Многое в тексте Кретьена остается туманным, но предельно ясно одно. В предисловии к «Ланселоту» он заявляет, что «сюжет и замысел сказанья»[30] ему подсказала его покровительница Мария, графиня Шампанская, дочь Алиеноры Аквитанской от первого мужа, Людовика VII Французского. В прологе к «Ланселоту» в образцовом куртуазном стиле Кретьен изображает самого себя послушным исполнителем приказаний Марии («владычицы Шампани») «как раб усердный госпожи»[31].

Родившаяся в 1145 году, Мария Французская еще в детстве осталась на попечении отца после расторжения брака родителей. Потребность Людовика заручиться союзом с могущественным графством Шампань привела к тому, что Марию обручили с графом Генрихом Щедрым, чья территория приобретала все большее значение в товарообмене тканями, красителями и предметами роскоши, такими как меха, специи, лекарства, монеты – и идеи. Сначала Марию отправили в аббатство шампанского городка Авене учиться, а в 1164 году она стала графиней Шампани.

Двор графской резиденции в Труа становился одним из важных литературных центров. Мария, как и ее муж, была покровительницей литературы, однако если граф предпочитал религиозные тексты на латыни, то Марию больше интересовали сочинения на местном языке. Именно при дворе графа Шампани работал Гас Брюле, один из первых и самых известных труверов, воспевших куртуазную любовь.

Незадолго до того, как в 1179 году муж Марии, Генрих, отправился паломником на Святую землю, двор посетил валлиец Вальтер Мап. Он прибыл из Англии, где ему приписывали авторство «Ланселота» в прозе – или его перевод по заказу короля. Мап, несомненно, мог быть одним из распространителей артуровских сюжетов. В отсутствие мужа Мария была назначена регентом: ту же роль она впоследствии исполнит вновь от имени малолетнего сына (Генрих умер вскоре после своего возвращения в 1181 году).

Вероятно, поэма Кретьена была написана во время паломничества Генриха или незадолго до него. Мы многого не знаем о Кретьене, в том числе о его отношениях с Марией. Именно она поручила ему создать роман о «Ланселоте», однако, написав около 6000 строк, он прекратил работу и предоставил другому сочинителю дописать еще тысячу, вероятно, сочтя тему непристойной. Однако гипотетически этому может быть еще одно объяснение.

У Марии был сводный брат – англичанин Генрих, сын от второго брака ее матери Алиеноры с Генрихом II Английским. Он умер, не успев взойти на английский престол, и остался в исторической памяти под именем «Молодой король»[32]. Запомнился он главным образом как яркая звезда новомодных рыцарских турниров и как герой сноски на полях истории о величайшем рыцаре Уильяме Маршале, которого его биограф Томас Эсбридж называл Ланселотом во плоти, а другие авторы, постоянно балансирующие между фактами и вымыслом, – источником вдохновения всех остальных Ланселотов, которые скоро появятся на этих страницах.

Безземельный младший сын мелкого дворянина, Маршал поднялся, как и герои множества артуровских сюжетов, благодаря своей доблести, чести и, что немаловажно, амбициям, которые позволили ему стать правой рукой целых пяти королей. Поговаривали, что у Маршала были интимные отношения с женой Молодого короля, королевой Маргаритой. Об этом не сохранилось никаких свидетельств: эта история дошла до нас только благодаря ее гневному опровержению в биографии, написанной по заказу потомков Маршала. Однако между Молодым королем и его давним другом действительно возникла неприязнь, а Маргариту весной 1183 года, незадолго до преждевременной смерти мужа, отправили обратно во Францию.

Мог ли Кретьен отказаться от продолжения романа (или отредактировать текст и выдумать коллегу, на которого можно было возложить вину) не столько из-за своего неудовольствия, сколько из-за того, что тема вдруг стала для него слишком щекотливой? В дальнейшем он написал еще несколько книг об Артуре, и в двух из них Гвиневра предстает в высшей степени обходительной и уступчивой королевой, лишенной каких-либо сомнительных прелюбодейных устремлений. Книгу Кретьена «Ивен, или Рыцарь со львом», в которой герой покидает, а потом вновь завоевывает жену, можно интерпретировать как ниспровержение представлений о куртуазной любви; а в его романе о короле Артуре «Клижес» содержится явное неприятие супружеской неверности.

Тем не менее любовники в «Ланселоте» Кретьена думают и говорят образами из песен трубадуров, а за действиями Ланселота стоит сила моральной правоты. Спасая Гвиневру от (ложного) обвинения в адюльтере и одновременно – из неволи в королевстве Логрес, этим действием он символически освобождает всех подданных Артура.

Но не указывает ли Кретьен читателю еще и на ловушку для женщин? Хотя в Логресе многое делается для защиты дам, по обычаю этой земли любой рыцарь может взять – то есть изнасиловать! – любую даму, если победит сопровождающего ее рыцаря. И, опять же, уровень преданности, который Кретьен изображает в «Ланселоте», настолько низок, что критики до сих пор задаются вопросом, чем же занимался Кретьен: возвеличивал куртуазную любовь или скорее высмеивал ее.

То же сомнение возникает в отношении еще одного великого певца куртуазной любви, чья карьера тоже зависела от графини Марии Шампанской.

Впоследствии Изабеллу Французскую будут критиковать за жестокость и нарекут Французской Волчицей, однако существует версия, что она была вынуждена прибегать к насилию из-за влияния на ее мужа целой череды его фаворитов. Ее выдали замуж в 12-летнем возрасте за Эдуарда, которому было едва за 20. В дальнейшем она обнаружила, что причитавшиеся ей имущество и положение были дарованы Пирсу Гавестону, звезде рыцарского турнира, который организовал Эдуард, чтобы продемонстрировать доблесть Гавестона.

В 1312 году, когда Гавестон был убит разъяренными баронами ее мужа, казалось, больше нет никаких препятствий тому, чтобы Изабелла заняла свое законное место. Она подарила Эдуарду сына, была живым залогом его отношений с Францией и дипломатом между страной, где родилась, и страной, в которой вступила в династический брак. Но когда Эдуард попал под влияние могущественных и жестоких отца и сына Диспенсеров, Изабелла вновь оказалась не у дел: у нее конфисковали земли и забрали детей из-под опеки.

Затем Эдуард совершил стратегическую ошибку, отправив несовершеннолетнего сына, наследника Англии, с посольством во Францию в сопровождении Изабеллы. Из Франции Изабелла написала Эдуарду необыкновенное письмо: «Я считаю, что брак – это союз мужчины и женщины, твердо намеренных жить вместе. [Но] кое-кто встал между мужем и мной и пытается разрушить нашу связь»[40]. Изабелла начала носить роскошный вдовий траур и заявила, что из-за действий мужа их браку пришел конец так же бесповоротно, как если бы он умер. Призвав на помощь французскую семью, Изабелла – от имени сына – предложила стать представителем всех, кто был возмущен правлением Диспенсеров. В этом деле ее поддержал лишь недовольный лорд Роджер Мортимер, который, как вскоре выяснилось, стал ее любовником.

От имени юного принца Изабелла и Мортимер пронеслись по всей Англии, сметая все на своем пути. Как отмечается в прозаической хронике Брута, «народ сей страны был вынужден подчиниться ее воле». Увы, вскоре после заключения Эдуарда II в тюрьму (сообщалось, что его приговорили к казни раскаленной кочергой) стало ясно, что правление Изабеллы и Мортимера будет не менее разбойническим, чем правление Диспенсеров. В конце концов спокойствие в стране было восстановлено, лишь когда 17-летний Эдуард III устроил собственный переворот против любовника матери. Мортимер отправился на виселицу в Тайберн, а Эдуард заявил, что его мать просто стала жертвой коварства Мортимера. А Изабелла продолжала вести экстравагантный образ жизни еще более 30 лет, до самой смерти в 1358 году.

Хронист Джеффри Ле-Бейкер увековечил Изабеллу как ferrea virago – «женщину, которая подражает мужчине», отказавшись от женских добродетелей, чтобы стать твердой, как железо. Однако вполне вероятно, что этот образ совершенно не совпадает с тем, как она сама воспринимала себя в реальности и в фантазиях. Изабеллу очаровывали артуровские сюжеты: в парижской библиотеке ее матери было несколько романов и целый том легенд о короле Артуре, переплетенный в изысканную белую кожу. Много лет спустя она даже пожалует два романа – о святом Граале и о сэре Ланселоте – французскому королю. Не менее очарован Артуром был и любовник Изабеллы Мортимер: за год до своей гибели он сыграл короля Артура в паре с Изабеллой, исполнявшей роль Гвиневры, на зрелищном рыцарском турнире, после которого устроили пир за круглым столом. Однако поклянется основать новое братство Круглого стола не Мортимер, а сын Изабеллы, Эдуард III, который в 1348 году учредит рыцарский орден Подвязки.

В действительности романтические увлечения членов семьи Изабеллы имели ужасные последствия. Поговаривали, что сама Изабелла во время своего визита в Париж в 1313 году сообщила королю-отцу, что обнаружила признаки адюльтера у жен двух ее братьев. Жену третьего брата действительно уличили в тайных свиданиях с любовниками, которые она устраивала в Нельской башне. Двум королевским дамам обрили головы и заточили их в подземных темницах. Любовников кастрировали, потом заживо содрали с них кожу, колесовали и обезглавили. Следует признать, что после дела Нельской башни доверие французского общества к женщинам резко упало – и, как следствие, популярность куртуазной литературы тоже.

Разумеется, «Рассказы» просто обязаны были начаться в погожий весенний день, когда божьи птахи щебечут от радости, – это и наполнено поэтическим значением, и практично с точки зрения паломников, готовящихся к путешествию по утопающим в грязи средневековым дорогам. Из рассказчиков и их историй в свете нашей темы можно выделить три. «Рассказ рыцаря» – самая классическая куртуазная история, рассказанная по-настоящему учтивым автором, – по сути, это ранее написанная Чосером поэма «Паламон и Арсита» о двух рыцарях, которые соперничают за любовь одной и той же дамы. (Обратите внимание, что она не проявляет благосклонность ни к тому, ни к другому и предпочла бы продолжать свое любимое занятие – охоту, как богиня Диана или как Елизавета Тюдор в будущем.) Следующий рассказ воинственного пьяницы-мельника напоминает песенки фаблио – непристойную реакцию на идею куртуазной любви. Он повествует о старом муже, его молодой жене и молодом работнике и представляет собой что-то вроде расширенной версии современного восклицания «Поцелуй меня в задницу».

Пятикратно вышедшая замуж героиня рассказа «Батская ткачиха», самого запоминающегося из «Кентерберийских рассказов» Чосера, развивает тему Старухи из «Романа о Розе» (бывшей проститутки, ставшей сводницей, которая дает советы влюбленному).

Эти строки обращаются к читателю напрямую, вовлекая его в актуальную для того времени общественную дискуссию. Ткачиха называет девственность одной из главных добродетелей, но при этом заявляет, что сама не создана для нее: «Зачем любовь грехом сильна, коварством?»[64] Она цитирует женоненавистнические трактаты тысячелетней давности (которые, по-видимому, зачитывал ей пятый муж, смазливый молодой студент) и перечит им с невозмутимой уверенностью, ничуть не смущаясь тем, что каждым словом, каждым воспоминанием она показывает себя именно такой, какой мизогинные тексты и фаблио презрительно изображали женщину – приземленной, жадной до жизни, секса и власти.

Среди рассказов всех кентерберийских паломников с королем Артуром связана история именно Ткачихи, а не изысканной Аббатисы с девизом Amor Vincit Omnia[65] на фермуаре; не Юриста, не Франклина и даже не Рыцаря. Но какой из этого следует вывод? Рыцарь, посланный Гвиневрой узнать, чего больше всего хотят женщины, возвращается с ответом, что они хотят господствовать над своими мужьями… Собственно, как и Ткачиха.

«Фрагменты», из которых состоят «Кентерберийские рассказы» в том виде, в каком мы знаем их сегодня, по-видимому, были собраны воедино Чосером в конце 1380-х годов, когда он оставил пост таможенного контролера и переехал в Кент, продолжая исполнять функции доверенного лица в делах короля Ричарда II. В 1387 году королевская рента его жены Филиппы, по-видимому, подошла к концу: возможно, потому что на фоне напряженной политической жизни тех лет ее муж стал пользоваться меньшей благосклонностью при дворе, или же просто потому, что Филиппа Чосер умерла. В 1394 году умерла и бывшая покровительница Филиппы, Констанция Кастильская, а два года спустя Джон Гонт женился на своей давней любовнице Екатерине Суинфорд, невестке Чосера.

Представить историю Гонта и Екатерины как куртуазный роман можно лишь с большой натяжкой. Примечательно, что Гонт в принципе решился на такой шаг, узаконив детей от этого союза[66]. Можно сказать, что первый и третий брак Гонта ознаменовались присутствием романтической любви. Как бы то ни было, в начале 1399 года Джон Гонт умирает. Примерно через восемь месяцев после этого его сын Генрих Болингброк свергает неудачливого Ричарда II, провозглашает себя Генрихом IV и становится основателем династии Ланкастеров, которая будет править Англией в течение дальнейших 60 лет. А в следующем 1400 году умирает и сам Чосер.

Существует и менее драматичная версия этой встречи. В 1463 году Вудвиллы-мужчины были восстановлены в королевской милости, и, возможно, Елизавета просто встретила Эдуарда при дворе. В современной им «Данцигской хронике» Каспара Вайнрайха утверждается, что «король влюбился в жену [простого рыцаря] во время частых обедов с ней». Это согласуется с историческими свидетельствами о том, что в начале 1460-х годов Эдуард с удовольствием вел переговоры о династическом браке с иностранкой, – но эта версия, конечно, напрочь лишена романтики.

Когда бы их связь ни имела место, свадебная церемония прошла достаточно тайно, чтобы позже, при Ричарде III, ее осудили как «нелюбезный мнимый брак», который «всецело извращал порядок политического правления». Такие браки заключали в частном порядке «и тайно, без оглашения предстоящего бракосочетания, в приватных покоях или ином нечестивом месте». Секретность сама по себе не делала брак незаконным, но такую церемонию сложно назвать настоящей королевской свадьбой. Мать Елизаветы, Жакетту, позже обвинили в том, что для заключения этого брака она прибегла к колдовству[75].

Если это и было так, то справилась она отлично: Елизавету представили двору 30 сентября, в Михайлов день, на закрытой церемонии в часовне Редингского аббатства, заменившей общепринятую публичную королевскую свадьбу. В присутствии брата Эдуарда, герцога Кларенса, и «делателя королей» графа Уорика Елизавета, преклонив колени, приняла столь высокую честь. Они составляли блестящую пару. Эдуард, светловолосый и необычайно высокий – под два метра ростом, – и Елизавета, если верить ее портрету, вполне отвечавшая современным стандартам красоты: гладкая бледная кожа, золотистые волосы и стройное, гибкое тело.

Столь драматический «акт независимости» Эдуарда поверг в шок его бывшего наставника Уорика. Новость ошарашила и грозную матушку Эдуарда, Сесилию, игравшую важную роль в первые годы его правления. По свидетельству Мора, Эдуард ответил матери, «что, выйдя из-под ее влияния, он познал себя». В этом и была суть – король больше не желал никому подчиняться. Что касается Уорика, Эдуард добавил, что тот вряд ли настолько неразумен, чтобы «ожидать, что в выборе жены я буду верить его глазам, а не собственным, будто я подопечный, обязанный жениться по назначению опекуна».

Итальянский хронист Манчини, гостивший при дворе, позже утверждал, что Сесилия объявила своего сына Эдуарда незаконнорожденным: его выбор, павший на женщину более низкого положения, доказал, что он не королевской крови. Но насколько неподобающей на самом деле была кандидатура Елизаветы? Она не принесла значимого иностранного союза и стала первой королевой, рожденной в Англии, со времен норманнского завоевания. Но, хотя ее отец, сэр Ричард Вудвилл, был человеком некоролевских кровей, ее мать Жакетта происходила из младшей ветви династии Люксембургов и была связана с императорами Германии и королями Богемии. Жакетта некоторое время состояла в браке с герцогом Бедфордом, дядей Генриха VI, а затем влюбилась и тайно вышла замуж за сэра Ричарда, молодого рыцаря, сопровождавшего ее в Англию после смерти Бедфорда.

По легенде, династия Люксембургов вела свое происхождение от Мелюзины – феи воды, похожей на русалку, с чешуей и хвостом ниже пояса. Считается, что Мелюзину называли своей прародительницей Генрих II и его сын Ричард I. Этот сюжет перекликается с легендами, в которых потусторонним существом вроде феи изображалась Гвиневра. Более того, муж Мелюзины – король или рыцарь по разным легендам – встретил ее в лесу и оказался слишком поражен ее красотой, чтобы расспрашивать о происхождении. Это созвучно истории любви Елизаветы Вудвилл.

Когда придет время коронации Елизаветы, немало внимания будет уделено ее связям с европейскими королевскими особами. Однако более весомый потенциал для популяризации Елизаветы имела сама по себе «английскость» новой королевы (по крайней мере, благодаря ее связям Англию не втягивали в дорогостоящие иностранные войны!). Также это была прекрасная возможность сгладить вину за прежнюю приверженность ее семьи дому Ланкастеров.

Потенциальная проблема заключалась в том, что Елизавета – вдова, не говоря уже о том, что она была на пять лет старше Эдуарда. Обычай твердил, что невеста короля должна быть девственницей, а не вдовой. По крайней мере, если ей предстояло родить наследника престола (в отличие, скажем, от другой вдовы – Жанны Наваррской). Томас Мор заявлял, что «это недостойно, это весьма позорно, это крайне унизительно для священного величества государева сана… и не до́лжно пятнать его двоебрачием при первом же вступлении в брак»[76].

Мор отводит аргументам Сесилии против Елизаветы не одну страницу, подчеркивая жизненно важное значение женитьбы для союза с иностранцами и то, «что недостойно правителя жениться на своей подданной… как если бы богатый человек женился на служанке только из-за похотливой и пошлой к ней привязанности»[77].

