кивнула.

— Я знаю твое имя — Фракка. Так вот... Оно мне не нравится. Буду звать тебя... — наксосец задумался, но почти сразу продолжил: — Я тебя купил, значит, ты теперь Хрисонета — «купленная».

Девчонка не отвечала, лишь таращила на него большие черные глаза.

— Сколько тебе лет? — снова спросил наксосец.

— Пятнадцать, господин, — тихо ответила рабыня.

Он оглядел ее худую фигурку: острые плечи, тонкую шею, неразвитую грудь.

— У тебя были мужчины?

Хрисонета кивнула.

Закусив губу, сказала:

— В лагере.

«Значит, все-таки успели, — мрачно подумал Батт и усмехнулся: — А на что я надеялся?»

— Запомни: ты моя собственность, поэтому будешь делать то, что скажу... — он замялся. — Не бойся... Я много чего плохого совершил... Тебя не обижу и другим в обиду не дам.

Девчонка снова кивнула. Она почему-то верила этому эллину, несмотря на его колючий взгляд. Так на рыбака смотрит барракуда из-под кораллового куста. Хотя прекрасно понимала: гиппокамп хоть и безобидная тварь, но это символ удачи, а удачу может искать и лихой человек.

Батт продолжил расспросы, он хотел знать все:

— Как ты стала рабыней?

Хрисонета откровенно рассказала:

— Я из племени долонков, господин. Мой род жил на Херсонесе Фракийском возле города Пактия, сразу за стеной, построенной Мильтиадом. Все было хорошо, пока с востока не полезли персы... Наши враги апсинты не стали дожидаться армии байварапатиша Мегабаза. А, может быть, выполняли его приказ... Не знаю... В общем, они проломили стену и смяли эллинов. Но сначала разграбили и сожгли деревни долонков. Тех, кто выжил, угнали в рабство.

— А почему ты оказалась на Хиосе?

Хрисонета грустно улыбнулась:

— Сюда свозят военнопленных со всех концов Эгейского моря. Перекупщики рабов не спрашивают, кто ты — враг или союзник. Мы все для эллинов фракийцы, а значит, враги.

— Что умеешь? — допытывался Батт.

— Все что потребуется, господин... Скоблить и вымачивать шкуры, ткать, работать в огороде, жать ячмень, веять полбу... Тебе понравится, как я готовлю, если, конечно, на твоем острове растут тмин и чабрец.

— Растут, — ухмыльнулся наксосец.

Между кораблями втиснулась рыбачья лодка. Двое хиосцев принялись умело разделывать тунца длинными тонкими ножами прямо на квадрах. Затем выкинули голову и требуху в море, посвятив жертву Посейдону. Сидевшие на рее гейкосоры чайки мгновенно сорвались к воде. Птицы не хотели, чтобы добыча доставалась только богу.

Когда на пристани показалась толпа наксосских пиратов, Батт приказал рабыне подняться по сходням. Вскоре корабль огибал мол, вспарывая волны бронзовой кабаньей головой.

Впереди неровно мигал огонек лампы на носу лоцманской лодки. Маяк продолжал выбрасывать в небо последние оранжевые клубы. День Аполлона подходил к концу...

Зиму Батт провел на Наксосе.

Вместе с подельниками подкарауливал купеческие лембы, неосторожно оторвавшиеся от конвоя. Рубился с конкурентами на необитаемых скалистых островках между Наксосом и Паросом. Несмотря на опасность штормов, возил к Делосу горожан, которые щедро платили за покровительство синекожего пирата.

Да что там плыть-то: утром парус развернул на Наксосе, а в полдень уже свернул его на Делосе. Переночевал в пандокеоне для паломников — и в обратный путь. Пока адепты бьют поклоны Аполлону или Артемиде, есть время принести жертву Посейдону, чтобы позволил спокойно добраться до дома.

Кроме Хрисонеты, в доме наксосца не было других ойкетов. Батт не любил с ними возиться. Кормить, давать поручения и следить за их выполнением. Поощрять, наказывать, вызывать гиеродула из храма Асклепия, если раб заболел.

Он жил в небольшой каменной хижине за крепостной стеной в одиночестве. Отец погиб в море во время шторма еще до того, как родился сын.

Когда флот Дария подошел к острову, мать с трехлетним Баттом на руках и нагруженными на осла пожитками отправилась в горы. Вековые кедры на склоне Зевса казались беженцам надежным укрытием.

Оползень накрыл лагерь после сильного ливня. Сидевший в корзине на спине осла мальчик остался жив, но мать погибла. Сироту выкормил атаман ватаги, с которой отец выходил в море — Аристехм.

Батт собирал устриц и мидий на банках, таскал вместе со сверстниками бредень по отмелям, а когда ему исполнилось пятнадцать, Аристехм впервые взял его на дело.

В ненастную погоду атаман вывешивал на скалах фонарь в надежде на то, что проплывающие мимо купцы примут его свет за сигнал маяка. После шторма он вместе с Баттом отправлялся прочесывать берег в поисках товаров с разбившегося о рифы корабля.

Однажды они набрели на утопленника в богатой одежде. Аристехм уже собрался отрубить трупу унизанные перстнями пальцы, как из-за утеса показалась лодка под косым парусом.

В поисках добычи трое паросских пиратов заплыли на чужую территорию. Заметив на берегу мужчину и подростка, они решили, что преимущество на их стороне, поэтому без колебаний спрыгнули в мелководье.

Завязалась драка, во время которой Аристехм зарубил двоих. Батту пришлось бороться за свою жизнь самостоятельно. Он бросился на третьего пирата, повалил его в воду и в жестокой схватке сумел утопить противника. Вечером атаман выколол на плече юного сообщника протому гиппокампа.

Однажды керкур Аристехма не смог уйти от афинской триеры из конвоя купеческого каравана. Спущенный с кормы боевого корабля тяжелый свинцовый «дельфин» пробил днище.

Атаман утонул вместе с экипажем. Батт занял его место, набрав собственную ватагу головорезов, среди которых были друзья детства — Гринн и Гнесиох...

Домой Батт заходил редко. Только чтобы проверить погреб, где под плитами пола в глиняном кувшине хранилось его накопленное в бандитских рейдах серебро. Хотя прекрасно понимал, что из своих к нему никто не сунется, а чужие здесь не ходят.

После каждого налета он забирал себе только самые ходовые монеты: коринфские «жеребчики» с изображением Пегаса, афинские «совы», с реверса которых таращила большие круглые глаза ночная птица, «черепахи» Эгины, мисийские «кизикины» с бегущим кабаном и львиной головой. Остальное награбленное добро отдавал подельникам.

Батт постоянно находился в море. Во время вынужденных задержек на суше обедал в харчевне, а спал на набитом соломой тюфяке в трюме керкура. Напивался обычно в диктерионе, где можно и отдохнуть, и переночевать, добавив всего-то пару оболов.

Только однажды завалился ночью в свою хибару с двумя уличными порнаями-египтянками. Спавшая на топчане Хрисонета испуганно закрыла голову овчиной. Пока Батт пьяно возился с девицами, долонка старалась не издать ни звука.

Когда утром он выставил порнай из дома, она метнулась на кухню. Быстро ободрала кочан капусты, вскипятила воду и поднесла хозяину кружку капустного отвара.

Батт таращился на нее спросонья — похмельный, хмурый. Выпив отвар, грубо схватил за бедро, потянул на себя. Она отскочила, протестующе затараторив на родном языке. Потом принесла миску с холодной водой и положила мокрую тряпку ему на лоб.

Через неделю долонка пришла к нему сама. Скинув хитон, юркнула под овчину, прижалась к горячему боку. Он удивленно покосился на нее, но промолчал. А потом навалился сверху.

Хрисонета отдавалась хозяину без притворной страсти, без показного нетерпения. Просто делала свою работу, как доила бы козу, разжигала очаг или молола полбу в ручной мельнице.

Она была благодарна Батту за то, что после Хиоса у нее появилась надежда на сносную человеческую жизнь. Пусть она рабыня в доме пирата, но теперь этот угрюмый немногословный человек — ее единственная защита и опора.

Свободная женщина может нарожать мужу детей, заботиться о нем, проявлять нежность, а у рабыни есть только один способ показать хозяину свою благодарность — добровольно впустить его в себя.

Зима закончилась.

Сразу после Праздника цветов в конце антестериона[12] Батт с десятью подельниками отправился на Кипр. В трюме гейкосоры под несколькими слоями промасленной рогожи хранились пятьдесят мешков отборного наждачного песка.

На закате пятого дня плавания показались скалистые Крабьи острова, из-за которых вдруг вынырнула двойная вершина Марионского мыса под шапкой рыхлых облаков. Легкие пиратские керкуры держались на расстоянии, но сопровождали корабль до самого мола.

Гейкосора бросила якорь в гавани Мариона.

Утром Батт расплатился с экипажем, который сразу растворился в причальной сутолоке. До Наксоса морякам придется добираться самостоятельно, теперь их место займут кипрские пираты.

Наксосец с удивлением отметил, что на грузовой дейгме больше людей, чем товаров. Мелькали коричневые лица финикиян, чернокожие эфиопы с ритуальными шрамами на лбу скалили белоснежные зубы, эллины громко переговаривались на койнэ.

Пиратские экипажи в поисках нанимателя скучали на площади перед бараками эмпориев. Играли в кости, бражничали, задирали купцов, щипали за икры загорелых лоточниц.

Побродив со скучающим видом по площади, Батт подошел к одной из ватаг, пираты которой разговаривали друг с другом на неизвестном наксосцу диалекте ханаанского языка.

Равнодушно спросил на койнэ:

— Кто старший?

Поднялся коренастый человек.

— Ну, я...

— Как зовут?

— Джавад... А тебя?

Батт назвался. Потом коротко рассказал о деле. Узнав, что плыть до Самоса придется на гейкосоре, главарь засомневался:

— Так нас всего пятнадцать человек, надо либо еще пятерых нанимать, либо покупать рабов.

— Ничего, — отмахнулся Батт, — мы сюда с Наксоса доплыли на десяти веслах. Когда идешь под парусом, весла ни к чему... До Памфилии как-нибудь доберемся, а дальше пойдем вдоль берегов Ликии и Карии. Нам в спину будет дуть ветер с Западного Тавра.

— И что, мы этот кратер так и потащим на корабль у всех на виду? — допытывался финикиянин.

— Зачем... — усмехнулся наксосец. — Разве я похож на придурка. В храм доставим одну чашу, а заберем другую... Давай сейчас не будем обсуждать детали, вы просто должны понимать, что я все продумал... Подробнее объясню на корабле.

— Сколько заплатишь?

— Как обычно — драхму в день... Первую выплату сделаю на рейде Самоса. Когда кратер будет на корабле, дополнительно выдам на круг мину серебра. Сколько оставить себе, решай сам, это не мое дело...

— Две мины, — потребовал атаман.

Батт не стал торговаться:

— Хорошо...

Из порта наксосец направился в квартал гончаров. Выбрав мастера, который изготовлял самые большие пифосы, он заказал кратер. Попросил покрасить сосуд под медь.

Потом двинулся на лесопилку. Оговорив необходимое количество пиломатериалов, внес задаток серебром, а оставшуюся сумму обещал погасить наждачным песком.

Пока Батт занимался делами на острове, Хрисонета оставалась на пустующем корабле за хозяйку. От скуки долонка не страдала: заштопала бредень, сплела новый фал, драила все, что может блестеть. При этом наслаждаясь свободой, свежим ветром, пронзительной синевой над головой и бирюзовой морской далью до самого горизонта.

Когда до Великих Дионисий оставалось десять дней, гейкосора отправилась на север. Под загнутым рыбьим хвостом ахтерштевня на растяжке из ремней была прочно закреплена терракотовая чаша цвета красной меди.

В кильватере следовали два грузовых лемба, нагруженные балками, досками, медными гвоздями, а также плотно скатанным в рулон прямоугольным парусом.

От брызг парусину закрывала огромная бутафорская маска Диониса, сплетенная из камыша. Сваленные в кучу козлиные шкуры воды не боялись, их всегда можно просушить под весенним солнцем. Но воняли они изрядно.

Хрисонета старалась не выходить из рубки. Батт приказал ей не спускать глаз с сундука, в котором хранились деньги. Ему было некогда, он выполнял обязанности капитана, поэтому все время посвящал работе с экипажем.

Но безвылазно сидеть в тесной, обтянутой кожей палубной надстройке у долонки не получалось. Ей приходилось выливать в море помои, набирать из амфоры свежей воды, спускаться в трюм за солониной.

Каждый раз, когда она босыми ногами пробегала по полубаку, пираты жадно таращились на нее и цокали языками. От нападения их останавливал хмурый вид наксосца, который прекрасно умел читать такие взгляды. Батт понимал, что стычки не избежать.

Однажды вечером, когда до Самоса оставался день пути, сильные руки схватили Хрисонету за икры. Джавад стащил долонку по лестнице в трюм и швырнул на свернутые кольцами канаты. Она закричала, но один из пиратов закрыл ей рот рукой, а двое других прижали спиной к бухте.

Джавад уже развязывал пояс, когда сверху на него прыгнул Батт. От толчка финикиянин упал, однако тут же вскочил. Подельник сунул ему в руку нож. Остальные пираты отступили к бортам, чтобы не мешать схватке. Два вожака должны сами решить, кто из них главный.

Батт не стал драться в тесном трюме, где ему могли поставить подножку или ударить сзади по голове. Он быстро вскарабкался по лестнице на полубак. Финикиянин принял его уловку за трусость, поэтому с хищной улыбкой на лице бросился следом.

Соперники закружились по палубе. Джавад сделал выпад, но Батт отскочил. Еще один выпад, и клинок вспорол хитон на груди наксосца. Пираты одобрительно зашумели, подбадривая атамана.

Финикиянин успел достать Батта еще раз. На предплечье наксосца заалел длинный порез. Тогда он резко толкнул ногой деревянную бадью, в которой плавали пойманные сардины. Джавад отпрыгнул, при этом споткнулся о гребную банку.

Он покачнулся, хотя и не упал. Этого мгновения Батту хватило, чтобы сорвать с планширя длинный абордажный багор. Ткнув пирата в грудь комлем, наксосец сразу подсек его под колено крюком.

Джавад рухнул на палубу, при этом выпустил из руки нож, который отлетел в сторону. Атаман встал на четвереньки, чтобы подняться, но Батт успел взять удушающий захват. Когда тело пирата обмякло, он обмотал вокруг его шеи конец свободного шкота.

Потом перевалил Джавада через планширь и сбросил за борт. Мертвый атаман повис на канате, цепляя босыми ступнями бегущие от носа корабля буруны и ударяясь то плечом, то головой о доски обшивки. Чайки суетились над трупом с резкими криками.

Подобрав с палубы нож, Батт встал перед лестницей. Окинул взглядом трюм. Присмиревшие пираты смотрели на него исподлобья. Они не ожидали от наксосца такого упорства и такой жестокости.

— Не советую выбирать нового атамана, с ним будет то же самое, — заявил Батт, — потому что два медведя никогда не уживутся в одной берлоге... Или признавайте меня атаманом, или сходите на берег на Самосе... Но вас там не ждут... На бунт не надейтесь, моя ватага знает, куда я поплыл. Если вы вернетесь на Кипр без меня, они выяснят, что случилось, и отомстят... Свое слово я сдержу — награду за чашу вы получите, так что в наших общих интересах довести дело до конца... По рукам?

Сначала согласились эфиопы. Помявшись больше для вида, к ним присоединились финикияне. Батт пожал каждому запястье в знак примирения.

Потом сказал, обращаясь ко всем сразу:

— Хрисонета — моя рабыня, и только моя, ни с кем делить ее я не буду... До Самоса осталось всего ничего, так что потерпите. Оторветесь на Великие Дионисии... Вы не эллины, поэтому не обязаны чтить наших богов и участвовать в ритуалах... Но на празднике будет столько эллинок, что никто из вас не останется в одиночестве.

Караван встал на якорь в безлюдной Скалистой бухте. Батт на обтянутой кожей лодке сплавал к лембам, чтобы сообщить пиратам о смерти Джавада. На дне ялика лежала амфора с вином для поминального возлияния.

За два дня до начала праздника экипажи вытащили корабли на песок, после чего приступили к разгрузке. Вскоре застучали топоры, завизжали пилы. Киприоты готовились к похищению медного кратера.

Накануне Великих Дионисий Геродот, наконец, познакомился с сестрой Херила.

Он видел саммеотку и раньше. Она подходила к Иоле или Дрио, интересовалась, не нужна ли помощь, потом ставила на пол корзину с припасами и осторожно брала маленькую дочь Иолы на руки.

Вернув девочку матери, кивала Геродоту и братьям, но тут же быстрыми шагами направлялась во флигель, где находились кладовые фиаса Диониса. За всю зиму он так ни разу с ней и не поговорил.

В этот раз она, похоже, никуда не спешила. Пухлая девушка на вид чуть младше Геродота, с собранными на шее в тяжелый коримбос волосами, голубыми глазами и трогательными ямочками на щеках держала в руках узелок.

— Меня зовут Поликрита, — сказала саммеотка, посмотрев на галикарнасца так, будто была готова вот-вот рассмеяться.

Но не рассмеялась, зато глаза продолжали лучиться теплым светом.

— Я знаю, — смущенно пробормотал Геродот.

Поликрита протянула ему узелок. Развернув кусок холстины, он взял в руки покрытую аппетитной корочкой ячменную буханку с поперечными надрезами. Ладонями почувствовал нутряное тепло, а когда вдохнул сытный хлебный дух, то непроизвольно сглотнул.

Женщины внимательно разглядывали хлеб.

— Закваску из чего делала? — заинтересованно спросила Дрио.

Саммеотка пожала плечами:

— Ячменная мука, вода, соль, мед, оливковое масло, дрожжи... Ну, еще немного цельнозерновой пшеничной муки.

Дрио кивнула — рецепт классический. Потом принесла две миски, одну с оливковым маслом, другую с маслинами. Отломив от буханки горбушку, Геродот пустил хлеб по кругу.

Поликрита от своего ломтя отказалась.

— У меня пост, — сказала она.

— Какой? — спросила Дрио.

— Строгий... Перед хороводами, — туманно объяснила саммеотка. — Можно только пить воду.

— Ты замужем? — поинтересовалась Иола.

Тут Поликрита, наконец, рассмеялась:

— Пока нет... Да и вряд ли найдется такой сумасброд, который меня возьмет.

— Почему? — удивилась Иола. — Ты хорошенькая.

Саммеотка благодарно улыбнулась.

Потом с готовностью объяснила:

— Я состою в обществе трагедов Диониса... На праздниках в честь Диониса мы наряжаемся его свитой: мужчины селенами и сатирами, а женщины — нимфами, вакханками, менадами... Дионис — страдающий от безумия бог, поэтому сами понимаете: приходится участвовать в дионисийском буйстве. Мы вводим себя в экстаз, чтобы дать волю чувствам, которые, как мы считаем, испытывал сам бог... Потом, конечно, ничего не помним. Но холостые мужчины, которые видели трагедов в таком состоянии, после праздника нас чураются. Вот так и проходят год за годом... Даже не знаю, смогу ли когда-нибудь создать семью, завести детей... Тот, кто хоть раз сумел освободиться от оков повседневности, чтобы принять участие в священной вакханалии, не сможет бросить это занятие... От обычной жизни ему становится тошно.

Дрио с Иолой переглянулись. В детстве они слышали историю о том, как титаны похитили маленького Диониса, разорвали на куски и сожрали. Но Зевс сжег титанов молнией, после чего вдохнул жизнь в пепел, из которого появились первые люди.

Отец Дрио, Полиарх, рассказывал, что в каждом человеке есть частичка как титанов, так и Диониса, двух разных начал — разрушительного и созидательного, которые вступают в противоречие, поэтому нечего удивляться, если мужчины и женщины иногда теряют рассудок.

— Вообще-то тебе шестнадцать, пора бы уже, — вмешался в разговор Херил.

— Успеется, — беспечно отмахнулась Поликрита.

Геродот не удержался:

— А правда, что менады разрывают зубами живых зверей? Диониса ведь не зря называют Оместис — пожиратель сырого мяса... Значит, и менады — тоже омофаги.

Саммеотка снова засмеялась:

— Конечно, нет... Ты сам попробуй укусить свежую баранью голень или лопатку. Зубы не сломаешь, но рвать будет трудно. Так откушенный кусок еще и проглотить надо. Сырое мясо, сырая кровь... Тут уж точно вырвет. А у живой лани еще и шкуру прокусить надо. Про медведя я уже не говорю... Это все Эврипид придумал в своих «Вакханках», чтобы нагнать жути. Хотя жертвы мы тоже приносим — овцу или свинью, козла, кроликов... Таких животных, которых в горы легко загнать или затащить на руках... Если архонт раскошелится, можно и телку забить... Сжигаем только то, что нельзя пожарить и съесть. В лесу ночью аппетит волчий.

Она шутливо клацнула зубами.

— Но вино во время вакханалии точно рекой льется, — заметила Дрио.

— Верно, — согласилась Поликрита без тени смущения. — Дорога к буйству уставлена кубками с вином. На этой дороге гремит музыка, звучат восторженные песни, а ноги отбивают бешеный ритм пляски... Вино опьяняет, освобождая темные силы, которые есть в каждом человеке, при этом очищает, омывает душу... В экстазе дозволено все, поэтому трагед может плакать, а может смеяться. Может скорбеть о тленности жизни, об осеннем увядании природы, а может радоваться ее весеннему пробуждению и избытку сил в своем теле...

— Так Дионис вам является? — с замиранием в голосе спросил Геродот.

Поликрита решила подыграть:

— А то! Но его ведь так просто не распознаешь... Он в каком угодно образе может явиться — быка, льва, змеи, кабана... Или медведя. Тут уж лучше сбежать, потому что вдруг медведь не Дионис, а... медведь. Или обернется красивой девушкой... Вот ты сейчас со мной разговариваешь, а ты уверен, что я — это я?

Она насмешливо посмотрела на галикарнасца. Тот потупился, однако про себя подумал: «Эта саммеотка знает себе цену». Дрио с Иолой непринужденно рассмеялись.

— В Галикарнасе карийцы приносят бескровные жертвы Дионису. Все проходит чинно и без буйства... Хотя есть в Карии одно место, про которое говорят, будто там даже человеческие жертвоприношения совершаются — Солимские горы... Туда весной лучше не соваться... — сказала Иола, сморщив носик.

Потом спросила:

— Так в чем смысл дионисийского безумства?

Поликрита ответила не сразу:

— Вокруг столько несчастий: неурожаи, войны, болезни, бури... Человек слаб, поэтому душа замирает от ужаса перед могуществом богов. Содрогаясь, она преображается... Но это происходит через исступление. Мы достигаем блаженного восторга благодаря опьянению. Вакханка перестает быть собой... В каждой из нас бушует пламя Диониса. Вместо того, чтобы ходить, мы скачем. Не говорим, но выражаем себя через пляску... Во время праздника женщины Самоса вырываются из своих мрачных гинекеев, чтобы объединиться ради Диониса... Это единство не только друг с другом, но также с самой природой... Ведь Дионис — это вечно растерзываемый и вечно воскресающий бог. Так же, как природа каждый год то увядает, то возрождается... С окончанием зимы заканчивается власть Диониса, тогда в силу вступает светоносный Аполлон. Именно поэтому Великие Дионисии справляются ранней весной... И лучшего места, чем Керкетеусские горы, не найти.

— Почему? — спросил Геродот.

— Потому что в горах нам никто не мешает... Мы зажигаем костры, жарим мясо, пьем вино... Спим в шалашах на лапнике, набросав сверху овчин.

— Только женщины? — голос Дрио прозвучал вкрадчиво.

Поликрита покраснела.

Однако тут же тряхнула головой и с вызовом сказала:

— К нам в шалаши приходят сатиры... Кто хочет, гуляет с ними до утра. Свобода в эту ночь должна быть во всем, иначе какая же это вакханалия. Мужья остаются дома с детьми... Про незамужних девушек и говорить нечего, они имеют на это полное право... Дионис свободен — и мы свободны.

— И что, все вакханки участвуют в оргиях? — продолжала расспрашивать Дрио.

Казалось, Поликрита начинает терять терпение.

— Я же говорю: кто хочет, — уже с раздражением сказала она.

Но тут же взяла себя в руки. Галикарнасцы не виноваты в том, что плохо разбираются в ритуалах Диониса.

— У нас есть сообщества, — объяснила саммеотка. — Каждое сообщество объединяет девушек и женщин по интересам... Например, в кружок нимфы Меты входят те, кто любит выпить. Вот они в основном с сатирами и водятся. Поклоняются меты Дионису Ойносу — Дарующему вино, Дионису Лисию — Освободителю и Дионису Никтелию — Ночному... В кружок богини Хариты входят самые красивые вакханки. Мы в основном пляшем вокруг корабля Диониса... Я, кстати, в него не только вхожу, но и возглавляю... Хариты поклоняются Дионису Мельпомену — Ведущему хороводы, а также божественному фаллосу — Дионису Орфосу...

Саммеотка снова покраснела.

Потом продолжила:

— А еще на Самосе есть кружок оры Эйрене, богини мира, в котором состоят матери и даже пожилые матроны. Они из нас самые спокойные, поэтому отвечают за ритуальное имущество: тирсы, амфоры с вином, фруктовые корзины, музыкальные инструменты, жертвенных животных... Поклоняются эйрены Дионису Исодету — Равномерно делящему и Дионису Киссу — Дарующему плющ... Все вместе мы поклоняемся Дионису Вакхию — Предводителю вакханок...

— Но ведь у Диониса в спутниках не только люди... Еще тигры, львы и леопарды, — заметила Иола. — Где вы их берете?

— Нигде, — саммеотка даже удивилась. — Роль диких животных исполняют трагеды-мужчины. Нахлобучат бутафорскую голову для сходства и рычат, очень даже натурально... Львы на Самосе есть, только дрессированный лев не подходит для ночных гуляний в лесу, вот для цирка — в самый раз... А леопарды или тигры тут отродясь не водились... Да мы вообще все будем одеты в шкуры. Ночью, в темноте, в свалке и не поймешь, кто человек, а кто хищник...

— Где будет проходить торжественная часть? — поинтересовалась Дрио.

— Здесь, на теменосе Герайона, перед алтарем Диониса... Сначала состоится возлияние, потом Отец фиаса принесет очистительные жертвы, а сама вакханалия начнется ближе к вечеру.

— Корабль у вас тоже будет? — Геродот решил показать свою осведомленность в тонкостях ритуала поклонения варварскому богу...

С тех пор как афинский тиран Писистрат учредил Великие Дионисии, этот весенний праздник постепенно набирал силу в Элладе, однако олимпийцем Дионис так и не стал.

В Галикарнасе эллинская знать из зажиточного левобережья залива Керамик почитала Аполлона и Зевса, сохранив верность архаичным традициям Аттики. В то время как бедняки карийской Салмакиды поклонялись азиатскому Гремящему богу Дионису.

Рыбаков и земледельцев привлекал в этом празднике бесшабашный кутеж, когда во время вакханалии можно было под шумок разграбить богатую усадьбу или завалить на тракте беспечного купца.

Аристократы взирали на дионисийское шествие с балюстрад своих вилл, презрительно скривив губы. Мимо катилась пьяная толпа, потерявшая в пьяном угаре человеческий облик. Помпэ направлялось к Верхнему Акрополю.

Корабль Диониса плыл по морю из голов, а с вершины мачты на своих подданных взирал Дваждырожденный, Быкоподобный и Женоподобный. Ойкеты сжимали в руках дубины, готовые броситься на первого же опившегося карийца, который посягнет на имущество или здоровье хозяина и его семьи...

— Конечно, — саммеотка удивилась вопросу. — Как же без него... Только в этом году корабль будет с Кипра. К нашему Верховному дадуку, Коккалу, пришел капитан кипрской гейкосоры, чтобы предложить свои услуги... Он пообещал, что на постройку и украшение корабля не возьмет с фиаса ни единого обола... Так еще и сам сделал подношение Дионису вином и деньгами. Попросил только об одной услуге...

Поликрита сделала паузу, чтобы глотнуть воды из кувшина.

Потом продолжила:

— Так вот... Он сказал, что жрецы Кипра попросили его привезти жертвенной крови козлов, которых заколют на алтаре Диониса во время праздника. Даже специально для этого изготовили чашу, освятили ее, обмазав оливковым маслом перед статуей бога, а потом три ночи подряд водили вокруг нее хороводы в храме и пели дифирамбы.

— И что Коккал? — спросил Геродот.

— Пообещал подумать... После чего поговорил с Матерью фиаса Геры, Метримотой. В общем, они решили согласиться, хотя и удивились: кровь за время плавания до Кипра успеет испортиться. Но если ее смешать с уксусом и морской водой и не держать на солнце, то гнилостного запаха долго не будет... Только пусть киприоты в обмен на жертвенную кровь пришлют Герайону кипарисовую древесину для отделки адитона. А то, что корабль приплыл с Кипра, так это даже хорошо, потому что он прикатится на теменос прямо из морской стихии...

Поликрита вдруг заторопилась:

— Ой! Мне бежать надо... Еще столько дел надо успеть.

— Мы с тобой после праздника увидимся? — спросил Геродот, смутившись от такого откровенного вопроса.

За время разговора с саммеоткой он понял, что она ему нравится.

Поликрита сверкнула улыбкой, при этом ямочки на скулах стали еще заметнее:

— Обязательно! Мы с Херилом решили, что вам пора переехать к нам. Хватит вам уже прятаться в Герайоне... Батта архонт выгнал с острова, так что вам нечего опасаться... Мы освободили для вас родительскую комнату. В ней тепло, но тесновато, зато не надо будет спать всем вместе вповалку на ворохе тряпья, чтобы не мерзнуть... И готовить на всех сразу удобнее.

Галикарнасцы с воодушевлением восприняли это известие. Они уже знали, что Поликрита вместе с братом и младшей сестрой живет без родителей.

Отец утонул в путину, а мать вскоре умерла от лихорадки. Теперь Херил был в семье за хозяина-куриоса. По закону он опекал сестер, поэтому его слово решало все.

Лишь Иола грустно улыбнулась. Вдове Паниасида предстояло принести клятву верности Гере в день Пандий, после чего ее жизнь будет навсегда связана с Герайоном.

Обернувшись на ходу, саммеотка бросила:

— Мы и на празднике увидимся... Я буду изображать супругу Диониса — Ариадну.

Грянул весенний праздник Великих Дионисий.

Еще до рассвета к теменосу Герайона со всех сторон стекались жители Самоса. На каждом доме островного полиса появились раскрашенные маски бога вакхического безумия и цветочные гирлянды.

Вскоре возле арки теменоса собралась толпа, пестревшая разноцветными гиматиями. В утреннем сумраке ярко пылали факелы. Раздавались дробные удары тимпанов, звон тамбуринов, затейливые переливы флейт, нежные всхлипы лир...

Женщины держали в руках виноградные лозы, а на голову возложили венки из фиалок или плюща. Мужчины повесили себе на шею гирлянды из листьев аканта и тмина.

Адепты Диониса скандировали: «Бромиос! Вакх! Эвоз!» Особо нетерпеливые уже пускали по рукам мехи с вином. Зазвучало мелодичное женское пение, подхваченное десятками голосов. Кто-то пустился в пляс, вокруг солиста тут же образовался круг, в который один за другим врывались нетерпеливые танцоры.

Парни выхватывали девушек и скакали с ними в обнимку, сдвинув на затылок широкополый петас. Солистки кружились, свободно выбрасывая руки в стороны. Мелькали крепкие голые икры. Пятки отбивали по вымостке бешеный ритм.

Сквозь толпу провели жертвенных козлов. С рогов животных свисали ленты и цветочные гирлянды, на шее бренчали колокольчики. Черная шерсть на боках была тщательно расчесана.

Козлов завели в загон, пристроенный к стене теменоса. Пока пастух скучал снаружи, младшие жрицы проверяли животных, выискивая в них изъяны: светлые пятна на шкуре, хромоту, обломанные рога, язвы на крыльях носа... Негодных для жертвоприношения козлов выгоняли за изгородь.

Все ждали появления корабля Диониса, вместе с которым должны прибыть трагеды. Тогда начнется самая захватывающая часть праздника, праздничное помпэ.

Про грядущую ночную вакханалию говорили не таясь, при этом в голосе звучала тревога. Женщины, которые не были ленами Диониса, осуждали распущенность вакханок, не особенно вдаваясь в их иерархию. Мужчины опасались неизбежных стычек с распоясавшимися сатирами и возможного кровопролития.

«Едет!» — заорал вдруг какой-то мальчишка. И тотчас по толпе пронесся радостный шелест: «Дионис! Дионис плывет!» Все дружно обернулись в сторону Самосского пролива.

По Священному пути, который иначе именовался Портовой улицей, к храму медленно двигался поставленный на деревянные колеса корабль. Каменные юноши-куросы и девушки-коры вытянулись по обочинам с выражением сосредоточенного внимания на лицах.

Четыре быка тянули тросы, опустив головы к земле. Рассветное солнце издалека тянулось к белому парусу, придавая ему розоватый оттенок. За кораблем тянулся шлейф благовонного дыма курильниц.

В пустых глазницах Диониса на фоне быстро светлеющего неба проплывали обрывки облаков, будто бог двигал в задумчивости зрачками. Увитая плющом рыбачья сеть длинной спутанной бородой спускалась на палубу.

На носу корабля стояла Поликрита в белоснежном хитоне и с золотой диадемой на голове в образе Ариадны. Одной рукой саммеотка держалась за канат, другой опиралась на увенчанный сосновой шишкой тирс.

За ее спиной к основанию мачты была привязана глиняная чаша. По накинутой сверху холстине рассыпались вытканные созвездия как символ ночного дионисийского бдения.

Одетые в козлиные шкуры пираты старательно бесновались. Черная шерсть, измазанные сажей лица — так сразу и не скажешь, кто здесь эллин или финикиянин, а кто эфиоп.

Менады в коротких хитонах сновали между сатирами, размахивая жгутами соломы. Они то и дело подскакивали друг к другу, шутливо мерились бутафорскими фаллосами, а потом снова с хохотом разбегались.

Меты держали в руках мехи с вином, глиняные кружки-хои и бронзовые канфары, предлагая выпить всем желающим. Вино било струей в сосуды, стекало по пальцам, брызги летели на одежду, падали в пыль.

Хариты несли на голове корзины с сушеными смоквами, виноградом, гранатами, коробочками снотворного мака, прижимали к бокам перевязанные лентами охапки сосновых лап и лианы плюща.

Одни эйрены играли на лирах, дули в авлосы, трещали кроталами. Другие раздавали участникам процессии хлебцы, намазанные острым соусом для возбуждения жажды.

Две вакханки в лисьих шкурах были увешаны живыми извивающимися змеями. Они то и дело хватали гадов под разинутые пасти и делали резкие движения в сторону зевак, имитируя нападение. Саммеоты в испуге отшатывались, а сатиры нагло хохотали.

Грохот тимпанов, бряцанье кимвалов, взвизги флейт, нестройное громкое пение, в пьяном угаре переходящее в беспорядочные стоны и крики — весь этот оглушительный гвалт внезапно, как по команде, обрывался. И над Портовой улицей повисала гнетущая тишина, чтобы спустя несколько мгновений снова взорваться.

Батт в маске силена, с накладной бородой до пояса ехал на осле перед кораблем. Сквозь прорези для глаз пират внимательно смотрел по сторонам, выбирая момент для выгрузки чаши.

Поравнявшись с Герайоном, корабль остановился. Главы ремесленных коллегий встали во главе делегаций, которым было поручено возложить бескровные жертвы к алтарю Диониса. Держа в руках жезлы, увенчанные фигурками богов профессии, они направились к арке.

За магистратами следовали девушки с корзинами. Поставив ношу у алтаря, они присоединялись к хору. Над теменосом разливались торжественные звуки гимна Дионису.

Сатиры вскарабкались на палубу по веревочным лестницам. Обмотав чашу канатами, осторожно спустили ее на землю. Затем подсунули под основание доски, подняли их на плечи и пронесли кратер сквозь арку на теменос.

Несколько человек шли по бокам кратера, придерживая его руками. Перед перирантериями процессии пришлось остановиться, чтобы окропить ноги освященной водой.

Корабль отправился дальше. Крики возбужденной толпы, завывания вакханок, глумливый хохот сатиров, скрип колес и бешеные звуки музыки постепенно затихали по мере того, как помпэ удалялось от теменоса. Зато со стороны храма отчетливо слышалось хоровое пение.

Возле алтаря Диониса дадуки безумного бога вместе со жрицами Геры готовились к жертвоприношению. По потемневшему от времени известняковому цоколю бежали вырезанные рельефы в виде извивающейся гирлянды плюща, букраниев, козлиных морд и виноградных гроздьев.

На стоящем рядом с алтарем длинном мраморном столе были разложены ритуальные атрибуты: связки щепы, молот, серповидные ножи, разделочные топоры, вертела...

Здесь же находились аскос с оливковым маслом, большой серебряный сфагион для сбора жертвенной крови, а также блюдо с пирожками, чаша поджаренных зерен ячменя и ойнохоя с ключевой водой, которой перед началом торжества дадуки окропили алтарь, а вместе с ним себя самих и жертвенных козлов.

На алтаре разгорался священный костер. Дым пах печеным хлебом, кипарисом и благовониями. Стоявшая рядом гиеродула то и дело наливала из аскоса в черпак оливковое масло, после чего плескала его в огонь. Пламя благодарно взвивалось, дрова потрескивали.

Киприоты опустили чашу на землю рядом с жертвенным столом, щербатым и потемневшим от крови. Сдернув с нее покрывало, они почтительно встали рядом.

В черных шкурах, с загнутыми назад рогами сатиры казались поднявшимися на дыбы жертвенными козлами. Батт так и остался неузнанным.

Сначала Коккал высоким голосом восславил Зевса и Геру. Последние строфы жрецы и жрицы обоих фиасов пропели вместе. Потом Коккал затянул дифирамб в честь Диониса. Все присутствующие, включая жриц Геры, почтительно слушали.

— Призывайте бога! Призывайте бога! — внезапно воззвал он.

— Приди, сын Семелы! — вторили ему дадуки. — Приди, Бассарей! Восстань из вод Лернейского моря!

Словно внимая этому страстному воплю, огромная маска на мачте корабля начала раскачиваться. Облака быстрее побежали в глазницах бога. Борода завозила по палубе, казалось, это не ветер играет сетью, а Дионис поворачивает лицо.

После тройного возлияния вином Коккал приступил к обряду жертвоприношения. Козлов подводили к алтарю по одному. Дадуки в это время исполняли торжественную песню-просодию под переливы авлосов.

Голову каждой жертвы посыпали ячменными зернами. Следующую горсть Коккал бросал в огонь. Срезав с головы животного клок шерсти, Верховный дадук тоже предавал ее пламени костра.

Один из дадуков вливал козлу в ухо воду, чтобы дождаться кивка согласия. Потом, глядя жертве в глаза, Коккал бил ее молотом в лоб. Козел валился на землю, как подкошенный.

Тогда один из жрецов переворачивал козла на живот, а другой загибал голову жертвы вверх. Верховный дадук резким движением перерезал козлу горло.

В этот момент дадуки и жрицы резко вскрикивали: «Ололигмос!», чтобы заглушить предсмертный крик животного. Прославляющий бога хор совершал однообразные ритмические движения, двигаясь вокруг алтаря то в одну, то в другую сторону.

Младший дадук собирал бившую из шеи жертвы кровь в сфагион, после чего передавал сосуд Коккалу. Выплеснув половину на алтарь, тот выливал остальное в кратер киприотов.

Затем мертвого козла укладывали на жертвенный стол. Гаруспик в алом хитоне вспарывал жертве живот. Вскоре его руки были по плечи в крови, одежда намокла и облепила ноги.

На столе росла груда внутренностей, а на земле рядом с ним — куча шкур. Только один раз гаруспик вытянул перед собой открытые ладони, на которых лежали печень и селезенка:

«Селезенка увеличена, печень темная... — заявил он. — Козел болен!»

Метримота согласно закивала, ей не понравилось, что жертва перед убиением заупрямилась подходить к алтарю. Хорошо еще, что не вырвалась из рук дадука — вот был бы скандал.

Тушу выбракованного козла гиеродулы крюками поволокли к выходу и выкинули за теменос. Ее тут же с радостными воплями утащили дежурившие возле арки нищие.

Дадуки свалили внутренности на большие медные сковороды. Затем теми же крюками выкатили из кострища раскаленные булыжники. Вскоре масло зашкворчало, а над теменосом поплыл запах жаркого.

После того как жрецы, обжигаясь и дуя на дымящиеся куски, съели потроха без остатка, они приступили к разделке туш. Топоры поднимались и опускались, брызгала кровь, бурыми пятнами оседая на одежде. По мраморной столешнице текли темные струи. Во все стороны летели осколки костей. Потемневший песок под ногами превратился в кашу.

Срезав с костей мясо, дадуки торжественно побросали копыта, жир и кости в огонь жертвенного костра. Туда же полетело ритуальное печенье вместе с щепой. В чадящем вонючем дыму слезились глаза, дрова постреливали от капающего жира, белые ребра в огне стремительно чернели.

Вскоре мясо жертв было порублено, посыпано солью и обжарено на вертелах. Ели все, кто присутствовал на церемонии. Сатиров, как посланцев Кипра, тоже пригласили к пиршеству. Гиеродулы разлили по канфарам неразбавленное красное вино, которое киприоты доставили с гейкосоры Батта.

Пропев заключительный дифирамб Дионису, дадуки покинули теменос. Жрицы Геры удалились в Герайон. На этом ритуал закончился, но праздник продолжался.

Этот день будет проведен островитянами в песнях, плясках и неумеренном потреблении вина. А вечером вакханки уйдут в горы, чтобы среди темных урочищ, в чаще леса или на дне глубоких ущелий предаться дионисийскому безумию.

Заглянув в кратер, наксосец удовлетворенно кивнул. Потом приказал накинуть на него покрывало с созвездиями.

— Сейчас заберете? — поинтересовалась Метримота, которая решила дождаться, когда киприоты унесут с теменоса чашу с жертвенной кровью.

— Нет, — Батт покачал головой. — Корабль Диониса должен прокатиться по всему острову, так что забрать успеем... Пусть постоит здесь до утра.

Он переглянулся с сатирами.

Следующий раз корабль остановился возле театра.

Возбужденные горожане разбрелись по ярусам. Дети бежали первыми, выбирая лучшие места по своему вкусу. Женщины опускали на каменный пол театрона корзины с дарами, потом разворачивали свертки с закусками. Мужчины откупоривали мехи с молодым вином.

Батт сидел на камне за орхестрой. Наксосец рассеянно наблюдал, как плотники укладывают перед сценой сосновые балки, чтобы построить помост для трагических и комедийных хоров.

От застывшего в зените солнца накатывал жар. Быки безмятежно давили черными тушами пыль. Корабль замер, словно сам бог утомился за день. По синим бездонным глазницам Диониса пробегала рябь перистых облаков, а борода едва колыхалась, когда ее задевал легкий морской бриз.

Поликрита тихо полулежала в отбрасываемой парусом тени, прислонив тирс к мачте и обмахиваясь веером. Менады, все еще пьяные, потихоньку расходились по домам, чтобы хоть немного отдохнуть перед ночной вакханалией.

Сатиры уже вели себя скромнее. Они больше не прыгали как полоумные, а разбрелись по фисташковой роще. Одни улеглись отсыпаться в траву, другие обнимались с покладистыми саммеотками. То и дело кто-либо из пиратов подходил к Батту, чтобы шепотом поинтересоваться, не пора ли отправляться на дело.

Тем временем архонты, магистраты и главы коллегий расселись с семьями в престижных ложах проэдрии. Дадуки заняли почетные места у самого парапета, так как им предстояло надзирать за церемонией возложения бескровных жертв на фимелу — алтарь Диониса в центре орхестры.

Зарезав молочного поросенка, жрец-перистиарх провел обряд очищения театра, не забыв окропить кровью и почетных гостей. Вслед за этим глашатай обошел орхестру, помахивая кадилом.

Когда стихло эхо пламенных гимнов, все желающие возложили к фимеле домашние дары. Архонты отблагодарили лавровыми венками приезжих благотворителей, после чего должностные лица покинули ложи, чтобы отправиться на торжественный обед в пританей.

Теперь орхестрой завладели любительские хоры. Под стук топоров и молотков по театру разносилось стройное многоголосое пение. Пока спонсоры-хореги дремали, развалившись на каменных скамьях, учителя-хородидаскалы натаскивали хоревтов к вечернему мусическому агону.

Подкрались сумерки.

Праздник с пыльных, раскаленных жадным весенним солнцем улиц переместился в дома горожан. Каменный Гермес с курчавой головой и торчащим членом провожал горожан испытующим взглядом на перекрестках.

Из стеновых ниш дороги внимательно обозревала трёхликая Геката. Боги на фризах и тимпанах храмов ждали ночной прохлады. По их равнодушным каменным лицам лишь пробегала тень улыбки.

Богачи отправились на симпосии, где продолжали глушить отменное самосское вино. Закусить каждый успел в форейоне, пока его несли к приятелю ойкеты. Захмелев, гуляки сначала разнузданно плясали, а потом требовали флейтисток, которых лапали пальцами в перстнях.

Ремесленники и рыбаки предвкушали сытный домашний обед за семейным столом. Скинув сандалии, матроны вместе со старшими дочерями таскали в прохладный тенистый сад миски с жареным палтусом или мидиями под чесночным соусом, плошки с маринованными оливками, а также противни, на которых под промасленной тканью томились пирожки и булочки с изюмом из припасенной для особого случая пшеничной муки.

Наконец, Батт подозвал подручного — финикиянина Гариба:

— Собирай всех... Пора ехать к Герайону.

Раздался свист, после которого к кораблю Диониса как муравьи на падаль ринулись одуревшие от скуки пираты. Растерявшиеся саммеотки, разнеженные и разморенные дневной духотой, застегивали фибулы на плечах. Они разочарованно махали рукой на внезапно сбежавшего ухажера, бросая ему вслед ругательства.

Солнце предательски спряталось за гору Ампел. Когда Асклепий протянул к краю неба извивающуюся змею, Диоскуры угрожающе замахнулись на соседние звезды плетью и дубиной, а Лев зарычал, подняв левую лапу над горизонтом, корабль Диониса снова подкатил к храму.

Над склонами хребта Цирцеи стояло смутное зарево от десятков горящих костров — вакханки приступили к жертвоприношениям, за которыми последует оргия.

Уставшие быки, опустив морды, нюхали землю. Коричневый хрущ с тяжелым гудением ввинтился в воздух. Летучие мыши метались в сумраке над колючими кустами фриганы. Ястреб сорвался с пинии, накрыв лапами беспечную полевку. Дионис спал, и его глаза были черными, как сама ночь.

Киприоты во главе с Баттом прокрались на теменос. Вскинувшегося было с земли нищего уложили на место ударом по голове. Увидев, что двое сатиров встали по бокам арки с дубинами, бродяги поворчали, но предпочли не вмешиваться.

В чернильном небе блестела монета луны на мутной подложке. На желтоватой травертиновой стене Герайона дрожали факельные отсветы. Колонны отбрасывали по квадрам зыбкие тени. Казалось, даже куросы с корами замерли в тревожном ожидании.

В центре теменоса темной глыбой раскорячился кратер киприотов. Сатиры обступили силена.

— Идите в храм, — приказал Батт. — Тащите сюда медную чашу.

— А эту куда? — спросил Гариб.

— На замену.

— Что делать, если нам помешают?

Батт поморщился, ему меньше всего хотелось проливать в храме кровь. Но грабежа без насилия не бывает.

Пришлось принять неприятное, хотя и неизбежное решение:

— Валите любого... Только Метримоту не трогайте. Рабов ночью в храме быть не должно. Они ночуют в эргастуле, если подпереть снаружи дверь, никто не выскочит.

Гариб отдал распоряжение. Двое сатиров уперли крепкую балку в косяк каменного сарая. Затем молча встали рядом. Остальные взбежали по ступеням и скрылись в храме.

Батт остался ждать под лестницей. Изнутри не доносилось ни звука, однако он понимал, что тишина обманчива.

В такую ночь обитатели храма вряд ли улягутся спать рано.

Внезапно в пронаосе заметались отсветы факелов, послышались встревоженные женские голоса, прерванные громким окриком Гариба: «Всем на пол!»

Вскоре показалась фигура финикиянина. Сбежав по ступеням, он подошел к Батту.

— Там их две... Какую брать?

Наксосец оторопел. О том, что в храме находятся два медных кратера, он не знал.

— Опиши! — приказал Батт.

— Одна как большая тыква на крутой подставке, у второй опора в виде трех фигур и головы грифонов по ободу, — сказал Гариб.

Увидев замешательство на лице наксосца, добавил:

— Да ты сам иди и посмотри.

— Не могу! — процедил Батт. — Мне туда нельзя.

— Ты и так уже на теменосе, — усмехнулся Гариб. — Считай, что в храме... Думаешь, тебе это простят?

— Не твое дело! — рявкнул наксосец.

Он заходил по каменным квадрам, стиснув зубы в бессильной злобе.

Вдруг подумал: «А если забрать обе?»

Но тут же отказался от этой идеи: «Нельзя, они тяжелые, гейкосора потеряет устойчивость. Вот если бы на гиппос... Но он тихоходный, от погони на таком не уйдешь... Да и где его взять...»

Батт подошел к финикиянину.

— Я слышал шум... Кто там был?

— Мать фиаса, с ней какая-то баба с грудным ребенком и подросток.

— Давай их сюда!

Вскоре сатиры привели напуганных пленников.

Увидев знакомого трагеда, Метримота вскинула вверх сжатые кулачки:

— Подонок! Мы с вами кровью поделились, а вы...

Жрица не успела договорить, потому что Гариб толкнул ее в спину. Метримота упала на плиты, но нашла в себе силы встать на колени. Она ненавидящим взглядом смотрела на силена снизу вверх.

— В храме две медные чаши, — пролаял Батт. — Которую из них везли Крезу?

Метримота молчала. Через мгновение она все поняла. И зачем кипрским дадукам понадобилась жертвенная кровь, и что делают сатиры ночью на теменосе.

— Так вот что ты задумал! — гневно прошипела жрица. — Подменить кратер! Он был подарен храму, а значит, это святыня. Я скорее сдохну, чем скажу... И не думай, что я тебя не узнала. Ты поплатишься за совершенное святотатство.

Батт кусал губы, он не мог признать поражение, но причинить Матери фиаса вред тоже не мог.

Гариб схватил Иолу за плечо:

— Ты кто?

— Послушница.

— Что делала в Герайоне ночью?

— Проходила очищение перед инициацией.

— А это кто? — финикиянин показал на Формиона.

Помедлив, Иола прошептала:

— Сын.

— Тоже неофит?

— Нет... Он смотрел за дочкой, пока я молилась.

Гариб вырвал из рук матери младенца.

Иола закричала, забилась в руках державших ее сатиров. Формион дернулся к сестре, но тут же получил удар поддых. Он захрипел, когда его горло сжали сильные пальцы.

Держа плачущую девочку перед собой, финикиянин злобно процедил:

— Или ты мне покажешь кратер Креза, или я сейчас разобью ей голову.

Гариб взял младенца за ручку и поднял перед собой. Девочка беспомощно висела над покрытым кровью и копотью алтарем.

Финикиянин прорычал:

— Думаешь, не смогу? Ваш Дионис будет только рад жертве... А я воздам хвалу Баал-Хаддаду.

Теперь голосили уже обе женщины. В дверь эргастула заколотили. Сатиры всем весом навалились на балку, чтобы гиеродулы не смогли вырваться наружу.

Батт нахмурился: если храмовые рабы вступятся за хозяйку, начнется драка. Тут уж нищие ждать не будут и побегут за подмогой. Не хватало еще превратить обычный грабеж в поножовщину с непредсказуемым итогом. Придется прибегнуть к проверенному средству.

Он кивнул сатиру с факелом в руке:

— Поджигай!

Киприот понимающе осклабился.

Вскоре сарай заполыхал. Со стороны города пожар казался просто ритуальным костром Диониса. Нищие принялись бить поклоны, решив, что на теменосе продолжается обряд жертвоприношения.

На лице Батта играли отсветы пламени. Он впился взглядом в Иолу. Вот она перед ним — жена его личного врага, который убил Гнесиоха. Вот они — его сын и дочь. Чего проще: вынуть нож и перерезать горло каждому из них по очереди, чтобы душа убитого друга возрадовалась отмщению.

Но с ним происходило что-то странное. Где-то внутри, под сердцем, пушистым теплым котенком шевельнулось сострадание. Он вдруг вспомнил мать, вот так же прижимавшую к груди младшую сестренку.

«Что это со мной? — растерянно подумал он. — На Хиосе... Теперь опять...»

И снова вспышка: кухня, пылающий очаг, стол, кувшин парного молока, миска с домашним печеньем... И снова родное, трогательно-милое лицо матери, радостная беззубая улыбка младенца...

Он приказал Гарибу:

— Дай девчонку сюда.

Вернув ребенка Иоле, раздраженно бросил финикиянину:

— Ни одна из них не скажет... Обе будут хранить верность Гере.

Тогда Гариб заорал на Формиона:

— Ты скажешь! И не смей врать! А если соврешь, то признаешь себя слугой Геры, а значит, останешься в храме, чтобы служить ей дальше... Евнухом!

Галикарнасец опустил голову. Иола смотрела на сына со страхом в стазах. На лице Метримоты застыло выражение непреклонной решимости. Ее худшие опасения оправдались: когда отрубленный хвост последнего забитого козла скрючился в огне жертвенника концом вниз, она сразу заподозрила неладное.

От полыхающего сарая веяло жаром. Крики внутри давно стихли.

Формион молчал.

Тогда Батт принял решение:

— Которая из них на триста амфор?

Гариб подумал прежде, чем ответить:

— Пузатая.

— Вот ее и берем!

Наксосец ткнул пальцем в Формиона:

— Твое молчание выйдет тебе боком... Поплывешь с нами. Если я ошибся, ты будешь болтаться на рее, а если вернешься живым, жрицы тебя оскопят... Доигрался!

Киприоты снова метнулись к храму. Пленники так и остались стоять возле догоравшего сарая. Метримота порывалась высвободиться, однако сатиры крепко держали ее за локти.

Медный кратер вынесли на канатах из крепкой тартессийской конопли. Накрыли покрывалом с созвездиями. Терракотовую чашу затащили в храм и поставили на его место.

На корабль Диониса кратер погрузили быстро — сказался опыт спуска подмены. Поликрита сидела на носу, никем не замеченная в темноте. Она наблюдала за сатирами с довольной улыбкой. Самосской харите нравилось, что киприоты с таким почтением относятся к жертвенной крови.

Поликрита все-таки решила дождаться, пока чашу привяжут к мачте. Помпэ закончилось, пора было отправляться в лес к подругам. Она и так уже опаздывает на вакханалию.

Но ей хотелось убедиться, что у посланников кипрских дадуков все получилось, потому что ее обязательно попросят рассказать об этом важном событии в лагере.

Поликрите показалось странным, что от легкого удара о мачту кратер издал совсем другой звук — металлический, словно пустой медный пифос задели кочергой на кухне.

Она легкими шажками подбежала к чаше, приподняла край покрывала. Понюхала — ничем не пахнет. Встав на цыпочки, заглянула внутрь — и обомлела. Кратер был пустым!

Тогда она вынула из волос заколку и постучала бронзовой пчелой по крутому боку. Кратер отозвался легким звоном. Еще не веря в очевидное, Поликрита царапнула чашу. Провела ладонью по гладкой холодной поверхности — никаких царапин на краске. Да это и не краска...

Саммеотка спустилась на землю по оставленному сатирами канату. При свете факелов киприоты готовили корабль к возвращению в Скалистую бухту по плохой дороге и в кромешной темноте. Смазывали втулки, меняли чеки, проверяли крепление оглобель к оси...

Поликрита бросилась к городу, над которым стояло зарево дионисийской ночи. За ее спиной с теменоса поднимались клубы дыма. Саммеотка понимала только одно — киприотов надо остановить. Привязанный к сосне Формион с тоской посмотрел ей вслед.

Под ногами хрустели черепки вымостки. У костров пьяные компании горланили песни. По улицам шлялись одуревшие от вина островитяне. Разорвав облака, луна высветила бледную вершину мраморной горы Керкетеус.

Вот и дом... В перистиле слышались голоса. Теплый грудной смех Дрио, насмешливый ионийский говор Геродота, крепкий и уверенный баритон Херила.

Поликрита замерла возле статуи охранителя домашнего очага Зевса Геркея. К ней повернулись встревоженные лица родных и друзей. Разговор остановился на полуслове.

— Беда! — выдохнула саммеотка. — Киприоты похитили чашу Креза!

Она вдруг озабоченно огляделась:

— А где Формион?

Геродот побледнел:

— Так он в храме был... Прощался с Иолой.

Повисло тяжелое молчание...

Сообща приняли решение: гейкосору надо задержать. Атаковать корабль Батта с моря саммеоты не смогут, потому что в праздник не собрать ни одного трезвого экипажа. К тому же в Самосском проливе пиратов может поджидать спартанская эскадра, уж слишком нагло они себя ведут.

Геродот горячился, настаивая, что нужно известить Менона. Он долго не мог простить гиппарху смерть Паниасида, но, когда Софокл объяснил другу, что за поступком фарсальца стоят государственные интересы, вынужденно смирился.

Вот и сейчас галикарнасец был уверен, что Менон остановит Батта, так как возвращение кратера в храм Геры будет иметь важное политическое значение для Афин. Спорады — уже не Персия, поэтому Менон наверняка сможет организовать карательную операцию, не ставя в известность Лигдамида.

Херил согласился с доводами друга, но при одном условии: Геродоту нельзя появляться в Галикарнасе, а значит, поплывет он сам. Оставалось придумать, как лишить Батта команды.

— Я знаю, что делать, — мстительно сказала Поликрита. — Он пожалеет о том, что связался с Дионисом...

К полуночи корабль Диониса выехал на берег Скалистой бухты. Сатиры налегали на корму, помогая быкам, копыта которых вязли в мелкой гальке. Впереди отчетливо виднелся силуэт гейкосоры. Фонарь полуюта покачивался на ветру, моргая, словно глаз Киклопа. Под желтой луной чернел орлиный клюв утеса.

Кратер спустили на канатах. Сатиры подсунули под него доски и были готовы поднять ношу на плечи, когда со стороны хребта послышался отдаленный шум. Киприоты в недоумении остановились.

Забравшись на скалу, Батт тревожно вглядывался в ночь. И тут он увидел, как гора впереди озарилась светом. Сотни огней сначала рассыпались по темному лесу, потом объединились, чтобы устремиться в сторону бухты. Так языки раскаленной лавы, вытекая из жерла вулкана, сливаются в пылающий смертоносный поток.

Шум нарастал, вскоре он превратился в крики, визги и завывания. Со склона Керкетеуса по ущелью Анкея неслась толпа впавших в дионисийское безумие вакханок.

Потрясая тирсами, размахивая топорами и ножами, трубя на бегу в раковины, растрепанные пьяные женщины мчались прямо на корабль Диониса.

Впереди бежала Поликрита в оленьей шкуре-небриде. В одной руке саммеотка держала факел, в другой сжимала обломок кедрового сука с шишкой на конце.

Вплетенные в волосы ленты развевались за спиной. Она была так плотно обмотана лианами плюща, что походила на лешего, которого выгнал из дупла медведь-шатун.

— Андропоррастос! Эвиос! Плутодорис! Загреос! Меланейгис! — истошно выкрикивали вакханки.

Наксосец выругался.

Потом обернулся к подельникам и заорал, перекрывая усиливающийся гвалт:

— Грузите кратер! Мальчишку на борт! Остальные сюда с дубинами!

Шестеро сатиров по грудь в воде направились к корме гейкосоры с чашей на плечах. Освобожденный от свинцового дельфина «журавль» вытянул стрелу над водой в ожидании груза. Остальные киприоты вскарабкались на каменную гряду, отделявшую бухту от ущелья.

Вакханки были уже у основания гряды. Сдирая в кровь локти и колени, они карабкались по валунам. Падали, поднимались, цепляясь друг за друга, снова лезли вверх. Киприоты лупили их с гребня дубинами.

Перебираясь с камня на камень, Батт добрался до утеса. Вверив себя Гераклу, спрыгнул в море. Оттолкнулся от дна ногами и вынырнул на поверхность. Саженками поплыл к гейкосоре. С кормы ему бросили канат, а потом его подхватили крепкие руки.

Стоя на палубе, наксосец мрачно смотрел на гибель подельников. Вакханки были уже на гребне гряды. Тирсы вонзались киприотам в грудь. Топоры с хрустом дробили кости. Даже сбитые с ног, саммеотки в беспамятстве махали ножом, раня себя и подруг.

Менады впивались зубами в руки киприотов, хариты вырывали клоки волос из бород, эйрены царапали лица врагов ногтями. Поднимая к небу искаженные ненавистью лица, спутницы Диониса выли от восторга и злобного наслаждения.

Поликрита запрыгнула Гарибу на спину, обхватила его ногами. Он попятился, чтобы ударить ее о скалу. Тогда саммеотка с диким рычаньем укусила его в шею.

Финикиянин завертелся на месте, пытаясь кулаками попасть ей в голову. Но Поликрита только сильнее вгрызалась в его плоть. Рывок, еще один... И она выплюнула ошметок из мышцы и кожи. Растерзанная артерия взорвалась фонтаном крови.

Гариб рухнул на камни, а Поликрита вскочила на ноги. Над берегом разнесся душераздирающий волчий вой. Вакханки ответили таким же исступленным воплем.

Все было кончено. Пираты на гейкосоре начали бешено грести. Увидев, что корабль отчалил, вакханки бросились в воду. Но намокшие овчины мешали двигаться, а гребцы глушили барахтающихся женщин веслами.

От холодной воды вакханки пришли в чувство. Гейкосора продолжала уходить. Тогда они поплыли назад. Выбравшись на берег, саммеотки бесновались и потрясали кулачками, призывая на головы грабителей гнев Диониса.

Гейкосора второпях покинула Скалистую бухту. В лунном свете на привязанном к мачте медном кратере играли кровавые блики. От ватаги Батта осталось меньше половины...

В это время в порту Самоса Херил расправлял парус на рыбачьем дощанике с высокими бортами. Когда Геродот бросил ему конец швартовочного каната, саммеот оттолкнулся от причала веслом, после чего поплыл в сторону маяка.

В открытом море Херил взял курс на Южные Спорады. Если он хочет добраться до Галикарнаса за два дня, про плавание по мелководью вдоль берега Карии придется забыть.

На горизонте то и дело возникали паруса подозрительных керкуров, но, помаячив, быстро исчезали в белесом мареве. Саммеот знал, что одинокого рыбака в море никто не тронет.

Благополучно миновав остров Агатонисион, он направился к острову Фармакониси. Херил не спал, лишь иногда проваливался в тревожную дрему, но тут же вскидывался и хватался за ковш. Зачерпнув воды, выливал ее на голову. А потом долго всматривался в фиолетовую тьму.

Созвездия дрожащим мерцанием указывали ему путь. Северо-западный Скирон цеплял парус упругими хлесткими порывами. Волны бежали навстречу, теснясь и вскипая бурунами...

На закате второго дня Херил увидел огонь на маяке мыса Термерий. Ночь едва вступила в свои права, когда он постучался в ворота виллы гиппарха Менона. Имя Геродота позволило саммеоту нарушить покой хозяина без приглашения.

После того как ойкет омыл ему ноги, его провели в андрон. Выслушав гостя, фарсалец позвал вестового. Собеседники еще не успели допить вино из широкогорлой ольпы, а капитан Харисий уже входил в дом.

Батт мрачно смотрел на море.

Гейкосора уже третий день дрейфовала в Самосском проливе, прячась за обглоданные штормами скалы. Якорный канат дрожал от напряжения. Парус был распущен, но пираты развернули его вдоль борта так, чтобы поставить по ветру при малейшей тревоге. Про весла можно было забыть, потому что горстка выживших гребцов корабль не разгонит.

Наксосец понимал: плыть с жалкими остатками экипажа в Мисию нельзя. Если корабль застигнет буря, без ручной тяги он не сможет маневрировать.

Новые рабы сейчас — это непосильная роскошь. С шестью подельниками нечего и соваться на материк. В любой рыбацкой коме такую смехотворно маленькую ватагу пиратов ждет гибель.

Оставалось одно — набрать гребцов на Самосе, чтобы добраться до Наксоса. А там добровольцев пруд пруди. Но как сунешься в город после нападения на Герайон? И кого послать? У Батта до сих пор в ушах звучал предсмертный крик Гариба.

Оставшимся в живых киприотам наксосец не доверял, так как после нападения вакханок их боевой дух заметно упал. Они даже начали шептаться, что лучше вернуть чашу, пока не поздно. Такой разговор подслушала долонка.

«Вот Хрисонету и пошлю! — осенило Батта. — Ее на острове никто раньше не видел, так и предъявить ей нечего».

Он поискал рабыню глазами.

Увидел, как долонка заботливо предложила сидевшему возле чаши Формиону намоченную морской водой рогожу. Галикарнасец с благодарным видом положил тряпку на голову, чтобы не напекло солнцем.

Кратер матово отсвечивал. Пропущенные сквозь ручки-аканты канаты крепко притягивали его к мачте. Край звездного покрывала беспечно полоскался на ветру. Из трюма доносилась брань — остатки ватаги с горя допивали дешевое вино.

— Иди сюда! — позвал Батт рабыню.

— Да, господин, — в голосе Хрисонеты звучала покорность.

— Пойдешь в город, найдешь место, где толкутся поденщики... Выбери гребцов, человек десять. Плывем на Наксос... Смотри на руки — все пальцы должны быть целы, чтобы весло могли держать. Остальное не важно... Плата — драхма в день. Обратно на Самос пусть добираются, как хотят, не мое дело... Только одна через ворота не иди, пристройся к каким-нибудь женщинам. Иначе гоплиты привяжутся: кто такая, куда идешь... Поняла?

— Да, господин, — немногословно ответила долонка.

Потом спросила:

— Как гребцы попадут на корабль?

— В Скалистой бухте есть утес, похожий на клюв орла. Я к нему подойду на закате... Если все в порядке, помашешь мне веткой. Пусть тогда прыгают в воду, мы их подберем.

Вскоре от гейкосоры отчалила легкая лодка, обтянутая промасленными бычьими шкурами. Проводив ее глазами, Батт направился на корму.

Пнул Формиона:

— Не передумал еще молчать?

Не отвечая, галикарнасец всматривался в сторону открытого моря. Внезапно его лицо просветлело. Батт повернулся — и оторопел. Из-за белой скалы на гейкосору летела пентеконтера с вымпелом Галикарнаса на мачте.

Весла с громким плеском вспарывали воду. От бронзового трезубца на таране разбегались буруны. На форштевне бешено таращила глаза нимфа с распахнутым в крике ртом.

— Приготовиться к тарану! — заорал наксосец.

Потом метнулся к чаше.

Разрезая канат кинжалом, мстительно бормотал:

— Не получите! Давайте, бейте... Пусть лучше утонет!

Кратер отозвался едва слышным мелодичным стоном. Батт остановился, не зная, что делать с пленником. Может, воткнуть ему клинок в горло? Формион молча протянул к нему связанные запястья. Поколебавшись, наксосец рассек путы.

Рявкнул:

— Вали!

Через мгновение гейкосора сотряслась от мощного толчка. Удар пришелся в бок. Затрещала обшивка, завопили не успевшие выбраться из трюма киприоты.

Корабль приподнялся, заваливаясь вбок, словно буйвол, насаженный на рога соперником. Дав задний ход, пентеконтера с хрустом выдернула таран из дыры. Когда вода хлынула сквозь разодранные доски, гейкосора тяжело осела на поврежденный борт.

Канаты бешено заплясали над палубой. В весельных портах беспомощно торчали деревянные обрубки. Вода хлестала по трюму, заливала гребные банки, смывала корзины и тюки.

Чаша закачалась, но устояла. Тогда Батт навалился на нее плечом. Еще немного — и кратер пополз по палубному настилу, накренился, а потом, ломая планширь, рухнул в море.

Наксосец спрыгнул в воду. Бешено заработав руками, поплыл к берегу. Он ни разу не обернулся на тонущую гейкосору, рядом с которой в море барахтались киприоты.

Пираты цеплялись за обломки весел и друг за друга, пока последний из них не исчез в водовороте из корабельного мусора. С обросшего водорослями полузатопленного валуна на побоище удивленно таращился рыбак...

Батт брел по насыпи в одной набедренной зоме. Через плечо висел выжатый, хотя все еще влажный хитон. Впереди вздымалась лесистая верхушка Ампела, у подножия которого белели постройки Самоса.

Судьба Формиона наксосца не волновала. Если упрямый мальчишка утонул, туда ему и дорога. Сам виноват — нечего было геройствовать. А если его спасли галикарнасские моряки, значит, так распорядились Мойры.

Вот кого ему вовсе не было жаль, так это погибших подельников. Пират редко умирает своей смертью. Утонуть для моряка — это даже почетно. Зря, что ли, Посейдону приносят в жертву вино, морских гадов и часть награбленной добычи.

Хуже, когда тебе выпустят кишки ножом, чтобы ты потом медленно умирал на берегу. Валяешься весь в песке, крови и собственных испражнениях, а по тебе ползают некрофаги.

— Бррр! — он в отвращении сплюнул.

Наконец, впереди выросла городская стена.

Батт натянул хитон, после чего уверенной походкой направился к воротам. Гоплитам на часах пришлось соврать, будто он купец из Коринфа, плыл сюда с грузом керамики, но был ограблен пиратами на соседней Икарии.

Обобрали подчистую, подорожную гильдии порвали, доплыл до Самоса за спасибо на попутном лембе. Сейчас вот идет на оптовый рынок, может, там кого из своих встретит.

На дейгме он затерялся в толпе. Толкаясь среди продавцов и покупателей, пират косился на тюки, рулоны, сундуки, амфоры, мехи... Опытным взглядом оценивал чужое добро: папирус и парусину из Египта, сирийский ладан, слоновую кость из Киренаики, карфагенские ковры, родосские фиги, эвбейские груши...

Купцы наперебой расхваливали свой товар, лоточники хватали прохожих за руки, уличные порнаи растягивали рот в похотливой улыбке, профессиональные игроки в кости с равнодушным видом трясли кружку с астрагалами.

Хрисонету наксосец увидел возле нимфея. Она сидела на парапете бассейна, в охотку уплетая лепешку. Батт опустился рядом. Долонка подвинулась, но жевать не перестала. Только бросила на него встревоженный взгляд — если он пришел сюда один, значит, что-то случилось.

— Где взяла? — спросил Батт.

— Украла... — она отломила кусок и протянула ему. — Будешь, господин?

Он молча взял еду.

Не глядя на рабыню, бесстрастным тоном сказал:

— Гейкосоры больше нет... Нас атаковали...

— Кто?

— Пентеконтера из Галикарнаса.

— А кратер?

Он пожал плечами:

— Утонул.

— И что теперь, господин?

— Что-что... — пробурчал Батт. — Ноги надо отсюда уносить.

— Вернемся домой? — с надеждой в голосе спросила Хрисонета.

Батт кивнул:

— Да... Но задерживаться на Наксосе не будем. В Икарийском море мое имя слишком хорошо знают. После того, что я натворил на Самосе, амфиктиония Геры меня рано или поздно разыщет... Откопаю деньги, подлатаю мой старый керкур и двинемся на север... В Элладе мне больше делать нечего.

— Куда? — тревожно спросила долонка.

Батт неопределенно махнул рукой:

— Чем дальше, тем лучше... — помолчав, добавил: — Да хотя бы на Херсонес Фракийский, там земля ничейная...

Утром следующего дня к Самосскому проливу потянулись запряженные ослами повозки. Следом гиеродулы гнали стадо волов. Со стороны города торопились опытные ловцы устриц.

Фиас Геры объявил награду за подъем реликвии. Поисками кратера руководила Метримота. Отряд воинов-эпибатов с корабля Менона получил задание оцепить место поиска. Ныряльщиков посадили на лемб.

Десятки рыбаков с рассветом прочесывали на лодках Скалистую бухту, внимательно осматривая дно в поисках гейкосоры. Когда один из них заметил торчавшую из глубины мачту в ореоле стайки пятнистых бычков, над водной гладью разнесся крик: «Есть!»

Канаты сгрузили с повозок и переправили на лемб. Ловцы устриц попрыгали за борт. Опутав канатами ручки кратера, они вынырнули на поверхность. Лемб направился к берегу, постепенно разматывая пеньковые кольца.

На берегу гиеродулы привязали концы канатов к дышлу. Погонщики заработали кнутами и стрекалами. С протяжным мычаньем волы натянули постромки. Медленно но верно, поднимая со дна моря песчаную муть и распугивая рыб, чаша поползла к берегу.

К вечеру она стояла на старом месте. Терракотовую подмену вынесли на теменос. Кровь вылили на пожарище эргастула в память о погибших гиеродулах. Затем чашу разбили, а черепки свалили в ботрос.

Метримота приказала зарезать десять овец в благодарность богине за спасение реликвии. В молебне принимала участие и Иола, теперь уже как полноправная жрица.

Весенний сад благоухал.

