— Женька! Женька! Очнись! Ну, пожалуйста, Джон!

Меня качало. Перед закрытыми глазами проплывали мыльные пузыри, море было ласковым и тёплым. Оно обнимало, обволакивало. Но чужой плаксивый голос раздражал. Я выплывал из тумана небытия нехотя. Почувствовав боль от ударов по щекам, я скривился, меня затошнило. Открыв глаза, увидел склонившегося надо мной Мишку и понял, что бил меня он.

— Сейчас как въ*бу! — попытался высказать я чужую мысль, но вдох не получился. Меня вдруг «вывернуло» и изо рта и носа фонтанами вылетела морская вода. Мишка ловко увернулся, а мне стало смешно, но хотелось блевать. Однако, почему-то не было сил перевернуться на бок. Я заскрёб руками по песку, задёргался, сгибаясь в животе. Чьи-то мальчишеские руки дёрнули меня за плечи, и я завалился на бок, изливая из себя остатки Тихого океана, едва не принявшего меня в свои глубины навсегда.

— Фу, бля… — наконец проговорил я, облегчённо уткнувшись лицом в песок.

Лёжа на левом боку, я выплёвывал из себя последнюю воду, песчинки, попавшие в рот, и пытался понять под Мишкины всхлипывания: «Кто я? Где я?».

То, что это мой родной город Владивосток — понятно. Но я-то что здесь делаю? Ведь уехал из него лет как двадцать назад. А сейчас должен был находиться в городе-герое Москва.

— Что, — выдавил из себя я, — случилось?

— Ты, блять, заебал, Джон. Куда ты, накуй попёрся?! Спасатель, накуй, нашёлся, — раздался грубоватый юношеский голос Славки.

То, что это был Славка, я почему-то знал точно, хотя Славку этого никогда не знал. Перевернулся на спину, благо, вода из меня уже не лилась, и увидел стоявшего справа от меня мальчишку лет пятнадцати. Да, это был Славка. Но я его раньше не знал, и в глаза его раньше не видел.

— Что случилось? — повторил я.

— Утонул ты, блять! Из-под воды вытащили! Вон, Мишка и вытащил. Спасатель ты хренов!

— Я тонул и позвал на помощь, — раздался голос слева. — Ну, не тонул… А… Уносило меня в море, а сил не было назад грести, вот и позвал на помощь. Думал писдец мне. Унесёт в море. Славка поплыл… Подгрёб и говорит: греби сам, меня тоже уносит. Вот и погребли. А тут ты… Тоже, оказывается, поплыл за мной…

— Тоже мне, — спасатель, — сказал и сплюнул себе под ноги Славка.

Мишка успокаивающе дёрнул парня за руку.

— Хули дёргаешь! — окрысился Славка и замахнулся на Мишку рукой. Пацан отскочил. Славка снова сплюнул.

— Тебя волной накрыло. И меня. Я пока барахтался, тебя нащупал. Ногу твою. Вот и вытянул из водоворота. Чуть палец тебе на ноге не открутил. Не болит?

Организм подсказал, что ступня правой ноги действительно сильно болит. Поднял ногу и посмотрел на распухший большой палец.

— Хрена себе ты меня спас! Ты же мне палец вывихнул! Как я сейчас домой пойду?

— А как бы ты с нормальным пальцем шёл? — рассмеялся кто-то ещё. Голос был наглый и тоже знакомый. — Синий утопленный Джон шёл по пляжу вон.

— Не воняй, Грек, — оборвал его Славка. — Сам-то зассал плыть?!

— А оно мне надо?! — фыркнул тот.

— Зассал, так и не воняй, пока не получил. Джон, хоть и слабак, а не зассал, а ты… Пошёл на куй!

— Да чо ты, Славян! Деловой?

Я скосил взгляд ещё правее и наконец увидел нарывающегося на писдюлину Валерку. Награда нашла героя. Славка вдруг резко дёрнулся в сторону Грека, выбросив кулак, и раздался хруст стукнувшихся друг о дружку челюстей.

— Бля-я-я! Муда-ак! — взвыл Валерка и кинулся с кулаками на Славку. Тот не сдвигаясь с места выбросил ещё пару ударов, попав точно в голову набегавшего, и Грек, заскулив, отскочил в сторону.

— Пошёл на куй, — спокойно сказал Славка. — Увижу во дворе — отпизжу!

Матерщинные излишества сразу подтвердили возникшее вдруг предположение, что я, каким-то образом, попал в свои детские годы. Матерились мальчишки, когда я учился в школе, все поголовно. Даже и не матерились вовсе, а разговаривали матом. Хотя мои родители дома так «разговаривать» себе не позволяли. И от кого, спрашивается, набрался? Улица… Да-а-а…

Я шевельнулся, делая попытку привстать, и это у меня получилось. Заодно мне удалось разглядеть своё щуплое, до безобразия, тельце. Искоса глянув на других мальцов, я понял, что моё тело самое худосочное.

— Сможешь идти? — спросил Славка.

— Нормально, — скривился я и огляделся вокруг.

Это был скалистый берег моря. Лишь небольшой участок берега на котором мы расположились, отличался от остального песком. Справа и слева на берегу и в море лежали большие и малые каменные глыбы. За кромкой пляжа метрах в тридцати возвышались крутые скалы, уходившие вверх метров на сто. В ложбине между скал метров с десяти стекал небольшой водопад.

— Обувайся и пошли. Темнеет уже.

Тут я заметил, что солнце уже давно скрылось за сопкой и на пляж легла плотная тень, густеющая на глазах. Кое-где любители ночной купалки разожгли сильнее костры. Из гаражей тянуло варевом и дымом. Меня передёрнуло: то ли от вспомнившихся объятий моря, то ли от холодного ветра.

Найдя «свою» одежду и кеды, обулся и, взяв рубашку и «треники», свернув их в «сигару» выпрямился. Славка и Мишка тоже обулись и собрали вещи. У Славки были ласты, маска и трубка. Мы такой амуниции не имели. Я «вспомнил», что Женьке, то есть мне, стукнуло всего лишь двенадцать лет, и жил он со своей матерью и старшим братом в доме у моря.

По темноте возвращаться с «пляжа» бухты Тихой, было то ещё приключение. Мало того, что мы шли по большим и не очень большим камням, так кое-где приходилось передвигаться «козьей тропой» шириной не более тридцати сантиметров, прижимаясь спиной к скале.

Наконец мы дошли до дамбы насосной станции, подающей морскую воду для охлаждения турбин ТЭЦ-2, от которой шла обычная грунтовая дорога. Тут мы «всегда» надевали одежду, что и сделали, кое-как отжав плавки. Впереди маячила фигура Валерки-Грека, кривящего нам рожи.

Он был нормальным пацаном, старше нас с Мишкой на год, но учились мы вместе в одном классе. Просто Грек вел себя слишком задиристо даже со Славкой, который был старше него на два года и, естественно, время от времени получал, э-э-э, писдюлей.

— Вот же блин, — подумал я. — Разучился ведь уже материться. А здесь придётся.

Я находился в полном «ухуе», и рассуждать критически пока не мог категорически. События обрушились на меня лавинообразно, и ни о чём думать, кроме того, что я едва не утонул, всё ещё ощущая горечь морской воды во рту и болевые ощущения в лёгких, я не мог. А то, что я — это вовсе и не я, меня, почему-то, совсем не волновало.

Женька, то есть я, жил во втором подъезде, Валерка в третьем, Мишка в четвёртом, Славка в пятом. Так по домам по очереди и разошлись. Поднявшись на второй этаж, я нажал на ручку замка, дверь распахнулась и я вошёл. Пахло супом.

— Это я, мам, — сипло проскрипело моё горло.

— Женька?! Опять простыл?! Сколько я тебе раз говорила: «береги горло». В школу скоро, я ты снова заболеешь. С твоими лёгкими… Четвёртый класс еле вытянул…

Из кухни вышла очень невысокая женщина в домашнем ситцевом халате, с кучеряшками крашеных каштановых волос на голове, курносая, круглолицая. Увидев меня, она резко замолкла.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказал Женька.

— Ты сам не свой. Перекупался?

— Перекупался, — вздохнул я и вздрогнул всем телом от озноба.

— Иди в ванную, погрейся.

Я кивнул головой и двинулся мимо матери в сторону кухни. Ванная комната была рядом, через туалет.

— Санузел раздельный, — отметил я.

Открыв оба крана и отрегулировав теплоту воды, не стал дожидаться наполнения емкости, а прямо в одежде залез и подставил ступни ног под струю воды. Большой палец правой ноги обожгло резкой болью.

— Нельзя его под горячую воду, — подумал я и, согнувшись, стал ощупывать опухоль. Болело не сильно. Перелома нет. Это я понял ещё когда шёл домой.

— Домой! — вспыхнула мысль. — Какой, к чёрту, «домой»?! Какой дом в… Какой год-то? Что со мной? Где я? Кто я? Может, если напрячься, можно вернуться? Как напрячься? Что, блять, напрягать?

Какой год, можно было догадаться по лампочке, закрытой стеклянным плафоном, прикрученным к стене. Такое освещение было у нас в году этак семидесятом. Стены, без кафеля, наполовину покрашенные коричневой масляной краской. Далее до потолка и на оном «красовалась» побелка. Бр-р-р! Какое убожество!

Ванна чугунная полутораметровая и совершенно новая, блестящая белой эмалью. Лейка душа лежала на смесителе, призывно блестя хромом. Переключив подачу воды на душ, я смочил рубашку и трико водой, положил лейку и намылил одежду и прямо на себе стал тереть её щёткой. Вода сразу стала грязной.

Постиравшись и помывшись, мне не захотелось нежиться в воде, так как воспалившийся палец в горячей воде дёргало пульсирующей болью, я обмотался полотенцем и, прихрамывая, вышел из ванной.

— Ты чего хромаешь? — спросила мать и, опустив глаза вниз, всплеснула руками.

Шуму было столько, что я напрочь забыл обо всех своих проблемах. Эта маленькая женщина уложила меня на диван, ощупала палец, намазала его какой-то едко пахнущей мазью и забинтовала, обещав завтра же сделать рентген у своей знакомой в травмпункте.

Откровенно говоря, мне после всех её манипуляций не поплохело, а, наоборот, полегчало. По крайней мере пульсирующая боль перешла в простую не очень сильно ноющую.

— Что за шум? — вдруг раздался мужской голос. — Мама, я же занимаюсь! Нельзя ли по тише!

В дверном проёме стоял высокий парень в роговых очках с пышной густой, всклокоченной явно не от сидения за столом, шевелюрой.

— Женька палец сломал на ноге, — почти выкрикнула Женькина мать.

— Нефиг на водопад купаться ходить. Всё им дамбы мало. Там не только пальцы, и ноги переломает. Скажи ему.

— Так говорила уже. На водопаде купались?

Я кивнул.

— Ты ему ремня всыпь, — хохотнул брательник. — Я-то так просто сказал. И угадал.

Мать схватилась за ремень, висевший на гвоздике, вбитом в дверной обналичник.

— Ух ты! — удивился я. — А инструмент-то используется часто, раз ему особое место выделено.

— Это я уже возле дома споткнулся и об лестницу ударился. Там ступеньки поломанные. Арматура торчит. Сама ведь знаешь! Телевидение приезжало даже.

— Точно! — всплеснула руками мать. — Только школу сдали, а ступеньки уже рассыпались! Как детишкам ходить. Поубиваются ведь.

— И на водопад ты мне сама разрешила. Забыла что ли?

Мать задумалась.

— Я вчера сказал, что тётя света с Наташкой своей сегодня идут купаться на водопад, ты и отпустила с ними. Помнишь?

Я плёл, что ни попадя. Про соседку, которую видел на море и плохую память матери я «вспомнил» вовремя. Мать всё забывала на второй день, а вот Женькина память служила мне безотказно и добросовестно.

— Не помню, — сокрушённо проговорила мать. — Смотри мне, если соврал. Я у тети Светы завтра обязательно спрошу. Мы с ней точно на море пойдём.

— Ага… И они до темноты купались? — съехидничал брат Сашка.

— Не до темноты. Они раньше ушли. Пацаны с нашего дома пришли: Славка, Мишка. Вот я и остался с ними.

Я уже взял «себя» в руки и смотрел на этот мир своими глазами. Ну ремень, и что? Ну старший брательник, и что?

— А ты, Саша, скрытый садист, да? — спросил я его.

— Почему это? — несколько удивился он, в целом не считая меня за субъект дискуссии.

— Ну, как? Просишь маму дать мне ремня. Ты будешь смотреть, как она меня лупит. Ты получаешь от этого удовольствие? Удовлетворение? Интересно какое? Моральное или физическое?

— Ты охренел?! — замахнулся на меня брат, но руку не опустил.

— Ты что такое говоришь, Женя? Какое удовлетворение? — вскричала мать.

— А что он всегда: «Дай ему ремня, дай ремня…». И ведь это он гвоздик вбил и ремень повесил, — вспомнил я.

Брат с матерью переглянулись. Женщина стояла, недоумённо хлопая ресницами. Брат — разинув рот.

— Ну, подойдёшь ты ещё ко мне! — сказал он, и ушёл в свою комнату, плотно прикрыв дверь.