Но насколько возмутительным был брак из-за «похотливой привязанности»? В любую эпоху заключается, вероятно, столько же разнообразных сделок и компромиссов, сколько и индивидуальных браков. Некоторые ответы на этот вопрос, хотя нередко противоречивые, в XV веке дает нам частная переписка дворянской семьи Пастонов.

Когда в 1469 году Марджери Пастон вступила в запрещенную любовную связь с семейным приказчиком, ее мать Маргарет от крайнего возмущения призывала сына запомнить, «что в ее лице мы потеряли не что иное, как бордель [в более ранних транскрипциях – «ничтожество»], так что не принимай это близко к сердцу». Собственный брак Маргарет был договорным, но, что немаловажно, это была договоренность, принимавшая во внимание симпатию. Письма Маргарет ее мужу Джону, находившемуся в отъезде, наполнены нежностью. Ее жажда новостей неисчерпаема: пока Джон не сообщит подробностей о своем здоровье, у нее на сердце «совсем нелегко».

Перед их свадебной церемонией мать Джона Агнес благодушно пишет о том, как хорошо прошла первая встреча, и выражает надежду, что у столь хорошо подобранной пары не будет необходимости в заключении «большого договора». Джон напишет о Маргарет как о «моей дорогой суверенной даме»: так далеко вниз по социальной лестнице добрался язык, а следовательно, и идеи куртуазной любви. Их сын, стремившийся подняться по этой лестнице повыше, имел в библиотеке несколько легенд о короле Артуре и другие романы, сдружился с братом королевы Энтони Вудвиллом и даже принимал участие в большом рыцарском турнире в Элтеме вместе с Эдуардом IV.

Разумеется, если оставить в стороне фантазии о куртуазной любви, любовь как следствие одобренного брака была образцом, санкционированным церковью и государством. Возможно, это объясняет, почему женщины из высших слоев общества были менее всего готовы отринуть эту фантазию: именно их браки чаще всего заключались без учета возраста и симпатии со старцами или юнцами, которых они никогда до этого не встречали.

Для короля жениться по любви или страсти – по «слепой привязанности», как выразился тюдоровский историк Полидор Вергилий в начале XVI века, – было настолько странно, что почти граничило с неприличием. И все же именно об этом Эдуард говорил своей матери, по версии Томаса Мора: безусловно, «брак есть дело духовное и совершаться должен из почтения к божьей воле»[78], но сторонам следует «склоняться к взаимной любви», а не искать мирских выгод.

Пара Эдуарда и Елизаветы действительно производила впечатление счастливой. Весной, после признания брака, Елизавету короновали на пышной церемонии, для которой Эдуард заказал драгоценности, золото и шелка из-за границы. Церемония полностью соответствовала обычаю. Королева провела ночь перед коронацией в Тауэре, на Вестминстер проследовала великолепная бело-голубая процессия из нескольких десятков новоиспеченных рыцарей Бани[79], затем в аббатстве состоялось «благоговейно-торжественное» миропомазание, а на следующий день – пиршество и рыцарский турнир. Турниры и дальше будут занимать значительное место в придворной жизни на протяжении всего правления Вудвиллов.

Не существует никаких свидетельств того, что Елизавета в качестве королевы обрела какое-либо открытое политическое влияние – в глазах аристократии, все еще не оправившейся от влияния Маргариты Анжуйской, это всецело работало в ее пользу. Она была красива, покровительствовала искусствам и промыслам и посещала придворные церемонии. Но, по мнению современников, Елизавете многое можно было вменить в вину, особенно то, как проворно Вудвиллы, их родственники и знакомые стали занимать государственные должности и вступали в выгодные браки. Однажды ко двору явился королевский шут в высоких сапогах: он сетовал, что сапоги ему понадобились, поскольку в королевстве сильно поднялся уровень рек (отец Елизаветы получил титул графа Риверса[80]). Один из ее братьев в возрасте около 20 лет женился на герцогине Норфолкской, которой было за 60, а один посланник из Милана отмечал, что Вудвиллы «владеют всем правительством королевства». Но в эпоху, когда родство имело определяющее значение, Вудвиллов мог возвысить и сам король Эдуард, чтобы укрепить собственную власть. При этом Вудвиллам удалось принести королю еще кое-какую пользу. Вся семья была широко образованной, в особенности один из Вудвиллов. Во времена, когда претерпевало изменения само понятие рыцарства, старший брат Елизаветы Энтони Вудвилл был заметным ученым и звездой рыцарских турниров одновременно.

Энтони, казалось, с одинаковым рвением предвкушал появление «Придворного» Бальдассаре Кастильоне (будет опубликован в Венеции в 1528 году) и опирался на «истового рыцаря» Чосера. Он перевел с французского «Изречения и высказывания философов», а издатель Уильям Кекстон с удивлением отмечал, что Энтони опустил в переводе жалобы на женщин, приписываемые грекам, предположив, что он сделал это из любви к «одной благородной даме» или даже по ее просьбе. Кроме того, Энтони перевел «Моральные пословицы» Кристины Пизанской.

Когда пришло время выдавать сестру Эдуарда IV Маргариту замуж за герцога Бургундского, звездный статус Энтони Вудвилла стал особенно очевиден. Свадьбу сопровождали легендарные рыцарские турниры. В июне 1467 года Энтони выступал в лондонском Смитфилде. Сопровождаемый конным кортежем в попонах из белоснежного сукна, расшитого золотом, пурпурной, зеленой и рыжей парчи, голубого и пунцового бархата и, наконец, пунцового сукна, отороченного соболиным мехом, он сразился со сводным братом герцога, «бастардом Бургундским», в поистине кровопролитной битве. Король осмотрительно прекратил ее, пока рыцари не успели нанести слишком серьезный ущерб друг другу и его дипломатии. Энтони сочинил куртуазную легенду о том, как придворные дамы королевы набросились на него и повязали ему на ногу (по его выражению, «ближе к сердцу, чем к колену») ленту, расшитую золотом и жемчугом, с драгоценным камнем на подвеске и письмом: в нем говорилось, что Энтони мог выиграть эту драгоценность, вызвав на бой дворянина. Посмотреть на бой съехались гости со всей Европы. Турнирная традиция никогда не теряла популярности при английском дворе, но именно Эдуард IV в значительной степени вернул ее в Англию, напомнив о том, что он наследует своему предку Эдуарду III, жившему столетием ранее, и что он сам нередко выступал на арене. Великий богемский рыцарь Лев из Рожмиталя, путешествуя по Европе в поисках турниров для новых побед, посетил Англию и заявил, что у Эдуарда «самый великолепный двор, какой только можно найти во всем христианском мире». Другие авторы уподобляли его двору артуровских времен, восхищаясь королем, который собрал превосходную коллекцию красиво переплетенных и богато иллюстрированных романов о любовных и рыцарских похождениях.

Турнир в Брюгге, на котором год спустя чествовали новую герцогиню Маргариту, был не менее роскошен, чем турнир в Смитфилде. Он назывался Турниром золотого древа, и специально для него построили огромный фантастический город со всевозможными рыцарскими атрибутами вроде таинственных дам и лабиринтов. Торжества продолжались девять дней и включали в себя пиршества, на которых единороги несли корзины со сладостями, обезьянки бросали в толпу безделушки, а придворный карлик на позолоченном льве соревновался за внимание зрителей с дикарем на верблюде. Часть свиты составляли старшие сыновья Пастона. Один из них писал: «Что касается двора герцога, его дам и фрейлин, рыцарей, оруженосцев и джентльменов, я никогда раньше не слышал ни о чем подобном, кроме двора короля Артура».

Но в одном аспекте двор Эдуарда – к счастью для последнего – отличался от двора Артура. Легенды о короле Артуре повествуют о них с Гвиневрой как о бездетной паре. Елизавета Вудвилл впервые подарила Эдуарду ребенка лишь в феврале 1466 года – у них родилась дочь, Елизавета Йоркская. Следующие дети не заставили себя долго ждать, но вплоть до конца десятилетия мальчик так и не родился. Несмотря на разногласия между Эдуардом и его братом, герцогом Кларенсом, династия Йорков, казалось бы, устояла. Однако уже в 1470 году переменчивая фортуна, в которую так искренне верил XV век, придала событиям драматический оборот.

Какой, по ожиданиям Генриха, должна была быть его жена? В личном плане, наверное, красивой, покладистой и способной к деторождению. Однако главным сокровищем Елизаветы было то, о чем нельзя было говорить, – критически важная родословная. Как для бывших Йорков, так и для Ланкастеров любой отпрыск этих родов мог иметь неоспоримые претензии на трон.

Самые ранние истории об Артуре и Гвиневре, предположительно, относятся к тому времени, когда права на корону и землю передавались по женской линии и успешный военачальник мог претендовать на них через брак. Но именно этого, казалось, Генрих всеми силами старался избежать. Можно сказать, он заполучил английский трон тремя способами: победив в битве (в конце концов, именно этим способом мог яснее всего продемонстрировать свою волю сам Бог), заручившись одобрением народа, или по крайней мере дворянства, и получив кровное право по материнской линии, которое, однако, было весьма отдаленным и омрачалось незаконностью. Генриху нужно было подкрепить свои притязания правами, унаследованными Елизаветой Йоркской, но он не хотел слишком явно демонстрировать это. Фрэнсис Бэкон в начале XVII века писал, что он «не потерпел бы никакого упоминания»[97] об этом.

По ту сторону Ла-Манша Генрих рос с полным осознанием потенциала женской власти: в 1488 году бретонскому герцогу Франциску наследовала его дочь. Это была устрашающая Анна де Божё, успешно управлявшая Францией в качестве регента своего младшего брата Карла VIII, того самого, который предоставил Генриху солдат для битвы при Босворте. Впрочем, имея этот пример перед глазами, Генрих в основном научился тому, чего следует избегать в браке. В конце концов, в его жизни уже была влиятельная женщина, которая, в отличие от Елизаветы Йоркской, всегда оставалась всецело на стороне его интересов. Это его мать, Маргарет Бофорт.

Брак Маргарет с могущественным лордом Стэнли послужил своей цели. Как ярой и добровольной стороннице йоркистского режима, ей удалось пережить второе правление Эдуарда IV. И только когда захват власти Ричардом III поколебал лояльность йоркистов, начали проявляться ее настоящие интересы – перспективы сына. Даже после попытки государственного переворота 1483 года она понесла не самое страшное наказание: опека над ней и ее земли были переданы лорду Стэнли. И он, будучи искушенным игроком по обе стороны баррикад, по-видимому, пособничал Маргарет в попытках переправить деньги и информацию ее сыну Генриху в Бретань. Именно силы семьи Стэнли в итоге одержали победу над Ричардом III при Босворте. Теперь, когда на трон взойдет ее сын, усилия Маргарет будут вознаграждены.

Маргарет была особой крайне благочестивой и образованной. Но у ее выдающейся учености имелась и другая сторона: именно она заказала Кекстону издание романа «Бланшардин и Эглантина» о благородной даме и королевском рыцаре, спасающем ее город. В этом романе брак, который собирался заключить ее сын Генрих и долгое время пыталась устроить сама Маргарет, изображался как романтическая фантазия о спасении. Впрочем, остается не совсем ясным, какие отношения больше интересовали самого Генриха. Мать, которой он был обязан всем, была лишь на десять с небольшим лет старше его. В ряде важных вопросов она окажется ему гораздо ближе, чем жена.

Вполне естественно, что душевные силы Маргарет были направлены на сына, а не на мужа. Каким бы полезным ни был ее брак со Стэнли, он всегда относился скорее к сфере деловых отношений, чем удовольствия, и во время правления сына она без лишнего шума отдалилась от него: сначала приняв юридический статус одинокой женщины, а затем – обет целомудрия. Ее письма к Генриху, напротив, адресованы «моему милому, самому дорогому королю и моей единственной земной радости», «самой дорогой и единственно желанной радости в этом мире» и «дорогому сердцу». Это напоминало язык куртуазной любви, хотя главные герои поменялись местами: теперь в роли поклонника оказалась она, а не он. «Верная и преданная молельщица» Генриха – так она себя называла. Молельщики, которые вели счет молитвам за своего покровителя с помощью четок, встречаются, например, в строках поэта елизаветинских времен Джорджа Пиля после слов о том, что с возрастом его рыцарский шлем превратился в улей для пчел, а «сонет любовный превращен в псалом»[98]:

Одним из первых решений Генриха после Босворта было отправиться к матери, которую он не видел более 10 лет, и долго гостить у нее. Нам неизвестно, в какой эмоциональной атмосфере он впервые встретился со своей невестой, Елизаветой Йоркской. Но во время церемонии заключения брака 18 января 1486 года, по словам Бэкона, «ликования и проявления радости и веселья»[100] было больше, чем в дни коронации Генриха; «король заметил это, но ему едва ли понравилось»[101].

Вполне возможно, что у Генриха были интимные отношения с Елизаветой еще до свадьбы. Если это было не так, то их первенец, появившийся на свет 20 сентября, родился недоношенным на целый месяц. Однако при подготовке к родам никаких признаков спешки не было: Генрих спокойно сопроводил беременную жену в Винчестер – древнюю столицу Англии, которую Томас Мэлори называл Камелотом.

А когда Елизавета родила мальчика, его назвали Артуром. Согласно описанию Мэлори, на могиле короля Артура было высечено на латыни «Король былого и грядущего». Представить младенца Артура Тюдора вернувшимся в наш мир королем Артуром оказалось весьма кстати – это один из способов узаконить династию, у которой было не так много реальных оснований занимать английский трон.

Союз Генриха с Елизаветой не был браком по любви, но с годами им удалось полюбить друг друга как подобает. Совсем скоро их отношения подверглись тяжелым испытаниям в «бурлящем котле» из фантазий, самовнушения и суровых политических событий. Многолетняя неопределенность относительно судьбы «принцев в Тауэре», братьев Елизаветы, и продолжавшееся заключение в Тауэре Уорика, сына герцога Кларенса, открыли путь претендентам на уязвимый трон Генриха, и первый из них не заставил себя долго ждать.

Еще до рождения принца Артура ходили слухи о некоем Ламберте Симнеле, который сначала выдавал себя за младшего из пропавших принцев, а потом – за сбежавшего из заключения Уорика. В мае 1487 года Симнел высадился в Англии в сопровождении армии – как в стране, так и за границей всегда находились влиятельные фигуры, готовые оказать поддержку любому претенденту на трон. Однако Симнел потерпел поражение в битве при Стоуке и во исполнение унизительного жеста доброй воли был отправлен работать на кухню Генриха.

Возможно, в ознаменование этого события той осенью Елизавета Йоркская стала наконец коронованной королевой. Выбранный ею девиз гласил: «Смиренная и почтительная». И если не вдаваться в подробности, она его оправдала. Бэкон считал, что ее «понизили» в статусе; испанский посол заявлял, что ее любят, «потому что она беспомощна». Кроме того, Елизавете постоянно приходилось считаться с властной свекровью, которая была столь близка с сыном. Бэкон утверждал, что Генрих был «вовсе не покорный, не склонный потворствовать ее желаниям», но при этом «любезен, почтителен и не ревнив»[102]. Впрочем, последнее обстоятельство в традиции куртуазной любви совсем не обязательно говорило в его пользу.

У королевской четы были еще дети. Осенью 1489 года Елизавета родила дочь Маргариту, а еще полтора года спустя, в июне 1491-го, родился принц Генрих. Последовали и другие беременности, но до зрелого возраста дожил лишь один ребенок – принцесса Мария, которая появится на свет примерно пять лет спустя.

Осень 1491 года принесла еще одну угрозу: претендента на трон, гораздо более опасного, чем Ламберт Симнел. На самом деле по сей день никто не может сказать с абсолютной уверенностью, что слова Перкина Уорбека, выдававшего себя за младшего из принцев Тауэра, герцога Йоркского Ричарда, были неправдой. Сестра Эдуарда IV Маргарита Бургундская уверяла, что сразу узнала племянника «безо всякого труда, как будто я в последний раз видела его вчера». Полагаться на эти заверения для признания истинной королевской идентичности, столь важной в истории куртуазных идей, не приходится, поскольку Маргарита в последний раз видела реального Ричарда ребенком и с тех пор прошло более 10 лет. Тем не менее бездетная Маргарита щедро одарила Уорбека не только деньгами, но и международным авторитетом[103]. Осенью 1494 года Генрих VII назначил герцогом Йоркским – то есть единственным настоящим герцогом – собственного сына Генриха.

Трехлетний Генрих разъезжал по улицам Лондона на высокой лошади, хотя на церемонию получения титула его пришлось нести на руках. Получив титул рыцаря Бани за день до церемонии, он торжественно поклялся стать «мужественным защитником» вдов и угнетенных дев. (Клятва, которую дают рыцари Круглого стола у Мэлори, основана на клятве, принесенной именно на этой церемонии.)

Участники трехдневного турнира, последовавшего за церемонией, выступали под гербом королевы, облаченные в ливреи новоиспеченного герцога, а его старшая сестра Маргарита вручала призы победителям первых двух дней рыцарских поединков. Третий день начался с театрализованного представления четырех рыцарей во главе с четырьмя дамами в честь этой «достойной дамы и прекраснейшей юной принцессы». Такой напор легко может вскружить голову принцессе, которой не исполнилось еще и пяти лет, но которая наверняка уже слышала от прислужниц, а может, и от матери кучу легенд, приводящих к столь высокому самомнению.

Первая попытка вторжения в Англию Перкина Уорбека в июне 1495 года провалилась, и он направился в Шотландию. Там в лице молодого короля Якова IV он встретил человека, который с радостью поверил в эффектную фантазию. (Нелишним для Якова оказалось и то, что это ставило в затруднительное положение английского короля.) Яков взошел на трон в возрасте 15 лет, примерно через семь лет после убийства отца, унаследовав напряженные отношения с Англией и старый союз с Францией. По-видимому, он искренне поверил в историю Перкина, поскольку не только содержал претендента на английский трон и его армию, но и нашел ему невесту шотландских королевских кровей, леди Кэтрин Гордон, и устроил для пары великолепную церемонию бракосочетания.