К запаху цветущей сикоморы примешивался эфирный дух фисташек. Вишни, черешни, гранаты и груши окутывало невидимое, но хорошо ощутимое облако ароматов.

Клумбы пестрели яркими пятнами. Махровый гибискус раскрыл большие красные бутоны. Лантана удивляла разноцветными соцветиями. Канны доверчиво расправили оранжевые лепестки, на которых еще блестели капли утренней росы. Куст олеандра трогательно и доверчиво смотрел на мир розовыми цветами.

Галикарнасец склонился над дифтерой — листом выделанной овечьей кожи. Он хмурился и что-то сосредоточенно писал расщепленной на конце тростниковой палочкой-каламом, обмакивая ее в чернильницу.

Поликрита неслышно, на цыпочках подкралась сзади. Резко закрыла Геродоту глаза ладонью. Он вздрогнул, прекратил писать, после чего обернулся с недоуменным выражением на лице.

Саммеотка озорно рассмеялась.

— Что делаешь? — спросила она, заглядывая галикарнасцу через плечо.

Отложив калам в сторону, Геродот пояснил:

— Пишу историю Самоса.

Поликрита зашевелила губами, читая:

— Ой! Некоторые слова такие странные.

— Так это аттический говор ионийского диалекта. На нем в Афинах разговаривают. Со времен Гекатея исторические описания сочиняются только на этом диалекте... Хороший тон — понимаешь?

Она кивнула, затем спросила:

— Ты в порт ходил?

— Ходил... Сегодня работы нет. Лименофилак велел завтра появиться, сказал, что афинский лемб под погрузку встанет... Пока я свободен, нужно все записать. Свиток можно размножить, а потом разослать по библиотекам... Так его прочитает больше людей.

— И зачем тебе это? — не унималась Поликрита.

Геродот на мгновение растерялся:

— Как зачем... Пусть про Самос все знают... И про войну Поликрата с лакедемонянами, и про его дружбу с фараоном Амасисом, и про помощь Камбису, сыну Кира... Неужели можно забыть, как Поликрат запер женщин и детей в доках, чтобы горожане не перешли на сторону мятежников? Он ведь был готов их всех убить... Много о чем можно написать... Да вот хоть о том, как мы отбили медный кратер у пиратов. Разве этот подвиг не заслуживает народной памяти?

Поликрита помрачнела:

— Мои подруги погибли... Ты прав, про это забывать нельзя.

Казалось, Геродот завелся:

— Так ведь я и не первый историк в Элладе. Вот смотри... Сначала были эпические стихи. Гомера и Гесиода ты должна знать...

Поликрита снова кивнула, тогда Геродот продолжил:

— Они в основном про богов и героев писали... Потом аэды начали петь под аккомпанемент лиры вообще обо всем. Ну, там, про войну, смерть, любовь, смысл жизни, богатство и бедность... Из современных эпических аэдов я знаю только твоего брата, да моего покойного дядю... Трагедии и комедии тоже пишутся в стихотворной форме. Но вот ученым требуется излагать свои мысли понятным языком в прозе. Чтобы читатель не только удовольствие получал, но и имел возможность вдумчиво изучить изложенное. Так появились сочинения философские, географические, исторические, даже ораторские... Например, мифографы составляют генеалогию эвпатридов. Это, конечно, очень узкая специальность. Поэтому я беру пример не с них, а с логографов, которые рассказывают про разные интересные места и события. Особенно мне нравится Гекатей Милетский. Он побывал в Европе, Азии, Ливии... Описывал то, что видел своими глазами, без прикрас и ссылок на авторитеты. Высказывал собственное мнение. Еще и карту ойкумены нарисовал. Правда, на мой взгляд, его повествование суховато... Он и считается первым историком.

Саммеотка погладила краешек кожаного листа.

— Как ты научился доходчиво излагать свои мысли на письме? Я вот говорю складно, а дай мне в руки калам, так сразу растеряюсь... Слова в голове порхают, будто бабочки вокруг костра, но в готовую фразу складываться не хотят.

Геродот вздохнул:

— Приходится сначала в уме все обдумать, чтобы не испортить дифтеру. Она дорого стоит... Я уже не говорю про папирус... Ладно еще саисский или купеческий — эти сорта дешевые, потому что низкого качества, а например, канобский библос мне точно не по карману... Так дифтеру еще и кедровым маслом пропитать надо, чтобы не рассыхалась, это тоже деньги... Было бы, конечно, легче сначала нацарапать, как придется, на свинцовой пластине, вощеной пинаке или на горшечном черепке, а потом уже облечь слова в красивую форму на коже или папирусе. Только мне времени жалко...

Он вдруг внимательно посмотрел на саммеотку:

— Ты бы смогла быстро записать то, что я скажу?

— Ну, да, — удивилась она. — Тут ничего сложного нет, если ты продиктуешь.

Он протянул Поликрите глиняный черепок и нож:

— Давай... Геракл намял бока Немейскому льву.

Саммеотка с легкостью выполнила задание, после чего вернула керамический черепок-остракон Геродоту.

Изучив запись, он похвалил ее:

— Умница.

— А еще проще переписывать, — довольно заявила Поликрита.

Она вскочила, игриво щелкнула ему по темечку щелбан и, подхватив корзинки, скрылась в саду. Только желтый хитон замелькал среди стволов черешен.

Внезапно со стороны ворот послышался стук кольца.

Галикарнасец не удивился, потому что утренние часы после рассвета считались на Самосе лучшим временем для похода в гости. На щебневой дорожке показался Херил с гостями.

Геродот сразу узнал Менона и Харисия. Оторвавшись от работы, он поспешил им навстречу. И остановился в замешательстве, не увидев Формиона. В худшее верить не хотелось.

— Да жив он, жив! — с чувством произнес Менон, обнимая Геродота. — Харисий его вытащил из воды до того, как гейкосора Батта затонула... Ну, а пираты пошли на корм рыбам.

Галикарнасец облегченно вздохнул, затем сердечно поблагодарил гостей. Но тревога не прошла, потому что Формиону грозила другая беда. Метримота считалась ревностной поборницей храмовых правил, а значит, судьба двоюродного брата была решена.

— Где он? — спросил Геродот.

— Сразу вернулся в Герайон. Сильно беспокоился, как там Иола, — Менону казалось, что эти слова успокоят галикарнасца.

Все еще улыбаясь, фарсалец хлопнул Геродота по плечу:

— Поздравляю с возвращением кратера! Каждый из вас оказался на высоте, внес свой достойный вклад в спасение реликвии. Я уже наградил Харисия за блестящий маневр. Осталось сообщить Кимону. Посланник Самоса после такой открытой поддержки со стороны Афин должен стать сговорчивее на коллегии Делосской симмахии.

Хозяева и гости расселись на складных садовых дифросах. Из-за куста ежевики высунулся было темно-бурый ибис, но, увидев людей, поспешил спрятаться среди деревьев.

Шум голосов напугал и славку. Птичка с серым брюшком и зеленой спинкой перелетела на соседнюю оливу, где продолжила самозабвенное пение.

— У меня к тебе просьба, — обратился Геродот к Менону. — Формион жив, но... Он еще не спасен, потому что Метримота хочет сделать его евнухом... Ты можешь помочь?

Менон нахмурился:

— Формион рассказал Харисию, как один из киприотов кричал на него, грозил оскоплением. И что Мать фиаса молчанием подтвердила его слова. В общем, так... Уверен, Кимон одобрит мои действия. От лица Ареопага я попрошу Метримоту нарушить правила Герайона. Пусть Формион принесет искупительную жертву, наложит на себя пост, обеты, еще что-нибудь... Но в обиду парня я не дам! Не сомневайся. Он подвиг совершил, так что может рассчитывать на благодарность Афин.

— Спасибо! — с чувством ответил Геродот.

Смерив галикарнасца благодушным взглядом, Менон снова принял серьезный вид:

— Херил признался, что ты сочиняешь историю Самоса... Как продвигается работа? У тебя есть все необходимое: дифтеры, тушь, каламы?

Геродот виновато улыбнулся:

— Куда там... Вкалываю поденщиком в порту, большую часть платы отдаю матери. Могу себе позволить пару кусков выделанной кожи в месяц. Так много не напишешь...

Менон кивнул:

— Все ясно... Давай теперь поговорим о деле.

Он выложил перед галикарнасцем кошель из ярко-красного сафьяна:

— Здесь сто драхм от Кимона. Он скорбит о твоем дяде. Ты можешь потратить эти деньги по собственному усмотрению. Хочешь, отдай семье Паниасида, хочешь, отнеси своей матери... Или купи запас дифтер. Кимон просил передать, что готов и дальше поощрять твой исторический труд. Но... — фарсалец сделал многозначительную паузу. — От тебя потребуется ответная услуга. Настало время послужить Афинам... Ты готов?

Геродот колебался. С одной стороны, он пока не знал, что именно от него хотят. С другой стороны, ему пришлось только что попросить Менона о помощи, и тот ему не отказал. Правила долга требуют пойти фарсальцу навстречу. Да и деньги не помешают.

Он решился:

— Готов.

— Хорошо, — по лицу Менона пробежала довольная улыбка. — Тогда я объясню в подробностях... Кимона интересует военная активность персов в районе Восточных и Южных Спорад. Благодаря содействию Лигдамида, афинская флотилия контролирует побережье Малой Азии... Однако со времен Поликрата многое изменилось. У Ксеркса теперь сильный флот, который базируется в заливе Керамик, откуда его эскадры шарят по Эгейскому морю. Пентеконтеры с фаравахаром на вымпеле были замечены и в акватории Самоса. Видимо, кое-кто из геоморов еще не забыл, как брат Поликрата Силосон кормился с руки сатрапа Сард Оройта... Кимон приказал наварху пока не вступать в прямое столкновение с персами. Он готовится к масштабным действиям. Так вот... Ему нужны доказательства того, что власти Самоса ведут двойную игру. От тебя не потребуется ничего сложного. Просто держи глаза открытыми и прислушивайся к разговорам в харчевнях... Отмечай сигналы: корабль с фаравахаром на внешнем рейде, мутные рекрутеры, говорящие на койнэ с акцентом, которые выкладывают на стол серебряные сиглосы с изображением льва или быка, азиатские торговцы, закупающие в большом количестве корабельный лес, смолу, пеньку...

— А кому и куда я должен сообщать эти сведения? — спросил Геродот.

— Давай так, — уклончиво ответил Менон, — у тебя в Афинах есть друг, Софокл, вот ему и пиши, а он передаст твое послание Кимону... Так мы избежим ненужной огласки в случае, если письмо перехватят враги. И еще... В разведке принято шифровать послания. Например, коня можно назвать овцой, колесницу телкой с теленком, а пехотинца паломником. Допустим, ты узнал, что в Эфес отплыл гиппос с табуном из ста коней. А ведь от Эфеса в Сарды ведет прямая дорога. Значит, ты сообщаешь: идет перевозка овец на пастбище. Отплыл гиппос, хозяин сотни овец Ификрат, сын Ламприска, капитан — Гермолик, сын Артемия... Под пастбищем будем подразумевать Сарды... Всем понятно, что происходит.

— А как обозначать боевые корабли?

— Пока никак, вряд ли дело дойдет до маневра персидских флотилий вблизи Самоса. Это уже боевые действия в зоне влияния Делосской симмахии, на которые Ксеркс не осмелится. На будущее условимся так: триаконтера — это мул, пентеконтера — бык, триера — вол, запряженный в повозку.

— Я должен отбирать сведения на свое усмотрение?

— Сам решай, что важно, а что нет... Всегда можно обсудить детали в личной беседе.

— С кем? — удивился Геродот. — Софокл и Кимон в Афинах, ты в Галикарнасе.

— С Харисием, — ответил Менон, кивнув на капитана. — Не утаивай ничего, что может заслуживать внимания. Любая мелочь может оказаться ключом к тщательно скрываемому врагом секрету. Кроме того, Харисий будет передавать тебе поручения от меня. Вы оба — напарники... Договорились?

Геродот кивнул.

Менон продолжал давать указания агенту до вечера. Закончив деловой разговор, хозяева предложили гостям обед. Затем все вместе совершили тройное возлияние в честь Гестии, Зевса Олимпийского, домашних богов Херила и Поликриты, а также Зевса Сотера, и еще долго сидели в саду, потягивая вино из канфаров под оглушительное пение обалдевших от весеннего раздолья птиц.

Геродот помогал Поликрите собирать первый урожай персиков.

Саммеотка стояла на садовой стремянке, а галикарнасец придерживал ее за талию. Голое плечо Поликриты находилась так близко от его лица, что он не удержался, потерся о него щекой.

— Эй! — с деланным возмущением воскликнула Поликрита. — Мне щекотно, не отвлекай.

А сама хитро улыбнулась.

По саду растекался нежный фруктовый аромат. Сорванные с нижних веток желто-оранжевые плоды уже были аккуратно уложены в корзину. Туда же отправились персики, поднятые с земли. Теперь Поликрита тянулась к верхним веткам.

Внезапно она охнула и покачнулась. Геродот обхватил ее бедра. Потом осторожно опустил саммеотку на землю. Когда она повернулась к нему лицом, их губы встретились.

Геродот прижал Поликриту спиной к стволу, жадно прильнул к ее шее, спрятав лицо в густых каштановых волосах. Он шептал нежные слова, наслаждаясь запахом кожи, а она подалась вперед, чувствуя его нетерпение, возбуждение, молодую необузданную страсть.

Через несколько мгновений влюбленные лежали под деревом, забыв и о персиках, и о скромности, позволяя телу делать то, о чем потом так сладко вспоминать в одиночестве.

— Ты когда понял, что я тебе нравлюсь? — спросила Поликрита после того, как Геродот в изнеможении откинулся на спину.

— Да сразу... В самую первую встречу, — легко ответил он. — Правда, сначала это чувство было неосознанным. А когда ты начала рассказывать про Диониса, я не столько слушал, сколько смотрел на твои губы, ямочки на щеках, маленькие мочки ушей... Мне все в тебе нравилось... Нравится... Только...

— Что? — тревожно спросила она.

— Твой рассказ немного пугал... Я представлял себе, как ты несешься по лесу, размахивая тирсом в окружении таких же неистовых подруг. Даже «Вакханок» перечитал... А потом все думал — может, это правда...

— Ты о чем? — решила уточнить саммеотка.

— Кровожадность, распущенность, одержимость...

Поликрита ответила не сразу. Она лежала, кусая губы и глядя в небо.

Наконец, со вздохом заговорила:

— Понимаешь... Жизнь домохозяйки монотонна и предсказуема. Женщине хочется хотя бы раз в год почувствовать полную свободу. От всего — надоевшего быта, хлопот у очага, хнычущих детей, да и чего греха таить — грубого, вечно чем-то недовольного мужа... Конечно, на вакханалию приходят не только те, кому опостылели размеренные бесцветные будни. Среди нас есть и порочные девушки, и затаившие злобу на весь мир старухи, и запойные вдовы, которые впадают в буйство после первого кувшина вина... Но каждая из нас мечтает о том ослепительном моменте, когда можно отбросить стыд вместе с условностями общества, чтобы обрести священное умопомрачение, с головой погрузиться в тайны ночного леса... Одна из таких тайн это упоение яростью, взрыв кровавого безумия, когда вакханки бросаются с тирсами даже на вооруженных мечами и топорами мужчин... Именно так мы победили пиратов в Скалистой бухте...

— Я не понимаю, — взволнованно прервал ее Геродот. — Вот вы в шалашах предаетесь чувственным наслаждениям, вы пьяны, разнежены, умиротворены... И вдруг срываетесь с места, несетесь по лесу с перекошенными злобой лицами.

Поликрита грустно усмехнулась:

— Это просто... В каждой из нас есть не только частичка Диониса, но и частичка его матери Семелы, земной женщины. Ведь это так по-земному, когда на смену чувственности приходит жестокость.

Приподнявшись на локте, Геродот пристально посмотрел саммеотке в глаза:

— Не хотел бы я оказаться на твоем пути в такой момент... Но мне почему-то кажется, что ты не такая... Лучше, чем они... И как мне уберечь нас с тобой от этой непредсказуемой двойственности?

— Просто люби меня, — тихо сказала Поликрита.

Тогда он поцеловал ее. Сначала нежно, а потом истомленно, хмельно...

В конце мунихиона[13] вновь приплыл Харисий.

На Самос тихо опускался вечер. Дневная жара отступила под напором морской прохлады. Снова друзья отправились в сад, чтобы обо всем обстоятельно поговорить.

Вишни, потеряв нежно-розовые покровы, казались нагими, а черешни уже были густо обсыпаны оранжево-желтыми гроздьями. Ветви мушмулы сгибались под тяжестью ранних плодов. Абрикосы еще только наливались сладостью. Зато в траве краснели россыпи сочной зрелой клубники.

Друзей никто не беспокоил. Разговор неспешно протекал под поздний обед. Геродот попросил Поликриту приготовить кикеон на красном вине, ячменной муке и тертом сыре.

Перед каждым из сотрапезников стояла миска с миттлотосом — паштетом из меда, сыра и чеснока. Разлом свежеиспеченного ячменного каравая еще пах дымом.

Наконец, Харисий перешел к главному:

— Менон хочет поручить тебе важное задание... Но придется отправиться в Сарды.

Геродот опешил:

— В Лидию?

Харисий кивнул:

— Да... Ему стало известно от Кимона, что Ксеркс готовится к войне по всей акватории Нашего моря[14]. Стратег просит проверить, насколько эти сведения соответствуют действительности... Если это так, то по Царскому пути должны следовать войска. Вот откуда именно они идут — из Армении, Каппадокии, Мидии или из самих Сус — и важно выяснить... Само собой разумеется, надо их посчитать.

— На Царском пути стоят пикеты такабаров. Мне придется объяснять, кто я такой и что собираюсь делать в Сардах... Я дальше Сард не смогу проехать.

— И не надо... — Харисий выложил на стол папирусный свиток: — Это подорожная купеческой гильдии Галикарнаса. По документу ты грамматевс гильдии, который ищет надежного поставщика дифтер для канцелярии Народного собрания... Все печати на месте, комар носа не подточит. Подорожной тебе будет достаточно, чтобы свободно передвигаться по Сардам и окрестностям.

Глухо звякнул кошель.

— Деньги на расходы, — пояснил капитан.

Геродот растерянно смотрел на него. Лидия... Так далеко от дома на восток он еще не забирался. Мало того, что это чужая земля, так еще придется выполнять опасное задание.

— Поедешь через Эфес, — невозмутимо продолжил Харисий. — Но там останавливаться нет смысла. Купи осла или мула и сразу отправляйся в Сарды. И вот еще что... В каждом ионийском городе есть наш связник. Просто надо найти ближайшую к агоре гостиницу... Скажешь хозяину, что у тебя есть десять медимнов[15] двухлетнего наксосского вина. Он спросит: смешано с виноградной золой? Ты ответишь: нет, жечь лозу Дионис не позволяет. Так вы узнаете друг друга... Он накормит, даст денег, если у тебя дела совсем плохи... В общем, поможет.

Геродот все еще не мог прийти в себя. Даже не знал, что спросить. Но Харисий не давил. Главное сделано: он поставил напарнику задачу, передал деньги, объяснил способ связи.

В том, что Геродот будет сотрудничать, капитан не сомневался — ведь он уже дал свое согласие Менону. А у гиппарха на галикарнасца большие виды.

— С матерью сам поговоришь? — спросил Харисий.

Геродот кивнул.

Когда капитан ушел, галикарнасец так и остался сидеть в саду. Поликрита опустилась на пустой дифрос, взяла его за руку.

— Расскажи, — попросила она. — На тебе лица нет... Зачем он приходил?

Геродот передал саммеотке разговор с капитаном.

— Завтра корабль Харисия уходит в Эфес, — закончил он. — Я должен буду плыть с ним.

— Никуда не поедешь! — неожиданно резко заявила Поликрита. — А если тебя схватят? Обо мне ты подумал?

Он молча сжал ее руку.

Потом потерянно улыбнулся и покачал головой:

— Я обещал... Вот не знал, что все будет так скоро и так серьезно.

— Ну, ладно, — сухо сказала саммеотка, — будем считать, что попрощались.

Остаток дня Геродот провел с семьей.

Дрио помогала сыну собирать дорожный мешок. Она доставала из бельевого сундука одежду, перебирала ее, разглаживала руками. Потом откладывала в сторону, снова склонялась над сундуком — все никак не могла решить, что лучше.

Пока Геродот не выбрал сам: «Это и это... Все! Если будет надо, куплю в Эфесе».

Временами Дрио хмурилась и застывала над какой-нибудь вещью, словно думая о чем-то тревожном. Но тут же стряхивала с себя наваждение, чтобы ободряюще улыбнуться сыну.

Феодор наловил губанов, зажарил на вертеле, после чего завернул рыбин в кусок холстины и сунул в мешок. Он старался вести себя как взрослый, поэтому не приставал к брату с вопросами.

На рассвете Геродот зашагал в гавань. Зевс Геркей задумчиво смотрел ему вслед с постамента. Чайки деловито склевывали у остывшего кострища остатки рыбьей требухи. Галикарнасец несколько раз обернулся в надежде увидеть Поликриту.

Херил обнял друга за воротами. На прощанье сунул в руку терракотовую фигурку Гермеса Эрмуния в крылатом пегасе и с кошелем в руке:

— Пусть будет твоим талисманом... Ты ведь теперь купец.

Красный лемб Харисия с облезшей краской терся скулой о тростниковый кранец. Зеленая муть бултыхалась у причала. Рассветное солнце озорно выглядывало из прозрачных лужиц на квадрах. Ночной бриз слабеющими порывами тормошил парус.

Капитан встретил его на полубаке.

Бросив мешок на палубный настил, Геродот вдохнул полной грудью утреннюю свежесть. Ночные тревоги невидимо стекали с него как жертвенная кровь с фартука жреца. Теперь рискованное предприятие казалось ему не таким уж безнадежным.

Внезапно кожаная занавесь рубки раскрылась, и на палубу выскользнула Поликрита. Саммеотка стояла с виноватой улыбкой, пока Геродот ошалело смотрел на нее. Потом он порывисто обнял любимую.

Харисий с усмешкой на лице отвернулся.

Эфес оглушал гвалтом.

Огромный бронзовый кабан щерил клыки с мраморного постамента в центре дейгмы. Сардины из утреннего улова еще трепыхались на телегах. Стерегущие товар возницы палками отгоняли назойливых чаек.

Зычные голоса купцов, скрип такелажа, крики ослов и шорох сотен сандалий по вымостке вплетались в мерный шум накатывающего на причалы прибоя, создавая неповторимую музыку порта.

С реки Каистр доносились глухие барабанные удары. Толпа впряженных в постромки рабов тянула в сторону Священной гавани длинную связку ошкуренных кедровых бревен.

За оптовым рынком высилась зеленая стена каштанов. Пахло рыбой, специями, дегтем и шерстью. В загоне безнадежно блеяли козы, потревоженные налетевшим с болот гнусом. Кудахтали куры, задиристо кричали бойцовые петухи.

Рыбак в скользком от слизи фартуке разделывал на камне тунца. Портовая шавка вертелась под ногами и беспричинно лаяла в надежде на требуху или рыбий хвост.

Из сухих доков доносился звон кузнечных молотов. Волы тянули к верфям повозки, нагруженные канатными бухтами, якорями, мешками пеньки, кожами... Над мачтами с болтающимся такелажем дрожали разноцветные вымпелы.

— Я вернусь в новолуние, — сообщил на прощанье Харисий. — Выгружу товар, потом повешу белый вымпел, будто готов для новых предложений... Буду ждать тебя до третьего дня растущей луны.

Попрощавшись с капитаном, Геродот и Поликрита направились к выгульному двору. Выбрав мула, Геродот повел его под уздцы. Путники с любопытством глазели по сторонам.

Вот справа от Портового проспекта на вершине горы Пион белеет храм Аполлона. По склонам разбросаны утопающие в зелени виллы. На соседнем холме Лепр высятся стены акрополя, за которыми виден фронтон кумирни Афины.

К стадиону и театру ведут широкие мощеные дороги. Набережные каналов украшены статуями. А дальше раскинулось сплошное море красных черепичных крыш до самых стен Артемисиона.

Белые мраморные колонны самого известного в Ионии храма словно парили над окружавшими Священный холм фруктовыми садами. Огибая Артемисион, Селинунт нес свои неспокойные мутные воды к заболоченной пойме Каистра.

Вскоре путники вышли на Царскую дорогу. Сразу за городскими воротами Геродот присоединился к каравану. Через два парасанга Колофонская долина сузилась до ущелья с отвесными стенами, по обеим сторонам которого высились скалы хребта Месогида.

Тракт перед заставой был перегорожен бревном на двух каменных опорах. Здесь Геродоту пришлось в первый раз достать подорожную. Подозрительный гоплит внимательно изучил свиток, после чего махнул рукой: «Идите дальше».

Пройдя долину Каистра, караван заночевал в городке Лариса у подножия хребта Тмол. Утром путники поднялись в горы по Пактолскому ущелью, а в полдень уже спускались к Сардам.

Геродот всю дорогу шагал рядом с мулом. Поликрита иногда забиралась в седло. Сидя боком на мягком ленчике, она продолжала развлекать галикарнасца разговорами.

За курганом Алиатта открылся вид на акрополь Сард. Зубчатые стены опоясывали холм с трех сторон. Обращенная к Тмолу сторона бугрилась обрывистой скалой и казалась неприступной.

Геродот вспомнил текст свитка из библиотеки Литдамида, где описывалось, как шах Кир смог взять Сарды благодаря досадному промаху лидийцев.

Один из защитников крепости уронил с боевого хода свой шлем. Ночью он спустился за шлемом по скале, но за ним проследили персы, а утром полезли на приступ в этом же месте.

Геродот повел мула в шахристан, который поразил путников обилием мелких торговых лавок. Стремительный, но грязный Пактол рассекал торговую площадь надвое.

Галикарнасец с удивлением взирал на мутную воду и глинистые берега, изрытые гнездами ласточек.

«Неужели эта помойка и есть та самая золотоносная река, которая когда-то послужила источником богатства Креза», — с мрачной иронией подумал он.

На постоялом дворе в квартале Асиада путники с трудом нашли свободный от поклажи лееван. Пока Поликрита нарезала сыр и хлеб, галикарнасец с наслаждением валялся на набитом сеном курпаче, потом присоединился к саммеотке.

На рассвете следующего дня они направились к Фокейским воротам. По сторонам седла свисали два мешка. В одном лежала тыква-горлянка с водой, завернутые в холстину лепешки, кусок вяленой телятины в виноградных листьях, головка козьего сыра, а также свернутая камышовая циновка. Другой мешок был доверху наполнен терракотовыми черепками, которые легко можно собрать на любом гончарном дворе.

Небо затянулось облаками. Горы за северным берегом Герма хмурились густо-синей дымной тенью. Долина волновалась и шумела. По всей реке полыхали лагерные костры.

А с запада, от Магнесии-при-Сипиле, прибывали новые отряды копейщиков. Выползая из-за излучины, колонны тяжело и не в ногу брели с разрывом в несколько стадиев[16].

Воины шли, подняв копье набалдашником вверх. Одни, в плетеных или кожаных шлемах, с маленькими круглыми щитами и кинжалами, в высоких кожаных сапогах, были явно азиатами, но не персами. Другие, в коротких хитонах и шнурованных эмбадах, выглядели как эллины.

Перед первой колонной рыскали рабы с кнутом в руке, расчищая армии путь. На пиках десятников-датапатишей развевались разноцветные вымпелы-драконы.

Разведчики расстелили циновку на пригорке на расстоянии броска камня от дороги. Разложили припасы, после чего улеглись, изображая путников на привале. Привязанный к иве мул принялся увлеченно срывать листья с веток.

Поликрита достала из мешка первый остракон.

— Сначала дату поставь, — деловито пробурчал Геродот. — Сегодня двадцатое мунихиона — значит, это день Аполлона... Место — Сарды.

Затем принялся вполголоса наговаривать:

— Сотня паломников, еще одна... Вон прибывает не меньше сотни... Точно, они же на марше друг за другом сатабамами передвигаются. Тысячами мне сразу и не сосчитать... Тот крикун на коне явно сатапатиш... А конница где? Значит, уже проскакала... То-то я смотрю — трава покрыта пылью. Наверняка сразу пошли к горному проходу, минуя Сарды. Нам повезло, что мы вчера успели проскочить.

Он повернулся к Поликрите, которая молча ждала указаний:

— Написала? Дай посмотреть...Так, пиши дальше... Отара овец прошла к Эфесу или Колофону... Сколько голов, не известно... Значит, там будут ждать гиппосы...

Он вдруг задумался.

Потом пробормотал:

— Как дракона назвать? Не попоной же... Коней-то мы прямо не указываем, а овец попоной не накрывают...

И уже уверенным тоном заговорил:

— Паломники из Мисии, Фригии, Лидии, Пафлагонии.

Вскоре на Магнесийский тракт выкатились боевые колесницы, запряженные конями и ослами. Геродот возбужденно зашевелил губами.

Закончив подсчет, повернулся к Поликрите:

— Пиши: сорок телок с телятами...

Так они и наблюдали за передвижением варварского войска до самого вечера. Когда приближался сторожевой разъезд, разведчики отворачивались от дороги, делая вид, будто закусывают.

Пара не вызывала подозрений, так как при появлении очередного вооруженного отряда все, кто был на насыпи, бросались в сторону. Напуганные крестьяне уводили скот, возницы резко дергали вожжи, чтобы успеть съехать на обочину.

Многие путники тоже садились в траву и доставали припасы. Выждав, пока осядет пыль, они торопливо возвращались на дорогу, шли или ехали дальше. До следующего переполоха.

Когда на тракт выкатилась позолоченная колесница, за которой громыхало с десяток крытых обозных армамакс Геродот удивленно воскликнул:

— Ого! Не иначе это сам сатрап Фарнабаз со слугами и гаремом... Пиши: с паломниками идет Верховный фригийский жрец.

На второй день все повторилось: топот солдатских сапог, пылевая хмарь над трактом, запах гари с поймы Герма, наблюдение за передвижением войска, подсчеты...

Вернувшись в хан, разведчики без сил повалились на курпачи.

— Завтра ты остаешься в городе, — усталым голосом заявил Геродот Поликрите. — Я полезу на Тмол, надо сверху посмотреть, откуда идет войско... По вымпелам и снаряжению понятно, что это не армении, не персы и не мидяне, но вдруг с востока тоже армия на подходе... На горе я это увижу.

— А мне что делать? — обиженно протянула Поликрита.

— Как что... — Геродот изобразил удивление, — переписывай данные с остраконов на дифтеру... Мы же не можем сдать Харисию мешок исцарапанных черепков. Это несолидно...

Потом обнял саммеотку:

— Знаешь, я бы без тебя точно не справился. Сразу и считать, и писать трудно... Так еще и головой вертеть надо, чтобы не спалиться.

— Ладно, — она смирилась. — Только будь осторожен.

— Так, на всякий случай... — Геродот серьезно посмотрел ей в глаза. — Если к вечеру не вернусь, не жди меня и не ищи. Избавься от остраконов... Бери дифтеру и возвращайся в Эфес. В новолуние передай ее Харисию... Я не пропаду.

Поликрита хотела возразить, но он закрыл ее рот поцелуем.

Геродот поднялся до рассвета, заботливо поправил овчину на спящей подруге, затем подхватил мешок с черепками. Луна еще нежилась в мохнатых лапах пихт, а он уже взбирался по козьей тропе к вершине гряды.

Прохладный бриз ерошил волосы. Небо за спиной медленно светлело. Под ногами мягко пружинили кочки мышиного горошка. Ущелье ворчало смутным рокотом, словно ему не нравился карабкающийся по склону человек.

На седловине ярким пятном маячил сигнальный огонь заставы. Между колоннами мраморного портика двигалась фигура часового. Далеко на севере, среди темных вспученных громад, в небе вырос белый кипарис с зыбкой расползающейся верхушкой.

Вскоре соседняя вершина Месогида тоже окуталась клубами. Часовой на Тмоле тут же подбросил в костер сырого лапника, от которого повалил густой белый дым.

«Пикеты предупреждают друг друга о продвижении войска», — догадался галикарнасец.

Геродот обошел заставу по кустам барбариса. Выбрав утес с хорошим круговым обзором, улегся среди камней. Извилистая пойма Герма была перед ним как на ладони.

Еще пустая дорога повторяла изгибы речных излучин, теряясь за скалами Сипилы, и где-то далеко тонкой, почти незаметной в рассветной мгле нитью уходила на север.

Разведчик приготовился ждать.

Когда горизонт на востоке вспучился желтой дугой, дорога ожила. Боковым зрением он заметил смутное шевеление за Гермом. Присмотрелся: точно, с севера, со стороны Пропонтиды, по долине вилась темная пунктирная линия.

Геродот повернул голову на восток. Писидийский тракт казался пустым. Хотя по обочине медленно ползли черные точки. Галикарнасец решил, что пастух гонит скот на пастбище.

Но еще долго из-за Сипилы никто не показывался. Наконец, на дорогу жирной извивающейся гусеницей вывалилось войско. Натертые до блеска бронзовые яблоки копий искрились в первых лучах солнца.

Геродот начал увлеченно считать. Потом в нетерпении схватил сумку, достал остракон и ножом нацарапал первую цифру. Снова уставился в просторную золотистую даль.

Внезапно за спиной раздался окрик: «Эй!»

Скорее по наитью, чем осознанно, он спихнул свободной рукой мешок с черепками. Осыпь дробно зашуршала вниз по склону. Мешок вместе с гравием сорвался со скалы и полетел в пропасть.

Геродот развернулся. Над ним стояли двое. Часовой уткнул острие копья ему в грудь. Глаза стоявшего рядом десятника-датапатиша смотрели жестко и холодно.

— Ты кто? — спросил офицер на лидийском диалекте койнэ.

— Пастух, — стараясь скрыть испуг, соврал галикарнасец. — Потерял коз, вот ищу теперь...

Лидиец подошел к нему и уставился на долину.

Процедил:

— Ищешь коз, а наблюдаешь за дорогой.

— Он что-то сбросил, — прервал командира часовой. — Я видел!

Датапатиш посмотрел на обрыв под ногами:

— Жалко, не достать... Давай, вставай, — он пнул галикарнасца ногой. — В караульном доме разберемся, что ты за птица.

Геродот молча поднялся.

Его привели к саманному сараю.

На глазах у удивленного караула втолкнули в помещение зиндана. За спиной глухо звякнул засов. Но почти сразу послышались голоса: задержавший Геродота десятник докладывал, а глухой бесцветный голос с сильным персидским акцентом задавал вопросы.

Датапатиш уверенно сказал: «Ангелиофор».

Сотник-сатапатиш переспросил: «Джасус?»

Датапатиш подтвердил. Потом привели задержанного. Сатапатиш с хмурым напряженным лицом приказал ему встать спиной к стене.

Сразу спросил:

— Такабаров считал?

— Нет... — начал оправдываться Геродот, но задохнулся от сильного удара поддых.

— Будешь врать, пожалеешь, — бесстрастным тоном сказал офицер.

— Не вру, — быстро ответил галикарнасец.

И снова скорчился от удара. Его били долго, умело, изощренно. Так, чтобы причинить максимальную боль, но не покалечить. Время от времени окатывали водой из бурдюка, чтобы снова задать один и тот же вопрос: «Ты ангелиофор?»

Он все отрицал.

Тогда его снова втолкнули в зиндан.

Окровавленный, потерянный, измученный побоями, но не сломленный Геродот валялся на гнилой соломе. Сил не было даже на то, чтобы напиться воды из миски. Он просто закрыл глаза и впал в беспамятство...

Ночью галикарнасец пришел в себя. Облизнув губы, осмотрелся. Из круглого отверстия над дверью бил слабый свет от горевшего факела. Все тело болело, на лице застыла корка свернувшейся крови.

«Надо бежать, — отчаянно думал Геродот, — живым я отсюда не выйду».

Он обошел камеру. Кроме грязной подстилки и миски в ней не было ничего. Но в полу зияла дыра, решетку над которой покрывали засохшие струпья испражнений. Превозмогая отвращение, пленник подергал прутья — безуспешно.

Тогда он разбил миску ногой. Острым краем черепка начал ковырять глину. Сухие комки сыпались в темноту. Когда решетка зашаталась, галикарнасец с силой рванул ее на себя.

Потом лег, чтобы посмотреть в дыру, но взгляд уперся в стену непроницаемой темноты. Зато внизу Геродот отчетливо услышал монотонный шум потока. Потянуло свежестью.

Галикарнасец бросил вниз кусок глины — раздался слабый плеск. Он приподнял голову и прислушался. Казарменный шум давно стих, лишь из коридора доносился храп. Тогда Геродот уперся ладонями в пол, опустил в дыру ноги и спрыгнул. Мгновение полета закончилось ударом о воду.

Подземная река оказалась неглубокой. Холод освежил беглеца, придав ему сил. По колено в воде Геродот двинулся вниз по течению. Ладонью ощупывая грубую кладку стены.

«Если это оросительный кяриз, тогда я выйду на поле, — соображал он. — А если ручей, то должен впадать в Пактол или сразу в Герм... Но все равно должен идти через пашню, иначе зачем стены укреплять...»

Вдруг рука попала в пустоту, а затем пальцы почувствовали мокрую скользкую грязь. Из глубины ниши донесся крысиный писк. Геродот с омерзением прополоскал кисть в воде.

Галикарнасец спотыкался, когда нога цеплялась за камень. Проваливался в ямы, погружаясь в воду по пояс. Одежда давно промокла; его била дрожь от затхлой сырости. С лица то и дело приходилось смахивать липкие обрывки паутины.

Один раз Геродот наткнулся на кирпичную осыпь. В груде гнилого тряпья вперемешку с чем-то мягким и вязким он неожиданно нащупал обглоданный крысами человеческий череп. Накатила тошнотворная вонь. Галикарнасец отшатнулся, бормоча молитву Зевсу Хтонию.

Летучие мыши метались над головой. Геродот закрывался рукой, чувствуя взмахи крыльев у самого лица. Иногда ему казалось, что это злобные Эриннии и он бредет по Реке смерти в Гадес.

Сил оставалось все меньше. Ушибы болели. Беглеца мучила жажда, но пить из грязного потока он опасался. Стараясь не поддаваться унынию, Геродот продолжал упрямо продвигаться вперед.

Наконец, впереди появился слабый свет. Галикарнасец начал различать наросты мха на стенах, рваные лоскутья паутины, покосившиеся балки с белесыми пятнами плесени, плывущий по течению мусор.

Геродот из последних сил бросился вперед, настолько отчаянно ему хотелось выбраться из мрачного подземелья. Из горла рвалось тяжелое прерывистое дыхание, ноги казались свинцовыми. Но в груди росло ликование — он сделал это, он жив.

Вот и расщелина.

Галикарнасец увидел перед собой желтый лунный диск. Призрачное сияние освещало склон холма, чахлую растительность и темную дыру среди обломков известняка, из которой он только что выполз.

Осыпь сбегала к равнине. Дальше ручей петлял по размытому песчаному руслу через поле. Ночной туман завис над зарослями шибляка. Герм был где-то впереди, у подножия северных гор, которые утром хорошо просматривались со скалы, на которой лежал Геродот.

Галикарнасец по гравию спустился к пашне. От ощущения того, что ему чудом удалось избежать катастрофы, накатила слабость. В голове шумело, ноги подгибались. Тогда он просто сел под кустом боярышника, обнял руками колени и положил на них голову.

Продремал до рассвета, а стоило туману рассеяться, как он зашагал по кромке берега. Но ушел недалеко. Ручей резко вильнул в сторону. Геродот обогнул невысокий обрыв — и сразу присел.

В двадцати шагах от него стояла, опустив морды к воде, пара оседланных коней. Над обрывом горел костер, уютно потрескивали дрова, звучала неторопливая речь. Разговаривали по-фригийски.

«Дозор на привале, — с досадой подумал беглец. — Не проскочить, заметят».

Пришлось затаиться. Из-за валуна ему было видно, как один из фригийцев спустился к ручью, чтобы набрать воды во фляги. Когда всадники неторопливо уехали к Герму, он снова двинулся вперед.

Быстро светало. Опасаясь погони, галикарнасец торопился добраться до реки. Оступался на скользких булыжниках, шуршал галькой. Но плеск воды на перекатах заглушал шум шагов.

От близкого русла пахнуло сыростью. Вкрадчиво зашелестел растревоженный ветром рогоз, глухо шепталась осока. По прибрежному болоту Геродот шлепал уже не таясь. Огни костров остались позади, в пойменных лугах.

Галикарнасец подтащил к кромке воды почерневший топляк. Быстро разделся, скрутил одежду в ком. Насадив его на сук, столкнул корягу в реку. Поплыл вдоль затона, вглядываясь в заросли.

Когда увидел бесхозную долбленку, осторожно погреб к ней. Перевалился через низкий борт, схватил весло. Одевался уже на стремнине. Потом упал на дно и затих.

Лодка медленно плыла по течению, поворачиваясь на глубоководных воронках. Со стороны могло показаться, что она пустая. Мало ли — рыбак-разиня увлекся наметом, да забыл ее привязать. Вот она и дрейфует себе, а хозяин, дурачина, наверное, мечется теперь по берегу, кусает локти...

Так и лежал на спине, даже когда долбленку понесло под мост на тарасах. Проплывая мимо набитых камнями срубов, он смотрел на бревна перекрытия, по которым грохотали обозные телеги и топали копейщики.

Голод пришлось терпеть до самой Фокеи. На третий день пути, в полдень, Геродот вошел в пандокеон, окна которого выходили на агору. Обменявшись с хозяином условленными фразами, он попросил тушеных с тимьяном бобов и вина.

Утром галикарнасец отправился в гавань. До Смирны ему удалось доплыть на грузовом лембе, который вез двадцать талантов олова с Касситерид.

Кимский залив бугрился мелкими юркими волнами. Вымпел на мачте лихорадочно трепетал. Казалось, еще немного — и нарисованный тюлень соскользнет в воду.

В Смирне Геродот присоединился к каравану, направлявшемуся через Эфес в Милет. К вечеру следующего дня на фоне барашковых облаков выстроились белые колонны Артемисиона.

Новолуния беглец дождался, ночуя в порту вместе с поденщиками. На рассвете нумении — первого дня нового месяца — он зашагал к причалам, жадно выискивая среди ярких лоскутов на мачтах вымпел Галикарнаса.

Два синих корабля оказались боевыми пентеконтерами. Очертания третьего галикарнасец узнал сразу. Лемб с облупившейся киноварью на бортах покачивался у причала.

Он пытался разглядеть на палубе Харисия, когда сзади его обняли женские руки. Геродот целовал мокрые от слез губы Поликриты, а она шептала: «Миленький мой... Хороший...»

Скупой утренний свет разбавлял полумрак андрона сквозь прозрачную занавеску. Из перистиля доносились голоса рабов, которые уже третий день копали колодец. В конюшне заржал любимец, мощный степной тарпан из Скифии.

«Застоялся, — участливо подумал Антифем. — Надо его до Скалистой бухты прогнать и обратно... Только не по тракту, а по выкосу вдоль пашни. Пусть порадуется воле».

Архонт Самоса склонился к столу, изучая расправленный свиток. Над носиком масляной лампы плясал язычок пламени, бросая блики на тисовую столешницу.

Бронзовый треножник нехотя источал тонкую ароматную струйку дыма. Статуэтки идолов-апотропеев застыли на домашнем алтаре, словно боги наслаждались запахом благовоний.

— Мир тебе! — бодро поздоровался вошедший Геродот.

— Хайрэ! — в тон ему ответил архонт.

Он внимательно посмотрел на галикарнасца:

— Тебе ведь уже исполнилось восемнадцать?

Геродот подтвердил:

— Зимой.

Антифем озабоченно кивнул, будто соглашаясь с собственными мыслями:

— Вижу по короткой стрижке.... Пора вступать в эфебию... Но ты не гражданин Самоса, поэтому я не имею права включить тебя в списки дема.

Галикарнасец попытался оправдаться:

— А я не могу вернуться в Галикарнас... Наемники Лигдамида мне шею свернут.

Архонт согласился:

— Понимаю... Тут ведь какое дело... Даже если ты когда-нибудь вернешься в Галикарнас или переедешь в Афины, без подтвержденного службой в армии статуса эфеба тебе не обойтись. Иначе не сможешь купить оружие, призваться в фалангу, выступать истцом в суде, жениться... Да много чего не сможешь, ты и сам это хорошо знаешь. А тебе это надо, чтобы в тебя тыкали пальцем? Так вот... От Кимона пришло письмо. Стратег за тебя хлопочет: просит определить в расквартированный на Хиосе таксис афинского дема Диады. Деньги на паноплию гоплита и содержание из расчета четыре обола в день предлагает выделить из городской казны. Я как проксен Афин не могу ему отказать... Но решение за тобой.

Он выжидательно посмотрел на галикарнасца.

Геродот пожал плечами:

— Да мне все равно, где служить... Можно и на Хиосе. Только я не афинский гражданин, кто меня там примет?

Антифем усмехнулся:

— Примут! Кимон и это предусмотрел... Пишет, что таксиархом на Хиосе служит его товарищ по дему, который выдаст тебе рекомендацию для Экклесии, — архонт развернул свиток: — Слушай, так и пишет: «...Перед Экклесией я за Геродота поручусь. Служба в гарнизоне на границе с Персией вполне сойдет за особые заслуги перед Афинами. Притаим меня поддержат...»

— А докимасия? — удивился Геродот.

Архонт махнул рукой:

— Стратег сообщает, что проверку на благонадежность ты прошел на Наксосе в боевых условиях, так что еще одной формальностью меньше.

— И когда отбывать? — спросил Геродот.

Антифем задумался.

Потом начал рассуждать вслух:

— Так... Сейчас начало элафеболиона[17]... В новолуние состоится принятие присяги у алтаря Ор на теменосе Герайона... Перед Дельфиниями будет точно не до вас... Значит, отправитесь после Дельфиний... Но до Мунихий... Ну, вот вроде бы все...

— Могу идти? — галикарнасец выглядел озадаченным.

Он пока еще не понял, хорошее это известие или плохое. С одной стороны, ему пора пройти воинскую службу, чтобы стать полноправным эфебом. Но сразу пришла мысль о Поликрите. Похоже, им придется расстаться самое меньшее на год.

После годового обучения он получит щит и копье, но вот что дальше... Если направят пограничным стражником периполом на Восточные Спорады — это одно. Тогда он сможет попроситься на Самос.

А вот если пошлют для гарнизонной службы на Лаврийские рудники — совсем другое. Не видать ему тогда Поликриты как своих ушей еще целый год. Да и служить при серебряных копях или в лагере рудокопов тяжело, потому что все мучения рабов у тебя перед глазами.

Изнурительный труд, издевательства надсмотрщиков, вши, грязь... Он слышал, что от пережитого потрясения многие эфебы не выдерживают, начинают пить, не просыхая, лишь бы забыться.

Выходя из дома, Геродот дружелюбно кивнул ойкетам. Те ответили, но работу не прервали. Из-под ног заполошно рванула перепуганная курица. Галикарнасец вздрогнул. Но тут справа от него с головы Аполлона Дельфиния вспорхнула чайка.

«А вот это хороший знак», — довольно подумал Геродот, проводив взглядом полет птицы...

Поликрита первой узнала новость.

— Будешь меня ждать? — подозрительно спросил Геродот.

Саммеотка успокоила:

— Конечно.

И нежно поцеловала в губы.

Потом с улыбкой поддела:

— Вернешься не мальчиком, но мужем.

Он хмыкнул.

Дрио просто погладила сына по щеке. Ей предстояло снова собирать его в дорогу. Но до Дельфиний они еще побудут вместе.

Феодор обрадовался:

— Ух ты! Ты какой знак на гоплоне хочешь — бегущие ноги Аполлона, голову Медузы или сову?

— Какой щит дадут, такой и возьму, — назидательным тоном ответил Геродот. — Выбирает только отличник боевой подготовки... Но в моем случае это вряд ли.

— Почему? — не унимался брат.

— Я бороться не люблю, — признался Геродот. — И на кулаках драться... Вот если бы победителю в состязании рапсодов давали приз, я бы его точно получил... Но в армии ценятся совсем другие качества.

В нумению состоялось принятие присяги.

Жрицы Герайона напекли пирожков для бескровной жертвы, а гиеродулы украсили алтарь Ор цветами. От жаровен поднимался ароматный сандаловый дым. Музыканты расположились на ступенях храма.

Родственники эфебов в ярких праздничных гиматиях столпились возле арки. Надзирающие за порядком на агоре рабы оттеснили нищих к сточной канаве, подальше от святилища.

Одетые в хитоны, хламиды и широкополые пегасы новобранцы обмыли ноги, затем попарно вошли на теменос. Возложив к алтарю Ор мешочки с ладаном, смешанной с медом пшеницей и оливковые ветви, выстроились в шеренги.

Гиеродулы обнесли строй вином: одни тащили амфоры, другие держали в вытянутых руках ритуальную патеру. После того как эфебы совершили тройное возлияния, хор затянул гимн на дорийском наречии.

Затем новобранцы образовали круг. Вынув из ножен обоюдоострый фасганон, они шли друг за другом, приплясывая и меняя направление движения, словно по команде.

Топтание сменялось прыжками на месте и взмахами рук. Звучали резкие вскрики. Величественный военный танец пиррихий сопровождался стонами кифар, щелчками кроталов, грохотом тимпанов.

Метримота подожгла облитые маслом дары. Внимательно изучив поднимавшийся от алтаря дым, жрица-прорицательница сообщила, что богини приняли жертву.

Наконец, наступило время присяги. Эфебы выстроились в две шеренги. Геродот вышел вперед со свитком папируса и расправил его обеими руками. Он читал вслух, а остальные повторяли за ним.

Новобранцы клялись не осквернить священное оружие не покидать товарища в бою, ревностно защищать отечество и веру предков, а также соблюдать законы и уважать решения мудрецов.

Короткие волосы жесткими локонами обрамляли высокий лоб галикарнасца, серые глаза из-под бровей смотрели дерзко и строго. Хитон обтягивал торс, не скрывая размаха плеч, жилистой крепости шеи, самоуверенной осанки. На скулах и подбородке пробивалась молодая борода.

Геродот стоял, широко расставив ноги, как капитан на полубаке корабля. Голос от волнения звучал звонче, чем обычно. Читая, он смотрел в глаза знакомому эфебу из первой шеренги, словно произносил слова клятвы именно для него. Этому ораторскому приему его научил отец.

Галикарнасец верил в то, что говорил, а товарищи по оружию верили ему.

В конце присяги эфебы сняли петасы, после чего подняли к небу глаза и руки, чтобы по традиции призвать в свидетелей истинности своих намерений семь олимпийских богов.

Вечером в каждой семье, где имелся эфеб, состоялся праздничный обед, на котором отец вручил сыну священный родовой атрибут: помятые поножи прадеда, кинжал деда или попорченную молью хламиду, в которой он сам бился с персами. Эфеб не мог стать владельцем реликвии при живом отце, но подержать ее в руках перед отъездом был обязан...

Миновали Дельфинии. О прошедшем празднике напоминали лишь куча золы перед алтарем Аполлона Дельфиния, да раздавленные трупики ящериц и мышей на Священной дороге, которые бросали себе под ноги участники помпэ.

По теменосу расхаживал обнаглевший ворон атрибут Аполлона. Птица недовольно и требовательно каркала, топорща перья на горле. Жрицы Герайона в день торжеств кормили ворона кусками отборной ягнятины. Теперь он не мог понять, куда вдруг подевалось мясо, поэтому злобно долбил клювом бурые пятна крови на песке.

Открылась охота на оленей. Предоставив на время Дельфиний пойму Имброса в распоряжение светоносного бога, горожане снова принялись сооружать в прибрежном лесу ловчие ямы и караулить дичь на водопое.

Ранним утром девятого мунихиона самен с эфебами отплыл на Хиос. Старшим группы Народное собрание Самоса назначило наставника по метанию копья, аконтиста Ктесикла.

Капитан запретил распускать парус, поэтому Ктесикл еще в порту приказал новобранцам разделиться на боевые лохи, чтобы каждый знал, в какую смену ему грести. Получилось три отряда: «Альфа», «Бета» и «Гамма».

Эфебы гребли по очереди. Когда новая смена бралась за весла, предыдущая располагалась для отдыха на палубном настиле. Никто не роптал, все понимали, что гребля — это часть новой жизни, заполненной работой, гимнастическими упражнениями, а также занятиями по строевой подготовке и рукопашному бою.

Командиры-лохаги, самые крепкие с виду новобранцы, деловито распределяли товарищей по банкам, подливали воды в чашу часов-клепсидры, а потом задавали ритм игрой на тимпане и флейтах.

Корабль плыл вдоль изрезанного бухтами берега Ионии. Лопасти с плеском опускались в воду, отчего по водной глади катился тягучий монотонный гул.

Геродот ворочал тяжелое весло в составе «Альфы». Плечи сидевшего впереди товарища мерно двигались вперед и назад. По мускулистой спине между лопатками стекала струйка пота.

Внезапно он услышал, как саммеот сквозь зубы ругается — Ты чего? — участливо спросил галикарнасец.

Не поворачивая головы, тот ответил:

— Волдырь содрал... И когда только успел натереть... Едва отплыли, Самос еще, наверное, видно.

Геродот ухитрился, пока тянул на себя весло правой рукой, левой сорвать головную тению. Махнув повязкой, повесил ее на плечо бедолаге.

— Держи! Оберни ладонь, полегче будет... Тебя как звать?

— Тимофей... А тебя?

Галикарнасец назвался.

Когда лохаг прогудел в раковину сигнал для новой смены, гребцы устало сгорбились на банках. Потом поднялись на палубу и улеглись на досках настила, укрывшись хламидами.

Тимофей опустился рядом с Геродотом:

— Спасибо, — сказал он, показывая обмотанную тенией кисть.

Галикарнасец дружелюбно улыбнулся.

Тогда саммеот добавил:

— Ктесикл велел разбиться по парам... Будешь моим напарником?

— Конечно, — чистосердечно ответил Геродот.

Товарищи пожали друг другу запястье.

Сослуживцы окружили двух сидящих на полу казармы гоплитов.

После утомительных занятий на палестре и послеполуденного урока по философии наступило личное время. Остаток дня до заката новобранцы коротали за игрой в кости.

Тимофей тряс кружку. Геродот с напряженным лицом смотрел за его руками.

— Давай! Закрути! Не тряси долго — удачу вытрясешь! — подбадривали товарищи.

Тимофей дунул в обе стороны, прогоняя злых духов. Затем резким движением выбросил астрагалы в медный таз перед собой. Две из четырех прямоугольных костей легли выпуклой стороной вверх. На каждой чернела окрашенная тушью дырочка.

Сослуживцы разочарованно загалдели:

— «Собака»! Не повезло! Не умеет!

Тимофей обиженно фыркнул.

Геродот сгреб астрагалы. Успел погладить фигурку Гермеса Эрмуния — подарок Херила. Долго тряс кружку руками, не сводя глаз с соперника. Он уже выиграл один кон, но и один кон проиграл. Теперь предстоял решающий бросок.

Галикарнасец с придыханием откинул ладонь. Белые кости выпорхнули из кружки как подросшие птенцы из гнезда. От черных дырочек зарябило в глазах.

Болельщики ахнули:

— «Афродита»!

— Итак, два к одному, — объявил судья. — Победил Геродот.

И пододвинул лопаткой горку медных оболов к галикарнасцу.

Потом, оглядев сослуживцев, спросил:

— Желающие есть?

Еще двое эфебов заняли места у таза.

Геродот обнял друга:

— Не обиделся?

Тимофей рассмеялся:

— Вот еще! Но с тебя выпивка, — он подмигнул галикарнасцу. — Пошли, что ли?

— Куда? — удивился Геродот. — Мы у софрониста не взяли увольнительную... А без нее часовой не выпустит.

— Да ладно, — беспечно заявил саммеот. — За дровяником в изгороди есть новый лаз. Мегакл из «Беты» вчера проделал, когда в пандокеон бегал... Софронист его еще не нашел.

Протиснувшись сквозь щель между жердями, друзья нырнули в кизиловые заросли. Вскоре они спускались по склону холма, оставив позади казарму новобранцев.

Эфебы были уверены, что часовой на вышке не будет поднимать тревогу, просто доложит разводящему о самовольщиках, когда смена закончится.

Но сегодня разводящим был хороший приятель Тимофея, а значит, с ним всегда можно договориться. Так что таксиарх Демонакт про самоволку не узнает.

За сосняком открылась хора. Распаханные делянки, разделенные каменной кладкой, тянулись до самого моря. Раздолбанная телегами межа уводила к пойме Псарьи, над которой вдали белела крепостная стена Карфаса.

Солнце скатывалось к Проватскому хребту. Синяя гладь Хиосского пролива темнела на глазах, наливаясь тенью облачного купола. На севере над горой Орос стояла стена дождя. Далекие островки между Хиосом и азиатским побережьем казались потерянными в море скалами.

Свернув на дорогу Аполлона, эфебы двинулись к Карфасу. Закат только разгорался, поэтому через Каломотийские ворота они прошли беспрепятственно, затерявшись среди пешеходов, запряженных волами или ослами повозок и стаек обросших грязной нечесаной шерстью овец.

Где находится пандокеон, самовольщики уже знали от товарищей. В полутемной трапезной стоял шум голосов. Пахло чесноком, уксусом и горелым маслом.

За столами потягивали вино завсегдатаи: ремесленники, сборщики фисташковой мастики, мелкие менялы, стригали... Девушки держались ближе к лампам, чтобы быть на виду.

Усевшись за исцарапанный деревянный стол, эфебы заказали вина, маринованных маслин и, конечно, сыра. Подошвы сандалий елозили по яичной скорлупе, луковой шелухе, хлебным крошкам...

На снующих между ногами кур никто не обращал внимания. Но пол был сухим — здесь пили по-простому, без возлияний Зевсу, потому что в таком злачном месте и идола-то приличного не найдешь, в общем, дыра дырой...

Первый кувшин зашел хорошо. Геродот перестал обращать внимание на грязь, духоту и корявый диалект хиосцев. Даже нарушение воинской дисциплины казалось ему теперь незначительным проступком.

— Опа! — приблизив лицо к другу, Тимофей горячо зашептал. — Вон те цыпочки в нашу строну глазами зыркают.

Он кивнул на соседний стол. И впрямь — две полные хохотушки строили эфебам глазки. Рядом с ними пара увальней с осоловелыми глазами мрачно жевала вяленую рыбу. Один краснорожий, другой бровастый. Поведение соседок их явно не волновало.

— И что? — спросил Геродот.

— А то, — в тон другу ответил саммеот. — Намечается опасное сближение бортов. С последующей атакой, заброской абордажных крючьев и полной капитуляцией... Ты как?

— Неа, — отказался галикарнасец. — Меня дома невеста ждет.

— Как знаешь, — в голосе друга слышалось возбужденное нетерпение. — Надо гульнуть на свои, пока есть. Пособие от Народного собрания софронист будет держать у себя до выпуска. И вообще... У меня женщины месяц не было. Мне сейчас любая горгона покажется Афродитой.

Вскоре обе хохотушки уже сидели рядом с эфебами. Увальни восприняли исчезновение соседок благодушно. А в сторону соперников даже не смотрели.

Тимофей распетушился. Подробно рассказывал, откуда они, зачем прибыли на Хиос и сколько здесь пробудут. Девушки поддакивали, прижимались к нему с обеих сторон.

Когда служанка подошла к столу, они незаметно перемигнулись с ней. Вскоре та принесла кувшин. Попойка продолжалась. Хохотушки активно подливали новым ухажерам, но сами почему-то не пили.

Геродот помалкивал, потому что ему было неловко. Да и в сон от выпитого потянуло. Голоса вокруг стали глуше краски померкли, накатила слабость. Широко зевнув, он ткнулся лбом в стол...

Очнулся галикарнасец в телеге, лежа ничком на прелой соломе. К мокрому лицу липли листья, воняло рвотой. Хотел перевернуться на спину, но руки не слушались.

По тупой боли в запястьях Геродот понял, что они связаны. Когда он заелозил ногами, перевернуться все-таки удалось. В груди бил молот, затылок ломило, хитон набух влагой, словно его только что выстирали.

Мелькнула мысль: «Обмочился, что ли? Мамочки, стыд-то какой!»

Рядом послышался хрип. Резко повернув голову, Геродот увидел бледное лицо Тимофея. Друг все еще не пришел в себя. Один его глаз был полуоткрыт, но зрачок закатился под веко. С губ на подбородок свисал подтек густой слюны.

«Так он и выпил больше, — запаниковал галикарнасец. — А вдруг вообще не очнется?»

И тут он все понял:

«Отравили!»

Обрывки воспоминаний сложились в четкий мозаичный узор:

«Гостиница! Хохотушки! Вино с горьким привкусом, которое мы не заказывали!»

Вопросы шершнями роились в больной голове. Сердце то замирало, то рвалось из груди. От чудовищной несправедливости происходящего хотелось выть.

— Слышь, Харес, — послышался голос над головой. — Кажись, один очнулся.

— А второй? — спросил другой голос.

— Пока нет, — протянул первый.

— Тогда к ручью, — приказал Харес. — Надо окатить водой... Ты знаешь правила — раб должен быть в сознании, когда его проводят через ворота. Чтоб сам прочитал.

Услышав слово «раб», Геродот чуть не застонал, но усилием воли сдержался. По голосам он узнал в возницах увальней из трапезной пандокеона.

Телега остановилась на берегу горной речки. Прозрачная тугая струя бесновалась на базальтовом пороге. В зарослях олеандра ошалело пели птицы.

Когда краснорожий окатил Тимофея водой из меха, эфеб вскинулся, выпучив воспаленные глаза. Потом задергался на соломе, словно хотел вскочить. Но связанные руки мешали.

Оба возницы довольно заржали. Бровастый молча ударил Тимофея кулаком в грудь. Тот охнул, скорчился, но больше не делал попыток вылезти из телеги. Только затравленно смотрел на похитителей.

Отдышавшись, саммеот спросил с дрожью в голосе:

— Кто вы?

— Твой ночной кошмар, — процедил краснорожий.

Возницы снова грубо рассмеялись. Тогда он почти крикнул:

— Куда вы нас везете?

На этот раз похититель ответил спокойно и обстоятельно:

— Скажу, чтоб ты заткнулся... На медные копи. Вы теперь рудокопы. Будете орихалк копать... Вашего хозяина зовут Гелесибий. Про прошлую жизнь забудьте. Чем раньше забудете, тем легче будет жить в лагере... Кормят два раза в день. Если выработал норму, получаешь добавку. Если нет — тащишь до лагеря форейон хозяина... Будете стараться, дадим женщину. У нас хорошие фракки...

Тимофей не дал ему договорить:

— Мы эфебы из афинского таксиса... Нас будут искать!

— Где искать? — с наигранным удивлением спросил краснорожий. — А то мы не знаем, что вы в самоволку сбежали.., Во-первых, гоплиты на службе ходят строем, во-вторых — не шляются в одиночку по кабакам... Думаете вы у нас такие первые?

Эфебы удрученно молчали...

Вскоре показался лагерь. Когда телега проезжала ров, Геродота с Тимофеем накрыла волна смрада. Возницы не обратили на него никакого внимания.

Возле ворот они выволокли пленников из телеги и подтолкнули к распахнутым створкам.

— Смотреть вверх! — скомандовал краснорожий.

Геродот поднял глаза. Опоры соединялись доской, на которой черной краской было написано слово: «Гадес».

Бровастый ударами палки загнал пленников в барак, над входом в который висел грубо вырезанный из дерева молот. Воняло здесь не так сильно, как возле рва, но в нос непривычно шибануло кислым запахом пота и мочи.

Вдоль прохода валялись тюфяки — продавленные, мешковина местами рваная, в бурых пятнах. На некоторых неподвижно лежали люди. Кто-то кашлял, кто-то стонал.

У Геродота упало сердце. Неужели ему придется сгинуть в этом богами забытом месте, вдали от родных и друзей. В штольне под завалом, в жутком лагерном бараке от болезни или побоев, а то и в колодках, стоя на коленях под палящим солнцем.

Бровастый грубо подтолкнул эфебов к двум крайним тюфякам. Потом вышел из барака, походя пнув ногой какого-то бедолагу в рваном хитоне. Тот лишь поджал к животу колени и зашелся в кашле.

— Пифон! — рявкнул на него надсмотрщик. — Введи сопливых гоплитов в курс дела.

Эфебы опустились на тюфяки. Они молчали, потому что каждый погрузился в пучину мрачной безысходности. К ним на коленях подполз прекративший кашлять человек, за которым волочилась цепь.

Просипел:

— Места для новичков... Ночью здесь может быть холодно, зато больше свежего воздуха. Мы-то все в кучу сбиваемся, чтобы не мерзнуть, — мрачно закончил он.

Потом добавил:

— Я староста барака.

— А где рабы? — спросил Геродот.

— Как где... — удивился Пифон. — В копях... На закате вернутся. Может, и не все... Те, кого селят в барак Гефеста, становятся рудокопами. Есть еще барак Гермеса. Но он только для мальчиков. Там и кормят лучше, и отношение человеческое... Они просеку к морю расчищают, чтоб не надо было чушки окружной дорогой к Медной пристани возить... Но их всех рано или поздно оскопят. На евнухов спрос всегда высокий. Особенно, если мальчик стал евнухом до десяти лет... Из таких хорошие певцы получаются — статные, красивые, кожа бледная...

— Мы три барака видели, — прервал его Тимофей. Староста закашлял. Отдышавшись, снова заговорил. Скороговоркой, глотая слова, словно боялся не успеть: — Правильно... Третий барак — Афродиты, женский. Женщин на работу в горы не водят, невыгодно, потому что товарный вид теряют. Их для других целей держат, сами понимаете, каких... В основном это фракийки, но есть и эллинки, скифянки, лидийки... Надсмотрщики как напьются, так сразу туда лезут. И начинается — вой, плач, крики... Мы все это слушаем, а сделать ничего не можем. Правда, однажды какой-то пират заявился. Отмудохал Хареса и одну из фракк забрал, купил ее, значит, у Гелесибия... С ним ватага была, так управляющий особо не спорил, ему главное выработку дать... Куда этот громила ее потом повез, я не знаю.

— Почему Гелесибий не нанимает рудокопов? — спросил Геродот.

— Ему не надо, — мрачно усмехнулся Пифон. — Он деньги в рост дает, у него меняльные столы стоят по всем спорадским портам... Проценты грабительские, но крестьяне все равно берут под залог будущего урожая, чтобы делянку засеять... Только год на год не приходится. Птицы склевали зерно в бороздах, колос ржа попортила или от мучнистой росы листья сгнили, а то и саранча налетит... Не смог вернуть долг — вот ты и раб. Мы для него не люди, а ходячие кирки, потому что он рудник через три года обязан сдать властям... Рудокоп сначала долг отрабатывает, зато все, что сверху — чистая прибыль. А за арендованного раба вынь да положь обол в день... И покупать не надо, Гелесибий рабов покупает только если доход с рудника резко падает, чтоб нарастить выработку... Еще он посылает своих громил людей воровать. Харес за каждого опоенного растяпу получает целую драхму. Еще ни одного обратно не выкупили... К Гелесибию на Сельские Дионисии и на Таргелии приезжают какие-то магистраты. Их сразу ведут в барак Афродиты. Потом пьяных отвозят назад в Карфас.

Геродот с Тимофеем переглянулись.

— Кормят как? — с надеждой в голосе спросил Тимофей.

Пифон покачал головой:

— Плохо... Гелесибий нас голодом не морит, конечно, но еда паршивая: гнилая капуста, корни мальвы, пересохшие листья редьки... А мяса хочется. Вот мы и изгаляемся, как можем. Крысу поймаем, обдерем, зажарим — и пускаем на круг, каждый может откусить... У нас братство.

— А это кто? — Тимофей кивнул в сторону лежачих.

— Больные... Если завтра к утру не поднимутся, отправятся в Стикс.

— Куда? — не понял саммеот.

— В ров... Он после дождя от воды разбухает. Места там мало, потому что весь трупами забит. Так что становится похож на Реку смерти. Скоро и я там окажусь... Чахотка.

Эфебы не знали, что сказать.

— Вы это... — вдруг встрепенулся Пифон. — Чуть не забыл... Корзину с породой передавайте друг другу на корточках. Не ползайте на карачках, а то враз кожу сдерете с колен. Лекарей тут нет, так что от горячки вас никто спасать не будет...

В проеме барака появилась фигура.

Кузнец громко позвал:

— Гоплиты, ко мне!

Вскоре Геродот с Тимофеем обреченно перебирали прикованную к скобе на лодыжке цепь. Бронзовый обруч на шее с выбитым по металлу словом «раб» неприятно холодил кожу.

На закате по пыльной дороге с гор спустилась толпа грязных оборванных людей. Под присмотром надсмотрщика они сняли с шеста цепи и без сил опустились на землю выгульного двора.

Тут же из барака Афродиты высыпали женщины. У каждой в руках была миска с водой или ветошь. Склонившись над обессиленными рудокопами, они принялись обмывать ссадины.

Эфебы испуганно таращились на рабов, не решаясь подойти.

Внезапно Геродот бросился вперед:

— Херил!

Саммеот с недоумением уставился на него.

Удивление сменилось мукой понимания:

— И ты...

Друзья обнялись.

— Как ты сюда попал? — спросил галикарнасец.

— Взял в долг у трапезита мину серебра под урожай черешни. На ремонт дома: черепицы прикупил, извести... Думаю, еще надо подождать, чтоб дозрела. А однажды утром выхожу в сад — деревья словно грязью обмазаны. Дрозды! Прилетели с зимовки. Я давай бегать, кричать... Они взлетят и тут же снова садятся... Весь урожай пропал. Собрал только пару медимнов. Трапезит ждать отказался... На следующий день он вручил мне судебное постановление, а его громилы вкопали позорный столб перед моим домом. Потом передал меня Гелесибию, пока долг не отработаю... Но мне повезло, я не в штольне горбачусь, а вожу чушки на повозке к пристани... А ты?

Геродот тяжело вздохнул:

— Ушли в самоволку... Я у товарища в кости выиграл. Вот на эти деньги и загуляли. Кабацкие шлюхи что-то подсыпали в вино... Очнулись связанными в телеге.

Рабыня разнесла по бараку корзину с недоваренной капустой. Бросала скользкие листья в протянутую посуду. Херил жадно ел, эфебы к пайке даже не притронулись. К мискам новичков тут же полезли чьи-то вороватые руки.

В проеме снова появилась фигура.

— Отбой! — заорал Харес...

— Подъем!

Геродот мгновенно проснулся. Он не спал почти всю ночь, только перед рассветом погрузился в мутное забытье. Рядом заворочались рудокопы. Барак наполнился испуганным шепотом, тяжелыми вздохами, шарканьем ног.

Вскоре вместе с товарищами он брел по прогону к седловине хребта. Цепи качались и звенели, подчиняясь ритму движения. Скоба уже натерла ногу, поэтому каждый шаг отдавал резью.

Харес несколько раз ожег галикарнасца плетью. Не за дело, а просто для острастки. На лице идущего справа от Геродота Тимофея застыло выражение недоуменного отчаяния. От Херила его отделяли несколько потных спин, поэтому лица саммеота он не видел.

Показались кучи бурой выработки. Земля вдоль седловины была изрыта похожими на гигантские кротовые норы шурфами. Харес выкрикнул приветствие. Часовой на сторожевой вышке откликнулся.

Перед большим конусом медеплавильной печи уже суетились люди в фартуках. Одни раздували мехи, другие ворошили в топке древесный уголь, третьи подбрасывали в жерло тигля комки руды.

Рядом высился штабель каменных мульд для отлива чушек. Ветер сдувал с груд шлака мелкую песчаную пыль. Над копями стелился густой черный дым.

Рудокопы разобрали корзины, кирки и лопаты, после чего разбрелись по шурфам, волоча за собой цепи. Возницы направились к повозкам. Защелкали бичи, заорали надсмотрщики. Сторожевые эпирские молоссы надрывались хриплым злобным лаем.

Харес разделил рабов на забойщиков и носильщиков. Под пристальным взглядом вооруженного кописом громилы Тимофей полез в шахту. Жердяная лестница предательски шаталась. Нога то и дело соскальзывала с хлипкой перекладины.

Следом спускался Геродот, едва не наступая другу на пальцы. Висевшая на плечевом ремне лопата билась о бедро. Он старался не смотреть вниз, в темную мрачную глубину подземелья.

Вверх тоже не посмотришь, потому что от движений маячившего над ним раба стенки шурфа осыпались. Земля застревала в волосах, мелкие камни больно щелкали по голове и плечам.

Почувствовав под ногами твердую поверхность, Геродот отступил на шаг, чтобы все-таки взглянуть вверх. Высоко над ним висело яркое голубое пятно. Ему стало страшно, он подумал, что больше никогда не увидит дневного света.

С лестницы заорали, чтобы он освободил место. В нише тускло мерцал огонек лампы. В глубь горы уходила штольня, из которой доносились удары кайла. Его толкнули в спину — давай уже, лезь.

Тогда он на полусогнутых ногах, сильно наклонившись вперед, побрел по узкому проходу, ощупывая ладонями стену. В плотной, густой, как болотная грязь, темноте. Попытался встать в полный рост, но тут же ударился затылком о каменный выступ.