Женька с матерью жил в большой комнате, а брат Сашка, который уже был студентом третьего курса, в комнате чуть поменьше, но отдельной. Он когда-то не хотел жить с матерью и Женькой, и, ради получения комнаты в общежитии, выписался из этой квартиры. Однако, пожив в общаге первый курс, пресытился свободой и вернулся под мамино крылышко, выселив из «своей» комнаты Женьку, уже почувствовавшего прелесть «отдельного кабинета». Оттого братья ладить перестали. А раньше жили очень дружно. Квартирный вопрос, однако…

— Зря ты так, Женя. Он любит тебя.

— Да ну вас, — махнул Женька рукой и пошёл в туалет, где закрывался часто, сидя на унитазе и читая-перечитывая журналы «Вокруг Света».

— Ты снова там до утра засядешь? — встрепенулась мать. — Ужинать будешь?

— Буду, — обиженно буркнул Женька. — Что, опять суп из пакетиков?

— Я только что, между прочим, с работы пришла, — обиделась мать. — Это вы тут бездельничали весь день. А мать горбатится на заводе, между прочим.

Я покраснел от стыда и скрылся в туалете.

— Во, бля, попал! — подумал я, усаживаясь на фанерный стульчак, выпиленный и покрашенный белой краской, кстати, Сашкой. — Дурдом, нафик! И за что мне такое наказание? Чем я провинился, что меня на исправиловку кинули в шестую палату?

Взяв самый свежий журнал, я увидел его обложке цифры «1972» и надпись «май». То, что на дворе лето, ничего не значило. Свежий журнал, конечно же у брата в комнате. Значит, это — одна тысяча девятьсот семьдесят второй или, накрайняк, — семьдесят третий год. Не успел ещё журнал хоть как-то растрепаться.

— Вот это номер, — сказал я, не имея ввиду выпавший у меня из рук журнал «Вокруг Света».

Полистав журнал, не задержавшись, впрочем, ни на одной публикации — взгляд скользил по тексту и картинкам, а мысли были слишком далеко — я вышел и, помыв руки, прошёл на кухню. Матери на кухне не было. На столе стояла тарелка супа с макаронными изделиями типа «звёздочка».

Поковыряв в тарелке ложкой, нырнул в холодильник и выудил оттуда маслёнку со сливочным маслом. Отрезав себе три ломтя обычного хлеба, намазал их маслом и, вприкуску, слопал тарелку супа. Налил себе ещё, съел, но остался голодным. В кастрюльке супа оставалось на одну порцию. Брат, скорее всего, ещё не ужинал. Та-а-а-к… Налил в большую кружку кипятка из чайника, плеснул туда вчерашней заварки, насыпал четыре ложки сахара. Резанул ещё хлеба. Да-а-а… На одну мамкину зарплату не разгуляешься.

— И угораздило мне попасть в неполную семью, — подумал я.

Про своего отца Женька ничего не знал, но его он никогда не видел. Однако знал, что и алименты от него мать не получала.

Паническая атака нахлынула на меня и я заметался по кухне, бесцельно открывая и закрывая дверки настенных шкафов, сделанных, кстати, Сашкой, и холодильника. Мать застала меня когда я уже в десятый раз открыл его, заглянул вовнутрь, и снова закрыл. Холодильник был новый, и назывался «Бирюса».

— Ты чего? — спросила мать.

— Радио слушаю, — сказал я, только сейчас заметив, что стационарная радиоточка вещает об успехах наших спортсменов на Мюнхенской летней олимпиаде.

— «У СССР уже тридцать две золотые, двадцать серебряных и десять бронзовых медалей…» — проговорил диктор.

— Ты, вроде, никогда спортом не увлекался, Женя, а надо бы. Вон какой худенький. Наверное в школе и во дворе все бьют?

Я фыркнул, но потом понял, что зря. Женькино естество и память, подтверждали слова матери. Я посмотрел на свои без грамма мышечной массы руки, а потом на перекладину кухонной дверной коробки, со стороны коридора имевшей удобную «полочку». За эту полочку хватался пальцами старший брат, когда подтягивался.

Я подошёл к двери.

Мать непонимающе посмотрела на меня и отшагнула назад в коридор. Я вошёл в проём, развернулся и, подпрыгнув, попытался вцепиться пальцами рук в импровизированный турник. Однако больная нога не позволила оттолкнуться со всей силы, правая нога предательски подломилась, пальцы царапнули «полочку», я ударился вывихнутым пальцем об пол и от болевого шока потерял сознание.

Я пришёл в себя минут через пять. Дома нашёлся нашатырь. Болела не только нога, но и голова, которая на ощупь оказалась перебинтованной.

— Ну, ты даёшь, брат, — настороженно хмыкнул Сашка-брательник. — Зачем же мать пугать? Она у нас одна. Это нас с тобой много, а она одна.

— Не болтай! — резко оборвала его мать. — Иди уже к себе!

— Ну, вот… То: «помоги, Саша!» А то: «Иди уже к себе!».

— Хватит! — крикнула мать. — Вы мне уже все нервы вымотали! Один — то ногу, то шею себе свернуть намерен. Дрогой издевается…

Она всхлипнула.

— Всё-всё-всё… Ухожу-ухожу-ухожу…

И Санька, пятясь задом, выполз из нашей с матерью комнаты. Я лежал на своём диване. Голова болела, нога сильно болела.

— Анальгину бы, мам. А лучше кетанова.

— Чего? Какого кетанова? Выдумал, тоже мне. Анальгин принесу. Что болит?

— Всё! — сказал я и заплакал.

— Ты что? Ты что? Женечка?

Я, услышав это её: «Женечка…», взвыл и заревел в полный голос. Нервы не выдержали. Я сто лет так не плакал. Рыдания перемежались воем, и почему-то словами: «Ай-яй-яй». Я захлёбывался соплями и слезами.

Мать тоже плакала, но скорее всего потому, что не понимала по какой причине плачу я. Сашка пытался нас вразумить, но я не то, что не слышал его, а просто не понимал его. Я вообще ничего не понимал. Голова разболелась так, что казалось, лопнут глаза. Потом во мне что-то щёлкнуло и я начал успокаиваться. Мне вдруг стало ужасно стыдно. Давно я так не плакал. Лет эдак двадцать, а то и больше.

— Шестьдесят лет мужику, а разревелся как десятилетка, — подумалось мне.

Я открыл глаза и увидел перед собой сорокалетнюю женщину. Осознав, что это моя теперешняя мать, я представил себя, которого видел в зеркале ванной комнаты и всё вспомнил. У меня даже боль прошла. Вспомнил, что я теперь снова двенадцатилетний пацан, который сегодня едва не утонул.

— А может и утонул, малец-то, — подумал я.

Его души или сознания в теле не чувствовалось. Ни разу ничего не шевельнулось ни в душе, ни в мозгах. А я, значит, каким-то образом из своего настоящего две тысячи двадцатого года, перенёсся сюда, в тысяча девятьсот семьдесят… Какой? Всё-таки, значит, семьдесят третий, раз в памяти Женьки всплыло, что ему, то есть мне, двенадцать лет. Вот так-то… Снова в школу, мать её…

— Всё мам. Дай анальгину, — сказал я грубоватым тоном. — Прошла истерика.

— Да? — удивилась мать, вытирая слёзы фартуком и поспешила к раскрытому секретеру, где на откинутой дверке лежала коробка с лекарствами.

— Шустрый ты, как вода в унитазе, — пробормотал Сашка и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Голова, как не странно, прошла быстро, то ли таблетка подействовала, то ли нервы успокоились, а вот нога заснуть не давала долго. Да, наверное, и не заснул бы я всё равно. Боль, наоборот помогала не сойти с ума, отвлекая меня от одной и той же мысли: «За что, господи? За что?».

Не нужна мне была вторая жизнь заново. Я и эту жизнь не плохо прожил и доживал себе в полном здравии и в трезвом уме. Никакие болячки особо не тревожили. Жил себе в удовольствие, имея в Москве собственную спортивную школу с собственным спортивным залом в бизнес центре «Европейский». Сам тренировался и тренировал своих инструкторов.

Вспоминая, сколько труда и лет я потратил на достижение того уровня мастерства, которого я достиг, я волей неволей скрежетал зубами. Зал тоже жалко, но и хрен с ним. Не в форме дело. Дело в содержании. По завещанию недвижимость отходила сыну, а он точно распорядиться как положено. Продолжатель дела моей жизни имелся и хоть это успокаивало.

Но то, что я тут возродился в теле двенадцатилетнего мальчишки в состоянии «абсолютного дрыща», это меня вгоняло в депрессию и вызывало зубовный скрежет. Посвятить боевому искусству всю жизнь и теперь остаться у «разбитого корыта»?

— За что, Господи?! — снова возопил я.

— Больно, да? — спросила мать жалостливо.

— Да не… Повернулся неловко. Спи, мам.

Мало того… Я пол жизни посвятил освоению письма акварелью. Когда обучался в Японии боевому искусству «серендзюко кэмпо», брал уроки живописи у мастера Абе Тошиюки. И потом, приезжая на семинары, или на соревнования, обязательно навещал мастера акварели и впитывал его технику работы кистью словно бумага разноцветную влагу. И где всё это сейчас?! Мальчишка даже писать толком не умеет! Я видел его записку, написанную для матери.

А ведь я в последнее время только и жил акварелью. Это была моя последняя отдушина. Силы иссякали. Тело отказывалось работать, как раньше, как я его не нагружал. Стали болеть суставы и сухожилия. Сбоило сердце. Спорт уже не радовал. А вот рисование… Да…

Абе Тошиюки тоже приезжал в Москву и смотрел мои работы. Как все порядочные японцы — он работы хвалил. А некоторые акварели даже взял с собой в галерею, где выставлялись его ученики. Хотя я не был его настоящим учеником. Поэтому его просьба отдать ему несколько моих рисунков, для меня была особо ценна.

А теперь что? Начинать всё с самого начала? Да не хочу я ничего! Ни молодого тела, ни второй жизни, ни молодых девок. Ни чужих, блять, родственников! Накой они мне. Ведь у этого Женьки и бабушка с дедушкой имелись, и сёстры с братьями двоюродные.

Мне и мои-то родственники совсем не нужны были. Кто-то по жизни не нравился, а кто-то давно умер. И как бы я с ним общался? С умершими? Постоянно думая об этом. Я же сам их многих хоронил. Помню их, лежащих в гробах с вымороженными лицами. Да ну, нафик. Меня бы сны ужасов замучили бы. Мне и так долгое время ужасы снились, связанные с бабушкиным домом в деревне. Что там в нём могилы и деда, и бабушки. Бр-р-р… Оно мне надо, бередить память? Её же если разбередить, можно и с ума сойти. Мало ли что там за шестьдесят лет произошло? Многое и вспоминать не хочется.

Короче, я ночь не спал. Ворочался, на спине лежал, пытался медитировать. Но ничего не получилось. Вскоре рассвело. Зашевелилась мать. А я понял, что нога у меня и не болит. То есть, совсем не болит. Даже подёргивания за большой палец никаких неприятных ощущений не вызвали. Даже подёргал за левый палец. На всякий случай. Но перепутать было не возможно, ведь забинтованной была одна нога. Ну и голова ещё. На ней, как говорила мать, была большая ссадина. Это я, оказывается, головой об угол стола зацепился. Ссадина и шишка. Была шишка и шишки я под бинтами тоже не нащупал.

— Ты что там прыгаешь? Проснулся что ли? — сонно проговорила мать. — Нее берёт тебя! Поспать хотела…

— Тебе же на работу, — удивился я.

— В травмпункт с тобой пойдём. Я для работы справку возьму. Спи, давай.

Я не стал говорить матери, что у меня ничего не болит и затихорился, чтобы дать ей выспаться. Сам же наморщил ум, пытаясь понять, как так всё у меня махом прошло. Но ум, уставший за ночь, не выдержал дополнительной нагрузки и отключился. Я наконец-то уснул.

Проснулся я к обеду. Солнце лупило во всё распахнутое окно. Воробьи чирикали так, что закладывало уши. Расплодились они за лето словно саранча и были такие же наглые. Не боялись залетать даже в открытые окна. Август сподобился жаркий и мы просушивали квартиру и сопревшие от туманов, стоявших два летних месяца, вещи.

— Стоп, — напрягся я. — Какие, нахрен, мы? Я-то тут при чём? Это Женька с матерью и братом тут во Владивостоке прели и жабры отращивали, а я-то нет. Я прекрасно провёл лето в Подмосковье и Крыму. К Лёхе Калачёву в Анапу заезжал. Инжир и хурму его пробовал. Петуха его сожрали. Орал сильно по утрам. Соседей и жену Лёхину будил. Как-то так…

— Как самочувствие? — спросила заглянувшая в комнату Женькина мать.

— Получше, вроде. Голова совсем не болит. Можно разбинтовать.

— Я тебе разбинтую, — вскинулась женщина, рассчитывающая на больничный.

Я мысленно усмехнулся. Солнца в семидесятые владивостокцам сильно не хватало. Вот Женькина мать и думала урвать пяток солнечных дней.

— Ты скажи, что головой ещё ударился, когда споткнулся, хорошо?

Я пожал плечами.

— Хорошо.

— Я яишенку пожарила. Иди, умывайся, завтракай, да поедем.

В травмпункте осмотрели сначала голову, оценив рассечение как травму лёгкой тяжести, но я удачно сымитировал лёгкое сотрясение, благо, что солнце так било в окна, что слезливость возникала сама собой. Ну, а зрачки расфокусировать я мог ещё с детства. Э-э-э… с моего, бля, детства, если что, а не с Женькиного.