Существенная часть притязаний Перкина в итоге основывалась на том, что он просто был похож на принца – еще один пример соответствия между реальным и вымышленным (когда-то и сам Генрих VII напоминал легендарного рыцаря-чужестранца из-за моря). Кроме того, кто-то неплохо натренировал Перкина по крайней мере имитировать куртуазное изящество манер. Он будет воспевать глаза Кэтрин «блестящие, как звезды», ее шею, «сияющую жемчугами». Он будет называть ее «благороднейшая из дам, душа моя», а себя – ее «рабом». Он «во всем будет охотно исполнять ее волю», пока длятся его дни.

Первая кровавая стычка шотландского короля и претендента на английский престол с англичанами по ту сторону границы лишь убедительно доказала доблесть нападавших. Но уже в 1497 году Уорбек вернулся, на этот раз по морю. Высадившись в Корнуолле, в пустоши Бодмин-Мур, он провозгласил себя королем Ричардом IV, но его силы не могли сравниться с войском, которое послал против них Генрих. Уорбека схватили и протащили по улицам Лондона сквозь толпы глумившихся зевак. Поначалу, признавшись в том, что был самозванцем, он встретил на удивление снисходительное отношение, но удача быстро отвернулась от него, и в конце 1499 года Уорбека казнили. Однако больший интерес для нас представляет отношение Генриха к жене Уорбека, Кэтрин Гордон. Она сопровождала мужа в Корнуолл, а после его ареста Генрих отправил своих людей, чтобы те проследили за ее благополучием с самой усердной заботой. Его дары перечислены в королевской отчетности: атласное платье, плащ для верховой езды, чулки, туфли – все необходимое, вплоть до гигиенических принадлежностей, – а также матроны для сопровождения и защиты ее добродетели. Придворный поэт Генриха, Бернар Андре, пишет: когда знаменитая красавица Кэтрин предстала перед Генрихом «в нетронутом виде», чтобы встретиться на очной ставке с опальным мужем, король обратился к ней с длинной речью, заявив, что в будущем у нее будет «много возможностей». По словам хрониста Эдварда Холла, он «понемногу начал фантазировать о ее персоне».

Впрочем, фантазии остались лишь в мире грез: Кэтрин было отведено почетное место среди фрейлин королевы. Генрих представил ее жене как «истинный и несомненный символ победы». Но подарки в виде роскошной одежды, которые он продолжал дарить Кэтрин, проливают свет на его истинные чувства. Даже после смерти Елизаветы между Генрихом и Кэтрин сохранялись настолько близкие отношения, что ходили слухи об их тайном браке. Впрочем, долгая и успешная брачная карьера Кэтрин включала браки с тремя другими английскими джентльменами.

В конце концов, у Генриха с Елизаветой были заботы поважнее. В частности, продолжение собственной династии.

Потенциальный жених Екатерины, Генрих, теперь стал наследником Англии. В феврале 1504 года он был официально провозглашен принцем Уэльским, но, похоже, у короля не было и мысли о том, чтобы по сложившемуся обычаю отправить принца от себя подальше. Вместо того чтобы переехать в Ладлоу, юный Генрих тем летом присоединился ко двору своего отца. Как отмечали послы, его постоянно держали при отце, который сам стал «наставником и распорядителем» молодого принца, с тем чтобы «выходить его».

В июне 1505 года, когда принцу Генриху должно было исполниться 14 лет (в этом возрасте брачный договор уже считался нерасторжимым), его вызвали торжественно предстать перед отцом и его советниками и выступить с официальным заявлением о том, что он считает брак с Екатериной, в который он вступил в детстве, «недействительным». Однако было совершенно очевидно, что заявление, которое зачитал Генрих, – дело рук его отца. Поскольку оно так никогда и не было обнародовано, любые варианты развития событий для старшего Генриха оставались возможными. Официально брак все еще был заключен, а присутствовавший на том собрании епископ Винчестерский много лет спустя вспоминал, что у короля не было особых возражений против того, чтобы его сын оказывал принцессе «знаки любви» (тем проще, что наставник принца Маунтджой ухаживал за одной из придворных дам Екатерины).

В течение следующих четырех лет положение Екатерины в Англии улучшалось или ухудшалось в зависимости от того, насколько важен для Англии был в тот момент союз с ее семьей. Она буквально оказалась заложницей между отцом и свекром, пытавшимися обыграть друг друга, и ее жизнь превратилась в настоящий ад. Ее тяжелого положения было более чем достаточно, чтобы стать немым воззванием к любому молодому рыцарю.

Когда юный Генрих подрос, стало очевидно, что он одержим рыцарскими традициями, столь любимыми йоркистской частью его семьи, в частности дедом Эдуардом IV, на которого он был очень похож. Его энтузиазм разгорелся еще больше, когда в первые недели 1506 года случай привел к берегам Англии одну очаровательную гостью. Новая правительница Кастилии, сестра Екатерины Арагонской Хуана, и ее муж Филипп Бургундский плыли в Испанию, чтобы потребовать наследство Хуаны. Однако морской шторм спутал их планы и забросил их на побережье Дорсета.

Королева Хуана I Кастильская вошла в историю как Хуана Безумная – вероятно, это было не совсем справедливо, хотя она, несомненно, была одержима любовью и ненавистью к своему мужу. Больший интерес для юного принца Генриха (пока его отец пытался продавить выгодный договор с гостями, так неожиданно попавшими в его руки) представлял муж Хуаны Филипп Красивый, международная звезда рыцарских турниров. Король Генрих даже позаботился о том, чтобы по пути на встречу на высшем уровне в Виндзоре Филипп посетил Винчестер. Можно ли было лучшим образом произвести впечатление на европейское рыцарство, чем напомнить ему, что Тюдоры – наследники короля Артура?

В Виндзоре, который сам по себе был напоминанием о рыцарских фантазиях Эдуарда III, король Генрих произвел Филиппа в рыцари ордена Подвязки, а Филипп сделал принца Генриха рыцарем Золотого руна – бургундского ордена, основанного три четверти века назад. Позже, когда они вместе обедали, Генрих VII упомянул Круглый стол и выразил надежду, что стол, за которым они обедали, сам по себе будет достоин войти в историю, поскольку он сыграл роль в дружбе между двумя странами.

Свадьбу сыграли быстро и конфиденциально. Совместная церемония коронации, состоявшаяся менее чем через две недели, напротив, была публичной и масштабной. Состоялось она в День летнего солнцестояния, но – зловещее предзнаменование? – внезапный ливень заставил королеву укрыться под навесом галантерейной лавки, а затем продолжить путь в Вестминстерское аббатство в промокшем насквозь прекрасном платье. Свидетели же отметили «красивую и добротную» копну длинных волос, развевавшихся за спиной.

Два дня спустя на рыцарском турнире предводитель одной из команд подошел к Екатерине и заявил, что «его рыцари пришли совершить ратные подвиги ради любви дам». Эта фраза, можно сказать, задала тон всей первой части правления Генриха. Трибуна, на которой восседала королевская чета, была оформлена в виде замка, украшенного розами Генриха и гранатами Екатерины, многочисленные семена которых, казалось, как нельзя кстати подходили ее плодовитой семье.

Екатерина писала отцу, что они «проводили время в постоянных празднествах». Помимо страсти к состязаниям, Генриха увлекала таинственная атмосфера маскарадов с переодеваниями. Король и его друзья переоблачались в преступников и дикарей, сарацинов и московитов, и всякий раз, когда они инкогнито врывались в покои Екатерины, королева и ее фрейлины изображали крайнюю степень изумления. Праздник первого мая, столь значимый для куртуазного календаря, получил новое дыхание: в этот день, по описанию очевидцев, королевская чета, полностью облачившись в зеленое, могла целый день резвиться в лесу под пение птиц. В мае 1510 года испанский посол сообщал о бесконечных турнирах Генриха, «учрежденных в подражание Амадису, Ланселоту и другим рыцарям старых времен, о которых так много написано в книгах».

Благодаря королю и королеве английский двор отличался поистине высоким уровнем культуры. Сообщалось, что помимо стрельбы, рукопашной борьбы и рыцарских турниров Генрих проводит время «за пением, танцами… игрой на блокфлейте, флейте и вёрджинеле[116], а также за сочинением песен и баллад». Всецело рассчитывать на покровительство могли и ученые: без них, как сказал Генрих лорду Маунтджою, «мы вообще едва ли могли бы существовать». Новые знания шли рука об руку с интересом к истории и переосмыслением старины: снова вошли в моду такие сочинения, как «Суд любви» начала XV века или «Десять заповедей любви» на среднеанглийском языке, а придворные писали любовные письма, цитируя строфы из «Троила и Крессиды» Чосера. Названия песен (многие из которых написаны самим Генрихом) из сборника, известного как «Генрих VIII MS» и ныне хранящегося в Британской библиотеке, читаются как перечень куртуазных плачей и жалоб. «Ах, что сделать мне ради любви», «Хоть зовут любовь мужчины сумасшедшим приключеньем», «Расставанье – первая боль моя», En vrai amour[117]. (Одна из песен – «Ты, и я, и Эмиас» Уильяма Корниша, наставника детской королевской капеллы Генриха, – отсылает к спектаклю с осадой Зеленого замка, описанному в прологе.)

Екатерина тоже слыла крупной покровительницей наук и искусств, собиравшей вокруг себя гуманистов. Эразм Роттердамский считал ее «поразительно образованной», а Бальдассаре Кастильоне в «Придворном» писал (хоть это и звучало не очень правдоподобно), что ее мать Изабелла отправляла влюбленных в авангард своей армии и следила за тем, чтобы дамы, в которых они были влюблены, находились там же, наблюдая за ними и вдохновляя их на великие дела.

Одной из выгодополучательниц столь просвещенной атмосферы была младшая сестра Генриха, Мария. В 1512 году для ее обучения был нанят Джон Палсгрейв, специалист по французскому языку и литературе, использовавший в качестве материалов и примеров ряд куртуазных текстов. Среди них была поэма «Безжалостная красавица» (La Belle Dame Sans Merci), написанная в 1424 году французским поэтом Аленом Шартье и вызвавшая почти столь же безжалостную querelle[118], как вокруг «Романа о Розе».

В поэме Шартье изображен традиционный влюбленный, молящий о благосклонности дамы, которая отвергает идею о том, что его страсть дает ему какие-либо права. Напротив, она заявляет о своем праве жить и любить так, как ей заблагорассудится, – урок, который, как окажется в итоге, слишком хорошо усвоила Мария. Ходили слухи, что группа придворных обвинила Шартье в изображении женщин слишком жестокими и его официально призвали к ответу дамы французского двора, угрожавшие, что их адвокаты предъявят ему обвинение на суде бога любви. Это был типичный пример куртуазной игры, возможно, инициированной поэтом – соперником Шартье, Пьером де Нессоном. Главное обвинение, в дальнейшем получившее новое дыхание в куртуазной литературе, заключалось в том, что, отказавшись от ухаживаний влюбленного, дама поступила слишком жестоко. В какой-то момент первоначальный куртуазный идеал взаимной любви приобрел иное измерение: что-то вроде обоюдоострого клинка или палки о двух концах. Отныне, если дама отвечала на ухаживания поклонника, она компрометировала себя; а если она этого не делала, – считалась слишком жестокосердной. Разгоревшаяся querelle стала одной из тех публичных полемик, что доставляют огромное удовольствие литераторам и, без сомнения, весьма выгодны для профессиональных поэтов. Полемика на эту тему не будет утихать в течение целого столетия.

Неудивительно, что в столь эмоциональной атмосфере Генрих носил на турнирах ленту Екатерины, аллегорически заявляя о своей преданности, и в первую очередь представлял на ее суд новые книги и музыкантов. Возможно, в спектакле Генриха она играла роль восхищенной публики – такого же безмолвного объекта, каким была дама в любом куртуазном тексте. При этом развлечения, которые он устраивал, в отчетности указывались как служившие «для удовольствия королевы». Одним словом, все это было очень мило и стало еще милее, когда Екатерина стремительно забеременела. Генрих лично следил, чтобы у его «самой дражайшей жены, королевы» было все исключительно лучшее.

Однако в январе 1510 года у Екатерины случился первый из множества выкидышей. В этом явлении не было ничего необычного: по современным оценкам, в те времена любая беременность имела лишь 50 % шансов на успех (не говоря уже о высокой младенческой смертности). На момент, когда в 1512 году Маргарита Тюдор в Шотландии произвела на свет сына, который впоследствии станет Яковом V, она уже пережила раннюю смерть первых троих детей (в частности, еще одного Артура, не прожившего достаточно долго, чтобы унаследовать трон).

Но странный и тревожный поворот в истории с выкидышем Екатерины произошел, когда врачи убедили ее, что она все еще беременна вторым из близнецов (хотя, по сообщению испанского посла, у нее возобновился менструальный цикл). В марте Генрих еще заказывал товары для крещения: Екатерина признала ошибку только в конце мая. Но к тому времени она уже могла объявить, что снова беременна.

Пока Екатерина в уединении ожидала роды, ходили слухи о том, что, по данным испанского посла, одна из ее фрейлин «очень приглянулась королю, и он начал ее преследовать». Это была леди Анна Гастингс, сестра герцога Бекингема. Ей было около 30 лет, и она недавно вышла замуж во второй раз. Поговаривали, что Анна наведывалась на тайные свидания с… неким мужчиной. В какой-то момент в ее покоях обнаружился сэр Уильям Комптон, камергер стула[119] Генриха, но он вполне мог оказаться там, чтобы передать послание для кого-то другого. Комптон был настолько близок к королю, что на маскарадах и рыцарских турнирах, которые обожал Генрих, ему позволяли носить такие же маски и костюмы, как у короля. Разумеется, в дело вмешались родственники Анны и увезли ее в монастырь. Разумеется, Генрих не скрывал свой гнев ни в отношении родственников, ни в отношении «переносчиков слухов». И разумеется, «почти весь двор знал, что королева раздосадована на короля, а король на нее, и напряжение между ними продолжало нарастать». Как сообщал испанский посол, Екатерина открыто демонстрировала «враждебность» в отношении Комптона.

Генрих остался в истории как человек скорее склонный к отношениям с одной женщиной, чем переменчивый и влюбчивый. Нет данных о том, чтобы он так уж сильно увлекался любовницами (в общепринятом сексуальном смысле), как некоторые его современники. По крайней мере, он был необычайно сдержанным – возможно, стремясь защитить столь ценный для него образ верного куртуазного влюбленного. Как сказано в одном из «Правил» Андрея Капеллана, «кого безмерное томит сладострастие, тот не умеет любить»[120]. А Томас Мор в работе «Двенадцать свойств или состояний влюбленного», адаптировав более раннее сочинение покойного итальянского философа Пико делла Мирандола, писал:

Впрочем, существуют и противоположные свидетельства. Так, французский посол сообщал, что Генриха «не заботит ничего, кроме дам», а личный врач Генриха описывал его как «чрезмерно увлеченного женщинами». В последующие годы Екатерина Арагонская будет беременна не единожды, а в ту эпоху секс во время беременности не поощрялся как из-за боязни нанести вред плоду, так и потому что это мог быть только секс для удовольствия, а не в целях продолжения рода.

В то время теоретики осуждали отношения, которые автор одной рукописи XV века называет использованием супруга «не для любви, не для плода супружества, не для целомудренного общения, но как неразумного зверя исключительно для похоти». Однако на практике негласно признавалось, что во время беременности жены королю было дозволено искать пару на стороне.

Главное назначение Екатерины в качестве королевы состояло в том, чтобы подарить мужу наследника. Когда позже в том же 1510 году она снова засобиралась в свои покои, готовясь к родам, на предварительном пиршестве Генрих посадил ее на свое место и сам выступал в роли церемониймейстера, указывая дамам их места за праздничным столом.

Битва при Флоддене не просто оставила Маргариту двадцатитрехлетней вдовой, к тому же беременной. Она поставила перед ней неотложную задачу: попытаться сохранить страну за своим полуторагодовалым сыном Яковом, отныне – королем Яковом V. Слишком многие из дворян, которые в обычных обстоятельствах могли бы ей помочь, были мертвы. Более того, она находилась в крайне незавидном положении: вдова покойного шотландского короля, но сестра английского короля, чья армия его умертвила. Тем не менее оставшийся кворум шотландского Совета одобрил завещание Якова, на определенных условиях назначив Маргариту регентом их сына Якова V вплоть до его совершеннолетия.

Шотландская знать была вынуждена терпеть мир с Англией, которого Маргарите удалось добиться в феврале 1514 года. Она получила поддержку, поскольку в апреле готовилась родить второго сына (тогда как из-за продолжающейся бездетности Генриха ее прямые наследники доставались Англии). В июле того же года, оправившись от родового периода, она подписала с шотландцами совместное заявление в поддержку ее положения. Но уже через полтора месяца ситуация резко изменилась.

Проблема заключалась в вечном источнике тюдоровских драм: супружестве. 14 августа Маргарита тайно обвенчалась с Арчибальдом Дугласом, шестым графом Ангусом. Это был состоявшийся молодой вдовец одного с ней возраста, по позднейшему свидетельству шотландского хрониста Роберта Линдсея, «очень похотливый в глазах королевы», с уточнением, что она все же «считала его в крайней степени способным». Граф Ангус был амбициозным отпрыском семьи Дуглас, которая по уровню могущества могла посоперничать с самой короной, и племянником вышеупомянутого поэта Гэвина Дугласа. (Впрочем, через несколько недель после победы при Флоддене Дуглас оставил литературные занятия и стал одним из советников Маргариты.)

Представляется вполне вероятным, что в выборе мужа для Маргариты имелся политический подтекст: Дугласы, как и она, были связаны с проанглийской партией Шотландии. Возможно, она также боялась, что брат снова попытается выдать ее замуж в интересах Англии. Но если бы она стремилась к политической безопасности, то ей довольно скоро пришлось бы признать, что ее надежды ошибочны.

Профранцузская партия Шотландии считала, что большая часть власти, за которую цеплялась Маргарита, должна находиться в руках герцога Олбани, двоюродного брата Якова IV. (В какой-то момент она даже заявляла, что на нее оказывали давление, чтобы она вышла за него замуж: заявление тем более странное, что он к тому времени уже был женат.)