Жадно хватая ртом спертый воздух, галикарнасец медленно двигался на стук впереди. Редкие лампы почти не давали света. Еле живые язычки пламени дрожали и захлебывались, пытаясь не умереть.

— Геродот, ты? — услышал он голос Тимофея. — Сгребай!

Галикарнасец завозил лопатой. Когда корзина заполнилась породой, он потащил ее к лестнице. Там уже ждал носильщик. Перекинув веревку на лоб, раб тяжело полез вверх.

Едва Геродот вернулся к Тимофею, как тот толкнул к нему полную орихалка корзину.

— Передали забойщики, которые глубже нас в штольне, — объяснил саммеот.

Геродот снова побрел к лестнице. Поясницу ломило, мучительно хотелось распрямиться. Чтобы дать спине отдохнуть, он то и дело садился на корточки. Но от непривычного положения сразу затекали колени.

Так он и мыкался по штольне взад и вперед, больно ударяясь локтем, головой или бедром о стены. Кожа на ладонях саднила, вывернутое плечо ныло, мелкие крошки породы в крепидах натирали пальцы.

День прошел как в тумане. Тимофей то горячечно работал, то вдруг бросал кирку, садился на землю и начинал плакать. Тогда Геродот обнимал друга, прижимая его вихрастую голову к своей груди.

Утешал:

— Мы что-нибудь придумаем...

Но не верил в то, что говорит.

Глубокой ночью Геродот растолкал Тимофея.

Приблизив лицо к его уху, зашептал:

— Если останемся работать на руднике, погибнем... Нужно оттуда валить.

— Куда? — вскинулся саммеот.

— Пифон рассказывал про мальчиков, которые расчищают просеку... Надо к ним в артель попасть. Хотя бы осмотримся... Нас-то уже не оскопят, мы из певческого возраста вышли.

— Как? — в голосе саммеота звучало отчаяние.

— Я знаю... Мне надо с Гелесибием поговорить...

Утром в барак в сопровождении двух надсмотрщиков ввалился управляющий. Шел по проходу, приложив к носу надушенный платок. Пифий подобострастно семенил впереди.

Рабы выстроились перед тюфяками.

Гелесибий указал на неподвижно лежавшие тела:

— Живы?

— Фракиец мертв, а эти двое еще дышат, но плохие, — доложил староста.

— Всех троих в ров, — приказал управляющий.

Неожиданно Геродот сделал шаг вперед. Один из надсмотрщиков мгновенно заслонил Гелесибия. Другой занес дубину для удара.

— Хозяин, — быстро сказал галикарнасец. — Не откажи...

Пифий даже задохнулся от такой наглости. На лице управляющего читалось недоумение — ходячая кирка осмелилась лезть с просьбой.

Он презрительно процедил:

— Что надо?

— Разреши сегодня работать на просеке.

— С чего вдруг? — рявкнул Гелесибий.

— Опыт есть, — соврал галикарнасец. — Я эллин из Карни... У нас ни одна делянка не обходится без раскорчевки, потому что леса много.

Гелесибий сжал тонкие губы. Он знал, что Кария — это лесная страна. Хребты Тавра до самых макушек заросли кедровником и ельником. Но с какой стати ему делать уступку рудокопу.

Управляющий процедил:

— Мне люди в штольнях нужнее. И корчевщиков хватает — целый барак Гермеса.

Геродот решил, что терять ему уже нечего:

— Тогда давай сыграем в вопросы и ответы. Если выиграю я, то вместе с другом, — он кивнул на Тимофея, — отправлюсь на просеку... Если ты — готов понести заслуженное наказание.

Галикарнасец обреченно потупился, ожидая приговора.

Гелесибий усмехнулся. Сопливый гоплит хочет показаться умником, даже под страхом порки. Только умников здесь нет, есть рабы, а значит, думать за них должен хозяин.

С другой стороны, жизнь в лагере однообразна и скучна. Из удовольствий лишь выпивка и ласки фракк. Тоже незатейливые, потому что по принуждению. А этот эфеб предлагает развлечение.

Пришлось предупредить:

— У нас одно наказание: плети... Бить будут сильно, но не насмерть, чтобы, когда отлежишься, мог дальше работать.

— Я понял, — сказал Геродот.

У него дрожали колени, однако отступать было поздно.

— Ну, тогда пошли, — уже благожелательным тоном сказал управляющий.

Гелесибий уселся на клисмосе перед мегароном лицом к загону. Геродот стоял перед ним с бледным лицом, но выглядел решительно. Рабы выстроились перед бараками, как на поверку. Надсмотрщики расхаживали перед строем, поигрывая плетками.

— Правила такие, — тоном, не терпящим возражений, заявил управляющий. — Закончим, когда один из нас не сможет ответить на вопрос. Соперник считается победителем... Можно было бы растянуть удовольствие, но время дорого. Мне нужно выработку давать... Ясно?

Геродот кивнул и сразу спросил:

— Ты гиппей?

— А то! — Гелесибий показал палец с массивной золотой печаткой всадника.

— Сражался при Платеях?

Управляющий тоже кивнул.

— Значит, служил в коннице, — уверенно заявил галикарнасец.

Еще один самодовольный кивок:

— Тетрарх хиосской илы объединенной спорадской гиппархии.

Галикарнасец решил взять инициативу в свои руки:

— Тогда ты знаешь, почему Мардоний после разграбления Афин решил отступить в Фивы.

Гелесибий ухмыльнулся: раб задает простые вопросы.

— Чтобы не пришлось в случае поражения пробираться в Беотию через ущелья Киферонских гор.

— Верно, — согласился Геродот. — Теперь ты.

Прежде чем задать вопрос, Гелесибий длинным прутом начертил палочку на земле рядом со своим именем. Затем презрительно посмотрел на галикарнасца. Он был уверен, что наглый раб не ответит. Детали боя мог знать только очевидец.

— Как погиб Масистий?

Выдержав взгляд управляющего, Геродот невозмутимо заговорил:

— Эллины засели в предгорьях Киферона... Чтобы выманить их на равнину, Мардоний послал в бой контофоров во главе с Масистием. Сильно потрепанные персидской конницей мегарцы попросили у стратега Павсания передышку Им на смену заступили триста афинских гоплитов под командованием Олимпиадора, сына Лампона. С ними было не меньше сотни лучников... Раненый стрелой конь сбросил Масистия на землю. Убить асапатиша персов было непросто, потому что на нем был чешуйчатый золотой панцирь. Но Олимпиадор попал ему копьем в глаз... Персы так и не смогли отбить у эллинов тело своего командира.

Удивление в глазах Гелесибия сменилось злостью. Он в досаде переломил прут пополам. Взяв себя в руки, обломком прута поставил палочку рядом со словом «раб», потом с вызовом уставился на соперника — давай, твоя очередь спрашивать.

Геродот решил снова поддаться. Если управляющему сразу задавать сложные вопросы, он озлобится. А потеряв интерес к игре, просто прогонит наглого раба. Чего доброго, еще и плетей задаст.

— Почему эллины спустились с Киферона к Платеям?

Гелесибий облегченно вздохнул: ну, это-то он знает. Павсаний все четко объяснил на Военном совете.

— Чтобы наладить бесперебойное снабжение фаланги водой. В горах ее было мало, а на равнине возле святилища героя Андрократа находился источник Гаргафии.

Поставив себе палочку, Гелесибий сосредоточился. Он решил поменять тактику. Возможно, рабу о бое афинян с персидской конницей рассказал его родственник или знакомый. В Элладе трудно найти старика, который бы не участвовал в войне с персами.

Но вряд ли рядовому воину или даже младшему командиру известно о причинах смены войсками позиций. Экклесия раздает высокие должности только знати. А на отпрыска геомора или высокопоставленного магистрата этот эфеб не похож. В дурацкие переделки такие не попадают.

Управляющий азартно сказал:

— Из Аттики Мардоний не сразу пошел в Фивы... Куда и зачем он пошел?

Геродот сделал вид, что думает, потом отчеканил:

— Персы двинулись к Истмийскому перешейку... Мардоний хотел захватить в плен отряд из тысячи лакедемонян, который разбил лагерь в Мегарах... Он пустил вперед конницу, чтобы разорить Мегариду, но лакедемоняне не сдались... Тогда Мардоний развернул войско и направился через Декелею в Беотию.

Гелесибий нахмурился. Откуда этот щенок знает подробности, которые могли быть известны только членам Военного совета? С недовольным видом он поставил рабу палочку.

Геродот попросил:

— Опиши лагерь персов под Фивами.

Управляющий гневно выпалил:

— Откуда мне это знать? Я возглавлял отряд ангелиофоров, но мы не могли подойти к лагерю близко, иначе нас бы заметили часовые... Могу сказать, что засека тянулась вдоль Асопа от Эрифр до Платей. Все фруктовые деревья в пойме персы вырубили, остались только пни.

Геродот примирительно поднял ладони:

— Хорошо... Хорошо... Принято.

Гелесибий тщательно обдумал свой следующий вопрос. То, что он хотел спросить, ему стало известно от Павсания в личной беседе. Перебежчик рассказал о проверке, которую Мардоний устроил фокийцам. Раб просто не может этого знать.

— Перед началом битвы в лагерь персов начали прибывать союзники... Что случилось с фокийской хилиархией?

Галикарнасец думал недолго:

— Фокийцев возглавлял Гармокид... Персидская конница окружила отряд, сделав вид, будто хочет перебить гоплитов из луков. Но фокийцы приготовились к обороне. Тогда всадники развернулись и ускакали назад. Мардонии похвалил Гармокида перед строем за храбрость.

Гелесибий вытаращил глаза:

— Откуда ты это знаешь?

Галикарнасец колебался, стоит ли быть откровенным с управляющим. Но если не ответить на вопрос, заданный в лоб, тот может разозлиться. В конце концов, он играет честно, просто у него есть преимущество перед соперником.

Вздохнув, Геродот признался:

— У эсимнета Галикарнаса Лигдамида отличная библиотека. Я в нее часто ходил, читал все подряд, в том числе хроники армейских писарей... И у меня хорошая память.

— Ясно! — Гелесибий с недовольным видом встал с клисмоса. — Тогда эта игра теряет смысл... Я не хочу признавать себя побежденным, а тебя победителем, потому что ты жульничал... Да и счет у нас равный.

Геродот собрался возразить, что сейчас его очередь задавать вопрос, а значит, он может выиграть, однако управляющий остановил его жестом.

— Не перебивай! — рявкнул он. — Мне нравится твоя наглость. Сегодня ты и твой товарищ работаете на просеке. А там посмотрим... Все, иди!

Вскоре из загона выползли две колонны рабов. Рудокопы побрели к руднику, корчевщики двинулись в обход горы к морю. Геродот с Тимофеем шли среди мальчиков из барака Гермеса.

В конце элафеболиона, когда крестьяне закончили весеннюю вспашку, а поля озимого ячменя покрылись нежной фиолетовой вуалью, из северной бухты Наксоса отчалил керкур.

Батт посмотрел назад. За спиной высились родные горы. Зеленые пониже, светло-бурые, с голыми верхушками — повыше. Над извилистым рельефом застыли тощие дырявые облака.

Слабого предрассветного бриза едва хватило, чтобы керкур вышел из бухты в открытое море. Парус то оживал, то беспомощно обвисал, приникая к мачте, отчего казалось, будто намалеванный на нем синий глаз прищуривается.

Солнце раскалялось на глазах. Высунувшись из-за хребта, светило расправило бледно-желтый ореол, а затем отчаянно разбросало волны горячих всполохов по всему небу.

На морской глади от самого горизонта вытянулся длинный хищный язык, слизывая рябь и пронзая ополоумевших от утренней свежести чаек светящимися стрелами.

Мерцающая полоса едва доставала до кормы, но каждая деталь корабля казалась теперь четко очерченной, словно амфора с водой на полуюте, рулевое весло и ахтерштевень были вырезаны рукой умелого скульптора.

Из носовой рубки показалась заспанная Хрисонета. Плотнее запахнув пеплос, она неуверенными от качки шагами подошла к Батту и положила руку ему на плечо.

Наксосец покосился на долонку, в глазах мелькнула не то чтобы нежность, а спокойная уверенность в том, что от этой женщины можно не ждать предательства.

— Надо парус развернуть, пока Борей не задул, — сказал он. — Если поймаем Скирон, то за пару дней дойдем до Икарии.

Хрисонета метнулась к мачте. Уверенными движениями отвязала шкот и удерживала рей, пока не подошел Батт. Вдвоем они развернули парус так, чтобы керкур шел левым галсом.

Икарийский архипелаг наксосец обогнул с севера. Специально чтобы не приближаться к пиратскому Тимьяновому острову. В Икарийском море он не боялся никого и ничего, но воды к северу и к востоку от этого моря были для него чужими.

Теперь предстояло самое сложное — трехдневный бросок до Хиоса через открытое всем ветрам пространство, где кораблю негде укрыться во время шторма, а крошечные необитаемые островки ощерились опасными рифами.

К вечеру Скирон заматерел. Его порывы стали упругими, уверенными, настойчивыми. Небо посерело, подернулось водянистой мглой и растворилось в море. От холодных брызг по ногам бежали мурашки.

А потом опустилась ночь. В лунном свете из-за горизонта выползли косматые пепельные облака, которые набухали на глазах, пропитываясь мрачным свинцом. Чайки пропали из виду, спрятавшись от грозящего шторма в расщелинах утесов.

И вот море вскипело бурунами, которые становились все выше. Керкур бросало из стороны в сторону под ударами шквального ветра, словно он очутился в самом центре хоровода нереид.

Пена перехлестывала через планширь, неровными струйками стекала под растянутый между бортами кожаный навес. На дне трюма болталась мутная жижа, цепляя беспорядочными бросками мешки и канатные бухты.

Обшивка стонала, пара весел с глухим стуком перекатывалась по ребрам шпангоутов. Зарифленный парус свисал с рея безвольными складками. Казалось, керкур из последних сил сопротивляется напору стихии.

В глазах побелевшей Хрисонеты застыл страх. Долонка обреченно сжимала губы, стоило волне ударить в борт. Батт сидел рядом с ней на овчине, вытянув ноги и держась одной рукой за стенку рубки.

Другой рукой наксосец прижимал к бедру небольшой сундук с монетами. На каждый рывок корабля серебро отвечало печальным кимвальным звоном.

Внезапно тучи расползлись, и в разрыве отчаянно блеснула луна. Но края рваной раны снова сошлись, ветер завыл, заметался с новой силой. Мачта с треском повалилась на полубак.

Батт за руку вытащил Хрисонету из-под разваленной рубки. Среди пляшущих валов и клочьев пены он различил впереди темную громаду. Скала неотвратимо наплывала.

«Ну, вот и все...», — тоскливо подумал наксосец, не отрывая взгляда от угрюмого силуэта.

До того, как следующая волна накрыла корабль, он успел обмотать себя и долонку веревкой.

Удар... Треск... Батт и Хрисонета спрыгнули в море одновременно... Холод воды... Отчаянная попытка глотнуть воздуха... Загребая одной рукой, наксосец тянул долонку за хитон. Она барахталась, стараясь удержаться на плаву...

Батт очнулся оттого, что затылок стал горячим. Солнце немилосердно жгло огнем. Подсохшая соль неприятно стягивала кожу на лбу. Прибой тихо и ласково облизывал ступни. По песку перед самым лицом ползали рачки.

В воде покачивались останки керкура — просмоленные доски, размочаленные веревки, обломки весел. Мачта комлем загребала мокрый песок. Распустившийся по воде парус колыхался, словно парящий над донным илом хвостокол.

Хрисонета лежала рядом с ним на спине. Встав на колени, Батт сорвал с себя веревку. Зачерпнул ладонями воды, плеснул долонке в лицо. Она не подавала признаков жизни, тогда наксосец начал попеременно давить ей обеими руками на грудь и вдувать воздух в рот.

Внезапно Хрисонета зашлась кашлем, исторгая из себя зеленую слизь. Батт перетащил долонку в тень валуна, чтобы прислонить спиной к сырой, покрытой засохшими водорослями поверхности камня.

Постепенно она пришла в себя.

Спросила слабым голосом:

— Где мы?

Батт огляделся.

Отмель вздымалась из моря бурым каменистым бугром. Песчаная полоса по краю казалась желтым ободом перевернутой миски. А из воды у самого берега торчали острые перья скал. Вокруг бескрайняя лазурь, и больше ничего.

Наксосец буркнул:

— А то я знаю...

Они вместе обошли клочок суши. Ни ручья, ни зелени только базальтовые глыбы, комки гнилых водорослей, песок вперемешку с галькой и ракушками. Да еще корабельный мусор.

Батт не знал, что думать. С одной стороны, без воды и пищи им долго не протянуть. С другой стороны, акватория Хиоса должна кишеть судами, которые со всех концов ойкумены плывут на невольничий остров.

Одни капитаны везут рабов на продажу, другие хотят рабов купить. Рано или поздно мимо этого заброшенного богами и людьми места кто-нибудь обязательно проплывет. Но в этом нет ничего хорошего, потому что спасенный в море человек мгновенно теряет свободу.

«Пусть неволя, — решил он. — Как-нибудь выберемся, зато избежим мучительной смерти».

Поэтому, когда на горизонте показался маленький треугольный парус, наксосец вознес хвалу Зевсу Сотеру. Хрисонета забралась на скалу и начала махать руками, привлекая внимание рыбака.

Вскоре дощаник осторожно пробрался сквозь рифы. За борт полетел привязанный к веревке камень. Загорелый до черноты человек спрыгнул на мелководье.

Разговор был коротким. Хиосец попросил плату за спасение. Батт ответил, что денег нет, а все добро утонуло. Тогда рыбак жадно посмотрел на долонку. Хрисонета ответила хмурым взглядом.

Хиосец вернулся к лодке. Достал шест с ржавым крюком на конце. Криво улыбаясь, двинулся на наксосца. Батту пришлось попятиться к скале, хотя он успел подхватить с песка обломок базальта. Под ногами захлюпала вода.

Рыбак сделал выпад багром. Наксосец отпрыгнул в сторону, при этом крюк с хрустом прокарябал серую шершавую стену рядом с его головой. Еще один выпад, и Батт схватился за распоротое предплечье.

Внезапно долонка с отчаянным воплем прыгнула хиосцу на спину. Тот завертелся на месте, пытаясь сбросить ее, а она продолжала визжать и царапать ему лицо ногтями.

Стиснув зубы, Батт рванулся вперед. Но споткнулся о камень. Падая, все-таки извернулся как кошка, чтобы ударить хиосца острым обломком по колену. Тот заорал от боли.

Наксосец вскочил. Следующий удар пришелся по руке с багром. Рыбак выронил оружие на песок. Батт быстро поднял его и замахнулся. Крюк вошел хиосцу под ребра.

Батт дернул шест на себя. С перекошенным от боли лицом рыбак рухнул в лужу мутной застоявшейся воды. Хрисонета повалилась вместе с ним, но тут же отползла в сторону.

Багор поднялся в последний раз. Крюк пробил хиосцу глаз, и по луже растеклись красные разводы. Его ноги судорожно дернулись, а потом он затих.

Батт вытащил веревку из воды. Швырнул камень на мокрую сеть. Схватив пузатый мех, заглянул внутрь. Рыба! Годная для питья вода нашлась в закрытой пробкой фляге.

Пока он жадно пил, освобожденный от якоря дощаник дрейфовал к рифам. Передав флягу Хрисонете, наксосец взялся за рулевое весло. Вскоре опасные скалы остались позади.

Подгоняемая вновь посвежевшим Скироном, лодка двинулась на север. На закате морская синева вспучилась извилистыми темными наростами. Миновав заросший пиниями остров Венетико, Батт обогнул мыс Мастихо, а затем вышел в залив Каломоти.

Перед ним вставали Проватские горы Хиоса.

Батт сидел на плоском валуне, лениво швыряя голыши в воду.

Хрисонета, закончив чистить рыбу, опустилась рядом. Он легким движением снял с ее щеки прилипшую чешуйку. Долонка благодарно улыбнулась.

Беглецы жили в сарае на берегу залива. Местный рыбак позволил наксосцу и его рабыне занять крохотную комнату, в которой раньше занимался починкой сетей. Здесь сильно пахло тиной, но к морским запахам пират давно привык.

Взамен Батт выполнял его просьбы. То хвороста насобирать, то подмазать глиной обвалившийся угол сарая. А когда рыбак возвращался с хорошим уловом, помогал разгрузить лодку и развесить на просушку сеть.

— Мне тут хорошо, — сказала Хрисонета. — Но я вижу, что ты скучаешь по делу... Мы не можем так жить вечно.

Наксосец вздохнул.

— Я пират... Мое дело — грабеж. А как грабить в одиночку... Мне ватага нужна. И где ее взять... Меня на Хиосе никто не знает. Предложить свои руки здешнему атаману — это значит выполнять его приказы. Я никому никогда не подчинялся, так нечего и начинать... Да и керкур разбился, а на новый нет денег, все сбережения утонули.

Он с досадой махнул рукой. Гиппокамп на его плече грустно вытягивал губы трубочкой.

Потом Батт выдавил:

— Придется осваивать честный труд... Завтра утром пойду на агору, присоединюсь к поденщикам. Надо хоть какие-то деньги заработать, а там посмотрим...

Торговая улица на рассвете ожила. С вымостки поднимались нищие, порнаи, рыночные носильщики, беспризорные дети... Побрызгав на лицо водой из нимфея, голытьба сворачивала циновки и разбредалась по городу. Каждый шел на свое рабочее место.

Мелкие торговцы занимали лавки под навесом из мешковины. Цирюльник состригал пряди с головы раннего клиента. Рыбак бродил с корзиной по рыбному ряду, предлагая всем подряд купить у него ночной улов.

Менялы вываливали из кожаных мешочков монеты со всех концов ойкумены на складные столики. За спиной хозяина раб-охранник, позевывая, опирался на отполированную дубину.

Проходя мимо харчевни, наксосец досадливо отвернулся. Он позавтракал куском черствой лепешки и печеными мидиями, но от кружки вина со свежим сыром сейчас бы не отказался.

Примыкавший к агоре выгульный двор на этот раз был забит овцами. С пограничного камня напряженным взглядом смотрел Гермес. Перед нимфеем, как обычно, гомонили женщины.

Возле изгороди в ожидании работы скучали поденщики. Поздоровавшись, Батт присоединился к ним. Хиосцы помалкивали — разговаривать было не о чем.

Но они сразу оживились, стоило рядом остановиться всаднику.

— Нужны лесорубы, — заявил тот, не слезая с коня. — Я Пелек, вы меня знаете... У меня подряд на расширение просеки от рудника Гелесибия к морю. Только деревья валить... Инструменты мои... Плата — драхма в день.

— А пни выкорчевывать? — спросил один из поденщиков.

— Есть кому, — небрежно бросил подрядчик.

Хиосцы не капризничали. А что, хорошая работа — чистая и понятная. Да и плата подходящая. Все как один, включая Батта, подняли руки. Вскоре отряд из десятка лесорубов вышел к просеке...

Геродот с Тимофеем пятый день работали на раскорчевке. Несмотря на отсутствие опыта, друзья быстро поняли, что от них требуется. По сравнению с мальчиками из лагеря от таких взрослых и сильных парней, как они, было больше пользы.

Если малолетки выкапывали пень вчетвером или впятером, облепив его словно муравьи, то эфебы справлялись вдвоем, да еще и быстрее. Довольный результатами их труда Гелесибий позволил новичкам остаться среди корчевщиков.

Просека черной полосой спускалась от седловины к берегу. В море уходила бревенчатая пристань на сваях с ободранным грузовыми кораблями причальным боком. Подъезд к эмпорию, где хранились медные чушки, был посыпан гравием.

Нагруженный металлом гиппос казался не кораблем, а прибрежным рифом, настолько низко он сидел в воде. Парус все еще был стянут под верхним реем. Вымпел Эфеса метался на ветру красно-черным пятном.

Надсмотрщики расхаживали среди земляных куч, настороженно поглядывая на рабов. От эмпория то и дело подъезжали порожние телеги, чтобы отвезти пни и лапник к яме для отжига древесного угля.

Когда утром со стороны Хиоса подошла бригада лесорубов, Геродот не удивился. Раскорчеванная полоса земли шириной в две оргии[18] подходила для волокуш, но Гелесибий решил расширить просеку, чтобы проложить по ней лежневку для телег.

Вновь застучали топоры и завизжали пилы. Батт налегал плечом на подточенный ствол, другие лесорубы упирались в него руками или давили спиной. Медленно, но верно, дерево клонилось вбок, затем с треском падало на землю.

Когда полная лапника телега отвалила с просеки, звено Батта решило передохнуть. Сидя на очищенном от сучьев стволе, наксосец смотрел, как худые и грязные мальчишки с криками выворачивают из земли подкопанный пень.

А как среди этих сопляков оказались вон те два взрослых парня? Присмотревшись, Батт не поверил своим глазам. Один из рабов — Геродот. Он даже встал, чтобы убедиться. Но тут Пелек велел ему приниматься за работу.

Вскоре на просеку вкатились пустые телеги. Удивлению наксосца не было предела, когда в одном из возниц он узнал Херила. Оба врага — на Хиосе. И оба — рабы! Воистину Оры привели его в правильное место.

Подрубая дерево, он обдумывал план мести: «Вот сейчас свалим сосну... Дальше будет короткая передышка... Я возьму топор и не торопясь пойду по просеке. Даже если Херил меня узнает, надсмотрщик не даст ему сбежать... Да и куда он денется с острова в ошейнике... А потом всего один удар... Убийство раба — это все равно что убийство свободного человека по неосторожности. И что мне сделают власти острова? Присудят изгнание с Самоса до тех пор, пока родственники Херила не простят мне его смерть? Да плевать я хотел на их прощение... И Самос мне не нужен, с радостью уплыву куда подальше. Я ведь в Геллеспонт направлялся. А очищение от убийства кровью поросенка я за пару монет легко совершу в храме Посейдона...»

Подведя мула к куче лапника, Херил смотрел, как мальчишки загружают ветки в телегу. За спиной слышались жесткие удары топора. Затем послышался хруст.

«Берегись!» — услышал он отчаянный крик.

Резко обернувшись, Херил увидел, как к нему идет человек с топором. И кричали именно лесорубу, потому что тот не замечал, как сбоку на него заваливается дерево.

Саммеот не раздумывал. Просто бросился навстречу ротозею. Толкнув лесоруба в грудь, он повалился на землю вместе с ним. Огромная пиния с шумом рухнула рядом, подминая подлесок. Колючая ветка больно хлестнула по спине.

Херил уставился на спасенного:

— Ты!

Батт не мог прийти в себя. Только что из мстителя, готового одним ударом раскроить саммеоту череп, он превратился в его должника. Неписаный закон предков гласит, что за спасенную жизнь можно отплатить только спасенной жизнью.

В полном замешательстве наксосец вернулся к бригаде. Даже ничего не сказал Херилу. Работал, то и дело поглядывая на саммеота. С таким неожиданным поворотом судьбы смириться оказалось непросто.

Однако Херил поплатился за свой поступок.

Один из надсмотрщиков заорал на него:

— Куда лезешь, тварь! Ты — собственность Гелесибия. Только он решает, жить тебе или умереть. Тебя придавит — а я потом отвечай!

От удара плеткой на плече саммеота вздулся рубец.

Батт выругался сквозь зубы, но вмешиваться не стал. Орудуя топором, он сосредоточенно думал. При этом не забывал смотреть по сторонам, замечая все, что происходит на просеке и возле эмпория.

Перед закатом с гиппоса по сходням спустился капитан. Вскоре от Медной пристани отъехала телега. Эфесец уселся на облучке бок о бок с возницей, поставив рядом с собой небольшой окованный медью сундук.

Батт криво улыбнулся, теперь он знал, что делать.

Когда Пелек подошел к нему, чтобы показать новую пинию под сруб, наксосец попросил:

— Можешь мне сейчас выдать драхму за работу? Очень надо...

Пелек удивился, но не отказал.

Показав пальцем на Херила, Батт протянул монету надсмотрщику:

— Слушай, друг, дай мне с ним переговорить. Просто он мой земляк, хочу ему вести из дома передать... Не откажи, никто не увидит, мы быстро.

Тот сунул драхму в рот. Потом отвернулся и пошел к корчевщикам.

Наксосец окликнул Херила. Ствол сосны заслонял обоих от посторонних взглядов.

Батт быстро спросил:

— Готов бежать? Следующей ночью.

Саммеот недоверчиво смотрел на него:

— Как?

— Эфесский гиппос загружен чушками по самый планширь. Капитан только что поехал в лагерь, чтобы расплатиться с Гелесибием. Значит, надсмотрщики завтра получат жалованье. Думаю, все перепьются... Такой случай упускать нельзя!

— Один не побегу, — Херил мотнул головой. — Возьму с собой Геродота и Тимофея.

Батт на мгновение задумался: неужели придется прощать и галикарнасца.

Но принятое решение почему-то далось ему легко:

— Ладно... Я за изгородью буду сидеть... Собаки в лагере есть?

— Нет... Только на руднике.

— Когда уберу часового на воротах, закричу вороной. Чаек на острове полно, зато ворон мало, так что сигнал вы сразу узнаете... У Медной пристани будет ждать лодка с моим человеком. Но если вас заметят, когда рванете через загон, помочь не смогу... Справитесь?

Херил кивнул.

Батт вкратце рассказал Хрисонете о дневных событиях на лесоповале.

Когда он попросил ее дождаться беглецов в лодке у пристани, долонка даже не раздумывала. В ее памяти жили горькие воспоминания об унижениях и муках лагерной жизни.

Закат растекся по морю лужей гранатового сока. Среди скомканных на горизонте облаков едва заметным светлым пятном замелькал парус. С дневного лова возвращался хозяин сарая, Клеокрит.

Развесив с помощью наксосца сеть на кустах фриганы, рыбак не отказался от позднего обеда. Кислое хиосское вино пили под жареную в муке барабульку.

— Ты завтра в море пойдешь? — спросил Батт.

Клеокрит мотнул головой:

— Нет... Сеть порвал на рифе. Дыра с мою голову... Пока не починю, нечего и думать.

— Дашь лодку на день?

Рыбак удивился:

— Тебе зачем?

Пришлось все ему рассказать.

Клеокрит не скрывал ненависти к Гелесибию:

— Эта сволочь к рабам относится хуже, чем к скотине. После зимних дождей трупы из рва попадают в Псарью. Так и плывут — обезображенные, полусгнившие... У меня на рынке все время спрашивают: где рыбу поймал. Если сказать правду, что рядом с Темными скалами, где Псарья впадает в море, ни за что не купят...

Рыбак вытер губы тыльной стороной ладони.

Посмотрел Батту в глаза:

— В общем, так... Можешь на меня рассчитывать. Я за твоей девчонкой наблюдаю, она хоть и тощая, но сильная. Тебе в лагере точно помощь понадобится... А за дощаником я сам пригляжу.

— У Медной пристани сегодня эфесский гиппос стоял, но, думаю, завтра его уже не будет, — сказал Батт.

Рыбак кивнул...

С гор скатывался ночной бриз. Пинии тревожно качали ветвями, словно приветствуя бога западного ветра. Стайка полосатых косуль с загнутыми назад рогами замерла в высокой траве. Почуяв опасность, опытная самка нервно нюхала воздух.

Батт и Хрисонета крались в зарослях фриганы. Наксосец сжимал в руках тесак для разделки рыбы. Долонке досталось длинное шило с костяной ручкой. Другого оружия в сарае Клеокрита не нашлось.

Добравшись до запертых ворот, мстители укрылись за сосной. Осторожно выглядывая из-за дерева, Батт наблюдал за лагерем. Четкого плана действий у наксосца не было, поэтому действовать он собирался по обстоятельствам.

На этот раз в сторожевой клети темнела фигура. На стенах бараков чадили факелы, распространяя по загону запах пихтовой смолы. В ярко-желтых пятнах света кружились бабочки.

Из караульного дома доносилось витиеватое пение флейты. То и дело в загон вываливались нетрезвые надсмотрщики. Мочились, горланили песни, сплевывали на глину мастику или шумно сморкались.

Часовой недовольно сопел, про себя проклиная жребий, из-за которого теперь придется до полуночи торчать у ворот. Вслух ругаться боялся: а вдруг Гелесибий услышит. Не видать тогда ему лишнего обола в награду за первую ночную стражу.

Хиосец таращился на барак Афродиты, представляя себе, как, сменившись, выпьет вина, после чего выберет себе фракийскую рабыню. А может, лидийку...

Он пока не решил, где будет ее насиловать. Прямо в бараке, на вонючем тюфяке, или в караульном доме. На глазах у товарищей это делать даже интересней.

Батт не стал терять время даром. Вскарабкавшись по торчавшим сучьям пинии, мягко спрыгнул за изгородью. Подкрался к сторожевой клети. Отвернувшийся от ворот часовой опирался на дротик. Луна освещала загон мертвенным светом.

Прыжок... Взмах тесака... От удара в живот хиосец согнулся пополам и захрипел. Схватив его за волосы, Батт резко дернул рукой назад. Полоснул лезвием по горлу, не дав жертве закричать.

Пока наксосец удерживал обмякшее тело на весу, Хрисонета вытащила из эмбад часового шнурки. Вдвоем они привязали труп за локоть и шею к жердям. Батт воткнул ему в спину дротик, уперев древко в землю.

Так хиосец и стоял: боком к караульному дому, лицом к мегарону Гелесибия, словно ждал, когда управляющий выйдет для проверки охранной службы.

Дверь караульного дома распахнулась. Двое надсмотрщиков нетвердой походкой направились к бараку Афродиты. Вскоре они выволокли в загон упиравшуюся фракийку.

Несчастную женщину толкнули лицом к стене. Один из насильников сразу приставил к шее рабыни нож, а второй заставил раздвинуть ноги. Затем задрал хитон и довольно запыхтел у нее за спиной.

Батт с ходу рубанул того, который держал нож. Тяжелый тесак с хрустом раздробил ключицу. Ноги надсмотрщика подкосились. Следующий удар распорол ему печень.

Хрисонета ткнула второго насильника шилом в кадык. Охнув, тот схватился за шею. А она продолжала неистово бить хиосцу под бороду, ставшую липкой от крови, пока он не упал.

Трупы надсмотрщиков мстители с помощью фракийки оттащили за барак Афродиты.

— Как тебя зовут? — шепотом спросила Хрисонета рабыню.

— Зира.

— Никому в бараке не рассказывай, — приказала долонка. — Если спросят, соври, что отпустили, потому что у тебя нечистые дни.

Та благодарно закивала.

Затем порывисто обняла Хрисонету:

— Да пребудет с тобой Залмоксис!

Повернувшись к бараку Гефеста, наксосец хрипло прокаркал.

— Это ты, Батт? — вполголоса спросил высунувшийся из двери Херил.

— Давайте! — ответил наксосец. — Быстро!

Три тени метнулись через загон.

Батт с Хрисонетой бросились следом.

— Стоять!

Мочившийся у входа в караульный дом надсмотрщик шарил по загону пьяными глазами. На землю падал свет из распахнутой двери. Доносились хохот, пьяные выкрики, неуверенная, прерывистая мелодия флейты. Но властный голос хиосца перекрыл шум оргии.

Хрисонета замерла. Потом вдруг быстро направилась к караульному дому. Батт в нерешительности остановился. Он не знал, что делать: спасать долонку или догонять беглецов.

Наксосец ворвался в сторожевую клеть и выхватил дротик из пирамиды. Метнул снаряд изо всей силы, чуть не вывихнув плечо. Очертив дугу, дротик вонзился надсмотрщику в грудь. Словно упавший с неба на жертву ястреб.

Медлить было нельзя, потому что в любой момент другие надсмотрщики могли выйти из караульного дома и натолкнуться на труп товарища. А это значило только одно — тревогу и погоню.

Батт с Хрисонетой отволокли убитого к бараку Афродиты. Усадили спиной к стене, чтобы хиосцы подумали, будто пьяный собутыльник не стоит на ногах. Затем бросились к воротам. Долонка сжимала в руке дротик.

— Куда теперь? — спросил Херил.

— К пристани!

— Нет, — вдруг вмешался Тимофей. — Я за Гелесибием. Эта мразь должна ответить... Кто со мной?

— Я! — выдохнул Геродот.

Тимофей выхватил из кольца факел. Друзья метнулись к мегарону. Геродот ударил камнем в створку. Когда дверь открылась, в проеме показалась фигура ойкета.

Галикарнасец не хотел бить, но другого выхода не было. Вряд ли раб откажется от сытой жизни прислуги ради попытки побега, которая может оказаться неудачной.

Охнув, ойкет с залитым кровью лицом осел на пол.

Мстители бросились в андрон. Освещенные факелом домашние боги недоуменно смотрели на них с полки над очагом. Дафна на фреске заломила в отчаянии руки. Казалось, даже преследующий нимфу Аполлон зло косится на нарушителей ночного покоя.

Обложенный подушками Гелесибий разметался во сне.

— Держи! — Тимофей сунул факел Геродоту.

Затем схватил подушку и всем телом обрушился на управляющего. Тот пытался сбросить саммеота, но тщетно. Тимофей давил подушкой, пока Гелесибий не уронил руки.

— Здесь оставим? — спросил Геродот.

— Еще чего! — отрезал саммеот. — В ров!

Подхватив мертвого Гелесибия под мышки, друзья потащили его из мегарона. Ноги хиосца волочились по холодному мрамору. Длинные кудри свисали до пола.

В ров управляющего скидывали вчетвером. Тимофей с Геродотом держали труп за руки, а Херил и Батт за ноги. Когда Хрисонета узнала, как именно Тимофей убил Гелесибия, она посмотрела на саммеота с завистью.

Тело с плеском погрузилось в вонючую жижу. Напуганный шумом гриф недовольно заклекотал, выронив из клюва кусок плоти. Полусгнившие трупы рабов заворочались, освобождая место хозяину.

— Почему так долго? — спросил Батт.

— Шарили по дому, искали оружие, — ответил Геродот.

— Нашли?

Галикарнасец показал на лежавший возле рва мешок:

— Кинжалы, ножи, несколько дубин, две кочерги... Немного, но хоть что-то.

— Что вы задумали? — в голосе Батта прозвучала тревога.

Он торопился уйти как можно дальше от лагеря, опасаясь погони.

Тимофей с Геродотом переглянулись.

— Мы не можем просто так сбежать, — твердо сказал саммеот. — Там остались наши товарищи.

Потом посмотрел на Херила:

— Ты с нами?

Трое бывших рабов рванули к лагерю. Батту и Хрисонете оставалось только к ним присоединиться. Они не одобряли решение друзей, но были вынуждены его принять.

Возле ворот мстители разделились. Херил, Тимофей и Геродот побежали к бараку Гефеста, долонка с наксосцем — к бараку Афродиты. Мальчиков из барака Гермеса решили не вооружать: месть и насилие — это удел взрослых.

Через загон снова метнулись тени. Но мимо убитого Баттом надсмотрщика просто так проскочить не удалось. Над трупом склонились двое пьяных хиосцев.

Они с ворчаньем хлопали товарища по щекам, надеясь привести в чувство. Но когда один из них вымазал руку в крови, над загоном раздался истошный крик:

— Тревога!

Батт жестоким ударом ноги в пах свалил одного из надсмотрщиков. Второй бросился на пирата. Он был безоружен, но яростно боролся за свою жизнь. От мощного удара в челюсть Батт выпустил из руки тесак.

Тем временем Хрисонета рывком распахнула дверь. Фракийка знала, что нет силы страшнее, чем опозоренные, истерзанные, но разъяренные и вырвавшиеся на свободу женщины.

Вскоре из бараков начали выскакивать рабы и рабыни С воем, дикими воплями, потрясая полученным от мстителей оружием, толпа бросилась к караульному дому.

Хрисонета на бегу ткнула дротиком душившего Батта надсмотрщика. Тот отпустил соперника и прижал ладони к рассеченному лицу. Пират сбросил врага на землю, а затем схватил тесак. Он давил на рукоятку до тех пор, пока лезвие не вошло в грудь хиосца на всю длину.

Второму надсмотрщику, который с трудом поднялся, но теперь сжимал в руке камень, досталось от Зиры — фракийка полоснула его ножом по запястью, а затем по животу. Выронив камень, он отшатнулся к освещенной факелом стене барака и сполз на землю.

Не добежав до караульного дома, Хрисонета внезапно остановилась. Она узнала краснорожего надсмотрщика. Когда долонка повернулась к Харесу, ее глаза горели ненавистью.

Первый удар Хрисонета нанесла ему в плечо. Теперь хиосец был ранен в обе руки, поэтому не мог ползти. Он неуклюже загребал ногами, стараясь отодвинуться в тень.

Долонка ударила еще раз. Так же расчетливо и точно. Длинное узкое острие дротика распороло Харесу бедро. Из перерезанной артерии ударил алый фонтан.

Можно было бы просто дождаться, когда он истечет кровью. Но для подонка это слишком легкая смерть. Враг, не имеющий понятия о милосердии, сам не достоин милосердия. Так учил фракийцев бог, алчущий человеческих жертвоприношений.

Хрисонета наклонилась над краснорожим, чтобы посмотреть в его распахнутые от страха глаза. Воткнув дротик ему в бок, долонка с силой провернула наконечник. К крикам восставших рабов прибавился истошный вопль Хареса.

Лицо надсмотрщика исказилось гримасой боли и страдания. Он задышал отрывисто, часто, со стонами. Намокший от крови хитон облепил тело.

Подняв к небу бездонные горячечные глаза, Хрисонета завизжала:

— Залмоксис!

А потом коротко и страшно сунула дротик прямо в распахнутый рот Хареса...

Бойня в загоне продолжалась. Выжившие хиосцы пытались оказать сопротивление, однако восставшие рабы брали числом и бешеной злобой. В надсмотрщиков летели камни, выломанные из изгороди жерди, даже кувшины и миски.

Хиосцы сбились в колонну, которая медленно продвигалась в сторону ворот. Толпа накатывала яростными волнами. Самые отчаянные бросались с голыми руками на вооруженных мечами и копьями надсмотрщиков.

Вот раб увернулся от удара, но упал, успев ухватиться за древко. Тут же еще несколько рук вцепились в копье, тянут на себя. Выдернули надсмотрщика из колонны, сбили с ног, сразу забили камнями.

Пока женщины терзали мертвое тело, мужчины снова рванулись вперед. Попытались повторить успех, тогда один из надсмотрщиков выскочил вперед и начал рубить кописом руки нападавших.

Внезапно толпа расступилась. Двое рабов неслись вперед, держа перед собой деревянную скамью. Таран ударил в середину строя. А следом уже лезли обезумевшие от ненависти и крови люди.

Колонну смяли, раздробили, раскидали по загону. Несколько мальчиков облепили упавшего хиосца, словно это был пень на просеке. Он орал, а они выдавливали ему глаза, ломали пальцы, выбивали камнем зубы. Потом с диким хохотом запрыгали у него на груди.

На надсмотрщика, который выставил перед собой меч, сбоку налетела одна из женщин. Рабыня вцепилась пальцами ему в бороду. Хиосец рубанул ее по плечу, но она словно не почувствовала боли — снова ринулась вперед и с бешенством эриннии схватила зубами за ухо.

Надсмотрщик завопил от боли, а она, выплюнув комок окровавленной плоти, впилась ему в щеку. Отпустила только тогда, когда другая рабыня воткнула в него нож.

Тимофей дернул Батта за хитон:

— Надо вернуться в дом Гелесибия!

— Зачем?

— Мы нашли сундук с гиппоса.

Вскоре они взбегали по каменным ступеням мегарона.

В андроне догорала жаровня. Мстители склонились над сундуком. Отогнув медную скобу орехоколом, Тимофей поднял крышку. В свете факела тускло блестели золотые монеты.

— Дарики! — выдохнул Тимофей. — Так вот для кого капитан возил орихалк с рудника... Из Эфеса прямой путь в Сарды... Ну и сволочь был этот Гелесибий. Мало того что душегуб, так еще и предатель.

Батт подцепил монету с изображением лучника в персидской тиаре и с интересом ее разглядывал. Его ожесточенное схваткой лицо смягчилось.

Наксосец посмотрел на товарища:

— Зови сюда всех!

Когда Херил, Геродот и Хрисонета собрались в андроне, Тимофей снова открыл сундук. Саммеот с долонкой изумленно уставились на сокровище. А вот в глазах Геродота сквозило сомнение.

— Поровну поделим? — голос Тимофея дрожал от волнения.

Прежде чем кто-то из мстителей успел ответить, Геродот твердо заявил:

— Никак не поделим!

— Это почему? — вскинулся Тимофей.

— А как ты их тратить будешь? — раздраженно спросил галикарнасец. — Стоит выложить дарик на стол трапезиту, как он тут же кликнет стражу. Тебе сначала руки заломят, как персидскому шпиону, и бока намнут, а уже потом спросят, откуда золото.

— Расплавим, — нашелся саммеот.

— У тебя что, плавильная печь есть? — в голосе Геродота звучала издевка. — Понесешь дарики кузнецу, так он тебя сразу архонту сдаст.

Батт слушал перепалку друзей с озадаченным выражением на лице. С одной стороны, на свою долю добычи он купил бы отличный керкур, набрал новую ватагу и вернулся к прежней лихой, но сытой жизни.

С другой стороны, галикарнасец был прав: после того, что Ксеркс натворил в Элладе, за персидские деньги можно было оказаться в десмотирионе, а то и расстаться с головой.

Конечно, участник битвы при Марафоне, Платеях или Фивах легко докажет властям свое право на персидское золото, если подробно объяснит, где служил, в каких войсках и под чьим командованием, а потом опишет, как ему досталась военная добыча.

Свидетели всегда найдутся в его родном деме. Но Батт проливал кровь не персов или их союзников, а мирных купцов, которым не повезло нарваться на его засаду.

— Вы мне доверяете? — спросил Геродот, посмотрев на соратников.

Каждый подтвердил свое согласие отрывистым ответом или кивком.

Тогда галикарнасец продолжил:

— Зачем рисковать жизнью из-за чужого богатства? Эти деньги Гелесибий получил от врага. Так он и сдох как собака... Считаю, что мы должны передать золото в казну Делосской симмахии. Расписку я вручу таксиарху афинского отряда, в котором мы с Тимофеем служим... По рукам?

Друзья снова согласились.

Только Батт мрачно смотрел на дарики, не произнося ни слова. Он все еще раздумывал.

— А ты что скажешь? — спросил его Геродот.

— Мои руки по локоть в крови, — процедил наксосец

По мне и так топор палача плачет... Но Хиос сделал нас побратимами. Херил спас меня, я — вас. Поэтому решайте сами, достоин я награды или нет.

— Хорошо, — взял слово Херил. — У меня такое предложение... Нам все равно надо плыть на Делос. И чем скорее, тем лучше, пока архонт не прислал карателей... Кто-то из рабов попал на рудник обманом — как Геродот и Тимофей. Но большинство оказались в рабстве по закону. Мы подняли восстание, охрану перебили, казнили управляющего... Если не скроемся, то ответим за бунт. А в храме Аполлона Делосского можно просить убежища. Заодно и деньги передадим в казну симмахии. В общем, так... Считаю, что тридцать монет надо отдать Батту на покупку керкура. На. нем и поплывем.

Заявление саммеота было встречено одобрительными возгласами.

— Тогда уж тридцать одну, — довольно заметил Батт. — Нас лодка ждет. С Клеокритом надо рассчитаться... Одного дарика ему хватит. Если спросят, где взял, он скажет, что вытащил монету возле рифа сетью вместе с илом. Там корабли часто бьются... Ему поверят.

— А как ты на дарики будешь покупать корабль? — спросил Херил.

— Найду продавца среди пиратов, которые плавают в Ионию или Карию, — объяснил наксосец. — Это все еще персидская земля, там дарики в ходу.

На том и порешили.

Беглецы двинулись по просеке к Медной пристани. Сундук тащили на волокуше, в которую впряглись Геродот и Тимофей. Батт с Херилом вышагивали впереди. Хрисонета приглядывала, чтобы ноша не свалилась с жердей.

А над лагерем рудокопов уже поднимался столб черного дыма — горели бараки вместе с домом управляющего.

Во второй половине дня Борей окреп.

Очертания острова Миконос таяли в белесом мареве. Над гранитными вершинами Анийских гор застыли катыши рыхлых сиреневых облаков. Постройки у подножия хребта казались белой коркой по краю степного солончака.

Морской караван паломников обогнул северную оконечность Миконоса, после чего взял курс на Делос. Вереницу кораблей возглавляла триаконтера архонта Хиоса.

Таран флагмана грозно нацелился на темнеющую вдали безлесную гору Кинф. На расстоянии Делос и впрямь походил на комок земли, поднятый со дна трезубцем Посейдона.

Керкур Батта шел за лембом соседнего с Хиосом острова Псара. Когда блеснул огонь Северного маяка, беглецы опустились на колени.

В благоговейном молчании зазвучал голос Херила:

— Вспомню — забыть не смогу — о метателе стрел Аполлоне.

Спустя два года приехал Ликс.

Когда он обнимал Дрио, она плакала от радости, а Геродот с Феодором сначала смущенно стояли в стороне, потом не выдержали, бросились к отцу. Так они и застыли все вместе, тесно прижавшись друг к другу, словно высеченная из камня скульптурная группа.

— Семья, — многозначительно и с явным уважением в голосе сказал Херил...

Ему пришлось отработать гиеродулом в храме Аполлона Делосского целый год. За это время он совершил необходимые искупительные и очистительные ритуалы.

Выйдя с теменоса, теперь уже свободный саммеот сразу направился на агору. Херил не искал работу поденщика, а примкнул к ватаге моряков. Домой вернулся с деньгами, хотя, где и с кем плавал, родным не рассказывал.

Так что трапезит, из-за алчности которого он стал рудокопом, получил свой долг с процентами. Каменный столб-ипотеку перед домом выкапывали всей большой дружной общиной вместе с родней Геродота. Долговой календарь Поликрита сожгла в очаге.

Геродот после года военной учебы на Хиосе был отправлен еще на год во фракийскую область Эннеагодой для несения пограничной службы. Галикарнасец отличился в битве с апсинтами на Стримоне, был легко ранен в ногу, а после истечения положенного срока призыва вернулся на Самос. Все еще ограниченным в правах метеком, но уже взрослым двадцатилетним мужчиной...

Формиона послали в Герайон за матерью. Вскоре Иола торопливо вошла в перистиль, кутаясь в белый жреческий пеплос. Ее лицо просветлело, когда она увидела Ликса.

Вечером женщины накрывали стол. Младшая сестра Поликриты помогала хозяйкам. Из сада доносились смех и звонкий голос Феодора, выкрикивающего считалку — он водил, а соседская малышня пряталась.

Совершив тройное возлияние богам, сотрапезники выпили за возвращение героя. Потом утолили первый голод. Наконец, набросились с расспросами на Ликса, который сначала подробно рассказал о жизни с Евтерпой в Минде.

О том, что Лигдамид мертв, знали уже все, но каждый понимал: беседа на эту тему требует особого настроя. Поэтому родственники ждали, когда Ликс сам заговорит о казни галикарнасского эсимнета.

После того как Поликрита принесла еще одну ойнохою с вином, за столом внезапно воцарилось молчание.

Ликс нахмурился, потом вздохнул.

— Я к десмотириону часто приходил, — начал он серьезно и печально. — Конечно, опасался, что меня узнают, поэтому выбирал сумерки, а голову заматывал гиматием. У меня будто сердце засохло после того, как увидел окровавленного Паниасида в порту... Он ведь мне как сын был. Ничего больше не чувствовал — ни запаха цветущего миндаля, ни сладости соловьиного пения, ни красоты заката над морем... Сижу у надгробия и думаю только об одном: как мне эту гадину прикончить... А ведь к Лигдамиду не подберешься, наемники вокруг шныряют, все товары поштучно перебирают, чтобы, значит, оружие никто не спрятал... Особенно если рыбу привез. Повар все бросает и заставляет раба каждого губана из мешка доставать, проверяет лично. В общем, в городе к нему не сунешься... Так два года и пролетели. Но я верил — он от меня не уйдет. И возжигал сандаловую щепу Тихе...

Галикарнасец отпил вина из кружки, затем продолжил:

— Я понимал, что убийство Лигдамида — это дело сложное, как его ни планируй, рассчитывать можно только на случай. Оба неудачных покушения Паниасида тому доказательство. Агесия не могла даже предположить встречу в коридоре с наксосским наемником, который ее узнал... А разве мог Паниасид заметить Менона, если он сам находился в хвосте колонны, а гиппарх ее возглавлял?.. Одно мне было ясно — рано или поздно Мойры смилостивятся. Даже если наш род был наказан за прегрешения предков, смерть племянника их искупила...

Сидящие за столом слушали, как завороженные.

Голос Ликса зазвучал азартно:

— В общем, узнал я от одного дидимского коневода... Он как раз эсимнету продал табун лошадей... Что сатрап Лидии вызывает Лигдамида в Сарды. Ну, думаю, попался, мимо меня не проскочишь... Я, конечно, трезво оценивал свои возможности. Мог и на наемников из охраны нарваться. Но решил так: главное — оказаться рядом. Ударю — и в бега. А там уж, как Тихе пожелает... Купил в храме Артемиды Киндиады корзину отборного винограда и уселся ждать на Латмосском тракте... Четыре дня ждал. На пятый утром смотрю — возницы как умалишенные на обочину сворачивают, будто испугались чего-то... И тут из-за поворота всадники показались. Впереди человек двадцать, за ними бига, а дальше опять пики, пики... Я стиснул зубы, сижу, про себя молюсь Тихе. Ну, не может, думаю, Лигдамид просто так мимо киндийского винограда проехать... Я палку в землю воткнул и на нее гроздь повесил — пусть вялится на солнце, слаще будет, да и издали видно, что я продаю. А в корзине-то между гроздьями кинжал спрятал...

Поликрита разлила вино по кружкам. Сотрапезники слушали, прихлебывая. Но сыр не брали — сейчас не до закуски, не пропустить бы чего важного.

Глаза галикарнасца горели:

— По-моему и вышло... Лигдамид со мной поравнялся, вознице приказал остановиться, а сам спрашивает: почем, мол, виноград и откуда. Потом подозвал меня, чтобы попробовать... Наемник с меня глаз не сводит. Я весь внутри сжался, но вида не показываю, иду на прямых ногах, как на ходулях. Только попробовать он не успел. Потому что получил в горло по самую рукоятку...

Ликс схватил со стола нож и со всей силы воткнул его в сосновую столешницу. Дрио охнула. В глазах Иолы застыло выражение мстительного удовлетворения.

— Как сам ушел? — после паузы спросил Херил.

— Рванул с дороги в сторону гряды... Наемники опомнились, схватились за луки. Одна стрела порезала бедро... — задрав хитон, галикарнасец показал застарелый рубец.

Выдохнув, Ликс снова отпил из кружки, а затем продолжил:

— Повезло, что склоны заросли лиственницами, я так от ствола к стволу и прыгал... А на седловине уже прятался за скалами. По осыпи съехал вниз, падал, поднимался... Как до моря добрался, плохо помню, в памяти только одна боль осталась... Все-таки Тихе меня не бросила — рыбаки долбленку на песок вытащили, а сами в дюне уселись кашеварить. Я ее в воду и спихнул. Они ко мне бросились, только куда там... В соседней бухте вытащил лодку на песок и ушел в густую фригану. Вот как-то так...

— А где скрывался? — дотошный Херил не отставал.

— В Перее, — коротко ответил галикарнасец.

Потом объяснил:

— Я так рассудил, что наемники Лигдамида Карийское побережье до Меандра будут прочесывать... А может, и еще дальше — до самой горы Микале. Да и на долбленке далеко не уплывешь... За ночь догреб до Коса. В порту нанялся матросом к купцу, который вез ткани в Фиск.

Ликс потянулся за кружкой.

— Что дальше было? — нетерпеливо спросил отца Геродот.

Хлебнув вина, тот в задумчивости потер щеку.

— Первое время пришлось поголодать... Однажды встретил земляка из Галикарнаса, Ламприска. Он раньше птицу разводил, но, когда щенок Лигдамида, Аполлонид, обложил устроителей петушиных боев непомерной данью, разорился. Продал хозяйство и с семьей перебрался в Фиск... Так вот... Ламприск и говорит: у тебя, мол, есть бесценный опыт, давай вместе петушиный загон держать. Я согласился... Два года быстро пролетели.

— Как сюда добрался? — спросил Херил.

— Перея хоть и лежит в Карии, но считается землей Родоса, там карийские законы не действуют. Пришел я к архонту Фиска и говорю: так, мол, и так, прошу твоего содействия, чтобы добраться до Самоса, хочу просить убежища в Герайоне... Он спрашивает: «За что?» Я ему честно все и рассказал, потому что знаю: у родосцев свои счеты с Лигдамидом. Он им простить не мог рейды в Карию за рабами, поэтому всячески вредил... Архонт усмехнулся, а потом говорит: «В первых числах боэдромиона с Родоса корабль с эфорами в Элевсин отправляется. Сначала зайдут в Фиск. Поплывут через Самос, чтобы забрать делегацию Герайона для участия в Больших Элевсиниях. Это корабль священный, его ни один элимен не имеет права досматривать. Хочешь, плыви на нем, но эфором я тебя назначить не могу. Так что отработаешь матросом». Я, конечно, согласился, тут и думать нечего. Хороший он мужик, этот архонт... Ентимом кличут.

Херил кивнул:

— Есть такой, он птицу разводит. Антифем у него павлинов на Гамелии закупает.

— Пап, почему ты, когда Лигдамида убил, сразу к нам не поехал? — наивно спросил Феодор. — Ты ведь тоже мог убежища в Герайоне попросить... Жил бы вместе с нами.

— Не получилось, сынок — с волнением в голосе ответил Ликс. — Торговые корабли не плавают в открытом море. Мало ли что, бури, пираты... Капитан заходит в порты за свежей водой и хлебом... Если матрос по дороге заболел, он его должен в храм Асклепия сдать. На внутреннем рейде сразу элимены налетают. Требуют у купца подорожную, проверяют груз, чтобы пошлину побольше содрать... А главное, ищут на борту беглых преступников. Меня бы капитан без зазрения совести сдал, кто я ему... Пришлось выжидать удобного момента.

Поликрита подлила Ликсу вина.

Он вытер рот тыльной стороной ладони, потом продолжил, обращаясь уже ко всем:

— Так вот... Корабль по дороге во все города амфикгионии заходил, собирал послов... А в Минде капитан якорь на целый день бросил. Я и решил Евтерпу проведать... Только в живых ее уже не застал. Мне соседи могилу показали. Я, как положено, помянул усопшую возлиянием вина и масла, бросил на землю горсть пшеничных зерен, повесил на надгробие венок из сельдерея...

Галикарнасец залпом допил вино:

— Эх! Жалко, могилы Паниасида и Агесии за это время не навестил. Поостерегся, потому что Аполлонид после смерти отца за мою голову награду назначил... А мне еще хотелось вас увидеть.

Ликс любовно оглядел свою семью. Дрио с Полой не скрывали слез. Геродот и Формион по-мужски сдерживали чувства. Феодор насупился, но терпел, ему хотелось казаться взрослым.

— Значит, на Гамелиях ты будешь с нами, — довольно подытожил Геродот.

Потом посмотрел на Поликриту и с улыбкой объявил:

— Мы решили свадьбу сыграть.

Это известие было встречено шквалом поздравлении. Покрасневшая и счастливая Поликрита положила Геродоту голову на плечо, а он тихонько сжал ее ладонь...

Гамелион[20] окутал остров туманами. Морс накатывало посеревшими волнами на торчащие из воды скалы, рокотало прибоем, яростно билось о квадры причалов.

Ветер гнал обрывки мешковины по опустевшей пристани, сдувал в воду птичьи перья и прозрачную рыбью чешую, плевался холодными брызгами в лица поденщиков.

Навигация замерла до весенних Дельфиний. Только самен архонта Антифема — уже хлюпающий водой в трюме, но уверенно державшийся на плаву — поддерживал паромное сообщение между ионийским мысом Трогилий и гаванью Самоса.

На Гамелии — праздник свадеб — гиеродулы Герайона сбились с ног, обслуживая паломников. В дни растущей луны перед алтарем Геры вырастала груда даров. Особенно много адептов пришло на седьмое гамелиона, в День Геры.

Родители помолвленной молодежи дарили богине домашнее печенье-пеммату в форме коровы или козы, полные гранатов корзинки, арибаллы с оливковым маслом, смешанную с вином и молоком медовую сыту — меликратон в амфорах, завернутые в тряпицу благовония.

Часть даров гиеродулы уносили в храм. Бронзовые и серебряные сосуды-агальмы с изображением Геры предназначались для религиозных церемоний, маслом заправляли лампы, воск шел на свечи.

Адепты не забывали бросить на алтарь горсть ячменных зерен. Расхаживающие по теменосу карийские павлины тут же сбрасывали напускное безразличие. Сердито толкаясь, они карабкались к изваянию Геры прямо по дарам, клевали друг друга, но никто из паломников не смел отгонять священных птиц.

На закате Мать фиаса поджигала всю эту груду. Черный дым священного костра смешивался с дымом от жертвенного стола, на котором плавились завернутые в жир останки животных. Пахло жженой костью и благовониями, будто жрецы специально насыпали в кострище аравийского стиракса.

Херил привел на теменос козу, которую Метримота доверила зарезать Иоле под дробный гул тимпанов и вскрики авлосов. Возлияние на дрова Мать фиаса совершила сама.

Цветочные гирлянды окрасились теплой кровью. Гиеродулы отделили мясо от костей, разрубили на куски и зажарили на сковородах. Рогатый череп Иола забрала с собой, чтобы изготовить из него букраний.

Остаток дня Дрио, Иола и Поликрита посвятили приготовлению праздничного обеда для родственников и друзей. Поскольку жених проживал в одном доме с невестой, торжественная процессия не планировалась, однако соседи могли рассчитывать на радушие хозяев.

Геродот заранее освободил от сучьев дровяник, в котором собирались жить молодожены. Супружеское ложе он сколотил из жердей, соединив боковые шесты кожаными ремнями. Поликрита набила матрас и подушки душистым сеном, украсила комнату оливковыми ветвями.

Утро новобрачных началось с очистительного омовения подогретой на очаге водой. Роль лутрофора исполнил Феодор, который еще до рассвета отправился к священному источнику на горе Ампел. Молодой галикарнасец нес на плече гидрию со сценами свадьбы Менелая и Елены.

Свадьба кипела весельем до глубокой ночи.

Праздничные столы были накрыты под зацветшими миндальными деревьями. Музыканты прерывались лишь для того, чтобы глотнуть вина. Когда Поликрита поднесла томящейся в алтарной нише Артемиде локон своих волос и девичий пояс, гости взорвались хвалами Гименею.

Геродот, улыбаясь, поставил рядом с идолом богини фигурку Гермеса Эрмуния. Совершив возлияние, он передал патеру жене. Затем молодожены по очереди откусили от груши, яблока и пирога с ежевикой.

До дровяника Геродота с Поликритой провожали всей толпой — с шутками и пожеланиями здорового потомства. Им даже пришлось закрыться руками от сыпавшихся на них градом вяленых смокв и винограда. Через порог галикарнасец перенес саммеотку на руках.

Они немного постояли в полумраке, прислушиваясь к шуму продолжавшегося в саду застолья. Потом Геродот затушил фитиль лампы и обнял жену...

Вечернее небо окрасилось на западе оранжевыми всполохами. Обрезок солнечного диска сочился бессильной багровой яростью. Бирюзовая высь помрачнела, потеряв прозрачность.

В проливе Кея волны бугрились словно комья земли на вспаханном поле. Тупоносый самен вздрагивал от бортовой качки, но упрямо держал курс на Саронический залив. По правому борту медленно таял остров Елены.

Аттика неумолимо наплывала на корабль. Мыс Сунион припал к воде как измученный жаждой медведь. Обгрызенные штормами утесы щерились бурыми осыпями. Море вскипало бурунами, ударяясь о прибрежные валуны.

Геродот зачарованно смотрел на святилище Посейдона. Колонны посерели и истончились на фоне кудлатых облаков. Раскрашенные скульптуры фронтона даже на расстоянии внушали благоговение.

Галикарнасец не первый раз любовался этим видом. На всем протяжении пути от Самоса до Афин не было момента более величественного, чем появление парившего над морем в окружении пиний храма.

Он снова склонился над куском кожи, тщательно выписывая слова камышовым каламом: «...Итак, эллины отплыли на Делос. Мардоний же в это время еще зимовал в Фессалии. Оттуда Мардоний отправил к местным прорицалищам некоего человека родом из Европа, по имени Мис, и приказал ему всюду, где только был доступ варварам, обращаться с вопросами к оракулам. Какие именно вопросы Мардоний пожелал задать оракулам, я не могу сказать, так как об этом мне ничего не рассказывали. Впрочем, я полагаю, что эти вопросы относились к современному положению дел и ни к чему другому...»[26]

Когда темнота окутала палубу самена, Геродот отложил дифтеру в сторону. Заткнул арибалл с тушью куском упругой камеди. Закутавшись в гиматий, он вслушивался в звуки моря: тревожные крики чаек, скрип уключин, шелест ветра в парусе, плеск волн за бортом...

Пирей, как и раньше, показался галикарнасцу центром ойкумены.

От причалов Канфароса он двинулся к широкой дейгме. Несмотря на ранний час, оптовый рынок был забит товарами. Вооруженные луками скифы-токсоты топтались перед воротами верфи, осаживая любопытных чужестранцев.

Чтобы не попасть под копыта тяжеловозов, которые тащили волокуши с бревнами, Геродот решил идти по краю дороги вдоль эмпориев. Комли оставляли на утрамбованной глине глубокие борозды. Пахло сосновой смолой, пылью и навозом.

Шорох дерева по земле мешал смотреть по сторонам уберечься бы, пока не задело. Груженные товарами телеги жались к обочине, пропуская обоз с лесом. Навстречу торопился рабочий люд — поденщики, грузчики, такелажники, калибровщики весел, матросня...

Гермес устало взирал на повозки и пешеходов с фронтона Афинских ворот. Справа вытянулась Северная стена с зубчатым боевым ходом. Геродот вспомнил, как шестнадцать лет назад — еще подростком — он проходил по дороге через Киредеи вместе с дядей Паниасидом. Тогда стену только начали возводить на осушенном болоте.

Галикарнасец решил воспользоваться попуткой. Дорожная торба оттягивала плечо, да и неразношенные крепиды натирали подъем. Он досадливо поморщился — хотел ведь подложить под ремни кусок сыромяти, да пожалел, решил, что лучше пустить его на дифтеру.

Телегу с пифосами Геродот пропустил: наверняка в них соленая рыба. Трястись по дороге, нюхая вонь засола, ему не хотелось. Когда с ним поравнялась забитая кожаными мешками повозка, он прибавил шагу, чтобы не отстать: зерно — то, что надо.

За мостом через Кефис вдоль насыпи потянулась оливковая роща. Придорожный некрополь ощетинился покосившимися надгробиями и вкопанными в землю амфорами с отбитым дном.

Кипарисы выстроились на обочине словно гоплиты в фаланге. Заросли мальвы пестрели розовыми и фиолетовыми бутонами. Асфодель тянула вверх цветущие белыми цветами колосья.

На бахче зеленели арбузы, желтели дыни, огороды краснели клубничной россыпью. А после переправы через Илисс хору сменили сараи, жердяные загоны для скота, кучи глиняной выработки, ямы для отжига древесного угля, штабеля бревен...

Колеса повозки елозили в раздолбанной колее. Возница полез было с расспросами, но Геродот отмалчивался: при такой тряске недолго и язык прикусить. Уплаченный за проезд обол избавлял пассажира от вынужденной учтивости.

Парасанг[27] пролетел незаметно. Вскоре выросла пестрая стена Фемистокла, сложенная из чего попало. Когда показались надгробия Керамика, галикарнасец, наконец, осознал, что он в Афинах...

До Мелиты Геродот добрался к полудню, когда духота стала почти невыносимой. Поднялся по улице Изготовителей герм к холму Нимф. Благоговейно кивнув статуе Афины Воительнице на Акрополе, сдержанно поприветствовал колонну Аполлона Агиея возле дома Перикла.

Затем взялся за горячее от солнца кольцо. На стук вышел ойкет — молодой, чернокожий.

«И этот ливиец, — подумал Геродот, — значит, тоже немой».

На мозаичном полу андрона леопард уносил Диониса вглубь фракийского леса. Одной рукой безумный бог обнимал зверя за шею, в другой сжимал увитый лентами тирс.

Аромат ладана ласкал ноздри. Толстый памфилийский ковер заглушал шаги босых ног. Идол Гермеса Поворотного проводил гостя внимательным взглядом из ниши.

Домашние боги — Гестия, Зевс Ктесий и Гефест — подозрительно покосились на галикарнасца с мраморной полки над очагом. Но тут же равнодушно замерли, стоило ему поклониться фигурке Гекаты, покровительницы путников.

С клинэ поднялся мужчина средних лет с густой бородой и слегка вытянутой головой. По краю длинного домашнего хитона бежал узор из меандра.

— Рад тебя видеть, Геродот! — сказал он с улыбкой.

— И я тебя, Перикл! — искренне ответил галикарнасец.

— Так вот ты какой, — Первый стратег Афин оглядел статную фигуру гостя. — Погоди... Тебе тридцать?

— Тридцать один, — поправил Геродот, смущенно оглаживая уже довольно густую угольно-черную бороду.

Серые глаза галикарнасца лучились светом, не ясным и бьющим, как у неопытного эфеба, уверенного, что впереди его ждет все самое хорошее. А живительным, но сдержанным огнем опытного мужчины, познавшего в жизни кроме радости взаимной любви еще и горечь утраты.

Перикл посерьезнел, правильно оценив этот взгляд:

— Я слышал от Харисия, что ты овдовел.

Галикарнасец сглотнул поднявшийся к горлу ком.

Потом коротко бросил:

— Два года назад... Тяжелые роды.

— А ребенок?

Геродот молча покачал головой.

Повернувшись к очагу, афинянин мягко сказал:

— Да упокоятся души Поликриты и ее младенца в Элизиуме.

Затем жестом пригласил Геродота возлечь на гостевом канапелоне.

— Так ты больше не женился? — зачем-то спросил он.

— Нет, — удивленно протянул Геродот.

С одной стороны, ему было приятно, что Первый стратег знает имя его покойной жены. С другой стороны, непонятно, почему этот важный человек проявляет такой интерес к личной жизни простого галикарнасца.

Про Перикла среди афинян ходили слухи, будто он только на публике выступает за демократию, а на деле диктует Экклесии свои требования. Недоброжелатели сравнивали Перикла с тираном Писистратом. Сторонники, наоборот, с пеной у рта доказывали, как бережно Первый стратег обращается с конституцией, а его реформы только идут нации на благо.

Были и такие, кто утверждал, что он ничего не боится, кроме одного — остракизма, который превратит его из хозяина жизни в изгоя. Как это раньше случилось с Фемистоклом и Кимоном. И те и другие сходились в одном: человек он непростой, иногда дерзкий и высокомерный, иногда замкнутый и необщительный.

— Хорошо, — заметил Перикл еле слышно, словно разговаривал сам с собой.

Повисла пауза. Геродот не знал, что сказать, потому что слова хозяина дома его озадачили.

— Обед! — крикнул Первый стратег, повернувшись к прихожей.

Ойкеты внесли два столика-трапедзы.

Галикарнасец отметил про себя, что еду подали простую, но сытную. Вареные яйца, жареная рыба, маслины, сыр, пшеничный хлеб, зелень, соусы... Ойнохоя с вином была холодной на ощупь, видимо, ее только что достали из погреба.

Скромностью быта Перикл напомнил Геродоту Кимона. Хотя чему тут удивляться — оба воины. Только один вместе со спартанцами громил персов при Саламине, а другой резал спартанцев в Танагре.

Совершив тройное возлияние, сотрапезники принялись за еду.

— Хочу выразить тебе признательность, — сказал Перикл, отпивая из канфара. — Благодаря твоим обстоятельным отчетам Буле имеет полное представление о военной мощи Самоса... Теперь в случае объявленной Афинами мобилизации геоморы выставят столько снаряженных кораблей, сколько потребуется для проведения операций Делосской симмахии...

Первый стратег многозначительно поднял брови:

— С отставкой Кимона для тебя мало что изменилось... В Экклесии тон теперь задает Народная партия, но внешняя политика осталась прежней. Афины по-прежнему заинтересованы в господстве на море. А значит, сведения о военно-политической обстановке на Спорадах и эгейском побережье Малой Азии имеют первостепенную важность... Ты должен знать, что Буле ценит преданность и компетентность своих осведомителей. Твои донесения о заходивших в порт Самоса эскадрах из Ионии и Карии безупречны. Так вот... Я уполномочен Буле вручить тебе пятьсот драхм в качестве премии за отлично выполненную работу.

С этими словами Перикл поднялся и откинул крышку сундука. Положив кошель с серебром на трапедзу перед гостем, снова улегся на клинэ. Успел заметить радостное удивление на лице галикарнасца.

Геродот не стал прятать довольную улыбку. На эти деньги он не только купит овец, но и сможет заказать мраморную статую на могилу Поликриты. Наверное, на связку дифтер тоже останется.

Собеседники выпили.

— Это еще не все... — загадочно сказал Перикл, поставив канфар на трапедзу.