С пальцем получился казус. Опухоль почти совсем сошла, но гематома осталась. Видимо Мишка вместе со связками порвал мне капилляры, но ни вывиха, ни, тем паче, перелома, рентген не показал. Ну и слава Богу.

Я и добрался-то вполне сносно, почти не хромая. Мать даже было заволновалась, что останется без больничного. Но из травмпункта мы вышли весёлые оба. По просьбе матери ногу мне всё-таки загипсовали.

— Дома посидишь, — назидательно сказала мать. — Нечего по улицам бегать. Через неделю в школу.

— Хрена себе у неё логика! — подумал я. — Пацану бы погулять последние денёчки. А она: «Дома посидишь!». Хотя… Побоку мне это лето. Я же говорю… Наотдыхался я уже по самые гланды. Тошнит уже от этого солнца. Я и вздохнул-то лишь недавно, как чуть-чуть похолодало в Москве. А тут снова жара и снова море! Да ещё такое хилое тело в таком волнительном море! Нахер, нахер… Пацану ещё в бассейне учиться плавать надо, а его уже одного на море отпускают. А силенок совсем нет в этом худосочном теле. Ни силёнок, ни жиринки, чтобы на воде держала. Плавает пацан, как топор. А друга спасать поплыл… Смело… Да-а-а… Но глупо.

Мишка, тот покрепче будет и то, едва «ласты не склеил». Славка тоже едва выплыл. Что ж там за море такое? На Бухте Тихой я в своей жизни никогда не купался — других мест хватало во Владивостоке — и повадки здешнего моря не знал. Да-а-а… Вот же попал, так попал.

Так я думал, пока мы ехали назад домой на автобусе номер 27. А мать всё говорила и говорила. Про то, как по магазинам походить надо. За лето, дескать, вымахал и вырос из рубашек и штанов. Да и обувь менять надо… Тетрадки купить…

— И как же я с тобой по магазинам прыгать с гипсом буду? — недовольно спросил я. Под гипсом уже чесалось.

Женщина поморгала ресницами.

— А ты только сегодня и завтра походишь, чтобы тётя Нина увидела. Что с работы моей. Во дворе посидишь… А потом снимем. Я криво ухмыльнулся, вспомнив: «Гипс снимают! Клиент уезжает!».

Мне было хреново. От слова «совсем хреново». От унылых городских пейзажей за пыльным окном автобуса «Икаруса» тошнило. Рвало на Родину, как говорится. И не потому, что город смотрелся убого, а просто потому, что я не хотел тут жить. Ни в этом городе, ни в каком другом. В этом времени я не хотел жить. Не хотелось в принципе жить…

— Померла, так померла, — вдруг подумал я, принимая решение. — Приду домой и повешусь! Не хочу тут жить и не буду.

Вроде, как на душе полегчало, но остаток поездки я так и смотрел в настоящее прошлое с «оптимизмом покойника».

— Погода какая хорошая! — радовалась нежданному отпуску Женькина мать. Я продолжал хмуриться.

— Мам, а почему у нас телевизора нет? — спросил я и понял, что сморозил чушь.

Мать покраснела, так как на нас сразу обратили внимание рядом стоящие пассажиры.

— Ну… Это… Купим, сынок, — она залилась краской стыда ещё больше. — Вот зарплату получу и купим.

На женщину больно было смотреть, так ей было стыдно, что у них в семье нет телевизора.

А мне стало стыдно из-за своей тупости. Взял и расстроил не повинную в моём плохом настроении женщину.

— Исправляй, блять, придурок, — подумал я, лихорадочно ища аргументы в её защиту. Придумал.

— Хватит уже на цветной копить, мам. Хороших в продаже нет. А мультики смотреть хочется.

Я посмотрел снизу вверх на мать, а женщина посмотрела на меня и грустно улыбнулась.

— Купим. Купим, сынок.

— Конечно купим, — подумал я.

А ещё подумал, что вешаться, с какой ни посмотри стороны было самым последним делом. Во-первых — грех ляжет всё равно на меня. Во-вторых, Женькина мать, скорее всего такой смерти своего сына не переживёт, а это мой грех усугубит, а в третьих — может меня и послал сюда Бог, чтобы я помог именно этой женщине и именно этому пацану, а заодно чтобы я доказал, что в той своей предыдущей жизни я действительно приблизился к состоянию покоя. Где тот покой, о котором я говорил своим ученикам? Где он сейчас у меня? Легко находиться в покое, когда выстроил замок, из материального благосостояния. А ты вот попробуй сейчас.

Я снова огляделся, улыбнулся стоящим рядом со мной хмурым людям, улыбнулся матери, продолжавшей испуганно смотреть на меня и прищурившись от яркого послеполуденного солнца, снова посмотрел через пыльное стекло.

Медленно и глубоко вздохнув, я сконцентрировал внимание на нижнем даньтяне и начал, напрягая низ живота и толкая вверх диафрагму, бесшумно выдыхать. Сделав восемь вдохов и выдохов, я успокоился и почувствовал приток тепла в животе напротив пупка.

Считается, что в нижнем даньтяне[1] — из трех энергетических центров — хранится изначальная человеческая сущность «цзин», концентрируется и накапливается сила, называемая внутренней энергией. Я не был мастером цигун, и не творил чудеса концентрации, но в практике единоборств без концентрации внимания в нижнем даньтяне, техника разламывания предметов — тамэсивари — получалась значительно хуже. Если вообще получалась. Да и успокаивался я лучше, если сконцентрирую внимание на «хара»[2], а не на верхнем «даньтяне», располагающимся в районе лба.

— Ты чего сопишь? — спросила мать. — Спишь, что ли? Смотри, нам скоро выходить. Не расклеивайся. Я тебя уже не донесу сонного.

Я понял, что она так пошутила, и поддержал её вновь зарождающееся хорошее настроение.

— Я ещё один круг проеду. Ты иди домой, а я посплю.

Посмеялись.

От остановки «Энерготехникум» мы спускались к дому весёлые, так как прямо на остановке купили большущий арбуз. Их продавала выносная торговая точка нашего овощного. Арбузы хранились в большой проволочно-сетчатой клетке навалом. И я обратил внимание, что пацанва из ближайшего к остановке дома «номер один» крутится рядом с сеткой, периодически приникает к ней и, пока продавщица не видит, вырезает из арбузов куски сочной мякоти.

Но в конце концов она это увидела и разоралась. Пацаны разбежались. Женька вспомнил, что в том году торговал арбузами мужик, который за пару арбузов, нанял тех же пацанов охранять арбузы от нашей толпы. А сейчас и у нас был шанс вкусить запретные плоды.

Поняв, что у меня в голове «всплывают» Женькины мысли, я поморщился, вздохнул и смачно сплюнул.

Мою презрительную физиономию заметил один из ребят постарше, двинулся было ко мне, н увидав, что я с родительницей, показал мне кулак издали и тоже скривил страшную угрожающую рожу. Я снова сплюнул и принципиально отшагнул от матери. Та зацепилась языком с какой-то знакомой из очереди, и я вдруг оказался один.

— Только заложи, — прошипел мне пацан из «толпы», называемой «Верхняя Космонавтов». Мы были с «Нижней Космонавтов», и с ними конкурировать не могли, так как «Верхние Космонавтов» корешились с «Верхней Сахалинской». А те в свою очередь дрались с «Нижней Сахалинской». Были ещё «Верхние Борисенки», «Нижние Борисенки». Короче — капец география. Это я за мгновения почерпнул из памяти Женьки. Сейчас я мог не только сам огрестись, но и подставить всю нашу «шоблу». Сейчас, может быть, я не пострадаю, но вечером к дому придёт толпа. Они «выцепят» или меня, или отдубасят всех, кто будет играть возле дома.

— Надо мне это? — брезгливо ответил я. — Пацан пацана не сдаст.

Угрожавший удивлённо посмотрел на меня, скривил губы и тоже сплюнул.

— Ты с какого дома?

— Тринадцатого, — я махнул рукой вниз к морю…

— Ну и вали, пока не получил! — процедил он сквозь зубы.

— Мать жду, — развёл руки я.

— Мамсик, — брезгливо бросил мне мальчишка и вихляющей походкой двинулся к своим.

Мать, приведя меня домой, порезав арбуз, пожарив картошки и сделав салат из капусты и помидор, переоделась в купальник и ушла с соседкой на море. Я остался дома чесать пятку сломанной у подъезда веточкой какого-то кустарника.

В конце концов, не добившись нужного результата в виде физического удовлетворения, я нашёл ножницы по металлу, аккуратно разрезал гипс со стороны пятки и снял. От души почесавшись, помыл ногу и завалился на диван Ладогу. Нога почти не болела, но я положил её на спинку-короб, куда мы прятали подушку и простынь с одеялом. Очень удобная конструкция для пацана-охламона. Постель заправлять не надо.

Лежал я на диване и размышлял, перебирая варианты дальнейшего своего развития. Делать ничего не хотелось. Спорт, честно говоря, мне и в той жизни надоел. Особенно когда для того чтобы поддерживать хоть какую-то мало-мальски приличную форму, надо было впахивать ежедневно. И впахивать через боль суставов, связок и жуткое нежелание повторять и повторять давно пройденные элементарные вещи.

И вот теперь надо их, эти элементарные вещи, не повторять, а разучивать заново. Было у меня такое. Голова знает, а тело не может, хотя недавно могло. Так и сейчас. Но сейчас полный ноль! Полный. Ни минимальной растяжки, ни минимальной силы.

Однако, делать было нечего. Чтобы нормально существовать в этом мире среди мальчишек, юношей и парней, надо быть сильным. Иначе, найдётся кто-нибудь, кто над тобой будет издеваться и поколачивать.

В том мире, пока я не пошёл на секцию самбо, я чувствовал себя не очень уверенно, особенно за пределами своей дворовой территории при встречах с гопниками, коих в городе имелось изрядное количество. К каждому кинотеатру во время детских сеансов хулиганы приходили как хищники на водопой травоядных.

Они «трясли» детвору, как маленьких «Буратин», требуя стандартные «десять копеек». Трясли и меня когда-то. И я отдавал. До поры до времени. Сейчас, хоть время ещё не наступило, отдавать с трудом заработанные матерью деньги мне претило. Но ведь придётся. Или, если не отдавать добровольно, придётся ходить битым, но всё равно без денег. Тогда хулиганы отбирали всё.

Полежав-подумав, я со вздохом поднялся с дивана и сделал десять приседаний, пару отжиманий от пола на кулаках, различные махи руками, подъем ног коленями к плечам, постоял в положении «растяжки» с опорой ноги на спинку кресла. Получалось отвратно, но получалось.

А принципе, детское тело, сильно отличалось от старческого гибкостью и степенями свободы. Руки проворачивались в плечевых суставах с зажатым в кулаках полотенцем почти на ширине плеч. Ноги через боль, но тянулись. Я терпел, а они растягивались.

Таких подходов за три часа, пока отсутствовала мать, я выполнил восемь штук, и ноги, хоть и болели, в продольном шпагате уже поднимались выше плеч, а в поперечном сильно выше пояса.

Мать, увидев снятый гипс, молча вздохнула, но я её успокоил, надев его и замотав бинтом. Мать тут же повеселела, сказала, что будет готовить тушёную картошку в чугунке и заставила меня её чистить. Справился с поставленной задачей я быстро, ибо за годы жизни отработал этот процесс до совершенства. Вот им и озадачил своё новое тело.

Тело некоторое время посопротивлялось, но на четвёртой картофелине процесс чистки начал налаживаться. Обычно, я срезал шкурку спиралью, чтобы получалась непрерывистая лента. На пятом объекте спираль получилась идеальной и мать изумилась.

— Где это ты так научился? У бабушки?

Оказалось, что Женька два месяца — июнь и июль — находился в деревне.

— Ага, — не стал вдаваться в подробности своего опыта я. — К туристическому слёту готовлюсь.

— К какому такому слёту? — удивилась мать. — Маленькие вы ещё. В палатках жить. Подрастите ещё. Силёнок наберите. Ты и рюкзак-то не унесёшь. Турист!

Женщина потрепала меня рукой по волосам.

— Так вот и готовлюсь.

— Резко что-то ты начал готовиться. Всё лето, бабушка говорила, книжки читал. А тут…

— Это он головой ударился, — сказал, заглянувший на кухню брательник.

— Изыди, сатана! — буркнул я.

Сашка опешил, заморгал ресницами и раскрыл рот.

— Кто-кто? Какой я тебе сатана?

— Ну, ты чего, Женька? На брата так…

— А чего он вечно со своими под… э-э-э, подначками и издёвками? Что же ты его не урезониваешь, мам? Я ведь ему тоже брат, а он со мной, ну совсем не по-братски.

Мать с братом переглянулись.

— Ты, точно, какой-то долбанутый стал, — пробурчал Сашка.

— Ну, ты, действительно, Саш, — прошептала мать. — Ты же взрослый уже. Скоро и свои, дай бог, дети появятся.

— Да, что я ему сказал?! — возмутился Сашка. — Тоже мне. Принцесса! Слова не скажи!

Я посмотрел сначала на брата, потом на мать.

— Это нормально? — спросил я. — Пацана принцессой назвать?

— Кое-где в это время за такой базар и на перо посадили бы, — подумал я, но обострять отношения с братом не стал. Были у меня на него уже особые планы.