Несмотря на это, согласно более поздним свидетельствам, Маргарита (в конце концов, она была «еще одной из рода» Тюдор) тоже стремилась привнести в свой брак личную привязанность. Именно во втором или в третьем браке члены королевской семьи, жившие ранее, такие как Джон Гонт, считали, что вправе поступать по своему усмотрению – не говоря уже о сестре Маргариты, Марии. Однако было ли это правило одинаково применимым к женщинам? В мире, где женщины считались сексуально ненасытными созданиями, такие современники Маргариты, как епископ Лесли, брюзжали, что она вышла замуж за графа «ради собственного удовольствия» – из похоти, а не из любви.

Не прошло и двух недель после бракосочетания Маргариты с графом Ангусом, как Тайный совет потребовал вызвать из Франции герцога Олбани, чтобы он сменил ее в качестве правителя Шотландии. (После попытки восстания был сослан во Францию еще и отец Олбани.) По завещанию покойного мужа, чтобы осуществлять власть, она должна была отказаться от повторного замужества, и, как благочестиво заявляли лорды, они выполнили это завещание «вопреки старинным законам и обычаям королевства. Мы терпели и подчинялись ей, пока она сохраняла свое право на власть, оставаясь вдовой». Но теперь «она вышла замуж и отказалась от него, так отчего же нам не заменить ее другим, который преуспеет в той роли, от которой она добровольно отказалась?» Ситуацию усугубили безрассудный Ангус и его родственники, применив физическое насилие против знати, которая, по их мнению, им мешала. К тем же мерам обратилась и сама Маргарита, попытавшись назначить нового мужа своим сорегентом.

Возмущенная знать предложила Олбани вернуться в Шотландию. «Сторонник-противник» Маргариты, как она сама его называла, не позволял ей получать доходы от земель, входивших в приданое. Овладев Эдинбургом, Маргарита с Ангусом и своими особо важными сыновьями нашла убежище в безопасном замке Стерлинг. Это была настоящая гражданская война. Вместе с семейством Дугласов Маргарита оказалась изолирована в Шотландии, но ее поддерживал Генрих VIII. Тупик был преодолен в мае 1515 года с прибытием Олбани, который силой оружия и волей Совета взял под свою опеку малолетнего Якова V. В конце августа Маргарита удалилась в свой дворец Линлитгоу, якобы чтобы родить ребенка, которого вынашивала. Ее настоящая цель состояла в том, чтобы, как только отцу ребенка Ангусу разрешат с ней воссоединиться, бежать на юг, под защиту своего брата Генриха.

Под покровом темноты они с Ангусом ускользнули из дворца и направились к границе с Англией. Именно там 8 октября вдовствующая королева родила дочь – Маргариту Дуглас. В течение нескольких недель после родов она сильно недомогала (слишком сильно, чтобы кто-либо осмелился сообщить ей новость о смерти младшего сына). Лишь в апреле 1516 года она отправилась ко двору брата; даже тогда это далось ей «с превеликим трудом». А ее муж Ангус, не желая терять обширные шотландские земли, готовился заключить сделку с Олбани.

Помимо блестящей карьеры придворного и дипломата, Уайетт прославился как поэт, который ввел в английскую поэзию форму сонета. Он не только переводил Петрарку, но и сам экспериментировал со стихотворными формами, обогащая английский дух итальянским стилем – можно сказать, «поженив» Петрарку с Чосером. Посмертная публикация его работ одновременно популяризирует и обесценит их. В «Сборнике Тоттела» 1557 года к его стихам будут добавлены заголовки, которые, по сути, превратят их в практическое руководство для влюбленных, хотя поэт, скорее всего, никогда бы их не одобрил. Но и при жизни Уайетт был поэтом весьма неоднозначным: колеблющимся подданным, который сомневался в самоопределении, эксплуатируя условности куртуазной любви и при этом подвергая их критике. «Это всего лишь любовь. Обрати ее в насмешку», – написал он в циничной «сатире», призывающей каждого куртье использовать хорошеньких родственниц с выгодой для себя.

Каждый раз, когда в стихотворении Уайетта встречается местоимение «я», слишком рискованно предполагать, что за ним действительно стоит человек, родившийся в 1503 году в Кентском замке Аллингтон. Когда он пишет, что «ничто не заставит верность / Запечатлеться в твоем каменном сердце», возможно, он действительно выражает недовольство в адрес одной из типично неблагодарных куртуазных дам. Но в то же время это может быть обращением к традиции применения романтической поэзии для выражения критики, которую было бы неразумно высказывать более прямо. На самом деле его стихи вполне могут быть адресованы не столько Анне, сколько королю Генриху.

Характер отношений Томаса Уайетта и Анны Болейн неясен. Во многом (хотя и не во всем) взгляд на их знакомство ретроспективен: Уайетт был одним из тех, кто причастен к падению Анны. В детстве их семьи жили по соседству друг от друга, но, когда она уехала за границу, ему было всего 10 лет. Говорить о близком знакомстве можно, скорее всего, лишь начиная с 1520-х годов, когда они оба стали известными личностями при дворе Генриха (а Уайетт уже несколько лет состоял в несчастливом браке). Давление со стороны круга куртуазных сверстников-интеллектуалов, к которому они оба принадлежали, вполне могло заставить их по крайней мере притворяться своего рода звездной парой – но так ли это было на самом деле? Единственный честный ответ: мы не знаем.

Нередко высказываются предположения, что немало стихотворений Уайетта посвящено Анне, – настолько нам хочется подогнать их под тот образ Анны Болейн, который нам как будто знаком. Она воплощала тот ослепительный призрачный блеск, который воспевал Петрарка, а Уайетт отчасти признавал, а отчасти высмеивал:

И хотя злоупотреблять атрибуцией рискованно, несколько стихотворений с большой долей определенности указывают именно на Анну. Особенно наводит на размышление короткое стихотворение «Брюнетка», в котором он впервые назвал некую темноволосую девушку (а Анна была знаменита именно своими темными волосами) «той, что оглушила всю страну», но в дальнейшем заменил эту строку менее рискованным «той, что оглушила все мое именье».

Уже в этом стихотворении присутствует определенный сексуальный подтекст, но он проявляется еще ярче в другом:

Стихотворение интересно прежде всего тем, какое место в нем отводится куртуазной любви. Уайетт заверяет читателя, что дело происходит не в сновидении, столь любимом куртуазной литературой. Таким образом он вводит элемент отстраненности от идеала, протеста против того, что кротость покинутого поэта не встретила преданности со стороны возлюбленной. Биограф Уайетта Никола Шульман проницательно утверждает, что «слова куртуазного влюбленного подчас вполне открыто звучат как слова человека, не столько убитого горем, сколько обманутого… Особенно громко эта интонация слышна в поэзии Уайетта и его современников». Это восприятие более точно соответствует характеру куртуазной любви в ее нынешнем изводе, чем тому, что когда-то был свойственен повествованию Кретьена де Труа.

Но могло ли это стихотворение быть посвящено Анне Болейн? Здесь нужно упомянуть два свидетельства, которые позволяют предположить их сексуальную связь с Уайеттом, хотя к этим свидетельствам и следует относиться с особой осторожностью.

Католическая пропаганда, распространявшаяся во время правления дочери Анны, Елизаветы, утверждала, что Уайетт (по словам итальянского купца, находившегося тогда при дворе) в первые дни отношений короля с Анной обратился к нему с предупреждением. Якобы она «не подходит для того, чтобы стать парой Вашей милости, ее речь столь распущена и неблагородна – это я знаю не столько понаслышке, сколько по собственному опыту человека, который имел с ней плотские утехи».

Католический пропагандист елизаветинской эпохи Николас Сандерс подхватил и дополнил эту историю, утверждая, что Уайетт заявил о распущенности Анны Тайному совету, а не желавшего в это верить короля якобы убеждал Чарльз Брэндон. Автор испанской «Хроники короля Генриха VIII Английского» (Crónica del Rey Enrico Otavo de Ingalaterra) в XIX веке приводит еще более натуралистичный рассказ: якобы позже Уайетт описывает, как он посетил опочивальню Анны, чтобы рассказать ей о своем страдающем сердце, полагая ее обязанностью облегчить причиненную ему боль. «И я подошел к ней, когда она возлежала на постели, и поцеловал ее, она же оставалась неподвижной и ничего не говорила. Я коснулся ее груди, а она продолжала лежать без движения, и даже когда я позволил себе вольность опуститься ниже, она тоже хранила молчание».

Внезапно она покидает комнату по потайной лестнице и возвращается через час в гораздо менее уступчивом настроении. В этой непристойной версии Уайетт якобы упоминает историю о влюбленном, оказавшемся в сходной ситуации, который последовал за дамой и обнаружил ее в сношении с женихом… Женщин в то время часто считали сексуально ненасытными – не только похотливых вдов, таких как Батская ткачиха, но даже самую невинную юную деву, жаждущую семени, которое позволило бы пустому чреву понести плод. Столь грубые представления скорее происходят из сферы фаблио, чем из области fin’amor.

Как и скандальные слухи об Анне, циркулировавшие при французском дворе, эта версия явно носит пропагандистский характер. Впрочем, все подобные истории про Уайетта крайне маловероятны. Мало того, что пересекать дорогу королю с его стороны было бы слишком рискованно, но и Генрих в этом случае вряд ли позволил бы себе продолжать целомудренное увлечение Анной.

Еще одна история, более правдоподобная и при этом более куртуазная, принадлежит перу внука Томаса Уайетта по имени Джордж Уайетт, который написал «Историю в защиту Анны Болейн» в надежде угодить дочери Анны Елизавете. Книга навевает воспоминания об опасной игре Брэндона с Маргаритой Австрийской; но также и о поэме «Троил и Крессида» Чосера, где в одной из сцен Троил видит подаренную им Крессиде брошь на ее новом возлюбленном и таким образом осознает ее неверность.

В произведении внука Уайетт, пораженный новоприбывшей к английскому двору Анной и ее «остроумной и изящной речью», в один прекрасный день игриво вытаскивает из ее кармана небольшой драгоценный камень, висящий на шнурке. Тем временем король, маскируя свои мысли о браке за видимостью «обычной любовной интрижки», тайно носит кольцо Анны.

Играя в шары[138] со своими придворными, в том числе с Уайеттом, в какой-то момент король заявляет, что его бросок выигрышный. Уайетт пытается с ним спорить, на что Генрих многозначительно показывает кольцо Анны на пальце и с улыбкой произносит: «Уайетт, говорю тебе, это мое». Тот, вероятно введенный в заблуждение улыбкой, отвечает: если король «разрешит измерить бросок, то, надеюсь, это все же будет моим». Он достает шнурок, чтобы измерить расстояние, Генрих видит на нем драгоценность Анны, в гневе отбрасывает шар и восклицает: «Может и так, но тогда я обманут».

Все эти истории балансируют на грани факта и вымысла, но идея о том, что Генриха подстегнул элемент соперничества, вполне может соответствовать истине. Однако выступать соперником короля в любви одновременно и почетно, и опасно. Суд в составе примерно 1200 человек, из которых лишь около 200 были женщины, будоражило нараставшее напряжение сексуальной фрустрации. За 20 лет до этого регентша Франции Анна де Божё описала это так: «Представьте себе прекрасный замок, который так хорошо охраняется, что на него никогда не нападают: его бессмысленно хвалить… больше всего ценится то, что подожгли, но оно не сгорело». Впрочем, как покажет дальнейшее развитие событий, эти истории буквально призывали Анну Болейн поиграть с огнем.

В начале 1527 года Маргарита Тюдор в Шотландии наконец добилась расторжения брака с графом Ангусом на основании его предварительного договора с леди Джанет Дуглас. Весной следующего года она вышла замуж за своего любовника Генри Стюарта. Ее брат с некоторой иронией наказывал в письме: «Оставь прелюбодейную компанию того, кто не имеет и не может иметь права называться твоим мужем».

Ангусу, все еще опекавшему молодого короля Якова V, удалось вытащить Стюарта из замка Стерлинг, где укрылись молодожены, и упрятать его за решетку. Но тогда же, летом 1528 года, Яков сбежал из-под стражи Ангуса, чтобы начать свое собственное правление в возрасте 16 лет, в ознаменование чего тут же назначил Стюарта лордом Метвеном «за великую любовь, которую он питал к моей дражайшей матери». (Только в 1529 году Чарльз Брэндон – первая из брошенных жен которого была еще жива, когда он более 10 лет назад обвенчался с Марией Тюдор, – получил окончательное подтверждение папской буллы, бесспорно объявляющей детей от его брака с вдовствующей королевой законнорожденными.)

Летом 1528 года ненадолго сложилось впечатление, что Анна и Генрих могут не выдержать напора событий, позволяющих выделить третью группу писем – к тому же, их можно датировать. В то лето в Англии с ужасающей силой разразилась эпидемия потливой горячки[152]. Генрих и Екатерина укрылись в относительно безопасном загородном имении, а Анна отправилась в Хивер. Одно из писем отражает обеспокоенность Генриха ее здоровьем: одна из ее фраз «чрезвычайно встревожила и расстроила меня». (Письмо заканчивалось словами: «Я бы так желал, чтобы Вы были в моих объятиях, чтобы хоть немного развеять Ваши неразумные мысли»: неужели она возражала против того, чтобы ее отослали?) В следующем письме он в ужасе сообщал, что ночью получил «самое печальное известие, которое только могло меня постичь… болезнь моей возлюбленной, которую я почитаю больше всего на свете и чьего здоровья я желаю не меньше, чем своего собственного, так что я с радостью взял бы на себя половину Вашего недуга, чтобы Вы вновь были здоровы». Анна действительно заболела, но благодаря помощи врача, отправленного Генрихом, выжила. В письме, адресованном «моей любимой», он сетовал на ее отсутствие, но по поводу того, как долго ей следует восстанавливаться в Хивере, призывал ее прислушиваться лишь к своему чутью: «Вы лучше знаете, какой воздух действует на Вас лучше всего».

В письмах упоминаются и другие события, позволяющие определить их датировку. Так, для расследования королевского брака папу римского убедили послать легата, кардинала Кампеджо, и в посланиях к Анне Генрих нетерпеливо отслеживает его перемещение. В одном из них говорится: «Легат, приезда которого мы так сильно желаем, прибыл в Париж в прошлое воскресенье или понедельник». Генрих выражает надежду вскоре «насладиться тем, чего я так долго жаждал, к Божьему удовольствию и к нашему общему утешению». Однако Кампеджо прибыл лишь в октябре, разбитый подагрой, что привело к дальнейшему затягиванию событий. Сообщив о «непритворной болезни благожелательного легата» и о том, что испытывает облегчение от «покладистости» Анны «и от подавления Ваших никчемных и напрасных мыслей уздой разума», он призывает свою «добрую возлюбленную» с этих пор проявлять такое же благоразумие во всех своих поступках. Неужели между влюбленными начало закрадываться напряжение?

На изменение тональности их отношений могут указывать еще два письма. В одном из них король отправляет Анне «немного мяса – плоть оленя как символ имени Генриха»[153], желая, чтобы они «провели вместе вечер». Письмо можно приблизительно датировать 1528 годом, если ориентироваться на перипетию из жизни сестры Анны Марии: ее муж Уильям Кэри умер тем летом от вспышки английской потливой горячки, той самой, которую пережила Анна.

В другом письме, дату которого установить невозможно, Генрих пишет Анне о «великом elengesse» – одиночестве? – которое он испытывает с тех пор, как она уехала. «Я думаю, что причина тому – Ваша доброта и моя пылкая любовь, иначе я бы и предположить не мог, что это могло бы огорчить меня за столь короткий отрезок [такой короткий период после ее отъезда]». Он пишет очень краткое письмо из-за «некоторой боли в голове» – очевидно, пара уже преодолела стадию стремления казаться друг другу идеальными – и желает оказаться «в объятиях моей возлюбленной, чьи хорошенькие dukkys я надеюсь вскоре поцеловать». Жаргонное слово dukkys означало грудь. Но физическая близость – не единственное, что имеет значение. Письмо подписано настоящим заявлением о намерениях: «Писано рукой того, кто был, есть и будет Вашим по своей воле».

В целом отношения Анны и Генриха развивались в прежнем русле, со свойственным им напряжением как в моменты горячей страсти, так и в моменты холодного отчуждения. Даже Шапюи описывал многие их ссоры как простые «недомолвки влюбленных», которые заканчивались, не успев начаться. Однако возникли два новых фактора, с которыми Анне и Генриху пришлось считаться.

Благодаря замужеству общественный статус Анны, разумеется, сильно повысился. Теперь она стала королевой-консортом Англии. Но как жене короля ей было трудно разыгрывать карту куртуазной недоступности, а беременность открывала путь другим женщинам, которые норовили занять ее место. Когда Анна поставила Генриху в укор интерес к одной из них, он сурово посоветовал ей «закрыть глаза и терпеть», как это делали «более достойные люди» – то есть Екатерина. Анна вполне могла бы возразить одним из правил Андрея Капеллана: «Кто не ревнует, тот и не любит»[165]. Но она фактически попала в ситуацию, описанную почти четыре века спустя: мужчина, женившийся на своей любовнице, оставляет открытой вакансию на эту должность[166]. «Супружество не есть причина к отказу в любви»[167], – гласит еще одно правило Андрея Капеллана. Но, по его мнению, объект такой любви находится вне брака и максимально дистанцируется от него.

В конце февраля 1535 года Шапюи свидетельствовал, что Генрих теперь влюблен в «двоюродную сестру любовницы, дочь нынешней гувернантки принцессы [Марии]». Хозяйством в поместье Марии в это время заведовала сестра Томаса Болейна, Энн Шелтон. Предположительно, на службе у Анны состояли две ее дочери: Маргарет (Мэдж) и Мэри. Какую из них следует считать любовницей Генриха, можно попытаться понять лишь по единственному небрежному письму, где ее имя можно прочитать и как «Мэдж», и как «Мэри». Есть даже предположение, что на самом деле это была одна и та же девушка, хотя вскоре мы услышим именно о Мэри. Вполне возможно, что Анна в очередной раз забеременела и клан Говардов активно распространял слухи о связи Генриха с одной из сестер Шелтон, просто чтобы не выходить за рамки семьи.

Эти события не имели такого уж большого значения: все было вполне в русле традиций куртуазного поведения. Но они показывают, что Анне было трудно приспособиться к изменившимся обстоятельствам и правилам, предписанным той же самой традицией. В конце концов, именно любовь Генриха сделала ее королевой, поэтому, в отличие от предыдущих королев-консортов, она была не в том положении, чтобы не обращать никакого внимания на его интрижки. Возможно, и она, и Екатерина Арагонская пострадали от путаницы, вызванной внедрением куртуазных правил в королевский брак.