Потом добавил:

— Должен сообщить тебе о решении Буле продолжить сотрудничество со всеми связниками Кимона, так что твои друзья Харисий и Менон по-прежнему в деле, как и твой куратор Софокл...

Он вдруг поменял тему:

— Как продвигается литературная работа?

— Закончил описание Малой Азии, Фракии, а также островов Эгейского моря, — подробно ответил галикарнасец. — Мне даже удалось встретиться с Фемистоклом в Магнесии-на-Меандре... Он мне много чего рассказал о Саламинском сражении.

Первый стратег нахмурился:

— Что касается Фемистокла... Отношение к нему в Афинах неоднозначное. С одной стороны, да — он народный герой. С другой стороны, предатель. Так что я бы порекомендовал тебе учитывать официальную позицию Буле. Считай его мудрым, разумным, бесстрашным, каким угодно.... Но описывай так, чтобы читатель понимал: перед ним изворотливый оборотень, — надменно вскинув брови, Перикл закончил: — Если, конечно, тебя интересует финансовая поддержка со стороны властей.

Геродот промолчал, однако ему пришлось слегка кивнуть, чтобы подтвердить свое согласие.

— Хорошо, — подытожил Перикл. — Я рад, что ты с завидным упорством добиваешься исполнения своей мечты... Однако тебе придется много путешествовать, чтобы получать сведения из первых рук, а путешествия требуют расходов... Как я понимаю, ты стеснен в средствах.

Галикарнасец не стал скрывать:

— После казни Паниасида Лигдамид забрал себе наши угодья. Семья осталась ни с чем. На Самос нам пришлось бежать только с личными вещами. Если бы не Херил, даже не знаю, как бы мы выжили... Какие уж тут путешествия.

Закусив оливками, Перикл продолжил:

— Мне известно, что Кимон поддерживал тебя материально из своих личных средств. У меня такой возможности нет... Зато я могу предложить тебе хорошо оплачиваемую работу... Только придется уехать далеко от дома.

Он вопросительно посмотрел на гостя.

Геродот пожал плечами:

— После смерти Поликриты меня дома ничего не держит... Отец позаботится о матери и Феодоре. Формион уже взрослый, способен сам прокормиться. Иола живет в Герайоне, поэтому ни в чем не нуждается... У Херила есть земля, сад... А куда ехать?

— В Египет, — коротко ответил Первый стратег.

Галикарнасец мог предположить все, что угодно, но только не это... Ливия, которой эллины называли весь огромный континент на юге за Эгейским морем, считалась опасной страной.

А о землях к югу от Эфиопии никто вообще ничего не знал. Но как историк он обязан описывать любую землю любые народы, так что, похоже, выбора нет.

— Я согласен, — так же коротко ответил Геродот.

— Отлично! — Перикл выглядел довольным. — Тогда я введу тебя в курс дела... Возможно, кое-что из моего рассказа тебе покажется знакомым. Но имей, пожалуйста, терпение...

Первый стратег махнул ладонью в сторону трапедзы:

— Давай, налегай на закуску, разговор будет долгим... Кстати, я довольно часто устраиваю симпосии для друзей. Хочу пригласить тебя на ближайший — в День Аполлона... Ко мне приходят известные люди, многие имена на слуху. — Перикл начал загибать пальцы: — Дамон — искусный музыкант, Анаксагор — отличный логик, а Зенон знает все о строении материи... Еще Протагор, но он помешан на мудрости, бесконечно рассуждает об искусстве достижения поставленной цели... Зато собаку съел в управлении своим имением, так что может дать кучу полезных советов... О Сократе ты наверняка слышал: этот известный афинянин вообще умница, хотя иногда изъясняется туманно...

Геродот кивнул, но промолчал, давая Периклу высказаться.

Первый стратег продолжал перечислять своих именитых гостей:

— Милетянин Гипподам очень способный архитектор, хочу поручить ему реконструкцию Пирея и застройку новой колонии в италийских Фуриях... Некоторых ты и сам знаешь — Фидий, Софокл... На Фидия у меня большие виды, мы с ним уже обсудили эскизы храмового комплекса на Акрополе, включая новый храм Афины, там вообще работы невпроворот... А вот Софокла, если честно, я приглашаю только из-за его опыта в кураторстве над связниками. Резковат в суждениях, мда... Хотя надо отдать ему должное, он неплохой стратег... И главное — познакомишься с моей женой Аспасией. Как она Гомера читает...

Перикл мечтательно закатил глаза, но сразу осекся:

— Ладно... Хватит об этом, давай теперь о деле. Ты должен знать, как Персия прокладывала себе дорогу в Египет.

Геродот слушал Перикла, то и дело макая кусочки хлеба в миску с оливковым маслом. Он даже не предполагал, что Первый стратег настолько хорошо разбирается в делах варваров.

Рассказав о том, как Кир, сын Камбиса, стал вождем персидских племен, Перикл перешел к его захватнической политике:

— К тому моменту, когда Кир стал шахом Персии, рядом с этой страной располагались четыре великие державы: Мидия, Лидия, Вавилония и Египет... Сначала Кир покорил Мидию. Это произошло ровно сто лет тому назад. Три года спустя он захватил Сарды, после чего Лидийское царство пало... Завоевание остальных государств Малой Азии шах поручил своему соратнику мидийцу Гарпагу. Захватив Бактрию, Согдиану, Маргиану, Хорасмию и Гандхару, Кир расширил владения Ахеменидов до пустыни Тар в Индии, а затем выступил против Вавилонии... Как ты знаешь, полководец Гобрий осушил Евфрат, отведя его воды в искусственный канал, что позволило ему беспрепятственно взять город приступом. Эта победа заставила все страны к западу от Вавилонии добровольно подчиниться персам...

Заметив, что Геродот хочет что-то сказать, он остановился.

Галикарнасец смущенно заговорил:

— Не хочу показаться умником, но Евфрат был не единственной рекой в Вавилонии, которую осушили персы... Я держал в руках свиток, написанный жрецом Ахурамазды. Там говорилось, что во время переправы армии Дария Великого через приток Тигра Гинд один из священных белых жеребцов утонул... Разъяренный шахиншах приказал осушить реку. Саперы за лето выкопали триста шестьдесят каналов, после чего любая крестьянка могла перейти Гинд не замочив колен.

Перикл усмехнулся:

— Это для них он Великий... И вообще... Любят эти персы воду наказывать. Сначала Дарий, потом Ксеркс... Эллину бы такое в голову не пришло — там же наяды живут. Одно слово: варвары...

Затем продолжил:

— Когда Кир погиб на войне с массагетами, шахиншахом стал его сын Камбис... Через пять лет после вступления на престол Камбис пошел войной на фараона Псамметиха. Он погнал к берегам Нила данников из всех подвластных ему стран. В его армии были в том числе наемники из Ионии и Карни... С моря захватчиков поддержал флот саммеотов, финикиян и киприотов... Сухопутное войско перед броском через Синайский полуостров разбило лагерь в Палестинской Сирии. Арабы позволили армии Камбиса за три дня беспрепятственно пройти от Акко до Пелусия[28], более того, снабжали ее водой на всем пути по Синайской пустыне... Неоценимую помощь Камбису оказал перебежчик из армии Псамметиха — галикарнасец Фанес, который командовал наемниками... Предатель сообщил персам сведения о тактике боя египтян, а также показал пути обхода засек и рвов... Несмотря на вероломство своего командира, карийцы и ионийцы сохранили верность Псамметиху в битве при Пелусии. Но жестоко отомстили Фанесу — его сыновья были казнены перед началом битвы на глазах у отца...

Геродот мрачно спросил:

— Как?

Перикл объяснил, однако без особого удовольствия:

— Когда две армии остановились на расстоянии броска дротика, наемники поставили мальчиков перед строем... Перерезав им горло, они смешали кровь с вином в кратере, а потом долго глумились над трупами, хохоча и зачерпывая вино канфарами. Пили не особенно аккуратно, проливали вино на себя, брызгались друг на друга... Такой вот коттаб кровавый затеяли... Фанес все это видел, а сделать ничего не мог.

Геродот побледнел, представив себе картину ужасной смерти подростков на глазах у отца, однако сумел совладать с чувствами.

Перикл снова заговорил:

— Сражение при Пелусии окончилось победой персов. Египтяне и наемники отступили в Мемфис[29]. Камбис предложил Псамметиху мир, но после того, как осажденные убили его послов, пошел на приступ города... В конце концов египтяне сдались. Псамметих был помилован, при этом персы казнили две тысячи пленных, в том числе сына фараона... Камбис ограбил храмы египетских богов, а также силой увел из страны камнетесов для строительства дворцов в Персии и Мидии... Приняв титул Царя Верхнего и Нижнего Египта и чужеземных стран, Камбис стал первым фараоном новой династии. После этого Египет семьдесят пять лет находился под властью Ахеменидов...

— И что, египтяне спокойно приняли персидское иго? — удивленно спросил Геродот.

Перикл досадливо мотнул головой:

— Конечно, нет... Но даже такой мир все равно лучше, чем война. Несмотря на грабежи в первые годы правления Камбиса, жизнь в Египте постепенно восстановилась... Хотя для жречества она была уже не такой вольготной, как раньше: персы отнимали у храмов значительную часть доходов. Да и простой люд изнемогал под тяжестью новых податей... К тому же многие семьи потеряли кормильцев после того, как персы угнали в рабство мастеров... В общем, пока новый фараон находился в походе на Эфиопию, египтяне подняли восстание... Вернувшись в Мемфис, Камбис жестоко его подавил и снова разграбил несколько храмов.

Отхлебнув из канфара, Первый стратег закусил смоквой после чего продолжил:

— Волнения в Персии вынудили шахиншаха отправиться в Сусы, однако по дороге на родину он умер... Я не буду сейчас вдаваться в семейные подробности персидского двора. Скажу только, что после смерти Камбиса власть в Персии захватил человек, выдававший себя за погибшего при неизвестных мне обстоятельствах младшего брата Камбиса — Бардию...

— Да, я читал об этом убийстве в библиотеке Лигдамида, — подтвердил Геродот. — В свитке Бардия назывался Смердисом и служил под началом Камбиса в Египте. Но потом по его приказу был не то утоплен в Эгейском море, не то застрелен из лука во время охоты под Сусами... Маг Гаумата объявил себя Смердисом. но сам пал жертвой заговора. Его убили представители персидской родовой знати. Трон занял один из заговорщиков — Дарий, тоже Ахеменид.

— Ты прав, — согласился Перикл. — Чехарда с преемниками Камбиса привела к новой смуте, потому что против Дария восстали почти все сатрапии персидской империи — Вавилония, Мидия, Маргиана, Армения, Парфия, Хорасмия... Сатрап Египта Арианд начал чеканить собственную серебряную монету, что было равносильно измене... Только Бактрия сохранила верность новому шахиншаху... Дарию потребовался год на усмирение бунтарей...

Геродот внезапно спросил:

— Не тот ли это Арианд, что приютил Феретиму, мать царя Кирены Аркесилая?

Перикл удивленно подтвердил:

— Да... Откуда ты это знаешь?

Геродот пожал плечами:

— Аркесилай одно время скрывался на Самосе... Мне про него Херил рассказывал. Царь на острове наемников набирал, чтобы отбить у братьев Кирену... Отец Херила с ним туда плавал... Но из-за предсказания пифии Аркесилай бежал из Кирены в Барку. Там его и убили вместе с тестем Алазиром... Но это к делу не относится... Просто вспомнил.

Перикл промолчал. Такими глубокими познаниями о Киренаике не располагал даже он сам. Оставалось только гадать, что еще может быть известно самосскому осведомителю.

Первый стратег невозмутимо продолжил:

— Так вот... Дарий лично прибыл в Мемфис... Казнив изменника Арианда, он назначил новым сатрапом Ферендата. Именно тогда по его приказу египтяне закончили сооружение судоходного канала от Нила к Красному морю[30]. Теперь персы могли плыть из Эритрейского моря[31] прямо в Египет вдоль побережья Аравии, минуя Синайскую пустыню с ее дикими, никем не контролируемыми бедуинами...

Геродот возбужденно перебил Перикла:

— Да! Я про него тоже читал... Он длиной в четыре дня плавания и такой широкий, что по нему навстречу друг другу могут пройти две триеры... Ну, или плыть рядом... Пошире Афонского будет... Вот бы его увидеть!

— Увидишь, — сдержанно сказал Первый стратег.

Он уже понял, что нужно избегать деталей, иначе его рассказ о Египте может затянуться.

Перикл продолжил:

— Дарий уважал древнюю религию египтян. Новый фараон принял египетское имя Сетут-Ра. Он делал богатые подношения храмам, отремонтировал святилище Птаха в Мемфисе, построил кумирню бога Амона-Ра в Ливийской пустыне... В благодарность за проявленное уважение к культу предков египтяне провозгласили его сыном богини Нейт... Но вскоре Дарию пришлось вернуться в Персеполь чтобы подавить заговор знати...

Когда ойкет услужливо подлил хозяину вина, тот с удовольствием выпил.

С Дарием пора было заканчивать, эллинам его биография была хорошо известна:

— Я вычеркну тридцать два года из царствования Дария. За это время он много чего натворил... Хотя мы крепко врезали ему под Марафоном... Так вот... Спустя четыре года после этой битвы в Египте вспыхнуло новое восстание. Причины были те же, что и при Камбисе: налоговый гнет, а также продолжавшийся угон ремесленников в Персию... Когда Дарий внезапно умер, бунт пришлось подавлять его преемнику Ксерксу. Шахиншах отнял имущество у храмов, а на высшие должности в государстве назначил персов... Ксеркс так ни разу и не приехал в свою самую южную сатрапию. Он даже не принял титул «Царь Египта», поэтому всеми делами в Египте управлял его брат Ахемен...

— Если ты не против, давай опустим еще свежие в памяти события войны с персами: сражения при Фермопилах, Салмине, Платеях и Микале, — предложил Геродот. — А также военные действия в бассейне Эгейского моря. Мы оба хорошо знаем про многократный позор Ксеркса.

— Идет, — согласился Первый стратег. — В общем, двенадцать лет назад Ксеркс был убит заговорщиками... Его преемником стал младший сын Артаксеркс. А через пять лет Египет снова восстал. Причины остались прежними: налоги, притеснения местного населения персами, святотатства... Бунт возглавляли Инар и Амиртей — оба из Саиса. Восставшие египтяне разбили армию сатрапа Египта Ахемена при Папремисе[32]...

Теперь Геродот слушал, не перебивая: про это восстание он не знал ничего.

Перикл продолжал говорить короткими емкими фразами: — Ахемен был убит. Победители обратились к Афинам за поддержкой. Буле послал в Египет двести триер. Наварх Гонгил одержал две блестящие победы: на Кипре и в дельте Нила. Затем эпибаты совместно с восставшими захватили Мемфис, но в Белой крепости успели укрыться многие персы, а также сочувствующие им из числа египтян... Осада продолжалась больше двух лет. За это время посол Артаксеркса Мегабиз склонил Спарту к военным действиям против Афин...

Перикл не собирался поносить лакедемонян, но правду не скроешь.

Его речь зазвучала презрительно:

— Мегабиз подкупил эфоров. Объединившись с фиванцами, лакедемоняне напали на Аттику. Афинское ополчение потерпело поражение под Танагрой... Но когда мы разбили фиванцев, Спарта вышла из войны с Афинами, так как эфорам пришлось потратить деньги Мегабиза на восстановление полиса после землетрясения...

Воспользовавшись тем, что Первый стратег прервался, потянувшись за зеленью, Геродот сказал:

— На Самосе мы тогда горячо обсуждали, выделят Афины деньги на помощь Спарте или нет... Харисий в красках описывал нам перепалку Кимона с Эфиальтом на заседаниях Экклесии.

Перикл усмехнулся:

— Ну, и за кого ты болел?

Галикарнасец ответил откровенно:

— Ты знаешь, я хоть и не лаконофил, как Кимон, но тоже считаю, что лакедемонянам нужно было помочь. Столько народа погибло, многие остались без крыши над головой женщины, дети... А когда эфоры бесцеремонно отправили отряд Кимона домой... Честно скажу, я был потрясен... Все-таки верить лакедемонянам нельзя.

Стратег кивнул:

— Хорошо, что наши мнения на этот счет совпадают... Но речь сейчас не об этом.

Он вернулся к прерванной теме:

— Так вот... Мегабиз с флотом и сильной сухопутной армией двинулся к Белой крепости. Персы захватили Мемфис. Гонгил с десятком экипажей и уцелевшими египтянами укрылись на острове Просопитида в Дельте... Осада острова длилась полтора года... Мегабиз взял его хитростью — персы осушили один из рукавов Нила, после чего по насыпанной дамбе прорвались сквозь засеки. Военнопленным в том числе Гонгилу, они отрубили голову, а раненого в бедро Инара посадили на кол. Только Амиртей сумел скрыться с остатками войска в болотах Дельты...

— Из наших кто-нибудь уцелел? — с удрученным видом спросил Геродот.

Перикл мрачно кивнул:

— Небольшой отряд эпибатов прорвался в Кирену. Оттуда они на купеческих кораблях вернулись в Афины... Но это еще не все... Когда остров был уже взят Мегабизом, в Дельту из Афин прибыли пятьдесят триер на помощь Гонгилу. Персы напали на них с суши и с моря. Большая часть эскадры была потоплена. Наварх Улиад попал в плен, его дальнейшая судьба неизвестна.

Бледный Геродот слушал, стиснув зубы. До Самоса доходили слухи о страшной трагедии в Египте, но сейчас он впервые узнал ее подробности. Гнев душил его.

Галикарнасец решительно спросил:

— Что требуется от меня?

Перикл вздохнул:

— Спасибо за понимание... Верь, мне тяжело тебе это рассказывать. Я хорошо знал обоих навархов. У каждого осталась семья... В общем, так... Персы похитили с корабля Гонгила полевую арулу Геры и сфагион Зевса. А с флагмана Улиада они забрали небриду Диониса.

— Для чего? — Геродот был поражен бессмысленным на его взгляд святотатством.

— Думаю, что наши намоленные святыни займут достойное место в хранилище любого египетского храма, — пояснил Перикл. — Для египетских жрецов победа в бою — это прежде всего победа своих богов над чужими...

Потом отчеканил:

— Необходимо найти эти священные атрибуты и вернуть в Афины. Для этого тебе придется стать купцом...

Заметив растерянное выражение на лице Геродота, Первый стратег добавил:

— Задачу Буле ставит непростую. Но послать для ее выполнения отряд эпибатов мы не можем, потому что на северной и южной границах Египта стоят заставы персов.

— Где именно? — решил уточнить галикарнасец.

— Мне точно известно, что в Марее против ливийцев, в Дафнах[33] против арабов и сирийцев, в Элефантине[34] против эфиопов... Наверняка есть где-то еще... Так что купцу перемещаться по Египту будет проще: война войной, а торговлю никто не отменял. Египетские лавочники должны платить налог с доходов.

— Какой из меня купец, — засомневался Геродот, — я для торговли слишком простодушный.

Впервые за беседу Перикл улыбнулся:

— Напустишь на себя вид делового человека... А для убедительности получишь от меня подорожную, в которой будет указано, что ты фортегесий. Сделки заключать тебе не обязательно, для этого есть настоящие купцы, но проводить переговоры от лица Буле по закупочным ценам на зерно и папирус ты имеешь полное право... Для отвода глаз загрузим твой лемб лучшим вином с Киклад.

Геродот в задумчивости огладил короткую курчавую бороду. Потом посмотрел в глаза Периклу и уверенно кивнул. Он для себя уже все решил: вряд ли в будущем появится другая возможность за государственный счет объездить Египет вдоль и поперек.

Галикарнасец прекрасно понимал, что может попасть в руки персов, как это случилось в Сардах. Но в сердце крепло убеждение: если он благополучно вернется из опасного путешествия, то привезет с собой подробное описание никем еще как следует не изученной, загадочной земли.

— Плыть можно на любом корабле? — уточнил он.

— Нет, — Перикл мотнул головой, — поплывешь с Харисием. В составе каравана из Афин. Так мне будет спокойней... В Навкратисе есть колония афинян. Демарха Амфилита Харисий хорошо знает. Так вот... Оставишь у него серебро, лучше не таскать ценности с собой...

Заметив удивление во взгляде Геродота, Первый стратег объяснил:

— Кроме денег на дорожные расходы, тебе будут выданы пять талантов для подкупа египетских магистратов и жрецов. Распоряжайся ими в зависимости от ситуации, здесь ты должен решать сам. Но не трать серебро впустую, когда вернешься — отчитаешься... И еще... Отправление сразу после Скирофорий. Сотис[35] уже взойдет, а значит, несколько недель с севера будут дуть попутные Этесии.

Оставалось обсудить точную дату отплытия и подготовить сопроводительные документы. После этого новоиспеченный фортегесий должен принести в жертву быка Аполлону Архагету на Акрополе, получить в казне храма Гекатомпедон деньги, а также запастись всем необходимым для долгого путешествия.

Если не считать короткой, но сильной бури у западного берега Крита, плавание до берегов Египта прошло спокойно. Наконец, в середине египетского месяца Тот показался мыс Лохиада.

Триерарх флагмана не рискнул самостоятельно маневрировать среди подводных скал к востоку от острова Фарос, поэтому взял на борт лоцмана. Оставив по правой стороне города Элевсин, Никополь и Фониду, а также мыс Зефирий с храмом Афродиты Арсинои, флотилия приблизилась к широкому полукруглому молу.

Маяк издалека чадил густым черным дымом. Торговые лембы вслед за триерой с афинским вымпелом на мачте вереницей вошли в гавань Каноба, после чего флагман остановился на внутреннем рейде в ожидании элимена.

По лазурной морской глади расползалось огромное темно-зеленое пятно. Потревоженные дыханием бога Хапи снега с вершин далеких Эфиопских гор наполняли талой водой Нил.

Затопляя пойму, разбухшая река катила свои воды через Канобское устье в Египетское море. Гребцы на лембе озадаченно наблюдали, как изумрудная взвесь облизывает весла и постепенно обволакивает корабль.

Геродот стоял возле носовой рубки рядом с Харисием. Оба галикарнасца разглядывали акваторию порта, только капитан целенаправленно искал глазами нуггар портового магистрата, а пассажир вертел головой с видом изумленного новичка.

Такого количества разномастных кораблей и лодок Геродот не видел даже в Фалерском заливе. Большие и маленькие. дощатые, долбленые, собранные из снопов папируса, плетенки, обмазанные глиной или обтянутые кожей... Над водной гладью мелькали красные, синие, зеленые борта, реяли клетчатые и полосатые паруса...

Рыбачьи дощаники, грузовые плоты, барки-зерновозы... Особый интерес вызвали у галикарнасца торговые и военные униремы. Казалось, они парят в воздухе, погрузив в воду лишь середину корпуса, настолько высоко поднимались нос и корма.

Хотя взгляд Геродота сразу выделял узнаваемые кипрские лембы, финикийские кумбы, кикладские керкуры, родосские келеты, самосские самены, а также широкобортные гиппосы из Аттики.

Хаотичное на первый взгляд судоходство подчинялось внутреннему ритму. То и дело раздавался предупреждающий тягучий гул раковины или резкий звон кимвалов.

Даже при опасном сближении встречные корабли расходились, не задевая друг друга. Вытащив весло из уключины, гребцы ненадолго замирали на палубе, а потом снова принимались за работу.

Харисий увлеченно махнул рукой:

— Корабль у египтян называется «бар-ит», «кебенет» или «менех», но мы их все зовем барисами. Вот этот — грузовой... Дерева у египтян мало, поэтому каркас они делаю из костей коров или гиппопотамов. Обшивка и грузовые короба из акации или ююбы... Те, кто побогаче, используют для палубных надстроек дорогой финикийский кедр... Они сначала обшивку кроят из кусков дерева, будто кирпичами стену выкладывают, а уже потом вставляют внутрь распорки... А, вот еще что... Киля у египетских кораблей нет.

Геродот с любопытством разглядывал сшитый из кожаных полос прямоугольный парус, спаренный трос для его подтягивания к рею, тряпичные стенки палубного бункера, желтую кучу засыпанного внутрь зерна, полуголых коричневых матросов...

Харисий объяснил: концы нижнего рея только кажутся кривыми, на самом деле они просто выгнулись, так как их заранее подтянули к верхушке мачты веревками, чтобы снасть не погружалась в воду при бортовой качке.

— Ясно, — со знанием дела кивнул Геродот, — значит, это морской корабль... Тем более что из обшивки торчат поперечные распорки. Мачта для остойчивости двуногая, с «вороньим гнездом» для обзора. На носу закреплена амфора с пресной водой... Так еще и трос натянут между стяжками корпуса от кормы до носа для прочности.

В расщепленном наподобие ласточкина хвоста ахтерштевне египетского бариса торчало огромное рулевое весло, чуть ли не размером с саму мачту. Рукоять заканчивалась противовесом, это понятно — чтобы тяжелое весло было легче ворочать. Но вот для чего на носу и на корме устроены жердяные клети...

Геродот обратил внимание, что рубка на барисе находится прямо посередине палубы, вместо стенок натянуты циновки, при этом мачта протыкает плоскую деревянную крышу словно вертел кусок мяса — чудно...

Борт низковат, непонятно, как корабль нагружать, например, камнем. А с высокого носа разве не посыплется груз при качке... Он пожал плечами: варвары...

Галикарнасец недоумевал: конструкция египетских судов представляла для него загадку. Хотя наверняка всему необычному для понимания эллина в чужой стране есть разумное объяснение.

Несколько папирусных лодок, без рубки и с зарифленным парусом, буксировали на тросах финикийскую трирему к причалу. Лоцман, стоявший на полубаке корабля рядом с капитаном, громко отдавал приказы гребцам барисов. Кормчие налегали на два рулевых весла.

Вот рядом плывет безмачтовая барка. Почему-то на крыше рубки громоздятся короба. Скорее всего, торговец хочет загрузить на палубу новые товары в Канобе.

«Наверное, это речной барис, — решил галикарнасец, потому что не рассчитан на качку, иначе весла вставили бы в уключины, а не привязали к планширю ремнями. Ненадежно...»

Сторожевой корабль Геродот узнал сразу. Длинный приподнятый нос бариса заканчивался тараном в виде львиной головы с человеческой головой в пасти. Из плетеной корзины на топе мачты выглядывали лучники, а гребцов было едва видно за протянувшимся вдоль борта бруствером из щитов.

«Странно, — подумал он, — таран расположен выше уровня воды. Как же они врага топят...»

А вслух спросил капитана:

— Что означает нарисованный на носу торс человека с головой сокола и копьем в руке?

— Это бог войны Монту.

Лемб проплыл мимо небольшой лодки с занавешенным белой тканью ковчегом в центре. На полубаке замер лысый человек в белоснежных одеждах. Лодку тащили на буксире два тростниковых бариса. Гребцы размеренно погружали весла в воду.

— Жреческая ладья, — пояснил Харисий. — В ковчеге находится алтарь с идолом. — Он ткнул пальцем в направлении полубака: — Видишь эгиду в виде коровьей головы на носу? Это символ богини Исиды... Круглая желтая пластина между рогами — Солнце. Может, даже из чистого золота... Под головой висит ожерелье — «усех» называется. Жрецы ладью пускают по Нилу, иногда на ней в море выходят...

— Зачем?

— Исида вроде как Осириса ищет, мужа своего.

Геродот с пониманием кивнул:

— А что означает набалдашник на конце ахтерштевня?

Капитан улыбнулся:

— Для красоты... Соцветие папируса в форме метелки.

Но больше всего в гавани было дощатых нуггаров с косым треугольным парусом, а также крошечных папирусных плотов, которые сновали по водной глади, словно прудовые водомерки.

Приткнувшись на такой посудине к скуле или корме только что зашедшего в гавань корабля, египтянин в набедренной повязке вытягивал вверх руки с кувшином или полной фруктов корзиной. При этом орал так, что слышно было даже на афинском лембе.

Со стороны борта египтяне подплывать боялись, по опыту зная, что после долгого плаванья усталые и злые гребцы запросто могут огреть навязчивого торговца веслом. Так они и шастали вокруг корабля в ожидании удобного момента, когда можно подобраться поближе.

Триерарх заплатил пошлину за швартовку, после чего флотилия направилась к причалам. Город приближался, над лазоревым морем вставали белые портовые постройки, на фоне кристально чистого, безмятежного неба зеленели рощицы финиковых пальм.

Наконец, Геродот ощутил под ногами твердую поверхность. Ему не верилось, что длительная морская болтанка закончилась. Галикарнасец в нерешительности замер, не зная, что делать дальше.

А пока он просто смотрел на снующих вокруг людей: невысоких египтян в льняных набедренных повязках, смуглых худощавых арабов в длинных полосатых абах и спадающих на спину куфиях, высоких чернокожих эфиопов с леопардовыми шкурами на плечах, хеттов и аморейцев в цветастых хитонах, почти голых рабынь...

Большинство торговцев и рыночных поденщиков, включая рабов, трудились без головных уборов. Гладко выбритые намасленные черепа лоснились на солнце. Лишь пожилые люди носили на лысой голове льняную шапочку.

Харисий взял его за локоть:

— Не отходи далеко от лемба, после полудня уходим в Навкратис... И не вздумай вино продавать в Канобе, тебе предложат только половину от настоящей цены. Так ты себя сразу выдашь, потому что к расточительному эллину портовый агораном отнесется с подозрением. А настучать на тебя персидскому шахрабу для него — раз плюнуть... Если хочешь, пройдемся по торговой площади, там я тебе все покажу.

— Слушай, — сказал галикарнасец, кивнув в сторону группы египтян в длинных хитонах и с большим воротником на шее, — у меня такое впечатление, будто они все стригутся у одного цирюльника.

— Да нет, — засмеялся капитан, — это не прически... Парики! Вообще-то работяги их не носят из-за жары, но в приличном обществе принято ходить в парике. Если ты его не нацепил, на тебя будут косо смотреть. Традиция...

— А кто они такие?

Харисий пригляделся:

— Серы, или, по-нашему, «магистраты». Скорее всего агораном с помощниками... Сейчас начнут к купцам придираться, цены узнавать и товар взвешивать.

— Одеты, как мы, только на шее какая-то гирлянда висит, — заметил Геродот. — Похожая у той эгиды была... На носу корабля.

Капитан замялся:

— Здешние эллины мне говорили, как у египтян одежда называется. Да я не запомнил названия... Хитон не то «месес», не то «месис». В Навкратисе устоялось слово «каласирис». Вот я так теперь египетский хитон и называю. Гиматий вроде бы «дзет». Обернутая вокруг бедер ткань — «схенти» или «шендет»... Воротник на шее — точно «усех». Богачи заказывают ожерелья из золота или драгоценных камешков: лазурита, бирюзы, сердолика... А бедняки делают из того, что под руку подвернется. Особенно у них в уважении бисер...

Друзья осторожно пробирались между торговыми рядами оптового рынка. Чего здесь только не было... Шкуры диких зверей, обмотанные бечевой кипы папирусных листов, связанные попарно слоновые бивни, овечья и козья шерсть в пуках, амфоры с благовониями, изделия из бронзы, стекла, серебра, а также зерно, ткани, соль, украшения...

Прямо на земле высились груды медных чушек с Кипра, оловянных слитков из Таршиша, колец сирийского железа, связок бронзовых прутов. Кувшины с оливковым маслом и гарумом из Иудеи прятались от солнца под пальмовыми листьями.

На тростниковых циновках раскинулись ворохом разноцветные египетские одежды из хлопка и льна. Куча бараньих и воловьих шкур была такой большой, что продавцу приходилось стаскивать верхние связки багром.

Красильные порошки и пасты хранились в больших глиняных чанах: желтая охра из молотых гранатовых корок, толченый древесный уголь, гипсовый порошок, фиолетовая марганцевая краска, лазуритовый ультрамарин, красный кермес из высушенной дубовой тли, зеленая медная паста, иссиня-черная краска индиго...

Рядом стояли открытые мешки с пчелиным воском, клеем, квасцами, щелочами и серым графитовым ломом, который добывают в Аравийской пустыне. От протрав исходил сильный запах уксуса, а над рыбьим клеем алчно жужжали мухи.

От птичьих криков и рева диких зверей можно было оглохнуть.

Харисий подвел Геродота к клеткам:

— Смотри... Павианов и мартышек ловят в Эфиопии. Торговый караван плывет с грузом зерна и папируса до Коптоса[36]. В доках корабли разбирают, чтобы вместе с товарами дотащить по сухому руслу Вади-Хаммамат до порта Левкос Лимен[37]... Там корабли снова собирают, загружают на них товары и плывут по Красному морю в Эфиопию... Обратно чего только не везут: смолу миррового дерева, ладан, эбеновую древесину, слоновую кость, тушь для глаз, обезьян, охотничьих собак, шкуры леопардов, рабов... Корабли через Фивы[38] плывут вниз по Нилу до Каноба. Ну, а в порту, ясное дело, покупатели всегда найдутся...

У клетки со львом Геродот остановился:

— Разве лев у египтян не олицетворяет царя?

Харисий махнул рукой:

— Да кто их разберет... В одном месте его считают тотемом, а в другом сами фараоны на них охотятся... Я слышал фараон Аменхотеп... какой-то там по счету, не помню... единолично больше ста штук завалил. Очень этим гордился, везде хвастался...

Не дослушав, галикарнасец отпрыгнул в сторону. Маленький сморщенный египтянин вытащил из мешка желто-бурую змею и, держа ее за хвост, размахивал рукой перед чужестранцами.

Харисий рассмеялся:

— Так ведь это песчаный удавчик!

Геродот смущенно подошел к другу. Ничего не сказал, просто досадливо выдохнул.

Капитану пришлось объяснить:

— Он неядовитый, питается мышами и ящерицами... Со змеями у египтян тоже неразбериха. Красную корону фараона украшает амулет в виде кобры — «урей» называется. Но в одних номах змея — неприкосновенный тотем, а в других змей убивают, думая, что это воплощение демона темноты Небеджа...

— Что ему надо? — галикарнасец недовольно кивнул на египтянина.

Харисий удивился:

— Как что... Продать хочет. Удавчик съедобный.

Теперь рассмеялся галикарнасец:

— По мне заметно, что я голодный?

Друзья обошли только часть огромного рынка, так и не добравшись до съестных рядов. Поэтому купили кулек фиников у лоточника. Но солнце уже застыло в зените, поливая портовый город желтым жаром.

Пора было возвращаться на корабль.

Вверх по Нилу лемб шел под парусом.

Кормчий-кибернет вполголоса ругался, маневрируя между бесчисленными островками. Харисий приказал палубному матросу делать замеры глубины через каждый стадий пути.

К закату лот свернули кольцами и оставили лежать на полубаке. По наблюдениям капитана уровень воды в реке поднялся уже на два локтя от обычного, так что сесть на мель кораблю не грозило.

По обеим сторонам Нила зеленели заросли камыша, папируса и египетских бобов. Там, где раньше был берег, плескалась темная муть, по которой расхаживали желтоклювые аисты. На речном ветру тихо подрагивали плавучие лотосовые прогалины.

С пойменных болот раздавался свист серощёких поганок, в осоке прятались священные белые ибисы. Змеешейки громко хлопали голубыми крыльями, а розовые пеликаны бесшумно погружали в воду клюв.

Бегемоты грели на солнце черные спины, по которым расхаживали маленькие птички. Крокодилы безмятежно замерли на песке, словно выброшенные на берег топляки. В отдалении пугливые страусы покачивали длинными шеями.

К берегу сбегали хижины из пальмовых листьев, к которым вплотную подобралась вода. Казалось, они едва держатся на сваях под тяжестью пухлых тростниковых крыш. Коровы и волы меланхолично обмахивались хвостами, стоя по брюхо в реке.

На берегу мужчины лепили сырцовые кирпичи из речной грязи. Добавив в ил песок, ослиный навоз и рубленую солому, они сначала ворочали полученную массу лопатами, а потом вываливали ее в деревянные формы для просушки.

Харисий рассказал, что подмоченные наводнением дома и сараи из таких кирпичей легко выдерживают многомесячный паводок. Но работа монотонная, а значит, нудная поэтому грязь в основном месят рабы.

По межам пашни взбирались кусты тамариска, ивы и клещевины. Под сухими бурыми кронами акаций прятались от солнца ласточки. Финиковые пальмы млели под зеленым шаром из колючих листьев, наслаждаясь обилием влаги.

Сикоморы с толстым белым стволом раскинули вширь мощную кровлю. Оливы, персеи и баланиты собирались в рощицы по склонам холмов, словно скот на водопой. Колючие зизифы охраняли покой виноградников.

Яблоневые и гранатовые сады располагались на возвышенностях, куда разливу не добраться. От берега вдаль уходили каналы, по самую кромку наполненные водой.

Грустно свесили бадью из пальмовых листьев бесполезные во время паводка «журавли»-шадуфы. Геродоту они напомнили подъемные гераносы в афинском театре Диониса. В полях желтели скирды пшеничной, полбяной и ячменной соломы.

Лемб шел уверенно, хотя сильное течение не позволяло ему развить морскую скорость. До самого Навкратиса деревни сменяли одна другую, при этом крупных городов эллинам встретилось всего два. В Анфилле Харисий запасся свежей водой, а в Архандре решил заночевать, так как опасался плыть ночью по незнакомой местности.

Стоило небесной богине Нут в муках родить солнечного скарабея Хепри, как показался Навкратис. Под пронзительно-голубым рассветным небом парили узнаваемые фронтоны храмов. В тени тимпанов боги Олимпа прятались от жгучего нильского солнца.

Лемб привалился к причалу, ткнувшись скулой в папирусный кранец. Сова на вымпеле устало сложила крылья. Швартовщик окликнул Харисия на койнэ, а затем приготовился ловить конец троса.

Элимен принял от капитана плату за якорную стоянку, после чего внимательно изучил подорожную Геродота. Пока помощник элимена проверял содержимое одной из амфор, галикарнасец отсчитал пошлину.

Получив деньги, портовые магистраты посоветовали не нанимать для охраны корабля египтян. На причале сразу нашелся расторопный молодой эллин с хорошей репутацией.

От гавани команда Харисия двинулась к агоре. Двое матросов толкали перед собой тачку с укрытым рогожей сундуком и винной амфорой. Третий сжимал в руках корабельный багор.

Облик города поразил Геродота сочетанием высокого аттического стиля и египетской практичности. Оштукатуренные портики храмов рядом с жилыми домами из коричневых саманных кирпичей казались белоснежными.

Незнакомые архитектурные формы напомнили галикарнасцу о том, что он не в Элладе. Геродот с удивлением разглядывал покрытые изображениями египетских богов пилоны-бехены, высокие обелиски-чехены, алтари с непонятными символами, капители колонн в виде распустившегося цветка папируса, плоские крыши домов...

На улицах города звучала разноязыкая речь. Эллины были одеты в привычные для глаза однотонные хитоны из шерсти, льна или хлопка, а египтяне носили белые льняные схенти до колен.

Рисовавшие мелом на стенах всякую ерунду мальчишки мало чем отличались друг от друга, только эллины делали это слева направо, тогда как египтяне наоборот — справа налево.

Внешностью египтяне походили на эллинов: такие же черноволосые, кареглазые... Зато кожа у них была цвета бронзы, или даже масла из перезрелых оливок.

При этом мужчины брили голову и лицо, а у женщин волосы спускались до плеч. Но теперь Геродот знал, что скорее всего пышная прическа — это на самом деле парик.

Вскоре он заметил различия в поведении. Если мужчина несет груз на голове, а не на плече, значит, это египтянин. А если на улице женщина торгуется с лоточником, то она точно египтянка, потому что за эллинок это делает муж.

Вилла Амфилита располагалась в квартале плетельщиков. Сквозь открытые ворота эргастериев виднелись кипы пальмовых листьев, груды ковыля, связки стеблей тростника, аккуратные стопки плашек из пальмового дерева, пучки травы хальфа, а также чаны с красителями и присадками.

Вдоль стен высились ряды поставленных друг на друга корзин и коробов. Бухты веревок, канатов, бечевы были уложены аккуратными штабелями.

После глухого стука бронзы по дереву раздался голос привратника. Вскоре створка ворот распахнулась. Из перистиля пахнуло ароматом цветущей сирени. Нимфей прятался за покрывалом из белых бутонов акации.

По эллинскому обычаю гостям было предложено омыть и умаслить ступни, после чего ойкет провел их в андрон. Даже Гермес Поворотный находился на положенном месте — в нише сразу за входом.

Хозяин расплылся в приветливой улыбке. Геродот первым делом вручил ему футляр с папирусом от Перикла. Пока Амфилит пробегал глазами письмо, гости наслаждались охлажденным кикеоном.

Наконец, демарх оторвался от чтения:

— В сундуке серебро, пять талантов, я правильно понял?

Геродот подтвердил.

— Серебра в Египте своего нет, его привозят из Сирии, Лидии или Италии, поэтому оно здесь на вес золота... — Амфилит уважительно хлопнул ладонью по крышке сундука: — У меня как в храме Аполлона Делосского, ни одна драхма не пропадет.

Потом с интересом спросил:

— А в амфоре что?

— Вино тебе в подарок, — осклабился Харисий.

Демарх приказал ойкетам отнести амфору в погреб.

Наконец, потер руки:

— Ну, с приездом!

После традиционного возлияния ойкеты снова наполнили канфары сотрапезников египетским вином. Разговор сразу зашел о задании Геродота.

— Что собираешься делать? — спросил его Амфилит.

— Даже не знаю... — галикарнасец пожал плечами. — Гонгил мертв, Улиад пропал без вести... Амиртей прячется где-то в болотах Восточной Дельты: не то в Мендесийском устье, не то в Пелусийском... Если буду его искать, только время потеряю.

— Не скажи... — не согласился Амфилит. — Амиртей наверняка может что-то знать об Улиаде... Я бы тебе посоветовал начать именно с него.

— И как я его найду? — спросил Геродот.

Подумав, демарх предложил:

— Потолкайся на рынке в Папремисе, поспрашивай местных... Папремис считается воротами в Египет. Думаю, у Амиртея там есть связники. Тем более что это место его боевой славы...

Внезапно Амфилит вскинулся:

— Так ведь в Дафнах живут твои соотечественники — ионийцы и карийцы. Они там поселились со времен фараона Псамметиха, который подарил им приморскую землю за то, что они помогли ему вступить на престол... Тебе с ними будет проще разговаривать, чем с египтянами... Тем более на карийском языке.

Геродот согласился.

— Только в одиночку по Дельте плавать нельзя, предупредил демарх. — Египтяне эллинов не любят, относятся к нам хуже, чем к финикиянам или иудеям... Так что придется все время быть начеку.

— Почему не любят? — удивился Геродот.

— Мы считаем их варварами, а они обижаются, — пояснил Амфилит.

Потом важно заявил:

— Раз Перикл просит помочь, я это сделаю... Дам тебе трех своих пелатов[39] для охраны серебра. Но только до Дафн, там уже с карийцами договаривайся... Ты ведь сразу не заберешь все деньги?

В глазах демарха промелькнуло беспокойство.

Геродот мотнул головой:

— Нет... Возьму с собой только один талант.

Амфилит кивнул:

— Тогда трех парней хватит.

Демарх решил поменять тему. Обеспечить связника Перикла охраной он, конечно, согласен, но надо дать понять гостям, что на этом его возможности исчерпаны.

Амфилит сделал кислое лицо:

— Да и вообще... Ладно мы, потомки первых поселенцев, нам к обычаям египтян не привыкать. А вот приезжие купцы недовольны. Жалуются, что на рынке не найдешь ни бычьего мяса, ни угрей...

— Как так? — снова удивился Геродот. — Рыба в море везде есть, а быков и коров в деревнях мы видели.

— Они этим животным поклоняются, — терпеливо пояснил демарх. — Хотя и не везде... Вот вы в Навкратисе заметили хоть одну дохлую кошку?

Гости отрицательно покачали головой. Кажется, они поддались на уловку хозяина.

— Правильно, — подтвердил Амфилит. — Потому что кошка — это воплощение богини Бастет. Египтяне кошек кормят и лечат.

— На родину не тянет? — вдруг спросил Харисий с хитринкой в глазах.

Демарх усмехнулся:

— Нет... Наша родина здесь. Нам в Египте хорошо: климат мягкий, земля жирная, палку воткни — так она сразу зацветет, ни удобрять, ни поливать не надо. Купцы с севера товары к нам охотно везут, потому что у нас без обмана, не как на варварском рынке... Кстати, вы вино где собираетесь продавать? А то я могу купить оптом.

Геродот пожал плечами:

— Нет смысла таскать амфоры с собой по всему Египту. Для меня главное получить запись в подорожной, что товар продан. Могу и тебе... Вино паросское, процеженное, но не проваренное... Возьмешь по двадцать драхм за метрет[40]? Оно в Афинах не меньше стоит, так я ведь еще за доставку должен добавить.

— Скинь три обола с метрета, — попросил демарх.

Геродот равнодушно махнул рукой. Харисий закатил таза в недоумении, но перечить не стал, не его это дело.

— Тогда по рукам! — довольно заявил Амфилит.

Он хлопнул ладонями по коленям:

— Ну, что... Обед? О делах мы вроде бы поговорили. Так я вам теперь про здешнюю жизнь все подробно расскажу... Заодно угощу пивом из пальмового сока.

Вскоре ойкеты внесли несколько трапедз. Проголодавшиеся гости с удовольствием принялись за закуски.

Перед уходом Харисий обратился к Геродоту:

— В конце египетского месяца Атир[41] я приплыву в Навкратис за тканями. По афинскому календарю как раз начнется пианепсион... До конца морской навигации останется всего ничего. Так что ты должен к этому времени вернуться... А в середине пианепсиона уйду в море, извини, дольше ждать не буду.

Друзья на прощанье обнялись...

Геродот взял себе за правило: перед сном при свете лампы записывать то, что увидел или услышал за день.

Поэтому вечером он удобно расположился на канапелоне скрестив ноги.

Сам свиток подсунул под одно колено, а размотанный край папируса положил на другое, будто заправский египетский писец. Миска с тушью стояла на придвинутой к кушетке трапедзе.

Начал сосредоточенно писать: «...Религиозные же обряды египтяне вообще строго соблюдают, а в особенности следующие. Хотя Египет граничит с Ливией, в нем не особенно много зверей. Но все животные, которые там есть, как домашние, так и дикие, считаются священными. Если бы я пожелал рассказать, почему их считают священными, мне пришлось бы коснуться религиозных представлений [египтян], чего я по возможности стараюсь избегать. А то. что я упомянул об этом мимоходом, я сказал лишь поневоле. Обычаи же, связанные с [почитанием] животных, вот какие. Для ухода за животными каждой породы назначены из египтян особые служители — мужчины и женщины, и эти должности переходят по наследству от отца к сыну. Каждый житель города выказывает свое благоговение перед священным животным следующим образом. После молитвы богу, которому посвящено данное животное, они стригут своим детям всю голову, половину или только треть головы, и затем взвешивают волосы на серебро. Сколько веса серебра потянут волосы, столько они отдают служительнице, а та за это нарезает рыбы в пищу животным. Таков способ питания этих животных. Если кто-нибудь умышленно убьет какое-нибудь из этих животных, того карают смертью; если же — неумышленно, то платит пеню, установленную жрецами. А кто убьет ибиса или ястреба, должен во всяком случае умереть...»

Болота Ах-бид пахли тиной и сыростью.

Геродот медленно поворачивал руль, направляя нуггар в просвет между островками. С высоких стеблей папируса свисали изумрудные с проседью мохнатые шапки. Стена зелени поднималась выше человеческого роста.

Длинный рей мачты смотрел в небо почти вертикально. В береговых зарослях ветер не ощущался, поэтому парус эллины свернули. Двое гребли веслами, третий шестом промерял глубину протоки.

Пелаты Амфилита большей частью молчали. За главного был некрасивый парень с клочковатой бородой и изрытым оспой лицом. По имени они друг друга почему-то не называли, зато у каждого имелась кличка. Рябой сказался «Паном». Хромой отвечал на прозвище «Гефест», а к эллину со шрамом на лбу товарищи обращались: «Арес».

В прогалине показалась камышовая лодка. Стоявший на коленях египтянин лишь мельком глянул на нуггар. Заметив среди водорослей рыбину, он резко ударил в воду острогой с двумя костяными наконечниками.

За поворотом обнаружился дощаник. Рыбак протянул леску для верности под согнутой ногой. Дубинку положил толстым концом на бортик, пусть будет наготове.

Несколько голых египтян ждали команды артельного старосты, чтобы вытянуть сеть за веревки на берег. Сам староста шарил глазами по зарослям камыша, где запросто мог притаиться крокодил.

Пара рыбаков волокла за жабры огромного нильского окуня, оставляя за собой чистый след в болотной ряске. Серебристая чешуя чудища поблескивала голубоватым отливом. Опустив добычу на песок, крестьяне в изнеможении повалились рядом.

За болотом снова открылась спокойная гладь реки. Египтяне с двух лодок расправляли бредень из пальмового волокна, внимательно наблюдая за поплавками. Священные лепидоты и угри безнаказанно шастали между корневищами растений.

Геродота не удивило такое количество рыбачьих лодок. Наступило время половодья — ахет. Вода прибывала, а вместе с ней прибывала всякая речная живность.

Первую остановку путники сделали в Саисе на правом берегу Больбитского русла. Река показалась Геродоту странно прямой, будто это и не Нил вовсе, а рукотворный канал.

Да и ровная береговая линия походила больше на отвал чем на естественный рельеф местности. Болотистые заросли поймы сменились бурыми глиняными холмами, песчаными лощинами и рощицами финиковых пальм.

Но разлив добрался и сюда, с каждым днем подступая все ближе к окраине города. В затопленных паводком оврагах оголтело квакали лягушки. Стада коз и овец топтались у самой кромки воды.

Саис славился тканями.

Проходя по улице, галикарнасец замечал в каждом дворе ткацкий станок. Почему-то ткачеством в Египте занимались именно мужчины. Женщины только пряли.

Иногда он останавливался, чтобы понаблюдать, как хозяин или хозяйка околачивает снопы льна колотушкой по камню, мнет стебли билом на мялке, сбивает с них кострицу трепалом или вычесывает ее щеткой.

Вытрепанное и отчесанное льняное волокно хранилось в коробах отдельно от кудели. Кострицу сгребали в кучу, возле которой хлопотали куры. А вот нить египтянки скручивали руками на прялке с помощью веретена, так же, как в Элладе женщины прядут шерсть.

На рынке кипы толстого прочного холста соседствовали с рулонами тонкого прозрачного царского виссона. Были здесь также ткани из козлиной и овечьей шерсти, пеньковой пряжи, а еще хозяйственная рогожа из волокна тростника и разных болотных трав.

Геродот обратил внимание на то, что шерстяную ткань покупают неохотно, но потом выяснилось почему: шерсть нельзя носить в храме и на похоронах.

Ночью на празднике в честь богини Нейт Геродот познакомился с жрецом Мнемхотепом. Эта встреча оказалась не только полезной, но еще и знаменательной.

Геродот потом долго гадал, кто именно из богинь вмешался в ход событий. Лахеса так причудливо сплела нить судьбы или Тихе создала счастливый случай поворотом колеса удачи.

Стоило солнцу укрыться за Ливийскими горами, как пойму Больбитского русла окутал мрак. С фиолетового неба Ра взирал на священное круглое озеро своим левым оком.

Тени паломников тянулись к краю берега, чтобы раствориться в донной тьме. По сонной глади скользили плоты с дарами богине и зажженными лампами. Над озером повисло покрывало из мерцающего света.

В толще воды тоже мелькали искры. Казалось, будто это отражается не огонь фитилей, а звезды — поросята черной небесной свиньи Нут. Сотни голосов сливались в гимне. Папирус подпевал хору тихим шорохом листьев.

Заметив чужестранцев, Мнемхотеп сам подошел к ним, а когда узнал, что Геродот хочет описать для эллинов Египет, пригласил галикарнасца в храм на беседу.

Жрец указал на темную громаду пилона:

— Спросишь сеша, это «писец» по-вашему.

Путники заночевали в шалаше на холме возле реки. Сундук они предусмотрительно забрали с собой. Нуггар тихо покачивался на привязи, словно приветствуя прибывающую воду.

Когда рассвет разогнал болотный туман, Геродот отправился к храму. В осоке кричали птицы, сом с шумом накрыл водяную крысу, напуганные камышовым котом утки заполошно сорвались с плеса.

Галикарнасец вынул из дорожного мешка свернутый кульком лист египетского боба. Финики таяли во рту, однако липкую руку потом все-таки пришлось вымыть в запруде.

Пилон при дневном свете уже не казался мрачным. Вдоль ведущей от берега вымостки в торжественном молчании замерли сфинксы. Пальмы отбрасывали на плиты скудную тень.

Флаги безвольно свесили тяжелые кисти с кедровых мачт. Обелиски из красного гранита покоились на спинах каменных слонов. По бокам высокого портала в спокойном и безмятежном величии восседали фараоны древности.

Пока привратник искал Мнемхотепа, Геродот внимательно осмотрел барельефы фриза. В центре вереницы фараонов выделялась золотокожая женщина в красной короне, которая одной рукой держала крест с петлей, а в другой сжимала лук с двумя перекрещенными стрелами. Такая же корона была среди иероглифов над ее головой.

«Богиня войны и охоты Нейт», — догадался галикарнасец.

Мнемхотеп повел гостя через залитый солнцем перистиль к портику. Белоснежная схенти начиналась под грудью и обнимала худое смуглое тело египтянина. Накрахмаленный парадный передник падал широким концом до колен. На бритой голове оттопыривались уши.

Ступни сеша были такими маленькими, что казалось, будто плетеные тростниковые сандалии готовы слететь при следующем шаге. С плеча на грудь свешивалась рабочая палетка.

Перед входом в портик оба сняли обувь. Колонный зал встретил гостя прохладой вечно стылого камня. От окон на квадры пола падали пыльные раструбы света. Раскрашенные капители казались живыми цветами.

С постаментов на Геродота взирали бронзовые боги: крылорукая Исида, Осирис с жезлом-хекет и плетью-нехеху, стоящий на крокодиле со змеями в руках младенец Хор, шакалоголовый Анубис, рогатая небесная корова Хатхор...

Из центрального нефа Мнемхотеп свернул в боковой придел, а затем привел гостя к большой комнате. В скудном свете тимиатерионов галикарнасец разглядел деревянные стеллажи, которые были доверху заполнены перевязанными и скрепленными храмовой печатью свитками папируса. Густо пахло благовониями.

Египтянин зажег от светильника лампу.

Затем повернулся к гостю:

— Мы находимся в пер-анх, или «Доме жизни», на эллинском языке это словосочетание означает одновременно библиотеку, архив и школу. Здесь мое рабочее место... Хотя я не только сеш, но еще и ит-нечер — сторож храмового имущества. К библиотеке примыкают хранилища, а также ритуальные залы, в том числе молельня Сет-Урет, по-вашему «святая святых», однако я не имею права водить туда мирян и чужестранцев... Ну, что ж, теперь давай поговорим...

Оба уселись на циновки.

Сеш обвел рукой комнату:

— Раньше здесь проходили занятия для детей. Воины Камбиса разграбили храм. Очень много рукописей было утоплено в болоте. Персы не осквернили огонь Ахурамазды сжиганием свитков, так как считали, что в них содержится богохульство... К счастью, большинство из погибших папирусов служили учебниками. Мы пишем новые, но на это требуется время.

— Расскажи о своей стране, — попросил Геродот, подоткнув под себя подушку. — Я почти ничего о ней не знаю.

Мнемхотеп в задумчивости покрутил голубой фаянсовый перстень на пальце.

Потом ответил:

— Мы называем ее Та-Кемет — «черная земля»... Ты знаешь, откуда произошло слово «Египет»?

Галикарнасец отрицательно покачал головой.

Речь Мнемхотепа звучала спокойно и неторопливо, словно он объяснял ученикам урок.

При этом писец тщательно подбирал слова, было заметно, что говорить на койнэ он не привык:

— Мемфис, который долгое время был столицей Обеих земель, на нашем языке называется «Хет-ка-Птах», то есть «вместилище души бога Птаха». Эллины переиначили эти слова на свой лад... Кстати, титул «фараон» происходит от египетского словосочетания «пер-аа» и означает «Дом великий», подразумевая царскую резиденцию... А если добавить слово «па», то получится «па-пер-аа», что на язык эллинов переводится как «материал царского дома»... Вот отсюда и слово «папирус».

Потом он рассказал Геродоту о горной стране Эфиопии, где берет начало Нил. О Ливийском и Аравийском хребтах стискивающих пойму реки с двух сторон словно безжалостные челюсти крокодила.

— До Керкасора Нил течет по единому руслу, — объяснил Мнемхотеп, — а дальше Великая река разделяется на три рукава, которые образуют самостоятельные устья: Канобское, Пелусийское и Себеннитское. От Себеннитского рукава отходят еще два ответвления: Танисское и Мендесийское. В море Уадж-ур из Нила также выходят два искусственных канала: Больбитский и Буколийский. Все эти рукава и каналы образуют мехет...

Заметив замешательство на лице галикарнасца, он исправился:

— Прости... Забываю, что ты чужестранец... Морем Уадж-ур, что означает «Великая зелень», мы называем Северное море, по-вашему — «Великое море». Мехет — это Дельта Нижнего Египта. Нил почти полностью затопляет ее во время летнего разлива, превращая в огромное папирусное болото...

— Мы еще говорим: «Наше море» или «Эгейское море», а море к югу от Кипра называем «Египетским», — пояснил Геродот.

Потом спросил:

— Когда начинается разлив?

— С восходом звезды Сепедет. Вы называете ее «Сотис», хотя я встречал в эллинских текстах и название «Сейриос»... В начале месяца Тот.

— Как долго он длится? — не унимался галикарнасец.

— Сто дней, иногда больше, иногда меньше... Это зависит от мощи паводка. А она зависит от того, насколько сильно бог Хнум надавил на Дельту своими сандалиями. Во времена древних династий уровень воды в реке поднимался на шестнадцать локтей. И даже выше... Сейчас значительно меньше. Но даже если вода поднимается на четыре локтя, она затопляет на два дня пути Нубийскую пустыню на востоке и Ливийскую пустыню на западе. После этого вода спадает, и Нил продолжает течь в своем обычном русле... Египтяне верят, что паводок — это дар богов, поэтому в начале лета в каждом номе жрецы приносят жертвы богу Нила и богам своего города... В Саисе мы молимся Нейт — Великой богине-матери.

Дослушав Мнемхотепа, галикарнасец с жаром заговорил:

— В Навкратисе я слышал, будто наводнение случается из-за того, что вытеканию воды из Нила препятствуют Этесийские ветры с севера. Это мнение демарх Амфилит приписывает философу Фалесу Милетскому. Я считаю, что в таком случае должны выходить из берегов и другие реки Ливии, однако я про такое не знаю... Еще эллины рассказывают о плавании вдоль западного берега Ливии Евфимена из Массалии. Так вот... Евфимен считал Ливию островом в Океане, а Нил — рекой, вытекающей из Океана на одной стороне острова и впадающей в него же на другой. Если это так, в чем я вовсе не уверен, то у паводка все равно должна быть причина. Ведь даже самая сильная океанская буря не смогла бы нагнать в Нил столько воды...

— Что такое Океан? — спросил Мнемхотеп.

— Это слово, кажется, Гомер придумал, — с сомнением протянул Геродот. — Он так назвал Атлантическое море, которое обтекает со всех сторон сушу.

Мнемхотеп понимающе кивнул.

Геродот в нетерпении задал следующий вопрос.

— Отчего происходят разливы Нила?

Сеш пожал плечами:

— Согласно священным свиткам, Великая река выходит из берегов от упавшей в воду слезинки Исиды, когда богиня начинает оплакивать своего мужа Осириса... Но мне кажется, что одной-единственной слезинки для этого маловато поэтому я считаю причиной паводка таяние снегов на вершинах Эфиопского нагорья... А вот жрецы юга верят, будто звезда Сепедет — это воплощение Тефнут-Сехмет, и разлив начинается с возвращением богини из Нубии в Египет...

В глазах галикарнасца мелькнула растерянность:

— Как же так... Амфилит говорил, что в Эфиопии климат еще более жаркий, чем в Египте, поэтому ее жители черные от солнца. Коршуны и ласточки в этой стране остаются на зиму, так еще и журавли прилетают зимовать из Скифии... Там не то что снег, даже дожди не выпадают... А без дождей и заморозков откуда взяться снегу?

Мнемхотеп развел руками:

— Другого соображения у меня нет... Хотя ваш философ Анаксагор тоже так считает.

— Тогда позволь мне высказать мое собственное мнение, — попросил Геродот.

Мнемхотеп жестом предложил гостю продолжать.

Выдохнув, словно перед прыжком в воду, галикарнасец заявил:

— Все-таки здесь не обходится без Этесийских ветров... Зимой они сдувают солнце из Египта в Верхнюю Ливию. А всем известно, что там, где солнце, там и жара... Светило испаряет воду из рек и озер, которая летом выпадает там же на землю в виде дождей. Дождевая вода из Верхней Ливии устремляется в Нил... Вот и паводок!

Мнемхотеп сделал вид, будто объяснение Геродота его устроило. Хотя прекрасно понимал, что никакому ветру не под силу сдуть солнце со своего места на небе. Это ведь не сухой лист на рыночной площади. Да и солнечный бог Амон-Ра не потерпел бы такого неуважения со стороны своего сына бога воздуха Шу.

Уточнять, какую именно страну гость подразумевает под Верхней Ливией, он не стал. Если Эфиопию, тогда эллин и здесь путался: то там идут дожди, то не идут...

«Ничего, — решил сеш, — со временем разберется... Он вроде бы смышленый».

Воодушевленный на его собственный взгляд верным суждением, Геродот продолжил расспросы. Писец еще долго рассказывал галикарнасцу о богах Египта и древних обычаях.

Объяснил, что согласно оракулу Аммона все народы, живущие на берегах Нила ниже Элефантины: копты, кушиты, сирийцы, финикияне, ливийцы, иудеи и эллины считаются египтянами, даже если говорят на разных языках. А значит, должны соблюдать традиции, в том числе не употреблять в пищу мяса священных животных.

Когда Мнемхотеп заговорил про оккупантов, его взгляд сделался жестким:

— Персов в Египте не любят... Начиная с Камбиса, завоеватели грабили храмы. Хотя Камбис прикинулся другом жречества, даже приезжал в Саис, чтобы поклониться Нейт. Но это не помешало его наместнику уничтожить школу врачевания при святилище, а сам шахиншах велел отнять у храмов большую часть доходов... Побежденный фараон Псамметих по его приказу покончил жизнь самоубийством... А как он над мумией фараона Амасиса издевался! Приказал вытащить ее из гробницы, высечь бичами, вырвать волосы, а потом сжечь...

Сеш сжал губы. Было заметно, что о Камбисе он вспоминает с возмущением.

Взяв себя в руки, Мнемхотеп продолжил уже спокойным голосом:

— Или ремесленники... Хватишься хорошего каменотеса, так ни одного и не осталось, потому что все угнаны строить Персеполь... Правда, Дарий попытался заслужить уважение египтян. Благодаря его покровительству наше святилище стало главным храмом Дельты, за что жрецы провозгласили шахиншаха сыном Нейт. Но народ все равно не простил ему поборов... Зато Ксеркс просто распоясался: вообще египтян за людей не считал. У храмов отобрал все самое ценное — утварь, запасы зерна, дорогие ткани... Да и при Артаксерксе ничего не изменилось. Сатрап Египта Ахемен относился к египетской религии с пренебрежением, поэтому храм Нейт пришел в упадок... Другое дело северяне. Эллины и карийцы всегда были опорой фараонов. И не важно, что за большие деньги. Для нас главное — почитание нашей веры и уважение к обычаям предков. А эллины это умеют...

Мнемхотеп внимательно посмотрел на Геродота, прежде чем закончить:

— Ты тоже сеш, как и я... Эллин, отмеченный дыханием Тота, для любого сеша не просто товарищ по цеху, но и личный друг... Так что можешь на меня рассчитывать.

За беседой день пролетел незаметно. Несколько раз храмовые рабы приносили в библиотеку свежую воду и фрукты, потом забирали с низкого столика пустую посуду.

На прощание Мнемхотеп пригласил Геродота переночевать в храме Нейт следующей ночью.

— Сны в нашей библиотеке считаются вещими, — загадочно пояснил писец. — Сейчас как раз наступило благоприятное время для таких снов, потому что звезда Тубан[42] соединяется с Луной.

Галикарнасец даже не сомневался. Таинство, свидетелем которого он стал в мантеоне Аполлона Дельфийского много лет назад, оставило в его сердце неизгладимый след.

Вечером при свете костра Геродот записал на бледно-желтом листе папируса услышанное от Мнемхотепа:

«...Что до истоков Нила, то никто из египтян, ливийцев или эллинов, с которыми мне приходилось иметь дело, не мог ничего мне сообщить об этом, кроме храмового писца и управителя храмовым имуществом Афины в египетском городе Саисе. Но, как мне кажется, он шутил, утверждая, будто можно знать это. Рассказывал же он вот что: есть две горы с остроконечной вершиной, возвышающиеся между городами Сиеной в Фиванской области и Элефантиной. Названия этих гор — Крофи и Мофи. Между этими-то горами и выходят на поверхность бездонные источники Нила, причем половина их вод течет на север, в Египет, а другая половина на юг, в Эфиопию...»

Над далекой Ливийской пустыней умирал закат. В звездной россыпи зажглась голубым сиянием звезда Сепедет, оповещая мир о возрождении Осириса. Тишину священной аллеи нарушал запоздалый стрекот цикады.

Лунный диск оцепенел в истоме над пальмами, с которых свисали тяжелые от семян соцветия. Ветки с остроконечными листьями слабо колыхались, словно только что проснувшаяся птица готовилась расправить крылья.

Геродот постучал в ворота храма. На шум вышел знакомый привратник с факелом в руке. Узнав гостя, молча сделал шаг в сторону. Тени заскользили по стене, нарушая дремотный покой перистиля.

Едва освещенный огнем жаровни Колонный зал утопал в полумраке. Из молельни Нейт тянулся сладковатый запах благовоний. Боги на пьедесталах смотрели прямо перед собой открытым напряженным взглядом — они никогда не спали.

Мнемхотеп встретил галикарнасца в дверях библиотеки.

Оба снова опустились на циновки.

— Не боишься? — с легкой усмешкой спросил сеш. — Во время священной инкубации ты можешь увидеть то, что тебе не понравится.

Геродот пожал плечами:

— Чему быть, того не миновать... Я для того сюда и пришел, чтобы получить оракул Нейт. Когда-то Дельфийская пифия изрекла для меня очень важное прорицание — и оно начинает сбываться...

— Намажь лицо этой пастой, — Мнемхотеп показал на миску. — Жидкая маска предохранит тебя от магического воздействия злых сил.

Заметив вопросительное выражение на лице гостя, добавил:

— Мякиш хлеба из размолотых зерен лотоса, сок трав воловий язык и хелкбей, благовония. Все это замешано на пиве.

Затем сеш протянул ему глиняную фигурку танцующего карлика с безобразным лицом и кривыми ногами на шнурке:

— Повесь амулет на шею или зажми в кулаке.

— Кто это?

— Бэс, доброе божество из свиты Осириса... Его магическая сила хека направлена на защиту человека от демонов и опасных животных. Поэтому у него нож.

Мнемхотеп передал галикарнасцу покрытую иероглифами зеленую чашу:

— Пей.

В нос ударил чесночный запах с примесью лимона, а также еще чего-то неуловимого.

— Антика, разбавленная соком маковой коробочки и травяными настоями, — спокойно объяснил Мнемхотеп.

Жрецы принимают ее перед камланием.

— Мак? — удивленно проронил Геродот. — Так ведь это меконин...

Поколебавшись, он все-таки выпил зелье. После чего улегся на соломенный тюфяк и опустил затылок на изогнутую деревянную дощечку с опорой в виде слоновьей ноги.

Мнемхотеп присел рядом на корточках:

— Нейт дарует тебе сновидение, чтобы указать путь во мраке.

— Что я увижу?

Сеш сокрушенно покачал головой:

— Не узнаешь, пока не заснешь... Фараону Меренпта в этом зале приснился бог Птах, который протянул ему меч и благословил на бой с врагом. А фараону Танутамону Нейт предрекла власть над всем Египтом и страной Куш.

Геродот сосредоточенно смотрел в потолок. Он волновался, поэтому был уверен, что заснуть не удастся. Но вдруг голос Мнемхотепа исказился, краски на капителях колонн стали ярче, а по стеллажам со свитками прокатилась прозрачная волна.

Ему показалось, будто тюфяк поднимается в воздух. Галикарнасец хотел привстать, однако тело не слушалось. Голова закружилась, его бросило в пот, он не мог пошевелить даже пальцем.

Внезапно стало темнеть. Через несколько мгновений все предметы исчезли, словно на глаза накинули черную ткань. Но страха больше не было. Геродот дышал ровно и спокойно. Он погрузился в глубокий сон...

И вдруг очнулся от вспышки яркого света. Настолько ослепительной, что ему пришлось закрыться ладонью. Теперь галикарнасец не лежал в библиотеке, а стоял на песке. Вокруг расстилалось бескрайнее желтое море. Пожухлые солянки взбегали по склонам барханов. С неба прямо в лицо лился жестокий солнечный жар.

С вершины песчаного холма к нему спускался человек. По походке он понял, что это женщина. Голова незнакомки на расстоянии казалась неестественно большой — не то она взбила волосы в пышную прическу, не то надела какой-то ритуальный головной убор, а лицо закрыла маской.

Геродот молча ждал, ощущая на коже обжигающие порывы суховея. Он уже мог из-под ладони разглядеть черный каласирис с лямками. Но чем ближе подходила незнакомка, тем сильнее в сердце росла тревога. Что-то с ней было не так. Еще несколько шагов...

Галикарнасец опешил — над острыми плечами вздымалась львиная голова. В одной руке женщина держала короткий жезл в виде соцветия папируса, в другой сжимала крест с петлей. Он не мог пошевелиться, ему казалось, будто руки и ноги крепко держат невидимые духи.

Химера подошла вплотную. Встала так близко к галикарнасцу, что на него пахнуло смрадом из полуоткрытой пасти. Между стоявшими торчком ушами в воздухе висел сияющий золотой диск, из-под которого живая кобра угрожающе раздувала капюшон.

Розовый язык свисал между клыками. Глаза цвета неспелого финика смотрели на него холодно и беспощадно. И тут львица ощерилась. Веки сжались от ярости. Раздался рев такой силы, что Геродот невольно отшатнулся, но духи удержали его и на этот раз.

Галикарнасец в ужасе зажмурился...

Когда он открыл глаза, то никого не увидел. Геродот перевел дух, заметив, что может двигаться. Тогда он пошел вперед, к ближайшему бархану, силуэт которого четко просматривался на фоне невозможно голубого неба.

Ноги вязли в песке по щиколотку, нестерпимо хотелось пить, промокший от пота хитон лип к телу. Галикарнасец заметил следы: узкую извилистую борозду, а рядом равномерно продавленные ямки по бокам широкой борозды.

«Змея... Черепаха...»

Геродот брел по гребню, не понимая, куда и зачем идет. Темя пекло, в сознание то и дело возвращался чудовищный образ: хрупкое женское тело, оскаленная львиная пасть, вонючее дыхание...

Внезапно он вздрогнул. Из-за бархана вышел человек. Опять женщина, и опять химера! На этот раз голова кошачья, а каласирис белого цвета. Тонкие лямки едва прикрывают грудь.

Галикарнасец замер, просто потому, что был не в состоянии пошевелиться, так как духи снова принялись за старое. Им овладело беспомощное любопытство.

«Ну, какое испытание меня ждет на этот раз?»

Химера приблизилась. Ее зеленые глаза с большими черными зрачками смотрели спокойно и насмешливо. Снова в руках короткий жезл и крест с петлей.

Над головой тот же сверкающий на солнце диск, та же шипящая змея. Геродот молча разглядывал несоразмерно длинные уши, лишенную шерсти морщинистую кожу на лбу, розовые веки...

И тут кошачья голова замяукала. Протяжно, тонко, тоскливо...

А потом уши шевельнулись, химера подалась вперед и лизнула его в щеку шершавым влажным языком. От неожиданности Геродот отпрянул, однако спина сразу уперлась в невидимую стену.

Он моргнул. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы видение исчезло. Теперь галикарнасец стоял на гребне бархана в одиночестве. Некоторое время он приходил в себя, а как только почувствовал, что может идти, двинулся вперед.

По наветренной стороне спускаться стало легче. Длинный пологий склон уперся в высохшее русло реки — вади Геродот хотел подойти к краю русла, но не смог: он словно наткнулся на невидимую преграду. Не удавалось сделать ни шага.

Тогда галикарнасец перестал сопротивляться. Оставалось ждать, что ему примерещится на этот раз. Из вади доносился приглушенный клекот. На дне явно ссорились хищные птицы, хотя рассмотреть, какие именно, не представлялось возможным.

Вдруг показалась голова стервятника. Птица держала в желтом клюве кусок падали. Белые перья на голове топорщились словно иглы, а красные глаза горели злобой.

Взмахнув наполовину черными, наполовину белыми крыльями, стервятник уселся на краю вади. Клекот за его спиной не прекращался, это должно было означать, что другие птицы продолжают клевать труп.