— Хватит! — стукнула мать ладонью по кухонному столу. Дочищай давай картошку. Вода уже закипает.

В полусваренную картошку мать вывалила из сковороды слегка поджаренный лук и морковь, перемешанные с монгольской тушёнкой. Тушёнки было много и запах стоял сногсшибательный. Буквально через пять минут я сыпал картошку в большую железную эмалированную тарелку и принялся за еду.

— Хоть бы нас дождался, — буркнул брат. — Вместе бы поели.

— Где тут есть-то втроём? — удивился я. — Ты вообще-то всегда у себя хомячишь. То печенюшки, то булочки.

— Чё гонишь?! — возмутился брат.

— Да у тебя постоянно крошки на майке.

Мать с интересом посмотрела сначала на него, потом на меня, и молча недовольно покрутила головой.

— Ты, брат, что-то больно резкий стал, — начал Сашка.

— Ага. Ты уже вчера говорил. Как вода в унитазе…

Брат развёл руки и вышел из кухни.

— Что-то ты и впрямь разошёлся, Женя.

— А что он меня принцессой назвал?! Нормальный пацан ему бы за такое лицо разбил. Или чего хуже. Пусть извинится и перестанет дразнить. Надоело.

Мать посмотрела на меня, налила себе в миску картошки и села за стол.

— Я поговорю с ним. Как картошка?

Я показал большой палец на левой руке. Правая работала ложкой, как карьерный конвейер.

— Ну и хорошо. Ешь аккуратнее, не обжигайся. Не хватало ещё чего.

— Чего? — удивился я.

— Да, чего угодно. Невезучий ты у меня.

Во, как оно, оказывается! Не везучий я! В смысле — Женька! А теперь уже и я? Да-а-а…

Эту ночь сытый я спал неплохо. Спланировав завтрашний день, я перестал ворочаться, уснул и проспал до первых лучей солнца, касающегося моего лица часов с девяти. Тяжёлых штор в зале не было, а надо было бы повесить. Сторона-то окон южная. Как телевизор-то смотреть будем?

Хотя, я вспомнил, что сейчас телепрограммы начинаются вечером, а вечером солнце пряталось за сопку справа. Про телевизор матери я не напоминал, да и она не касалась этой темы. Мультики я бегал смотреть к Мишке. Он жил, как и я, на втором этаже, Валерка на пятом, а у Славки была многодетная семья.

В четырёхкомнатной квартире они жили вдесятером. Славкина мать была матерью героиней. И их семье одеждой помогал весь дом. Кроме старших сестёр у Славки были младшая сестра Татьяна — моя ровесница — и братья. Им даже мы одежду отдавали. А они и не отказывались.

Поэтому я ходил смотреть мультики к Мишке. Женька ходил. Меня мультики не интересовали, зато заинтересовал Мишкин отец. Он у него работал то ли радистом на пароходе, то ли радиомехаником. Я пока так и не понял, где и кем он работал, но в Мишкиной комнате на столе стояла настоящая радиостанция: телеграфный ключ, передатчик и приёмник. Женьку он особо не заинтересовал, а вот меня так очень. И не столько радиостанция меня привлекла, как куча радиодеталей, лежащих там же на столе.

Красть я ничего не собирался, а собирался подружиться с Мишкиным отцом, ибо в области радиотехнике имел грандиозные планы. Планы пока роились в голове, но были готовы перетечь на бумагу. Думаю, тетрадки в двенадцать листов мне должно хватить. Хотя лучше было бы сразу начать излагать свои мысли в тетрадь листов на сорок восемь. Если излагать с подробностями и описаниями проектов.

В той своей прошедшей жизни я заканчивал Владивостокский политех. Вернее, — Дальневосточный политехнический институт, а в просторечье — ДВПИ. Пять лет я учился на электро-радиотехническом факультете, подрабатывал в лаборатории подводной робототехники — была тогда и такая — и получил соответствующую специальность.

Прямо сейчас я мог собрать хоть качественный усилитель звука уровня Akai AA-5800, что остался у меня дома в Москве две тысячи двадцатого года. Хотя компоновку я бы этому усилителю улучшил. По короткий путь сигнала японцы, почему-то, не подумали. Такие усилители можно клепать сотнями в год, а ценник у них весьма приличный.

Для себя любимого я восстановил легендарный усилитель мощности RB-5000 с блоком контроля RC-5000, имеющего эквалайзер и кучу частотных переключателей. Такой собрать в теперешних условиях было бы весьма проблематично.

Но и для простейших усилителей нужны радиодетали, а с ними в СССР имелась серьёзнейшая проблема, которую я хотел решить через Мишкиного отца. Других кандидатов в партнёры по бизнесу на горизонте не наблюдалось.

Уже на следующий день я отпросился у матери в Дом Пионеров.

— Зачем тебе? — удивилась она. — Ты же авиамодельный вроде забросил?

— Хочу в радиотехнический кружок записаться. Цветной телевизор нам соберу.

Я пошутил, а мать не рассмеялась, а нахмурилась.

— Договорилась я с тётей Светой, что нам в кредит телевизор Горизонт выпишут. На целых пять лет кредит. Из зарплаты по десятке в месяц всего будут отнимать.

Она сказала это вроде радостно, но глаза её были грустными.

— Ничего, мам, я что-нибудь придумаю.

Женщина округлила глаза, разулыбалась и, потрепав меня по густой шевелюре, так нежно сказала: «Ух ты мой выдумщик», что я чуть не заплакал от жалости к ней, припомнив, что ещё вчера хотел повеситься прямо тут в комнате. Бр-р-р…

На меня напал знакомый мне азарт, когда я точно знал, как надо делать. Такой азарт напал на меня после сорока лет, когда мне вдруг открылась суть военного искусства и сокровенные тайны передвижения частей человеческого скелета. Тогда я за пару лет постиг то, что не мог постичь все предыдущие годы. Это было моё самое счастливое время. Но оно продлилось всего десять лет. Потом организм стал рассыпаться.

Я сейчас воспрянул духом только потому, что понял, что судьба даёт мне ещё один шанс построить своё тело так, как я хотел в сорок лет. Тогда мне не хватило времени. Теперь времени у меня имелось в достатке. Если, конечно раньше не утону или не сломаю что-нибудь так, что не смогу двигаться. С моим, как сказала мать, везением такой сюжет был вполне вероятен.

Так что я поехал в Дом Пионеров, что находился на улице Ленинской на остановке Лазо. Я знал это место, хотя сам в той жизни его не посещал. Я увлекался САМБО и ходил тренироваться в спорткомплекс Динамо.

Дошагав до трамвайной остановки «Сахалинская» я уселся на одиночное сиденье и выставил загипсованную ногу в проход, чтобы меня не подняли старички, старушки, да и просто взрослые дебелые тётки — любительницы поорать на детей, не уступающих им место. Гипс меня упросила надеть мама. Я надел и примотал к гипсу кед, чтобы можно было наступать на ногу.

Проезжая мимо следующей остановки: «Улица Новожилова», я увидел надпись «САМБО», написанную белой каской прямо на окнах первого этажа пятиэтажного дома. Рядом были двери, но н а них висела вывеска «Ателье мод».

— Странно, — подумал я. — Где же вход в клуб?

Ещё я подумал, что не пойду записываться в Динамо. Полукаров считался одним из лучших тренеров Приморского края, но, видимо, не судьба. Да и встречаться со своим двойником, уже занимающимся целый год в секции, мне не хотелось. Мне вообще не хотелось встречаться с самим собой. Не представляю, как себя вести и что я почувствую во время нашей встречи.

Мне сейчас вообще никакой тренер не нужен был. Зная как, можно было и самому спокойно тренировать своё тело. Были бы достойные партнёры и соперники. Приняв решение записаться сегодня же в ближайшую к дому секцию САМБО, я благостно подставил лицо взошедшему из-за сопки солнцу.

— Можно помедитировать, — подумал я и принялся тихонько дышать, прокачивая свой нижний даньтянь.

Как уже говорилось, я не был продвинутым мастером внутренних стилей боевых искусств, управляющим потоками внутренней энергии. Честно говоря, я в неё не верил. Однако предлагаемые техники помогали мне сосредоточиться, сконцентрироваться. И не только на спортивных результатах.

Дзен помогал творить. Только высокая концентрация позволяла вести руку в нужном направлении и нажимать на кисть с нужным усилием. Вы не представляете, какое это блаженство, слиться воедино с кистью, водой, краской, листом бумаги и окружающей природой, передавая своими движениями движение ветра и колебание травы и листвы. Вы не представляете, какое это счастье.

Главное в постижении дзен, — это не уснуть во время медитации, вспомнил я вовремя, уже проваливаясь в бездну сна, и открыл глаза. Проезжали остановку «Спортивная». На ней функционировал стадион КТОФ, то есть — Краснознамённого Тихоокеанского Флота. Тут Женька зимой катался на коньках. Но лёд тут очень часто был занят хоккеистами, поэтому мальчишки предпочитали стадион «Авангард». На котором, кстати, летом проходили соревнования по спидвею.

Мотокроссом я в той жизни не занимался. Прохладен был к мото- и автотехнике.

— Может сейчас заняться? — подумал я, но тут же отбросил глупую идею. — И что оно тебе даст? Переломанные кости и убитую голову? Кстати, про голову… Записываться на бокс или нет? Голову было жалко, но драться научиться надо. И научиться быстро. А бокс — это самое оно.

Несмотря на то, что я всю жизнь посвятил «ногомашеству», бокс мне нравился. Для техники рук — самое то, что надо. А сейчас ногами никто и не машет. Ноги к боксу «прикручу» я сам. Если массы сильно разные, то лучше тяжёлого противника обезножить лоукиками. Да и в принципе, встречаются жизненные ситуации, когда ноги остаются единственным оружием. Или голова… Или локти…

Решив записаться в секцию бокса, я подумал, что записываться придётся всё-таки в «Динамо». Я вздохнул и продолжил медитацию.

В Доме Пионеров меня записали в группу радиотехников без лишних разговоров. Причём тут же присутствовал руководитель, лениво поинтересовавшийся для чего мне это надо?

— Хочу сам собрать приёмник и передатчик и научиться работать на ключе.

— На ключе научиться работать — это не к нам, а к радистам, — скривился руководитель — мужчина лет сорока с залысиной выше лба с грустными глазами спаниеля и шмыгающим носом алкоголика.

— Вы не поняли. Я хочу сам собрать, а уже потом научиться работать на ключе.

— Это сложно, — прогнусавил он, и я подумал, что, скорее всего, он просто простывший, а я уже записал его в «пьяницы, алкоголики-тунеядцы».

— Ты знаешь, что такое «колебательный контур»?

— Колебательный контур? Это — электрическая цепь, содержащая катушку индуктивности, конденсатор. Колебательный контур — простейшая система, в которой могут происходить свободные электромагнитные колебания (при отсутствии в ней источника электрической энергии). Применяются в усилителях, радиоприёмниках и радиопередатчиках.

— Тебе сколько лет, мальчик? — с интересом посмотрел на меня руководитель кружка.

— Двенадцать.

— Физику, значит, ещё не учил.

— У меня брат — студент. Он задолбал меня своей физикой, двоечник. Хорошо, что на третий курс перешёл. Теперь я сопромат изучаю.

Мужчина посмотрел на меня с интересом и усмехнулся.

— Что же ты запомнил из физики?

— Касательно колебательного контура? Немного. Могу математически описать его процессы. Напряжение на идеальной катушке индуктивности при изменении протекающего тока… Ток, протекающий через идеальный конденсатор, при изменении напряжения на нём. Что ещё? Правило Киргофа…

— Кирхгофа, — машинально поправил руководитель. — Ты знаешь, как решать дифференциальные уравнения?

— Знаю, — пожал плечами я. — Могу написать.

— Напиши, — заинтересованно глядя на меня, произнёс мужчина.

— Как к вам можно обращаться?

— Игнатий Сергеевич…

— Можно ручку и бумагу, Игнатий Сергеевич.

Мне выдали и то и другое.

Придвинув стул к столу, я на тетрадном листе нарисовал схему контура и ниже формулы. На все формулы мне хватило пяти минут.

— И ты понимаешь, что написал?

— Не особо.

— Ха! — выдохнул Игнатий Сергеевич. — Я тоже. А что понимаешь?

Объяснил, не вдаваясь в высокие сферы, что и как понимаю. Хотя без высших сфер всё-таки не обошлось. Подзабыл я простые книжные объяснения.

— В олимпиадах не участвовал?

— В каких? Физических? Так физики нет в начальных классах.

— А с математикой у тебя как?

— Хорошо. Но я болел долго. В четвёртом классе тройка получилась. За лето подтянул. Занимался. Даже за пятый класс решал примеры.

— Интере-е-е-сно. Какая школа?

— Шестьдесят пятая. Но она только открылась. Новая совсем. Первый год учиться в ней будем. До этого в тридцать третьей учился. В четвёртом «зэ».

— «Зэ» класс? Ничего сколько вас было. Восемь четвёртых классов?

— Ага.

— Хорошо. Приходи второго сентября.

Игнатий Сергеевич встал и почему-то на прощание пожал мне руку.

— Нормальный мужик, — подумал я. — Не стал меня слишком терзать.

Как и со спортом, мне нужно было легализовать свои знания и умения, доставшиеся от прежнего тела. Поступать ли в художественную школу, я ещё не решил. Технику акварели можно попросить объяснить училку по рисованию. Чтобы потом говорить — это она меня научила. Должна была она хоть что-то знать про акварель.