Разница в статусе между Анной и Екатериной стала очевидна, когда в 1535 году подросший живот сестры Анны, Марии Болейн, привел к раскрытию ее тайного брака со сравнительно скромным придворным Уильямом Стаффордом. Для женщины, в которой, в отличие от ее разумной сестры, принято видеть лишь одну физическую оболочку (как в романе Филиппы Грегори «Еще одна из рода Болейн» и одноименном фильме), длинное письмо Марии в адрес Томаса Кромвеля, на заступничество которого она надеялась, выглядит удивительно выразительно:

Дальше Мария пишет, возможно несколько нарочито, что она «предпочла бы просить милостыню, чем стать величайшей из крещеных королев»: но насколько нереалистично, что скандальный брак Анны и Генриха открывал множество возможностей и для других женщин? Поскольку Анна теперь была королевой, угодившей на самую верхушку социальной иерархии, брак ее сестры с человеком низших слоев общества стал несмываемым пятном на репутации семьи. История Марии напомнила всем, что Болейны, которые тут же с готовностью вычеркнули из жизни свою заблудшую дочь, вовсе не были особами королевских кровей.

Так или иначе, в ближайшие месяцы Мария будет находиться в большей безопасности за пределами покоев королевы.

По жутковатому совпадению, день, когда события достигли максимального накала, оказался последним днем апреля – канун легендарного Первомая. В этот день между Анной и Генрихом произошел открытый конфликт: Александр Алезиус позже рассказывал Елизавете I: «Ваша набожнейшая мать, с Вами, еще совсем маленькой, на руках, заклинала о чем-то светлейшего короля, Вашего отца, из открытого окна… их лица и жесты недвусмысленно свидетельствовали о том, что король был разгневан».

В тот же день Анна умоляла одного из придворных по имени Генри Норрис поклясться перед ее капелланом, что она «женщина благопристойная». Зачем это было нужно? Норрис («нежный Норрис», как называл его Уайетт) был довольно видным вельможей при дворе: он входил в ближайшее окружение Анны и служил королевским камергером стула – одним из тех приближенных, которым Генрих доверял больше всего. Кроме того, он был одним из главных членов фракции Болейнов и, следовательно, потенциальной целью намерений Кромвеля.

Накануне, беседуя с Норрисом о нерасторопности его ухаживаний за Мэдж Шелтон, Анна бросила фразу: «Вы будто ждете у моря погоды. Ведь если бы с королем случилось несчастье, вы бы желали заполучить меня в жены». Похоже, Анна начала терять хватку в легкомысленной куртуазной игре. В анонимном средневековом романе «Идер» король Артур требует у Гвиневры сказать ему, за кого она выйдет замуж, если он умрет. Когда она признается, что предпочла бы Идера, Артур собирается его уничтожить. Что еще важнее, в соответствии с Актом об измене, введенным Генрихом в 1534 году, любые слова, предполагавшие причинение вреда королю, считались предательством.

В тот же решающий день 30 апреля Генрих решает отложить запланированную поездку в Кале с Анной. Однако в противовес этому решению официальное объявление гласит, что поединки в честь Первомая все равно должны состояться под председательством короля и королевы, как обычно. Первомай – праздник куртуазной любви. Уайетт посвятил ему такие строки:

На том турнире Джордж Болейн был капитаном одной команды, а Генри Норрис – другой. Николас Сандерс свидетельствовал, что Анна бросила Норрису носовой платок, чтобы тот вытер пот со лба, что окончательно убедило Генриха в измене. События обретали драматический оборот: получив сообщение о произошедшем в разгар турнира, Генрих внезапно покинул праздник. Анна, скорее всего, и понятия не имела, что видела мужа в последний раз.

Вполне возможно, что в тот же день – как будто ему было мало новостей – Генриху доложили о признании придворного музыканта Марка Смитона. Ибо 30 апреля произошло еще кое-что: Смитона доставили в дом Кромвеля для допроса, и он признался – или похвастался, – что трижды занимался сексом с королевой.

Обвинение было из ряда вон выходящим: возможно, из Смитона (более уязвимого, чем высокопоставленные джентльмены из окружения Анны) могли выбить признание силой или подвергнуть его пыткам. Происхождение Смитона точно неизвестно, лишь ходили слухи, что он родился во Фландрии в семье плотника и швеи.

Возможно, сама Анна непреднамеренно запустила катастрофическую череду событий, из-за которых она и несколько человек из ее ближайшего окружения покатились по наклонной к бесчестию и смерти. Позже на допросе она рассказывала о недавней беседе с Марком, из которой становилось ясно, что он тосковал по ней в лучших куртуазных традициях, а она резко упрекала его, что он, простой слуга, не имеет права играть в эти игры.

В анонимной испанской «Хронике» приведена выдуманная непристойная история, в которой (как и в других образцах католической пропаганды) Анна изображается этаким сексуальным агрессором. «Хроника» живописует, как Марк прятался голым неподалеку от опочивальни Анны, в чулане со сладостями, а та требовала у пожилой служанки по имени Маргарет принести ей мармелада, и это служило сигналом, чтобы она приводила Марка.

Поколение за поколением сочинители песен и стихов на почтительном расстоянии тосковали по дамам, подчиняясь давней художественной традиции куртуазной любви, и никто думать не думал о непристойностях. Как мечты и вздохи в розовом саду превратились в грязные намеки на сводничество и мздоимство, на грубые и стремительные тайные совокупления? Может быть, история Анны – это лишь частный трагический случай, вызванный крайней степенью неуместности безродного Марка? Или вся фантасмагория куртуазной игры в конце концов потеряла свой притягательный флер?

В других источниках также упоминаются обвинения, выдвинутые против Анны другими членами ее семьи, в том числе ее невесткой Джейн Рочфорд, женой Джорджа Болейна. Когда в распущенности обвинили леди Вустер, она воскликнула, что ее недостатки ничто по сравнению с пороками королевы; леди Уингфилд на смертном одре тоже призналась в том, что ей было известно. Но именно признание Смитона содержало сведения, которые требовались Кромвелю. 2 мая, на следующий день после праздничных поединков, Анну вызвали на допрос в Тайный совет под председательством ее же дяди, герцога Норфолка. Там ей было предъявлено обвинение в супружеских изменах, которые она совершила в отношении короля Генриха со Смитоном, Норрисом и еще одним человеком.

Норриса король перехватил еще по дороге с первомайского турнира, пообещав ему помилование, если он сознается в содеянном. Тот предложил доказать свою невиновность в суде, в честной схватке. Все мужчины, которых обвиняли в преступной связи с Анной, продолжали решительно заявлять о своей (и ее) невиновности, за исключением одного лишь несчастного Смитона. Когда Анну переправляли на барже в Тауэр, она лелеяла тщетную надежду, что король делает это только для того, чтобы «испытать» ее: такие проверки составляли вполне распространенный сюжет куртуазной традиции. Ей еще предстояло узнать, что третьим мужчиной, с которым ее связывало обвинение, был ее брат Джордж Болейн.

Одним из самых ярких артефактов за всю историю куртуазной любви можно считать так называемую Девонширскую рукопись. Это антология стихотворений, которую собственноручно дополняли и передавали друг другу образованные молодые придворные, поначалу собиравшиеся в покоях Анны Болейн. Вопрос о том, внесла ли сама Анна непосредственный вклад в рукопись, дискуссионный: ответ на него, по всей видимости, отрицательный. Но она посеяла семена, из которых в дальнейшем выросли цветы. Молодые люди записывали в манускрипт стихи, которые произвели на них впечатление (более двух третей из 190 с лишним стихотворений принадлежат перу Томаса Уайетта), комментировали их и добавляли к ним стихи собственного авторства. Исследовательница Никола Шульман незабвенно назвала Девонширскую рукопись соцсетью своего времени. Она написала это примерно в 2010 году, но если бы делала это десять лет спустя, еще более подходящей аналогией мог бы стать чат в мессенджере.

Маргарита Дуглас была одной из самых активных составительниц рукописи – ее почерк появляется на протяжении всей антологии, наряду с почерком двух подруг. Двоюродная сестра Анны Болейн, Мэри Говард, дочь герцога Норфолка, была замужем за внебрачным сыном короля Генри Фицроем. На обложке переплетенной рукописи стоят ее инициалы – М. Ф., а стихотворение ее брата, графа Суррея, переписано ее рукой. Но еще больше стихов написано рукой Мэри Шелтон, еще одной двоюродной сестры Анны, чья мать приходилась сестрой Томасу Болейну. В одном из стихотворений ее фамилия (в форме «Шелтун») образуется первыми буквами каждой строфы. Под этим стихотворением – жалобой влюбленного о том, что он «страдает в печали», – Шелтон написала: «непрошенная услуга не требует никакой платы»[179].

Особая группа стихотворений, авторы которых будто общаются друг с другом, по-видимому, относится к периоду заключения Маргариты Дуглас и Томаса Говарда в Тауэре. Вероятно, эти стихи даже были написаны в заключении и передавались авторами друг другу при попустительстве тюремщиков. Критики обычно предостерегают от слишком упрощенного отождествления поэтического слова с реальностью. Для любого тюдоровского придворного поэзия была, по сути, показной практикой: доказательством остроумия, агитационным инструментом, призванным произвести определенный эффект. Однако здесь написанное слишком сильно совпадает с реальными событиями, чтобы его можно было попросту игнорировать.

Тяжелое положение заключенных молодоженов, вызванное неудовлетворенным желанием быть вместе, само по себе олицетворяло суть далекой, отрешенной куртуазной фантазии. Как писал Уайетт:

Под одним из стихотворений, которыми они обменивались, были нарисованы две стрелы Купидона. Любовь должна была причинять боль. Но стихи, написанные будто бы от имени Маргариты, заявляют о непреходящей любви и, как следствие, трубят о неповиновении тем, кто заключил их в тюрьму. Поэзия также могла быть средством выражения того, о чем нельзя было безопасно говорить где-либо еще.

Дальше она заявляет, что в свою очередь поступает в полном соответствии с правилами любви, отдавая всю себя этому верному возлюбленному:

Это было заявление во славу самой любви, ставившее правила куртуазной любви выше правил, принятых в обществе. Маргарита показывает здесь вовсе не тот смиренный лик, с которым обращалась к своему дяде Генриху. Отвечая ей, Томас признает, что причина их проблем заключается в разнице их положения в обществе:

На самом деле Маргарита Дуглас нуждалась в том, чтобы доказать своему дяде-королю, что это именно ее сердце – верное, честное и любящее по отношению к самому Генриху. Кажется, ей это удалось: к концу года король достаточно растаял, чтобы заверить ее мать Маргариту Тюдор, что, если племянница «отныне будет вести себя как подобает», он будет к ней добр.

Что касается самой Маргариты Тюдор, она считала самым несчастливым свой третий брак в Шотландии: Генрих Стюарт, лорд Метвен, стал еще одним неверным мужем, который сорил ее деньгами, а сын Яков V не допускал ее к власти. В 1537 году ее жалобы наконец вызвали великодушный ответ брата. Ей следовало лишь рассказать английскому послу, в каких случаях с ней плохо обращался «лорд Маффин» (Метвен, который распространял слухи о том, что она снова выйдет замуж за Ангуса), и тогда Генрих обещал всецело поддержать ее.

Ее мечта вернуться на юг так никогда и не осуществится. Положение обеих Маргарит, матери и дочери, облегчалось лишь тем, что новости о них, добираясь до английского двора, доставляли удовольствие Генриху.

Девиз Джейн Сеймур в сане королевы гласил: «Обязана подчиняться и служить». Летом 1537 года Генрих ничего не жалел для беременной королевы: он даже приказал специально доставить ко двору перепелов из Кале, выполнив один из капризов будущей матери. Рождение долгожданного сына в сентябре окончательно укрепило ее положение.

Крещение младенца Эдуарда, как надеялась Джейн, предвещало примирение старого и нового. Одна сводная сестра ребенка, Мария, стала его крестной матерью, а другая, Елизавета, на торжественной церемонии несла крестильную сорочку. Таинство крещения исполнил архиепископ-реформатор Генриха (и Анны) Кранмер. Но через несколько дней Джейн заболела и умерла, и Генриху ничего не оставалось, как искренне оплакивать ее.

Если не для потомков, то для самого Генриха Джейн, родившая ему сына, останется самой значительной королевой; той, рядом с которой он будет похоронен. Как бы цинично это ни звучало, можно также предположить, что он просто не успел от нее устать… Но если бы Джейн продолжала жить, как мать сына Генриха она была бы поистине неприкосновенна.

Предки Екатерины Парр, происходившей из известной семьи придворных, жили по обе стороны старого разделения земель на владения Йорков и Ланкастеров. Ее отцу Томасу Парру еще в 1516 году было поручено сопровождать Маргариту Тюдор, бежавшую из Шотландии на юг; ее мать Мод Грин была наследницей значительных земель на севере.

Еще важнее то, что Мод была одной из фрейлин Екатерины Арагонской: первая королева Генриха почти наверняка стала крестной матерью последней. В 1517 году, когда Екатерине Парр было пять лет, ее отец умер от чумы. Мод так и не вышла замуж повторно. Сохраняя близкую дружбу со своей госпожой-королевой, она заслужила репутацию наставницы молодежи по добродетели, эрудиции, знанию языков и куртуазных манер. Если первые две жены Генриха были умными и образованными женщинами, то последняя могла бы составить с ними трио.

Незадолго до того как Екатерина Парр привлекла внимание Генриха, ей исполнилось 30 лет, и она на тот момент уже дважды овдовела. В 17 лет она вышла замуж за знатного и обеспеченного сэра Эдварда Берга, но он умер после четырех лет бездетного брака. Через несколько месяцев она снова вышла замуж за Джона Невилла, лорда Латимера, вдовца с двумя детьми на 20 лет старше ее. Его обширная семья была одной из самых влиятельных на севере страны, но в жизни Джона наступили трудные времена.

Лорд Латимер был одним из главных действующих лиц католического «Паломничества благодати», но впоследствии покинул мятеж и вернулся на сторону короля, оставив Екатерину подавлять гнев повстанцев в замке Снейп, их поместье в Йоркшире. Сама Екатерина к тому времени, возможно, уже перешла из католической веры своих родителей и королевы-крестной в отъявленный протестантизм. В более позднем возрасте она ярко описала процесс обращения своего «упрямого, неумолимого и несговорчивого сердца», однако не указала, когда именно это произошло. Но именно ее протестантские связи, по всей видимости, сыграли важную роль в избавлении ее мужа от серьезного наказания после подавления восстания.

В марте 1543 года Латимер умер. Есть основания полагать, что два первых брака Екатерины были заключены скорее по велению рассудка, чем по любви. В третий раз ей должно было повезти? Впрочем, мужчиной, который пришелся ей по душе, оказался вовсе не стареющий король Генрих. Это был Томас Сеймур, удалой брат погибшей королевы Джейн. И хотя он был лишь четвертым сыном в семье, брак его сестры с королем и успешное рождение наследника обеспечили ему стремительное возвышение, а сам Генрих радостно восхвалял «способности» и «значительные заслуги» Томаса, а также его «похотливость и молодость».

Позже Екатерина напишет Сеймуру: «Я была полна решимости… обвенчаться с тобой прежде любого мужчины, которого я знаю». Но существовала сила, перед которой не устояла бы даже самая решительная женщина, и это была воля короля.

Интерес Генриха к Екатерине вовсе не был предрешен. Ходили разговоры о том, что он снова вернулся к мысли об Анне Клевской, обратил взор на даму по имени Энн Бассетт или Элизабет Брук, жену Томаса Уайетта, которая вскоре овдовеет (хотя Шапюи упоминает о ней как о «довольно юном существе», поэтому не исключено, что речь шла о племяннице Уайетта). Нам почти ничего не известно об ухаживаниях Генриха в отношении Екатерины Парр, если это можно так назвать. Она приняла руку и сердце короля, будучи уверенной, что на то воля Божия, а также, по-видимому, в надежде на то, что ее возвышение может сыграть реальную роль в продвижении религиозной реформы. Она писала Сеймуру о своих тяжелых сомнениях. Но в конце концов «своей милостью и благостью [Бог] сделал возможным то, что казалось мне невозможным: заставил меня полностью отречься от своих желаний и с готовностью следовать Его воле».

В любом случае ей было бы очень нелегко сказать «нет».

12 июля, всего через несколько дней после венчания, влиятельный государственный секретарь Генриха Томас Ризли (бывший товарищ Кромвеля, при этом консерватор в религиозных вопросах) писал, что Екатерина «по добродетели, мудрости и мягкости наилучшим образом подходит его Высочеству, и я уверен, что у его Величества никогда не было жены, более благоугодной его сердцу, чем она». Исторически сложилось, что Екатерину изображали скорее сиделкой, чем женой короля, которого в худшие дни приходилось возить по его дворцам в кресле-коляске. Но на самом деле она, вероятно, даже надеялась родить ему детей. Один иностранный гость описывал ее «живую и приятную внешность» и великолепное платье из пунцовой парчи, отороченной золотом, а королевская финансовая отчетность свидетельствует о ее страсти к обуви, цветам и благовониям.

В честь венчания не проводили никаких грандиозных церемоний – ни речной процессии, как у Анны Болейн, ни, разумеется, коронации. Но (отчасти из-за лондонской эпидемии чумы, продолжавшейся всю осень) они провели вместе очень продолжительное время, часть которого с ними были и дети Генриха. Мария была всего на четыре года моложе Екатерины и придерживалась совершенно других религиозных убеждений, но их родственная связь через Екатерину Арагонскую способствовала их сближению. В конечном итоге Екатерине удалось наладить отношения со всеми членами семьи Генриха: не только с Эдуардом, желанным наследником, который заботливо воспитывался в собственном доме и в письмах обращался к Екатерине как к «дражайшей матери», но и с Елизаветой, чью не по годам сильную любовь к учебе поощряла Екатерина. До сих пор Елизавета брала уроки у гувернантки Кэт Эшли и, возможно, изредка – у наставников Эдуарда, но теперь, когда она полностью овладела грамотой, ей были назначены собственные наставники.