Геродот смотрел на стервятника словно завороженный. Он по-прежнему не мог подойти к руслу. Не мог узнать, сколько на дне птиц и кого они рвут.

Пока галикарнасец ждал возможности пошевелиться, краски вокруг начали тускнеть. Пустыня из ярко-желтой сделалась серой, небо потемнело, воздух сгустился, горизонт превратился в размытую черную линию...

Когда Геродот вновь открыл глаза, над ним все так же нависали коричневые кедровые стропила. Предметы обрели прежнюю четкость. По стеллажам пробегали блики жаровни.

Галикарнасец понял, что проснулся. Он пошевелил пальцами, и тело послушно подчинилось. Лишь затекшая от непривычного положения шея немного ныла.

Почувствовав, что подсохшая паста неприятно стягивает кожу на лице, Геродот соскреб корку. Потом сел. Рядом с тюфяком опустился Мнемхотеп. Заботливо протер лицо галикарнасца пучком мокрой травы.

В глазах сеша сквозило беспокойство, когда он протягивал ему чашу с чистой водой.

— С возвращением... Что видел? — вопрос жреца прозвучал спокойно, но настойчиво.

Геродот вздохнул.

Сон вспоминался ему в мельчайших подробностях:

— Сначала женщину-львицу в черном, потом женщину-кошку в белом...

Мнемхотеп задумался.

Наконец, произнес с ноткой досады в голосе:

— Все неоднозначно... И плохо, и хорошо... Женщина с головой львицы — богиня Сехмет, жена бога Птаха. Ее также считают гневным оком бога Ра, которым он смотрит на человека, если хочет его наказать. Ра наблюдал за тобой через золотой диск... Горячий ветер пустыни — это аб, обжигающее дыхание Сехмет. Из него зарождается черная песчаная буря хамсин... Женщина с головой кошки — богиня Бастет. В некоторых номах именно ее считают женой Птаха. Обе богини — это разные лики великой богини Хатхор, которые олицетворяют две стороны любви: Сехмет — разрушительную, а Бастет — созидающую...

— Так мне что, предстоит погибнуть из-за чьей-то неразделенной страсти? — с наигранной иронией прервал писца Геродот. — Или самому безнадежно влюбиться?

— Я ничего не утверждаю, — Мнемхотеп высоко поднял брови. — Просто интерпретирую увиденное тобой во сне. Ведь ты нефер — молодой и красивый мужчина, а природу не обманешь... Сехмет назвала тебе свое имя?

— Нет, просто зарычала, да так, что у меня поджилки затряслись.

Сеш недовольно поджал губы.

Потом спросил:

— В каком месте ты находился?

— Я не могу сказать точно... Вокруг была пустыня.

— Пустыня означает Верхний Египет, — пробормотал Мнемхотеп. — Это все, или было что-то еще?

Галикарнасец наморщил лоб:

— Помню ров... Не то высохшая река, не то канал... А на дне стервятники пожирали падаль.

Сеш встрепенулся:

— Животного или человека?

Геродот пожал плечами:

— Я не видел, меня дальше не пустили.

Мнемхотеп с пониманием кивнул:

— Тебя преследовали слуги Нейт — демоны пустыни... Благодаря амулету Бэса они не причинили тебе вреда, только мешали двигаться. Так вот... Если бы падалью был мертвый бык, то этот знак означал бы смерть твоих врагов... А вот труп человека не предвещает ничего хорошего... Если только это не твой труп — тогда ты будешь жить долго...

Геродот возвращался к болоту в задумчивости. Раз за разом переживая увиденное во сне. Объяснения Мнемхотепа не внесли ясность в вызванный выпитым зельем бред.

Любовь... Какая еще любовь! Перед его глазами стояло лицо улыбающейся Поликриты. Ему казалось, что после смерти жены он уже никогда и никого не сможет полюбить.

По Себеннитскому руслу путники доплыли до Буто, чтобы принести жертву в прорицалище Латоны, именуемой египтянами Исидой. Огромная часовня богини на теменосе храма казалась высеченной из единого камня.

Геродот долго стоял в почтении перед статуей Латоны, удивляясь тому, с какой отрешенной торжественностью паломники со всего Египта хоронят землероек и ястребов под плитой у ног богини.

Посреди Священного озера зеленел остров Хеммис. Среди пальм и фруктовых деревьев прибрежного сада виднелись три алтаря в окружении статуй.

На этом острове путники посетили храм Аполлона, в образе которого египтяне почитают сына Осириса Хора. Жрецы Латоны уверяли Геродота, будто остров плавучий, а плавает он с тех пор, как богиня спасалась на нем вместе с Аполлоном от рыскавшего по Буто великана Тифона.

Жрецы также рассказали галикарнасцу историю о фараоне Микерине, сыне Хеопса, считавшемся весьма противоречивой личностью. Он прославился как праведным судейством над своими подданными, так и насилием над собственной дочерью.

Дочь от позора повесилась, после чего безутешный фараон положил ее тело не в каменный саркофаг, как было принято в Египте, а внутрь позолоченной статуи коровы, уподобив умершую богине Исиде.

По словам жрецов, жена фараона отомстила его наложницам, которые не захотели защитить девушку от поругания, отрубив им руки. С тех пор вокруг этой статуи стоят изваяния безруких женщин в облегающих стан одеждах.

Ежегодно в праздник Осириса храмовые рабы выносят позолоченную корову на дневной свет, чтобы душа несчастной принцессы смогла насладиться солнечным сиянием.

Еще этот фараон прославился тем, что вообще не спал по ночам. Оракул Исиды напророчил ему всего шесть лет жизни. Тогда Микерин начал после захода солнца возжигать светильники, а потом до утра бродил по дворцу с кувшином вина в руке, воображая, будто ночным бдением удваивает себе жизнь.

Выслушав легенду, Геродот скептически осмотрел усыпанный обломками пол вокруг статуй египетских кор. Вот вам и отрубленные руки. Вместо жены фараона над наложницами расправилось время.

Странным зрелищем удивил галикарнасца храм Артемиды, египетской Бастет. Вокруг его стен постоянно бродили сотни кошек. Некоторые из них ластились к паломникам, другие привлекали к себе внимание протяжными жалобными криками.

Периэгет, водивший Геродота по храму, рассказал, что поднимаемый кошками шум прекращается лишь дважды в день — на рассвете и на закате, когда им выносят пищу и воду. При этом жрецы почтительно ждут, пока священные животные насытятся. Однако умерших кошек принято хоронить не здесь, а в Бубастисе.

В Мендесе галикарнасец не увидел на рынке ни козлятины, ни свинины. От эллинов из Навкратиса он узнал, что козел в этом номе пользуется неприкосновенностью, так как олицетворяет бога Пана, или по-египетски Мина.

А свинья просто считается нечистым животным. Свинопасов мендесийцы презирают, не пускают в храмы, не выдают за них замуж своих дочерей и сами не женятся на их дочерях.

Свиней мендесийцы обычно не приносят в жертву богам. Однако есть два исключения из этого правила — Памилий, праздник Осириса, а также полнолуние в праздник бога Луны Хонсу.

Зарезав свинью, жрец покрывает ее хвост, селезенку и сальник брюшным жиром, после чего сжигает все это на алтаре. Бедняки во время жертвоприношения довольствуются фигурками свиньи, слепленными из теста.

Как оказалось, почитание Осириса в Египте сопровождается похожими на эллинские Дионисии ритуалами. Только вместо больших соломенных фаллосов мендесийки носят по селениям идолов бога с подвижным детородным органом, который они поднимают и опускают, дергая за привязанный к его основанию шнурок.

Жители Мендеса поразили Геродота своей распущенностью, чрезмерной даже для эллина. Когда он увидел перед одним из домов египтянку, целующую украшенного лентами козла, спутники объяснили ему, что совокупление женщин с козлами в этом городе считается обычным делом.

За Себеннитским рукавом последовал Мендесийский, потом один за другим два искусственных канала. После того как Пан свернул во второй из них, Арес с Гефестом снова распустили парус.

Из Мендеса отряд направился в Папремис, где Геродот надеялся встретиться с Амиртеем. Заканчивался месяц Тот, однако поиски похищенных реликвий пока не принесли никаких результатов.

Мнемхотеп ничего не слышал о пленном навархе Улиаде. Лишь подтвердил, что святыни эллинов могут быть навеки похоронены в криптах египетских храмов.

Прежде чем выйти на стремнину Танисского рукава Нила, нуггар пересекал заросшие водяными лилиями и камышом болота, петлял по пересекающимся оросительным каналам, рыскал в заводях...

Путники ночевали в шалаше из наломанных стеблей папируса. Жарили на походном глиняном очаге добытую острогой рыбу: сома, карпа или многопера. Ощипанных уток коптили над костром, насадив на бронзовый вертел.

На соседних островках нередко располагались компании египтян. Из густых зарослей доносились голоса, звучал смех, слышались мелодичные звуки трехструнной арфы-тригонона, над водой плыла витиеватая мелодия флейты.

Когда на смену дневной духоте приходила вечерняя прохлада, Геродот прислушивался к звукам Дельты. Среди птичьего многоголосья отчетливо выделялся хриплый гогот нильских гусей. Подстилка пахла болотной травой, речными цветами, влажным туманом...

К концу третьего дня пути нуггар достиг Папремиса.

Последний парасанг до порта пришлось снова пробираться на веслах по болоту. На пристани буднично галдели чайки. Голова огромного сфинкса смотрела в сторону Фив. Испещренный иероглифами символ солнца чехен уткнул четырехгранное острие в небо.

Пан с трудом нашел свободное место у причала.

Заплатив за стоянку и охрану нуггара, путники двинулись к центру города. Геродот попросил эллинов найти пандокеон поближе к рыночной площади, чтобы с рассветом отправиться на подводе к месту битвы повстанцев Инара с такабарами Ахемена.

Выбранный Паном пандокеон оказался забит постояльцами, как и другие подворья в округе. Чернокожий хозяин, судя по ритуальным шрамам на лбу эфиоп, объяснил, что эллины выбрали неудачное время для посещения Папремиса — через несколько дней состоится праздник свидания Сетха с его матерью Нут, поэтому город переполнен паломниками.

Однако предложил свободное место для нескольких тюфяков на крыше: «Там ночью будет прохладно, и нет скорпионов... А еще можно любоваться звездой Сотис».

Путники согласились за неимением лучшего. Вскоре Геродот лежал на спине, глядя на таинственно сияющий в созвездии Большого Пса Сириус. Со стороны порта доносился никогда не затихающий шум швартовки.

На рыночной площади время от времени раздавались крик осла или мычание вола. Где-то по соседству галдели гуси. Со двора поднимался слабый запах уксуса, видимо, хозяин забыл накрыть крышкой горшок со скисшим суслом. Наконец, галикарнасец заснул...

Утро встретило Геродота скрежетом — наплевав на сон гостей, эфиоп точил о камень забойный нож. Привязанный за ногу к ручной мельнице поросенок недовольно хрюкал.

Папремис просыпался: снова орали вьючные животные, требуя воды, коровы мычали в ожидании дойки, овцы нетерпеливо блеяли у ворот загона. Вскоре из кузни донесся перезвон молотков.

Пелаты Амфилита отказались сопровождать галикарнасца на место сражения. Тогда он нанял возницу из местных, который долго лепетал про какие-то дебены и кедеты, причем с вопросительными интонациями. Посмотрев с удивлением на афинские драхмы, египтянин отвел руку Геродота в сторону.

В конце концов возница согласился отвезти чужестранца на приморскую равнину за бронзовые застежки на его хитоне, а чтобы одежда не спадала с плеч, предложил проткнуть ткань перьями дохлой чайки.

От египетской деревушки до дюн Геродот добирался пешком. Среди зарослей жимолости и клещевины он увидел разбросанные повсюду человеческие кости.

Полузасыпанные песком, высушенные и отбеленные палящим солнцем останки воинов превратили берег залива в долину смерти. Никакого оружия или амуниции не сохранилось, потому что трофеи с ритуального дерева были давно растащены крестьянами.

На следующий день спутники Геродота отправились в храм Гермеса, чтобы принести жертву и попросить бога о помощи в торговых делах. Пелаты Амфилита вообще делали вид, будто планы галикарнасца их не интересуют: он сам по себе, а они сами по себе.

Толмачи лениво топтались в тени у подножия сфинкса. Геродот попробовал нанять одного из них, но от названной цены у него глаза полезли на лоб. Египтянин уступать не хотел, ссылаясь на договоренность с товарищами и требования коллегии.

Галикарнасец в одиночестве бродил по рынку, не зная, кого и как расспрашивать. Слова: «Амиртей» и «Улиад» старался произносить громко, отчетливо, будто обращался к глухому. А потом смотрел на выражение лица собеседника.

Сначала подошел к стоящему со скучающим видом блюстителю порядка — маджаю, рядом с которым прямо на земле сидел ручной бабуин. Натасканная на поимку уличных воров обезьяна подозрительно косилась на чужака и шерила зубы. Маджай молча развел руками, так и не поняв заданного на койнэ вопроса.

Лавочники грубо сплевывали себе под ноги, матросня откровенно хохотала ему в лицо. Торговец палимпсестами предложил галикарнасцу купить корзину отмытых от текста папирусов.

Подмигнув Геродоту, продавец листьев ката с блестящими глазами зашептал: «Есть девочки — сирийки, финикиянки, иудейки... Или ты по мальчикам... Тогда иди вон туда... Акробаты, мимы или жонглеры устроят?» — он сделал скупой жест в сторону палатки, перед которой на коврике сложился пополам подросток.

Бородатый трапезит в хитоне с дорогой фибулой из бактрийского лазурита посмотрел на чужестранца с прищуром, потом процедил на хорошем койнэ: «Шел бы ты, добрый человек, отсюда подобру-поздорову. Не знаю я таких... А вот кедетами ссужу, если попросишь... Надо?»

Геродот отрицательно покачал головой. Но потом вернулся, чтобы обменять несколько драхм на весовые кедеты. Трапезит положил на одну чашу весов афинские монеты, а на другую стал выкладывать тонкие медные кольца.

Галикарнасец бродил по рынку до вечера. И все время за ним как тень двигалась рослая фигура в стоптанных сандалиях, дешевом парике из конского волоса и засаленной схенти. На шее преследователя висел амулет с изображением танцующего Бэса.

Следующий день Геродот посвятил поездке в Пелусий. На этот раз он нанял паромщика, который, ворочая рулевым веслом, с удовольствием рассказывал чужестранцу о местных обычаях.

Тростниковый парусный барис причалил в Пелусийской гавани еще до полудня. Место сражения египтян под руководством фараона Псамметиха с войском Камбиса галикарнасцу показали рыбаки.

Геродот долго лазил по болоту, сетуя на то, что попал сюда именно в половодье, пока не увидел груду черепов. На склоне соседнего холма высилась еще одна куча костей.

Окинув взглядом полузатопленную лощину, он достал ИЗ торбы тыкву-горлянку с гранатовым вином шедех, чтобы совершить погребальное возлияние в честь павших героев. Затем помолился Гермесу Психопомпу и направился назад к пристани...

Эллинов из Навкратиса галикарнасец застал уже спящими на крыше пандокеона. Тогда он поставил поближе лампу, а затем уселся на циновке с поджатыми ногами, как самый настоящий писец. Ощущая на лице приятное дыхание прохладных Этесиев.

Задумчиво разгладил лист палимпсеста, вынул пробку из арибалла с тушью, пожевал кончик калама.

По желтоватому второсортному папирусу побежали слова: «Удивительную вещь мне пришлось увидеть там на месте битвы (на это обратили мое внимание местные жители). Кости воинов, павших в этой битве, были свалены в отдельные кучи. На одной стороне лежали кости персов, как они были погребены, а на другой — египтян. Черепа персов оказались такими хрупкими, что их можно было пробить ударом камешка. Напротив, египетские черепа были столь крепкими, что едва разбивались от ударов большими камнями. Причина этого, как мне объяснили, и я легко этому поверил, в том, что египтяне с самого раннего детства стригут себе волосы на голове, так что череп под действием солнца становится твердым. В этом также причина, почему египтяне не лысеют. Действительно, нигде не встретишь так мало лысых, как в Египте. Вот почему у них такие крепкие черепа. У персов, напротив, черепа хрупкие, и вот почему. Персы с юности носят на голове войлочные тиары и этим изнеживают свою голову. Таковы эти черепа. Такие, как здесь, черепа я видел в Папремисе, где лежали тела персов, павших во главе со своим вождем Ахеменом, сыном Дария, в борьбе против ливийца Инара...»

Третий день Геродот провел среди пальм возле храма Сетха в южной части города. Папирус он разложил на пеньке, рядом поставил миску с разведенной в воде сажей. Из подаренной Мнемхотепом палетки торчали свежие каламы.

Ему не терпелось записать сведения, которые он получил от паромщика. Например, коров египтяне не приносят в жертву из-за того, что корова считается священным животным Исиды. Опасаясь оскверниться, египтяне ни за что не притронутся к котлу, ножу или вертелу, если ими пользовался иноверец.

На вопрос, откуда взялись египтяне, паромщик заявил, что многие в его деревне считают, будто первые люди появились на Ниле из слез Ра, когда бог заплакал от огорчения, увидев бескрайнюю топь разлива.

Но лично он уверен: здесь не обошлось без гончарного круга Хнума. Скорее всего, рассуждал паромщик, оба бога делали свое дело одновременно: Ра рыдал, а Хнум лепил. Поэтому народы Нила отличаются друг от друга внешностью.

По каналу сновали нуггары и тростниковые барисы. В прибрежной грязи лениво развалились священные гиппопотамы, на которых беззлобно лаяли дворняги. Мальчишки таскали удочкой рыбную мелочь.

Стоило солнцу ослабить жар, а теням сгуститься, как до Геродота донесся шум толпы. Паломники стекались к храму Сетха, бога бурь, войны и смерти. Галикарнасец ради интереса вышел на площадь перед святилищем.

Маджаи не давали устраивать давку у ворот: адептов Сетха в красных повязках на голове пропускали во двор, а сторонников Осириса в зеленых повязках тычками палок оттесняли в сторону.

Вскоре люди на площади поделились на два лагеря. Красные повязки столпились вокруг статуи Нут внутри храмовой ограды, а также перед воротами. Зеленые сгрудились на противоположном краю площади. Напряжение нарастало, казалось, обе враждующие группировки чего-то ждут.

Наконец, из храма показалась четырехколесная повозка, запряженная быками. Следом жрецы вынесли носилки с божницей-наосом, в котором находился идол Сетха в образе накрытого крокодильей шкурой гиппопотама. Наос пестрел гирляндами цветов и красными флагами.

Паломники из обоих лагерей угрожающе потрясали палками. Геродот оказался стиснутым в толпе среди красных повязок. Потные тела, вымазанные прогорклым маслом парики, вонь перегара из сотен глоток — от такой чудовищной смеси запахов и духоты ему стало трудно дышать.

Добравшись до центра площади, жрецы установили наос на повозку. Распевая молитву, они били перед ним поклоны, бренчали систрами, размахивали чадящими кадилами.

Со стороны храма доносился рев подпевающих жрецам адептов Сетха. Затем возница развернул повозку, чтобы направиться назад к воротам. Хор толпы зазвучал торжествующе. Геродот понял, что праздник достиг кульминации.

В этот момент зеленые повязки с криками: «Осирис! Исида! Хор!» бросились к повозке. Красные повязки в ответ орали: «Сетх! Нут!» и бежали им навстречу.

Галикарнасцу показалось, будто сторонники Осириса хотят задержать Сетха, чтобы он не смог вернуться в свое святилище на свидание с матерью. Адептов Сетха на площади было меньше, но к ним уже торопилось подкрепление с теменоса храма.

Египтяне осыпали друг друга ударами. Геродот оказался в гуще драки. Он попытался выбраться из свалки, защищаясь от палок вскинутыми руками, но потные тела сжимали его со всех сторон.

Ему досталось несколько тычков. Тогда он начал отбиваться, брыкаясь и толкаясь. Рядом с ним красный размазывал по лицу кровь из разбитого носа. Другой красный бестолково метался, закрывая ладонью заплывший глаз. Головная повязка зеленого намокла от крови, которая хлестала из рассеченного лба. Еще один зеленый выл от боли, прижимая пальцы к разбитым губам.

Геродот задыхался, от усталости руки едва поднимались еще немного — и у него не останется сил драться. Казалось сейчас его ноги подкосятся, он рухнет на землю, а схватка сомкнется над ним словно жидкая грязь на поверхности трясины.

Внезапно сильная рука обхватила его за талию. Галикарнасец ошеломленно уставился на приблизившееся вплотную лицо. Незнакомец увлек его за собой, мощными движениями плеч расталкивая толпу.

Наконец, оба выбрались из всеобщей свалки. Геродот в изнеможении прислонился спиной к пальме. Он хватал ртом воздух, все еще не отпуская запястье спасителя.

А когда обрел способность говорить, хрипло спросил: — Ты кто?

— Хети, младший писец храма Нейт... Меня Мнемхотеп просил за тобой приглядеть.

— Зачем? — удивился Геродот.

Усмехнувшись, египтянин крутанул головой в сторону незатихающего мордобоя на площади:

— Чтобы ты не лез, куда не надо.

— Храни тебя Афина! — выдохнул Геродот, все еще глотая слова, — Ну, или Нейт...

Он поднял голову.

С сомнением протянул:

— Ты теперь везде за мной будешь ходить? Вообще-то у меня есть охрана из Навкратиса...

Египтянин насмешливо бросил:

— И где она, твоя охрана?

Потом протянул галикарнасцу зеленую тению:

— Надень... Сейчас сюда весь город сбежится. Адептов Сетха в Папремисе не любят, так что этот начельник послужит тебе пропуском. Возвращайся на подворье и не выходи до конца дня... Обещаешь?

Дождавшись кивка, Хети быстро зашагал прочь.

Пелаты Амфилита уселись в кружок на крыше пандокеона.

Везучий этот фортегесий, — с досадой в голосе прошипел Пан. — Три дня в Папремисе, шляется везде один, и ни одному поденщику в порту не пришло в голову его прирезать... Хоть иди и нанимай убийцу.

Это не выход, отозвался Арес. — Афиняне с нас спросят. Как так — вас же специально наняли для его охраны, вы чем там занимались... Так что пока мы с ним, нужно делать вид, будто мы на работе.

— Он куда дальше собрался? — спросил Гефест.

— В Дафны, — мрачно заявил Пан.

— А потом?

Пан махнул рукой:

— Кто его знает...

— Так нам что теперь, по всему Египту с ним мотаться? — возмущенно обратился к главарю Гефест.

— Нет... — уверенно заявил тот. — Амфилит ясно выразился: фортегесий должен сгинуть, а вы привезете назад талант серебра. Так что давайте думать, как ускорить дело...

— А чего тут думать! — вдруг взвился Арес. — В Дафнах стоит персидский гарнизон. Скажем хазарапатишу, мол, с нами подозрительный афинянин... Ездил на поля сражений эпибатов с такабарами... Вынюхивал, расспрашивал, а теперь вот в Дафны заявился... Не иначе, чтобы донести афинским стратегам о составе гарнизона.

— Голова! — Пан хлопнул подельника по плечу. — Так и сделаем...

Пелусийский рукав оказался шире Танисского. Паводок день и ночь наполнял реку талой водой, которая жадно вгрызалась в берега, затопляла лощины и вади, растекалась по топям, но продолжала стремиться к заливу.

На скрывшихся под разливом берегах торчали одинокие мачты шадуфов. Среди затопленных пальм плавали утки.

А там, где раньше были обнесенные изгородью делянки, теперь по колено в воде расхаживали журавли.

Дебри папируса и тростника кишели водоплавающей птицей. Камышовые коты мягко ступали по кочкам. Хищники покрупнее уходили к холмам, покидая насиженные места в береговых зарослях.

Полосатые гиены и земляные волки шли за львами, подбирая оставшиеся от жертв кровавые лохмотья. Гиппопотамы людей не боялись, но близко к себе не подпускали, потому что за пределами Папремиса они считались дичью, а из их толстой кожи египтяне изготовляли тораксы и обшивку для щитов.

Ошалевшие от раздолья крокодилы бросались на все, что движется. Газели, бубалы и ориксы осторожно подбирались к воде, вздрагивая при каждом шорохе. Ихневмоны давили спасающихся от наводнения рогатых гадюк.

Рыбачьи артели в путину не ночевали дома, поэтому после захода солнца река освещалась кострами. Улов был настолько богатым, что перегруженные барием едва доплывали до берега. Между вантами от носа до кормы провисали веревки с сушившейся на солнце рыбой.

Геродот, которому на нуггаре не нашлось занятия, разложил на корме письменные принадлежности.

Обмакивая в тушь калам, он старательно выписывал слова: «...Ловят же крокодилов различными способами. Я опишу один такой способ, по-моему, наиболее стоящий упоминания. Насадив на крюк в виде приманки свиной хребет, забрасывают его на середину реки. Охотник же стоит на берегу с живым поросенком и бьет его. Крокодил, привлеченный визгом поросенка, находит хребет и проглатывает его. Охотники же вытаскивают зверя. А когда вытащат на берег, то прежде всего залепляют ему глаза грязью. После этого с животным легко справиться, а иначе трудно...»

Навстречу нуггару медленно дрейфовали баржи, нагруженные плитами прочного белого известняка с каменоломен «Ра» в Мемфисе, квадрами желтоватого известняка из Фив, глыбами кварцита с каменоломни «Красная гора» в Дендере, блоками черного или розового сиенского гранита. Из Сильсилы везли серый песчаник для строительства храмов и изготовления саркофагов.

Тощие быки нега тянули вверх по реке тростниковые плоты, глубоко осевшие в воду из-за тяжести корзин с финиками, наваленных грудой арбузов, желтых куч зерна. Погонщики время от времени выкрикивали: «Хайя!»

Легкая лодка Хети то ныряла в гущу камыша, то выбиралась на чистую воду. Так она не бросалась в глаза стоявшему у руля нуггара Гефесту. Маленького косого паруса барису хватало, чтобы сохранять хороший ход.

Египтянин не спускал глаз с Геродота от самого Папремиса. Выполняя волю Мнемхотепа, он должен был проследить, чтобы галикарнасец снова не попал в переплет. И готов был следовать за ним хоть до Эфиопского нагорья.

К вечеру показалась таможенная застава персов. На шесте реял алый флаг с изображением крылатого солнца — фаравахаром. Возле причала покачивался тростниковый плот.

Увидев незваных гостей, полуголый человек в шароварах накинул халат-кандис с вышитой на груди эмблемой хазарабама: стоящим на льве Митрой в солнечных лучах.

Хети вовремя заметил, что нуггар эллинов собирается причалить, тогда он тоже повернул к берегу. Прежде чем спрыгнуть в воду, писец огрел веслом замершего на брюхе крокодила. Хищник с громким плеском ушел в илистую муть.

Геродот предъявил датапатишу подорожную, и пока перс изучал документ, успел окинуть взглядом лагерь. При этом головой сильно не вертел, чтобы не вызвать подозрений.

Ничего примечательного галикарнасец не увидел, холщовая палатка, составленные в пирамиду копья, оседланные, но стреноженные кони. Смуглые до черноты такабары сидят у костра, безразлично глазея на путников. У одних светлая коса болтается за спиной, у других по бокам головы свисают две короткие выгоревшие на солнце косицы.

Датапатиш недоверчиво повертел в руках кусок папируса.

Потом подозвал одного из воинов:

— Бэхмэн, иди сюда, тут не по-нашему написано.

Такабар прочитал, шевеля губами:

— Он афинский фортегесий... Прислан Буле.

— Буле — это что?

— Как у нас диван знати при шахиншахе, только у них шахиншаха нет.

— Нет шахиншаха на троне, значит, нет шахиншаха в голове, — проворчал датапатиш.

Потом приказал:

— Спроси его, где товар.

Геродот с почтительной улыбкой ткнул пальцем в печать Амфилита:

— Вино продал купцу из Навкратиса... Теперь еду в Дафны, чтобы договориться о закупках зерна.

— А это кто такие? — перс показал рукой на спутников галикарнасца.

— Охрана.

— Тоже эллины, — презрительно процедил таможенник на пехлеви. — Недобитки...

Он покосился на сундук в лодке. Хотел уже приказать Геродоту открыть замок, но передумал, вспомнив, что хазарапатиш запретил рыться в личных вещах купцов из Навкратиса. Все знали, что диаспора эллинов в Дафнах заносит ему мзду. .

И вдруг рявкнул:

— Один деген за всех.

Пока Геродот рылся в кошеле, Пан подошел к переводчику.

Приблизив губы к его уху, зашептал:

— Считаю своим долгом заявить, что этот афинянин не тот, за кого себя выдает. Он посещает поля сражений египтян с персами, а потом все увиденное записывает на папирусе. У него и сейчас в котомке лежат письменные принадлежности...

Бэхмэн рванулся к датапатишу и быстро заговорил. Переменившийся в лице таможенник торопливо вытащил акинак из ножен. Когда переводчик махнул такабарам, от костра к причалу подбежали несколько человек.

Геродот с недоумением смотрел то на датапатиша, то на Пана. Понимание катастрофы пришло только тогда, когда его ударом под колени заставили опуститься на песок.

Шпиону тут же связали руки. Датапатиш не побрезговал лично вытрясти его дорожную котомку. Все, что там было, включая палетку Мнемхотепа, каламы, арибалл и несколько свитков, вывалилось в грязь.

Бэхмэн подобрал с земли один из свитков, развернул его и зашевелил губами, читая скоропись. Потом начал переводить. Когда он дошел до описания места сражения в Пелусийском устье, датапатиш закивал головой, со злостью посматривая на Геродота.

Пленник попытался оправдаться:

— Я первый раз в Египте, поэтому просто записываю дорожные впечатления... Что в этом плохого?

— Хазарапатиш разберется! — рявкнул датапатиш. — Чужестранцев тут много ходит. Но не все записывают то, что видят... Ты это не просто так делаешь... Ты — джасус!

Палец перса уперся ему в грудь. Услышав знакомое с ареста в Сардах слово, Геродот бросил растерянный взгляд на пелатов Амфилита, однако те безразлично отводили глаза. Он понимал только одно: спутники его предали, а значит, выполнение миссии под угрозой.

Вскоре двое всадников шагом направились к Дафнам. За одним из коней с удилами во рту и на короткой привязи от седла брел Геродот. Его заплечная котомка была привязана в тороках конвоира.

Подождав, пока пленник скроется за холмом, эллины из Навкратиса вернулись к нуггару, чтобы развернуть лодку в сторону залива. Когда Арес оттолкнулся веслом от берега, Пан с довольным видом похлопал ладонью по крышке сундука.

От заставы к Дафнам вела хорошо утоптанная дорога среди деревенских угодий. Период ахет не означал полного бездействия. Паводок подбирался к подножию холмов, поэтому крестьяне торопились собрать со сжатых делянок солому, чтобы обложить ею стенки хлебных ям. Эта работа не мешала птицам склевывать с земли оставшееся после жатвы зерно.

Галикарнасец еле шел. От жажды губы потрескались, тонкая бечева из библоса резала руки. Несколько раз он упал. Персы натягивали поводья, чтобы дать ему подняться, потом снова били лошадей пятками.

Вскоре конвой миновал финиковую рощу. Сидя под пальмами, взрослые жители деревни перебирали разбросанные по земле светло-коричневые плоды. Дети гнали нагруженных корзинами ослов к сараю под пальмовыми листьями.

Голый мальчуган подбежал к пленнику с протянутыми ладошками, в которых лежало несколько фиников. Геродот улыбнулся малышу, а тот удивленно замер, увидев на его руках путы.

Галикарнасец затосковал. Арест не предвещал ничего хорошего. Ему вспомнилась похожая ситуация, в которой он оказался в Сардах. Но тогда удалось сбежать из казармы и добраться до Эфеса, откуда до Самоса было рукой подать.

«А сейчас... — мрачно думал он. — Даже если каким-то чудом выберусь из тюрьмы, то куда пойду? И как в одиночку буду искать реликвии? В Египте теперь можно довериться только Мнемхотепу, потому что Амфилит оказался подонком. Но ведь речь идет не о спасении моей шкуры, а о выполнении важного поручения Перикла...»

Когда конвой пропал за деревьями, на дороге показался Хети. Поблагодарив мальчугана за финики, он потрепал его по щеке. Потом глотнул воды из фляги и зашагал дальше...

Под вечер показался огромный полузасыпанный песком сфинкс. За дюнами высилась каменная стена, из-за которой торчали верхушки обелисков.

Грунтовка перешла в вымостку, упиравшуюся в высокий пилон. Изваяния сидящих под флагами фараонов пристально смотрели вдаль поверх убогих крестьянских мазанок. Но конвоиры свернули от храма в сторону саманных бараков.

Доложив хазарапатишу о пойманном шпионе, они повели Геродота к городскому зиндану. Передали эллина маджаям, после чего отправились в обратный путь.

Из-за обитых медью дверей доносились приглушенные голоса и стоны. Прежде чем втолкнуть пленника в полутемную клеть, тюремщик повесил его котомку на вбитый в стену коридора гвоздь.

За спиной галикарнасца с громким лязгом стукнул засов.

Геродот осмотрелся.

Маленькая комната с земляным полом. Солома на полу, сверху навалена груда тряпья. Никакой отхожей ямы, лишь глиняная бадья с невылитыми помоями. Пустая глиняная миска. Вонь, грязь. Из окошка на уровне глаз проникает скудный свет.

Он подергал бронзовую решетку — сидит крепко.

Внезапно тряпье на соломе зашевелилось. Опираясь рукой на стену, с тюфяка поднялась исхудалая фигура.

— Ты кто? — прошамкал незнакомец по-египетски.

Не дождавшись ответа, повторил вопрос на койнэ.

— Эллин... Из Афин, — удивленно ответил Геродот.

Арестант улыбнулся беззубым ртом:

— Слава Зевсу Аммону! Я тоже эллин. Пиррий с Кипра... Как твое имя?

Геродот назвался.

Тебя за что взяли? — допытывался сокамерник.

— По ошибке, — решил соврать галикарнасец. — Нашли в вещах папирус с путевыми заметками и решили, что я шпион... А тебя?

— Египтянина избил... Я за вином в Египет приплыл. Всегда брал в Пелусии, но в этот раз решил купить подешевле в Дафнах. В общем, договорился с одним здешним виноделом... Он мне в погребе налил из пробника. Вино у египтян отличается особым вкусом и ароматом благодаря каким-то местным присадкам... Меня все устроило, и я ему задаток дал. А сам стал дожидаться возле лемба, когда он амфоры привезет. Он и привез, только я перед погрузкой решил проверить качество товара. Откупорил амфору, хоть он и сопротивлялся, а оттуда вонь... Скисло! Климат тут жаркий, если амфору не намазать изнутри смолой или маслом, то воздух будет проникать внутрь через мелкие поры. Три-четыре года брожения — и все, пропало вино... Он меня обманул — дал попробовать свежака, а подсунул уксус... Ну, я и навалял ему... А он оказался поставщиком номарха. Так что уплыл я недалеко, на излучине мой лемб маджаи перехватили...

Киприот помедлил, потом сокрушенно покачал головой:

— Плохо дело... Эллинов простые египтяне не любят. Тем более если взяли за дело... Тут до тебя один моряк сидел, они его так изуродовали, что родная мать не узнала бы. Отрезали язык, уши и нос.

Геродот похолодел:

— Моряк? Как звали?

— Улиад... Вроде, саммеот...

Заметив, как исказилось лицо галикарнасца, Пиррий спросил:

— Знакомый?

— Я его искал, — честно признался Геродот.

— Тяжело ему пришлось, — продолжил киприот.

Его сам персидский хазарапатиш допрашивал, еще когда он говорить мог. Таскал в казарму каждый день. Обратно его приводили полуживого от побоев, еле на ногах стоял... Только Улиад ему мало что рассказал, вот персы его и изуродовали. А маджаи еще и в душу залезли. В зиндане охрана из дафнийцев, так они отобрали у него все амулеты, чтобы он не мог молиться эллинским богам... А уже после истязаний говорят: хочешь молиться, так мы тебе египетские амулеты дадим. Если признаешь наших богов, мы тебя бить перестанем... Он вроде как согласился, скорбно покивал. А потом написал на стене, каким именно египетским богам хотел бы поклоняться... Только я не поверил, что он под пытками размяк. Не такой Улиад человек был... Кремень!

Замолчав, Пиррий вздохнул, вспоминая мужественного саммеота, потом спросил:

— А зачем он тебе?

— Надо было у него кое-что узнать... — Геродот помедлил, соображая, стоит ли быть откровенным с киприотом.

Все-таки решился:

— Улиад тебе ничего не рассказывал про похищенные с триер реликвии?

Пиррий отрицательно покачал головой. Тогда Геродот вкратце раскрыл ему цель своего приезда в Египет. Киприот внимательно выслушал сокамерника, потом вдруг начал рыться в рваной одежде.

Отыскав в тряпье тощую котомку, достал из нее несколько амулетов:

— Это все, что после него осталось... Утром перед казнью Улиад к моему тюфяку подполз. Тычет их мне в лицо, мычит... А я не пойму ничего. Тогда он просто вложил амулеты в мою ладонь и заплакал... А потом его увели.

— Как он умер? — тихо спросил Геродот.

Кожу с живого содрали... Персы это дело любят... Я хоть и потерял зубы, но можно сказать, что отделался легким испугом.

Галикарнасец побледнел и на мгновение закрыл глаза. Справившись с чувствами, начал перебирать обереги. Шестое чувство подсказывало ему, что они могут помочь в поиске пропавших реликвий.

— Что они означают?

Киприот взял в руку фигурку человека с головой барана из серого аммонита:

— Это амулет Амона, бога Солнца. Он считается покровителем жрецов.

Потом поднял перед глазами зеленый нефритовый столбик, перекрещенный четырьмя параллельными пластинами:

— Это мужской погребальный амулет джед. Символизирует столб позвоночника Осириса... Одну из четырнадцати частей, на которые Сетх разрубил его тело.

Пластинку из красного сердолика, по форме напоминавшую фигурку человека с опущенными руками и петлей вместо головы, он положил на раскрытую ладонь:

— А это — тет, тоже погребальный оберег. Его считают поясом, которым Исида обвязала мертвого Осириса, чтобы его возродить. Тет кладут на шею умершим женщинам. Если джед соединен с тетом, то такой символ означает бессмертие.

Геродот внимательно осмотрел амулеты.

Внезапно его пронзила догадка. Он вспомнил рассказ Мнемхотепа о том, что эллинские боги происходят из Египта, лишь Посейдон — это исконный бог Киренаики. Однако, по словам писца, кроме происхождения, богов Эллады и Египта объединяет важная роль, которую они играют в жизни людей.

Например, египетские эллины называют Фивы не только Градом Аммона, но и Градом Зевса, объявив обоих верховных богов равными по силе и значимости. Каждый из них считается покровителем земных царей, отцом своего народа и творцом жизни. Оба олицетворяют северный ветер.

Амона также именуют Зевсом Фиванским или Нильским Кронионом. Зевсом называют эфиопского бога Амона Куша, а также Аммона, оракула ливийского оазиса Сива.

Диониса с Осирисом объединяют мучения и смерть. Дионис в детстве был растерзан титанами. Осириса родной брат Сетх сначала уморил в саркофаге, а когда Исида вернула тело мужа в Египет, расчленил его.

Оба бога погибли, но возродились благодаря спасенному фаллосу. Дионис перед смертью превратился в быка. Священный бык Апис после смерти становится Осирисом. Одевались боги тоже одинаково, только небрида Диониса была сшита из шкуры пятнистого олененка, а имиут Осириса — из шкуры пантеры.

Или взять женские божества. Гера считается в Элладе богиней браков, покровительницей семьи, помощницей рожениц. Исиду почитают в Египте как богиню плодородия, женственности и супружеской верности.

Все говорит о том, что Улиад не случайно выбрал из всего многочисленного египетского пантеона именно этих богов. Геродот в волнении заходил по зиндану. Значит, Амон — это Зевс, Осирис — Дионис, а Исида — Гера.

«Вот почему наварх хотел перед казнью передать амулеты сокамернику, — думал он. — Это его послание... Но что дальше? Где искать реликвии?»

Пиррий в недоумении смотрел на галикарнасца. Геродот снова взял в руки амулеты. Подчиняясь внезапному наитию, он перевернул фигурку бараноголового бога.

На тыльной стороне было нацарапано название города. «Фивы». Тогда он перевернул два других амулета. Вслух прочитал надпись на обороте джеда: «Мемфис», а потом на обороте тета: «Филэ[46]».

Еще не веря в удачу, он посмотрел на киприота:

— Храмы?

Пиррий пожал плечами:

Вообще-то, Амон, Осирис и Исида входят в эннеаду главных египетских богов, поэтому их храмы имеются во многих городах... Но именно в Фивах находится самый крупный центр поклонения Амону, а на острове Филэ — Исиде... Что касается Мемфиса, то главный бог этого города, насколько я знаю, Птах. Хотя в Мемфисе издавна поклонялись божественной триаде Птах-Сокар-Осирис, которая олицетворяет вечную жизнь. Птах считается творцом всего живого, Сокар — это бог смерти, а Осирис символизирует возрождение... Осирион в Мемфисе наверняка тоже есть, потому что, по легенде, Осириса в этом городе бальзамировали, а уже потом перевезли мумию в Гелиополь. Египтяне называют такие святилища шетаитами. Но вряд ли в Осирионе имеется кладовая... Все равно храм Птаха в Мемфисе — самый крупный в городе. Так что я бы искал именно там... Лучшего места спрятать реликвии, чем храмовое хранилище, не найти.

Геродот улегся на тюфяк, подложив руки под голову. Он пытался осмыслить все, что случилось с ним в течение Дня. Галикарнасец не обращал внимания на копошащихся в соломе клопов и тараканов, рой мух над горшком с нечистотами, тошнотворный запах, духоту...

В сердце крепла уверенность: никакой Улиад не вероотступник. С помощью египетских амулетов пленный наварх хотел передать соотечественникам указания о том, где искать украденные персами реликвии.

Но что толку от этого знания, если вокруг тюремные стены, а спутники оказались изменниками. У него нет ни денег, чтобы откупиться, ни возможности передать записку Мнемхотепу. Он один, в беде и без поддержки...

Свет в окне начал меркнуть, звук шагов и скрип колесных телег постепенно замирали.

Внезапно за окном кто-то вполголоса произнес его имя — Геродот!

Галикарнасец узнал голос Хети.

Вскочив на ноги, он так же тихо ответил:

— Я здесь.

— Мы сейчас вырвем решетку... Отойди от окна.

Геродот с Пиррием прижались к противоположной стене.

Хети хлестнул лошадей, и решетка с треском выскочила из саманной стены. Внутрь зиндана полетели куски глины, заклубилась пыль.

Послышался голос египтянина:

— Давай! Лезь!

Неожиданно дверь распахнулась. В клеть ворвался тюремщик. С руганью он подлетел к окну и высунул голову на улицу. Но сразу повалился на пол, захлебываясь кровью, а в оконном проеме показалось острие копья.

— Ты где? — крикнул Хети.

— Сейчас! — ответил галикарнасец.

Он рванулся в коридор. Схватился за котомку, однако сорвать ее с гвоздя не успел — из караульного помещения выскочил еще один маджай. Египтянин на бегу тянулся к висевшему через плечо кривому хопешу в ножнах.

Геродот с хриплым выдохом ударил его ногой в живот, а когда маджай грохнулся навзничь, влетел обратно в зиндан. Увидев сокамерника, Пиррий опустился на четвереньки перед окном.

Галикарнасец быстро собрал с тюфяка обереги Улиада. Затем оперся на спину киприота ногой и полез в оконный проем. Снаружи его мгновенно подхватили сильные руки.

Выбравшись, Геродот заглянул в клеть:

— Пиррий!

Когда сокамерник просунул руки в окно, галикарнасец схватил его за кисти, чтобы вытащить наружу. Но не успел — вбежавший из коридора тюремщик наотмашь рубанул киприота хопешем по спине.

Серповидное лезвие вонзилось беглецу между лопаток. Пиррий замер, вытаращив глаза от шока и боли. Из его горла вырвался булькающий звук, а грязный хитон окрасился кровью. Руки киприота обмякли, и он кулем повалился на пол зиндана.

Хети рывком поднял Геродота на ноги:

— Всё! Надо уходить! Сейчас охрана сбежится.

Какие-то люди в темных каласирисах с платком на лице дожидались возле оседланных лошадей. Галикарнасец смог самостоятельно забраться за спину Хети. Египтянин взялся за поводья и тронул коня по крупу плетью.

Отряд шагом пересек площадь. Скрывшись от погони в узких улочках квартала ремесленников, всадники направились к воротам. Несколько медных кедетов помогли выехать из города без помех.

Чтобы не испытывать судьбу, беглецы пустили лошадей галопом.

С болот поднимался густой влажный туман. В небе сиял Орион — душа Осириса, а чуть ниже светился Сириус — душа Исиды. Над Дельтой Нила витал дух Амона, дарующий дыхание всему живущему.

Геродот сидел у костра вместе с повстанцами. В котелке булькала каша на молоке из полбы-бедет. От большого кувшина с пивом исходил аромат ячменного теста и финикового сока. Над огнем бесилась мошкара.

Галикарнасец уже познакомился со своими спасителями, в том числе с Амиртеем — высоким ливийцем, открытый лоб которого обрамляли короткие курчавые волосы.

Бюст с таким лицом было бы не стыдно поставить в галерее эллинских философов. Но глубокая морщина между бровей говорила скорее о перенесенных вождем египтян лишениях, чем о проведенных в поиске смысла жизни годах.

Первым делом повстанцы помянули Улиада. Кровь заколотого барашка за неимением могилы вылили на костер. Мясо Амиртей сжечь не позволил: погибшему наварху это уже не поможет, а отряд надо кормить.

Побросали в огонь венки из сельдерея. Молча выпили в память о погибшем товарище вина. Потом перешли к пиву и обсуждению сложившейся ситуации. Собеседники тянули напиток каждый через свою тростинку, время от времени вытряхивая в песок ситечко на ее конце.

Предводитель повстанцев говорил медленно и веско:

— Персы в Египте надолго... Сатрап Аршама избегает ошибок своих предшественников. Не трогает храмы, позволяет крестьянам сохранять излишки зерна, даже назначает египтян на низкие должности... Афинянам сейчас не до Египта, потому что они никак не могут договориться со Спартой. Да и мятежный Кипр у них как кость в горле. А вести войну на два фронта Перикл не решается... Хазарабам Митры в Дафнах постоянно пополняется рекрутами из Сирии, чтобы в любой момент прийти на помощь наместнику Самарии для подавления религиозных бунтов в Иудее. Там законоучитель Эзра новые порядки насаждает...

Амиртей шумно втянул воздух носом:

— Но пиво тоже не сразу подходит, сначала долго бродит... Запах бунта в Дельте так и не испарился. Скажу честно: надежда только на помощь Перикла. Он не успокоится, пока персы чувствуют себя вольготно в Эгейском море.

Соратники молча покивали. Они не спорили с Амиртеем, но не только из уважения к командиру. Просто все изложенное ливийцем было очевидно. Тем более что тот обращался к Геродоту.

Высказавшись, Амиртей поменял тему:

— Как Улиад узнал о том, куда именно отвезли реликвии?

— По узору на ожерельях догадался, — предположил высокий и стройный кариец Мис. — Он мог видеть жрецов при передаче.

Отец Миса, Настес, покачал головой:

— Не думаю, что наварх настолько хорошо разбирался в инсигниях жреческой одежды.

— Услышал разговор о местном празднике, на котором реликвии принесут в жертву, — допустил Лид, младший брат Миса, коренастый и крепкий, как отец.

Тут уже не выдержал Мис:

— Он же эллин, язык египтян не понимал.

Брат не сдавался:

— Значит, хазарапатиш при нем отдал приказ хангарам, чтобы они вместе с почтой забрали захваченные атрибуты.

Амиртей не согласился с боевым товарищем:

— Пехлеви он тоже не знал... Да и вряд ли хангары развозили реликвии эллинов по Египту, это не дело почтовой службы... Скорее всего, жрецы сами приехали за ними в Дафны в сопровождении охраны. Могли и на допросах Улиада присутствовать. Уверен, что они не скрывали, в каком храме служат... А зачем скрывать — эллина все равно живым из зиндана не выпустят.

Геродот вел себя сдержанно, свое мнение держал при себе, однако внимательно слушал повстанцев.

Заметив задумчивость галикарнасца, Амиртей спросил:

— Что тебя беспокоит?

— Уязвимость... — честно признался Геродот. — Я переоценил свои возможности. В Египте на каждом шагу могу попасть в неприятности. Я со своими деньгами как куропатка в силке — жирный и беспомощный. Если персы не арестуют, так местные бандиты доберутся... Как все хорошо начиналось в Навкратисе, и как плохо закончилось... Одному мне точно не справиться.

— Верно, — усмехнулся Амиртей. — Но это еще не конец.

Он хлопнул Настеса по плечу:

— Хочу отправить тебя и твоих сыновей с Геродотом... Если бы не моряки Гонгила, мы бы не смогли продержаться полтора года на острове Просопитида... А благодаря упорству Улиада уцелевшие после осады повстанцы успели уйти в болота... Не знаю, как вы, а я чувствую себя в долгу перед ним.

Кариец кивнул головой:

— Мы тоже.

— Ну, вот и хорошо, значит, договорились, — допив пиво, Амиртей поднялся. — Я пошел спать... Костер на ночь не оставляйте.

Вслед за командиром почти все повстанцы разошлись по шалашам. У костра остались Хети, Геродот и карийцы.

— Ты из Афин? — спросил Мис Геродота.

— Нет... Из Галикарнаса.

— Кариец?

— Эллин... Но у меня много друзей в Салмакиде.

Переглянувшись с сыновьями, Настес спросил:

— Это где?

— В Галикарнасе, — недоуменно протянул Геродот. Карийская часть города...

— Не удивляйся, — в голосе Настеса сквозило смущение, — мы хоть и карийцы, но родились в Египте, поэтому мало что знаем про Галикарнас... Корабли наших предков еще при фараоне Псамметихе Первом прибило к Дельте Этесиями. В тот год фараон как раз рассорился с соседями, и они его свергли. Но оракул Исиды предсказал ему, что он вернет себе трон с помощью «медных людей»... Вот Псамметих и решил, будто чужестранцы в тораксах из меди — это именно обещанная помощь. Пригласил остаться, золотые горы пообещал... С тех пор карийцы служат у фараонов наемниками.

Он поправился:

— Служили... Аршама привел из Персии «бессмертных», а нам предложил стать конюхами. Но не на тех напал... Вот я с сыновьями и примкнул к Амиртею.

Геродот поворошил костер хворостиной. Взметнувшееся пламя осветило стену папируса, над которой египетский бог с запредельной высоты разглядывал мир своим желтым левым глазом.

Галикарнасец уже был знаком со многими египетскими мифами, но так и не смог разобраться, кому именно из богов принадлежало небесное око — Ра, Осирису, Хору или Птаху.

— Куда ты теперь? — спросил Хети.

— В Навкратис, — уверенно заявил галикарнасец. — Нужно забрать деньги... Меня пелаты Амфилита неспроста сдали персам. Теперь я уверен: демарх положил глаз на серебро Перикла.

— Возьмешь меня с собой?

Геродот улыбнулся:

— Ты знаешь, я начинаю ценить опеку Мнемхотепа.

Хети улыбнулся в ответ:

— Тогда у меня к тебе предложение, давай проедем через Бубастис. Ты город посмотришь, а я повидаюсь с сестрой. Она хесит в храме Бастет, по-вашему «певица». Там скоро начнется ежегодный праздник в честь богини.

На том и порешили. Геродот еще некоторое время слушал рассказы Настеса, пока не почувствовал, что из-за усталости глаза начинают слипаться. Тогда он извинился и отправился в шалаш.

Зато утром галикарнасец встал первым.

Умывшись болотной водой, развел в миске краску и начал писать: «...А двенадцать царей верно соблюдали свой договор; но однажды, когда они приносили жертву в храме Гефеста и хотели в последний день праздника совершить возлияние, верховный жрец по ошибке подал им вместо двенадцати золотых жертвенных чаш, в которых обычно совершалось возлияние, только одиннадцать. Тогда последний царь Псамметих, так как у него не было чаши, снял с головы медный шлем и протянул его для возлияния. Все цари носили тогда медные шлемы, и они были в это время у них на головах. Псамметих, однако, протянул свой шлем без всякого коварного умысла, а другие заметили поступок Псамметиха и вспомнили предсказание оракула о том, что совершивший возлияние из медной чаши будет царствовать над всем Египтом. Так вот, вспомнив об этом, они все же решили не лишать жизни Псамметиха, так как после допроса нашли, что он совершил это неумышленно. Тем не менее они постановили лишить его большей части владений и изгнать в прибрежную [низменную] область страны, запретив общение с остальным Египтом...»

Пока карийцы собирались, он успел исписать лист папируса. Хети завернул в бобовые листья куски жареной тиляпии, намазав сверху жира иволги, чтобы не садились мухи. Кувшин с оставшимся пивом писец обернул мокрой ветошью.

В Пелусийское русло барис зашел выше Дафны во время утреннего солнца Хепри, а до земель нома Именти-хенти добрался уже в лучах вечернего солнца Атум.

Путники плыли мимо зарослей камыша и папируса, зыбких полян из распустившихся голубых кувшинок, розовых лотосов и белых водяных лилий, глухих затонов и стариц, высоких дюн, каналов, дамб...

Наконец, показались земляные насыпи Бубастиса. Мощная глинобитная стена отделяла квартал богачей от квартала бедняков. У пристани перед воротами терлись друг о друга тростниковые лодки.

Серые саманные дома с высохшими лепешками навоза на стенах жались к воде. Там, где травяные маты размокли, штукатурка потемнела до самой крыши. Обложенные мешками с песком склады и зернохранилища не прекращали работу даже в половодье.

Сквозь распахнутые створки ворот из ливанского кедра виднелась центральная улица. Двухэтажные кирпичные дома прятались за садовыми оградами.

Над кронами фруктовых деревьев высились подкрашенные закатом верхушки обелисков, плоские крыши пилонов, головы циклопических статуй. Вымостка упиралась в украшенную рельефами стену храма Пер-Баст из красного нубийского гранита.

Настес привязал барис к швартовочному столбу. Прихватив дорожные мешки и секиры на длинной рукоятке, карийцы двинулись к городским воротам.

Геродот шел следом, поигрывая футляром с папирусным свитком. Через плечо свисала рабочая палетка Мнемхотепа — галикарнасцу нравилось, если его принимали за писца.

Маджай в сторожевой клети оценил железный сирийский кинжал на поясе Настеса. Заметил и серебряную серьгу воина-гермотибия в левом ухе карийца и его сыновей.

Поэтому не стал задавать неуместный вопрос о праве на ношение оружия. По Геродоту эфиоп прошелся взглядом лишь вскользь, а с Хети перекинулся несколькими словами.

Бубастис раскрыл каменный зев, принимая путников в свое древнее чрево.

Наступил праздник путешествия Бастет вне пределов храма.

с рассветом к причалам Бубастиса устремились переполненные паломниками барисы и нуггары. Пассажиры передавали друг другу винные мехи, керамические кувшины, плоские круглые фляги с пивом. Перед тем как сделать глоток, смачно сплевывали прожеванный кат на землю. Многие, несмотря на ранний час, были уже навеселе.

Женщины гремели трещотками из клыков бегемота, бряцали медными кимвалами и звенели колокольчиками. Спущенная с плеч ткань жгутом обвивала пояс, чтобы не сковывать движения. Умащенная маслами кожа лоснилась на солнце.

Кормчие дули в длинные тростниковые флейты, одной рукой зажимая дырочки на трубке, а другой поворачивая руль. Кто не играл и не греб, тот задорно хлопал в ладоши.

На берегу гостей праздника встречали горожане. Оркестранты рвали струны на лютнях и цитрах, неистово сотрясали тамбурины, выдували из флейт затейливые трели.

Гирлянды из свежесорванных лилий и водяных гиацинтов тряслись на груди танцующих женщин. Да и сами груди тряслись в такт зажигательной мелодии. Вверх взлетали руки с зажатыми в пальцах соцветиями папируса. Тут и там вспыхивали шутливые ссоры между паломниками и бубастийцами.

Самые молодые и бесшабашные египтянки со смехом задирали подол своего каласириса. Парни при этом ликовали, а старики встречали озорство девушек притворным возмущением. В толпе раздавались приветственные крики. «Бастет! Хатхор! Сехмет!»

Матроны со сбритыми в знак траура бровями бережно опускали на квадры мумию любимой кошки. Ставили перед ней миску с водой, раскладывали кусочки мяса или рыбы, не переставая называть любимицу ласковым именем.

Жители каждой деревни, собравшись вместе, шли сквозь распахнутые городские ворота по широкой улице к святилищу Пер-Баст. Кто не хотел или не мог идти пешком, садились на тростниковые плоты, которые паромщики толкали по каналам шестами. Переполненные паромы тяжело плыли к Священному острову, почти касаясь друг друга бортами.

Потревоженные шествием птицы галдели над статуями богов и обожествленных фараонов. Северный ветер трепал цветные флаги, на которых Бастет восседала на троне под красным солнечным шаром. Музыка гулким эхом отдавалась под сводами храмов и гробниц. Напуганные шумом священные кошки взбирались на колени скульптур.

Геродот и карийцы застыли у ворот постоялого двора, ошеломленные размахом праздника. Вливаться в помпэ паломников им не хотелось, чтобы не потерять друг друга в толкучке.

То и дело нетрезвые египтяне пускались в пляс. Особого умения для исполнения ритуального танца не требовалось. Махи руками чередовались с прыжками вверх и в стороны, причем женщины сопровождали каждое удачное танцевальное движение своих спутников возгласами восторга.

Подогретые вином паломники становились все более распущенными. Ведь Бастет приятно любое проявление взаимного любовного чувства. Вот парень прижал девушку спиной к колонне. Она быстро и легко касается его шеи губами, а мужская рука уже шарит под ее каласирисом.

Под цоколем статуи пара забылась в порыве страсти. Девушка уперлась руками в теплый камень, а парень ритмично двигается сзади, зажав в кулаке волосы ее парика. Еще мгновение, и парик съехал набок. Парень водит рукой по коротким волосам, схватиться не за что, да уже и не нужно. Он впивается губами в ее затылок.

А вот двое юношей замерли возле пальмы. Не обращая внимания на прохожих, они нежно поглаживают друг друга. В глазах томление и радость предстоящей близости.

Слышится шлепанье сандалий. По галерее, взявшись за руки, бегут несколько девушек. Внезапно останавливаются и начинают со смехом целоваться. Пары разбиваются, соединяются вновь, девушки дают волю рукам, сплетаются ногами...

Геродот подумал, что эллины не зря сравнивают Бастет с Афродитой. Он никак не мог решить, какой именно праздник это шествие напоминает ему больше: афинские Афродисии или дионисийскую вакханалию на Самосе.

Карийцы сменили обычную суровость на сдержанное оживление. Купленный с согласия галикарнасца мех с вином быстро опустел. Воины добродушно смеялись, стоило какой-нибудь египтянке из озорства дернуть одного из них за бороду, а если в толпе попадался ребенок, они целовали его в бритую макушку.

Когда праздничный плот задержался у причала, Геродот выложил паромщику горсть медных кедетов за себя и товарищей. Под хоровое пение паломников и аккомпанемент домашних арф шесты ударили в темную застоявшуюся воду.

Перед святилищем Пер-Баст паром остановился, пропуская плот-реликварий Бастет. За распахнутой завесой наоса виднелась раскрашенная яркими красками фигура божественной кошки. С деревянных стен улыбались маски из травертина, огнисто и весело отсвечивали золотые солнечные диски, гроздьями каменного винограда свисали ожерелья-усех.

Сдобренная фимиамом щепа в ритуальных жаровнях тлела на ветру без пламени и дыма. По воде стелилось тонкое благоухание агарового дерева, ладана, мирры, камфоры... Казалось, над каналом только что белой птицей пронесся бог ароматов Дедун.

Следом плыли лодки прошедших ритуальное очищение жрецов-уабов. Фигуры в белоснежных каласирисах замерли в торжественном молчании, не отрывая взгляда от наоса.

Но тут пение и музыка на пароме Геродота прекратились, как по команде. Тишину нарушал лишь мелодичный перезвон жреческих систров. Никто и ничто не должно нарушать священное состояние богини — Нехех.

Все, кто был на плоту, опустились на колени, а затем простерлись ниц. Даже паромщики, уложив шесты вдоль бортов, молились вместе с паломниками. Однако стоило ковчегу проплыть мимо, как паром взорвался ликующим гимном богине.

Среди исполинских сикомор на острове возвышался деревянный помост, по углам которого стояли пузатые ритуальные горшки с молоком. Факелы пока не горели — их зажгут после заката, а на утренней заре, когда ночь необузданных страстей закончится, погасят в молоке.

Выгрузив наос из носилок, жрецы водрузили его на помост. Постепенно площадь заполнилась людьми. Вокруг царило оживленное веселье. Музыка и пение зазвучали еще громче.

Белые фигуры младших жрецов хему-нечер — слуг бога — выстроились перед алтарем, чтобы следить за порядком. Вскоре груда даров выросла выше жертвенного стола.

Аппетитно пахли сладкие стручки рожкового дерева кароб, спелые манго, дыни, арбузы. Сосуды-бас были полны благовонной смолой, оплетенные кувшины-ну обещали богине наслаждение сладким вином умиротворения из Пелусия и Имета. Белые гуси печально сложили лапки, бычьи ляжки краснели свежим мясом. Связки щепы эфироносных деревьев источали лесную свежесть...

Внезапно наступила тишина.

Из палатки вышла хрупкая девушка в льняном каласирисе с лютней в руках. Сквозь белую прозрачную ткань бронзой просвечивали бедра. На лишенной волос голове большие подведенные глаза казались окнами в другой мир.

Ожерелье из раковин каури, золотых кошачьих голов и аметистовых бусин подчеркивало высокую грудь хесит. Запястья и щиколотки были покрыты ритуальной татуировкой — красными ромбами, а также синими фигурками танцующей Бэсит. Золотые браслеты тускло отсвечивали на солнце.

Хети с гордым видом толкнул Геродота в бок:

— Это моя сестра Тасуэи.

Поднявшись на помост, жрица уселась на циновке и аккуратно подоткнула под себя края одежды. Потом опустила лютню между широко раздвинутых коленей. И самозабвенно запела, перебирая струны. Над площадью полилась мелодия пеана, благословлявшего Бастет.

Геродот никогда раньше не слышал такого искусного пения. Тембр голоса певицы очаровывал, октавы сменяли друг друга, пеан то взмывал птичьей трелью, то опускался до бархатного рычанья. Жрецы с выкрашенными в ритуальный желтый цвет лицами и кистями рук отбивали ритм хлопками ладоней.

Закончив пение, Тасуэи спустилась с помоста, а ее место занял маленький оркестр из арфы, флейты, тамбурина и кифары. Как и предыдущая солистка, музыкантши-шемаит были одеты в каласирисы из невесомого льна.

Три обнаженные девочки за спинами оркестра били в трещотки, трясли ожерелье бессмертия-менат из разноцветных бус, звенели колокольчиками. Шемаит, не переставая играть, затянули гимн. Один из жрецов управлял хором с помощью жестикуляции, кивков головы и мимики.

— Я сейчас! — Хети исчез в толпе паломников.

Вскоре он вернулся вместе с сестрой.

Вблизи глаза жрицы уже не казались бездонными шурфами. Но теплый блеск зеленых зрачков завораживал, казалось, сама богиня Бастет смотрит на Геродота из вечности мудрым оценивающим взглядом.

Тасуэи улыбнулась галикарнасцу:

— У меня мало времени, так как сразу после выступления оркестра я должна вернуться в храм на заключительную часть церемонии хау — Воссияния Бастет... Но я уже знаю, кто ты, что здесь делаешь и куда направляешься.

Хесит свободно говорила на койнэ. Ее голос казался Геродоту мягким, ворсистым, нежным, словно к нему подкралась кошка и теперь трется о его ладони подушечками лап. Опьяневший от вина и избытка чувств галикарнасец замер, ему хотелось продлить это пение без музыки как можно дольше.

Карийцы тоже смотрели на Тасуэи с уважением, не смея коситься на ее бедра и просвечивающую сквозь ткань смуглую грудь. Настолько они были проникнуты беззащитной красотой египтянки.

Выслушав рассказ Геродота о том, что он собирается плыть вверх по Нилу до первого порога, хесит улыбнулась:

— После праздника жреческая коллегия Бубастиса отправляет меня в Элефантину. Мне поручили представлять святилище Пер-Баст во время праздника посещения Исидой могилы Осириса на острове Бигэ[49]... По дороге я могу останавливаться в храмах других богов для совместного участия в ритуалах... Меня везде примут, потому что кошачий культ в Египте очень древний... Даже Ра считается «великим котом». А Бастет в некоторых номах поклоняются как жене Птаха... Ты можешь плыть за храмовой лодкой. В этом случае тебе не потребуется охрана, потому что ты будешь находиться под моей защитой... Вернее, под защитой Бастет.

— Спасибо, — смущенно пробормотал Геродот, — но сначала мне нужно вернуться в Навкратис... Это займет время... Ты же не будешь меня здесь ждать, иначе опоздаешь на праздник.

— Не опоздаю, — снова улыбнулась Тасуэи. — Праздник повторяется каждые десять дней. Состав паломников меняется... Вот представь себе, какое начнется столпотворение, если в один и тот же день наос Исиды будут сопровождать представители сразу всех храмов Египта... Очередь нашего храма подходит с наступлением периода разлива Нила — ахет... Подожду тебя в Керкасоре... Ты легко узнаешь мой барис у причала.

Геродот не мог скрыть охватившей его радости. Хотя он провел с жрицей не больше времени, чем сокол тратит на то, чтобы расправиться с полевкой, расставаться ему не хотелось. Но она попрощалась, а перед тем, как уйти, бросила на галикарнасца внимательный взгляд.

Усталость не помешала Геродоту перед сном разложить на циновке письменные принадлежности. Разжевав кончик тростникового калама, он обмакнул его в миску с водой, а затем провел им по комку сухой краски из красной охры.

Написал дату и место, обозначил абзац, после чего взял в руку другой калам, чтобы записать полученные за день впечатления черной краской из растертого угля. Первый калам галикарнасец сунул за ухо, копируя Мнемхотепа.

По папирусу побежали строки: «...Святилище же Бубастис вот какое. Оно целиком, за исключением входа, лежит на острове. Ведь из Нила ведут два канала, до входа в святилище идущие отдельно. Они обтекают храм с обеих сторон. Каждый канал шириной в сто футов и осенен деревьями. Преддверие же высотой в десять оргий и украшено замечательными статуями в шесть локтей вышины. А святилище расположено посреди города, и вид на него открывается из всех частей города. Так как город этот поднят насыпью, а святилище осталось на своем прежнем месте, то поэтому оно и доступно обозрению [из города] со всех сторон. Оно ограждено стеной, украшенной рельефами, а внутри его — роща с могучими деревьями, которыми обсажено высокое храмовое здание со статуей богини. Длиной и шириной священный участок с каждой стороны в одну стадию. От входа ведет дорога, мощенная камнем, около трех стадий длиной, через городскую рыночную площадь на восток. Ширина ее четыре плефра. По обеим сторонам дороги стоят высокие до небес деревья. А ведет она к святилищу Гермеса. Таков этот храм...»

Как вернуть серебро, карийцы обсудили с Геродотом, пока нуггар плыл в Навкратис.

По затопленной паводком пойме беспорядочно двигались папирусные барисы, на которых крестьяне перевозили скот, зерно и строительные материалы от деревни к деревне.

Местность галикарнасцу была уже знакома, поэтому большую часть времени он проводил либо в беседе со спутниками, либо обдумывая, каким образом выполнить поручение Перикла.

Мысль о реликвиях не давала ему покоя, мешала сосредоточиться на дорожных впечатлениях и рассказах карийцев.

«Три храма, — размышлял он, — три разных города, три неизвестно где расположенных хранилища... Чужие обычаи, незнакомые ритуалы... Только человеческая природа везде одинакова. Если в Элладе можно подкупить магистрата или сыграть на его слабостях, то почему нельзя здесь».

Уже в Канобском рукаве он сел на весла, сменив Хети. Настес с сыновьями намучились с парусом, пытаясь развернуть его так, чтобы постоянно дующий в лоб северный ветер не мешал плыть, а наоборот, помогал. Однако движению галсами мешали водяные заросли.

Нил плавно нес свои воды к Египетскому морю, омывая берега многочисленных островов. Течение этой равнинной реки, конечно, было не таким сильным, как течение горных рек Карии, Самоса или Хиоса, но вкупе с парусной тягой позволяло нуггару двигаться на приличной скорости. В островных протоках оно усиливалось, зато в заросших водорослями затонах замедлялось.

В жаберную сеть, которая волочилась за кормой нуггара попадали то тиляпия, то длинноносый оксиринх, то страшная на вид тигровая рыба или похожий на угря многопер. А однажды в ее мелких ячейках запуталась черепаха.

Карийцы били рыбу острогой в кущах камыша и рогоза, стреляли из лука уток. На ночь ставили силки, чтобы утром вынуть из петли зайца или дамана. В пищу шла любая живность — ежи, змеи, тушканчики, даже нильские крыланы, которых они называли египетскими летучими собаками. Иногда путники просто жевали сырой стебель или корень папируса.

Спустя несколько дней показалась крепостная стена Навкратиса. Оставив нуггар у причала, Геродот с товарищами направились к кварталу плетельщиков.

Первыми в беспечно приоткрытые ворота зашли Геродот и Настес. На засыпанном гравием дворе перистиля Пан состругивал кору с прутьев. Увидев галикарнасца в сопровождении вооруженного человека, он распахнул рот в изумлении, однако быстро справился с замешательством.

Из кладовой вылез Арес с охапкой ивовой лозы в руках. Громко позвал Гефеста, после чего бросил ношу на землю. Трое эллинов хмуро пошли на незваных гостей. Оружие было только у Пана — кривой мастеровой нож.

Настес сдернул с плеча ременную секиру. Геродот стоял рядом, сжимая кулаки. Он решил, что сам добьется объяснений от предателей. Но для защиты против ножа пришлось поднять с земли недоплетённую корзину.

Пан первым сделал выпад. Галикарнасец отмахнулся корзиной. Эллин быстро перекинул нож в другую руку и снова махнул рукой. На этот раз лезвие раскроило хитон Геродота, оцарапав плечо.

Пока Геродот и Пан кружились по двору, Настес взмахами секиры сдерживал Ареса с Гефестом. Пелаты Амфилита все еще думали, что у них численный перевес, поэтому не думали отступать.

Арес с ухмылкой поднял камень. Размахнувшись, швырнул в карийца. Удар пришелся тому прямо в грудь. Тогда Настес перестал скромничать. Резким тычком древка секиры в пах он повалил эллина. А когда на него прыгнул Гефест, двойное лезвие рассекло воздух перед самым лицом нападавшего, заставив того отшатнуться.

Геродот решил, что пора переходить от обороны к нападению. Он вдруг резко бросился вперед, выставив корзину перед собой. Припечатанный к стене Пан больно ткнулся спиной в торчавший из нее крюк.

Скривившись, он сунул свободную руку под лопатку. Этого момента галикарнасцу хватило, чтобы наотмашь ударить эллина корзиной по голове. Растопыренные прутья словно острые гвозди вспороли сопернику кожу.

Пан выпустил нож и схватился ладонями за окровавленное лицо. Тогда Геродот со всей силы пнул его ногой в живот. Охнув, эллин согнулся, а затем рухнул на гравий.

Оставшийся в одиночестве Гефест попятился. А когда в ворота ворвались еще трое, он бросился в дом.

Схватив Пана за грудки, Геродот рывком поставил его на ноги:

— Зачем вы меня сдали персам?

— Амфилит приказал, — решил оправдаться эллин.

— Вранье! — громко заявил показавшийся в дверном проеме демарх.

На его лице застыло выражение оскорбленного достоинства.

— Правда! — прошипел скорчившийся на гравии Арес, который еще не оправился от жестокого удара и затравленно смотрел на нависавшего над ним карийца. — Подтверждаю! И деньги велел вернуть.

Когда Геродот шагнул к Амфилиту, тот попытался закрыться руками, но от сильного удара в лицо врезался плечом и головой в косяк. Демарх взвизгнул, а из ноздри тут же выдулся красный пузырь.

Амфилит нервно вытер щеку тыльной стороной ладони. При этом еще больше размазал кровь. Он представлял собой жалкое зрелище — весь сжался в ожидании следующего удара, взгляд потерял уверенность, глазки бегали. Но теперь он молчал, похоже, понял, что доводы предателя галикарнасец слушать не собирается.

Схватив демарха за хитон, Геродот выволок его в перистиль. Толкнул к стене. Рядом с Амфилитом встали Пан, Арес и вернувшийся из дома Гефест. Карийцы выставили перед собой секиры.

Хети двумя руками сжимал толстую жердь, закрывая собой ворота, чтобы кто-нибудь из домашних рабов не сбежал за подмогой. Грозный вид незваных гостей не оставлял эллинам никаких иллюзий.

— Деньги на месте? — спросил Геродот.

Демарх с кислым видом кивнул.