Всё! Решено! В художку не иду. Хватит мне одного урока рисования в неделю и внеурочных занятий с учительницей. Думаю, что и с теми руками, что есть у меня сейчас, должно что-нибудь толковое получиться, что заинтересует учительницу и заставит её со мной заниматься дополнительно.

Значит, сейчас записываюсь на бокс, потом — САМБО, кружок радио и плавание. Хотя бы раз в неделю. Плавание в Спартаке, что рядом с Динамо. Можно будет подгадать, ходить туда после бокса. Сейчас и запишусь.

Доехав на трамвае до центра, быстрым шагом — решил, для тренировки дыхания, передвигаться спортивными шагами — дошёл до стадиона Динамо. Секция бокса и Самбо для новичков, находилась прямо в служебном корпусе стадиона. Для мастеров — в новом спорткомплексе Динамо. Прошёл вовнутрь и вдохнул привычный с детства запах пота, который из помещения спорткомплекса не выветривался никогда.

— Тебе что, мальчик? — спросил вахтёр.

Э-э-э… Чёрт! Забыл его имя! Лицо вспомнил, а имя нет.

— Я на САМБО, — сказал я, и понял, что промазал. Какое, нахрен САМБО! Я на бокс хотел! Да ляпнул машинально.

— На самбо? Это по коридору налево. Записываться?

Я кивнул и прошёл налево, а не направо.

— Направо пойдёшь — козлёночком станешь, — вспомнилась мне присказка местных самбистов. Боксёры всё время прыгали на скакалках.

Тренировка самбистов только началась. Анатолий Александрович сидел за своим столом и что-то писал. Борцы самостоятельно разминались. Давно установленный разминочный комплекс изучался с первого дня занятий и не менялся десятилетиями. Я и сейчас спокойно мог провести разминку.

Тренер оторвал взгляд от какого-то журнала и посмотрел на меня.

— Тебе чего?

— Посмотреть пришёл.

Полукаров вскинул брови.

— Ты не ошибся, малыш? Цирк не тут. Или ты на футбол?

Борцы стали хихикать. Отвлекаться от тренировки запрещалось категорически. Нарушения правил каралось физическими нагрузками: отжиманиями, прыжками или качанием пресса.

Анатолий Александрович всегда подавлял своим авторитетом, подавил сейчас и меня. Охренеть!

— Я записаться, — пробормотал я запинаясь.

— Надо же, как в подсознание вбито подчинение тренеру, — подумал я.

Восемь лет у него тренировался. С одиннадцати и до девятнадцати. Стал чемпионом России по юношам и чемпионом Советского Союза «по молодёжи». Потом предал борьбу и ушёл на каратэ. А Анатолий Александрович стал врагом мне и самому карате в моём лице. Рассчитывал он на меня. На Олимпиаду-80 мог поехать, если бы прошёл отборочные схватки. А я что-то «зазвездился» и проиграл. Вот я и бросил борьбу.

Поссорились мы с ним тогда. Да-а-а… Анатолий Александрович успокаивал, что как раз к следующей олимпиаде я буду в полной силе, если четыре года буду пахать и снова выиграю Союз. Но я перегорел. Да-а-а…

— Записаться? — удивился тренер. — И что ты тут будешь делать? Нам же форточки закрывать придётся, чтобы тебя с ковра не сдуло.

Тут уж борцы не выдержали и заржали, как кони.

Полукаров перевёл взгляд с меня на ребят, бросил: «тридцать отжиманий», и снова повернулся ко мне.

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать, — буркнул я, пытаясь развернуться и уйти.

— Уже уходишь? Так сразу? Не боец?

— Боец, — буркнул я и добавил уже в дверях. — Я у вас тут любого завалю.

— Чего-чего? — возмутился тренер и приказал. — А ну как стой!

Я остановился.

— За свои слова отвечаешь?

— Отвечаю! — с вызовом бросил я.

— Ну, тогда снимай обувь и иди, разминайся.

Одетые на мне «треники» с белой полоской на боку вполне себе годились для тренировки. Я скривился, разулся, и, не снимая футболки, влился в пробегающий мимо «строй».

— Зовут-то тебя как? Имя, фамилия?

— Евгений! Дряхлов! — выкрикнул я и вызвал гомерических хохот борцов.

Полукаров тоже не сдержался от улыбки, хотя и сдерживал её, как мог, а потому наказанием нас всех не «покарал».

Разминку, как не странно, я выдержал, но вымотался напрочь и дышал, как загнанная лошадь. На мостиках я сдох окончательно и стал выполнять упражнения на растяжку из арсенала карате, которые самбисты не делали: наклон к ноге сидя с загибом другой ноги за спину, например, или растяжку на удар йоко тоби гири[3]. Полукаров с интересом наблюдал.

— Так! Сегодня отрабатываем переднюю подножку. А ты, Женя Дряхлов, возьми вот эту куртку и пояс. Знаешь, что такое передняя подножка?

— Знаю, — хмуро ответил я.

— Откуда? — удивился тренер.

— Брат старший занимался САМБО.

— У кого? — заинтересовался Анатолий Александрович.

— Не в этом городе.

— А-а-а… Ну ладно. Оделся? Петров, возьми его и падения с ним поотрабатывай.

— Ну, Анатолий Александрович, почему я-то?

— Смеялся громче всех, — спокойно объяснил тренер. — Покажи ему, как падать.

Сашка Петров, которого я знал и в той жизни, показал мне, как правильно падать на спину. Я повторил. С десятого раза получилось не сотрясать голову и не отбивать лёгкие.

— Теперь с кувырком! — крикнул Полукаров.

Показали с кувырком. Сначала Петров, потом я.

— Нормально, — сказал тренер, подходя ко мне. — Как-то лихо у тебя получается, Дряхлов. Занимался, что ли?

— Талантливый, — буркнул я.

— Ха-ха! Молодец! Талантливый! Молодец! Саша покажи ему переднюю подножку на три счёта и страхуй его хорошо.

Петров взял косой захват: правой рукой за мой правый отворот, а левой рукой за правый рукав куртки.

— Раз, — сказал он и подвернул свой зад под меня.

— Два, — сказал он и скользнул своей правой ногой в сторону и чуть назад, перекрывая мой правую ногу.

— Три, — сказал он и, выпрямив свою правую ногу, подбил мою обратной стороной своего колена.

Я упал на бок, но Сашка хорошо меня подстраховал, и я не получил сильный «сотряс».

— Повторишь?

— Попробую, — пожал я плечами.

В той жизни мне не удалось поговорить с тренером по душам, но меня всю жизнь терзали подозрения, что он где-то когда-то подсмотрел методику тренировки каратистов. Я, почему и ушёл в карате, потому что, то, как давал переднюю подножку Полукаров, — была классическая шотокановская дзенкуцу дачи[4]. У Полукарова много было таких каратековских приёмов, адаптированных под самбо. То есть я пришёл из самбо в карате уже подготовленным к их стойкам. Отчего легко вписался в систему.

Взяв косой захват, произвёл бросок на «раз, два, три». Тоже подстраховал, но чуть-чуть потерял равновесие. Петров весил чуть-чуть больше меня, хотя и был самым лёгким.

— Хорошо, Дряхлов, — похвалил тренер. — А быстро сможешь?

Я смог.

— Молодец, Дряхлов! — восхитился он. — Действительно — талант. Ты у меня не тренировался?

Я похолодел. Но с непонимающим видом посмотрел на него.

— Может ты в том году приходил? Я не всех помню. Много приходит и уходит. Хотя, нет… До передней подножки мы только через год добираемся. Сначала «бедро». Можешь бедро?

— Могу.

— Делай!

Я сделал.

— А, что ещё можешь? — возбудился тренер.

— Плечо.

— Делай.

Сделал.

— Ну, брат. Со стойки слепил! Пацаны, гляньте, как он плечо со стойки делает! Покажи!

Я показал.

Плечо со стойки я делал, подворачиваясь под соперника, сильно приседая и поднимая руки вертикально вверх. Противнику ничего не оставалось делать, как перелетать через меня.

— Это, фактически, плечо с колен, но со стойки. Это чистая победа, ребята. Не моя школа. Не моя, но очень хорошая. Где тренировался-то? Сознавайся! Не мог тебя так брат натренировать дома! Не рассказывай мне сказки! Колись!

— В другом городе год тренировался, — покололся я.

— Ну, вот! — облегчённо выдохнул Полукаров. — А я уже подумал, что совсем в самбо ничего не смыслю. Но, как ты… Ты же, Дряхлов, э-э-э… хилый.

Кто-то снова засмеялся. Тренер поискал и нашёл взглядом нарушителя.

— Тридцать раз отжаться, Дёмин.

— Болел долго, — хмуро сказал я, понимая, что с такой фамилией надо накачать громадные мускулы, чтобы никто не дразнил. И то будут улыбаться несоответствию.

— Да и хрен на них, — подумал я.

— Так тебе можно заниматься? Справку возьмёшь? Смотри, у нас нагрузки большие. Выдержишь?

Я не знал, что ответить. Меня «любимого» пока на тренировке не было, а как появится? Правда, весовые категории у нас разные. Женька вряд ли дотянет до тяжёлого веса даже к взрослому состоянию. Даже если будет питаться по первому разряду, а не супом с макаронными изделиями «звёздочка». Тфу, гадость! А ведь и я в своём детстве ел супы из пакетов. А теперь не идёт, что-то.

— И что делать? — билась мысль. — Я ведь и сейчас не собирался выступать на Олимпиаде. Предавать хорошего человека второй раз? Не знаю, как выдержало его сердце, а моё в этом теле, точно не выдержит.

— Наверное, — промямлил я.

— Во-о-от. Молодец. Врачам виднее. Снимай куртку и ступай. Получай справку и приходи с родителем. Или заявление от них приноси. Всё! Ступай! Мы и так много времени потеряли!

Полукаров похлопал в ладоши.

— Работаем! Работаем!

Я облегчённо выдохнул, снял не успевшую сильно промокнуть куртку, обулся и вышел из зала, аккуратно прикрыв дверь. Сюда я возвращаться не планировал.

Пройдя по коридору, встал на распутье. Идти на бокс, не идти? Может потом? Что-то я подустал сегодня.

— Чего стоишь? — спросил вахтёр. — Не взяли? Хилый ты больно! Пднакачаться тебе надо. На самбо сила нужна. Ты, вон, на бокс попробуй. Там тоже сила нужна, но главное в боксе — ноги и скорость удара. Я сам боксом занимался и был лёгким, как ты. После войны все лёгкими были. Кхе-кхе… А удар поставил, так кабаны падали. Пойдёшь на танцульки, выберешь покрупнее… Кхе-кхе… Гривенник в руке зажмёшь, чтобы пальцы не сломать, хрясь ему в челюсть. Но всё по чесноку. Один на один. Иди-иди. Александрыч крутой мужик. Тяжело у него пацанам. Он из них все соки выжимает. Юдин, он попроще мужик.

«Послушав» хулиганистого дедка я шагнул в сторону секции бокса.

Здесь, наоборот, тренировка уже заканчивалась. Кто-то «заминался» гантелями, кто-то прыгал на ринге, кто-то на скакалке. На скакалках тут прыгали всегда.

Тренера Юдина Вячеслава Юрьевича я тоже знал с младых, как говорится, ногтей. Своих, разумеется. Он был значительно моложе Полукарова и совсем недавно закончил Хабаровский институт физкультуры. К моим девятнадцати ему стукнуло лет тридцать всего и мы даже с ним немного общались. Когда я начал ради любопытства посещать карате, то заглядывал к ним, побить грушу. А Юдин кривился от моих ударов ногами, и советовал мне бросать «ногоблудство».

Сейчас Юдин судил тренировочный бой в ринге и меня не замечал долго. А я и не «отсвечивал». Наконец, один из поединщиков оглянулся и так явно посмотрел в мою сторону, что оглянулся и Юдин.

— Продолжать, — скомандовал он и повернулся ко мне всем телом.

Темп боя сразу замедлился.

— Ты кто? Что надо? — спросил Юдин.

Я вздохнул.

— Записаться на бокс хочу.

— На бокс? Ко мне?

Старшие группы тренировали ещё двое тренеров. А Юдин вел секцию только год, считался молодым, а его спортсмены бесперспективными. Поэтому к нему редко кто записывался, а некоторые записавшиеся уходили.

Своим вопросом он напомнил мне ослика «Иа», которому Пятачок принёс в подарок воздушный шар, и я широко улыбнулся. Улыбнулся и Юдин, но более сдержанно.

— Ты точно уверен, что ко мне?

— А что, есть другие тренера? Мне нужен Юдин Вячеслав Юрьевич. Мне его посоветовали.

— Кто? — удивился Юдин.

— Ваш вахтёр, — честно признался я.

Юдин хмыкнул.

— Ну, Михалыч, — засмеялся он.

— И брат. Он тоже боксом занимался, но в другом городе. Теперь он в Политехническом институте учится. Там ему друзья посоветовали сюда записаться. А он мне сказал.

— В Буревестнике своя школа бокса неплохая.

— Ну вот он сам туда и ходит, а меня сюда отправил. Да я и сам не хочу с братом в одной секции боксом заниматься. Он скоро мастера сделает.

— Брат, говоришь? А сам что можешь?