В начале 1544 года был принят новый Закон о престолонаследии, заменивший собой редакцию 1536 года. Отныне «исключительно от веления и воли Всемогущего Бога» зависело, будут ли у короля дети от шестой королевы и будут ли когда-либо собственные дети у шестилетнего Эдуарда. Если же этого не произойдет, преемственность права на престол после Эдуарда восстанавливалась за Марией, а после нее – за Елизаветой.

Весной 1544 года произошло еще одно важное событие. Как и в начале своего правления, Генрих решил развязать войну – снова в союзе с Габсбургами и против французов. И так же, как он когда-то оставил руководить Англией Екатерину Арагонскую, в этот раз он поручил страну новой королеве Екатерине Парр. Как заявил Тайный совет 7 июля, «Его Величество Король принял решение в свое отсутствие назначить регентом Ее Высочество Королеву». Екатерине был предоставлен совет из пяти человек, но решения короля принимались от ее имени.

В одном из писем Генриху во время его отсутствия Екатерина пишет: «Я бы так хотела, чтобы рядом были вы, столь желанный и любимый мной, что не могу ничем спокойно наслаждаться, пока не получу известие от Вашего Величества». Далее читаем: «Я отвечаю перед Вашим Величеством так же, как перед Богом за Его блага и дары, которые я во множестве получаю ежедневно». Перед нами явно язык куртуазной любви, только в роли влюбленного здесь выступает Екатерина.

В длинном ответе Генриха, написанном во время похода на Францию, он многословно рассказывает о послах и оружейных складах («для тебя больше ничего нет в этот раз, дорогая») и подписывается: «Твой любящий муж ГЕНРИХ R». Больше никаких упоминаний «слуг» – и он был слишком «занят», чтобы писать большую часть письма собственноручно, – но эта подпись выражала и уважение, и привязанность.

Екатерина обрела известность в опасное для ее религиозных убеждений время. За несколько месяцев до венчания с королем началось реакционное наступление на реформы – особенно преследовалось распространение религиозных книг среди мирян. Именно в такой обстановке королева Екатерина намеревалась не только прочитать, но и самостоятельно написать некоторые из них. Возможно, она осмелела, обретя вкус к власти в роли регента. Кроме того, со временем в ее окружении произошла определенная «смена караула», так что теперь Екатерина была окружена женщинами, разделявшими ее страсть к реформам. В конце сентября, когда Генрих вернулся домой, его ждал сюрприз.

В июне 1545 года королевский книгопечатник опубликовал труд «Молитвы, или Размышления» Екатерины («Молитвы, побуждающие разум к небесным размышлениям»), который содержал в себе фрагменты, «отобранные из святых писаний», и стал первой книгой в Англии, опубликованной женщиной под ее настоящим именем. Книга Екатерины имела огромный успех. Ее падчерица Елизавета, которая многому научилась за время пребывания при дворе новой королевы, перевела труд на латынь. Может быть, успех был слишком большим? Как сообщил Генрих парламенту в канун Рождества 1545 года, он набирался решимости ограничить распространение народного Писания, которое привело к тому, что Слово Божие «оспаривали, распевали и оскверняли в каждой пивной таверне». Два месяца спустя – и, конечно, не случайно – новый императорский посол, сменивший Шапюи, сообщил на родину, что «здесь ходят слухи о новой королеве… О мадам Саффолк много говорят, и она пользуется большой благосклонностью». Фактически же Кэтрин Уиллоуби, недавно ставшая вдовой Чарльза Брэндона, была не менее ярой приверженкой Реформации, чем Екатерина Парр.

В какой-то момент, навещая больного и угрюмого короля в его покоях, Екатерина имела неосторожность затронуть в разговоре тему религии. После ее ухода Генрих посетовал: «Хорошенькое дельце, когда женщины становятся такими клириками». Это свидетельство приведено в более поздних протестантских сочинениях Джона Фокса и его «Книге мучеников», и Фокс утверждает, что в ответ на эту фразу консервативный архиепископ Гардинер призвал короля «к гневу и неудовольствию». Возможно, Генрих становился все более уязвимым для манипуляций со стороны его окружения. Но события, по словам Фокса последовавшие за этим разговором, без сомнения, можно назвать странной и тревожной игрой.

Генрих разрешил Гардинеру арестовать фрейлин и соратниц Екатерины, конфисковать их книги и сопроводить в Тауэр саму королеву. Но король поделился этим планом со своим врачом, тот рассказал обо всем Екатерине, призывая ее к «смиренной покорности» королю, и она снова отправилась к своему мужу. Когда Генрих попытался спровоцировать дискуссию о религии, Екатерина не клюнула на предложенную наживку. У нее не было собственного мнения: ее умудренный муж был для нее «единственным якорем… следующим после Бога». Если она когда-либо и вступала с ним в споры, то только для того, чтобы отвлечь его от боли незажившей раны на ноге… Это было отрицанием как ее принципов, так и высокого морального облика, на который она могла претендовать как куртуазная дама. Но, по всей видимости, это спасло ей жизнь. Скрывалось ли за этими разговорами, допрашивал ее Генрих, что-то еще? Нет? Ну нет так нет, дорогая. И они снова стали друзьями.

На следующий день, когда король и королева прогуливались по саду, во дворец прибыл Ризли с отрядом стражников и ордером на задержание Екатерины. Генрих обрушился на него, обозвав мошенником, скотиной и глупцом. Екатерина выиграла битву… Или нет? Играл ли с ней Генрих в извращенную версию проверки, столь очевидного сюжета куртуазной традиции? И действительно ли представителям рода Тюдоров была свойственна некоторая жестокость, отвечающая потребностям куртуазной ролевой игры? (Елизавету в последующие годы даже будут изображать в образе кошки.) Но если это было так, то в той битве победили оба игрока. Генрих добился подчинения от Екатерины, а той пришлось придержать язык лишь на ограниченное время. 28 января 1547 года Генрих скончался.

Он умер всего через несколько дней после последней казни своего правления – казнили поэта Генри Говарда, графа Суррея, сына герцога Норфолка, по обвинению в государственной измене, которое плохо скрывало его истинное преступление: он был слишком близок к трону. За ним должен был последовать и сам герцог, но от неминуемой смерти его спасла кончина Генриха. Но если ближайшее будущее Англии будет находиться в руках детей Генриха, еще одному из выживших соавторов Суррея по Девонширской рукописи будет суждено сыграть свою роль в истории страны.

Когда Джейн была объявлена новой королевой, Мария (тайно предупрежденная о смерти Эдуарда до того, как она была придана широкой огласке) бежала в Восточную Англию, где у нее были земли и сторонники. 10 июля новопровозглашенная королева Джейн была торжественно доставлена в лондонский Тауэр, который был не только неприступной крепостью, но и традиционной резиденцией монархов накануне коронации. Но в тот же вечер тайные советники, к своему крайнему изумлению, получили письмо от Марии с требованием проявить «преданность, которую вы обязаны проявлять к Богу и к нам».

Это была не единственная проблема, с которой пришлось столкнуться новой власти. Жители Лондона, одновременно узнавшие о смерти Эдуарда и восшествии на престол почти никому не известной королевы Джейн, были совсем не довольны оттеснением от престола дочерей Большого Гарри. Полвека спустя будет отмечено, что король Яков не «нежничал» с народом, как это делала королева Елизавета. Возможно, герцог Нортумберленд тоже недооценил сопротивление тех, чьей благосклонности следовало добиваться, так и не научившись отличать любовь от изнасилования.

Саму Джейн в Тауэре пришлось убеждать примерить корону. Согласно свидетельствам итальянцев, она прямо заявляла, что противостоит назначению своего мужа Гилфорда королем. Другие источники заранее посадили его на трон: в одной из депеш императорского посла говорилось о «новых короле и королеве». Но если королевское положение Джейн основывалось на праве крови, то позиция Гилфорда была более слабой. В самом сердце лондонского режима оказалась червоточина. В Восточной Англии, напротив, сердца были кристально чисты.

Когда над величественным замком Фрамлингем в Саффолке вознеслось знамя Марии, к нему устремились многие. Часть королевских кораблей в море перешла на ее сторону. Как заявлял генуэзский купец Баптиста Спинола, «сердца людей принадлежат Марии, дочери испанской королевы». 20 июля она выехала из замка, чтобы проинспектировать свои войска (сцена, напоминающая более позднюю сцену в Тилбери). Когда герцог Нортумберленд двинулся на север, чтобы противостоять ей, его собственное войско разбежалось.

Тем временем в Лондоне члены Тайного совета передали Тауэр сторонникам Марии. Джейн рассылала предписания (или они рассылались от ее имени), провозглашавшие ее «королевский титул и достоинство» и требовавшие у ее подданных сопротивляться притязаниям «леди Марии». Но возмущения были неубедительны; возможно, не убеждали они даже саму Джейн. Тогда же, 20 июля, Мария была провозглашена королевой, и, по свидетельству императорского посла, в течение двух следующих дней улицы были заполнены людьми, «обезумевшими от радости». Отец Джейн своими руками разбил вдребезги королевский балдахин над ее головой, заявив, что отныне ей следует довольствоваться частной жизнью. Джейн ответила, что, приняв королевские почести, она «тяжко согрешила и подверглась насилию. Теперь я добровольно и по велению своей души отказываюсь от короны…» Она так и осталась в Тауэре: уже не властительницей, а пленницей.

Мария пошла по стопам своей бабки Изабеллы, испанской королевы-воительницы, а также своего деда, короля Генриха VII. По его примеру она завоевала корону по праву вооруженной победы, подкрепленному правом крови и, что немаловажно, одобрением народа. Как и он, в последующие столетия она не получила за это должного признания. Роберт Уингфилд в книге «Жизнь английской королевы Марии» (Vita Mariae Angliae Reginae) писал, что ее достижения «следовало оценивать и считать скорее одним из подвигов Геракла, чем образцом женской отваги». Впрочем, в тот момент можно было лишь догадываться, какую пользу из мифов извлечет первая правящая королева Англии.

На протяжении всей жизни Елизаветы, нравилось это ей или нет, у ее личности был один стержень – образ протестантской героини. По темпераменту она была склонна сопротивляться этому образу: в нем были заложены все признаки того, что она постоянно находилась в опасности. Если бы ее заставили, она с готовностью посещала бы католические мессы на протяжении всего правления Марии. Но поскольку Мария добилась того, чтобы парламент признал действительным брак Генриха с Екатериной Арагонской, Елизавета считалась законной наследницей, достойной места в престолонаследии, только по протестантским правилам.

Согласно более раннему свидетельству императорского посла, Мария хотела лишить Елизавету права наследования из-за ее «еретических взглядов, положения незаконнорожденной и качеств характера, которыми она напоминала свою мать». Мария предпочла бы видеть своей наследницей Маргариту Дуглас, к которой она относилась с особым расположением. Как отмечал императорский посол, она все еще была возмущена тем, какой ущерб нанесли ее матери «махинации Анны Болейн».

Мария заполучила трон благодаря рыцарской авантюре, хотя сама она играла роль скорее соревнующегося рыцаря, чем трофейной дамы. Тем поразительнее то, что ее правление и риторика не были основаны на куртуазных штампах, которыми так успешно будет манипулировать ее сестра Елизавета. Но поскольку юную Марию феномен куртуазной любви все же не обошел стороной, она, должно быть, воспринимала его как постыдную игру, незаконное оружие, смертельно опасную глупость. И, безусловно, как оружие Анны – своего злейшего врага.

Марию привлекала любовь, одобряемая обществом и приносящая личное удовлетворение. Партнерство равных, счастливо обретенное в рамках брака. Не эти ли идеи Марии побудят ее сестру занять настолько противоположную точку зрения, что куртуазная любовь станет одним из важнейших элементов арсенала Елизаветы – и ее идентичности? Мы никогда не узнаем, разговаривали ли они при жизни отца, долгими днями, когда жили под одной крышей, о книгах, поэзии и идеях. Но это вполне вероятно.

В конце июля в Винчестерском соборе Мария I обвенчалась с Филиппом Испанским. Церемония была великолепной: жених и невеста были одеты в белое с золотом (хотя Мария выбрала в качестве обручального простое золотое кольцо, поскольку, по ее словам, так выходили замуж девушки в старину). Но параллельно в кулуарах велись неловкие переговоры.

Задолго до прибытия Филиппа Мария заявила императорскому послу, что в личной жизни она будет любить мужа и подчиняться ему, «но, если он захочет вмешаться в управление королевством, она не сможет этого допустить». Посол Марии получил указания от Тайного совета подчеркнуть, что «если брак состоится, управление королевством должно всегда находиться в руках Ее Величества, а не принца». Епископ Гардинер напутствовал, что Филипп «должен быть скорее подданным, чем господином, и что королева должна править всем так, как она делает это сейчас». В брачном договоре, опубликованном в январе для успокоения общественности, тщательно излагались все условия, которые должны были ограничивать полномочия Филиппа. Но на другой чаше весов довлел огромный вес социальных представлений и личных чувств.

Как выразился Генрих II Французский после того, как Филипп и Мария обвенчались, «муж может делать многое со своей женой». Он заявил, что женщине будет трудно «отказать мужу во всем, чего он от нее настоятельно потребует», добавив, что при этом власть женщины в семье «очень сильна». На традиционной католической церемонии бракосочетания Мария обещала «быть покладистой и послушной… как душой, так и телом», хотя посыл этого обещания опять же был неоднозначным.

На пиру, последовавшем за церемонией, Марии Тюдор подавали яства на золотом блюде, а Филиппу Испанскому – лишь на серебряном. Филипп разместился в комнатах, которые когда-то назывались покоями королевы, а Мария заняла покои короля. Через два дня после свадьбы Филипп заверил Совет Марии, что он готов предоставлять консультации, но по любому вопросу «они должны советоваться с королевой, а он будет делать все возможное, чтобы помочь». Но Мария, со своей стороны, настояла на том, чтобы Филиппа всегда информировали об обсуждениях Совета и что на всех документах Совета должны стоять две подписи – его и ее. Представители Габсбургов настаивали на том, чтобы в официальных документах его имя предшествовало ее: «Филипп и Мария, по милости Божьей король и королева Англии». Они утверждали, что «ни закон человеческий или божественный, ни престиж, ни доброе имя его высочества» не допускают иного. Но английский парламент отказал Филиппу в предоставлении короны консорта.

На личном уровне союз с Филиппом вряд ли мог предложить Марии то сочетание романтической любви и счастливой семейной жизни, к которому она стремилась. Когда вопрос о браке был поднят впервые, по сообщению императорского посла, Мария отреагировала взволнованным нервным смехом. Прежде чем принять решение, она потребовала показать ей портрет претендента, а затем написала Карлу V: «Если Филипп склонен к влюбчивости, то это не соответствует ее желаниям, поскольку она в том возрасте, о котором известно Вашему Величеству, и никогда не питала помыслов о любви». Однако ее действия, в отличие от слов, предполагают совершенно иное толкование.

Филипп, со своей стороны, никогда не стремился к браку с двоюродной сестрой своего отца, которая была на 11 лет старше его. В отличие от посмертного образа Филиппа I как сурового религиозного фанатика, новоприбывший в Англию Филипп II любил музыку и рыцарские турниры: сегодня мы бы назвали его королем вечеринок. Как Мария сказала венецианскому послу, она была убеждена, что ее муж «свободен от любви любой другой женщины», но на самом деле Филипп был настоящим дамским угодником и крутил романы по всей Европе. На одном пиршестве в Милане он позволял пить из своего бокала самым прекрасным дамам, наслаждаясь восхвалениями его рыцарских успехов; на другом пышном турнире в Бенше он был одним из рыцарей, которым пришлось преодолевать препятствия на пути к спасению узниц Темной башни. В Брюсселе он устроил пир в честь смерти и возрождения бога любви. Оказавшись в Винчестере на церемонии венчания, испанская знать первым делом отправилась на поиски Круглого стола короля Артура.

Оказавшись в Англии, Филипп произвел впечатление на многих. Один из слуг семейства Ленноксов отмечал, что его лицо было «благообразным, с широким лбом и серыми глазами, прямым носом и мужественным выражением», а тело было настолько пропорциональным, «что природа не могла создать более совершенный образец». Еще один современник сообщал, что у Филиппа был «крепкий желудок, проницательный ум и очень мягкий характер». Более того, он был готов следовать установившейся практике придания рыцарского лоска прагматичным делам и играть роль любящего и внимательного супруга.

Один испанец описал Филиппа и Марию как «самую счастливую пару на свете, влюбленную друг в друга больше, чем можно выразить словами. Его Величество никогда не покидает супругу, а когда они в дороге, он всегда рядом с ней и помогает ей садиться на лошадь и слезать с нее». С меньшим энтузиазмом он добавил, что королева «совсем не красива: низкая и не полная, но скорее дряблая… Она настоящая святая и одевается посредственно». Приближенный Филиппа Руи Гомес писал домой, что его господин «старается быть как можно более милостивым [к Марии], чтобы ни в чем не обмануть ожиданий касательно его долга». Филипп «понимает, что этот брак был заключен не ради плоти, а ради восстановления государства».

И действительно, казалось, что этот союз достигнет своей главной цели – произвести на свет наследника-католика. Осенью Мария узнала, что беременна. Во второй половине апреля 1555 года из Вудстока в Хэмптон-Корт вызвали Елизавету. Предполагалось, что она станет свидетельницей триумфа сестры. Вместо этого ей пришлось наблюдать, будто в ужасно затянувшейся замедленной съемке, настоящую трагедию Марии.

В конце месяца поползли слухи, что королева разродилась сыном, и в стране радостно зазвенели колокола. Но это была ошибка – или, возможно, выкидыш. Испытывая постоянные боли и мучаясь раздутым животом, горюя и смущаясь, Мария не переставала надеяться. Она ждала в своей родильной палате весь май… июнь… июль. Но в конце концов даже ей стало очевидно, что это была ложная беременность. По слухам, дошедшим до французского посла в начале мая, все это, включая раздутый живот и прочие симптомы, было результатом «какого-то прискорбного недуга».