— Тогда тащите сундук сюда, — приказал галикарнасец Пану и Гефесту. — И, если увижу у кого-нибудь из вас в руках оружие, клянусь Аполлоном, мы всех перебьем.

Вскоре сундук стоял у ног Геродота. Открыв крышку, он увидел пять кожаных мешков, по одному таланту серебра в каждом. И облегченно выдохнул — деньги целы.

Хотя шнурок на одном из мешков был другого цвета. Галикарнасец приподнял его, на вскидку определяя вес. Решил, что если денег в нем и не хватает, то совсем немного, нескольких горстей. На пересчет монет времени не оставалось. Нужно было убираться из дома демарха, пока ойкеты не подняли тревогу.

— Где тачка? — рявкнул он.

Демарх так же молча показал на кладовую.

Когда Настес прикатил тачку, сундук вернулся на прежнее место, словно его и не перекладывали. Хети открыл ворота, после чего Мис и Лид ухватились за ручки тачки. Геродот вышел из перистиля последним.

До порта мстители добрались без происшествий. Погони не наблюдалось, никто не орал: «Держи вора!» Уличные маджаи равнодушно провожали взглядом чужестранцев с грузом, потому что для Навкратиса такая картина была привычной.

Нуггар лишь качнулся, принимая на борт тяжесть. Настес с Мисом закрепили косой рей, а Хети и Геродот сели на весла. Оттолкнувшись багром от причала, Лид взялся за руль. Еще через несколько мгновений нуггар забрал парусом ветер, а затем медленно вышел на стремнину...

Амфилит рвал и метал.

«А ведь как хорошо я все спланировал, — злобно думал он. — Из Афин приплыл олух с деньгами... Смотрел вокруг круглыми от изумления глазами... Строил из себя бывалого путешественника, будто его на мякине не проведешь... А сам попался на первом же персидском пикете... Как только выпутался из передряги? Но сегодня его словно подменили...»

Остановившись, демарх потрогал разбитый нос и заплывшую скулу.

Потом снова заходил по комнате: «Нет... Даже если деньги не вернуть, я не прощу унижения... Но наказать обидчика надо по-умному, так, чтобы Перикл ни о чем не узнал».

Амфилит приказал приготовить форейон. Рабы отнесли хозяина к храму Сехмет, богини войны, ярости и неизлечимых болезней. Встречать демарха вышел облаченный в леопардовую шкуру сем Нетрухотеп — Верховный жрец Сехмет, Пламенеющей ликом.

Амфилит сдержанно поклонился. Простираться ниц в храме чужого бога он, как высокопоставленный египетский эллин, не обязан. Пусть это делают простолюдины-рехит — крестьяне, рыбаки, мелкие ремесленники и поденщики или храмовые слуги — семдет.

— Да продлятся дни твои вечно, — высокопарно приветствовал демарх Нетрухотепа на египетский манер, однако этим и ограничился.

— Мир тебе, — ответил сем привычным для эллинов коротким пожеланием.

Потом деловито осведомился:

— Чему обязан?

Амфилит покосился на младшего жреца хем-нечер. Нетрухотеп принял правила игры. Отослав привратника, он провел гостя в притвор и пригласил присесть на старинный табурет с вогнутым ложем на ножках в виде львиных лап.

Сем уселся напротив на высокий стул с инкрустированной слоновой костью спинкой и подлокотниками. Приготовился слушать, надеясь, что разговор будет конкретным, откровенным, но при этом конфиденциальным.

— В Навкратис прибыл связник Первого стратега Афин Перикла, — без обиняков начал демарх.

Потом подчеркнул голосом:

— С важным поручением...

Нетрухотеп молча ждал продолжения.

— Тебе оно не понравится, — Амфилит многозначительно поднял брови. — Выкупить или украсть реликвии афинян, которые персы захватили во время сражений в Дельте.

— Это дело военного министра, — уклончиво ответил сем.

— Как сказать... — демарх усмехнулся. — Ты ведь тоже магистрат фараона. Я тебе первому сообщаю о преступнике, а ты обязан доложить куда следует.

Нетрухотеп напрягся:

— Сам бы и докладывал!

— Подожди... — Амфилит решил зайти с другой стороны. — Я как раз не обязан, эллины в дела ваших министерств не лезут. У Навкратиса все-таки автономия. Но... Тут вот какое дело... Он привез пять талантов серебряных монет.

Демарх умолк, ожидая, что озвученная сумма произведет на собеседника сильное впечатление.

Заметив блеснувший в глазах Нетрухотепа интерес, заговорил снова, на этот раз вкрадчиво и убедительно:

— Я потому к тебе и пришел. Мне деньги не нужны, я не бедный, сам знаешь... А вот храму Сехмет очень даже нужны. Наместник шахиншаха в Египте Аршама — внук Дария, но, в отличие, от деда к храмам относится не лучше Ксеркса или Артаксеркса... Мне известно, какие поборы Аршама дерет с жреческой коллегии Дельты.

Сем пожевал губами. Он заметил синяк под слоем грима на лице демарха и сделал правильный вывод.

Однако спросил:

— Тебе какая выгода?

— Личный мотив... — Амфилит скосил глаза в сторону. — Просто убей шпиона, и дело с концом... А серебро оставь себе.

Он передал сему сверток:

— Это для исполнителя... Может пригодиться в деле.

Развернув сверток, Нетрухотеп изучил лежавший на ткани атрибут. Потом сделал вид, что задумался, хотя на самом деле решение уже принял.

— Хорошо, — процедил он наконец. — Сочтемся.

На хлопок в ладоши в зал снова вошел привратник.

— Пришли Сат-Хатор, — приказал сем.

Вскоре в притворе появилась долговязая темнокожая девушка в черном льняном каласирисе. Жрица казалась высокой даже для эфиопки. Она молча опустилась на колени, сложив ладони в молитвенном жесте.

На обритом черепе Сат-Хатор виднелись ритуальные шрамы. Ее плечи были покрыты красными рисунками: жезл уадж в виде стебля папируса, знак плаценты, каравай хлеба и торс женщины в позе адорации.

Амфилит знал, что такими иероглифами обозначается имя Сехмет. В полутемном зале он сначала принял жрицу за юношу из-за узких бедер, но потом различил стянутую лямками каласириса маленькую грудь.

Красоту словно высеченного из сердолика лица эфиопки портили беспощадные глаза цвета темного циркона. Когда она подошла ближе, демарха покоробило от ее взгляда — внимательного, неподвижного, жестокого. Так крокодил смотрит на тонущего козленка.

— Сат-Хатор — семет, жрица заупокойного культа, — ровным тоном проговорил Нетрухотеп, словно описывал статую, а не живого человека. — Но она еще и охраняет храм... Я бы не пожелал какому-нибудь ротозею встретиться с ней в неположенном для мирян месте... Однажды она насмерть забила вора погребальной статуэткой-ушебти.

Нетрухотеп обратился к жрице:

— Ты должна догнать и убить афинянина, который плывет по Нилу на юг в сопровождении египтянина и трех карийцев. Этот чужестранец враг нашего храма. Гость подробно расскажет тебе о нем... От себя добавлю, что серебро, которое он везет в сундуке, принадлежит Сехмет. Поэтому все, что тебе придется сделать для его возвращения в храм, можно считать служением богине... Мне все равно, как умрет эллин.

Выслушав сначала сема, а потом и демарха, эфиопка легко поднялась с колен:

— Будет исполнено, господин, — сказала она бесцветным голосом...

На рассвете папирусный барис с поднятым парусом отчалил от храмовой пристани. Сат-Хатор все в том же черном каласирисе стояла возле мачты, глядя перед собой спокойным пристальным взглядом.

Шею семет охватывало ожерелье из львиных когтей в серебряной оправе и черных бусин оникса. За ее спиной костяная рукоятка хопеша перекрещивалась с коротким лезвием косы из метеоритного железа, насаженной на бамбуковый посох.

Когда показался заросший тамариском и олеандром мыс, Настес взял правее, чтобы течение не отнесло нуггар в Себеннитский рукав. К разделявшему Нил на два русла мысу лучше не приближаться, потому что он заканчивается песчаной банкой, где легко сесть на мель.

Да и руль, чего доброго, завязнет в гуще водорослей или дебрях податливого, но вяжущего движение роголистника. Выгребай тогда из затона, как можешь.

А еще через парасанг от Нила отщепился Пелусийский рукав. Плодородная Дельта с ее фруктовыми садами, пшеничными полями и заливными лугами осталась за кормой.

Засаженный яблонями канал уходил к Гелиополю[50]. Саманные кварталы Керкасора обрывались у самой воды. От разноцветных парусов рябило в глазах. По штабелям готовых к сплаву пальмовых стволов ползали коричневые фигуры в белых набедренных повязках.

Похожий на полумесяц жреческий барис Тасуэи Геродот увидел сразу. Папирусная лодка с флагами храма Пер-Баст терлась о причальный кранец. Загнутый ахтерштевень походил на жало скорпиона, а большое рулевое весло под ним безвольно повисло в уключине. Со скул бариса смотрели два нарисованных черной краской глаза-апотропея.

Вместо наоса на толстом круглом корпусе торчали жерди под крышей из пальмовых листьев. За подрагивающей на ветру занавеской угадывались очертания пустого кресла.

Парус был подтянут к верхнему рею, отчего двуногая мачта казалась голой. На носу бариса ярким пятном выделялся расписанный цветочным орнаментом сундук.

Геродот понял, что Тасуэи находится в городе, но, чтобы найти ее, придется расспросить портовый люд. Ему повезло, так как первый же эллин, которого он распознал по бороде, подсказал, что жрица остановилась в храме Хатхор.

Договорились так: карийцы и Хети почистят нуггар от налипших на днище ракушек, затем отправятся на ближайший к порту постоялый двор, а галикарнасец тем временем разыщет Тасуэи. В путь тронутся все вместе с рассветом следующего дня.

Издали обсаженный священными сикоморами храм Хатхор поражал простотой линий. Заросший мятликом некрополь хранил тишину веков. Маленький огород зеленел стрелками лука и чеснока.

Плоская крыша храма покоилась на колоннах. При этом капитель каждой из них опиралась на голову богини. Коровьи уши смотрели вперед, словно Хатхор прислушивалась к голосу Нила или ждала приветственных слов от прохожего.

Наконец, привратник привел Тасуэи. Убедившись, что жрица и гость действительно знакомы, он растворился в вечерней тени. Египтянка повела галикарнасца в прохладу колоннады.

— Как доплыли? — приветливо спросила Тасуэи, когда они остановились.

На ней был белый каласирис, а голову на этот раз закрывал ритуальный парик в виде ниспадающих прямых буклей иссиня-черного цвета, обвязанный красной лентой и украшенный маргаритками из красного и синего стекла. Лямки едва прикрывали налитую оливковую грудь.

Геродот медлил с ответом. На миг он потерялся в зелени глаз и белозубой улыбке жрицы.

Галикарнасец скованно пожал плечами:

— Без происшествий.

Потом неожиданно для себя выпалил:

— Я очень рад тебя видеть.

— Хорошо... — Тасуэи снова улыбнулась, но при этом опустила голову, казалось, она тоже смущена и не знает, что сказать. — Где вы остановились?

На лице Геродота промелькнула растерянность:

— Без понятия... Хети сказал, что рядом с пристанью есть недорогое подворье, хозяин которого — эллин... Я к ним позже присоединюсь. Думаю, не потеряюсь... Ты здесь надолго?

— До утра... Жрецы попросили меня принять участие в ночном пении и плясках на обряде кормления грудью сына Хатхор — Ихи. А еще помочь с костюмами для актеров...

На закате для жителей Керкасора будет разыграно представление, посвященное одному важному событию из жизни Хатхор.

— Какому?

— Возвращению из Нубии... Если хочешь, приходи. То, что ты эллин, за пределами храма не имеет никакого значения... А завтра поплывем дальше. Кстати, подворье для чужестранцев располагается возле зернохранилища. Тебе всякий покажет...

Довольный Геродот отправился в Керкасор. Караван из Иудеи как раз разгрузился, поэтому несколько десятков худых верблюдов отдыхали на выгульном дворе, меланхолично перемалывая челюстями ветки песчаной акации.

Перекусив вместе со спутниками в общей трапезной, галикарнасец бросил:

— Вечером буду в храме Хатхор... Вернусь поздно, не ждите меня.

Карийцы переглянулись. Настес кивнул, а Хети украдкой состроил смешную гримасу.

Фасад храма пламенел в закатном зареве. Нагретый за день воздух дремотным пластом накрыл пойму. В гуще мошкары упоенно металась летучая мышь. Крылатое солнце над воротами обнимало мир людей, обещая защиту от демонов ночи.

Геродот опустился на еще теплый камень возле некрополя. Дощатый помост перед храмом хорошо просматривался над головами сидящих прямо на земле зрителей. Крестьяне из окрестных деревень вместе с жителями Керкасора предвкушали зрелище, потягивая пиво из фляг и обсуждая дневные дела.

Наконец, храмовые слуги зажгли факелы. Когда тонко запела флейта, а из глубины колоннады послышалось бряцанье кимвалов, голоса зрителей стихли. Лишь цикады все еще самозабвенно стрекотали в траве.

Сначала на помост впорхнули молодые жрицы хемут-нечер в длинных голубых каласирисах с вышитыми звездами. Грациозно взмахнув руками, они прогнулись назад, да так и замерли дугой, символизируя созданное богиней Нут небо.

Затем показалась тряпичная ладья Манеджет, над которой виднелся торс Ра с красным диском над соколиной головой. В левой руке солнечный бог держал длинный жезл могущества уас с набалдашником в виде головы шакала, а в правой — анх, символ вечной жизни и торжества восхода над закатом.

За отцом неспешно следовала Хатхор в красном каласирисе. Коровьи рога на львиной голове сжимали солнечный диск размером чуть меньше, чем у Ра. Парик богини был украшен красной лентой, концы которой спадали на плечи. В руках она тоже несла жезл уадж и символ анх.

Дойдя до края помоста, Ра развернулся, после чего двинулся навстречу Хатхор. Встретившись на середине, отец и дочь начали разговор. Внезапно Ра всплеснул руками, одновременно в колоннаде зазвенели тамбурины. Хатхор поднесла ладони к глазам и запрокинула голову, будто ее душили рыдания.

Зрители начали возмущенно роптать, сопереживая богине. Однако Геродот мог только догадываться о том, какой именно сюжет разыгрывают актеры.

Хатхор тем временем подошла к краю помоста и опустилась на колени, а чьи-то руки мгновенно накинули на ее плечи львиную шкуру. После этого она спустилась по лестнице, исчезнув в колоннаде под выкрики разочарованных египтян.

Ра в отчаянии заломил руки. На помост поднялись еще два бога, оба в одинаковых бело-желтых схенти. При этом у одного актера из парика торчали четыре страусовых пера, а другой натянул на голову маску с длинным черным клювом ибиса.

Боги внимательно выслушали Ра. Затем попятились и тоже исчезли во мраке колоннады. Ра остался стоять в одиночестве. Геродот озадаченно смотрел на помост, ничего не понимая.

Внезапно послышался голос Тасуэи:

— Хатхор обиделась на отца за то, что он пожалел людей... Ра сначала наказал египтян за непослушание, но когда увидел, какими страшными бедами обернулась его месть, то решил их спасти.

Увлеченный драмой галикарнасец не заметил, когда она подошла. Хесит сидела рядом с ним на корточках, обняв руками колени. Одета Тасуэи была так же, как и во время беседы в храме.

Локоны парика сползали на ее плечи и грудь толстыми черными змеями. От ямочки на подбородке к нижней губе поднималась зеленая ритуальная полоска, так хорошо дополнявшая цвет глаз.

Тасуэи продолжила:

— Хатхор приняла облик Сехмет, чтобы заступиться за отца... Вот сейчас она опять появится...

В этот момент божественная львица вернулась из мрака колоннады в сопровождении все тех же двух богов. В руках у нее были черные стрелы. Она вдруг сделала вид, будто хочет бросить стрелы за помост. Потом так же резко шагнула в другую сторону. По рядам зрителей прокатился недовольный ропот.

Бог с головой ибиса протянул ей кувшин.

Хесит прокомментировала:

— Шу — бог воздуха, а еще он сын Ра... Тот — бог мудрости, знаний, а также лунной магии... Тот предлагает Сехмет пиво, подкрашенное до цвета крови минералом диди. Когда она его выпьет, то придет в благодушное настроение, после чего прекратит метать на Египет шесеру, то есть Семь стрел несчастий и чумы.

Вернув Тоту пустой кувшин, божественная львица плавной походкой направилась обратно к колоннаде. Ра сделал несколько шагов в ее сторону, словно хотел остановить. Но замер в нерешительности. Потом повернулся к Шу и Тоту и что-то им сказал. Оба бога тотчас бросились за Сехмет.

Тасуэи не забывала объяснять действие:

— Теперь она отправилась в Нубию, чтобы побыть в одиночестве в Нубийской пустыне... Ра скучает по дочери, поэтому попросил Шу и Тота вернуть ее домой.

Вскоре Сехмет снова взошла на помост, но теперь ее сопровождали два павиана. Троица оживленно беседовала. При этом павианы махали во все стороны лапами, а Сехмет согласно кивала. Ра ожидал решения дочери, не решаясь подойти к ней.

Тасуэи заметила:

— Чтобы не пострадать от гнева Сехмет, Шу и Тот изменили свой облик... Они понимают, что богиня истосковалась по родине, поэтому прельщают ее красотами Египта.

Кривляясь, почесываясь и подпрыгивая, павианы убежали с помоста. Сехмет осталась стоять в нерешительности напротив Ра. Владычица пустыни закрывала ладонью глаза, словно не хотела, чтобы отец видел ее слезы. Немая сцена продолжалась до тех пор, пока из темноты колоннады не появились Шу и Тот.

Хесит снова заговорила:

— Хатхор вернулась к отцу, но теперь она стала богиней влаги Тефнут, которая тоже изображается львицей.

Тот передал Тефнут широкогорлый горшок. Богиня одной рукой прижимала его к груди, а другой размашистыми движениями разбрызгивала воду прямо на зрителей. Раздались смех и довольные выкрики.

Счастливый Ра, наконец, раскрыл дочери свои объятия. Тогда она подошла к нему и положила голову на его плечо. Затем бросилась к Шу. Влюбленные взялись за руки. В этот момент над помостом полились торжественные аккорды лютни. Тут же взвилась радостными переливами флейта.

— Теперь они муж и жена, — с довольным видом объявила Тасуэи.

Небесные хемут-нечер снова закружились в танце на помосте, после чего все участники представления гурьбой вернулись в храм. Зрители облегченно переговаривались. Многие криками выражали радость, а некоторые даже подбрасывали свои парики.

На сцену полетели цветы водяных лилий.

— Что означают слова «анкус ута сенб», которые Шу и Тот все время повторяли? — спросил галикарнасец.

— Это распространенное пожелание жизни, процветания и здоровья.

— Спасибо, — растроганный Геродот хотел положить руку на плечо жрице.

Но она вдруг отшатнулась.

— Пожалуйста, не трогай меня. Я уже прошла обряд очищения... Твое прикосновение меня осквернит. Тогда я не смогу участвовать в ночном обряде.

Геродот отдернул руку. Он почувствовал досаду от того, что его искренний порыв оказался отвергнутым, но постарался скрыть свои чувства. Однако Тасуэи все поняла по его лицу.

Когда хесит снова заговорила, ее голос стал мягким:

— Ты не виноват, но существуют правила, которые я должна соблюдать.

— Да знаю я, — обиженно отозвался галикарнасец. — Просто не подозревал, что в Египте все настолько строго... В Элладе тоже есть ритуальные запреты, например, мужчина перед посещением теменоса моется, если имел любовную связь с женщиной. Никто, конечно, его на входе об этом не спрашивает, но так принято... Мы этот обряд называем «катарсис». В обычных случаях для очищения достаточно помыть руки и надеть свежий хитон... Мне казалось, что ваша Хатхор похожа на нашу Афродиту, поэтому в ее храмах все должно быть намного проще, без лишней щепетильности... Хотя я могу ошибаться...

Отвечая, Тасуэи тщательно подбирала слова. Не будь темноты, Геродот готов был бы поклясться, что она покраснела.

— После любви — да, в Египте тоже моются... Что касается ритуальной чистоты... Просто прими это...

Она вдруг заторопилась:

— Ну, я пойду... Встретимся утром в порту. Я поплыву первой, а вы можете плыть за мной. Если мой барис направится к берегу, вы тоже причаливайте. Вот тогда и поговорим...

Улыбнувшись на прощанье, Тасуэи поднялась и упруго побежала к храму. Геродот проводил хесит озабоченным взглядом. Затем побрел к Керкасору, рассеянно сшибая прутом фиолетовые головки чертополоха.

Перед сном он, как всегда, растянул на коленях свиток.

Нашел место, где закончил в прошлый раз, и начал сосредоточенно писать: «...Египтяне первыми ввели обычай не общаться с женщинами в храмах и не вступать в святилища, не совершив омовения после сношения с женщиной. Ведь, кроме египтян и эллинов, все другие народы общаются с женщинами в храме и после сношения неомытыми вступают в святилище, так как полагают, что люди — не что иное, как животные. Они видят ведь, что другие животные и птицы спариваются в храмах и священных рощах богов. Если бы богам это было не угодно, то даже животные, конечно, не делали бы этого. На этом основании эти люди так и поступают. Однако мне этот довод не нравится...»

Стоило богу Ра выплыть на небосклон в золотой дневной ладье Манеджет с солнцем в руках, как от причала Керкасора отчалили две лодки — тростниковый барис Тасуэи и дощатый нуггар Настеса.

Нуггар поворачивался благодаря усилиям статного карийца Миса, который взялся за руль, когда треугольный парус поймал ветер. За бортом сразу вспенилась густая зеленая вода.

Геродот заинтересованно наблюдал, как впереди тонкая фигурка жрицы хлопочет возле мачты бариса. Храмовая рабыня-бакет поворачивала лодку, орудуя на корме веслом не хуже мужчины. Судя по светлому цвету кожи и волос, она была ливийкой из пограничного с Египтом племени адирмахидов.

Тасуэи потянула за веревку, поднимая верхний рей. Прямоугольное пеньковое полотнище тут же расправилось, отчего нарисованная кошачья голова с лукавой улыбкой закивала. Довольная жрица грациозно уселась в кресло под навесом.

В этот момент из зарослей тростника показался еще один барис. Кобра с львиной головой на сером полотнище угрожающе скалилась. Сат-Хатор не отрывала взгляда от боровшихся с течением лодок.

В сторону Дельты по-прежнему вереницей тянулись груженные строительным камнем барки. Против течения упряжка волов тянула зерновоз. Стада коров отдыхали среди нескошенной травы, а козы спокойно паслись в ивовой поросли под присмотром сторожевых собак.

Вот в песчаной лощине страус клювом отбивается от наглого волкодава, но, когда из-за холма выскочила вся свора, птица бросилась бежать, высоко закидывая длинные ноги.

Поодаль крестьяне грузят на повозки сено с делянки. Дети плещутся в реке у самого берега, пока кто-то из старших следит за крокодилами, держа наготове амулет в виде глиняного яйца. Ориксы опустили морды к воде, а подкравшиеся к ним шакалы опасливо косятся на их длинные рога.

Впереди зазеленели мангровые заросли. Тонкие корни деревьев словно ростки тростника плотным частоколом покрывали мелководье. Над островом маячили стволы пальм.

Когда барис жрицы направился к берегу, Мис тоже повернул руль. Пришлось проплыть мимо удобной бухты, чтобы не потревожить семейство бегемотов. Лодки получилось привязать к растущей у самой кромки воды акации.

Тасуэи предложила брату и его друзьям свежие финики. Настес ответил вялеными смоквами. Геродот обтер краем хитона яблоко, а жрица, приняв подарок, благодарно улыбнулась. Бакет пустила по кругу каравай из пшеничной муки сут. Фляга с водой у каждого была своя.

— Почему остановились? — спросил Хети.

— Анхере устала ворочать веслом, — объяснила Тасуэи, показывая на рабыню.

— Тогда давай я буду у вас кормчим, — вызвался Геродот. — Мне на нуггаре все равно нечем заняться.

— Спасибо, — жрица благодарно улыбнулась.

После еды бакет отправилась к реке с медным тазом и медным кувшином в руках. Набрав воды, насыпала в таз пригоршню песка, добавила золы из костра, а в кувшин бросила щепоть смешанной с солью соды.

Обе женщины по очереди помыли руки и прополоскали рот. Сначала жрица, потом рабыня. Хети ограничился купанием в Ниле. Карийцы и Геродот коротали время за игрой в сенет[51] на разлинованном куске сыромяти.

Вскоре обе лодки снова заскользили по воде. Тасуэи уселась на краю помоста, поджав под себя босые ноги, как тогда, в храме Пер-Баст. За ее спиной развевались занавеси клети. Выбритую голову она повязала цветастым платком, чтобы не напекло затылок.

Геродот одной рукой держал руль, а другую вытянул вверх, наслаждаясь тем, как ветер холодит кожу.

— Ты на меня не обиделся вчера? — спросила жрица, сощурившись от солнца.

— Нет, — чистосердечно ответил галикарнасец. — Зато узнал кое-что новое про Египет... И увидел... Мне это полезно.

— Хочешь расскажу какую-нибудь историю?

— Давай, — Геродоту хотелось побыстрее забыть вчерашнее недоразумение.

Тасуэи задумалась, смешно сморщив носик:

— Ну, например, о женщине фараоне Нитокрис... Раньше Египтом правил ее брат, но он был убит своими чати, «эвпатридами» по-эллински... Это случилось давно, полторы тысячи лет назад, может, еще раньше. Так вот... Когда она села на трон, то решила отомстить убийцам брата. Велела выкопать в своем дворце глубокий подвал, выложить его плитами, а стены расписать фресками, чтобы он походил на парадный зал. Потом пригласила во дворец этих самых чати якобы на пир. А когда они начали есть и пить, в зал хлынула вода из тайного канала... В общем, все утонули, — Тасуэи с печальной миной развела руками.

— И что, ей это сошло с рук? — спросил впечатленный историей Геродот.

— И да, и нет, — покачала головой хесит. — Нитокрис покончила жизнь самоубийством, чтобы не подвергать свою семью мести родственников убитых чати... Бросилась в полную остывших головешек яму для отжига угля... Задохнулась пеплом.

Галикарнасец молчал, мрачная концовка ему совсем не понравилась.

Он решил поменять тему:

— Мы в Мемфисе задержимся... Пока не знаю, на сколько дней.

— Не расскажешь, какое у тебя там дело?

Геродот выложил все начистоту. Выслушав его, Тасуэи задумалась.

Потом заговорила:

— Просто так святыни эллинов тебе никто не отдаст... Я, вообще-то, не должна с тобой это обсуждать, потому что такие разговоры смахивают на кастовое предательство... Но ты стараешься не ради себя, а для блага своей родины. Все-таки реликвии — собственность Эллады, украденная персами. Да и симпатичен ты мне... Так что постараюсь помочь, чем могу... В храме Хут-ка-Птах за имущество отвечает жрец высокого ранга. У него в подчинении скорее всего находятся один или несколько младших уабов... Вот такого тебе и нужно искать.

— Понятно, — сказал Геродот. — Спасибо... А ты в Мемфисе остановишься или дальше поплывешь?

— Сначала не собиралась, но теперь думаю, что мы с братом проведем пару дней в храме Хут-ка-Птах... Я узнала о смерти одного из старших уабов. Мы с Хети хотим уважить его душу присутствием на поминальной церемонии... А сейчас, извини, мне нужно побыть одной.

Хесит поднялась и направилась к навесу.

В полдень показались пирамиды.

Геродот ошалело смотрел на торчавшие из-за песчаных холмов вершины циклопических сооружений древности. Ничего подобного ему еще не приходилось видеть. Даже храм Геры на Самосе или возвышавшаяся над Акрополем статуя Афины Промахос не шли ни в какое сравнение с этими колоссами.

Геродот уговорил Тасуэи сделать длительную остановку, чтобы он смог подобраться к ним поближе. В прибрежной деревне галикарнасец нанял возницу, который за пару кедетов согласился отвезти его и Хети к пирамидам в повозке на ослиной тяге. За повозкой на веревочном чумбуре брел осленок, которого хозяин не хотел оставлять без присмотра.

Остаток дня Геродот провел у подножия пирамид фараона Хеопса, его брата Хефрена и сына Микерина. Слушая рассказ Хети, галикарнасец задирал голову, чтобы определить на глаз высоту сооружений.

Потом в бессильном отчаянии швырнул вверх камень. Хети, тревожно оглядываясь, попросил его больше так не делать, иначе всех троих могут обвинить в непочтении к святыням. Но крестьянин с равнодушным видом отвернулся.

Тогда галикарнасец отрезал от веревки, которой осленок был привязан к телеге, кусок длиной в два локтя. Так и бегал вокруг пирамид до вечера, делая замеры и производя в уме простые вычисления, словно египетский землемер-гарпедонапт.

На стоянку Геродот вернулся усталым, но довольным. Карийцам пришлось выслушать его взволнованный рассказ об увиденном чуде. Остановился он только когда понял, что спутники клюют носом.

Сон не шел, тогда Геродот сел за папирус: «...Царствовал же этот Хеопс, по словам египтян, пятьдесят лет, а после его кончины престол наследовал его брат Хефрен. Он поступал во всем подобно брату и также построил пирамиду, которая, впрочем, не достигает величины Хеопсовой. Я сам ведь ее измерил. Под ней нет подземных покоев и не проведен из Нила канал, как в той другой пирамиде, где вода по искусственному руслу образует остров, на котором, как говорят, погребен Хеопс. Самый нижний ряд ступеней он велел вывести из многоцветного эфиопского камня и построил пирамиду на сорок футов ниже первой, при таких же, впрочем, размерах. Обе пирамиды стоят на том же самом холме высотой около ста футов. Царствовал же Хефрен, по словам жрецов, пятьдесят шесть лет...»

Утром, уже ворочая длинным рулем, он повторил рассказ для Тасуэи. Хесит терпеливо слушала его восторженные описания, однако энтузиазма галикарнасца не разделяла. Ее больше интересовали гробницы-мастабы Первосвященников рядом с пирамидами фараонов, на которые Геродот не обратил внимания.

С нуггара было хорошо видно, как по барханам ползут караваны. Геродот все еще находился под впечатлением от пирамид, когда за очередной излучиной показался Мемфис. В сотне стадий от города по обеим сторонам Нила виднелись огромные песчаные холмы.

Мемфис был окружен дамбой с наклонными стенами, которая была построена еще при фараоне Менесе. Вблизи она казалась склоном крутого обрыва или неприступной грядой морских рифов.

На обращенной к реке стене располагались террасы, соединенные широкими лестницами. По ступеням сновали грузчики с мешками, корзинами и тюками.

Нил терся о кирпичную кладку, а затем словно нехотя сворачивал в сторону, обтекая город по искусственному руслу. Пришвартованные к каменному причалу корабли пестрели вымпелами со всех номов Египта.

Над боевым ходом виднелись башни Белой крепости. На самой высокой из них со шпиля свисал флаг с вышитым цветными нитями фаравахаром. По сравнению с его огромными крыльями золотой сокол серех на висящих рядом вымпелах номарха выглядел скромно. Геродот заметил у причала несколько персидских триер: в столице сатрапии явно находились войска наместника Аршамы.

Сразу за Восточными воротами располагался рынок. Оттуда доносился такой страшный гвалт, что Геродоту захотелось заткнуть уши. Мемфис был не только столицей нома Инбухедж, но также самым крупным после Фив речным портом для торговых судов из Вавата, Куша и Пунта[52] на пути в Дельту.

Галикарнасец уже научился отличать египтян в белых схенти от пестро одетых жителей окружавших Египет стран Девяти луков: иудеев, сирийцев, эфиопов, ливийцев...

В городе путники разделились. Тасуэи, Хети и Анхере направились к храму Хут-ка-Птах, а Геродот вместе с карийцами двинулся на постоялый двор для чужеземцев в квартале Мехаттауи — «Весы обеих земель».

Тележку с сундуком катил Настес. Сыновья привычно поглядывали по сторонам. Секиры карийцам пришлось оставить на нуггаре, чтобы не привлекать внимание персидской стражи. Они решили забрать оружие на следующий день, обернув его холстиной.

Тасуэи и Геродот договорились держать связь через бакет, которую жрица будет ежедневно отправлять на подворье с запиской. Однако Анхере объявилась уже вечером.

На глиняном черепке, который она вручила галикарнасцу, значилось только имя: «Яхмос». Рабыня сообщила, что хозяйка велела передать на словах следующее: когда солнце сядет, возле статуи фараона Аменемхета галикарнасца будет ждать уаб храма Птаха.

Памятник находится справа от восточных ворот Белой крепости. Жрец сам подойдет к Геродоту, который должен повязать голову голубым траурным платком.

Потом она протянула кольцо: тонкий золотой ободок был увенчан изображением скарабея из темного кальцита.

— Зачем оно мне? — удивился Геродот.

— Хозяйка сказала, что кольцо предупредит тебя об опасности... Если священный жук хепри засветился, значит, Анубис смотрит на тебя... Скорее уходи из этого места, иначе заболеешь.

Гранитный Аменемхет Третий сидел на походном троне с опущенными на бедра руками. Лицо фараона выражало царственное высокомерие. Концы парадного платка-клафта прикрывали его широкие плечи и грудь.

Солнце спряталось за башней с фаравахаром, отчего черная статуя почти растворилась в сползающем со стены мраке. Не успел Геродот подумать, что вряд ли уаб в сумерках сможет рассмотреть цвет его тении, как ему на плечо легла ладонь.

Жрец оказался невысокого роста, но плотного телосложения.

Смерив галикарнасца подозрительным взглядом, он спросил:

— Геродот?

— А ты Яхмос?

Египтянин кивнул.

Потом выдохнул в лицо чесночным запахом:

— Это тебя надо провести в шетаит?

— Да.

— Зачем?

Геродот ответил не сразу. Он не знал, что именно сказала уабу Тасуэи. Но на барисе он выразился ясно: нужно вернуть небриду. Если жрец за деньги готов стать соучастником преступления, то имеет право знать, с какой целью оно совершается.

— Там хранится священная оленья шкура, которую носил бог эллинов Дионис... Реликвия была украдена персами во время сражения в Дельте... Мне поручили найти ее и привезти в Афины.

Яхмос разочарованно вздохнул, казалось, он надеялся на другой ответ:

— Все верно... Воровство... Хотя если бы это была святыня египтян, например, имиут Осириса или усех Хатхор, я бы ни за что не согласился... После такой пакости лучше вообще не жить...

Потом выпалил:

— Один талант!

Геродот кивнул, стараясь не показывать радость, потому что названная уабом сумма оказалась для него вполне подъемной:

— Афинские драхмы устроят?

— Серебро? — удивился уаб.

— Да.

— Еще как! — согласился Яхмос. — Тогда так... Шетаит расположен возле Меридова озера.

— Озера? — переспросил Геродот. — Не в храме Птаха?

— Нет, — отрезал уаб.

Потом все-таки объяснил:

— У Осириса в Мемфисе недостаточно адептов, чтобы на их пожертвования можно было содержать отдельную усыпальницу. Без зерна или скота нельзя сделать ремонт, организовать праздник, достать масло для курильниц, смолу для факелов... А в храме Хут-ка-Птах закрома круглый год забиты пшеницей. Коров и овец столько, что после прогона стада или отары пойменные луга стоят голые как после налета саранчи... Поэтому жреческая коллегия Мемфиса передала шетаит в управление нашему храму. Долина Та-Ше на восток от Меридова озера тоже приписана к храму... Мы в шетаит перенесли часть свитков из храмовой крипты. Думаю, что твоя реликвия находится именно там...

Прочитав на лице галикарнасца недоверчивое выражение, он добавил:

— Сам понимаешь, хранить ее рядом с атрибутами Птаха было бы святотатством... Ты бы стал хранить анх Ра или уадж Исиды в храме Зевса?

Геродот отрицательно мотнул головой. Такое было трудно себе даже представить.

— Вот и мы не можем, — усмехнулся Яхмос. — Зато у нашего Осириса и вашего Диониса много общего — оба бога любили выпить. В общем так... Снаружи я тебя в шетаит провести не смогу. Возле входа всегда трутся нищие, калеки, всякий сброд, который сразу распознает в тебе чужестранца... Ночью они вповалку спят на ступенях святилища. Не приведи Птах вмешаются маджаи — все, мы пропали... Поэтому проберемся изнутри. Шетаит соединяется подземным проходом с мастабами ремесленников и торговцев. Пройдем по нему до усыпальницы. Я тебе покажу, где искать реликвию, а ты уже сам на месте разберешься... Но вот как ее вынести, скажу честно: не знаю.

Уаб развел руками.

Геродот задумался. Да и было над чем поломать голову, потому что предстоящее похищение обрастало непредвиденными помехами и осложнениями. Однако решимость спасти реликвию от этого не угасала.

Галикарнасец тряхнул головой — как-нибудь с помощью Зевса Карийского он с задачей справится.

В голосе зазвучал металл:

— Хорошо... Я понял.

— Тогда завтра на рассвете встречаемся здесь. Мне надо будет в шетаит отвезти масло для светильников, так что я приеду на повозке. Тебе повезло: старший уаб умер, а я временно его замещаю, поэтому все ключи у меня. Да... Не забудь взять серебро.

Утром Геродот и Яхмос отправились на Меридово озеро.

Настес предложил галикарнасцу свою помощь, однако тот заявил, что Осирион охраняется маджаями, поэтому появление у входа святилища трех вооруженных бородачей вызовет никому не нужный переполох.

— Где он хоть находится? — спросил кариец.

Геродот лишь неопределенно махнул в сторону Фаюмского оазиса...

Солнце жгло немилосердно, поэтому галикарнасец то и дело прикладывал флягу к растрескавшимся губам. По барханам гуляла пыльная поземка, а молочно-голубое небо над головой казалось неимоверно далеким.

На склонах холмов причудливо вспучивались изгрызенные пустынными хамсинами скалы. Редкие солянки топорщили бледно-зеленые стебли. Перекрученные саксаулы зарывались корнями в горячий песок. Лощины зеленели осоковыми топями. В дрожащем над гнилой водой воздухе выгибали шеи фламинго.

Ослы семенили по утоптанной дороге под бряцанье колокольчика. Яхмос прикрыл горшки мокрой рогожей, которая высохла сразу, как только долину накрыла дневная жара. Поэтому жрец то и дело останавливался, чтобы намочить тряпку в болоте. Не дело везти в святилище прогорклое масло.

Виноградники сменялись хлопковыми полями и оливковыми рощами. Вода из разбухшего канала дотянулась до посадок. Уже почти лизала огороженные камнями делянки. Бесполезные во время паводка шадуфы целились шестом в небо посреди широких запруд.

По дороге Яхмос рассказал, что озеро имеет рукотворное происхождение.

На вопрос Геродота, куда же землекопы бросали выкопанную глину, он махнул на дорогу:

— А никуда... Несли в корзинах к Нилу вот по этой самой грунтовке, чтобы свалить в реку. Но отвал тут же размывало, потому что течение не оставит следа от любой кучи.

В полдень показалась облицованная известняковыми плитами пирамида Неферу-Птах, дочери фараона Аменемхета Третьего. Пирамида отца высилась в десятке стадиев к северу и казалась выше. Обе усыпальницы вырастали из обширного болота словно жерла морских вулканов.

В плавнях среди окон ряски, камышовых дебрей, зарослей осоки и миртовых кустов раскинули желтые листья-крылья ирисы, покачивались фиолетовые колосья плакун-травы, дикий рис вытягивал распушенные метелки.

Перед каждой из пирамид на гранитном троне восседал вельможа в царском клафте. Вода покрывала цоколи и даже ступни статуй, казалось, что они намеренно погрузили ноги в топь, чтобы отдохнуть от дневной жары. Геродот узнал в скульптурных изображениях того самого фараона из Мемфиса, возле статуи которого он встретился с Яхмосом.

Галикарнасец попробовал на глаз определить высоту пирамиды фараона. Для ориентира выбрал иву на ближайшем к ней клочке суши. Он даже охнул от удивления: получалось не меньше сорока оргий.

Некрополь занимал сухой пригорок между пирамидами и берегом Меридова озера. Бурые от времени мастабы грели кирпичные бока под полуденным солнцем.

Совсем древние гробницы, наполовину осыпавшиеся, наполовину занесенные песком походили на куличи, которые дети лепят у воды. Возле свежих мастаб сидели люди с вымазанными илом лицами.

Земля под ногами скорбящих была усыпана черепками траурных сосудов. Одни из них били себя по голове обеими руками от горя, другие мрачно тянули пиво из горшка.

На западе от некрополя белели постройки Крокодилополя. Впереди выросли стены заупокойного храма Аменемхета, прилегавшего со стороны равнины к пирамиде.

Пальмы, которые во время поездки казались высокими, теперь словно съежились, сморщились, ссохлись на фоне рукотворной горы. Стены перед входом в храм покрывали процарапанные по известке глаза и уши. Бесчисленные, как толпы оставивших магические знаки просителей.

Площадь перед воротами пестрела разноцветными нарядами паломников. Возницы распрягали ослов и волов на выгульном дворе. Торговцы ритуальными сосудами, погребальными ушебти, а также всевозможными амулетами, оберегами и талисманами разложили свой товар на перевернутых вверх дном корзинах.

Яхмос направил повозку к охранному флигелю.

Привязав ослов к торчавшему из стены крюку, он протянул Геродоту льняной платок:

— Закрой лицо.

Галикарнасец помедлил:

— Зачем?

— Бородатых здесь не любят.

— А если я обращенный? — не сдавался Геродот.

— Так это еще доказать надо... Ты для этого сюда приехал? — с издевкой спросил уаб.

— Нет, — согласился галикарнасец.

— Тогда делай, что говорят, — отчеканил Яхмос.

Потом махнул рукой в сторону первого пилона:

— Пошли!

— А масло? — напомнил Геродот.

— Рабы выгрузят горшки в кладовую... Без нас справятся.

К повозке уже брели изможденные фигуры в грязных набедренных повязках.

Геродот с волнением вошел в святилище, которое было не менее величественным, чем храм Птаха в Мемфисе. За одним перистилем следовал другой, каждый новый пилон казался выше предыдущего. Часовни, храмовые подворья и молельные залы соединялись в огромный лабиринт.

В глубоких порталах клубились иссиня-черные тени, отчего они казались входом в преисподнюю. Бесчисленные колонны выстраивались в галереи, чехены тянулись к небу, а статуи смотрели на паломников выразительными, словно живыми глазами.

Вскоре оба гостя затерялись среди сфинксов, стел, скульптур и раскрашенных колонн...

Не доходя до пирамиды, Яхмос свернул к приземистой каменной постройке с узкой дверью, украшенной изображением шакалоголового божества.

Походя кивнул сидевшему на блоке обтесанного песчаника эфиопу в шлеме и с копьем в руке. Одним из ключей на связке поковырял в замочной скважине. В проеме открылась лестница.

Прежде, чем войти в мастабу, уаб снял обувь, кивком головы предложив сделать то же самое галикарнасцу. Потом поудобней закинул на плечо котомку с серебром.

Геродот замешкался, опасливо разглядывая торчавшую на шесте перед входом полусгнившую голову.

— Расхититель гробниц, — проворчал Яхмос. — Чтоб его мать павиан отымел! Чтоб на его детей сел слон! Ловим их, рубим головы, а они все лезут и лезут... Как только мести Мертсегер не боятся... У каждой мастабы маджая не поставишь.

Катакомбы встретили галикарнасца затхлым воздухом с причудливой смесью запахов: аромат камеди и можжевельника перебивался сильным луковым духом, а потом вдруг накатила вонь гудрона и могильной гнили.

«Не то праздником пахнет, не то раскопанной могилой», — озадаченно подумал он.

Запалив факел, уаб повел Геродота по коридору со сводчатым потолком. Комки давно высохшей глины дробились под босыми подошвами. Со стен мастабы на незваных гостей смотрели боги и фараоны древности.

После суматохи храма тишина подземелья казалась кладбищенской. По сути, она такой и была — Геродот оказался в царстве мертвых. Под сводами еле слышно бился шелест шагов да слабо потрескивал факел.

Все пространство мастабы занимали деревянные, глиняные и каменные саркофаги, на которых толстым слоем лежала пыль. Почти все оказались вскрытыми. Одни крышки были сдвинуты, другие валялись на полу.

Из ближнего саркофага по пояс свешивался труп в размотанных пеленах. Свернутая набок почерневшая голова словно в изумлении раскрыла пустой рот.

Уаб попросил галикарнасца помочь ему втащить мумию обратно в гроб.

— Воры? — шепотом спросил Геродот, отряхивая хитон.

Говорить громко он почему-то опасался.

— Ага, — мрачно кивнул Яхмос. — Ладно бы просто забирали все самое ценное, так они еще и мумии из саркофагов вываливают, а потом шарят на дне... Тело от падения разрушается, из-за этого жизненная сила покойника Ка не может встретиться в загробном мире с душой Ба... Иногда они мумию из разграбленной гробницы вообще сжигают.

— Зачем? — удивился галикарнасец.

— Чтобы не отомстила живым... У этих подонков нет ничего святого.

Пламя факела высвечивало ниши в стенах, где лежали обернутые просмоленными покровами или арбузными листьями мумии бедняков, белели кости нищих с обрывками одежды. В некоторых нишах тела лежали одно на другом или просто кучей.

Из ритуальных предметов в этом зале Геродот заметил дешевые фаянсовые амулеты, да еще выцветшие фигурки богов и ушебти. Грубые неказистые статуэтки напоминали деревенские игрушки.

Зато весь пол был уставлен глиняной посудой с окаменелой кашей, кусками заплесневелого хлеба, а также корзинами, которые были наполнены ссохшимися плодами зизифа и пучками священной травы хальфа.

В следующем зале вскрытых гробов оказалось не меньше. Судя по изображениям на стенах, в них покоились останки ремесленников. Возле саркофагов прямо на полу лежали погребальные голубые пелены, белые и красные отрезы полотна, лопаты, долота, молотки, плиссировальные доски, стояли сосуды с изображением хозяйственной жизни Нильской долины.

Пространство между саркофагами было заполнено глиняными ящиками, в которых хранились ритуальные сосуды-канопы, розовыми статуэтками кошек, амулетами, а также ларцами с давно сгнившими подношениями пищи.

— Почему канопы закрыты крышками в виде звериных голов? -— спросил Геродот. — В них находятся останки животных?

— Нет, — хмыкнул Яхмос. — Внутренности умершего... Бабуин, шакал и сокол — земные воплощения трех сыновей бога Хора: Хепи, Дуамутефа, Кебехсенуфа. Четвертый сын — Имсети — изображается человеком... Но это не всем по карману.

— Как вы бальзамируете покойников? — спросил Геродот, которому не терпелось записать подробности ритуала на папирусе.

Уаб принялся подробно объяснять.

Говорил он своим обычным голосом, явно не опасаясь потревожить покой умерших:

— Сначала бальзамировщики вытаскивают крючком мозг через ноздри... Ну, то, что можно достать... Остальное растворяют раствором соли и натрона[54]. Пустоты заполняют камедью... Самое сложное — это высушить труп. Как правило его для этого выставляют на солнце. Иногда кладут в очищенные от внутренностей живот и грудь комки соли, чтобы она впитала влагу... Обмыв внутренности пальмовым вином с пряностями, помещают их в канопы... Волосы на трупе бальзамировщики сбривают, правда, иногда они выпадают сами от начавшегося разложения... Для растворения внутреннего жира помещают в живот и рот мешочки с неразведенным натроном и камедью... Потом набивают туда рубленую солому, если это труп бедняка, а если богатого и знатного человека, то пропитанное горячей миррой полотно... Вместо мирры можно использовать масло можжевельника — так получается дешевле... Совсем дешево будет, если живот просто промыть колодезной водой, а затем напихать в него лишайник и луковицы... Уши, глазницы, нос и рот трупа заливают пчелиным воском. Потом вставляют искусственные глаза из стекла и камешков.

Бальзамировщики пришивают пальцы к рукам и ногам... Тело засыпают смешанным с опилками сухим натроном, а спустя месяц обмывают водой из Нила. Лучше всего для этого подходит вода, взятая из реки возле острова Элефантина... Кожу трупа натирают растительным маслом, вином, молоком, корицей... Вообще, чем толще будет слой пряностей на коже, тем лучше. После этого снова сушат на солнце... Только тогда мумию заворачивают в льняные покровы... Под конец надевают на нее амулеты и драгоценности. Приглашенные на погребение друзья возлагают на мумию гирлянды из плодов персеи, листьев сафлора, пальмы, цветов голубого и белого лотоса... И все — можно укладывать в саркофаг... Работа занимает семьдесят дней.

Пока Яхмос рассказывал, Геродот внимательно слушал и запоминал. Стало прохладно, тогда он запахнул на груди гиматий. Жрец, одетый лишь в тонкий каласирис, находился в привычной для себя обстановке, поэтому не чувствовал холода подземелья.

Ушебти из терракоты, травертина или фаянса со скрещенными на груди руками равнодушно взирали на нарушителей могильной тишины. Священные скарабеи разной величины и ценности настороженно замерли, словно прислушиваясь к шагам незваных гостей. Геродот догадался, что сюда расхитители гробниц наведались за золотом, оставив без внимания предметы обихода и амулеты.

— Ну, вот, — сказал Яхмос. — Сейчас будет зал покойных чати, потом Лучевой тамбур, и мы почти пришли.

Впереди показались расписанные иероглифами желтые колонны. На облицованных сине-зелеными фаянсовыми плитами стенах мастабы боги и богини указывали душе умершего путь в тростниковых зарослях Дуата — загробного мира египтян.

Вот Исида расправляет перед Ба руки-крылья, обещая защиту от злых духов. Хатхор с солнечным диском между рогами протягивает ей жертвенную пищу и священную воду.

Нейт невозмутимо кормит грудью маленьких крокодилов, словно они предназначены гостье в дар.

А там Нефтида в виде соколицы сидит у изголовья умирающего. И вот уже Нефтида, Исида и Серкет вместе с бальзамировщиками раскладывают его внутренности по канопам, на которые важно взирают со стороны сыновья Хора.

Еще дальше Анубис сопровождает Ба к трону Осириса. На следующей фреске Осирис взвешивает сердце умершего на весах Истины в Чертоге Двух Истин. И, наконец, Хебкут совершает в честь гостьи возлияние.

На столиках перед саркофагами лежали личные вещи погребенных: ароматические конусы из смазанных благовонным жиром волос, парфюмерные ящички, шкатулки для украшений, чепцы, гребни, парики, зимние накидки...

Художники позаботились о том, чтобы покойники ни в чем не испытывали недостатка в загробной жизни. Тучные стада паслись в нарисованных на стенах полях.

Многочисленные слуги срезали серпами пшеничные колосья, собирали виноград или вынимали из ульев мед. Охотники гнали по холмам антилоп. Рыбаки вытягивали из воды полные рыбы сети.

Округлые бока саркофагов были расписаны иероглифами и изображениями фетишей. Геродот узнал страусовые перья Шу и Маат, пляшущего охранителя домашнего очага Бэса, его жену Бэсит, уджат «Око Хора» — символ молодости, бессмертия и жизненной силы, олицетворяющий бессмертие анх, жезл божественного могущества уас, джед Осириса с пшеничными снопами, пояс Исиды тет, а также знак вечности шен.

На крышках саркофагов скорчились засохшие бутоны голубых и белых лотосов, водяных лилий, свалявшиеся от времени венчики жасмина и василька. Соцветия папируса печально топорщили бурые ломкие стрелки. Листья и плоды персеи омертвевшими гирляндами свешивались до земли.

Посмертные статуи чати с гордо выпрямленной спиной делали шаг в вечность, опираясь на посох. Вот неразлучные супруги сидят на каменной скамье с умиротворенным выражением на лице. А рядом супружеская пара держится за руки, при этом муж прижимает к себе девочку.

«Похожи на жертв гнилой лихорадки, которая сразила всю семью», — подумал Геродот.

Он показал на голубое весло:

— Зачем оно здесь? Умерший был моряком или судовладельцем?

— Нет, — терпеливо объяснил Яхмос. — Это ритуальное весло, которым душа покойника должна грести во время плаванья на погребальной ладье по подземному Нилу. Или по небесному... На этот счет существуют разные мнения.

— Странно... У него рукоять позолоченная. Почему весло не забрали расхитители гробниц? Да и вообще, я не вижу здесь ни одного вскрытого саркофага...

— Они глубже второй мастабы не суются... Боятся мести Анубиса.

Геродот посмотрел на уаба округлившимися глазами:

— Какой мести?

Яхмос пожал плечами:

— Никто этого не знает... Известно только, что в дальних мастабах жрецы надолго не задерживаются. Провел погребальную церемонию — и скорее наверх... А еще они сменяют друг друга: утром работает один, после полудня второй. Если жрец пренебрегает неписаными правилами, то потом становится бледным, плохо ест и спит, теряет интерес к жене. Одного после службы вырвало прямо на ступенях, даже выйти не успел... Никто не хочет повторить участь сема Нетернахта, который решил провести две церемонии Отверзания уст и очей подряд... Думал подать пример усердия младшим жрецам. Родственники обоих умерших хорошо заплатили, поэтому он отказался от сменщика и выполнил все ритуалы по полному канону... Только сразу после этого начал страдать поносом, спустя несколько дней слег с жаром, а через два месяца умер...

Геродот посмотрел на талисман Тасуэи, кольцо со скарабеем. В его голове роились вопросы. Не об этом ли проклятья подземелья предупреждала Анхере? И что это за месть такая? Отравленное дыхание, убивающий взгляд, магия? Или что-то другое...

Сат-Хатор до самого храма ехала на приличном расстоянии от повозки Яхмоса, не теряя ее из виду. Чтобы не выделяться среди других путников, она прикрыла черный каласирис синей накидкой.

Верблюд мерно шагал мимо медлительных быков иуа, неторопливо семенящих ослов, более резвых онагров. Пешеходы в запыленных набедренных повязках, изношенных тростниковых сандалиях и с посохом в руке поглядывали на высоко сидящую в седле семет с завистью.

Изредка она обгоняла бредущих с носилками на плечах рабов или, наоборот, обдав верблюда облаком пыли, ее саму обгоняла запряженная парой сирийских коней колесница чати.

Дорога пролегала по дамбе из выбранной при строительстве канала глины. Когда мимо с громким плеском проплывал барис, над водой разносилось пение гребцов.

Возле храма Аменемхета Сат-Хатор приказала верблюду опуститься. Соскочив на землю, направилась не к массивному пилону, а в сторону Меридова озера. Хопеш и коса натягивали ткань накидки, словно на спине семет вырос горб.

Паломники опасливо косились на жрицу в бусах из львиных когтей. Встретившись с ней глазами, они тут же отводили взгляд, нашаривая рукой амулет Бэса на шее.

Голубая гладь озера терялась в песках. Тихо шуршал прибрежный камыш. Священные крокодилы сгрудились на мелководье, высунув голову с полуоткрытой пастью на воздух.

Жрец фаюмской богини Себекет ходил вдоль кромки воды с корзиной за спиной. При каждой остановке он снимал свою ношу, чтобы разбросать несколько кусков козлятины. Челюсти крокодилов резко клацали, хвосты нервно били по воде, после короткой схватки жертвенное мясо доставалось самому быстрому.

Сат-Хатор настигла жреца возле входа в катакомбы. Посмотрев в ее беспощадные глаза со зрачками цвета запекшейся крови, он успел только сказать: «Пощади!» От косого удара хопешем его шея раскрылась красным бутоном.

Тогда семет взяла труп за щиколотки и оттащила к двери. Ногой сдвинула тяжелую задвижку в сторону. За бронзовой створкой открылся глубокий темный провал.

Сат-Хатор волокла труп по штольне, а по кровавому следу, словно заколдованные запахом смерти, ползли крокодилы. Время от времени семет останавливалась, чтобы отрубить часть мертвого тела — кисть, ступню или несколько пальцев.

Тогда сзади вспыхивала скоротечная схватка, после которой шарканье лап возобновлялось. Погребальная процессия все глубже удалялась вглубь подземелья.

Сначала путь освещали солнечные лучи, проникающие внутрь штольни сквозь распахнутую дверь. За поворотом на мгновение сомкнулся мрак. Но семет упрямо двигалась вперед, ощупывая стену рукой. Словно знала, что это ненадолго.

Через несколько шагов штольня снова ушла в сторону. Тьма рассеялась от падающего из шурфа над головой снопа дневного света. Крокодилы продолжали ползти за Сат-Хатор, подбирая по дороге мясо убитого жреца.

Перед Лучевым тамбуром она остановилась. Принялась яростно рубить и так уже сильно покалеченный труп. Потом положила рядом с останками восковую фигурку крокодила.

Разбрасывая по штольне кровавые куски, семет бормотала заклинание: «О львиноголовая Себекет, прими эту человеческую жертву в дар от львиноголовой Сехмет... Да будут клыки твоих крокодилов остры, челюсти крепки и хвосты смертоносны. Да войдет двойная ярость львиц в их глаза, а двойная мощь львиц в их тела... Пусть они безжалостно рвут на части эллина по имени Геродот. Пусть его кровь превратится в молоко Нейт, которым она питала тебя, о Госпожа Себекет. Пусть его плоть будет для тебя, о Великая Себекет, сладкой как хлеб подношений. Тогда, о Госпожа Себекет, принесешь ты процветание для Та-Кемет на все время перет и время шему. Когда половодье спадет, пусть нивы станут тучными, трава высокой и сочной, а священные сикоморы не оскудеют плодами...»

Сат-Хатор замерла в ожидании. После того как пиршество закончилось, крокодилы вперили в нее немигающие зеленые глаза, а затем поползли вперед, туда, где брезжил свет смоляного факела и откуда доносились приглушенные голоса...

Подельники продолжали разговор.

— Египтяне считают душу бессмертной? — спросил Геродот.

— Да, но только в загробном мире ... Когда человек умирает, его душа летит в Ливийскую пустыню, где ее встречает Хатхор ... Похоронить тело важно до заката, чтобы душа отправилась на «Прекрасный запад» вместе с умирающим солнцем... По дороге в Царство мертвых Хатхор кормит и поит душу, доставая припасы из дупла священной сикоморы...

— Что происходит потом?

Уаб замялся:

— Разные свитки описывают Царство мертвых — Дуат или Поля Покоя — по-разному... В храме Хут-ка-Птах принято считать, что Хатхор передает душу с рук на руки другим богам — Нейт, Селкет, Нефтиде, Исиде и Анубису, которые защищают ее от опасностей Дуата... Потом душу судит собрание сорока двух богов в Чертоге Двух Истин на Огненном острове. Осирис взвешивает сердце покойного на весах Истины, чтобы определить, каким человеком он был — хорошим или плохим... Душе дают возможность оправдаться перед судом. Тот записывает эту речь, а Анубис оглашает приговор богов... Если они признают правоту покойного, то его душа отправляется на небо в благодатные тростниковые Поля Налу. Душу, тело и даже тень преступника съедает Пожирательница Амемит с телом гиппопотама, львиными лапами и головой крокодила... Согласно другим свиткам, боги обезглавливают грешника, после чего голову варят в котле, а из его тела кровь высасывает муут — проклятая душа, которую называют Пожирателем ослов. Сердце несчастного достается Западным пожирателям... Еще я слышал, будто грешника переворачивают вниз головой, чтобы он мог питаться только собственными испражнениями...

Яхмос поправился:

— Хотя так считали раньше... Сейчас мы уверены, что преступника просто лишают тепла, света, а также возможности разговаривать с богами... Если покойный совершал не только злодеяния, но и добрые поступки, его душе дают возможность покаяться перед Осирисом... Погоди...

Внезапно замолчав, уаб провел рукой с факелом справа налево. Впереди чернел проем. Подельники вышли из мастабы в просторный круглый зал. Пламя осветило зевы трех уходящих вглубь горы коридоров.

— Вот и Лучевой тамбур, — начал Яхмос. — Теперь...

Но он не договорил. Раздалось шлепанье лап по каменному полу, а затем тишину подземелья прорезал вопль боли. Невидимая сила рванула тело Яхмоса в сторону.

Из мрака к жрецу метнулись тени с широко раскрытой смрадной пастью. Клыки рептилий смертоносными клещами сжали его ноги и руки, когти царапали лицо, пах, живот...

Визг жертвы забился под сводами подземелья, перекрывая звон посыпавшегося из котомки серебра и чавканье тварей. Белый каласирис мгновенно окрасился кровью.

Геродота спасло то, что он отскочил в сторону. Челюсти крокодила лязгнули возле его ноги. Галикарнасец успел подхватить с пола факел, чудом увернувшись от второго броска.

Куда бежать? Он метнулся к ближайшей штольне. Понесся по подземелью, понимая, что только так спасется. Помочь подельнику Геродот уже ничем не мог. Сокрушительная хватка крокодила дробит жертве кости, рвет сухожилия и артерии. А если их целая стая... Но откуда они взялись в тамбуре?

Запыхавшись, беглец перешел на шаг. Свет факела выхватывал из тьмы голые шершавые стены без надписей и рисунков. Этот проход явно не вел ни к каким ритуальным помещениям. Но тогда для чего он?

Вот брошенная тачка, там кайло, кости человека в лохмотьях, стены зияют провалами, на каменном полу кучи выработки ... Заброшенная шахта? Но тогда ему точно не сюда, вряд ли штольня имеет какое-либо отношение к Осириону.

Он бросил взгляд на сжимавшую факел руку и обомлел. Скарабей на пальце светился слабым оранжевым цветом. Галикарнасец сразу вспомнил предостережение Айхере. Дальше идти нельзя, иначе смерть. Остается только вернуться в тамбур. Но там крокодилы...

Геродот понимал, что другого выхода нет. Он развернулся и побрел назад, внимательно глядя под ноги, потому что твари могли его преследовать. Ему вдруг вспомнился рассказ Яхмоса о кровожадных призраках муут.

«А что, — с мрачной иронией думал галикарнасец, — если в Элладе ночью на кладбище можно запросто напороться на вампиршу Эмпусу, то почему в Египте нельзя попасть в лапы неупокоенного злобного духа... Тем более в подземном склепе, где наверняка полно призраков...»

Геродот содрогнулся, представив себе, как из-за саркофага появляется угрюмая фигура эйдолона, и, шатаясь и подвывая, бредет к нему по катакомбам. Однако постарался взять себя в руки.

Перед тамбуром галикарнасец остановился, пытаясь определить на слух, пусто там или нет. С досадой услышал, как по полу скребут когти рептилий. Но оставаться в зловещей штольне он тоже не мог.

Посветив перед собой, Геродот увидел у стены тамбура сундук. Тогда он разбежался, сильно оттолкнулся и запрыгнул на крышку. Потерял равновесие, но удержался. Рептилии бесновались под ним, угрожающе разевая пасти.

Куда теперь? Путь обратно в мастабу был перекрыт крокодилами. Твари кишели и в соседнем проходе, где под падающим из шурфа светом виднелась долговязая фигура.

Геродот крикнул: «Эй!»

Но ответа не дождался. Казалось, человек и рептилии были заодно. Они ползали возле его ног, не причиняя вреда. По очертаниям силуэта галикарнасец понял, что это женщина.

Оставался третий проход, тоже темный и таинственный. Яхмос так и не успел объяснить дорогу. Но больше идти некуда. Если он хочет выполнить поручение Перикла, то должен рискнуть.

Геродот швырнул факел к основанию сундука. Рептилии отшатнулись. Тогда галикарнасец спрыгнул на пол и рванулся к штольне. Сзади раздался треск раздираемой клыками ткани — один из крокодилов успел вцепиться зубами в его гиматий.

Он пробежал вперед в полной темноте, выставив перед собой руки. Потом перешел на шаг, то и дело ощупывая стену. Наконец, мрак прояснился. Вскоре Геродот добрался до каменных ступеней.

Поднявшись по лестнице, он оказался в похожем на храм помещении. Осирион освещался расставленными вдоль стен жаровнями. Скупой дневной свет проникал в святилище из окна в потолке.

В пузатых кувшинах зеленели свежие стебли папируса. Толстые колонны с капителями в форме распустившегося цветка лотоса подпирали потолок, вдоль которого бежал фриз с растительным орнаментом.

Посередине Осириона покоился саркофаг, обложенный льняной тканью. Словно гигантская личинка насекомого спит в коконе. Или лодка замерла на неподвижных волнах. Казалось, бог плывет в ладье по подземному Нилу.

Крышку гроба украшало изображение Осириса в образе фараона: повелитель загробного мира с перекрещенными на груди руками сжимает пальцами жезл в виде крюка и плеть. Голову зеленокожего бога покрывала белая коническая корона Атеф с двумя страусовыми перьями по бокам.

В глубине зала стоял пустой трон, перед которым на полу была расстелена пятнистая звериная шкура. На стенах Осириона яркими фресками расцветали сцены земного существования бога, а также его посмертной трансформации.

Вот Геб и Нут нянчат младенца Осириса в Ливийской пустыне. Вот он вместе с Исидой правит Египтом. А там поющий Осирис учит людей выращивать пшеницу и ячмень. Земная жизнь бога заканчивалась сюжетом о том, как Сетх обманом укладывает Осириса в саркофаг.

На противоположной стене ладья Ра плывет по загробному миру. Рядом показана сцена объединения души Ра с душой Осириса в пещере. Дальше безутешная, но не потерявшая надежду Исида складывает вместе куски тела мужа.

Вот Анубис и Тот бальзамируют тело мертвого бога. А там Исида находит в Мемфисе фаллос Осириса. Наконец, Осирис съедает глаз своего сына Хора и оживает. В заключительной сцене жрецы Абидоса торжественно выносили ладью Осириса из храма.

Геродот в растерянности осмотрел Осирион, не понимая, где нужно искать небриду. В зале нет ни сундуков, ни плетеных корзин, ни спуска в крипту. Архивные папирусы аккуратно разложены на полках ниш. Вазы, тиматерионы, жаровни...

И тут его осенило! Ничего искать не надо... Оленья шкура перед троном и есть священный атрибут эллинов. Разве есть для чужого бога унижение сильнее, чем его одежда, расстеленная под ногами бога своего.

В волнении Геродот опустился перед небридой на колени. Поцеловав ее край, свернул шкуру в рулон. Потом сорвал с плеч гиматий и аккуратно завернул в него реликвию.

Все — дело сделано. Оставалось убраться из Осириона, пока служители храма не пришли сюда на вечернюю молитву. Он быстро направился к украшенному пилястрами выходу.

Внезапно послышались шаги.

Из глубины портала выступили две фигуры. Жрецы принесли ритуальный сосуд-хес для омовения идола и мешок с чистым песком. Оба удивленно смотрели на незнакомца, непонятно как оказавшегося в святилище. За их спинами мигали светлячки масляных ламп.

Геродот замер...

Но в следующее мгновение он выронил сверток, чтобы обеими руками схватить стоявший у стены высокий треножник. Горячие угли полетели в лицо одному из жрецов, который заорал от боли.

Второй жрец отшатнулся, однако галикарнасец наотмашь врезал ему по голове пустой чашей. Тот со стоном повалился на пол. Не давая первому жрецу опомниться, Геродот ударил его в грудь тяжелой бронзовой ножкой.

Теперь на полу корчились два тела. Из разбитого кувшина растекалась лужа воды. Но путь к бегству был отрыт. Галикарнасец подхватил с пола небриду и бросился по едва освещенному коридору. Перед дверью остановился, переводя дыхание.

Наружу он вышел внешне спокойным, хотя сердце бешено колотилось. Дежурившие у входа маджаи не скрывали удивления: на их глазах в шетаит вошли знакомые жрецы — и вдруг оттуда появляется неизвестный человек, да еще что-то выносит.

— Эй! — один из них стиснул чужаку плечо.

Геродот молча высвободился. От резкого движения платок соскользнул с лица. Маджаи ошеломленно уставились на бородача. Теперь уже две руки держали его за рукава хитона.

Геродот начал вырываться. Красный от гнева маджай наотмашь ударил его по голове. Но из-за того, что он сжимал в руке копье, удар получился скользящим. Галикарнасец ответил свободной рукой, а когда хватка египтянина ослабла, плечом оттолкнул второго маджая.

И бросился прочь... Но тут же рухнул от подсечки копьем. Геродот пытался встать, прижимая к груди сверток с небридой, орал от боли и злости, а маджаи с бранью били его бронзовыми втоками копий по спине, рукам, голове.

Он поднимался на колени, снова падал от жестоких ударов. Разбитые пальцы не слушались, кровь заливала глаза. Мысли звенели с презрительной беспощадностью: «Слабак! Не оправдал! Не справился!»

Внезапно удары прекратились. Послышался шум драки, а затем ему помогли подняться. Шатаясь, галикарнасец встал на широко расставленные ноги. Голова кружилась, руки дрожали, окружающие звуки слились в монотонный гул...

Он заморгал, чтобы осмотреться. Кто-то осторожно протер ему глаза ладонью. На него внимательно смотрел Настес. Рядом с отцом стоял Мис, сжимая в руках секиру. Изрубленные насмерть маджаи валялись на земле.

Наконец, Геродот понял, что ему говорит кариец:

— Надо уходить!

— Как вы... — начал было галикарнасец.

Но Настес прервал его:

— Потом!

Они бросились к акации, под которой отдыхали лошади. Лид издали нетерпеливо махал рукой. Карийцы помогли Геродоту сесть в седло. Всадники сначала поскакали рысью, но вскоре бросили коней в галоп.

За спиной послышались крики — от шетаита бежали вооруженные копьями люди. Галикарнасец облегченно вздохнул: теперь преследователям их не догнать. Напряжение, наконец, отпустило его...

Сат-Хатор равнодушным взглядом окинула трупы маджаев. Потом посмотрела вдаль, туда, где медленно оседала поднятая копытами пыль. Ее губы упрямо сжались: первое сражение проиграно, но война еще не закончилась.

После избиения маджаями Геродот несколько дней отлеживался на постоялом дворе. У него оказались сломанными ребро и два пальца на левой руке. Рваную рану на затылке галикарнасца Настес зашил нитью из свиной кишки. Рассеченная бровь зажила после нескольких смен подорожника.

Карийцы рассказали, что узнали о том, где располагается Осирион, от Хети. Добравшись до пирамиды Аменемхета, они решили подождать галикарнасца на безопасном расстоянии от некрополя. При этом не спускали со входа в шетаит глаз.

Анхере принесла остракон, на котором Тасуэи написала, что отдает бакет в распоряжение раненого, а после окончания церемонии поминовения усопшего придет его навестить сама.

Ливийка оказалась искусной знахаркой, поэтому благодаря ее уходу Геродот быстро поправлялся. Первым делом она умело приладила лубок из липовой коры к сломанным пальцам галикарнасца. Потом налепила ему на бок несколько листьев хрена и плотно затянула ребра платком.

Наконец, Анхере достала из сумки маленький сверток. Развернув ткань, взяла кусок бурой плоти за голый хвост.

Когда Геродот с брезгливым выражением на лице спросил, что это такое, бакет равнодушно ответила:

— Мышь без шкурки... Никакое животное не сравнится с ней по жизненной силе. Когда паводок уходит, покрывший землю ил высыхает под жарким солнцем, и из трещин вылезают мыши. Мы считаем их порождением Нила... Мясо освежеванной мыши считается в Египте лучшим средством для восстановления сил... Но есть нужно сырым.

Геродот с отвращением отвернулся.

Анхере укоризненно посмотрела на раненого. Потом вздохнула и начала читать над ним заклинание, прикладывая поочередно к его пальцам и ребрам амулет уджат из красной яшмы. Он снова запротестовал, но, увидев, что бакет хмурит брови, на этот раз сдался.

Настес приготовил по ее указанию лечебный напиток из мандрагоры и меда. Мис каждый день ходил на рынок за коровьим молоком, а Лид раздобыл несколько шариков меконина, чтобы Геродот не мучился бессонницей.

Однажды галикарнасец услышал, как Анхере обсуждает с Настесом состав мази от головной боли. Разговор шел на смеси египетского и койнэ, поэтому он понял только то, что лекарство связано с Исидой и Ра. Но голова перестала болеть уже на следующий день.

Тогда он попросил карийца раскрыть секрет снадобья.

— Да нет никакого секрета, — добродушно рассмеялся Настес. — Эту мазь готовят на основе обычных трав: размолотых ягод кориандра и можжевельника, меконина из маковых зерен, толченого корня мандрагоры... В смесь добавляется мед... Все из того, что я назвал, растет в Элладе...

Помедлив, добавил:

— Не хотел тебе говорить, но раз уж ты спрашиваешь сам, то должен знать... Анхере принесла с собой еще кое-что... В общем, попросила меня добавить в мазь волосы посаженного на кол преступника и жир летучих мышей.

Геродота чуть не стошнило, а кариец принял виноватый вид.

Небриду галикарнасец завернул в чистую холстину, после чего аккуратно уложил в сундук на кошели с драхмами. Рядом с амулетами Улиада: тетом, джедом и статуэткой Амона. Сверху пришлось набросать стеблей полыни и тимьяна для отпугивания насекомых.

На третий день вечером в жилую комнату вошла Тасуэи. Усевшись на корточках возле тюфяка галикарнасца, она положила ладонь ему на лоб. Браслет с золотыми и сердоликовыми кошками сполз на запястье. Солнечные рыбки тиляпии на поясе жрицы мелодично зазвенели.