— Да, так, — «скромно» скривился я. — Болел я долго. Зачах слеганца. Сейчас набираю массу и силу качаю.

— Массу? — Юдин не сдержался и улыбнулся. — Для твоего роста ты должен весить килограмм пятьдесят. А в тебе от силы сорок.

— Наем.

— Так, что умеешь? — снова спросил тренер.

— Двойки, тройки, уклоны, нырки, сайдстэпы, циркули…

— Чего? — выпучил глаза Юдин.

Он повернулся к рингу.

— Васин останься. Кузьмин сними перчатки отдай парню.

Потом посмотрел на меня.

— Ты, вроде потный. Бежал, что ли?

— Угу, — кивнул я.

— Хорошо. Лезь за канаты и не бойся. Тебя бить не будут. Женя, тольконамечаешь касание в грудь и плечи. Понял?

— Понял, — просипел уставший Женя Васин.

— Тебя как зовут?

— Тоже Женя. Евгений, — сказал я закатываясь перекатом под нижний канат.

— О, ты как! — удивился Юдин. — Ловко, но не уважительно для ринга. Смотри, может не принять. Он у нас своенравный.

Я посмотрел на Юдина сверху вниз, смастрячил извинительную гримасу и дёрнул плечами.

Перчатки, ещё те, в которых можно было сжимать кулак, имели достаточно убитый вид и значительную степень потёртости. Похоже, что ими специально шаркали по грубой наждачной бумаге. Капы у меня не было, именно поэтому тренер запретил Васину бить меня в лицо.

Мне завязали перчатки и я развернулся к уставшему сопернику.

— Так, что там я говорил про сайдстэпы и циркули? — подумал я. — Хоть бы двойку нормальную сварганить.

Бросив несколько раз руки вниз, я попробовал почувствовать свои локтевые сухожилия. Так… Главное — при ударах не до конца выпрямлять руки. Сейчас главное не попасть, а показать технику. Хотя, какая у этого тела может быть техника?

— Поехали! Три раунда по две минуты.

Я шагнул вперёд, протянул сопернику обе перчатки.

— Во, даёт! — восхитился кто-то. — Наглый!

На моё приветствие Васин не отреагировал, а сразу, прикрыл обе мои перчатки своей правой, и «засандалил» мне левым хуком в правое плечо. Я скрутился тазом и нырнул влево, уводя своей правой его правую перчатку себе наружу и, снова перенеся вес на правую ногу, атаковал своей левой его правое плечо.

Один — один по касаниям, но мой удар получился поплотнее, а его — вдогонку моему «убегающему» плечу и вскользь.

— Хорошо, Евгений, — отреагировал Юдин. — Давай дальше.

Тело не слушалось, ступни вихляли, словно стояли на плохо зашнурованных коньках. Попробовал попрыгать, покрутив тазом и поймать Васина на сближении, но Васин стал значительно осторожнее. Он долбил меня, как дятел прямыми двойками и тройками, вставляя апперкоты. К концу первого раунда я напрыгался по самое «не хочу», но больше ни разу соперника не коснулся.

Дыша, как паровоз, я ушёл в угол и повис на канатах. Подошёл Юдин, заглянул мне в глаза, но промолчал.

— А мне можно ему в голову? — спросил я.

Юдин хмыкнул.

— Попробуй.

Он посмотрел на секундомер и снова сказал:

— Время! Васин, он попытается попасть тебе по голове. Тебе нельзя отвечать так же. Всё понял?

— Понял, — буркнул Васин через капу.

Я шагнул вперёд и на скачке пробил джеб, поднырнул под его правую перчатку, пробил правой апперкот в челюсть, шагнул левой в сторону, крутанулся на носке левой ноги, демонстрируя корявенький циркуль и выкинул длинный хук слева перевёрнутым кулаком, целясь ему в голову. Бам-бам-бам! Все три удара качественно влетели в Васина, но лишь раззадорили.

Он гонял меня, как стая лаек медведя. Больше ни одного удара он не пропустил, а я нахватался, разных его тычков, как собака блох. Несколько раз мне прилетело и по голове.

После команды «стоп» я, снова отойдя в угол, завалился на канаты и опять дышал, но уже не как паровоз, а как кузнечные мехи. Лёгкие разрывались, трахеи жгло, гортань хрипела. Подташнивало, и я понял, что у меня резко упал сахар.

— Мне бы сахарку, — сказал я.

Организм, не привыкший к таким нагрузкам, сжёг все запасы энергии.

— Что такое? У тебя диабет? Или перетрудился?

— Не надо было бежать. От Авангарда бежал. Давно не тренировался, вот сахар и упал.

— Грамотный? Ну ты, блин, даёшь! — сказал Юдин и метнулся в тренерскую. Через секунду он уже совал мне в рот кусочек сахара.

— Слабенький ты. Но это ничего. Так ты молодец. Для первого раза за канатами… Очень даже не плохо. Васин уже год тренируется, а это много для бокса. У него и удар неплохой.

— Да я бы его завалил, — просипел тоже умаявшийся Васин.

— Завалил, завалил. Нормально бой провёл. Молодец, Женя.

Женя воспрянул духом и заулыбался.

— А пацан не чо такой. Шустрый. Ударчики слабенькие, но ничего. Нормалёк.

— Как твоя фамилия? — спросил тренер.

— Дряхлов, — сказал я, ожидая смешки, однако присутствующие в зале на мою фамилию отреагировали буднично.

— Понятно, Евгений. Сегодня тебе хватит. Неси справку и разрешение от родителей. Буддем тренироваться. Задатки у тебя есть. Физику тебе надо подкачать.

— И тут физика, — мысленно усмехнулся я.

Тошнота проходила.

— Вижу, что ожил, — молодец.

Юдин потрепал меня по волосам. Что они все мои волосы треплят? Хорошая шевелюра мне досталась и выпирающий затылок. Бить туда будут… Да-а-а…

Попрощавшись и пообещав тренеру уже завтра взять справку, я вышел из зала.

— Ну как, взяли?

— Взяли, Иван Михалыч, — улыбнулся ему, вспомнив имя. — Спасибо, что посоветовали.

— О, как! Уже и имя моё знаешь! Молодец! Так, будешь ходить?

— Буду. До свидания.

— Бывай, бывай…

Выйдя из спорткомплекса, я решил искупаться. Народу на набережной было не много. Рабочий всё-таки день. Тут же у стадиона купив мороженного, я отправился к автоматам с газированной водой и выпил один за другим три стакана с сиропом. Сахар в той жизни для мне уже был не желательный продукт, да и химические напитки вставали поперёк горла. Здесь сироп вырабатывался из натуральных яблок, груш и ягод. В автомате чаще всего использоался дюшес, то есть грушовый, а вот в магазине можно было купить разный сироп.

Дома у нас, когда я был маленький, имелся сифон, и мне нравилось самому делать газировку. Если не было сиропа, подходило бабушкино варенье. Женькина семья обходилась без сифона. Сашка вчера делал себе «газировку», наполняя кружку со смородиновым вареньем водой из-под крана, неплотно зажав его пальцем. Оригинальное решение. Надо попробовать.

Вода в ковше показалась мне грязной, и я пошёл дальше на территорию пляжа «Динамо». Вода и там не отличалась идеальной чистотой, но дальше я не пошёл. Территория спортобщества КТОФ в отличие от деревянной Динамовской, закатанная асфальтом, мне не нравилась никогда, хотя там имелась десятиметровая вышка для прыжков в воду. На «Динамо» вышка была пониже. В старших классах и в студенческом возрасте мне нравилось прыгать с неё, вызывая девичий восторг и уважительно-завистливые взгляды парней.

Но сейчас мне хватит и шестиметровой высоты «динамовской» вышки. Мне захотелось дать этому телу встряску. Оно, между прочим, оказалось жилистым и прочным. Как не старался, мне не удалось повредить его суставы и связки. Хотя… Вечером и завтра посмотрим. И тут я вспомнил, что забыл снятый и оставленный возле стадиона гипс. Эх! Ну да ладно. Гипс я и сам себе намотаю.

Раздевшись и поплавав всласть пошёл к вышке. Кстати, предположение о Женькином теле, как о «топоре» не подтвердились. Тело имело положительную плавучесть, что означало, что кость у этого тела лёгкая, пористая. Что для бокса имело отрицательную характеристику. Зато для плавания положительную. Тело могло лежать на воде даже на боку.

— Так тебе, брателла, в синхронное плавание прямая дорога. Туда с такой плавучестью «с руками оторвут», — подумал я. — А вот нокаутирующий удар ставить придётся долго. И ломаются такие кости легче. Да-а-а… Намаюсь я с ним.

Прыгнув раз пять с трёх метров и отработав подскок и «склёпку», поднялся на шесть метров. Постоял в сторонке, глядя, как прыгают другие. В основном «бомбочкой» глуша тех, кто прыгнул раньше.

— Вот придурки! Совсем не думают о технике безопасности! — думал я, наблюдая за «вакханалией», творившейся в воде. Поняв, что нырнув, надо уходить на глубину и отгребать подальше, я накачал себя кислородом, разогнался, оттолкнулся вверх, сложился, выпрямился и вошёл в воду. Нормально вошёл.

Волна схлопнулась над моими пятками, пощекотав их. Это говорило о том, что вход почти идеален. Открыв глаза и оглянувшись наверх, увидел «взрывы глубинных бомб». Ха-ха! Хрен вы меня подорвёте! Сопротивляясь всплытию, отгрёб подальше от вышки и поближе к трапу, ведущему на пирс. Вынырнул. Запаса воздуха хватило, чтобы проплыть под водой около десяти метров. Нормально для первого раза. Техника накачки лёгких кислородом для ныряния на большие глубины путём «фридайвинга», была освоена мной в классе восьмом «той жизни». Сейчас я просто попробовал её исполнить и получил приличный результат.

Снова поднявшись на верхнюю площадку, постоял, подышал, побольше поглотал воздух, прыгнул похуже, нырнул и доплыл до самых поручней, блестящих в зеленоватой воде бронзой. Солнце стояло уже высоко и пробивало слегка зацветшую к концу лета воду до самого дна. Красиво!

На пирсе я попрыгал, выбивая воду из ушей, и уже снова отправился к вышке, когда ко мне подошёл одетый в рубашку, брюки и сандалии парень. Ну, как парень? Лет до сорока мужчины мне казались молодыми. Издержки старческой психики, так сказать.

— Подожди-ка мальчик, — остановил он меня, придерживая за плечо.

Оглянулся, удивлённо посмотрел на него, вздёрнув, по привычке, левую бровь.

— Надо же, старые привычки переходят в новое тело, — успел подумать я и спросил: — Что-то случилось?

— Почему ты так решил? — усмехнулся подошедший.

— Ну… Вы такой весь… Э-э-э… В штанах…

Я пошутил, а он рассмеялся.

— Хорошо прыгаешь. Не хочешь спортом заняться?

— Я уже занимаюсь.

— Где? — удивление на его лице было таким, э-э-э, огромным, что с него можно было писать картину «Не ждали». — Я всех спортсменов знаю.

— Прям-таки всех? — теперь пришла моя очередь удивляться.

— Всех прыгунов в воду. Я главный тренер сборной края. Тебя я не знаю.

— А-а-а… Так я боксёр.

Мужчина рассмеялся.

— Понятно. Что-то для боксёра ты слишком, э-э-э, субтильный. Не та конституция. А вот для прыжков в воду — самое то. Ты лёгкий. Даже зависаешь в воздухе. Паришь.

— Да ну, на, — вырвалось у меня. — Что я птица, что ли?

— Зависаешь-зависаешь. Кто тебя так склёпку научил делать?

— Сам научился, — не соврал я.

Так и было в той жизни. Мы тут сами себя тренировали. Каждое лето. И тогда тоже подходили тренеры, но у меня получалось плохо и ко мне не приставали. Тяжёлая кость…

— Не видел я тебя тут раньше.

Я пожал плечами. Конечно, не видел. Женька и не ходил сюда ещё никогда.

— Не-е-е… Такой спорт не по мне. Я прыгаю для удовольствия.

— Ты зря отказываешься. Боксёр из тебя не получится, а вот прыгун в воду — однозначно. Ты у кого тренируешься?

Я посмотрел на него с опаской.

— Не скажу.

— Надо будет, я тебя всё равно найду. Так у кого?

Мужик оказался настырный.

— Дядя, а не пошёл бы ты, — чуть было не сказал я.

— Зря вы мне угрожаете. Так покупатели переговоры не ведут.

— Какие покупатели? — опешил он. — Ты что о себе возомнил, мальчишка?

— Я? Ничего. Это вы ко мне пристали. Купаюсь и ныряю тут, а вы пристаёте. Может вы и не тренер никакой, а…

У меня едва не сорвалось с губ слово «извращенец», но тогда о любом спорте можно было забыть. Тренер сборной — это фигура. Я не договорил, а уставился на него, лупая глазами и хмуря брови.

— Ладно, ладно… Погорячился я. Извини. Но, надумаешь, приходи в Спартак. Я тебе гарантирую приличную спортивную карьеру.

— Какая карьера? Мне всего двенадцать лет.

— Именно с этих лет и начинается в спорте карьера, мальчик. Жизнь в спорте коротка. Пока ты этого не понимаешь.

Он тяжело вздохнул.

— Понимаю, — хотел сказать я, но не сказал.

— Пойду я, а? — плаксивым тоном спросил я.