В августе Мария без лишнего шума покинула родильную палату, чтобы узнать, что плохие новости на этом не закончились. Долг позвал ее мужа обратно на континент, где его отец Карл V планировал отречься от престола, оставив Филиппу Испанию и все ее обширные зарубежные территории. (Роль императора Священной Римской империи должна была достаться брату Карла Фердинанду.) По-видимому, Филипп не слишком стремился отвечать на этот призыв. Возраст Марии приближался к сорока годам, и казалось вполне вероятным, что ее акушерский анамнез повторит анамнез ее матери. На глазах Марии Филипп уезжал с гордо поднятой головой на публике и потоком слез в кулуарах; венецианскому послу было сказано, что он скорбит так сильно, «как только может скорбеть необычайно влюбленный человек». Вивес, старый наставник Марии, предупреждал молодых женщин (по его словам, они более подвержены эмоциям, чем мужчины): «В вашей власти впустить любовь в свое сердце, но как только вы это сделаете, вы больше не будете принадлежать себе, но будете находиться в ее власти. Вы не сможете прогнать ее по своему усмотрению, она же, напротив, с удовольствием выгонит вас из вашего собственного дома…»

Мария привнесла в свой удобный брак неудобную и поистине разрушительную эмоциональную нагрузку. Вслед за своим отцом она совершила ошибку, начав искать романтику в том, что не должно было покидать сферу политической целесообразности. Возможно, унижение и гнев Марии, ее «слезы, сожаления» явились очередным уроком для Елизаветы. В октябре она получила разрешение покинуть двор и удалиться не в Вудсток, а в собственное поместье Хэтфилд-хаус, где в течение трех следующих лет будет вести игру, по сути основанную на выжидательной тактике.

Через четыре дня после смерти королевы Марии, 21 ноября, испанский посол написал Филиппу II, что «все зависит от мужа, которого сможет заполучить эта женщина [Елизавета]». Он настаивал, чтобы ее мужем стал сам Филипп; но испанцам следовало действовать быстро, поскольку Елизавета и ее чиновники собирались «выслушать любых послов, которые могут назначить переговоры о браке». Три недели спустя, 14 декабря, испанский посол вновь написал: «Все думают, что она не вступит в брак с иностранцем, и никто не может понять, кому она благоволит, так что каждый день бросается новый клич о муже». Неохотное предложение Филиппа, как сообщал посол, было сделано только для того, чтобы «услужить Богу» и предотвратить внесение новой королевой каких-либо изменений в религию Англии. Елизавета, сетуя на отсутствие энтузиазма у Филиппа, отклонила его предложение.

В последовавшие месяцы действительно появилось немало других претендентов на ее руку и сердце. Среди отечественных ухажеров были 47-летний граф Арундел и дипломат сэр Уильям Пикеринг, но они никогда всерьез не рассматривались в качестве вероятных кандидатов, а вот граф Арран – протестантский наследник шотландского престола и, следовательно, естественный объект внимания недовольной шотландской знати – мог дать Англии полезный противовес господству, которое Франция долгое время удерживала к северу от английской границы. Король Швеции Эрик вновь перешел к натиску, который начал еще во времена Марии, а император Священной Римской империи Фердинанд, брат Карла V, выдвинул кандидатуру одного из младших сыновей.

Предложение императора провалилось из-за нежелания Елизаветы вступать в союз с человеком, которого она никогда не видела. Возможно, вспомнив опыт знакомства отца с Анной Клевской, Елизавета поклялась, что никогда не будет доверять портретам. Своему шведскому поклоннику она сообщила, что «мы никогда не будем выбирать мужа среди отсутствующих», и шаловливо предложила эрцгерцогу приехать в Англию для знакомства.

Сам император позже выражал недовольство, что среди королей и королев такая позиция была «совершенно новой и беспрецедентной, и мы не можем ее принять». Но твердость Елизаветы в этом вопросе была лишь частью более широкого мировоззрения, немало озадачивавшего ее современников. Как сообщалось в одной из посольских депеш, «ничто не может заставить ее помыслить о том, чтобы выйти замуж, или даже просто заговорить о браке, кроме того, что человек, за которого она выйдет замуж, так сильно угодит ей, что заставит желать того, к чему в настоящее время у нее нет никакого желания». В определенном смысле такая избирательность вполне могла опираться на распространенные в XVI веке представления о том, что для зачатия необходим женский оргазм, а достойный муж становится, таким образом, самым надежным путем к наследнику. Однако испанский посол выразил всеобщее мнение, заявив, что Елизавета «говорит о чем-то поистине неслыханном».

Не прошло и трех месяцев после вступления Елизаветы на престол, как Палата общин подготовила петицию, призывающую ее поскорее выйти замуж, чтобы обеспечить преемственность престола. Если она останется «незамужней и непорочной девой-весталкой», это будет «противоречить общественному уважению». Приближенные просчитывали, какой именно путь и образ ей следует избрать. На тот момент ее сопротивление можно было воспринимать просто как демонстрацию девичьей сдержанности – не более чем один из ходов в куртуазной игре. Но настоящее препятствие для ее брака с иностранцем в первые месяцы, а затем и годы ее правления приняло физическое обличье – им стал высокий смуглый красавец Роберт Дадли.

Тем временем в Англии необычайный поступок Елизаветы, предложившей Марии в мужья Роберта Дадли, повлек за собой еще одно последствие. Возможно, новоиспеченный граф Лестер начал понимать, что Елизавета никогда не выйдет за него замуж, поскольку летом 1565 года он флиртовал с другой рыжеволосой красавицей, Летицией Ноллис. Она приходилась королеве двоюродной племянницей (ее мать была дочерью Марии Болейн). В то время она была замужем, и любые разговоры о Лестере, казалось, проходили бесследно. Но, возможно, именно поэтому в 1565 году, по свидетельству очевидцев, сама Елизавета, будучи «сильно оскорбленной», флиртовала с Томасом Хениджем, молодым человеком, чья семья долгое время служила Тюдорам и который поступил на службу к ней лично около пяти лет назад.

Но Хенидж не был главным новым персонажем куртуазного спектакля. Эта роль принадлежала другому человеку – тому, кого Хенидж позже поддержал в большой игре придворной политики и кто занял место среди особых фаворитов Елизаветы.

Третий сын ничем не примечательного дворянина из Нортгемптоншира, Кристофер Хэттон, родился в 1540 году и унаследовал семейное поместье после смерти отца и старших братьев, еще не достигнув совершеннолетия. Какое-то время он учился в Оксфорде, после чего опекуны отправили его в Судебные инны[195], где Кристофер исполнял обязанности Магистра игры на рождественских празднествах 1561 года в Иннер-Темпле. Именно там, возможно, он привлек внимание королевы еще в 20-летнем возрасте, до того как у него появилась возможность начать адвокатскую практику. Но в историю он вошел лишь после того, как ему исполнилось 30.

Дата его первого появления при дворе не зафиксирована. В начале XVII века сэр Роберт Нонтон писал, что он попал туда «из-за гальярды»[196], поскольку именно благодаря танцам (а также его «высокой и пропорциональной» фигуре) королева впервые обратила на него внимание. По выражению историка Уильяма Кэмдена, «будучи молодым, красивым и высокого роста, он снискал такую благосклонность королевы, что она включила его в группу 50 джентльменов-пенсионеров». Затем он стал джентльменом королевских покоев и постоянным получателем пожалований и должностей. В 1568 году ему было выделено поместье, после чего список его земель и должностей (хоть и второстепенных) пополнялся почти ежегодно. В 1571 году он стал членом парламента, а на следующий год занял место настолько известного и богатого придворного, что был в состоянии преподнести королеве в качестве новогоднего подарка красивую драгоценность.

Подарков, которые Хэттон получал в ответ, было, разумеется, достаточно, чтобы вызвать ревность Лестера. Лестер, по слухам, предложил приставить к королеве учителя танцев, который мог бы плясать еще лучше, чем Хэттон. Он намекал, что это было единственным предметом гордости молодого человека. На самом деле одним из самых выигрышных качеств Хэттона, по-видимому, было то, что Кэмден называл «скромной любезностью манер». Хотя каждый значимый придворный елизаветинской эпохи мог ожидать, что его будут осаждать письмами с призывами о заступничестве перед королевой, сборник переписки Кристофера Хэттона, составленный антикварием Николасом Харрисом Николасом в 1847 году, убедительно доказывает, что все, кто к нему обращался, находили внимание и сочувствие. Как написал герцог Норфолк накануне своей казни 10-летнему сыну, мистер Хэттон был «чудесным и постоянным другом».

Когда речь заходила о Елизавете, тон его писем становился довольно пылким. «Ни смерть, ни ад никогда больше не заполучат моего согласия на то, чтобы вновь навредить себе, покинув вас хоть на один день», – писал он ей, когда из-за болезни был вынужден покинуть двор.

В другом письме он призывал ее: «Живите вечно, о прекраснейшее создание, и полюбите какого-нибудь мужчину, чтобы показать свою благодарность за великий труд, вложенный в вас Богом». Вряд ли кто-то мог бы принять за чистую монету поклонение, выраженное в столь экстравагантных формулировках, – но, как показало время, у Хэттона, как и у самого Лестера, гипербола шла рука об руку со вполне искренним чувством.

Томас Элиот[197], автор влиятельной книги 1531 года «Правитель», утверждал, что бдительные друзья и советники правителя – его «глаза, уши, руки и ноги». Если Лестера Елизавета называла своими «очами», что часто подтверждали символы, изображенные в их письмах, то Хэттон теперь стал ее «веками». Возможно, постоянное использование Елизаветой прозвищ (часто названий животных, причем в основном домашних или не самых опасных) было одним из способов умалить значение окружавших ее мужчин и поставить их на место. Но употребление таких прозвищ как «очи» и «веки» по отношению к этим двоим могло соответствовать ее желанию, чтобы они работали вместе. В предстоящие годы наиболее выдающиеся представители первого поколения мужчин, окружавших Елизавету, – Лестер, Сесил, Хэттон – несмотря ни на что, добьются определенного сотрудничества.

Граф Лестер стал известен в Европе как «великий лорд»: его величие основывалось на богатстве, которым наделила его Елизавета, и на умении ловко распределять блага и покровительство по всей бесконечной «пищевой цепи» голодных придворных ртов. Теперь он утвердился как политический игрок, с собственными целями и политическими предпочтениями, с контактами за границей и сетью платных информаторов. В 1562 году, после того как Елизавета перенесла оспу, Лестер стал тайным советником и вошел в ту небольшую группу людей, от которых зависела львиная доля дел Англии.

И все же на него, как и на других фаворитов Елизаветы, распространялся главный парадокс: его власть, богатство и талант организатора в конечном счете опирались на одну-единственную вещь – его влияние на королеву. Главная польза Лестера, в том числе для других чиновников, заключалась в способности поддерживать ее и управлять ею. Понимание такой своей роли, скорее всего, стало серьезным испытанием для его маскулинности[198]. Неудивительно, что первые фавориты Елизаветы, стремясь придать своему унизительному положению более приемлемый рыцарский лоск, постоянно собирались вместе и спорили… Быть может, они занимались этим лишь для собственного утешения.

Идея брака Елизаветы с Генрихом, герцогом Анжуйским, братом молодого французского короля Карла IX, обсуждалась еще в 1570 году. Генрих был на 20 лет моложе Елизаветы – ярый католик и бисексуал, известный беспорядочными сексуальными связями. Тем не менее даже Лестер, казалось, был готов признать, что «нашим владениям нужен союз». Баланс сил между Францией и Испанией, который долгое время оставался шатким, постепенно клонился в пользу последней. Франция, как и Англия, нуждались в союзниках.

Однако обе стороны проявили заметное сопротивление, а в декабре 1571 года французы предложили Елизавете выйти замуж за Франциска, младшего (хотя куда уж младше!) брата Генриха Анжуйского, герцога Алансонского. Франциск отличался меньшей религиозной строгостью, чем его брат, больше интересовался женщинами и, как выразился английский посол, «меньше походил на мула». Но все разговоры о браке на какое-то время зашли в тупик из-за событий Варфоломеевской ночи. Не время обсуждать брак с французским принцем-католиком.

Однако через несколько лет политический климат настолько смягчился, что возможность брака Елизаветы с Алансоном[203] снова оказалась на повестке дня. Потребность Англии в союзниках стала еще более очевидна из-за того, что в страну приезжало все больше католических священников, а также из-за ситуации в Нидерландах, где не угасавшее протестантское восстание привело к тому, что мстительная испанская армия расположилась лагерем прямо по ту сторону реки[204]. Брак с французом был камнем преткновения, который разделил бы чиновников Елизаветы на два лагеря, однако эти разногласия были пустяком по сравнению с метаниями, которые внутренне терзали саму Елизавету.

По всем правилам королевского кодекса поведения XVI века монарший брак имел скорее прагматичную, чем личную основу. Но Елизавета, продемонстрировав те же архаичные опасения, что и ее предки, возразила, что для собственного «удовлетворения» ей необходимо увидеть Алансона во плоти. Она не была готова рассматривать этот союз исключительно с политической точки зрения, и после вспышки уязвленного гнева с ее стороны Лестер был вынужден предупредить Уолсингема, чтобы тот «избегал подозрений ее величества в том, что вы слишком сильно сомневаетесь в любви месье к ней».

В январе 1579 года ко двору Елизаветы прибыл Жан де Симье, личный посол и близкий друг Алансона, «самый изысканный придворный, превосходно искушенный в любовных играх, придворных увеселениях и прочих прелестных причудах», как описывал его Уильям Кэмден. Вскоре Симье получил у Елизаветы прозвище «обезьянка», а его господин Алансон продолжал отправлять ей письма, проникнутые столь высоким романтизмом, что, по мнению королевы, их следовало не просто выводить на пергаменте, а высекать в мраморе.

Тем временем переговоры перешли в практическое русло. Французы требовали, чтобы Алансон стал коронованным монархом: «Этот вопрос сильно затрагивает наше королевское достоинство». Но, по крайней мере со стороны Елизаветы, в этой истории по-прежнему было сильным личное начало. Французы, настаивала она, ясно дали понять в письмах, «самых искренних речах и заявлениях… что единственное, чего они ищут в нас, – это наша личность, а не наше положение».

Возможно, ее установка на то, чтобы в свои 45 воспринимать себя по-прежнему желанной, была своеобразным способом поставить на место Лестера, теперь уже женатого. Возможно, это был гениальный ход Симье: по одному из свидетельств, в июле 1579 года именно он сообщил Елизавете новость о тайном браке Лестера с Летицией Ноллис. Независимо от того, были ли у нее уже какие-нибудь подозрения на его счет, Елизавета пришла в ярость от обнародования этого факта, тем более что, по ее словам, семья Ноллис «принадлежит нам по крови». Прозорливые советчики отговорили королеву от первоначального порыва – поместить Лестера в Тауэр. Тем временем все было готово к прибытию в следующем месяце жениха – герцога Алансонского – собственной персоной.

Еще в конце 1582 года Хенидж предостерегал Кристофера Хэттона, что «вода» (Уолтер Рэли[213]) «приветствуется теплее, чем подобает такому холодному времени года». Сам Хэттон послал королеве символические подарки в виде книги, кинжала и миниатюрного ковшичка… В ответ она отправила ему птицу, отсылавшую к голубю, который был выпущен из Ноева ковчега по окончании Всемирного потопа и показал Ною, что больше не нужно бояться поднимающейся воды. «Барашек» Елизаветы еще больше приободрился, когда королева заверила его, что вода и населяющие ее существа не так привлекательны для нее, как некоторые полагают, «ее пища всегда состояла больше из мяса, чем из рыбы». Но, забегая вперед, стоит отметить, что несколько лет спустя Хэттон будет сильно уязвлен, обнаружив Рэли в покоях, которые когда-то принадлежали ему.

В свою очередь Хэттон послал королеве любовный узел, на что Елизавета (по уверениям Хениджа) ответила клятвой, что «предпочла бы наблюдать, как [Рэли] повесят, чем как он поравняется с вами». Впрочем, письма Хэттона к Елизавете – как и письма Лестера до него – содержали все меньше любовной риторики: теперь их тон стал более практичным, в них стало больше разногласий и оправданий.

В письме, которое он написал Елизавете в 1584 году, извиняясь, что обидел ее, «манкировав Вашим монаршим присутствием», он торжественно заявляет «пред лицом Божьим, что я следовал по пятам за Вашей королевской особой и боготворил каждый Ваш шаг со всей верой и искренностью», но при этом прямо дает ей понять, что у него были основания для «слишком завышенных ожиданий». Хэттон все больше превращался в политика: особое впечатление на парламент произвела одна его речь продолжительностью «свыше двух часов» об испанской опасности. Вне всякого сомнения, по части развлечений и лести путь к Елизавете был открыт для новичков. В 1585 году Елизавета посвятила сэра Уолтера Рэли в рыцари. Его путь становился еще чище и прямее, поскольку у Лестера, как и у Хэттона, теперь были другие заботы.

Когда в 1589 году Уолтер Рэли вернулся к английскому двору из Ирландии, его сопровождал некий Эдмунд Спенсер – сын суконщика из Лондона, который проложил свой путь через Кембридж к административной службе в Ирландии. Он снискал известность среди коллег-поэтов как автор «Пастушьего календаря». Другое его произведение, «Рассказ матери Хабберд», сатирически высмеивало слишком многих придворных. Теперь же у Спенсера появился еще один шанс завоевать расположение публики. Основной темой первых трех томов его эпопеи «Королева фей», опубликованной в 1590 году, был брак королевы с «принцем Артуром». В столь поздний период эпохи Тюдоров росту популярности Елизаветы I все еще могла поспособствовать легенда о короле Артуре.

В рыцарской литературе образ феи появлялся со стародавних времен: когда-то феей считалась Гвиневра, которую часто похищал возлюбленный из потустороннего мира, а в ранних рыцарских романах меч нередко сочетался с колдовством. Но если это и была последняя великая литературная дань куртуазной любви, то она была далеко не простой и вовсе не беззаветной.