Карийцы обменялись понимающими взглядами, а затем поднялись и вышли во двор.

— Жара нет, это хорошо, — серьезным тоном сказала хесит.

— Да я здоров! — бодро заявил Геродот. — Надоело валяться!

И уселся спиной к стене, набросив на бедра мятый хитон.

— Ты сама-то как? — участливо спросил он Тасуэи.

— Устала, — честно ответила хесит, развязывая голубую траурную ленту, чтобы снять тяжелый парик, — мало спала... На поминки умершего уаба весь Мемфис собрался. Поминальная трапеза растянулась заполночь... Гостей было столько, что слуги не справлялись... И потом эта ужасная церемония Отверзания уст и очей перед входом в гробницу. Никак не могу привыкнуть к тому, что живому теленку на глазах у коровы отрезают переднюю ногу... Можно я рядом с тобой полежу?

— Конечно, — Геродот подвинулся.

Он устроился рядом с Тасуэи, повернувшись к ней лицом. Почувствовал нежный цветочный аромат лаванды, жасмина, акации... Ему хотелось положить руку ей на бедро, провести пальцами по изящному изгибу талии, добраться до шелковистой кожи на груди... Но он не был уверен, что она позволит.

Некоторое время Тасуэи и Геродот молчали.

— Я знала, что ты поправишься, — вдруг сказала хесит.

— Откуда?

— Тамбурин молчит, — непонятно ответила Тасуэи.

— Какой тамбурин? — удивился галикарнасец.

Хесит созналась, что еще в детстве чуть не стала добычей крокодила. Пошла к Нилу за водой, только опустила в реку кожаное ведро, как вдруг отчетливо услышала звук тамбурина — быстрые глухие удары и звон бубенцов.

От удивления она выпрямилась. Начала оглядываться, думала, что музыкант сидит где-то рядом. И тут сильный плеск... Тасуэи отшатнулась, а из стены тростника выскочил крокодил.

— Он в ведро вцепился... Зубы так страшно клацнули... Я от неожиданности упала на спину, но успела отползти. Крокодил на меня не бросился, потому что был занят ведром... Потом развернулся и опять ушел в воду вместе с добычей. Вот с тех пор этот тамбурин просыпается, если беда рядом... А сейчас он молчит.

— Расскажи что-нибудь, — попросил галикарнасец.

Тасуэи улыбнулась:

— Ладно... Дай подумать... Ну, например... Ничего, что грустная?

Тоже улыбнувшись, Геродот кивнул.

Тасуэи продолжила:

— Был в Египте такой фараон — Сенусерт. Эллины называют его Сесострисом. Он первым из фараонов проплыл на военных кораблях из Аравийского залива до самого Эритрейского моря, чтобы покорить народы Пунта... Так вот... Пока он воевал, Египтом управлял его брат. Брату, конечно, не хотелось возвращать трон Сесострису. Тогда он пригласил фараона вместе с женой и шестью сыновьями на пир. А сам отлучился по надуманному делу. По его приказу слуги обложили пиршественный зал дровами, облили маслом и подожгли... Когда в зал повалил дым, Сесострис бросился к жене за советом. Та ему говорит: «Придется пожертвовать сыновьями... Но только двумя из шести. Положи их рядом в огонь, а мы выберемся по их телам наружу»...

— И что? — изумленно выдохнул Геродот. — Он так и сделал?

— Ага, — кивнула хесит.

— Чудовище! — рявкнул галикарнасец. — Она не мать! И Сесострис твой тоже хорош... Детоубийца!

— Да? — усмехнулась Тасуэи. — Погибли только двое из семьи, а могли бы все... Ты бы как на их месте поступил?

Геродот замялся:

— Не знаю.

— То-то и оно, — усмехнулась хесит. — Я тоже не знаю... На самом деле я не уверена, что все было именно так... Когда я проходила инициацию, мне мистагог задал этот вопрос. Я тоже заметалась, как ты... А он говорит: «Не думай, потому что твой разум несовершенен... Решай сердцем».

Геродот удрученно молчал.

— Ты меня расстроила, — пробурчал он наконец.

— Бедненький, — насмешливо проворковала Тасуэи.

Потом вдруг потянулась вперед и легко потерлась носом о нос галикарнасца.

Геродот задохнулся от переполнивших его чувств. Но жрица тут же отодвинулась, предостерегающе зацокав языком. В ее зеленых глазах мелькнули хитрые искорки.

— Слушай дальше, — сказала она. — Теперь веселая... Еще был фараон Рамсес. Я буду называть его эллинским именем Рампсинит. Этот фараон так разбогател, что ему пришлось строить новую сокровищницу... Надзирающий за стройкой чати решился на преступление. Отправив рабочих по домам, он соскоблил свежий раствор с одного из камней в кладке, чтобы его можно было потом легко вынуть. Вскоре фараон перенес свои богатства в новую сокровищницу. А чати вдруг заболел. Перед смертью он успел рассказать о своей хитрости обоим сыновьям... Однажды ночью сыновья вынули этот камень и украли много золота. Так они проделали несколько раз... Рампсинит начал замечать пропажу, но не мог понять, как воры проникают в сокровищницу, не повредив печать. А ведь скарабей с царской печатью был только у него... Тогда он велел разложить внутри капканы. И вот один из воров попался. Чтобы не навести подозрения на семью, брату пришлось отрубить ему голову... Когда утром фараон обнаружил обезглавленное тело вора, то приказал повесить его на городской стене. Вдова чати потребовала от оставшегося в живых сына привезти тело брата домой и достойно похоронить...

— Подожди. — недовольно прервал рассказчицу Геродот. — Ты обещала веселую... А какая же это веселая, если опять про труп?

— Так жизнь такая, — грустно улыбнулась Тасуэи. — Или в Элладе по-другому?

— Да нет, — пришлось согласиться галикарнасцу. — Все как у вас.

— Тогда не перебивай, — шутливо рассердилась хесит. — Так вот... Этот сын нагрузил осла мехами с вином и отправился к месту казни брата. Напоить стражников ему не составило труда. А когда собутыльники уснули, он снял со стены мертвое тело... Узнав об этом, Рампсинит страшно разгневался. Но ловить вора как-то надо... Тогда он приказал своей дочери отправиться в публичный дом...

— Нууу... — усомнился Геродот с ехидным смешком. — Слабо верится, что фараон на такое способен.

— Ты дальше слушай, — настаивала хесит. — От нее требовалось не телом торговать, а расспрашивать мужчин про их самые позорные и самые хитроумные поступки в жизни... Фараон таким образом надеялся уличить вора...

— Они что, платили за болтовню с блудницей? — недоверчиво спросил галикарнасец.

Ты будешь сальные подробности смаковать или хочешь узнать, как простолюдин перехитрил фараона? — Тасуэи хлопнула его ладошкой по руке, словно провинившегося ребенка.

— Ладно, молчу. — Геродот пошел на попятную.

— Я так эту историю слышала... На самом деле я думаю, что Рампсинит отослал дочь не в публичный дом, а в храм Хатхор, где она стала жрицей-нефрут.

— Кто такие нефрут? — спросил Геродот.

— Младшие жрицы, которые участвуют в ритуальных оргиях. У нас любовь в честь богини пользуется уважением. Даже дочери чати не брезгуют заниматься этим в праздники... В Элладе разве таких нет?

— Вообще-то, есть, — честно признался галикарнасец. — Но только в святилищах Афродиты... В Коринфе этим занимаются гиеродулы, а на Кипре таких жриц называют пропетидами.

— Вот видишь... В Египте храмовые блудницы служат во многих храмах — Осириса, Исиды, Хатхор, Бастет... Ну, вот... Брат погибшего вора тоже пришел в публичный дом. Когда он признался дочери Рампсинита, что отрубил голову своему брату, а потом еще и ловко похитил труп, она схватила его за руку и стала громко звать охрану...

— Попался простак? — с торжествующей улыбкой спросил Геродот.

— Неа... — хесит не могла скрыть торжества. — Сбежал... Он перед тем, как прийти в публичный дом, отрубил руку какому-то мертвецу и высунул ее из-под накидки, будто это его собственная рука.

Галикарнасец расхохотался:

— Вот умора... И чем все закончилось?

— Свадьбой, — довольно заявила Тасуэи. — Рампсинит велел глашатаям объявить, что прощает находчивого проходимца и просит его явиться во дворец за наградой. А когда вор пришел, выдал за него свою дочь... Вот так-то.

Геродот смотрел в подведенные сурьмой глаза хесит с нескрываемым обожанием. В египтянке его восхищало все: утонченная красота, изящный ум, врожденное обаяние, доброта... Он понял, что теряет голову. Ему хотелось прижать ее к себе... А потом...

Галикарнасец приподнялся, чтобы обнять Тасуэи, однако она снова отпрянула.

— Не торопись, — серьезно попросила хесит. — Ты мне приятен, но я так сразу не могу... Дай мне время.

Геродот упрямо рванулся к ней. Решил быть настойчивым и неумолимым. Тасуэи отстранилась, уперев в его грудь обе руки, затем резко поднялась с тюфяка. Во взгляде хесит отчетливо отразился гнев.

— Поправляйся, — бросила она уже на ходу, оставив галикарнасца кусать губы в бессильной ярости.

Жреческий барис и нуггар карийцев продолжали плыть на юг.

Теперь пойма дышала зноем пустыни. Пальмовые дома на сваях встречались все реже, им на смену пришли постройки из саманного кирпича на склонах песчаных холмов.

Но берега по-прежнему утопали в зелени. Узловатые сикоморы обнимали кронами плавни. Финиковые пальмы шелестели на ветру зелеными перьями. Островки на излучинах терялись под шапками тамариска и олеандра.

За поймой до горизонта тянулись бурые лысые сопки, словно бог растительности Нефертум прочертил под ними линию своим посохом, запретив деревьям и травам удаляться дальше этой границы от Нила.

Тасуэи время от времени сворачивала в заросшие тростником заводи, чтобы совершить ритуальное омовение, а потом отдохнуть от дневной жары на берегу. Бакет мылась с хозяйкой за компанию.

Карийцы использовали остановки для приготовления горячей пищи на костре. Горшок с тлеющими углями был у них всегда под рукой. Пока они собирали сухой помет газелей, били острогой рыбу или стреляли уток, Тасуэи вместе с Анхере плескалась на мелководье. Геродот тем временем внимательно следил за прибрежными зарослями.

Крокодилы с напускным безразличием косились на людей. От удара палкой, они только скалились и недовольно били хвостом. Но после укола копьем ни один не оставался на месте. Отплыв на безопасное расстояние, зеленые твари тихо дрейфовали по течению, ожидая удобного момента, чтобы напасть.

На третий день пути Геродот сидел под колючей хашабой, наслаждаясь тонким ароматом камеди. По стволу взбегал стебель полевого вьюнка с круглыми белыми венчиками. Мокрый песок приятно холодил ступни.

Со стороны реки доносились радостные голоса купальщиц. Карийцы еще не успели выбраться на сушу. Мис вычерпывал ковшом застоявшуюся в лодке воду, Лид чинил порванный шкот, а Настес по пояс в воде ходил вокруг нуггара, очищая днище от водорослей.

Тасуэи не стеснялась карийцев. За время, проведенное с ними в дороге, египтянка убедилась в том, что они понимают разницу между ритуальной распущенностью нефрут и целомудрием хесит. Карийцы вели себя с ней уважительно, не желая жестом или словом оскорбить священную наготу жрицы.

Хотя случалось, что Настес и Лид скользили по ее оливковому телу заинтересованным взглядом. Особенно когда хесит сбривала волосы на теле. Лишь в глазах Миса сквозило откровенное равнодушие.

А вот Геродот любил тайно наблюдать за Тасуэи. В такие моменты хесит чувствовала, что галикарнасец смотрит на нее, однако не пыталась прикрыться, ей было приятно его внимание.

За Анхере она тоже не волновалась. Бакет — собственность храма, а значит, обязана выполнять волю жрицы. Только Тасуэи может позволить ей ответить на проявленный интерес со стороны мужчины. Но во время ритуального плаванья об этом не может быть и речи.

Геродот отмахивался от комаров пучком травы, когда послышался сильный плеск. Стебли папируса раздвинулись, и из глубины зарослей мокрой горой выбрался бегемот.

Резко поднявшись, галикарнасец замахал рукой женщинам. Однако те продолжали беззаботно брызгать друг на друга, не замечая опасности. Кричать он не хотел из опасений, что крик разъярит животное.

Внезапно из воды высунулась голова детеныша. Геродот похолодел, осознав опасность. Его худшие опасения сбылись: самка в ярости боднула воду головой, а затем бросилась в сторону Тасуэи и Анхере.

Купальщицы, наконец, опомнились. Заголосив от страха, они что есть сил побежали к берегу. Но доходившая до колен вода сковывала движения, поэтому расстояние между ними и бегемотихой быстро сокращалось.

Тогда Геродот заорал и затопал ногами, привлекая к себе внимание животного. Самка развернулось, чтобы ринуться на нового врага. Теленок при этом спрятался в зарослях.

Галикарнасец замер на месте. Он прекрасно понимал, что спастись бегством не удастся. Несмотря на внешнюю неповоротливость, бегемот на суше способен догнать леопарда, что уж говорить про человека.

Топот бегемотихи все ближе. Еще немного — и огромный коричневый таран налетит на него, сомнет, затопчет, а потом перекусит пополам. Последнее, что он увидел — фигуру Тасуэи в воде с молитвенно поднятыми руками.

Геродот закрыл глаза в ожидании чудовищного удара. Он стоял, стиснув зубы и не шевелясь. Это его и спасло. Неожиданно топот прекратился, словно самка наткнулась на невидимую преграду.

Очнувшийся от ступора галикарнасец увидел, что она остановилась всего в нескольких шагах. Поднятая животным пыль клубилась вокруг туши, маленькие черные глаза смотрели злобно, а ноздри раздувались от бешенства.

Бегемотиха еще несколько мгновений изучала жертву. Затем засеменила обратно к реке, решив, что комок плоти, от которого исходит сильный запах страха, больше не опасен.

Карийцы только сейчас выбрались на берег. Вовремя прийти на помощь Геродоту они не могли, да если бы и успели, секирой бегемота все равно не завалить. Толстую кожу речного чудища не могут пробить даже бивни слона или рог буйвола.

Рыдающая Анхере без сил опустилась на песок. Тасуэи прильнула к груди спасителя. Пальцы хесит нервно блуждали по его спине. Геродот чувствовал, как она дрожит, как сильно бьется сердце. Потом взял ее лицо в свои ладони и начал целовать мокрые от слез глаза.

— Все хорошо, моя девочка... Все закончилось, — шептал он.

— Тамбурин звенел, — сбивчиво говорила Тасуэи. — Но ты сидел на берегу... Я осмотрелась и ничего опасного не заметила... А когда бегемотиха выскочила, было поздно тебя предупреждать, потому что ты сам ее увидел... Я молилась Бастет... Но тебе нужно быть осторожным. Я не думаю, что нападение бегемотихи — это простая случайность. О твоем задании могли узнать враги. Я буду рядом с тобой, хотя враг может действовать и на расстоянии... Как сегодня...

Бегемотиха вернулась к детенышу, при этом никак не могла успокоиться. Грозно фыркала, пока теленок плавал возле нее, то погружаясь под воду, то выныривая на поверхность.

А когда один из крокодилов неосторожно приблизился к зарослям, она снова бросилась вперед и схватила его поперек туловища. Пока самка мотала хищника, словно тряпичную куклу, тот беспомощно дергал в воздухе лапами.

Теперь Тасуэи и Анхере были в безопасности. Однако вопрос о том, кого именно преследовал разъяренный зверь, оставался открытым. Кто должен был стать его жертвой купальщицы или Геродот?

Настес, Лид и Мис виновато переговаривались друг с другом, стыдясь своей промашки. Однако хесит поспешила заверить карийцев, что у них еще будет возможность показать себя.

Когда обе лодки отчалили от берега, стебли папируса снова раздвинулись. Сат-Хатор мрачно смотрела вслед удалявшемуся барису. Жрица кусала губы от досады.

В Мемфисе эллин сумел ускользнуть от священных крокодилов. Сейчас бегемотиха сама отказалась от преследования. И это несмотря на то, что жертва не скрывает свое настоящее имя, а ведет себя настолько беспечно, будто не боится магических ритуалов.

Не иначе хесит вознесла молитву Бастет, чтобы та попросила богиню-бегемотиху Таурт остановить бег своего земного воплощения. Но месть Сехмет рано или поздно находит приговоренную жертву, а она, ее преданная семет, обязана об этом позаботиться...

Прошло пять дней с момента отплытия из Мемфиса. За Гермополем[55] Нил плавно повернул к востоку. Столица нома Унут с ее многоэтажными домами, расписными пилонами святилищ, древними некрополями, сфинксами, чехенами, огромными статуями фараонов и богов осталась позади.

Крестьяне плыли в город Восьми богов на барисах и нуггарах, груженных дарами плодородного Египта: яблоками, гранатами, смоквами, финиками, виноградом, похожими на финики плодами зизифа, крупными грушевидными ягодами персеи.

Другие корзины были заполнены огурцами, луком, чесноком, сельдереем, а также огородными травами: мятой, душицей, розмарином. Рядом лежали толстые связки листьев латука, стеблей порея, пучки укропа и петрушки.

Деревенские лекари везли особые растения: листья бессмертника, плоды фенхеля, корни, цветы и листья мандрагоры, которую египтяне называют травой Диа-Диа, костянки баланитеса, плоды кордии, бутоны олеандра.

Геродот по-прежнему выполнял обязанности кибернета на барисе Тасуэи. После нападения бегемотихи в походном укладе флотилии из двух лодок ничего не изменилось, лишь карийны поклялись больше не оставлять стоянку без присмотра.

Галикарнасец и хесит продолжали беседовать под тихий плеск воды за бортом. Геродот не мог отвести от жрицы восхищенного взгляда. Да и она теперь смотрела на него другими глазами — изучающе, и в то же время доверчиво.

— Помнишь, я тебе рассказывала про дочь Рампсинита?

— Да... Меня позабавило, что отец отдал ее в публичный дом, а ты объяснила этот поступок ритуальной проституцией... Сказала, будто многие знатные египтяне так поступают, даже сами фараоны.

— У тебя хорошая память, — похвалила хесит галикарнасца. — Ты когда осматривал пирамиду фараона Хеопса, заметил рядом с ней мастабы и пирамиды поменьше?

Геродот кивнул:

— А что?

— Так вот... Одна из этих пирамид — усыпальница его дочери Мересанх. По легенде, Хеопс тоже отправил ее в публичный дом. Якобы зарабатывать деньги на камни для своей пирамиды.

— Ужас какой, — охнул Геродот.

— Ужас не ужас, а себе на пирамиду она тоже накопила, — язвительно заявила Тасуэи. — Просила любовников вместо золота расплачиваться каменными блоками.

— Ты как будто одобряешь распутство, — расстроился галикарнасец.

— Дурачок, — мягко пожурила его хесит. — Даже не думай про меня такое... Жрица жрице — рознь. В храме Бастет для ритуальной проституции есть нефрут... Я просто хотела тебя проверить.

— Вот и проверила, — пробурчал Геродот, обиженно отвернувшись.

А Тасуэи с улыбкой смотрела на него...

Когда хесит снова направила барис к берегу, карийцы тоже причалили. Анхере замахала на них руками — оставайтесь на лодке, так хочет Тасуэи. Настес вопросительно взглянул на Геродота, но тот сделал протестующий жест.

Хесит взяла галикарнасца за руку и повела в заросли акации. Когда кусты скрыли обоих от посторонних взглядов, она сбросила с плеч каласирис. Золотые браслеты на ее запястьях тихо зазвенели.

Геродот задохнулся от охватившего его желания. Он трепетно коснулся пальцами ее плеча, затем погладил нежную кожу на шее, там, где еле заметно билась синяя жилка.

Опустил руку на грудь жрицы. Наконец, провел ладонью по едва выпуклой чаше живота, еще ниже... И, не в состоянии больше сдерживаться, потянул за собой в траву.

Из толщи кустарника доносилось звучное щебетание синегрудой варакушки. Птичка посвистывала, потом пощелкивала, наконец, заливалась трелью. И два тела на зеленом ковре то замирали, то снова неистово сплетались, исполняя вечную, как воды Нила, мелодию любви...

Спустя еще четыре дня показались Фивы, древняя столица Египта, которую египтяне считали началом всего мира.

Сначала выплыл огромный остров в окружении бесчисленных мачт и парусов рыбачьих лодок. От Нубийской пустыни навстречу барису с нуггаром по обоим речным рукавам катились воды мощного паводка.

Река обтекала преграду, слизывая с берегов все, что рыбаки не смогли или не успели закрепить: лодки, жердяные изгороди, сарайчики для засолки рыбы... Подмытый стог сена накренился, грозя развалиться и уплыть. Под яром, жалобно блея, барахталась забытая хозяином на лугу коза.

На восточном берегу Нила, где располагалась резиденция фараонов, высились пилоны святилищ божественной триады: демиурга Амона Великого, его жены Мут — богини озера Ашеру — и их сына, свирепого лунного бога Хонсу.

Карниз храмовой стены белел над зеленым пальмовым морем. Вздернутые к небу шпили обелисков Хатшепсут в квартале Нут казались указующими перстами богов.

Далеко на западе солнце золотило складки Ливийских гор, у подножия которых раскинулись заупокойные храмы властителей Египта в окружении некрополей знати, военачальников и жрецов.

От пристани «города мертвых» в сторону хребта убегали насыпи под покровом пыльного марева. Отсюда такабары персидского царя Дария семь дней гнали рабов по песчаной пустыне и везли на запряженных ослами повозках камни для строительства святилища Амона-Ра в Южном оазисе.

Нуггар вслед за барисом направился к Восточной пристани. Геродот насчитал у причалов не меньше восьмидесяти зерновозов и грузовых судов для перевозки скота и жертвенных даров.

От Нила вел канал к искусственному озеру перед стеной храма Амона-Ра. По дощатым причалам от кораблей к воротам сновали рабы с мешком за спиной или коробом на голове.

Огромная священная ладья Амона-Ра — Усерхетамон — тяжело привалилась к собственному причалу. Сейчас она спит, но скоро проснется, когда статуя Амона-Ра с началом «Прекрасного праздника долины» отправится на ней в путешествие по святым местам западного берега Нила.

Галикарнасец обратил внимание на большой плавучий шатер. Голова Хатхор пристально вглядывалась в гостей с парусиновой стенки, высунув из-под парика коровьи уши.

Шесты по углам плота были увенчаны красными дисками в обрамлении растопыренных черных рогов. С крыши шатра свисали длинные гирлянды свежесорванных водяных лилий. Голые проститутки сидели в ряд на краю настила, болтая ногами в воде.

Плот соединялся с причалом сходнями из жердей, на которые были набросаны травяные маты. Несколько мужчин перебирались по ним, держась за натянутую от берега к плоту веревку.

Заметив посетителей, одни девушки начали игриво брызгать на них, другие призывно замахали руками. Бледнокожие ливийки поднимали за соски грудь, а черные эфиопки бесстыдно распахнули широкие бедра.

В глаза галикарнасцу бросился большой желтый сноп, стоявший вертикально между двух набитых травой корзин. Тасуэи прошлась по плоту равнодушным взглядом, однако карийцы не смогли сдержать ироничных усмешек.

— Фаллос? — догадался Геродот.

— Ага, — подтвердил Настес. — Его издалека видно.

Как и в Мемфисе, путники разделились. Брат с сестрой отправились в жреческий квартал города Ипет-Сут[56] в сопровождении бакет. Геродот и карийцы двинулись к портовому кварталу, где располагалось подворье для чужестранцев.

Выбрав себе комнату, путники разобрали сваленные в углу подголовники и расправили тюфяки. Поужинали оставшейся от обеда полбяной кашей. Пущенный по рукам горшок пива опустел быстро.

— Ты не против, если мы с Лидом навестим плот Хатхор? — спросил галикарнасца Настес. — С тобой останется Мис.

— Да пусть тоже идет, — добродушно сказал Геродот. — Он не человек, что-ли... Сундук я сам посторожу. Вряд ли на подворье стоит опасаться грабителей. Здесь всегда людно.

— Мис не пойдет, — заявил Настес. — Его женщины не интересуют, а в номе Уасет мужеложество не поощряется... Так что на плоту ему делать нечего.

— Вот оно как, — удивился галикарнасец.

Но потом вспомнил невозмутимый взгляд Миса, когда тот смотрел на купающихся Тасуэи и Анхере.

Геродот относился к однополой любви с присущей эллинам терпимостью. Страстные отношения между мужчинами всегда считались в Элладе в порядке вещей.

Увлечение подростками процветало по всей ойкумене с древнейших времен. А прозвище филомейпас — любитель отроков — даже стало в Афинах почетным титулом, которым Экклесия наградила Софокла.

Как правило, старший из двух любовников отвечал за этическое воспитание своего подопечного, внушал ему благородные порывы, вдохновлял на добрые поступки. Зачастую выступая его советником, другом и учителем мужских доблестей.

На дорийца, который не имел юного воспитанника, соседи смотрели с подозрением. В Галикарнасе, как и в Афинах, существовало только одно табу — нельзя вступать в телесную близость с мальчиком, которому еще не исполнилось двенадцати лет.

Поэтому Геродот равнодушно воспринял признание Настеса в том, что его сын предпочитает мужчин женщинам. Ему нет до этого никакого дела, даже если египтяне считают такую любовь предосудительной.

Зато настоящая беда, по его мнению, — это когда египтянка совокупляется с козлом, как поступают жительницы Мендеса. Но, похоже, в Дельте скотоложество никого не смущает.

Ладно, невозмутимо сказал он. — Пусть остается со мной на подворье.

Мис решительно надел сандалии:

— Я погуляю по Ипет-Сут, разведаю обстановку, поговорю с кем-нибудь... Чего время зря терять... Ты не против?

— Конечно, нет, — согласился Геродот.

За время пути он оценил преданность карийцев, искреннюю заботу об общем деле, дружескую поддержку. Каждый из них готов был разбиться в лепешку, стоило галикарнасцу попросить о помощи.

По Дороге торжеств Мис прошел к северному храму Амона-Ра. Бараноголовые сфинксы провожали его беспристрастным взглядом с высоких цоколей. Кариец насчитал не меньше ста фигур.

Рабы убирали с вымостки ослиный помет, замывая темные пятна на квадрах речной водой. Метлы из пальмовых листьев взбили над мифическими существами пыльную завесу.

На красных и желтых мачтах перед Западным пилоном развевались флаги. Чехены из пихтового дерева резали острыми гранями душный вечерний воздух. Электровые острия сверкали закатным солнцем. На стенах пилона в окружении иероглифов замерли надменные боги.

Паломники то и дело падали на колени перед статуями обожествленных фараонов. Разносчики фруктов и жареной дичи громко нахваливали свой товар. Жрецы на ходу кивали друг другу, не желая тратить время на праздные разговоры.

Мис окунулся в темный портал. Прошел по горячим плитам внутреннего двора до двух каменных цистерн, чтобы, несмотря на толкучку, омыть ноги перед посещением святилища.

В гипостиле прятались тени. Карийцу показалось, что он вошел в подземный лес из гигантских папирусов. Но из окон нефов бил яркий свет, словно это горели пятиконечные желтые звезды на потолке. А прямо над головой карийца в нежной синеве нарисованного неба распростерли крылья коршуны Мут и Нехбет.

Побродив бесцельно по колоннаде. Мис вышел к священному озеру Ишеру. Опустился на мраморную скамью, наслаждаясь тихим вечером, благолепием храма и озерной прохладой, умиротворенно накрывшей портики, колонны, статуи теменоса, а также огромный гранитный памятник триединому богу Солнца.

Над водяными лилиями клубилась мошкара. По травяному газону среди сикомор, тамарисков и персей безмятежно расхаживали белые ибисы — птицы Тота. Водную рябь рассекало гусиное семейство — воплощение Великого Гоготуна.

Цапля бога Вену деловито высматривала лягушек в гуще лотосовой лужайки. Священные павианы воровали у зазевавшихся паломников вещи, но тут же бросали добычу, получив взамен горсть фиников или кусок лепешки.

На карниз Хранилища приношений опустилась стайка ласточек. Священные птицы Исиды оживленно галдели, словно делились друг с другом успехами в поисках тела Осириса.

Рядом с Мисом на скамью сел человек. Кариец покосился на незнакомца — безволосая голова, белоснежная жреческая схенти с передником, покрытое слоем косметики лицо.

Веки подведены черной галенитовой мазью, чтобы защитить глаза от пыли и насекомых. Аккуратно подстриженные ногти выкрашены в зеленый цвет. Египтянин явно ухаживает за собой и имеет для этого средства.

— Чужестранец? — спросил жрец на койнэ.

— Да, — честно признался Мис.

А чего скрывать, на египетском языке он говорит с акцентом, носит бороду, кожа у него другого оттенка — не красной бронзы, а ореховой скорлупы. Да и одет он как человек с севера, в хитон и кожаные сандалии.

— Эллин? — не унимался незнакомец.

— Кариец.

— Из Карии?

— Нет... Родился в Навкратисе.

От жреца исходил отчетливый запах скипидара, терпентина и дорогих благовоний.

«Слишком сильный аромат для человека, который просто присутствовал на службе с воскурением фимиама... Значит, умасливает кожу специально», — решил кариец.

Поэтому, когда ладонь незнакомца легла на его запястье, он понимающе ухмыльнулся.

— Как тебя зовут? — спросил Мис.

— Амони... Я потомственный хем-нечер храма Амона-Ра... В перерывах между службами выполняю в квартале жрецов обязанности писца, надзирающего за чужестранцами. Вот поэтому и заговорил с тобой... А твое имя?

Мис назвал себя, объяснив, что он здесь проездом.

— Хочешь, я покажу тебе святилище? — спросил Амони.

Кариец молча кивнул.

Оба поднялись, чтобы неспешно направиться в глубь расписанных фресками кирпичных зданий. В тени возле маленькой деревянной двери служебного флигеля жрец вдруг задышал учащенно и шумно, а затем порывисто прижал Миса к стене.

Носом он начал яростно тереться о нос карийца, при этом руку запустил ему под хитон.

— Нет... Не так... А вот так... — прошептал Мис, впиваясь губами в губы Амони...

Вскоре любовники вышли наружу. Дверь кладовой захлопнулась за ними с глухим деревянным стуком. На лице жреца застыло умиротворенное выражение. Мис тыльной стороной ладони вытирал влажный рот.

— Может, зайдешь ко мне домой? — с надеждой в голосе спросил Амони. — Тут недалеко... Угощу тебя мендесийским вином... Хорошее...

Кариец отрицательно покачал головой. Опыт подсказывал ему, что показывать любовнику свою доступность нельзя, пусть помучается ожиданием. Тем слаще окажется следующее свидание.

— Мы еще увидимся? — в голосе египтянина сквозила тревога.

— А ты хочешь? — с откровенным вызовом спросил Мис.

Жрец снова задышал, но кариец протестующе уперся в его грудь ладонью.

— Мы с тобой оба горячи — как Сетх и Хор, хотя та история плохо закончилась, — с легкой усмешкой сказал он.

— Сетх поплатился своим мужским достоинством, а у меня все на месте, — Амони мягко погладил передник ниже пояса. — И мне больше нравится история придворных мастеров по уходу за ногтями — Хнумхотепа и Нианххнума... Так все-таки...

— Приду на днях, — пообещал Мис. — Где тебя искать?

Хем-нечер с сомнением покачал головой:

— Не найдешь, потому что в храме служит несколько сотен жрецов... Я каждый вечер буду ждать возле алтаря Птаха-Сокара... На закате.

Кивнув, Мис растворился в толпе покидающих храм паломников.

Из мрака колоннады на любовников пристально смотрела чернокожая женщина с красными татуировками на плечах. Сат-Хатор проводила карийца долгим безжалостным взглядом, затем последовала за жрецом. На лице семет играла хищная улыбка.

Когда Нефтида в образе соколицы пронеслась по закатному небу, чтобы вместе с Ра отправиться в ночное плаванье по подземному Нилу, на подворье состоялось совещание.

Мис нажарил тиляпий в масле орехового дерева бак. Хети принес большой арбуз, а Анхере выставила корзинку пирожков. Геродот добавил от себя горшочек акациевого меда. Тасуэи поставила в вазу букет из васильков и ромашек.

На полу чадила лампа, заправленная маслом клещевины. Усевшись в кружок, друзья тянули пиво через тростинки из двух кувшинов. Тасуэи пила только молоко, так как ей предстояло участвовать в утренней службе.

От пива, чесночного соуса и пирожков с луком хесит отказалась, чтобы сохранить ритуальную чистоту дыхания. Зато налегала на сладкие пирожки с плодами рожкового дерева.

На этот раз ее шею украшали бусы из бисера и сердоликовых камешков вперемешку с маленькими золотыми амулетами: кошачьими головами, оберегами «Око Хора», фигурками пляшущей Бэсит, скарабеями, а также символами анх.

Закончив есть, Тасуэи прополоскала рот, пожевала шарики кифи и водрузила на парик ароматический конус. Затем попросила Миса рассказать о знакомстве с жрецом из храма Амона-Ра как можно подробнее.

— Хем-нечер? — переспросил Геродот, потирая ладони. — Очень хорошо... Вот откуда у него ключ от кладовой.

— Вообще-то плотские отношения в храме — это святотатство, — покачала головой Тасуэи. — Если бы вас застали на месте совершения нечистого поступка, он поплатился бы саном, а тебя как чужестранца могли запросто забить камнями... Хотя, с другой стороны, он может иметь в храме прочное положение, поэтому так легко нарушил правила... Такой жрец способен пойти еще дальше...

— Как вы расстались? — спросил карийца Геродот.

— С трудом... — улыбнулся Мис. — Договорились о новой встрече.

Тасуэи с сомнением посмотрела на него:

— Я сумею приворожить его к тебе, но последствия могут быть непредсказуемыми... Страсть в его сердце вспыхнет пожаром, и от этого огня нет спасения... Ты справишься?

Мис пожал плечами:

— Может быть, мне даже понравится... А потом мы отсюда уедем.

Тасуэи попросила его завтра после полудня не отлучаться с постоялого двора. Все необходимое для ворожбы ей поможет принести Анхере. Бакет уже совершала вместе с хозяйкой магические обряды, поэтому дополнительная помощь не потребуется.

После позднего обеда Тасуэи, Хети и Анхере отправились в жреческий квартал.

Мис улегся спать, а Геродот снова расправил папирусный свиток и заскрипел тростниковым каламом: «...Все египтяне, принадлежащие к храмовому округу Зевса Фиванского или живущие в Фиванской области, не едят баранины, но приносят в жертву коз. Ведь они не везде почитают одних и тех же богов. Только Исиду и Осириса (который, по их словам, есть наш Дионис) они все одинаково чтят. Напротив, египтяне, принадлежащие к храмовому округу Мендеса, не употребляют в пищу козьего мяса, но приносят в жертву овец...»

Настес с Лидом вернулись на подворье поздней ночью, пьяные и довольные. Поставили на пол завернутый в холстину кувшин пива. Разбудив Миса, они уговорили его выпить с ними. Геродот завернулся с головой в гиматий, однако ругаться не стал — пусть карийцы отдохнут от службы...

Галикарнасец с рассветом ушел в храм Амона-Ра, чтобы разобраться в одной запутанной истории. На Самосе он слышал рассказ о двух черных голубках, когда-то улетевших из египетских Фив.

Одна из говорящих птиц направилась в Ливию, чтобы основать прорицалище Аммона. Другая оказалась в Додоне, где по ее приказу был воздвигнут оракул Зевса.

Геродот сильно сомневался в существовании говорящих голубок, поэтому надеялся услышать, как все было на самом деле, из первых рук. Галикарнасец твердо следовал раз и навсегда установленному для себя правилу: он должен записывать все, что ему рассказывают, но верить всему не обязан.

Утром Тасуэи принесла на алтарь Амона-Ра дары храма Бастет: пять буханок пшеничного хлеба, пять кусков ладана, пять комков патрона, корзину фруктов и корзину жареного мяса.

В полдень хесит и бакет вошли на подворье чужестранцев.

Мис как раз расспрашивал Геродота о голубках.

— Да не было никаких голубок, — отмахнулся галикарнасец. — Это метафора... Оказалось, что финикияне похитили двух жриц из храма Амона-Ра, сестер-эфиопок, и продали купцам — одну сестру увезли в Ливию, другую в Элладу. Вот вам и черные птицы... Жрецы, конечно, пытались их разыскать, да куда там... И не щебетали они вовсе по-птичьи, просто разговаривали между собой на египетском языке, который ни финикияне, ни эллины не понимали.

Тасуэи разложила на циновке магические предметы: похожую на персидский кулах островерхую льняную шапку, шарф из пальмового волокна, мешочек хны.

— Ну, что ж... — деловито сказала хесит, обращаясь к Мису. — Пора превратить тлеющий уголек в костер... Но ты должен сам приготовить зелье, чтобы оно внушило Амони страсть именно к тебе... Сделаешь так... На рассвете оденешь на голову этот колпак, на шею повяжешь шарф, а на правой ладони нарисуешь хной скарабея... Потом выйдешь на пастбище, лучше всего там, где паслись быки... Ищи свободную от травы песчаную прогалину. Смотри внимательно: в тени должны быть норки. Ты сразу такую узнаешь — над входом в песке образуется воронка... Раскопай ее и вытащи жука. Они не кусаются, так что не бойся... Но подходит не каждый скарабей, тебе нужен маленький, обязательно с рогами и головой, похожей на рыбью. Первого попавшегося не бери, выбирай... Когда найдешь, неси в дом... Нужно семь раз прочитать заклинание...

Хесит протянула Мису свернутый в трубочку лист папируса.

Кариец с трудом разобрал почерк жрицы: «О лазуритовый скарабей, которого я вынес из песчаного храма. Ты подносишь бронзовый шар к своему носу, ты раскрываешь свой рот, чтобы съесть его, ты топчешь лапами полевой мятлик во славу фараона. Посылаю тебя к Амони, чтобы поразить его тело от сердца до паха, все его внутренности и анус. Чтобы утром, глядя на солнце, он просил его не восходить, а вечером, глядя на луну, он просил ее не подниматься, а днем, глядя на воду, он просил ее не омывать ноги фараона. Чтобы просил поля не зеленеть, а деревья не цвести. Чтобы шел за Мисом из Навкратиса всюду и всегда».

Когда он прочитал заклинание, Тасуэи продолжила:

— После этого ты одной рукой должен погрузить скарабея в миску с молоком черной коровы, а в другой держать оливковую ветвь. Пока жук будет там лежать, семь раз прочитай вот это заклинание.

Хесит передала ему еще один папирус.

Мис еле слышно забормотал:

— Ты несешь, о скарабей, горе ему, великое горе. Глаз твой зоркий, как око Пхре, сердце твое бьётся вместе с сердцем Осириса, твоего отца, щедростью ты подобен Шу. Ты вселяешься в Амони, чтобы разжечь огонь в его сердце и в его плоти. Пусть Амони последует за Мисом из Навкратиса, туда, где он живет...

— Зачем... — засомневался Мис. — Не надо, чтобы он за мной шел... У меня в Навкратисе остался друг... Обещал ждать.

Хесит недовольно мотнула головой:

— Пусть ждет... Никто за тобой никуда не пойдет, но из заклинания строчки убирать нельзя, иначе оно не сработает. Теперь так... Вынешь скарабея из молока, натрешь ему брюшко песком и положишь сушиться на солнце... Поставь рядом с ним на несколько дней тимиатерион с тлеющим ладаном. Когда жук подсохнет и пропитается благовонием, надо будет разрезать его бронзовым ножом пополам... Потом состриги ногти с пальцев на обеих руках, только не смешивай. Правую половинку жука положи в котелок вместе с ногтями от пальцев правой руки. Перемешай и накрой виноградной лозой... Лоза есть?

— Куплю на рынке.

— Хорошо... Добавишь в котелок девять яблочных зерен. А сверху помочишься... И поставь смесь на огонь... Только не надо много мочиться, пусть моча просто закроет гущу... Пока зелье будет вариться, говори вот это.

Тасуэи протянула карийцу новое заклинание.

Он прочитал вполголоса:

— О Непхалам, Балла, Балкха, духи пустыни и горных пропастей, направьте весь свой жар и весь свой огонь на плоть и на внутренности Амони. На сердце его, на каждый член и на кожу. Пусть Амони пойдет за Мисом из Навкратиса, туда, где он живет.

Тасуэи продолжила наставление:

— Когда зелье закипит, дай ему остынуть. Должно загустеть... Тогда скатай из смеси шарик и брось его в кувшин с вином... Прочитай семь раз заклинание.

В руки карийца лег следующий папирус.

Мис снова забормотал:

— О лазуритовый скарабей, твои глаза — это очи Пхре и Атума, изобилие твоих даров сродни щедрости Шу, а сердце твое такое же радушное, как у Осириса. Ты — бык из Пуна, не уступающий в красоте самой Исиде. Ты исполнишь мое желание так же, как ты утоляешь жажду, высушиваешь каналы, рассеиваешь пески ветром. Я посылаю тебя к Амони, чтобы зажженный тобой огонь опалил его нутро, поселил безумие в его сердце и лихорадку в члены. Пусть он как солнечный луч за тенью следует за Мисом из Навкратиса туда, где он живет. Пусть Амони любит его и сходит по нему с ума. Пусть он будет плакать от любви ночью и мучиться от страсти днем. Пусть Амони не сможет ни есть, ни пить. Заставь его бросить прохладу дома своего, чтобы последовать за Мисом из Навкратиса туда, где он живет. Глаза в глаза, сердце к сердцу, ступня за пятой. Торопись. Поспеши.

Хесит довольно закивала:

— Все верно... Налей ему вина из кувшина. Пусть выпьет у тебя на глазах.

— Понятно... А ногти с левой руки куда девать?

— Положи на чистую ветошь левую половинку скарабея, посыпь этими ногтями... Еще добавь состриженные ногти с пальцев левой ноги... Потом все это смешай с шафраном и миррой. Смесь заверни в кулек и привяжи к своей левой руке, когда ляжешь с ним спать... Все понятно?

Теперь кивнул Мис.

Тасуэи облегченно вздохнула:

— Ну, тогда все... И не забудь положить на член Амони амулет «Око Хора», когда он заснет.

Она протянула карийцу покрытую цветной эмалью терракотовую пластинку.

Вечерние тени сгущались в Южных пропилеях. Сквозь лозы винограда пробивались лучи затухающего солнца. Ветер перемешал темные и светлые пятна в колоннаде, отчего стены стали походить на мех крадущегося леопарда.

Воздух пах водяными лилиями с алтаря Птаха-Сокара. Зеленокожий покровитель мертвых торжественно смотрел на запад, словно принимая поклонение от упокоенных душ.

Амони заметил Миса, стоило тому выйти из мрака пропилей. Жрец еле сдержался, чтобы не броситься навстречу карийцу. Волнение застряло комом в горле.

— Твое приглашение еще в силе? — игриво спросил Мис. — Или ты снова предложишь мне тесную и пыльную кладовую...

Амони повел его к восточному выходу из храма. Окованные бронзой ворота из ливанской пихты оказались широко распахнутыми. Здесь, как и у первого пилона, было многолюдно.

Паломники били земные поклоны высокомерным статуям, нищие юродствовали, утомленные жизнью калеки буднично вытягивали культи и обнажали облепленные мухами язвы.

За стеной на Миса обрушился гвалт жреческого квартала. Голышом бегали дети, собаки рылись в отбросах, свиноматка вела за собой выводок поросят к отхожей яме.

Жрецы в неурочное время занимались кто чем умел. Одни крутили ногой гончарный диск, другие обмазывали свежую кирпичную кладку штукатуркой или вязали снопы из папирусных стеблей для сборки бариса.

Мис удивленно смотрел на мужчин, которые возвращались с Нила, неся на голове корзину мокрого белья.

На вопрос карийца, почему в Египте стиркой занимаются именно мужчины, Амони коротко бросил:

— Крокодилы.

Увидев в одном из дворов египтянина перед ткацким станком, Мис с усмешкой спросил:

— Ткать женщинам тоже крокодилы мешают?

Жрец пожал плечами:

— Во время нечистых дней женщинам много чего не разрешается делать, в том числе ткать...

Жилище жреца оказалось маленьким, но уютным. За глиняной оградой в центре дворика свесила оранжевые кисти одинокая сесбания. Возле финиковой пальмы высился купол глиняной печи с зольником.

Деревянная дверь пряталась за кустом арабского жасмина самбак. Навес на шестах отбрасывал густо-синюю предзакатную тень. Крутая лестница вела на крышу, где ветер полоскал кусок такой же выцветшей ткани.

Мис осторожно прошлепал по усыпанному толченым углем полу. Убранство комнаты поразило его аскетизмом: пара квадратных деревянных ящиков с узкой спинкой для сиденья, стол, бельевой сундук, который служил еще и столом.

Из ниш на гостя смотрели домашние боги: Исида, Хатхор, Таурт, Бэс, Бэсит, а также бюсты почитаемых предков. Низкая зимняя кровать с ножками в виде бычьих копыт была застелена циновками. На побеленной стене висели полки с глиняной посудой. В комнате приятно пахло терпентином.

Амони нетерпеливо взял гостя обеими руками за небритые щеки.

— Мы разве не полезем на крышу? — глухо спросил Мис.

— Нет... Там мы будем как на ладони... Милый...

Когда оба, наконец, оторвались друг от друга, кариец потянулся за котомкой.

— У меня для тебя подарок, — соврал он, доставая кувшин. — Вино из Навкратиса... Надеюсь, не испортилось на жаре, я его всю дорогу держал в ведре с речной водой.

— Ого... довольно промычал жрец, смакуя напиток. — По вкусу напоминает наше, египетское.

— Так Навкратис — в Египте, — усмехнулся кариец.

— Будешь? — Амони протянул кувшин Мису.

Тот отодвинул его руку в сторону:

— Нет, не хочу... Мне бы пива.

— У меня есть немного в погребе. Сейчас принесу...

Когда Амони уже засыпал, обнимая Миса, он сонным голосом спросил:

— А что у тебя с рукой?

— Так... Ничего страшного. Лампу опрокинул... Надо просто подержать на ожоге лекарство.

— Пахнет вкусно, — прошептал жрец. — Или это твоя кожа...

Амони зарылся лицом в волосы на груди карийца, блаженно закрыв глаза. Когда он задышал ровно и спокойно, Мис нашарил в котомке уджат. Терракотовый амулет накрыл пах египтянина, источая невидимую глазом, но неотвратимую мощь...

Амони проснулся как от толчка. Теплый ночной ветер шуршал под окном листьями. В ушах звенело, сердце сжималось от необъяснимой тоски, кожа покрылась испариной.

«Откуда это здесь?» — подумал он, подбирая с циновки «Око Хора».

Рядом никого не было. Внезапно перед ним встал образ карийца — высокий лоб в обрамлении черных кудрей, шелковистая борода, широкие плечи над узкой талией, сводящий с ума запах мускуса под мышками.

Жрец вспомнил тонкие сильные пальцы, теплую щеку любимого у его щеки, умелые губы, трепетный, но такой настойчивый язык...

— Мис... — прошептал он. — Кто ты? И зачем ты мне встретился?

На усеянном звездами животе богини Нут желтым пупком блестела луна. Едва различимые облака на мгновение затуманили огромный ущербный диск и сразу пропали, будто Хор решил моргнуть, утомившись следить за Египтом с высоты ночного неба.

Амони закрыл глаза от сладкой боли. Демоны безответной любви впивались в него зубами, доводя до мучительной неги и заставляя пах набухать кровью, а сердце биться так отчаянно, как бьется в силке пойманная птица...

Такое случилось с ним впервые. Весь последующий день Мис не выходил у него из головы. Он долго ждал карийца в условленном месте, и когда тот, наконец, появился, в животе у жреца запорхали бабочки.

— Мне нужна твоя помощь, — смущенно проговорил Мис, когда оба восторженно созерцали закат на циновке под навесом, сплетя пальцы.

В тени было безветренно, поэтому аромат жасмина окутал любовников невидимым благоухающим покрывалом.

— Слушаю, — Амони не мог отвести от карийца зачарованного взгляда.

— Ну... У тебя ведь есть ключи от кладовых?

— Да... Только там нет ничего интересного. Мука, пиво, свечи, благовония...

— А где хранятся ритуальные атрибуты?

— На складе священной утвари... Но ключи от него есть только у жреца ит-нечер.

— Мне нужна реликвия эллинов, которую привезли из Дафн... Сфагион — чаша для сбора жертвенной крови. Очень... — положив ладонь на бедро египтянина, Мис вкрадчивым голосом спросил: — Достанешь?

— Зачем тебе? — удивился Амони. -— Ты же не эллин.

— Нет, — согласился Мис, — я кариец... Но должен выполнить просьбу эллина.

Жрец глубоко задышал и прикрыл веки. У него кружилась голова от близости сердечного друга, руки дрожали, дыханье перехватило. Он даже не помнил, что ответил.

А потом была новая ночь — мутная от выпитого вина, бесконечная, безумная...

Когда ит-нечер направился в банный флигель, Амони незаметно двинулся следом. Выждав для верности некоторое время, он толкнул тяжелую дверь. В предбаннике было душно, пахло потом, содовым раствором и можжевельником.

В углу мокрой грудой лежали отработанные веники. На каменной плите возле стены высились три кучи — золы, песка и натрона. Из каждой торчал костяной совок.

Раб добросовестно подметал дорожку в парилку пучком пальмовых листьев. С крюков на стене свисала жреческая одежда, краями закрывая влажную поверхность скамьи.

Кувшины хесмени с носиком отсвечивали надраенной до тусклого блеска медью. Сложенные стопкой глиняные тазики шау-ти сулили прохладу ритуального очищения. Намокшие опилки на полу предбанника после щебневых дворов и выщербленных плит храма казались мягким ковром.

Амони быстро заглянул в парилку. Во влажном тумане замерли фигуры. Одни жрецы грузно лежали на мраморных скамьях. Другие поливали голову водой из кувшина, погрузив ступни в таз. Среди плеска воды и довольного утробного фырканья, слабо доносились звуки разговора.

Да, ит-нечер здесь. Вон его толстое тело дюгонем распласталось на скамье, в то время как раб охаживает спину и ноги жреца веником. Амони начал неторопливо раздеваться.

Зацепив позднего посетителя равнодушным взглядом, уборщик потащил кожаное ведро с мусором наружу. Стоило входной двери хлопнуть, как жрец рванулся к крюкам с одеждой. Вот и связка ключей — висит на кольце из медной проволоки под мятой схенти.

Еще несколько мгновений — и нужный ключ оставил отчетливый отпечаток в комке сырой глины. Амони повесил связку на место, быстро оделся, а затем со скучающим видом вышел из предбанника...

От Северного портала храма Амона-Ра Сат-Хатор направилась к часовне Мертсегер, богини-хранительницы фиванского некрополя. Приоткрыв дверь, она увидела в полутемном зале стол для мумификации и рядом с ним двух занятых работой бальзамировщиков.

Тогда она бегло осмотрела сквозь щель все помещение. Над столом возвышалась статуя Мертсегер с коброй вместо головы. Тварь расправила капюшон и оскалила пасть, уставившись перед собой яростным взглядом, словно хотела прогнать злых духов Дуата.

Под цоколем приютился раскрашенный сюжетами загробной жизни глиняный ящик с канопами. Гроб из дорогого ливанского кедра опирался на стену, рядом стояла крышка.

Жрец хери-сешет в маске Анубиса сосредоточенно отпиливал у трупа ступни, чтобы тело умершего поместилось в гроб, купленный им по случаю еще при жизни, и как оказалось — не по размеру.

Помощник уту всем телом навалился на колени трупа, помогая жрецу. Но ноги несчастного все равно елозили по каменной столешнице, словно он не хотел вползать в Дуат на четвереньках. В желтом круге лампового света отчетливо виднелись гнилостные пятна на коже.

Ушебти в углу часовни терпеливо ждали похорон, чтобы приступить вместо хозяина к работе на загробных полях Хетеп. Над курильницами вился дымок дешевого благовония из пихтовой живицы.

Семет тихо скользнула в часовню. Опустив котомку на пол, откинула со спины край накидки. Кобра на плечах «Любящей молчание» продолжала беззвучно шипеть в бесконечность Нехех — ей было все равно, что сейчас произойдет.

Хопеш с хрустом вошел в череп бальзамировщика, раскроив маску. Обмякшее тело грудью повалилось на стол, лицом прямо в темную жижу под распиленными ногами. Помощник бросился к выходу, но коса молнией рассекла воздух. Отрубленная голова кочаном капусты покатилась по плитам.

Семет сняла косу с посоха. Тщательно вытерла ее куском холстины. Вынув заглушку, насыпала из верхнего колена на лезвие немного сухой могильной земли.

Затем вставила заглушку на место и перевернула посох. Из нижнего колена высыпала пыль, взятую с перекрестка дорог. Размешала пальцем смесь, бормоча заклинание на лишение воли. Пересыпала порошок на холстину, свернула ее в кулек, после чего спрятала в котомку...

Вечером Амони снова ждал Миса возле алтаря Птаха-Сокара. В руке хем-нечер бережно сжимал объемистый сверток. Когда ему на плечо легла чья-то рука, он порывисто повернулся.

Но вместо карийца жрец увидел перед собой эфиопку в черном калисирисе. Внезапно незнакомка подняла ладонь и сдула с нее порошок прямо ему в лицо. Растирая глаза, Амони хотел возмутиться, даже открыл рот, чтобы отчитать ее.

Потом медленно сомкнул губы. Взгляд жреца потух, плечи опустились, а руки повисли вдоль тела, как плети.

— Иди за мной, — тихо приказала семет.

Она развернулась, чтобы направиться к часовне Мертсегер.

Сат-Хатор приступила к ритуалу наведения порчи на Геродота.

Можно было, конечно, просто пырнуть его ножом в безлюдном месте. Но после случая с бегемотихой рядом с ним постоянно находятся карийцы. В том, что они хорошие бойцы, семет убедилась после того, как они разметали охрану шетаита.

На подворье для чужестранцев шум устраивать тоже не стоит. Прежде чем она доберется до жертвы, придется уложить не одного постояльца. Но ее могут схватить, а храму Сехмет дурная слава не нужна.

Чтобы убить врага, необязательно устилать дорогу к нему трупами. Нужно просто дождаться удобного момента. Или применить заклятие, которое может оказаться более верным средством на расстоянии, чем отточенный клинок вблизи.

Семет не случайно выбрала для камлания часовню богини смерти. Теперь ей не придется проводить ночь на некрополе, чтобы подчинить своей воле проклятую муут.

У погибшего каторжника или преступника, которого казнили по приговору суда, нет имени, а значит, он проклят. Но Сат-Хатор решила, что душа еще не готовой для погребения мумии заменит ей душу безымянного покойника с некрополя.

Первым делом она повязала голову черной повязкой, на которой красной краской были нанесены имена врагов бога Ра: Сетха, дракона Апопи, крокодила Маги, черепахи и бегемота.

Вынув из котомки черную тарелку, семет положила на нее шарик, слепленный из смеси кварцевого порошка, воска, скипидара, сандаловых стружек и красного вина.

Зажгла от лампы толстую черную свечу. На палец надела кольцо с черным гагатом. Костяной жезл развернула медным наконечником на север, а серебряным — на юг.

После этого бросила взгляд на сидящего под статуей Мертсегер Амони с пустыми глазами и бледными щеками. На его подбородок с губы стекала струйка слюны. Рука безвольно лежала на свертке со сфагионом.

Затем Сат-Хатор воззвала к богиням Дуата.

Сначала простерлась ниц перед статуей «Любящей молчание» со словами:

— О великая хранительница покоя умерших и покровительница Долины Та-сет-аат, позволь мне договориться с Ка этой мумии, чтобы она из Тростниковых полей наслала мой заговор через одного из твоих верных помощников на эллина Геродота.

Когда в темном углу зала раздался шорох, семет бросила туда быстрый взгляд. Серая крыса нюхала воздух, шевеля усами и буравя незваную гостью красными глазками. Спустя мгновение крыса метнулась к тарелке. Острые зубы впились в благовонный шарик.

Достав из котомки живого скорпиона, Сат-Хатор положила его на раскрытую ладонь. Черная тварь сидела спокойно, слегка перебирая лапками.

Теперь семет обращалась к Серкет:

— О великая дочь Ра, покровительница мертвых, помоги мне убить моего врага — эллина Геродота — так же, как ты помогаешь своему отцу избавляться от его врагов.

При этих словах скорпион грозно закрутил хвост в кольцо. Тогда она опустила его на пол, после чего паук быстро скрылся в глубине часовни. Сат-Хатор улыбнулась — уже две богини услышали ее.

Семет отрезала полосу от погребального бинта и накапала на нее воск черной свечи, превратив в пентакль.

Затем она попросила о помощи Нейт:

— О Великая Корова, родившая Ра, воительница и защитница мертвых, укажи верную дорогу к эллину Геродоту посланцу Сехмет так же, как ты открываешь путь фараонам.

Наконец, Сат-Хатор обратилась к Аментет:

— О Великая богиня запада, напои водой и накорми хлебом Ка этого мертвеца, чтобы она могла передать часть своей силы посланцу Сехмет для схватки с эллином Геродотом.

Пламя свечи дрогнуло, как будто по часовне прошелся сквозняк.

Сат-Хатор склонилась над мумией:

— Видишь, великие богини Дуата на моей стороне... Будешь ли и ты помогать мне во всех моих делах? Если да, то подай знак согласия.

Бескровное лицо трупа ничего не выражало. Но голова еле заметно шевельнулась вбок, словно тело приняло более удобное положение.

Удовлетворенно кивнув, семет сказала:

— Упокойся с миром, когда я закончу... Пусть сыновья Хора обеспечат сохранность твоим внутренностям. Пусть Исида и Нефтида благосклонно встретят твоих Ба, Ка и Ах на Полях Покоя. Да склонится чаша весов Истины в твою пользу... А теперь помоги мне.

С этими словами Сат-Хатор намочила пентакль в зловонной жидкости, вытекшей из распиленных голеней. Затем подошла к сидящему на полу Амони, одной рукой раскрыла ему рот, а другой запихнула туда мокрую вонючую ткань.

Приказала:

— Глотай!

Кадык жреца дернулся.

Сняв с посоха косу, семет приложила лезвие поочередно к правой кисти и глазам мумии, после чего втиснула длинную втулку в руку Амони:

— Пусть священное железо Нут обретет мощь Аментет... Да возрадуется Сехмет отмщению!

Она снова приказала:

— Встань!

Сат-Хатор помогла Амони подняться. Слегка толкнув в спину, направила к выходу из часовни:

— Спрячь оружие.

Жрец послушно сунул косу под передник схенти.

— Иди и убей Геродота... Завтра Нейт поможет тебе его найти, Серкет направит твою руку. Никто из живущих не остановит посланца Сехмет, а с мертвыми мы договорились... Но, если кто-то посмеет встать у тебя на пути — убей без сожаления... Чаша, которую ты выкрал из кладовой, поможет тебе приблизиться к Геродоту на расстояние удара.

Амони на деревянных ногах вывалился из часовни, прижимая к себе сверток со сфагионом. Постепенно его походка стала тверже, так что из Восточных ворот святилища он вышел уже уверенно, хотя и с неестественно прямой спиной.

Сзади лязгнул засов. В лунном свете статуи сидящих фараонов отбрасывали мрачные тени на дорогу. Амони направился к жреческому кварталу. Добравшись до дома, поднялся по лестнице на крышу.

Его движения были медленными и аккуратными, словно он целенаправленно выполнял чью-то волю. Жрец улегся на тюфяк, уставившись в небо блеклыми, ничего не выражающими глазами...

Тасуэи металась во сне. Перед ней стоял огромный черный пес, который рычал и скалил пасть. Хесит хотела его обойти, но пес не позволял, тоже делая шаг в сторону.

Тогда она побежала. Пес бросился следом. Его глаза злобно горели, шерсть дыбилась на загривке, а с клыков срывалась пена. Спустя мгновение челюсти зверя сомкнулись на лодыжке хесит. Тасуэи закричала... И проснулась.

«Укус собаки — это плохо, — тревожно думала она, пытаясь смахнуть с себя ночное наваждение. — Магия! Бешеная собака означает, что кто-то колдует против меня или моих близких... Но против кого? Родители мертвы, остались только мы с Хети».

Хесит озарило мрачное предчувствие: «Ни я, ни Хети никому не сделали ничего плохого... Кроме того, я нахожусь под защитой Бастет, а Хети — под защитой Нейт... Жертва магии — человек, который молится чужим богам. А каким именно? Геродот! Я люблю галикарнасца, и это значит, что он тоже близкий для меня человек... Нужно его предупредить, пока не поздно».

Тасуэи наскоро помылась и надела свежую одежду. На подводку глаз уже не было времени. Вскоре по колоннаде храма замелькал подол ее белого жреческого каласириса. Ра смотрел ей вслед с неба немигающим желтым глазом.

Подворье чужестранцев встретило жрицу тишиной. Постояльцы еще спали. Лишь изредка на выгульном дворе всхрапывал осел или со стропил хлева доносилось гурчанье проснувшегося голубя.

Хесит мягко тронула галикарнасца за плечо.

Открыв глаза, он улыбнулся:

— Ты?

А когда увидел разметавшихся во сне карийцев, удивленно спросил:

— Почему так рано?

— Мне надо с тобой срочно поговорить, — взволнованно зашептала Тасуэи. — Мне кажется, над тобой нависла беда.

Геродот продолжал спросонья щуриться, не понимая, из-за чего вся эта суматоха.

— Что тебе снилось? — не унималась хесит.

— Да всякое... — начал припоминать галикарнасец. — Помню, иду я по полю. Только не понятно, где — здесь, на Самосе, или в Галикарнасе... Хотя, наверное, здесь, потому что я страуса видел... Впереди высится огромная сикомора...

Тасуэи смотрела на него потерянным взглядом. Ей уже не нравилось то, что он рассказывает. Но она решила дослушать до конца.

Геродот продолжал:

— Так вот... Сел я, значит, на землю под деревом и начал закусывать.

— Чем? — быстро спросила хесит.

— Вялеными фигами... А запивал пивом, только оно мне показалось слишком теплым... И вдруг вижу силуэты вдалеке, как будто люди ко мне приближаются...

— Что? — вдруг спросил он, заметив, как все сильнее мрачнеет лицо любимой.

— Продолжай, — попросила Тасуэи. — Мне нужна полная картина.

Геродот снова заговорил, озабоченный ее волнением:

Вот эти люди ко мне подошли... По одежде вижу, что египтяне. Один из них протягивает мне горшок и говорит: «Многоуважаемый чати, не могли бы вы отсыпать мне и моим друзьям немного фиг? А мы вам за это подарим арфу». А из-за его спины уже высунулась рука с инструментом... И вдруг я чувствую, как у меня... Ну, это...

Он осекся в смущении, потом все-таки закончил:

— Член набухает.

И замолчал.

— Все? — спросила хесит упавшим голосом.

— Вроде как да... Больше ничего не помню.

— Больше и не надо, все и так ясно, — в голосе Тасуэи появилась решимость. — Теперь слушай... То, что ты направлялся к месту отдыха, означает заговор против тебя. Сикомора и горшок — это физическая боль, теплое пиво — страдание. Страус предсказывает беду. Дальше еще хуже... Если тебя назвали чати, это означает приближение смерти. К тебе обращались люди, которых ты сначала видел вдали — еще одно подтверждение смерти, причем близкой. Арфа означает, что тебе будет причинен вред каким-то предметом. Все равно каким, не обязательно арфой...

Она вдруг покраснела:

— Набухший член означает победу над тобой твоего врага... У тебя в Египте есть враги?

Геродот задумчиво хмыкнул:

— В Навкратисе точно есть... Ну, помнишь, я рассказывал про демарха и его пелатов, которые меня персам сдали в Дафнах, чтобы украсть мои деньги?

Тасуэи кивнула.

Геродот продолжил:

— А потом в Мемфисе... Та фигура в штольне...

— По твоим словам это была женщина.

— Да... Она стояла среди крокодилов, а они ее не трогали ... И вот еще что... Я тебе не успел рассказать про сон, который я видел в храме Нейт в Саисе. Мне приснились две богини. Мнемхотеп сказал, будто это были Хатхор и Сехмет. И что мне предстоит встретиться с обеими... Ну, или с их жрицами... Одну я уже встретил — тебя. А другую...

Хесит в задумчивости подперла подбородок ладошкой:

— Кто-то натравил на тебя жрицу Сехмет. Скорее всего, убийца преследует тебя от самого Навкратиса.

— Но почему она так долго ждет, чтобы напасть?

— Нет, не ждет... Крокодилы, бегемотиха... Мне кажется, это звенья одной цепи.

— Но ведь ты тоже в опасности, — взволнованно сказал Геродот. — Если бы я тогда не закричал, бегемотиха убила бы тебя и Анхере.

— Это верно, — согласилась Тасуэи. — Когда заклятье наложено по-умному, то в первую очередь враг с его помощью устраняет защитника жертвы.

— И что теперь делать? — растерянно спросил Геродот.

Глаза Тасуэи блеснули недобрым огнем:

— Сопротивляться! У эллинов есть обряд очищения от зловещего сна?

Геродот кивнул:

— Да... Никаких особых лумата не потребуется...

— Что это такое? — спросила хесит.

Галикарнасец спохватился:

— Специальные атрибуты, которые служат для очищения... Например горящая головня с алтаря Зевса Катарсиоса... Или молочный поросенок, если было совершено нечаянное убийство... В моем случае нужно воскурить серу, ладан, щепу лавра... Но можно просто помыться чистой водой и принести жертву Аполлону из плодов нового урожая или хлеба... Лучше всего для омовения подходит морская вода, а если ее негде взять, то бросают соль в ключевую... Разбужу карийцев, попрошу сходить на рыночную площадь к нимфею, чтобы принесли ключевой воды и свежеиспеченного хлеба. Вот и займись этим... Жди меня, я скоро приду.

С этими словами хесит вышла из комнаты.

Тасуэи вернулась перед самым рассветом, когда Венера, утренняя звезда Великой белоснежной цапли Бену, едва взошла над горизонтом. Красивое лицо хесит выражало непреклонную решимость.

Развязав шнурок путевой сумы, она вынула из нее все, что нужно для проведения магического обряда сетеп-са:

— Защиту лучше всего выставлять ночью, но у нас нет времени ждать до захода солнца, — заявила она. — Враг может появиться здесь в любой момент.

Потом требовательно взглянула на Геродота:

— Очистился?

Когда галикарнасец подтвердил, она облегченно вздохнула:

— Ну, хорошо, тогда начнем.

Шарами из черного нильского ила, смешанного с углем, человеческими волосами, размолотым тростником, кусочками савана, осколками посуды и костями животных, Тасуэи обозначила на полу четыре стороны света.

Очертив мелом круг, расставила на нем зажженные от лампы белые восковые свечи. На тростниковую циновку перед собой положила палетку с сухой краской и дощечкой для ее растирания, поставила чашу из мягкого сланца. Рядом пристроила папирусный свиток, калам, бронзовую спицу.

Живого скарабея хесит опустила спинкой вниз, чтобы он не мог перевернуться. Жук изо всех сил шевелил в воздухе лапками, но лишь беспомощно елозил по полу.

После того как Геродот по просьбе Тасуэи налил в чашу нильской воды из меха, она растерла на палетке черную краску. Развернув перед собой папирус, стала рисовать каламом магического Защитника.

Божество получилось с головой Бэса, при этом оно было четырехруким и четырехкрылым. В руках Защитник сжимал жезл уас, амулеты джед и анх, а также гарпуны и ножи. На шее у него висел знак магической защиты — са.

«Человек удержать так много предметов сразу не смог бы, но бог есть бог», — скептически подумал Геродот.

Под фигурой Защитника Тасуэи набросала барана Хнума, затем сокола Хора. Ниже изобразила бегемота Сетха рядом с крокодилом Себеком. Следом получились львица Сехмет и бык Апис.

Последней парой хесит нарисовала кошку Бастет и обезьяну Тота. Все восемь богов должны были помогать Защитнику. Оставалось написать его имя — Атум.

Тщательно выписывая иероглифы, Тасуэи объяснила Геродоту, что Атум — это вечернее воплощение Амона-Ра.

— Я буду тебя охранять, но сперва мне нужно защитить саму себя, — твердо заявила хесит.

Рисунок завершался бараньими рогами, из которых росли шесть кобр и шесть ножей — символы высшего могущества. Божественная группа была окружена магической защитой в виде восемнадцати языков пламени.

Тасуэи торжественным голосом призвала Амона-Ра, чтобы направить козни семет на главное божество всех египтян, победить которое у нее не хватит сил:

— О великая магическая сила хека Амона-Ра, приди ко мне. Моя плоть — твоя плоть, моя кровь — твоя кровь, мои кости — твои кости. Твои пальцы как стена из тростника. Твои глаза как нестерпимо яркий солнечный свет. Твои руки обнимают меня, твои ноги попирают моих врагов.

Хесит омыла пальцы нильской водой.

Теперь наступила очередь скарабея. Тасуэи оторвала жуку голову, отщипнула крылья, после чего проткнула тельце спицей и подожгла его на пламени светильника. В комнате ощутимо завоняло.

Помахивая перед собой спицей с обгорелым трупиком жука на острие, Тасуэи прочитала заклинание от мести богов:

— Пусть этот скарабей, сгоревший от гнева Амона-Ра на моих врагов, отведет из сердца богов низовий Та-меху и верховий Та-шемау гнев на меня. Грехи мои смыты священной водой Нила и находятся в руках Великого Судьи Осириса... Властитель приношений согласен с Маат, он великодушен, поэтому готов возложить мой изъян на другого... Приношу бескровные дары моему Защитнику и прошу его принять их от моего лица с благословения Бастет...

С этими словами она покрошила лепешку на рисунок Защитника, после чего капнула из чаши несколько капель смешанного с медом вина. Геродоту показалось, будто фигурки на листе папируса зашевелились как живые, а затем снова замерли в прежних позах. Или это сам свиток сжимался и расправлялся...

Все это время галикарнасец сидел на тюфяке вместе с карийцами, увлеченно наблюдая за ритуалом. Но после камлания хесит над папирусом он протер глаза, настолько нереальным показалось ему происходящее.

Свернув лист в тонкую трубочку, Тасуэи засунула ее под обтягивающий тело каласирис.

— Семет Сехмет наверняка обратится к темным силам Дуата за помощью. Поэтому тебе надо задобрить богиню некромантии, чтобы она отвела от тебя руку убийцы, — сказала хесит Геродоту тоном, не терпящим возражений. — В пантеоне эллинов есть такая?

Галикарнасец кивнул:

— Геката... Богиня ворожбы, сновидений и ночного мрака... Она способна сделать женщину бесплодной, из-за этого эллинки ее боятся... Вообще-то Геката трехликая, потому что может принимать образ богини мертвых Персефоны и богини лунного света Селены. Ей приносят жертвы на перекрестке трех дорог... Лучшее время для жертвоприношения — это два первых и два последних дня лунного месяца.

— Сегодня как раз второй день из двух последних, — довольно сообщила Тасуэи. — Самое время для того, чтобы умилостивить Гекату.

— Будем до ночи ждать? — уточнил Геродот.

— Времени нет, — с досадой выдохнула семет. — Что же делать...

И тут галикарнасца осенило:

— Пещера подойдет! Там и днем темно... Я не собираюсь поднимать из могилы труп, поэтому мне не нужны кладбище и лунная ночь. Вампиров Эмпусу и Ламию я тоже вызывать не собираюсь. Геката предпочитает просто темноту... Есть в Мемфисе пещеры?

— Еще какие... — снова обрадовалась Тасуэи. — Только они находятся на западном берегу Нила. В глубине Ливийских гор расположен некрополь фараонов. Это целый подземный город, хотя все гробницы замурованы... Но, если поискать, думаю, что найдем пустую пещеру. На подворье оставаться опасно, так что движение для нас — хорошо. Мы не будем просто сидеть и ждать убийцу, пусть он сам ищет нас... Время на нашей стороне.

Вскоре от подворья в сторону портового квартала отправился отряд во главе с Тасуэи. Настес и Лид катили тележку, на которой стоял сундук Геродота и лежала связка хвороста. Хети вел на веревке бесхозного черного щенка.

Когда хесит спросила галикарнасца, почему Гекате приносят в жертву именно собак, он ответил коротко и ясно:

— Лают на луну.

Геродот тащил мешок с атрибутами Гекаты, которые были ему необходимы для камлания: благовониями, кнутом из трех сыромятных ремней, длинным тонким ножом для разделки рыбы, пуком овечьей шерсти и ключом от комнаты, где остановились путники.

Пресный хлеб и виноградный сок нашлись на подворье. Курицу, лук, рыбу, яйца, а также медовые лепешки галикарнасец купил на портовом рынке. Геродот обегал все рыбные ряды, прежде чем обнаружил морского петуха из утреннего улова.

Мис все время порывался выхватить из ватаги играющих среди глиняных трущоб детей маленькую девочку. А когда Геродот дал ему понять, что не опустится до того, чтобы принести в жертву живого ребенка, кариец махнул рукой. Просто отнял куклу у крошки, которая сидела в уличной пыли. Галикарнасец тут же сунул ей лепешку, чтоб не плакала.