Он улыбнулся. Его улыбка мне понравилась.

— Хороший, наверное, дядька, — подумалось мне.

Я бы попрыгал в воду под присмотром профессионалов. Ощущение свободного полёта, хотя и длящееся мгновения, прекрасны, а с лёгким телом нырять приятнее. Сила удара не такая большая. Это я успел отметить. Масса на ускорение ведь даёт силу удара. Тело и здесь доказало, что связки и суставы у него крепкие. Руки и ноги при вхождении в воду не выворачивало. Поднакачать мускулы и будет ему счастье.

Мне хватало денег на пару пирожков, купленных на верхнем выходе со «спортивной гавани» и съеденных тут же, сидя на скамейке. Пока жевал, рассматривал кинотеатр Океан. В той жизни мы любили ходить туда не только ради широкоформатных фильмов, но и для того, чтобы поесть мороженное с «наполнителем»: сиропом, шоколадной крошкой. Ходил с отцом, матерью, а иногда с двоюродной сестрой-одногодкой, жившей неподалёку.

Буду ходить туда теперь? Что смотреть? Или, вернее, какие из фильмов можно пересмотреть? На «Тихой» — знал из воспоминаний Женьки — имелся свой небольшой кинотеатр «Факел». Где как раз и «трясли» Женьку неоднократно гопники. Он находился за зданием Энерготехникума и его вход был скрыт от прохожих. Этим гопники и беззастенчиво пользовались.

Ходить в кино Женьке было страшно, но не ходить нельзя. Кинотеатр — главное развлечение нашей серой детской жизни. Иных развлечений не существовало. Цирк ещё, но ни я, ни Женька замученных животных и придурковатых клоунов не любили. Выручали библиотеки с читальными залами, спортивные секции и всевозможные кружки.

Я в той своей жизни в младших классах ходил в читальные залы и в авиамодельный кружок. В средних и старших отдался самбо. Женька с Мишкой в том году ходили в секцию юных морских лётчиков, но кроме фанерного тренажёра вертолёта с настоящими, правда приборами и штурвалом, и бомбардировщика ТУ-16 со стеклянной штурманской кабиной в носу, секция ничем не привлекала.

Танки, в которых разрешали «лазить», тоже особо ни Женьку, ни Мишку не привлекали. Мишка бросил кружок раньше, ещё зимой. Не захотел морозиться на остановках. Добираться до «авиаторов» приходилось тремя автобусами. Женька промучился подольше, подхватил пневмонию и едва не остался в пятом классе на второй год. Теперь мы с ним пойдём другим путём.

Медитируя в трамвае, забравшись к окошку двойного сиденья, я вспомнил, что без формального музыкального образования реализация одного из моих проектов может вызвать нездоровый резонанс. Гитару в своей жизни я освоил на очень приличном уровне. Слишком людей моего ближнего круга, играли на этом инструменте. Да и изготовление «примочек»[5] для гитар, которыми я в студенческие годы зарабатывал на достойную жизнь, требовало элементарное знание инструмента. Ну, а потом пошло — поехало. Свадьбы, танцы. Стала затягивать кабацкая жизнь лабуха, но я вовремя с этой «иглы» спрыгнул, оставив музыку и вокал в виде хобби, сосредоточившись на технической составляющей музыки, пригодной для зарабатывания средств существования.

Здесь и сейчас я планировал развить именно эту тему. Уже сейчас. Прямо сейчас. Кормить-то семью надо. Мать, брата-студента, себя. Кормить, одевать. Да и постепенно строить бизнес. Этот способ зарабатывания денег в той жизни мне дал не только очень приличный стабильный доход, но и огромный опыт практической реализации знаний, полученных в институте.

Даже в зрелом возрасте, я какое-то время посвятил восстановлению старой японской радиотехники. Просто из спортивного интереса — помню-не помню — перебрал и восстановил несколько купленных на японском аукционе «убитых» усилителей, магнитофонов, проигрывателей и акустических колонок, собрав себе в загородном доме на Истре отличный комплект звуковой аппаратуры и прекрасную фонотеку «вениловых» пластов. Да-а-а… Сейчас бы эту аппаратуру можно загнать тысяч за двадцать. Жаль, радиодеталей в СССР нужных нет. При их наличии я собрал бы любой усилитель. Даже с улучшениями.

Почему бы сейчас приложить свои знания и умения в том направлении, которое точно принесёт пользу не только мне, но и обществу. Даже в отдельно взятом городе. Те технологии что известны мне настолько отличаются от настоящих, что упрекнуть меня в плагиате не получится. И моих собственных разработок, реализованных в лабораториях Политехнического института, предостаточно, чтобы уже сейчас получить Нобелевскую премию.

Но нам этого не надо. Нам надо просто нормально жить самим и давать жить другим. Санкций я не боялся. Пока наше правительство в лице КГБ, поймёт и поверит, что творец супертехники конкретный человек, а не группа товарищей, я уже вырасту и скорее всего, куда-нибудь свинчу. Закончу тот же «политех» и свинчу в Новосибирск.

Так вот про музыкальную школу… Я пялился в пыльное трамвайное стекло и, вспоминая фильм «День сурка», думал, куда пойти учиться. У нас на Русской была музыкальная школа. Других таких образовательных учреждений я не знал. Но ведь они должны быть почти в каждом районе города. Вспомнилось, что кто-то из родни, проживавший на Баляева, учился игре на аккордеоне в «английской» школе номер пятьдесят семь. Значит и в Первомайском районе, к которому относилась улица, где проживал Женька, тоже должна иметься своя музыкальная школа. Государство рабочих и крестьян заботилось о гармоничном развитии молодого поколения строителей коммунизма.

— Извините, — обратился я к сидящей справа рядом со мной женщине. — А вы не знаете, где ближайшая музыкальная школа?

— Музыкальная школа? — чему-то удивилась женщина, разглядывая меня недоверчиво.

Мой вид явно диссонировал с моей заинтересованностью.

— Зачем тебе?

— Хочу записаться.

— Да? — ещё больше удивилась женщина. Потом она, зачем-то, посмотрела на стоящую рядом с ней подругу с которой до этого разговаривала. Та в ответ на взгляд пожала плечами и дёрнула губами.

— Ну, ладно, извините, что потревожил, — буркнул я и отвернулся к окну.

— Да вон она, — вдруг сказала женщина, ткнув пальцем в сторону кирпичного строения. — На этой остановке выходи и будет тебе счастье.

Я посмотрел на неё и понял, что это настоящая цыганка. И подруга её — цыганка. И рядом стоят цыгане.

— Я выйду, — сказал я, протискиваясь мимо ней, так и не поднявшуюся с кресла, а лишь развернувшую ноги в проход. Почувствовав, как по карманам моих спортивных штанов пробежали мягкие пальцы, сказал, глянув ей в карие глаза:

— Денег у меня нет.

Она улыбнулась.

— Ты наш. Посмотри, Клава, какие у парня глаза. Тёмные, как глубокий колодец. И какие волосы! К нам приходи. Мы тебя научим на гитаре играть, петь, плясать. Весело у нас.

Я улыбнулся ей.

— Куда к вам? Где вас можно найти?

— В городе мы до конца лета будем. К Зелёным Кирпичикам[6] приходи. В центре. Знаешь где?

— Знаю, — усмехнулся я. — Приду, если время будет. Спасибо за приглашение.

— Какой добрый мальчик, — сказала Клава, а на меня посмотрела девчонка, сидевшая на одиночном сиденье. Посмотрела и поразила в самое сердце.

— У-у-х! — сказал я сам себе, дрогнув всем телом.

По коже пробежал озноб. Не помня себя и видя перед собой только девчачьи глаза, я выбрался из остановившегося трамвая. Сунув руки в карманы, я вдруг нащупал какую-то бумажку. Вытащил. Оказалась зелёная трёшка. Я поднял глаза на тронувшийся трамвай и увидел смеющееся лицо попутчицы цыганской наружности. Ну надо же! Кому сказать, что цыганка деньги в карман сунула, а не вытащила, не поверят.

Улыбнувшись ей в ответ, я развернулся и перешёл улицу по пешеходному переходу.

В музыкальной школе у меня проверили наличие музыкального слуха. Он, слава Богу, присутствовал. Честно говоря, у Женьки с пением имелись проблемы. Пел он неважнецки. Не строил голос. Не слышал он себя, поющего. Какая-то анатомическая аномалия. Зато клавиши я нажимал правильные. И даже «подобрал» на рояле чижика-пыжика. Мог бы и бетховена с Бахом забабахать, но время ещё непришло.

Длинные Женьки пальцы, сложенные «яблочком», очень понравились преподавателю фортепиано и она с радостью записала мне вторым инструментом его, моего будущего чёрного друга. Гитарный класс был только классический. Другого в это время не существовало. Да и Бог с ним! Мне же формально…

Очень довольный собой, я поехал дальше, думая, что купить на «найденный» трояк. До остановки Строительная продовольственная корзина у меня в голове не сформировалась и я вышел из трамвая задумчивый. Вместе со мной на остановку вышли несколько мальчишек со спортивными сумками наперевес.

Они перешли улицу и я перешёл улицу. Они зашли за дом, и я зашёл за дом. Они вошли в крайний правый подъезд, и я проследовал за ними. Вариантов не было. Спустившись по лестнице и открыв дверь я попал в довольно просторное удлинённое помещение с длинным рядом зарешётчатых железным прутом изнутри окон.

— Это значит чтобы изнутри не разбили мячом. Нормально. Правильное решение, — отметил я.

Ковёр, затянутый брезентом, пустовал. Справа в раздевалке слышались мальчишечьи голоса. За почти таким же как у Полукарова столом сидел грузный черноволосый кучерявый мужчина, сильно похожий на цыгана. У него было крупное лицо. На вид ему было лет шестьдесят.

— Ничего себе тренер, — подумал я. — Да и пофиг!

— Извините, можно записаться?

Мужчина оторвался от газеты.

— Записаться? А ты где живёшь?

— На Космонавтов тринадцать.

— С отцом приходи, или с матерью.

— Мама работает.

— Без выходных? — удивился тренер.

— Один выходной в воскресенье, а по воскресеньям секции не работают. Вы работаете?

— Нет, мы не работаем, — сказал тренер и улыбнулся. — Записку от матери приноси. Справку от врача и приходи. Куртка есть?

Я покачал головой.

— Без куртки приходи.

Он ничего не сказал про мою худобу и я был ему за это благодарен. Надоело.

— Зовут тебя как?

— Дряхлов Евгений.

— А меня — Городецкий Георгий Григорьевич. — Всё, ступай. У нас сейчас тренировка.

Я с радостью вышел. Снова кувыркаться у меня не хватило бы сил.

По дороге домой покупать ничего не стал. Во что? В руки? Отнёс деньги домой, отдал матери, сказав, что нашёл возле стадиона Динамо.

— Ты что там делал? — удивилась мать.

— В секцию бокса записался.

— Бокса?! — испугалась мать. — Зачем бокса? Не надо в бокс. Там по голове бьют.

— Так и на улице по голове бьют, — усмехнулся я. — Так в боксе хоть перчатками. Не больно.

— Дядя Серёжа, тёти Светин, в тюрьме сидел. Ударил кого-то. И на три года загремел. БАМ строил.

— БАМ, мама, комсомольцы строят.

— Ага, ага… Рассказывай. Знаем мы, кто строит БАМ.

Мать вдруг, закрыла рот ладошкой.

— Я ничего не говорила, а ты ничего не слышал! Понял!

— Понял! Я ничего не слышал, а ты мне пишешь записку тренеру, что согласна, чтобы твой сын научился уворачиваться от ударов в голову.

Я улыбнулся увидев округлившиеся глаза женщины.

— Шуту! Шучу! Я не Павлик Морозов. Своих не выдаю! — сказал и провёл по губам пальцами «закрывая» рот на замок-молнию.

— Да, ну тебя! — махнула на меня рукой мать Женьки.

Ну не осознавал я её своей матерью. Не о-соз-на-вал!

— Вымогатель! Ты же в дом Пионеров ездил в радиокружок записываться. Записался?

— Записался. И в музыкальную школу записался.

— Ку-ку-ку, — заквохтала от неожиданной новости мать.

— На класс классической гитары и фортепиано.

— Фо-фо… Какая гитара?

— Классическая, мама. И фортепиано классическое. Я даже Чижика-Пыжика сыграл.

— Какой Чижик-Пыжик? — возмутилась женщина, прижав руки к гркди. — Ты едва на второй год не остался. Сейчас школа начнётся, а ты и четвёртый класс не помнишь. Да что там не помнишь? Ты не знаешь ничего из четвёртого класса. Ни писать и делить умножать… Какие тебе секции. Совсем задурил матери голову.

— Я у бабушки занимался, мам.

— Не ври. Ты и учебник специально выложил. Я положила в чемодан, а ты, паразит, выложил.

— Так чемодан и так тяжёлый был. А я в библиотеку записался и там учебник брал. И занимался.

— Бабушка не видела.

— А я занимался.

Мать с негодованием смотрела на меня.

— Тебе учебники специально оставили, чтобы ты позанимался, а ты? И я забыла. Как ты приехал, не заставила сесть за математику, хотя бы. Дальше ведь хуже будет.

Женькина мать быстро сбегала в комнату, щёлкнула дверкой секретера и тутт же вернулась с учебником серого цвета с надписью «Математика» и большой цифрой пять.