Спенсер назвал свою «Королеву фей» «пространная аллегория, или метафора с затемненным смыслом». Он запланировал написать 12 томов, чтобы проиллюстрировать 12 нравственных добродетелей, которые выделял Аристотель. Огромная поэма осталась незавершенной из-за смерти Спенсера, поэтому его конечные намерения не вполне ясны. Но каждая из шести завершенных книг, посвященных добродетелям святости, умеренности, целомудрия, дружбы, справедливости и куртуазности, содержит около 6000 строк; и в каждой из 12 песней каждой книги достаточно напряженного действия, чтобы хватило на целую повесть, а особая форма строфы, изобретенная Спенсером, намеренно построена на столь же степенных изысканиях, как поиски артуровских рыцарей.

Поэма плотно насыщена символизмом, который критики до сих пор пытаются расшифровать. На одном из аллегорических уровней можно упрощенно отождествить персонажей поэмы с Елизаветой и ее придворными. Королева фей, отправляющая принца Артура в рыцарские миссии, разумеется, олицетворяет Елизавету, но к ней отсылают и другие персонажи. Дева Уна, чьи добродетели укрощают льва, олицетворяет истину; но она также может символизировать протестантскую церковь и, возможно, саму Елизавету в ее ранние годы принцессы-протестантки. В таком прочтении знаменитый рыцарский турнир из книги Спенсера представляет церковь Елизаветы как поле битвы, которое необходимо выиграть. Принц Артур может символизировать не только короля Артура из Камелота, но и саму добродетель, воплощенную при дворе Елизаветы лидерами протестантской аристократии, такими как Лестер или Эссекс.

Оруженосца Артура Тимиаса принято отождествлять с Уолтером Рэли. В четвертой книге (опубликованной несколько лет спустя, в 1596 году, в тот период, когда Рэли оказался в немилости из-за незаконного брака) Тимиаса отвергает обожаемая им Бельфеба, когда видит его с другой женщиной. Кроме того, в какой-то момент незадачливого Тимиаса кусает персонаж с чудесным именем Бесстыдный зверь, олицетворяющий клевету.

Бельфеба в поэме символизирует целомудрие и, так же как и Уна, предстает еще одним воплощением Елизаветы. Спенсер называл разных персонажей «зеркалами» королевы, но нередко создается впечатление, что это ярмарочные кривые зеркала, жестоко искажающие реальность. Елизавета выступает то в роли стареющей Синтии, подверженной постоянным изменениям или «превратностям», то Дианы, то миролюбивой королевы Мерсиллы, которая председательствует на суде над Дуэссой, коварной чародейкой, которую принято связывать с Марией Стюарт. Но черты Елизаветы можно найти даже у Радигунды, королевы амазонок и ненавистницы мужчин, которая берет в плен рыцаря Артегалла и одевает его в женскую одежду. В конце концов его спасает его возлюбленная Бритомарта, женщина-рыцарь, олицетворяющая целомудрие и, следовательно, опять же Елизавету. Создается впечатление, что Спенсер, будучи ярым протестантом, мог и хвалить военную помощь Бритомарты-Елизаветы Нидерландам (Мерсилла провожает Артура спасать королеву Бельгу), и одновременно порицать то изнурительное воздействие, которое некоторые из его героинь оказывают на окружающих их мужчин.

К. С. Льюис и его последователи-критики считали, что куртуазная любовь в поэме Спенсера выступает врагом добродетели. Антагонистами целомудренной героини Бритомарты предстают Малекаста и Басиран, которых Льюис отождествляет как раз с куртуазной любовью. Красивая, но нецеломудренная Малекаста правит Замком радости, где верховодит Купидон, а сопровождающие и обожающие ее рыцари «как будто сошли прямо со страниц „Романа о Розе“»[222]. Чародей Басиран правит другим, жутким, но манящим замком, где выступает Маска Купидона, которая, по словам Льюиса, «воплощает все терзания Изольды среди прокаженных, безумного Ланселота в лесах, Гвиневеры у столба или постриженной в монахини и кающейся»[223].

Превозносимое Спенсером целомудрие «предстает не девственностью, а добродетельной любовью», в конечном итоге – брачной любовью, «победоносным союзом романтической страсти и христианского брака»[224]. Льюис утверждает, что для Спенсера куртуазная любовь – это главный противник целомудрия, а рассказываемая им история – «последняя битва между романтикой брака и романтикой прелюбодеяния»[225].

Не потому ли Спенсер, хоть и был представлен Елизавете – читал ей свои сочинения, получал ежегодную пенсию, – так и не получил должности при дворе? С другой стороны, хотя у него не было иного выбора, кроме как пользоваться предлагаемыми благами, Спенсер не любил двор: мир роскоши во времена экономических трудностей, мир молодых мужчин, возглавляемых стареющей женщиной. В поэме «Колин Клаут возвращается домой» (название основано на стихотворении Джона Скелтона) он ясно выразил свои чувства по поводу этого места. Вскоре Спенсер вернулся в Ирландию, а восемь лет спустя оказался изгнанным из своего дома-замка ирландскими повстанцами.

Кажется весьма показательным, что Спенсер, так ненавидевший двор и написавший погребальную песнь куртуазной любви, имел связи со всеми главными придворными Елизаветы. Если оставить долги поэта Лестеру и Рэли, среди тех, кому посвящена «Королева фей», значится имя Кристофера Хэттона. А когда в 1599 году Спенсер умер от чумы в Лондоне, его похороны в Вестминстерском аббатстве, где коллеги-поэты бросали перья на его могилу, оплатил Эссекс.

Однако пребывание Рэли в Тауэре было недолгим. Уже в сентябре его освобождению способствовало известие о том, что корабли, отправленные в запланированную им экспедицию в Панаму, захватили богатый куш: португальский галеон Madre de Dios[229], нагруженный сокровищами, который в отсутствие Рэли был разграблен мародерами, как только корабли прибыли в порт.

С приходом 1593 года, в сентябре которого королева ожидала своего 60-летия, настали суровые времена. Несколько лет неурожая подряд усугубили экономические трудности, население непрестанно выкашивалось эпидемиями чумы, но еще хуже было положение ветеранов елизаветинских войн, вынужденных по окончании службы просить милостыню на улицах.

В июле 1593 года французский король Генрих IV принял католицизм, заявив, что Париж стоит мессы. При этом он продолжал вести с Елизаветой куртуазные игры: в следующем году он перехватил ее портрет, отправленный ею его сестре, утверждая, что портрет наполнен божественным духом и что он не мог расстаться с такой красотой… Что ж, к этому времени Генрих овладел языком любви в совершенстве. За год или два до этого дипломат Елизаветы сэр Генри Антон показал ему портрет королевы в миниатюре, заявив, что он служит «гораздо более превосходной госпоже», чем любая госпожа Генриха. Король с большим почтением несколько раз поцеловал портрет, который заботливо держал сэр Генри (впоследствии тот утверждал, что это принесло больше пользы, чем все его посольское красноречие). Но, несмотря на куртуазное обхождение, на деле Генрих поставил Англию в положение изоляции, и Елизавета поняла, что ее обвели вокруг пальца.

В эти годы королева постоянно страдала от приступов меланхолии, в поисках утешения переводя труд раннехристианского философа Боэция о Боге, испытывающем своих возлюбленных детей. (Другой том Боэция, как мы помним, был переведен ее бабушкой, Елизаветой Йоркской.) Куртуазной даме было положено испытывать своего возлюбленного примерно таким же образом – хотя в отношениях с королевой именно Эссекс неоднократно проверял на прочность ее привязанность. Но ее положение правительницы не позволяло ей пассивно разрешать себя любить.

В феврале 1593 года королева назначила Эссекса тайным советником, и один из ее преданных придворных Энтони Бэгот сообщал: «Его Светлость стал новым человеком – полностью отказался от всех своих прежних юношеских выходок, держал себя с благородной серьезностью и особенно зарекомендовал себя речами и суждениями как в парламенте, так и за столом Тайного совета». Однако из-за укоренившейся привычки Эссекса воспринимать любое политическое поражение как личное оскорбление ему все труднее было делить стол Совета с Сесилами.

Вскоре после этого решимость Эссекса получить пост генерального атторнея в обход Фрэнсиса Бэкона придала силы тем, кто выступал против него. В возмущении он заявил Роберту Сесилу: «Именно я, а не Фрэнсис, должен получить должность атторнея, и на это я потрачу всю свою силу, влияние, авторитет и дружбу». Однако королева назначила на этот пост более опытного (и лояльного) кандидата со стороны Сесила, сэра Эдварда Кока. К тому времени Эссекс и Сесилы вступили в новый поединок, показавший, что никому из них не следует особо доверять.

Благодаря связям Энтони Бэкона граф создал огромную сеть информаторов. Один из них первым сообщил, как взволнованно писал Эссекс, о «самой опасной и отчаянной измене». Речь шла ни больше ни меньше как о заговоре с целью убийства королевы, и, возможно, предатель находился в непосредственной близости к ней.

Когда Эссекс впервые ворвался в ее покои, обвинив в заговоре ее доверенного врача, португальского еврея Лопеса, королева отнеслась к этому скептически и назвала его «опрометчивым и безрассудным юношей». Но Эссексу трудно было противостоять; тем более ходили слухи, что Лопес лечил графа от не слишком респектабельной болезни, не особо заботясь о конфиденциальности. Эссекс развернул изнурительную кампанию против старика, который, по-видимому, действительно в придачу к основной профессии подрабатывал шпионом – но на службе у Сесилов.

Однако, когда весной 1594 года Эссексу удалось привлечь Лопеса к суду, соревнование между ним и Сесилами заключалось в том, кто больше преуспеет в его осуждении. В июне доктор Лопес (почти наверняка не имевший злых намерений) испытал весь ужас казни за государственную измену. Поскольку двор все больше делился на враждебные группировки, граф был уверен, что он на верном пути на самый верх.

Но, похоже, сила притяжения Елизаветы все еще действовала на него лично. Во время торжества в канун праздника Крещения 1594 года Елизавета восседала на высоком троне в богатейшем одеянии. По словам одного очевидца, господина Стэндена, она была «такой красивой, какой я никогда раньше ее не видел». Рядом с ней находился Эссекс, «с которым она часто обменивалась репликами в учтивой и благосклонной манере». Уолтер Буршье Деверё, потомок Эссекса, разбиравший архив своих предков в 1850-х годах, относит примерно к этому времени одно из самых интригующих писем Эссекса своей возлюбленной:

Как раньше в случае с Хэттоном, эти туманные фразы намекают (разумеется, намеренно) на сексуальное покорение; как и в случае с Хэттоном, дальше намеков дело не заходило. В книге «Жизнь королевы Елизаветы» (La Vita della Regina Elisabetta) 1682 года итальянский историк Грегорио Лети повествует о целой веренице послов, расхаживавших по приемным покоям Елизаветы и сардонически обсуждавших, чем королева занималась с Эссексом (как и раньше с Лестером) за закрытой дверью. Но, как уже отмечалось, Лети – не самый надежный источник.

В 1595 году, на торжествах по случаю дня вступления Елизаветы на престол, был представлен спектакль: отшельник, солдат и государственный деятель тщетно пытались убедить рыцаря отказаться от своей любви, оставить возлюбленную, «чьи добродетели возвели все его мысли в ранг божественных», и обратиться к молитвам, политике или войне. Излишне говорить, что рыцарь «никогда не принесет в жертву любовь своей возлюбленной. Представление было задумано и поставлено Бэконом. Эссексу же 1595 год принес одни неприятности – и во многом это была его собственная заслуга.

Во-первых, его, хоть и с опозданием, разоблачили как отца внебрачного ребенка, родившегося несколько лет назад у одной из фрейлин королевы, Элизабет Саутвелл. Во-вторых, что было куда серьезнее, он все больше вмешивался в опасные вопросы престолонаследия, поднимать которые, как раздраженно заявила королева, означало повесить ее собственный саван прямо перед ее глазами. Король Шотландии Яков, не достигнув согласия с Елизаветой, обратился к своему «верному и любимому кузену» Эссексу с просьбой разубедить ее во мнении злонамеренных советников, а контакты Энтони Бэкона в Шотландии открыли путь к их дальнейшему опосредованному общению.

Осенью в Англии появилась разоблачающая книга, написанная под псевдонимом Долеман (за которым почти наверняка скрывался английский католический священник, иезуит Роберт Парсонс). Автор «Рассуждения о наследовании английского престола» оценивал претензии каждого возможного претендента на корону, склоняясь, как это, скорее всего, сделал бы католик, в пользу испанской инфанты (дочери Филиппа Испанского; сам же он, как и его английский противник, был потомком Джона Гонта). Книга также призывала Эссекса сыграть роль «делателя королей» (или королев) после смерти Елизаветы. Никто другой «не имеет больше права или власти в решении столь важного дела»[230]. Сам Эссекс пришел в ужас от столь провокационного заявления. Возможно, он был прав, полагая, что целью этого опуса была его дискредитация, и Елизавета была достаточно проницательна, чтобы понять это. И все же семя раздора было посеяно.

Сразу после выхода книги Эссекс удалился в свое поместье на Стрэнде и слег с одним из психосоматических заболеваний, к которым был склонен. Но через некоторое время он вернулся и с новой силой выступил за нападение на Испанию в поддержку французского короля Генриха. Предполагалось, что Филипп готовил новую Армаду, и перед лицом этой угрозы даже Сесилы – как и Рэли, и родственник королевы лорд-адмирал Говард – согласились, что Англии пора взяться за меч[231].

Флот под совместным командованием Эссекса и Говарда отправился в плавание 1 июня 1596 года. Королева приказала уничтожить испанские корабли и захватить сокровища, чтобы пополнить пустую казну Англии. По ее словам, предпринимать попытки создания английской базы на испанской земле было ни в коем случае нельзя. Слова эти тут же вылетели из головы Эссекса, как только он увидел на горизонте очертания Кадиса. Англичанам удалось разгромить стоявший в гавани испанский флот, но испанцы позволили своему командиру поджечь 34 богатых торговых судна – баснословный куш, если бы только его удалось захватить, – и Эссекс вместо этого возглавил сухопутные войска, чтобы захватить контроль над городом. В одном из свидетельств описывается, как он в одиночку карабкался по крепостным стенам. Любопытно, что завоеватели не только выпустили женщин из города, но и позволили им «забрать с собой весь свой гардероб». В конце концов, рыцарство по-прежнему не было для англичан пустым звуком.

Эссекс отправил страстное письмо Тайному совету, умоляя дать ему право удерживать город в качестве военного плацдарма на континенте, в противовес приказу Елизаветы, который он явно считал глупостью слабой женщины. (Однажды он написал своему секретарю Рейнольдсу: «Я уверен, что никогда не буду служить ей иначе, как против ее воли».) Сесилы, конечно, показали его письмо королеве.

За этим последовал приказ: Кадис необходимо сжечь, сровнять с землей и оставить. Эссекс встретил эту новость «горькой и страстной» речью, расценив приказ как личное предательство, тем более что королева отомстила за его неповиновение, объявив о назначении государственным секретарем Роберта Сесила.

И вновь Эссексу удалось «вырвать поражение из пасти победы». Он вернулся в Англию без столь необходимых сокровищ, но с репутацией военного героя, которая, однако, сослужила ему обратную службу в глазах королевы. Она никогда не доверяла военным, которые доминировали там, где она, как женщина, не могла, и Эссекс, казалось, все больше воплощал эту пагубную маскулинность.

Елизавета часто выводила из себя своих советников нерасторопностью в устранении тех, кто представлял для нее угрозу. Но в этот раз все произошло стремительно. Граф Эссекс предстал перед судом 19 февраля, когда все тяжелые правительственные орудия были вывезены. Главным обвинителем на суде был Фрэнсис Бэкон, его бывший советник.

Согласно показаниям сэра Эдварда Кока, Эссекс задумал провозгласить себя «Робертом, королем Англии». Граф горячо отрицал это: «Бог, ведающий тайны всех сердец, знает, что я никогда не стремился к английской короне… я лишь искал общества королевы, чтобы иметь возможность без промедления рассказывать Ее Величеству о своих бедах и кознях моих личных противников».

Самым важным из этих «врагов», если оставить в стороне Рэли, был Сесил. По словам Эссекса, до него дошли сведения, что, по мнению Сесила, наибольшее право на трон Англии имеет инфанта Испании. В этот момент из-за ширмы вышел сам Сесил и драматично опроверг обвинение.

«Я на стороне верности, которая никогда не ослабевала во мне», – заявил Сесил. «Вы на стороне предательства, которое овладело вашим сердцем, – парировал Эссекс. – Я утверждаю, что король Шотландии – соперник; я утверждаю, что король Испании – соперник; и я заявляю, что вы – тоже соперник. Вы бы свергли королеву. Вы бы стали королем Англии…»

На протяжении первых трех десятилетий долгого правления Елизаветы не только она (как и ее предшественница), но и все, кто надеялся либо унаследовать, либо захватить ее трон, были женщинами. Вполне показательно, что теперь наиболее серьезными «соперниками» стали мужчины. Не менее показательно, что обвинение против Эссекса было сформулировано на сексуализированном языке: он неоднократно преодолевал «сопротивление», чтобы «захватить» трон, «овладеть» короной или «подчинить» королеву. Елизавета в этой ситуации продемонстрировала исключительную непоколебимость, но теперь в глазах общественного мнения ее представляли как напуганную женщину в бедственном положении. Выглядело это так, будто Эссексу предъявили обвинение в нарушении не только законов страны, но и рыцарского кодекса поведения.

Исход судебного разбирательства ни у кого не вызывал сомнений. Эссекс был приговорен к смертной казни за государственную измену через повешение, потрошение и четвертование, хотя затем ее заменили простым обезглавливанием, как обычно, когда казнили аристократов. Последние дни Эссекса в Тауэре не делали ему чести. В порыве истерического чувства вины он обличил не только себя, но и своих сторонников, в частности родную сестру Пенелопу, которая, по ее горьким словам, служила его интересам «скорее как рабыня, чем как сестра».

Почти 20 лет спустя появилась история о кольце, которое Эссекс пытался отправить Елизавете накануне казни. Это кольцо королева когда-то подарила ему в доказательство своей любви, а теперь он якобы пытался вернуть его в мольбе о сострадании, но его перехватил противник. Эта история является красивой, но, увы, бездоказательной легендой, однако вопрос состоит в том, почему мы так цеплялись за нее на протяжении многих лет – до такой степени, что кольцо до сих пор выставлено в витрине рядом со скульптурным надгробием Елизаветы I в Вестминстерском аббатстве.