Анхере несла корзину с растениями. Стебли сорванного в канаве ядовитого аконита и лианы плюща, который зеленым ковром окутывал стены подворья, предназначались для магической смеси. Ветки пихты вместе с травой хесау нужно было бросить в ритуальный костер.

На западный берег отряд переправился на пароме. Геродот выбрал из поджидающих возле пристани повозок самую большую. Узнав, что чужестранцы направляются к некрополю фараонов, озабоченный возница вытащил амулет анх.

Потом окинул внимательным взглядом пассажиров. Заметил и черного щенка, и ритуальные растения в корзине Анхере, и красно-синие рисунки на теле Тасуэи. На простодушном крестьянском лице явственно проступил благоговейный страх.

Не доезжая до храма Сети, египтянин остановился, заявив, что дальше не повезет, нечего ему делать в городе мертвых. Как только карийцы выгрузили сундук, он начал нахлестывать ослов.

Так и катил обратно к пристани под ослиный рев. Когда он был уже в оливковой роще, из-за дерева на дорогу вышел человек с пустыми глазами и свертком под мышкой.

Возница хотел ожечь незнакомца кнутом, как вдруг тот одной рукой схватил его за ногу, а другой резко махнул возле горла. Из раны ударила кровь. Жертва свалилась в дорожную пыль, а ее место на облучке занял убийца...

Отряд остановился на перекрестке. Южная дорога уходила в долину Та-сет-неферу к некрополю жен фараонов и безвременно умерших наследников трона. Над склепами возвышались головы огромных парных статуй фараона Аменхотепа Третьего.

На западе вымостка упиралась в храм женщины-фараона Хатшепсут, над которым высилась священная вершина Дехенет. За спиной все еще желтели соломой заливные поля, хотя к ним медленно, но неотвратимо подбирался паводок.

— Здесь надо убить собаку, — заявила Тасуэи. — Кровь собрать в кувшин и унести с собой... Не всю, сколько нужно.

Геродот побледнел:

— Это должен сделать именно я? — спросил он подавленным голосом.

Хесит была непреклонна:

— Да... Ведь это ты будешь просить Гекату о заступничестве.

Галикарнасец обреченно посмотрел на щенка. Малыш бестолково рвался с поводка, высунув от жары язык. Анхере вынула из мешка ритуальную чашу и кувшин.

Хети молча протянул другу нож:

— Давай...

Не глядя щенку в глаза, Геродот одной рукой взял его за загривок, а другую подсунул под горло. Тот успел дружелюбно лизнуть его в лицо. Карийцы равнодушно смотрели, но Тасуэи в замешательстве отвернулась...

Когда все было закончено, Мис бросил в лужу крови куклу, а Анхере вывалила на собачий труп купленные на рынке продукты. После этого несчастную жертву все вместе забросали песком. Галикарнасец торопливо прочитал заклинание. Ему хотелось поскорее уйти с места ритуального убийства.

Миновав Рамессеум, отряд продолжил двигаться на запад. В город храмовых мастеров Сет-Маат беглецы заходить не стали, а пошли по мощеной булыжником дороге сквозь бесчисленные захоронения придворной знати, военачальников и жрецов.

За некрополем выросли отроги Ливийских гор. Плато навалилось на долину вертикальным обрывом невероятной высоты. Священная вершина запада словно огромная бурая туча закрывала половину неба.

— Туда! — Тасуэи показала на черную дыру над рядами замурованных гробниц.

Беглецы начали карабкаться по осыпи. Первыми лезли карийцы. Налегке, так как сундук пришлось оставить у подножия обрыва. Братья на всякий случай прикрыли его камнями. Настес перед этим окинул пристальным взглядом долину, но людей поблизости не увидел.

Хети помогал сестре, а Геродот поддерживал за локоть Анхере. Из-под сандалий с шорохом скатывался гравий. Склон представлял собой голую безжизненную кручу, поэтому ухватиться было не за что.

На террасе беглецы перевели дух. Настес и Лид первым делом осмотрели пещеру. Внутри никого не оказалось, хотя на полу белели звериные кости. Похоже, беркуты таскали сюда ягнят. Однако Геродот решил, что эти останки обряду некромагии не помеха.

Пока Анхере смешивала травы с кровью щенка, Тасуэи расставила черные свечи. Галикарнасец выпотрошил курицу, вынул сердце и положил его возле выхода из пещеры вместе с медовыми лепешками, обозначив границу между миром живых и миром мертвых.

Настес сначала запалил факел от принесенных с собой углей, потом зажег хворост и, наконец, одна за другой поднес к огню свечи. Пещера озарилась пляшущим светом. На стенах качались зыбкие тени, в глубине провала слышались шорохи.

Приспособив один из камней под алтарь, Геродот смешал на нем горячие угли с ладаном. По пещере поплыл сладковатый дымок. Тогда он очертил ножом круг и встал в его центре. Затем выложил под алтарем ключ, кнут и овечью шерсть. Айхере поставила там же миску с замешанной на крови щенка травяной смесью.

Теперь галикарнасец стоял между костром и алтарем один, в то время как спутники выстроились сзади.

Когда он заговорил, под сводами пещеры заплясало эхо:

— О Геката! Трехликая богиня небес и земли... Персефона! Селена! О Мать призраков и Царица мертвых! Пусть духи преисподней станут моей армией, не навредив мне самому. .. Посвящаю тебе огонь и ладан, чтобы ты поделилась со мной своей божественной силой.

Надрезав ладонь ножом, Геродот вытянул руку над алтарем. Капли крови зашипели на углях. Тогда он бросил в костер кнут, ключ и клок шерсти. Пламя благодарно приняло жертву.

В этот момент у него под ногами пискнула крыса. Галикарнасец с омерзением пнул ее. Тварь юркнула под камень, словно спасаясь от хищника. Когда он принял прежнюю позу, послышался слабый хруст. Посмотрев на подошву крепиды, галикарнасец увидел раздавленного скорпиона.

Геродот с жаром заговорил:

— Именем Гекаты! О ветра четырех сторон света... Именем Гекаты! О неупокоенные души мертвецов... Будьте моими верными помощниками, моим непобедимым войском... Встаньте стеной на мою защиту.

В глубине пещеры раздался протяжный стон. Из мрака повеяло могильным холодом, а пламя затрепетало еще сильнее. Геродот вздрогнул, ему стало невыносимо страшно, ноги вдруг сделались ватными.

Карийцы поудобней перехватили секиры, вглядываясь в недра горы. Хети покосился на сестру, понимая, что только от самого галикарнасца зависит точное соблюдение ритуала.

Тасуэи молчала, глядя на Геродота озабоченным взглядом. Жрица была готова ко всему, так как знала: призывы потусторонних сил отнимают у просителя его жизненные силы.

Но чем дольше длился обряд, тем сильнее росла ее уверенность в том, что галикарнасец все делает правильно, а значит, у богов преисподней нет причины причинять ему вред. Анхере тоже чувствовала себя спокойно за спиной хозяйки.

В глубине пещеры нарастал неясный шум. Внезапно раздался яростный писк, и над головами беглецов заметались сотни крылатых тварей. Летучие мыши, потревоженные голосом галикарнасца, пламенем костра, а может быть, напуганные присутствием вызванных камланием незримых сущностей, рвались на волю.

Тасуэи взглядом проводила стаю. И замерла от неожиданности: вход в провал перегородила фигура человека. Хесит вскрикнула. Тогда Амони поднял руку в знак мирных намерений. Приблизившись к галикарнасцу, он протянул ему сверток.

Геродот подошел ближе к огню. Развернул ткань, чтобы внимательно рассмотреть атрибут. По краю золотой чаши орлы расправляли крылья, сжимая когтями извивающиеся языки пламени. Зевс мчался по небу в запряженной орлами колеснице. Одной рукой олимпиец сжимал скипетр, в другой держал двухлезвийный топорик-лабрис.

Геродот задохнулся от радости: никаких сомнений — это священный сфагион Зевса. Когда Мис сообщил ему о том, что Амони обещал принести на встречу с ним реликвию, галикарнасец весь вечер не находил себе места от волнения.

Но кариец вернулся ночью с пустыми руками. Что произошло, он не знал, хем-нечер просто не пришел в условленное место. И вот сфагион у него в руках, а принес его странный египтянин с пустыми глазами. Неужели это тот самый Амони?

Внезапно Амони затрясся. Он поднял над головой косу и с ревом раненого животного бросился на Геродота. Тасуэи, стоявшая к нему лицом, сделала шаг вперед.

Но сдержать заколдованного жреца было так же трудно, как сдержать бешеного быка. Опрокинув хесит, которая упала на каменный пол, Амони впился в нее безумным взглядом. Эта женщина встала между ним и жертвой, а значит, должна умереть.

С яростным оскалом на лице жрец рубанул косой сверху вниз. Раздался скрежет — Геродот, не отдавая себе отчета в том, что делает, подставил под лезвие сфагион. Тогда Амони повернулся лицом к галикарнасцу и снова поднял оружие. В последний момент перед ударом на защиту Геродота метнулся Мис.

Амони уже не мог остановиться, словно его рукой управлял не он сам, а кто-то невидимый, неумолимый и безжалостный. Коса вошла карийцу под ключицу почти по самую втулку.

Закричав от боли, Мис рухнул на руки Геродота. Жрец не успел выдернуть лезвие, потому что секира Настеса разрубила его грудь от шеи до ребер.

Хети помог сестре подняться. Беглецы молча стояли над трупами египтянина и карийца. Осознание того, что реликвия спасена, а враг убит, не облегчало боли от потери преданного товарища, сына и брата.

Миса оставили в пещере.

Хоронить сына на некрополе египтян Настес не захотел. После того как Геродот принес из сундука серебряную драхму, Лид положил ее брату в рот. Помолившись Кибеле, Атису и Сабазию, карийцы завалили тело Миса камнями.

Труп Амони так и бросили валяться среди костей. Настес презрительно плюнул на мертвого жреца, пожелав ему участь растерзанных беркутами ягнят. Хозяева пещеры уже парили над долиной, ожидая, когда непрошеные гости уберутся из их логова.

К вечеру отряд вернулся на подворье. Прежде чем спрятать сфагион в сундук, Геродот озабоченно погладил борозду от удара косы. Он не мог понять, что заставило его использовать реликвию вместо щита. А ведь судьбу Тасуэи решило всего одно мгновение. Не иначе сам Зевс Сотер направил его руку.

Царапина на золоте оказалась не единственной.

«Ничего, — решил он. — Реликвия народа, который с оружием в руках защищает свою свободу, должна быть именно такой — помятой, омытой кровью и намоленной в боях».

Усталые карийцы сразу завалились на тюфяки, а галикарнасец все никак не мог расстаться с хесит. Тасуэи сказала брату, что хочет поговорить с Геродотом наедине, тогда Хети отправился к жреческому кварталу в одиночестве.

Геродот и Тасуэи сидели на треснувшем мельничном жернове за воротами постоялого двора.

Озабоченно покачав головой, хесит сказала:

— Любовный заговор — это очень мощная магия... Если Мис выполнил все мои указания, Амони не мог его ослушаться. Но что-то пошло не так... Из ослепленной страстью жертвы хем-нечер превратился в безжалостного убийцу... Я вижу только одну причину — в их отношения вмешалась семет Сехмет. Один заговор наложился на другой, из-за этого воцарился хаос... Мы с тобой не погибли только потому, что я вовремя почувствовала опасность. Ну, помнишь, я про сны тебя выспрашивала... Теперь я понимаю, как у причала на восточном берегу оказался барис с символом ярости Сехмет на парусе... Я уверена, что она нас преследует.

Геродот поцеловал Тасуэи:

— Не бойся, я не дам тебя в обиду.

Она с нежностью посмотрела на него:

— Я знаю... Ты уже дважды спас меня, но сейчас скорее я тебя защищаю. Против магии нельзя идти с голыми руками... Я не про оружие говорю, потому что секира в борьбе с демонами Дуата не поможет. Магию можно отвести только встречной магией...

Поежившись, как от холода, Тасуэи продолжила:

— Мне не по себе... Не хочу сегодня оставаться одна... Проводишь меня?

Геродот обнял ее:

— Конечно.

За Восточными воротами жреческий квартал готовился к ночи.

Матери забирали с улицы детей, несмотря на их протестующие крики и плач. Подростки гнали в загон коров и коз. Загасив печь, кузнецы откладывали в сторону молоток, развешивали на стене мастерской щипцы, а потом устало вытирали руки о фартук.

Горшечники заботливо мыли гончарное колесо. Подмастерья накрывали рогожей кучи песка, извести, гипса, золы и древесных опилок, собирали в мешок глиняный бой.

Вот с урочной службы в храме возвратился жрец. Поднял на руки сынишку, целует его в голый живот. Малыш уворачивается и колотит ножками в грудь отца. Оба счастливо смеются.

А там подросток в грязной схенти торопит хворостиной гусей с пруда. Птицы недовольно гогочут, норовя ущипнуть обидчика за икру. Старик пинками поднял свинью из лужи под шадуфом, а та, зная, что сейчас будут кормить, лениво направилась прямиком к корыту.

Над дворами усадеб поднимались струйки дыма — хозяйки готовили ужин на печи или на мангале. Пахло жареным луком, свежеиспеченным хлебом, топленым гусиным жиром и вареным мясом.

Тасуэи остановилась возле высокого глиняного забора.

Это дом херихеба храма Амона-Ра. Он разрешил мне пожить здесь, пока он с семьей гостит в Ипет-Ресит[57] у знакомого жреца храма Опет Амона. Только попросил поливать цветы... Зайдешь?

Открыв калитку ключом, хесит повела галикарнасца по саду. Аккуратные грядки перед входом пестрели цветами мальвы, ациносов, ромашек, нарциссов и перечной мяты.

За фисташковой рощей показались витые стволы смоковниц. Виноградник сменился частоколом финиковых пальм. Яблони выгибали навстречу гостям усыпанные спелыми плодами ветви.

По аллее оливковых деревьев Тасуэи и Геродот прошли к беседке на берегу пруда. Здесь укрылось обсыпанное красными шарами гранатовое дерево. По соседству клещевина раскидала зеленые звезды листьев под кустами тамариска.

В воде на тонких стеблях покачивались белые и голубые лотосы. Ситник ощетинился длинными стеблями, словно дикобраз иглами. Тихо шелестели заросли папируса. Сикомора накрыла тенью ковер из мелкой болотной ряски.

Внезапно плеснула рыба, нарушив покой сада. Осторожные утки медленно отплыли в сторону. Цапля скрылась в тростнике на длинных негнущихся ногах.

Галикарнасец взял хесит за руку. Раздвинув лианы, они прокрались в беседку под сводом из виноградных лоз. Уселись на покрытую циновками скамью.

Геродот не сводил с Тасуэи влюбленных глаз. Хесит посматривала на него лукавым взглядом.

— Ты меня случайно не приворожила? — спросил он с улыбкой.

— Если и так, что с того?

Геродот нахмурился:

— Трудно будет расставаться.

— А ты не расставайся, — хесит погладила его по щеке.

Откинувшись на шпалерную стенку, галикарнасец тяжело вздохнул.

Заговорил сбивчиво, но искренне:

— Придется... Я в Египте не по своей воле... Хотя очень рад тому, что приехал... Тебя вот встретил... С карийцами познакомился — отличные оказались парни... Мне обязательно нужно вернуться, чтобы передать Периклу реликвии афинян... Это мой долг как эллина, товарища Кимона и фортегесия Буле. Как порядочного человека, в конце концов... С небридой и сфагионом мне повезло. Но осталась еще арула Геры, и я не уверен, что смогу ее достать...

— Ты можешь передать реликвии Харисию, а он отвезет их в Афины, — резонно заметила хесит.

Геродот покачал головой:

— Нет... Это моя битва, и я должен пройти ее до конца.

В душе галикарнасца долг боролся с нежным чувством.

Он порывисто придвинулся к Тасуэи:

— Но я обязательно вернусь... Я теперь не могу без тебя.

Она грустно улыбнулась:

— Сможешь... Ты ведь смог пережить смерть жены... Расскажи мне про Поликриту.

Геродот снова нахмурился:

— Зачем?

— Хочу все про нее знать... Какой она была?

— Мне с ней было хорошо... Но я не буду ворошить прошлое.

Геродот внимательно посмотрел на хесит. Как объяснить влюбленной женщине, что есть вещи, о которых лучше молчать. Боль утраты останется с ним навсегда.

— Ты знаешь, — заговорил он, теперь тщательно подбирая слова, — прошло больше двух лет... Мне до сих пор тяжело. Я, наверное, потому и увлекся сочинением исторического труда, чтобы забыться... Путешествую, смотрю вокруг. Вижу разные страны, встречаю незнакомых людей, участвую в странных, иногда опасных ритуалах... Работа отвлекает меня от грустных мыслей. Заставляет сердце биться от ощущения полноты жизни, дарует радость творчества, придает уверенность в себе... Этого не купишь ни за какие деньги...

— Я тебе тоже нужна, чтобы забыться? — с грустью в голосе спросила Тасуэи.

Геродот взял ее пальцы в свои.

Бережно сжал:

— Ты для меня больше, чем женщина... Ты мое вдохновение... Моя награда... Ты расцветила мою жизнь яркими красками, вдохнула в меня радость и надежду на счастье...

Поцелуй по-эллински был долгим и страстным. Геродот обнял хесит за талию. Его пальцы скользнули выше, накрыв упругую грудь. Потом добрались до живота, спустились к бедрам, сминая тонкую ткань...

Тасуэи сорвала с себя каласирис. Геродот сбросил хитон. Два тела слились в пляске любви, то медленной и ритмичной, то неистовой до сладкой дрожи.

Отдохнув на циновках, они снова льнули друг к другу. Хесит шептала его имя, а галикарнасец в упоении целовал ее ладони, шею, плечи... Наконец, не помня себя от вожделения, погружался в отзывчивое женское естество...

Стоило духам восточного горизонта в образе священных павианов заплясать на первых солнечных лучах, как нуггар карийцев отчалил от пристани Фив вслед за барисом хесит.

На барисе каждый занимался своим делом. Геродот снова стоял на корме, ворочая рулевым веслом с набалдашников в виде головы Хатхор, покровительницы путешественников. Анхере орудовала шестом, в то время как Тасуэи разворачивала парус по ветру.

Мрачная Сат-Хатор плыла в пяти стадиях позади лодок, чтобы львиная голова на парусе казалась на расстоянии просто темным пятном. Она не сводила с фигурки галикарнасца ненавидящего взгляда. Семет не могла взять в толк, почему ее магия опять не сработала.

А ведь все так хорошо складывалось... О том, что произошло, Сат-Хатор догадалась, когда увидела возвращавшихся с западного берега беглецов. Четверых мужчин и одну женщину в жреческом каласирисе. Теперь в отряде было на одного человека меньше, при этом галикарнасец снова оказался целым и невредимым.

Дожидаться Амони семет не стала. Даже не пыталась гадать, жив он или мертв. Судьба зачарованного жреца после того, как он не справился с важной задачей, была ей безразлична.

«Жрица Бастет, — злобно прошептала Сат-Хатор, рассматривая Тасуэи. — Это ее лодка стояла у причала... Значит, не обошлось без охранной магии... Только косу зря потеряла...»

Семет пыталась понять, в чем она ошиблась. Проглотивший пентакль и осененный невидимыми крыльями богинь Дуата, Амони должен был выполнить все ее распоряжения. Выследил жертву, напал... Но потом что-то пошло не так...

Скорее всего, вмешалась соперница. Заговор против заговора дал ничейный итог. Наверное, боги решили оставить все, как есть, чтобы сохранялся древний порядок равновесия, установленный Маат. Жрецу пришлось заплатить за нейтралитет жизнью, ведь он был не просителем, а слепым орудием божественной воли.

«Если хочешь, чтобы получилось так, как нужно тебе, сделай все сама, — с досадой думала семет. — Надо было в первую очередь убить жрицу Бастет, вот в чем мой промах. Теперь я знаю, как поступить... На этот раз галикарнасцу не уйти».

Вскоре храмы Амона-Ра и Опет Амона скрылись за излучиной. Головы сидящих перед некрополем гигантов еще долго виднелись на западном берегу, но, наконец, пропали и они.

Северный ветер не стихал, продолжая приглаживать широкой ладонью макушки тростника. С барханов на берегу срывались юркие вихри песка. Вода в Ниле прибывала с каждым днем. Птицы галдели в затопленных кустах, радуясь раздолью, а звери уходили от поймы глубже в пустыню.

Тасуэи теперь почти все время сидела на корме рядом с Геродотом. Влюбленные разговаривали на только им понятном языке нежных взглядов и касаний, при этом счастливо смеялись.

Анхере старалась не мешать хозяйке. Хлопоты по управлению лодкой бакет взяла на себя. То проверит узлы на вантах, то опустит в воду свинцовый лот на веревке, то смажет овечьим жиром уключину руля. Даже плывущий навстречу топляк оттолкнула сама, хотя галикарнасец предложил свою помощь.

На второй день пути местность стала круто подниматься к югу, отчего течение Нила ускорилось. Парус уже не мог обеспечить барису хороший ход, поэтому Геродот причалил к берегу.

Тасуэи сказала, что теперь придется тянуть обе лодки на канате до самой Сиены. Но всегда можно нанять бычьи упряжки в прибрежной деревне. Здесь все крестьяне промышляют речной буксировкой во время паводка.

Барис Бастет египтяне согласились тянуть в счет храмовой десятины, а за нуггар Геродот выложил два дегена. Для него самого, хесит и бакет ничего не изменилось, они по-прежнему сидели в лодке. Карийцы сошли на берег, чтобы облегчить работу большерогим африканским быкам. Казалось, им даже нравится продолжать путешествие пешком.

Когда Нил начал постепенно краснеть, Тасуэи торжественно провозгласила, что у Исиды наконец отошли воды, и она рожает младенца Хора.

Хесит попросила Геродота прочитать что-нибудь из сделанных им во время путешествия по Египту записей.

— На твой выбор, — сказала она.

Развязав котомку, галикарнасец начал перебирать свитки.

— А... Вот... — он вытащил один из папирусов. — Тут говорится об истоках Нила... Я записал со слов Мнемхотепа. Но мне интересно узнать твое мнение.

Он вслух прочитал отрывок.

— Крофи и Мофи? — спросила Тасуэи. — Я слышала про эти вершины, однако понятия не имею, где они находятся... Мы от Фив уже второй день плывем, и еще столько же плыть. Но никаких гор не видели, потому что с реки их не видно... Наверное, он говорил про Ливийские горы на западе или Аравийские на востоке. Что касается источников... Может, они и есть... Даже скорее всего точно есть... Потому что где же их нет-то... Я в Элефантине была много раз, но чтобы половина реки текла на север, а половина на юг, такого не видела... Думаю, эта легенда связана с возвращением Хатхор из Нубийской пустыни. Богиня вошла в Египет, и Нил за ней тоже вошел в Египет. Но зачем реке течь вспять... Тем более что на порогах живет бог Хнум, который не позволил бы богу Хапи направлять паводок в сторону Нубии, а не Египта... Не знаю...

Высказавшись, Тасуэи пожала плечами.

— Ты мне давно ничего не рассказывала, — заявил вдруг Геродот.

Хесит задумалась, потом просияла:

— Я тебе про фараона Ферона расскажу... Помнишь историю про фараона Сесостриса? Так это его сын.

— Он двоих детей сжег, чтобы спастись из горящего дворца, — скривился галикарнасец. — Подозреваю, что сын пошел по стопам отца...

— Догадливый, — засмеялась Тасуэи. — Но ты сам попросил, поэтому слушай... Однажды во время паводка Нил поднялся аж на восемьдесят локтей. Личные поля фараона затопило... Ферон, сильно разозлившись на реку, со всей дурью метнул в воду копье. Бог Хапи, конечно, не стерпел такого святотатства, и Ферон тут же ослеп... Вот ходит он по дворцу, горюет и не знает, что теперь делать. Ясное дело, у слепца-то жизнь несладкая, хоть ты и фараон... Долго горевал, а на одиннадцатый год получил прорицание от оракула из города Буто о том, что есть верный способ прозреть. Нужно только промыть глаза мочой женщины, ни разу не изменившей своему мужу. Так вот... Первым делом он использовал мочу собственной жены...

— И что? — с надеждой в голосе спросил Геродот.

— А ничего... Мимо... Тогда он стал пробовать мочу всех женщин в Мемфисе по очереди. Пока, наконец, не исцелился...

Хесит лукаво улыбнулась:

— Дальше все, как ты любишь... Ферон озолотил свою спасительницу, а остальных женщин загнал в город Эрифраболос, обложил стены сухим навозом и поджег... Никто не выжил...

— Кошмар! — возмутился Геродот. — Он бы вообще всех жен Египта поголовно проверил на верность мужьям... Лишился бы половины подданных... Нельзя так радикально решать вопросы.

Подумав, сделал хитрое лицо и добавил:

— Хотя... Сами виноваты.

Тасуэи сердито шлепнула его по плечу веером:

— Домашний тиран! А ты Поликрите изменял?

Геродот посерьезнел:

— Веришь — нет!

— Да ладно, — хесит сделала вид, что сомневается. — Наслышана я про ваши симпосии с флейтистками... Женщины в Элладе заперты в гинекеях, им даже на рынок не сходить без провожатого. Зато мужья бегают к гетерам. В Афинах диктерионы на каждом углу... А ты мужчина видный...

— Не знаю... — буркнул Геродот. — Мы не в развратных Афинах жили, а на острове Самос, в семье моего друга Херила. Поликрита была его сестрой. Нравы в провинции не такие, как в столице, люди там проще и честнее. Работают, любят, детей растят... Херил мою семью спас, когда нас из храма Геры прогнали. Приютил... Да и она мне столько раз помогала... Как бы я им в глаза смотрел после такого... А вообще, мне кажется, ты меня провоцируешь... Бросай ты это дело.

Он отвернулся.

— Сам не ведись, — с грустной усмешкой сказала Тасуэи.

Потом погладила его ладошкой по лицу:

— Ладно... Прости, я не хотела тебя обидеть.

Геродот молчал, кусая губы.

Тогда она села перед ним на корточки и посмотрела в глаза:

— Ну? Простил? Душа моя... Мне просто хочется, чтобы ты думал обо мне.

Галикарнасец стряхнул с себя раздражение.

Повернувшись к хесит, мягко сказал:

— Простил.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Тасуэи. — Готов дальше слушать?

Когда Геродот кивнул, она продолжила:

— У Ферона не было наследников, поэтому после его смерти фараоном стал Протей из Мемфиса. Но я сейчас не про это хочу сказать... Помнишь Тирский квартал рядом с храмом Птаха? Там еще храм финикийской богине Иштар был... Египтяне называют ее чужеземной Афродитой, а мемфисские эллины Еленой... Ничего не напоминает?

— Еленой? — удивленно переспросил галикарнасец. — Той самой, которую тевкры насильно держали в Илионе, и из-за которой разразилась война с ахейцами?

На лице хесит появилось скептическое выражение:

— Так ваш аэд Гомер написал... Хотя в храме Пер-Баст считают иначе... Я тебе расскажу про то, что слышала от жрецов. Так вот... Похитив Елену, Александр повез ее к себе на родину, в страну тевкров...

— Сейчас это Троада, — вставил Геродот.

Кивнув, Тасуэи продолжила:

— Но не доплыл, потому что шторм отнес его корабль в Египетское море. Команда была измотана, провиант и питьевая вода закончились... Александру грозил бунт, тогда он вошел в Канобское устье и доплыл вверх по Нилу до города Тарихеи... Однако стоило кораблю бросить якорь в гавани, как матросы сбежали в храм Хонсу. Узнав о нанесенном Менелаю оскорблении, жрецы решили отправить гонца к фараону... Протей приказал доставить Александра с Еленой в Мемфис. На допросе тевкр начал юлить и изворачиваться. Тогда Протей выгнал его из Египта, а Елену вместе с награбленными сокровищами оставил во дворце...

— Странно, — с сомнением в голосе заметил галикарнасец. — В «Илиаде» этого нет... Правда, у Гомера Александр и Елена тоже долго скитались по Эгейскому морю, но оказались не в Египте, а в Финикии.

Он прочитал по памяти:

К вечеру отряд уже плыл по землям бога Хнума. Миновав город Та-Сни, лодки достигли города Нехен, где почиталась мумия Хора, а затем города Нехеб, вотчины белого коршуна Нехбет.

Путники переночевали в Эдфу возле храма Хора Бехдетского под крики священных соколов из питомника. А утром быки втащили лодки в ущелье Джебель Сильсила, где среди скал чернели порталы часовен бога Хапи.

На пятый день плаванья показалась россыпь скалистых островов. Самый большой из них — Элефантина — утопал в зелени. Над кронами деревьев поднимались пилоны храмов: владыки нильских порогов бараноголового бога Хнума, его жены Сатис, стоящей на страже у входа в Дуат, дочери Анукет, покровительницы острова Сехель, а также Хатхор Ибшек, богини эфиопского племени абисков.

Трехступенчатая усыпальница фараона Хуни из розового гранита своей высотой затмила даже стрелы обелисков. Храм иудейского бога Яхве пестрел разноцветными каменными плитами. С нубийских верфей доносился стук деревянных молотков. В воздухе пахло смоляной гарью.

На Элефантину пришла большая вода. Грузовые лодки теперь причаливали прямо к гранитным скалам. Нагруженные слоновой костью и эбеновым деревом нуггары тяжело осели в воду.

Рыбаки таскали по каменной лестнице ниломера корзины с утренним уловом. Речной мусор колыхался в подобравшихся к самому городу затонах. Дети ныряли с камней в плес и тут же гребли обратно к берегу, опасаясь воронок.

Священные ихневмоны покидали норы, перетаскивая в зубах выводок на сухое место. Однако кладбище священных баранов на вершине холма было в безопасности.

Сопки на западном берегу Нила расцветились чернильными и светло-желтыми пятнами. Скальные гробницы чати нома Ta-Сета смотрели на реку глазами замурованных входов. Огромные валуны в воде казались спинами купающихся слонов.

Над крепостью «Открытые врата» реял флаг с фаравахаром. Персидские триеры уткнулись кормой в причал. С мачт иудейских оний свисали вымпелы колен Звулона, Дана и Ашера.

Заметив увитые цветными лентами сикоморы, Тасуэи радостно заявила, что отряд прибыл в святое место как раз накануне праздника Исиды и Осириса.

О предстоящем торжестве говорят зеленый и красный цвет материи. Зеленый — это символ возрождения Осириса, а красный — цвет крови Исиды. После праздника жрецы снимают ленты, чтобы снова развесить их через десять дней.

Когда Геродот узнал, что в крепости поселились персидские военачальники, то наотрез отказался делить подворье Элефантины с расквартированным гарнизоном наемников из Эфиопии и Иудеи. Воспоминания о застенках Дафны все еще жгли галикарнасцу память.

Сиена пряталась за высокой кирпичной стеной на восточном берегу. На причале Тасуэи взяла клятвенное обещание с Геродота, что он не станет разыскивать арулу Геры, пока она будет находиться на празднике. Не хватало еще, чтобы в ее отсутствие галикарнасца схватил персидский патруль.

И пусть даже не пытается попасть на Филэ или Бигэ, потому что чужестранцам въезд на священные острова запрещен. Геродот неохотно согласился, тогда она, Хети и Анхере отплыли на пароме к Элефантине, где их ждали жрецы в храме Хатхор Ибшек.

Ранним утром галикарнасец уже стоял перед пристанью Сиены. Настес и Лид держались рядом, настороженно осматриваясь. Карийцам не нравилось, как маджаи пропускают паломников сквозь строй, шаря глазами по их лицам и одежде.

А Геродот и не надеялся на то, что ему удастся прорваться сквозь плотную храмовую охрану. Просто хотел понаблюдать за паломниками, чтобы вечером записать свои впечатления.

Египтяне целыми семьями отправлялись к островам на папирусных паромах, поэтому на причалах царило столпотворение. Геродот еще в Саисе понял, что в период ахет, когда земледелие прерывается из-за паводка, египетские праздники становятся особенно многолюдными.

Вот пожилая египтянка ворчливо требует от чернокожей рабыни, чтобы та лучше держала опахало из страусовых перьев. Девушка скривилась — еще солнце как следует не взошло, а хозяйке уже душно.

Рядом рассерженный египтянин, проверив корзинку со снедью, дал совсем юному ойкету подзатыльник за то, что тот забыл взять трубочки для пива. Испуганный мальчишка бросился в заросли тростника за свежими стеблями.

Зажиточные горожане были одеты с шиком. Мужчины щеголяли в плиссированных схенти с красивыми застежками на поясе. Леопардовая шкура накинута так, что голова и передние лапы зверя свисают за спиной, а связанные лентой задние лапы перекинуты через левое плечо на грудь.

Женщины красовались в разноцветных каласирисах, благоухали намасленными париками из человеческих волос. У тех, кто побогаче, на запястьях и щиколотках звенели золотые браслеты.

Бедные крестьянки надели бронзовые украшения. Дорогое ароматическое масло деревенским труженицам заменяли гирлянды из свежесорванных цветов. Мужья чувствовали себя неплохо и в простых, но чистых схенти. Пусть кичиться нечем, зато сегодня жена позволит вдосталь набраться пивом.

Одни паломники плыли на остров Филэ, чтобы присутствовать при выносе из храма Исиды и ее сына Хорпакрата статуи этой богини. Другие направлялись сразу на остров Бигэ, где в святилище Осириса хранился саркофаг с его левой ногой.

Заметив пристальный взгляд маджая, Геродот сказал Настесу, что будет лучше, если они вернутся на подворье. Друзья выбрались из толпы, после чего не торопясь направились в Сиену.

При этом галикарнасец обратил внимание на эфиопку, которая разговаривала с таким же чернокожим мужчиной в овчине и с длинной завитой бородкой-хебесут как у фараонов на храмовых фресках.

Увидев Геродота, она замерла на полуслове. Галикарнасца поразило выражение ее глаз — холодных, ненавидящих, колючих будто шип хвостокола. И этот черный каласирис, эти хищные бусы на шее.

Когда он проходил мимо, незнакомцы пристально смотрели на него. Потом отвернулись...

Тасуэи вместе с Хети сопровождала идола Исиды до острова Бигэ. Позолоченную ладью из древесины сикоморы несли двенадцать голых по пояс жрецов хему-нечер.

Золотые диски в обрамлении коровьих рогов на носу и корме ладьи сверкали на солнце. В центре возвышался наос из слоновой кости и перламутра. По бокам ладьи семенили дети с букетами цветов.

Носильщики мерно вышагивали в белых плиссированных схенти с передником, положив длинные шесты на плечи. Первыми шли музыканты: жрецы-сем шлепали ладонями по тамбуринам, били колотушками в тимпаны, а жрицы-семет играли на флейтах, бренчали систрами и потрясали ожерельями-менат.

Шествие возглавляла жена номарха, носившая почетный титул жрицы урет-хенеретет, в образе Исиды. Четверо чернокожих храмовых рабов несли трон, еще двое держали над ее головой пышные опахала.

Когда ладью погрузили на плот, жрецы хему-нечер взялись за весла. Музыканты плыли рядом на барисах, не переставая играть. Ряженая Исида сидела на троне, украшенном львиными головами, коронами Верхнего Египта, а также символами вечности шен и солнечными дисками. Подлокотниками служили крылья белого грифа Нехбет, ножками — львиные лапы.

Над сотнями жертвенников по всему острову Бигэ поднимались клубы дыма. Ладью поджидали жрецы храма Осириса. В окутавшем причал белесом мареве долговязые фигуры египтян казались душами умерших. В священной ивовой роще ярко пылал огонь Великого владыки Запада.

Изображавший Осириса Верховный жрец хем-нечертепи встретил Исиду на украшенном цветами помосте. Он наклонился к жрице, чтобы потереться с ней носами, отчего страусовые перья на его короне Атеф заколыхались. После этого герои праздника удалились в храм для ритуального совокупления.

Но мистерия продолжалась. Вскоре на теменос вынесли шест, увенчанный бутафорским чучелом Белого волка — бога Упуаута, проводника солнечного бога Ра по Дуату. Следом вышагивал сам Упуаут в кожаном нагруднике, с луком и булавой в руках.

Хор воззвал:

— О Острая стрела Осириса, порази его врагов! О Страж Дуата, открой Осирису путь к победе!

Осирис выехал на бой с темными силами в позолоченной ладье Нешмет. Только не деревянной, а связанной из папирусных снопов. На этот раз его ноги были спелёнаты бинтами, как у мумии. В руках зеленокожий бог Царства мертвых держал жезл и плеть.

Когда он взмахивал священными атрибутами, изображавшие демонов храмовые актеры-семдет валились вокруг ладьи, как подкошенные. Публика ликовала. Над островом зазвучало торжественное пение.

Носильщики опустили ладью на землю. Внезапно появился Сетх в рыже-красной схенти, окруженный злыми духами Дуата. Из-под красной гривы бога ярости и хаоса свисали длинные уши. Подведенные красной охрой глаза горели бешенством. За богом преисподней ползли ряженые в крокодила и змею актеры, тяжело переваливался гиппопотам.

Подскочив к брату, Сетх замахнулся хопешем. Зрители ахнули. Убитый Осирис повалился с ладьи на руки семдет. Тотчас хор шемаит сокрушенно запел о смерти бога. А Сетх тем временем кружился вокруг ладьи, прыгая и кривляясь.

Но вот появившийся в маске белого ибиса Тот с помощью семдет перенес Осириса обратно на ладью, чтобы отвезти тело мертвого бога в местность Пекар для погребения. Хор жриц истерично рыдал. Зрители плакали друг у друга на груди.

Жрецы, наряженные священными быками Аписом и Мневисом, а также ихневмоном, лягушкой и скарабеем напали на спутников Сетха. Побежденные звери тьмы вместе со своим предводителем бежали в Дуат.

Наконец, появилась Исида. Сначала она совершила нефалию — заупокойное возлияние молоком. Затем расправила над трупом мужа крылья и приступила к магическим манипуляциям. Вскоре живой и здоровый Осирис снова забрался на свою ладью.

Хор взорвался славословиями божественной паре. Публика ликующе гудела. Поклонившись зрителям, Исида с Осирисом снова скрылись в храме. На этом страсти Осириса закончились.

Представление продолжилось народным праздником. Зрители расступились, освобождая место для танцоров. В круг вступили четверо мужчин в набедренных повязках с бантом на спине.

Они медленно шли друг за другом, едва переставляя ноги в ритуальной пляске Осириса. Затем, словно по команде, подняли над головой руки ладонями вверх. Плавно вытянув правую руку вперед, левую завели за спину.

Совершив несколько проходов по кругу, танцоры так же торжественно удалились. Теперь на площадке появились четыре женщины в коротких схенти и с воротником из разноцветных фаянсовых бус на шее. Вместо парика на каждой был надет венок из полевых цветов, а обнаженный торс обвивали пестрые ленты.

Встав парами лицом друг к другу, танцовщицы взялись за руки. Грациозно выпрямили перед собой правую ногу, потом левую. После чего начали поочередно поднимать ноги, согнутые в колене.

Наконец, разомкнули правые руки, оставив сцепленными левые и отвернулись в сторону, словно собрались убежать. Но тут же снова повернулись лицом друг к другу.

Завершилось выступление сценой, когда одна из танцовщиц выгнулась назад и уперлась в землю ладонями. Другая встала перед ней и тоже выгнулась, опустив затылок на живот партнерши. Третья с четвертой распростерли над ними руки. Зрители одобрительно качали головой, очень хорошо понимая язык танца.

Тасуэи, Анхере и Хети стояли среди паломников. После завершения мистерии они вернулись из храма, сменив ритуальную одежду на повседневную. Тасуэи все еще сжимала систр, у бакет в руках был менат, а на грудь Хети с шеи свисал тимпан.

Все трое оживленно обсуждали праздник. Только что началась шутливая драка лодочников. Два египтянина, стоя на дне раскачивающихся барисов, бились на рогатинах.

Соперники ругались, лупили друг друга почем зря, но ни один из них не хотел сдаваться. Хети шутил, сестра и рабыня смеялись. Паломники подзадоривали бойцов, толпа радостно гудела.

Внезапно Тасуэи посерьезнела. В ее сердце тревожно зазвенел тамбурин. Она резко обернулась. На нее смотрели холодные багровые глаза семет.

Сат-Хатор выхватила из-под накидки кинжал. Отвела руку в сторону для замаха, а затем бросилась на Тасуэи. Невидимый Защитник хесит затряс рогами. Кобры извивались, выстреливая черные раздвоенные языки. Ножи грозно, но неслышно для окружающих звенели. Призрачный огонь вспыхнул ярким пламенем.

Хети успел подставить под кинжал тимпан. Однако удар был настолько сильным, что лезвие с треском вспороло резонатор. Звук рвущейся кожи затерялся в гвалте.

С яростным выдохом Сат-Хатор ударила опять. На этот раз ее целью стал Хети. Кинжал вошел ему в шею по самую рукоятку. Младший писец храма Нейт некрасиво осел на землю.

Страшно закричав, Тасуэи оттолкнула семет. Зрители уже начали поворачиваться на шум. Охранявший помост Осириса маджай тревожно вглядывался в толпу.

Сат-Хатор отступила.

— Сегодня на западном берегу, — зло прошипела она. — Возле некрополя... На закате... Только ты и я...

И скрылась среди паломников.

Тасуэи весь вечер проплакала над телом брата. Когда пурпурное солнце скатилось за кроны пальм, она вытерла слезы. Поручив умершего заботам Анхере, хесит села в одну из храмовых лодок и погребла на запад.

Вскоре барис уткнулся носом в гранитный валун. Тасуэи спрыгнула в воду, чтобы вытащить лодку на берег. Ноги по щиколотку увязли в оранжевом песке, на котором самоцветами посверкивали чешуйки слюды.

Хесит вскарабкалась по каменной россыпи, а затем решительно двинулась в сторону некрополя, сжимая в руке священный систр-сехем, украшенный головой Хатхор.

Склоны холмов поросли редкими кустами метельника и фагонии. Вершины бугрились твердыми каменными наростами. К Нилу сползали мягкие песчаные осыпи.

Малиновый закат очертил хребет сиянием, отчего восточные откосы помрачнели и подернулись вязкой мглой. Черные дыры скальных гробниц казались норами демонов Дуата.

Поглаживая на шее амулет из желто-коричневого «тигрового глаза», Тасуэи вполголоса молилась Бастет:

— О Великая Сокрытая В Ночной Тьме! Я твоя преданная хесит... Мы ведь с тобой как мать и дочь. Куда ты, туда и я... Мой путь — это твоя воля. Биение моего сердца словно ритмичное звучание сехема... Смею просить тебя о помощи... Ты даруешь мне мгновения счастья в любви, так не бросай меня в беде... Подай мне свою руку, покажи великую божественную силу... Оставайся во мне, со мной, в моем мире... Я больше не одинокая душа, да будет так и впредь...

Впереди показался некрополь. Город мертвых встретил хесит тишиной и запустением. Она брела среди усыпальниц с обвалившимися стенами, просевшими куполами крыш, полузасыпанными арками входов.

Наконец, Тасуэи увидела Сат-Хатор. Семет стояла возле гробницы, пристально глядя на приближавшуюся хесит. Ее руки были пустыми. Тасуэи знала: эта битва будет вестись не на мечах или ножах. Каждая из соперниц должна явить величие и могущество своей богини.

Когда жриц разделяло всего несколько шагов, Сат-Хатор издала звук, похожий на львиное рычанье. Тасуэи замерла. Раздалось ответное рычанье, и из-за гробницы медленно вышла львица.

Хесит продолжала стоять без движения, казалось, она не знает, что делать. Вдруг Тасуэи подняла над головой систр. По некрополю разнесся нежный перезвон бронзовых тарелочек.

Послышалось мяуканье. С крыш могильников, из темных провалов, из-за куч битого кирпича появились кошки. Тасуэи знала, что они давно идут за ней. С того самого момента, как она обратилась с молитвой к Бастет.

Оскалив пасть, львица издала грозный рык и забила хвостом по песку. Кошки окружили зверя. Хвосты нервно ходили из стороны в сторону. Раздавалось протяжное утробное урчанье.

Стоило львице сделать угрожающее движение, как кошки бросились вперед. Они облепили ее со всех сторон. Рвали уши, царапали глаза, кусали подбрюшье. Львица отбивалась, нанося мощные удары лапами.

Вот уже одна кошка распласталась на песке с переломанным позвоночником. Другая отползает к гробнице, волоча за собой внутренности из распоротого живота. Третья пытается встать на перекушенную лапу, снова падает. Но они все бросались и бросались на соперницу...

Внезапно драка прекратилась. Потерявшая глаз львица опустилась на задние лапы, тяжело дыша. Кошки отошли на безопасное расстояние и тоже уселись, зализывая раны.

— В этой битве не будет победителя, — выкрикнула Тасуэи. — Двуликая Хатхор не сможет сделать выбор. Две руки одинаково сильны, две ноги одинаково быстры, а левый глаз такой же зоркий, как правый. Ты вызовешь новых львиц из пустыни, ко мне сбегутся еще сотни кошек... Так может продолжаться до бесконечности...

— И что нам делать? — мрачно усмехнулась Сат-Хатор. — Мне нужен Геродот... Просто отпусти его.

— Ты видишь, я пришла к тебе без оружия, потому что мое оружие — это священный гнев Бастет, — с ненавистью продолжала хесит. — Я не прощу тебе смерть брата. И не допущу гибели Геродота. Знай, что он тоже под защитой Бастет... Мы рано или поздно снова встретимся. Но не рассчитывай в следующий раз отделаться так легко. Я буду мстить тебе не как жрица, а как сестра Хети.

— Посмотрим... — процедила Сат-Хатор.

Развернувшись, она пошла к холму. Львица двинулась следом.

Хесит опустилась на песок. Выжившие в страшной драке кошки с мурлыканьем терлись о ее ноги. Два кошачьих трупа Сат-Хатор завалила комьями глины, а кошку со сломанной лапой взяла на руки. Так и шла до бариса, целуя ее, нашептывая ласковые слова...

Геродот отдыхал на циновке в тени фисташки, когда на подворье вошел чернокожий мужчина. Галикарнасец сразу узнал его — тот самый, что разговаривал на пристани со странной эфиопкой.

Гость направился прямо к дереву:

— Это ты Геродот из Афин? — спросил он на корявом койнэ.

Галикарнасец кивнул:

— А ты кто?

— Сабу... Я пунтиец. У меня для тебя есть хорошие новости.

Геродот жестом пригласил гостя сесть рядом с собой. Он ждал продолжения.

Сабу опустился на циновку:

— Ты ищешь алтарь богини эллинов, — заявил пунтиец. — Я знаю, где он находится.

— Как ты узнал? — подозрительно спросил галикарнасец.

— От брата.... Саамон уаб в храме Осириса. Знаком с Анхере... Ты ведь не смог попасть на мистерию? Я видел, как ты уходил вместе с друзьями...

— Нет, — подтвердил Геродот.

— Ну, вот... — кивнул Сабу. — А я смог, потому что египтянин. Анхере рассказала про алтарь моему брату, а Саамон рассказал мне.

— Ты пунтиец, — поправил гостя галикарнасец.

Сабу махнул рукой:

— Пунтиец, вават, кушит... Какая разница, мы все египтяне, раз живем на Великой реке. Я хотя бы говорю по-египетски.

Геродот согласился, вспомнив рассказы Мнемхотепа о разных народах, которые населяют Египет. Он смотрел на бесстрастное лицо гостя, пытаясь понять, есть ли в его словах подвох.

— За помощь я возьму с тебя один талант серебра, — давил Сабу. — Давай, соглашайся... Встретимся на рынке.

Геродот удивился: пунтийцу и про серебро известно. Неужели бакет выложила своему знакомому все, что знала.

— Надо подумать, — уклончиво ответил галикарнасец.

Не говоря больше ни слова, пунтиец достал из котомки терракотовую маску, изображавшую голову бородатого человека с венком из листьев и цветов плюща. Из-под пышной шевелюры торчали два маленьких рога.

Геродот ахнул:

— Да ведь это ритуальная маска Диониса в образе быка... Откуда она у тебя?

— Взял в часовне на берегу Нила. Местность называется Вават, но часовню так просто не найти. Вход в нее завален камнями, я полдня расчищал... Там еще есть маленький алтарь: жертвенный стол, а над ним статуэтка богини...

— Опиши! — прервал пунтийца Геродот.

— Ну... — Сабу начал вспоминать. — Диадема на пышной прическе, длинная одежда окутывает все тело, открывая только шею и руки. В одной руке скипетр с кукушкой, в другой букет лилий.

Последние сомнения галикарнасца отпали.

— Арула Геры! — воскликнул он.

Потом взволнованно спросил:

— Как тебя найти?

— Я арендую прилавок в благовонном ряду. Торгую ладаном, миррой, алоэ, шафраном.... Там и ночую... Просто спросишь Сабу.

Когда гость ушел, Геродот позвал карийцев.

Услышав о предложении пунтийца, Настес задумался.

Потом выложил все начистоту:

— Не доверяю я кочевникам... Жизнь в песках тяжелая, поэтому они не выбирают средств, когда дело касается наживы... Анхере тоже хороша, разболтала все про нас первому встречному.

— Вот это меня и настораживает, — сознался Геродот. — Анхере никогда зря не болтает. С чего вдруг она стала откровенничать с братом этого Сабу. Он ей никто, просто младший жрец в храме... И потом... Улиад ясно дал понять: арула находится в храме Исиды. Причем здесь какая-то часовня в пустыне... Кто ее там построил? И главное — для кого? Эллины в Эфиопии никогда не селились.

Помолчали.

— С другой стороны, — продолжил галикарнасец, — он точно описал арулу. И маска Диониса тоже настоящая. С таким доводом не поспоришь... Что же делать?

Решили так. Настес и Геродот поедут к часовне с Сабу, а Лид останется в Сиене сторожить сундук. Геродот возьмет с собой деньги для пунтийца: один талант — ни драхмой больше, как договорились. Если они не вернутся через три дня, нужно сообщить об этом Тасуэи. Хесит что-нибудь придумает.

Ранним утром галикарнасец с карийцем были уже на рынке. Сабу нашелся быстро. До благовонных рядов довели ароматы воскурений. А навес пунтийца показал рыночный нищий.

— Решился? — довольно сказал Сабу. — Тогда поехали.

Оставив товар на попечение соплеменника, пунтиец повел друзей с площади.

По дороге алчно спросил:

— Деньги принес?

Вместо ответа Геродот похлопал по котомке. Вскоре запряженная онаграми телега тряслась на ухабах проселочной дороги.

Когда Анхере пришла в жилище карийцев, Лид водил точильным камнем по лезвию секиры. На овчинах валялась мятая одежда, грязное белье было свалено в углу кучей, мухи облепили немытые миски.

Оглядев неприбранную комнату, бакет с упреком бросила:

— Как можно жить в таком беспорядке... Ты один?

— Ага, — кивнул Лид. — Отец и Геродот утром поехали за арулой.

— Как... — опешила бакет. — Геродот нашел реликвию?

Лид понял, что закончить работу ему уже не удастся. Пришлось все подробно рассказать Анхере, которая с требовательным видом уселась перед ним на пол, поджав под себя ноги.

— Ничего я никому не говорила, — с жаром заявила бакет. — Что я, дура, что ли... На островах яблоку негде упасть из-за наемников. Египтяне бегают в казарму с доносами, чтобы получить долю от имущества арестованного шпиона... Геродота уже к вечеру схватили бы.

Лид выругался, затем поднялся и заходил по комнате.

Посмотрев на Анхере, сказал:

— Что-то здесь не так... Он маску Диониса показал... Но что ему надо?

— Вы его раньше видели? — спросила бакет.

— Вроде бы это он стоял на дороге, когда мы возвращались с пристани.

— Один?

Лид наморщил лоб:

Нет... С ним женщина была, тоже чернокожая. Но одета странно — вся в черном, а на шее ожерелье из львиных когтей...

Анхере охнула:

— Так это же семет Сехмет. Это она на Геродота натравила крокодилов в Мемфисе, а потом наложила заклятье на Амони... Из-за нее погиб Мис! Она убила Хети!

Лид остолбенел:

— В пустыне засада!

Бакет побледнела:

— Эти пунтийцы живут за первым порогом, потому что их в Сиену не пускают... И с четвертого порога они не просто так бежали, а спасались от кушитов.

— Почему? — спросил Лид.

Анхере ответила коротко и страшно:

— Антропофаги!

Лид схватился за голову. Закачался в отчаянии, застонал. Кариец и ливийка некоторое время сидели молча, лихорадочно соображая, как спасти Геродота с Настесом от людоедов.

— Есть у меня одна мысль... — вдруг сказала бакет. — В Нечистом заливе орудует шайка пиратов, которые грабят купцов из Иудеи и Аравии. Они и в Нубийской пустыне на караваны нападают. Тех, кто не платит, закапывают живьем в песок, а товары забирают себе... Главарь называет себя Хесмином[60], потому что его банда любит наведываться за данью на копи в Аравийских горах, где добывают хесмины. Его головорезы тоже считают себя хесминами. Вот бы до них добраться... За деньги они помогут... У Геродота серебро еще осталось?

Лид бросил взгляд на сундук:

— Да... Четыре таланта... Только как этих хесминов найти?

— Надо ехать в пустыню, другого выхода нет... Иначе Геродот с Настесом погибнут... Но поедешь один, потому что меня никто не отпустит.

— А сундук?

— Отвезем в кумирню Хатхор Ибшек. Под присмотром Тасуэи он не пропадет... Геродот найдет способ расплатиться с хесминами.

На рассвете сундук был надежно спрятан в храмовой кладовой. Тасуэи пообещала жрецам, что владелец серебра не поскупится на награду за его хранение.

К полудню Лид достиг Нубийской пустыни. Кариец испытующе оглядел безбрежное море песка, а затем направил коня на восток, к Красному морю...

Когда Нил исчез из виду, Геродот спросил Сабу:

— Далеко ехать?

— Нет, — жизнерадостно заверил его пунтиец. — Как увидим могильники Мероэ, там и часовня.

— Ты же сказал, что она на берегу.

— Да, — уверенно подтвердил Сабу. — Только чуть глубже в пустыню.

Галикарнасец и кариец переглянулись.

Онагры резво бежали по еле заметной караванной тропе. Каменные россыпи сменялись серповидными барханами. Тут и там из песка торчали острые черные скалы.

Вскоре показались невысокие погребальные пирамиды, соединенные через крытый проход с пилоном. Сабу направил повозку прямо на некрополь. И тут из тени гробниц вышли вооруженные люди.

Чернокожие, в коротких овчинах мехом внутрь или наружу, с такой же бородкой, как у пунтийца. Геродоту они напомнили одетых в кожухи-катонаки сикионских катона-кофоров, которых он видел в гончарных рядах на афинском рынке. Только у пунтийцев в руках были не расписные вазы, а копья и дубины.

Настес схватился за секиру. Геродот затравленно озирался.

— Где часовня? — заорал галикарнасец осипшим от волнения голосом.

Но Сабу не отвечал, лишь ожесточенно нахлестывал онагров.

Когда повозка остановилась, люди в овчинах подошли вплотную. Геродот с Настесом спрыгнули на песок. Кариец размахивал секирой. Геродот выставил перед собой нож и бросался из стороны в сторону, не давая пунтийцам приблизиться.

Но те и не думали нападать. Просто начали подбирать камни. Галикарнасец отчаянно размахивал руками, стараясь увернуться. Потом удар, боль, вспышка в глазах, и он рухнул на песок как подкошенный...

Геродот очнулся в кромешной темноте. Голова горела огнем. Правый глаз заплыл, по щеке стекала сукровица. Все тело болело. Связанные веревкой руки затекли.

Он начал шевелить пальцами, пытаясь ослабить путы. Рядом раздался стон.

— Настес, — позвал галикарнасец. — Это ты?

— Да... — прошептал кариец.

— Где мы?

— Не знаю... Меня оглушили ударом дубины, потом ничего не помню...

Геродот повозил ногами. Раздался шорох, словно он разворошил кучу терракотового боя. Тогда он подгреб к себе черепки. Ощупал их руками. И вздрогнул: никакие это не черепки. А кости! Причем многие из них расщеплены. В голове молнией сверкнула страшная догадка.

— Настес, — снова позвал он. — Мы в гробнице... Но это не мумии.

— А что?

— Кажется, из костей высосали мозг.

— Надо отсюда выбираться! — в голосе мужественного карийца отчетливо зазвучали нотки страха.

Зажав одну из костей коленями, Геродот начал тереть об острый край веревку. Он уже почти ее разрезал, когда раздался скрип открываемой двери. Факел высветил фигуры в проходе. Пунтийцы пленников избили, Геродоту заменили путы на руках, потом обоим связали ноги. Сабу еще и помочился на них, чтобы унизить...

На третий день за ними пришли.

— Вывести! — послышался голос Сабу.

Сильные руки поволокли пленников из пирамиды.

Геродот осмотрелся. Над городом мертвых зажглось звездное покрывало Ах-ах — пристанище пресветлых душ. А на верхушке одной из пирамид замерла полная луна.

В призрачном свете матово блестел большой плоский камень, над которым высилась статуя женщины с львиной головой. Под ногами богини мерцала чаша с тлеющим благовонием. На шестах дымно полыхали факелы.

Галикарнасец похолодел. Соцветие папируса на верхушке посоха, в другой руке анх, из-под лямок черного каласириса выпирает налитая грудь. Та самая фигура из сна в храме Нейт! Казалось, сейчас она разинет пасть, и над пустыней разнесется жуткий рык.

Пунтийцы встали в круг на площадке, которая была обложена человеческими черепами. Геродот заметил, что теперь среди них были женщины и дети. Сабу в длинной черной мантии с факелом в руке подошел к жертвенному столу и упал на колени перед идолом.

Жрец взмолился:

— О Великая Сехмет! О Карающее око Ра! Сжалься над нами, недостойным народом иунтиу. Не пускай в нас свои горящие стрелы. Не рви нас своими львиными клыками и не терзай наши тела своими львиными когтями... Испей крови этих чужестранцев, чтобы умилостивить Ра. Пусть серебро, золото и лазурит снова станут его костями, членами, волосами... Да не ослабнет впредь животворное тепло утреннего солнца Хепри, испепеляющий жар полуденного солнца Ра, священный свет закатного солнца Атум...

Когда Сабу поднялся, по его знаку вперед вышла женщина в черном каласирисе. Повернувшись к пленникам ладом, она молча уставилась на них. Даже в беспросветном ночном мраке Геродот почувствовал силу ее взгляда — звериного, упорного, пронизывающего насквозь.

Сат-Хатор махнула пунтийцу, который держал Настеса. Тот за веревку подтащил карийца к жертвенному столу. Геродот рванулся вперед, но получил в живот удар такой силы, что согнулся пополам. Стоя на коленях, он остервенело смотрел, как конвоир повалил Настеса на песок.

Затем пунтиец рывком поднял пленника, прижал его грудью к камню и запрокинул ему голову. Сат-Хатор на мгновение наклонилась вперед. Резким взмахом руки она перерезала жертве горло. Кровь хлынула в ритуальную чашу.

Пунтийцы разразились одобрительными воплями. Приняв чашу от семет, Сабу плеснул из нее на жертвенный стол. После чего сделал большой глоток и пустил чашу по кругу. Пили все, включая детей.

Теперь Сат-Хатор указала на Геродота. Конвоир поволок его к жертвеннику. Галикарнасца повалили на том же самом месте, что и Настеса. Прямо в намокший песок.

Геродот понял, что это конец. Он взмолился Аполлону Психопомпу, прося бога отвести его душу к Стиксу и передать с рук на руки лодочнику Харону, несмотря на то что ей нечем будет заплатить за плавание в Гадес.

Галикарнасец закрыл глаза, чувствуя исходящий от камня запах еще теплой крови Настеса. Он знал: в следующее мгновение жрица Сехмет поднесет к его шее нож.

Перед глазами Геродота молниеносно пронеслись воспоминания: нежные руки Дрио, мужественное лицо Паниасида, любящий взгляд Поликриты, прощальное рукопожатие Перикла... И, наконец, влажные губы Тасуэи.

— Прости, любимая, — прошептал он.

Внезапно раздались крики ярости. Из темноты пустыни к пирамидам бежали люди. Пунтийцы бросились навстречу нападавшим, однако хесмины опрокинули защитников капища залпом из пращей.

Сат-Хатор хотела ударить Геродота в шею, но тут же со стоном уронила нож. Один из камней попал ей в плечо, а другой выбил передние зубы. Тогда она здоровой рукой выхватила из-за спины хопеш.

Повернув голову, Геродот затравленно наблюдал за происходящим. Он увидел, как к жертвеннику мчится Лид. Хопеш со звоном встретил секиру. Семет отчаянно отбивалась левой рукой, в то время как правая безвольно висела вдоль тела.

Преимущество было на стороне карийца. Лид ткнул Сат-Хатор древком секиры сначала в бедро, затем нанес сильный удар в грудь. Он не собирался сразу убивать ее, хотел просто сбить с ног. Семет опрокинулась спиной на песок.

Лид подпрыгнул, пропустил лезвие хопеша под собой, а когда пружинисто опустился на ноги, молниеносно рубанул Сат-Хатор по руке. Закричав от боли, она выпустила меч.

Кариец за шкирку перевернул ее на живот. Потом одной ногой уперся в спину жрицы и со всей силы опустил лезвие секиры на выбритый затылок. Раздался хруст, после которого Сат-Хатор осталась лежать без движения.

На плечо Геродоту легла тяжелая рука. Разрезанная веревка упала в песок. Поднявшись, он повернулся к хесмину, чтобы поблагодарить за спасение, но слова застряли в горле... На него смотрело улыбающееся бородатое лицо Батта.

— Ты! — изумленно вскричал он.

Потом обнял друга и долго не мог оторваться от его груди.

Вскоре перед опрокинутым и разбитым алтарем Сехмет горел костер из изрубленных в щепы шестов. Геродота накормили и напоили, дали чистую одежду. На раненый глаз один из разбойников наложил пропитанную соком алоэ повязку.

Хесмины бросались от одной гробницы к другой в поисках спрятавшихся врагов. Выживших убивали на месте. Не щадили никого, понимая, что даже отведавший человечины ребенок вырастет безжалостным убийцей.

Трупы пунтийцев затащили в ближайшую пирамиду, после чего завалили вход камнями. Сабу нашли под грудой костей в соседней пирамиде. Услышав удары в дверь пилона, он не успел как следует закопаться в останках своих жертв из-за широкой мантии.

Разбойники отвели жреца к костру атамана. Завернули руки за спину, привязали кисти к лодыжкам, а в рот вставили кляп, чтобы не орал от боли. Так он и лежал, изображая натянутый лук, пока Геродот с Баттом вспоминали прошлое.

— Значит, ты и есть знаменитый Хесмин, — сказал галикарнасец. — Но как ты оказался в Египте, да еще так далеко от Навкратиса?

Он с нескрываемым уважением смотрел на своего освободителя. За одиннадцать лет Батт совсем не изменился. Такой же по-ястребиному острый взгляд голубых глаз, шапка непослушных каштановых волос, короткая жесткая борода. По шее цвета горшечной глины привычно вьется синий узор из меандра и спиралей.

Обладатель такой внешности мог показаться незнакомцу кем угодно: закаленным в боях офицером фаланги, потратившим жизнь на погоню за тунцами рыбаком, а то и бандитом с большой дороги. Каким он на самом деле и был...

— Долгая история... — со вздохом ответил наксосец.

Потом начал рассказывать:

— Когда мы тогда расстались на Делосе, я первым делом Хрисонету освободил... Заплатил в канцелярию храма десять золотых дариков, которые остались от покупки керкура, подписал договор с богом, мантей печать поставил... Все, как положено... Ошейник рабыни мы с ней вместе отнесли в Священную рощу... Ну, и поплыли на Херсонес Фракийский. А куда еще деваться? Амфиктиония Геры за мою голову награду назначила — аж пятьсот афинских сов... Поначалу все шло хорошо. Поселились в деревне ее отца под Пактией. Я промышлял морским разбоем, как и раньше. Но не зверствовал, потому что в Геллеспонт заходили и триеры Кимона, и пентеконтеры Ксеркса. А я по опыту знаю, что с военными кораблями связываться — себе дороже... В общем, на жизнь хватало. Хрисонета родила сына... И тут...

Батт замолчал, тоскливо глядя на угли.

Наконец, снова заговорил.

Глухо, словно с трудом выдавливая из себя слова:

— Беда пришла, откуда не ждали... Снова объявились апсинты. Дед Кимона — Мильтиад Старший — их в свое время прогнал к Стримону. При персах они осмелели, забрали себе пастбища на Козьей реке. Так и не ушли обратно к Гемским горам после войны. А однажды сделали подкоп под стеной и неожиданно напали на Пактию. Вырезали хору... Хрисонета и сын погибли... Я в это время в море был...

Геродот молча положил руку на плечо друга, скорбя о потере.

Батт достал из-под хитона футляр на шнурке. Развернув дифтеру, показал Геродоту договор с Аполлоном Делосским:

— От нее осталось только это... А от сына... Ничего.

На востоке забрезжил рассвет. Со стороны реки потянуло утренней прохладой. В прибрежных зарослях хлопали крыльями утки, призывно хрипели цапли, крокодилы замерли у водопоя в ожидании добычи. Фламинго кружились в танце, выгнув шею, а камышовые коты подкрадывались по топлякам к птичьим гнездовьям. Нил просыпался.

Наксосец продолжал:

— Я после гибели семьи решил с Геллеспонта убраться... Но на островах появляться было нельзя. Тогда я собрал свою ватагу и говорю: так мол и так, на мне печать смерти, пойдете со мной — долго не протянете, поэтому теперь вы сами по себе, а я сам по себе. А они отвечают: куца ты, туда и мы... В общем, решили плыть в Египет. Только на суше нам скучно. Зато в Красном море — красота... Поднялись на керкуре по Пелусийскому руслу до канала Дария, а затем через Горькие озера мимо Клисмы вышли в Аравийский залив...

Когда Батт поворошил угли, в воздухе заплясали искры.

Он сжато закончил рассказ:

— Мы море делим с набатейскими пиратами... Когда летом дует юго-западный Африк, нам с египетского побережья удобно налетать на торговые корабли. Осенью и зимой Борей дует в лицо, тогда на разбой выходят набатейцы. А мы возвращаемся в Нечистый залив с награбленным добром. Гавань там не ахти какая, много коралловых рифов, залив поэтому и называют нечистым, зато от моря до Нила недалеко. Вот мы тогда по пустыне и шастаем, щиплем купцов...

Он вдруг пристально посмотрел на галикарнасца:

— Да что я все о себе... Ты-то почему молчишь?

Геродот говорил долго. Начал с возвращения отца, потом рассказал о смерти жены и сына, перешел к неожиданной просьбе Перикла. И, наконец, закончил описанием событий последних месяцев в Египте.

— Веришь, — доверился он другу, — я после смерти Поликриты вообще на женщин смотреть не мог. Хотя понимал, что это неправильно, что моя жизнь на этом не кончилась... Но ничего не мог с собой поделать. Она мне по ночам снилась, тосковал я сильно по ней... А когда Тасуэи встретил — как отрезало. Словно Поликрита меня отпустила, разрешила с этой египтянкой сойтись. Даже сниться перестала.

— Да... — сочувственно выдохнул Батт. — Потрепал нас Рок... Оба потеряли семью. И оба сумели после этого выжить...

Хлопнув ладонями по коленям, он ткнул пальцем в сторону пленного:

Ладно... Давай теперь эту сволочь разговорим.

Хорошо, — согласился галикарнасец. — У меня к нему много вопросов.

Сабу развязали, вынули кляп. Он со стоном расправил затекшие руки и ноги.

— Как ты узнал об аруле Геры? — начал Геродот.

Пунтиец загнанно промычал:

— Жрица Сехмет из Навкратиса рассказала... Приехала в стойбище на верблюде и предложила заманить тебя к пирамидам. Пообещала хорошо заплатить, если ты клюнешь на приманку... Потом мы с ней встретились на пристани... Ты там тоже был.

— А говорил, что от брата.

Сабу удрученно повесил голову:

— Соврал.

— Брата у тебя нет?

— Есть... Он и правда уаб в храме Исиды.

Геродот с Баттом переглянулись.

Затем галикарнасец продолжил допрос:

— Где ты взял маску Диониса?

— Так она и дала.

Геродот на мгновение задумался. Мозаичные камешки в его голове стали складываться в образ. Навкратис. Жрица Сехмет. Ритуальная маска Диониса. Перед его мысленным взором встало сначала наглое, а потом испуганное лицо демарха Амфилита.

До рассвета оставалось совсем недолго. После трех бессонных ночей Геродот валился с ног. Когда он получил нужные ответы, хесмины снова связали Сабу и затащили в ту самую гробницу, в которой он держал пленников.

Когда галикарнасец проснулся, солнце уже нещадно палило. Даже в тени пирамиды чувствовалось приближение беспощадного удушающего полуденного зноя — ярости богини Сехмет.

Батт подсел к другу.

— Что будем делать? — спросил он участливо.

— Мне нельзя возвращаться без арулы... — с досадой сказал Геродот. — Я должен сдержать данное Периклу обещание.

— А если взять силой? — предложил наксосец. — Моей ватаге что купца грабить, что храм — без разницы. Я местных богов не боюсь, у меня свои есть. Тем более что наше дело — правое... Маджаи после праздника ушли с пристани. Мы с ребятами переоденемся египтянами. Бороды сбреем... Правда, придется пару дней пожариться на солнце, чтобы лицо загорело... И вперед!

— Нет... — покачал головой Геродот. — Силой не выйдет... Очень опасно... На священных островах Бигэ и Филэ живут только жрецы. Любой посторонний человек там как на ладони. А чужестранцев туда вообще не пускают... На соседних островах расквартированы наемники. На Элефантине находится штаб персидских командиров... От крепости «Открытые врата» до острова Филэ рукой подать. Поднятый по тревоге гарнизон порубит вас на капусту. Вы не сможете даже вплавь спастись.

Друзья задумались.

— Погоди, — вдруг встрепенулся Батт. — Сабу сказал, что его брат служит уабом в храме Исиды. Значит, он может попросить брата вынести арулу из храма... Я этого людоеда сначала напугаю: пообещаю вырвать кадык, потом зажарить на медленном огне. Как он со своими жертвами поступал... А если хочет жить — пусть помогает.

— Вряд ли уаб согласится на кражу храмового имущества только из братской любви, — засомневался Геродот. — Нужно его к этому подтолкнуть... Придется выложить серебро.

Он кивнул на котомку с афинскими драхмами, найденную в повозке Сабу.

— Не торопись тратить деньги Перикла, — с улыбкой сказал Батт. — Они ему пригодятся на строительство флота... Есть и другие ценности.

С этими словами он подозвал одного из часовых!

— Пусть тебя сменят, а ты сходи к обозу и найди в моей телеге мешок из кожи крокодила. Тяжелый такой, перевязан красной лентой... Неси его сюда. Давай — одна нога здесь, другая там.

Вскоре разбойник вернулся.

Распустив ленту, наксосец вывалил на циновку россыпь крупных фиолетовых кристаллов.

— Вот... — довольно заявил он. — Аметисты.

— Так это же целое состояние, — изумленно сказал Геродот. — Не жалко отдавать?

Батт махнул рукой:

— Нет... Или я не хесмин... На копях еще награблю.

— Тогда нужна помощь Сабу, — в голосе галикарнасца звучало воодушевление. — Только не надо ему угрожать... Скажи, что оставим в живых, если уговорит Саамона. А дальше уже сам решай, достоин этот гад жить или нет... Мне все равно... Хотя я в Египте слышал мудрую поговорку: «Убив змею, не оставляй хвоста ее».

— Погоди... — казалось, Батта что-то беспокоит. — Как ты себе это представляешь? Мы просто отдаем Сабу аметисты, и он приносит нам арулу?

— Да... Как-то не надежно, — согласился Геродот.

Потом принялся рассуждать:

— Вот мы расстались с Сабу на пристани... Он камни заберет, брату сознается в том, что его под угрозой расправы заставили организовать заговор, а тот сразу поднимет тревогу. Нам придется уносить ноги. Мы не получим ничего, при этом потеряем аметисты... Что же делать?

— А вот что... — с заговорщическим видом начал наксосец. — Только говорить с Сабу буду я...

Когда пунтийца привели, он посмотрел на друзей затравленным взглядом.

— Правильно боишься, — пригрозил Батт угрожающим тоном.

А потом объяснил пленнику, что нужно сделать. Жуткую смерть в случае отказа брата от сделки или предательства одного из них он описал Сабу в красках.

Пунтиец попытался торговаться, напомнив Геродоту про обещанное серебро, но тот рявкнул:

— Перебьешься!

А Батт достал из ножен широкий кинжал и приставил его к горлу пунтийца. Сабу сглотнул. Геродот отвел руку наксосца, делая вид, что это излишняя жестокость.

Потом спросил Сабу:

— Саамон точно согласится?

— Да за такие богатства он саму Исиду вынесет из храма, — с явным облегчением в голосе сказал пунтиец.

Когда он смотрел на аметисты, его глаза алчно горели.

На закате от пирамид потянулась вереница повозок. Геродот с надеждой смотрел в будущее. Галикарнасцу казалось, что от успеха его отделяет всего один шаг.