— Ух ты! — восхитился мысленно я. — А я и не помню такой.

— В этом, — мать полистала и, найдя в конце оглавление, продолжила, — площадь круга, треугольника, деление и дроби, а в другом сложнее задачки. Так ты и этого не решишь.

Она потрясла учебником.

— Пока не принесёшь четвёрку по математике, никаких боксов и радио.

— А музыки? — улыбнулся я.

— Музыки, — мать заколебалась. — А ты чего лыбишься! Смеётся он над матерью. Надсмехается. Сейчас быстро перетяну тебя ремнём-то!

Она метнулась за орудием наказания.

— Стойте, женщина! — вырвалось у меня.

Женькину мать словно обухом ударили по затылку. Она резко остановилась и, медленно обернувшись, посмотрела на меня.

— Как ты меня назвал?

— Женщина.

— Какая я тебе «женщина»? Я — мать тебе!

— Да? Ну, тогда, как мать, ты можешь мне поверить, а если не поверить, так проверить. Дай мне из этого учебника решить что угодно. Любую задачу. И, если я соврал, тогда берись за ремень и пори. Наказывай. А так просто пороть своего ребёнка мать не может.

— Ты… Ты… Ты, что такое говоришь? Ч-ч-то случилось? Что произошло?

Женщина стояла, прижав руками учебник математики, а мне её совсем не было жалко. Что делать? Не мать она мне. Хотя и не грубил я ей вовсе. Не хамил. Но нужны были «красные линии». Для обоих. И для неё, и для меня. Я, раз меня назначили в её помощники и охранители, брал на себя соответствующие обязательства, и она возьмёт, хотя ещё об этом не знает.

Я подошёл ближе и взял из её ослабевших рук учебник. Пролистнул, посмотрел оглавление. Понятно. Ткнув пальцем в строчку оглавления, сказал:

— Длина окружности равна произведению числа «Пи» и длины диаметра. Пи равна три целых, четырнадцать сотых. Площадь круга равна произведению числа «Пи» и квадрата радиуса.

Передвинув палец, продолжил.

— Сумма внутренних углов треугольника равна ста восьмидесяти градусам, прямоугольника — триста шестидесяти. Площадь прямоугольного треугольника равна половине произведений его катетов. И, кстати, квадрат гипотенузы, равен сумме квадратов катетов. Это уже из шестого класса. Прочитал я и учебник за шестой класс. Кое, что помню. Проверять будешь?

Женщина подошла к кухонному столу, села на табуретку и заплакала. Я немного постоял молча, потом пересилив себя, зашёл к ней за спину и положил ладони ей на плечи. Постоял немного и поцеловал её в макушку седеющих и редеющих волос.

— Извини, мама, но не бей меня больше никогда, хорошо?

Она кивнула. Порола она Женьку сильно. Женька тоже не подарок был. С первого класса учиться не хотел, «быковал» на родительницу. Не зря ремень висел на гвоздике, ох не зря…

— А я обещаю, что учиться буду хорошо. Честное слово. Если тройки будут на спортивные секции ходить не буду, пока не исправлю. Это же не ради спорта, а ради здоровья. Хочу — буду ходить, не захочу — не буду.

— Ты про бокс говоришь, — спросила она, нахмурив лоб, — или про что-то ещё? Какие такие спортивные секции?

— Я ещё и на самбо записался. Хочу научиться бороться.

Мать посмотрела на меня. Я сделал мордашку-милашку. Похлопал ресницами. Она улыбнулась.

— Поросёнок, — сказала она, встала и, обняв меня, прижала мою голову к своей груди.

— Я ещё и английский учил, — пробулькал я выплёвывая её пуговицу от самосшитого халата.

— А ну ка? — она оттолкнула меня и удержала мои плечи на вытянутых руках. — Скажи что-нибудь.

— Май мазе из верив вел, — сказал я с Лондонским акцентом. — Ай вели лав хё. Май бразе из вери вел энд я лав ю ту, бат хи донт лав ми. Ви ар ливин ин Владивосток. Владивосток из зе кэпитал оф Приморский регион. Оуэ хаус стэндс он зе шор оф зе Пасифик оушен.

Мать мысленно перевела сказанную мной фразу и захлопала ресницами.

— А что такое «шор»?

— Берег, — уверенно сказал я.

— Обалдеть, — сказала мать и села на табуретку.

— Можно переводами, подрабатывать. Английский я знаю, — подумал я и мысленно хохотнул. — Или английское посольство грабить. Хотя, английского посольства или консульства никогда во Владивостоке не было. Американское консульство было. А сейчас, интересно, есть?

В голову лезла всякая фигня. К Мишке надо было идти. Хотя его отец, скорее всего, приходит вечером, а Мишка, скорее всего, со Славкой на море. Тут деньги надо зарабатывать, а они купаются, паразиты.

— Я погуляю, мам?

— Погуляй. Только на море не ходи.

— Почему?

Купаться я не хотел, но ради принципа за свою свободу надо было бороться.

Мать сразу поняла абсурдность приказа и махнула рукой, но посмотрела на меня и спросила:

— Что ты помнишь из шестого класса?

— Молодец, — подумал я и сделал себе зарубку на память.

Оглавление алгебры за шестой класс этого времени я не помнил, зато помнилл за дветысячи двадцатый. Со средним внуком задачки решали. Хе-хе…

— Про одночлены и многочлены помню, — ответил я. — Но там сложновато, я не до конца разобрался. Путаюсь ещё. Э-э-э… Потом ещё про линейные функции помню… Системы уравнений…

— И что ты помнишь про системы уравнений?

— Ну… Две переменные… Значение одной зависит от другой. Пара значений приводящих уравнение в верное равенство — это и есть решение. Как-то так…

— Ничего не поняла, но поняла, что не врёшь. Читал и даже кое-что понял. Иди, гуляй.

Забежав к Мишке и не обнаружив его дома, я побежал через свалку в сторону моря. Там на краю громадной кучи технического мусора, свисающей над лодочными гаражами, можно было увидеть есть ли кто на рифах. Там мы обычно кололи острогами ленков. Пробегая мимо небольших горок вываленного мусора, подобрал моток тонкой медной проволоки, пригодной на изготовление катушек индуктивности, кусок алюминиевого прутка, кусок листового алюминия, кусок медного листа толщиной миллиметра два. Это всё прикопалось в укромном месте. Свалка, официально закрытая, продолжала функционировать и являлась для пацанов «клондайком».

На рифах никого видно не было и я побежал на дамбу. Там все и были.

Раздевшись, я тоже залез в воду и принял участие в переворачивании огромной спасательной — как оказалось — шлюпки, плавающей внутри ковша дамбы кверху килем. Шлюпка была тяжёлой и переворачиваться не хотела. Однако, в конце концов, мы победили её.

Почему я участвовал в этом баловстве? Да потому, что это была реальная работа на все группы мышц. Попробуйте ка держась на плаву поднять борт на полтора метра. Лично я вымотался в хлам.

А потом ещё мы раскачивали её, выплёскивая воду. Потом воду вычерпывали… Охренеть работка! Оказалось, что у этой шлюпки вместо вёсел имелись рычаги, соединённые в общий механизм, вращающий винт. Во как! И толкать эти вёсла было очень тяжело. Мы толкали и тянули. Винт закрутился и шлюпка поплыла. Победа, тоже бодрит. Хоть какая!

Постепенно закончился день. И мы пошли домой. Мишка, узнав, что я заинтересовался радиоделом и даже записался в радиотехнический кружок, согласился поговорить с отцом, и если тот не будет сильно усталым и захочет пообщаться, позовёт меня к себе.

— Отлично. День потерян не зря, — подумал я и пошёл домой.

Обмывшись под душем и перекусив пшеничной кашей, я завалился на диван и, незаметно для себя, уснул.

Меня разбудила мать.

— Миша пришёл, — сказала она. — Говорит, его отец тебя зовёт. Я выгнать хотела, но он сказал, что ты сам просил. Зачем он тебя зовёт?

— А-а-а…

Я зевнул.

— Это по радиотехнике, — побурчал я. — Он же радист. Посоветоваться надо.

— Не долго смотри. Людям спать пора. Девять часов времени.

— Я быстро.

Действительно, уложились буквально в пятнадцать минут. Мишкин отец заинтересовался тем изделием, которое я предложил спаять вместе. Вернее, паять буду я сам, вроде как под его присмотром. Но детали позаимствовать я хотел у него. Плюс просил помочь сделать корпус примочки. Нужна была мужская сила, чтобы гнуть медь. Ну и другие работы с которыми мои руки-крюки пока бы не справились. Или справились но через пень колоду. А Мишкин отец если что-то и делал, то делал на совесть.

Сначала он не понял.

— Так ты уже занимаешься или только записался в кружок? — спросил он, когда я показал ему схему примочки.

— Я сам, дома. Детекторный приёмник собрал, но это мелочь. Брат на радиотехника учится, так я в радиосхемах стал разбираться. Вот и нашёл в журнале.

— Что за журнал такой? В нашем «Радио» эту схему не печатали.

— Иностранный журнал брат приносил. Потом унёс. Мне повезло срисовать.

— А зачем тебе эта, э-э-э, примочка. Как, ты говоришь, она называется? Фуз[7]?

— Ага.

— Для чего он?

— Он искажает звук электрогитары. Музыкантам, которые играют рок нравится искажать звук.

— А тебе зачем?

— Продам.

— И купят? — он с сомнением скривился.

— С руками оторвут. И ещё попросят.

Василий Михайлович, покрутил головой.

— Сомневаюсь я, конечно, но сколько такая штуковина может стоить?

— Думаю, рублей за двести с руками оторвут. Если мы ей сделаем коробочку красивую рыженькую и ручечки чёрненькие.

— Сомневаюсь я, конечно, — хмыкнул Мишкин отец, — но мне двух транзисторов, нескольких конденсаторов, диодов и резисторов не жалко. Тем более, что если не аппарат продастся, так и распаять можно.

Он почесал отросшую за день щетину, пожал мне руку, и мы попрощались, договорившись, что завтра вечером он выдаст мне заготовку печатной платы, кислоту и детали. Заодно он спросил про компановку. Схема схемой, но компановка деталей на плате — особое искусство. Некоторую японскую технику я только более оптимальной компановкой модернизировал значительно, удаляя лишние детали и повышая класс с «В» до «А». Я сказал, что рисунок платы в журнале тоже был и я его срисовал, но принести забыл.

Паяльник с канифолью и припоем дома у нас был. Сашка и вправду когда-то пытался ремонтировать радиоприёмник, но неудачно. Поэтому я вернулся домой окрылённый виртуальными успехами. Мать уже легла. Попил на кухне чаю и послушал радио, не выключавшееся круглые сутки. С удивлением снова услышал про победы наших спортсменов на прошлогодней, как я уже понял, олимпиаде. Оказывается, ежедневно по радио шёл цикл передач под рубрикой, как тогда говорили, «История Олимпиад». Облегчённо вздохнув, поняв, что с головой у меня всё в полном порядке, я разделся, лёг в постель и тут же уснул.

Следующий день посвящался походу в детскую поликлинику, что располагалась относительно рядом на улице Сахалинской в пятиэтажке, получению трёх (на всякий случай) справок и доставке справок на Строительную Городецкому, который, похоже из спортивной школы не выходил с утра до вечера, и в секцию бокса на «Динамо». Городецкий молча взяв справку и записку от матери, показал на ковёр, где разминались борцы. Однако я попросил записать меня в группу, занимающуюся с пятнадцати часов по вторникам, четвергам и субботам.

На «Динамо» тоже всё прошло гладко. Здесь я записался на то же время, но по понедельникам, средам и пятницам. После Динамо я пешком дошёл сначала до «Городского парка», потом спустился к типографии, где за ту же трёшку купил у какого-то работника четыре литровые банки типографской краски чёрного, красного, жёлтого и синего цветов. С этим богатством я и вернулся домой примерно к обеду.

Матери и брата дома не было. Брат ушёл в институт досдавать прошлогоднюю сессию, а мать заела совесть и она ушла на работу. Похлебав супчику, достал ватман, испорченный братом при черчении курсовой работы, и принялся рисовать. Рисовал будущий трафарет головы индейца в боевом головном уборе из перьев. Потратил пять минут. Ещё пятнадцать минут вырезал бритвой места для окрашивания. Потом за пару минут перенёс — используя кусочек поролона — через трафарет чёрную краску на две белые футболки, купленные мамой для нас с Сашкой «на выход». Один час типографская краска сохла. Десять минут я проглаживал футболки утюгом через чистый остаток ватмана. И вот я на улице в футболке с профилем мужественного индейца.

— Офигеть! — сказал Славка. — Где купил?

— Фирма, — сказал я с ударением на последнюю букву. — Контрабандный товар.

— Да, какая фирма? — передразнил Валерка, кривя губы и сверкая свежим фингалом. Вчера был только один. Я видел.

— Простая. ЮэСЭй! Тут лэйбл, если чо, — показал я большим пальцем правой руки себе за спину.

Валерка потянулся к указанному месту.

— Руки убери, — сказал я, чуть отшагнув назад, резко сбив его кисть блоком наружу.

— Ты чо такой дерзкий? — Валерка набычился и нахмурил брови, но глаза его хитро блестели.

— Запугивает, — сразу понял я по Женькиной реакции на угрожающую позу Грека. Женька его никогда не боялся, а потому Валерка его почти никогда и не бил. Так… Попрыгает-попрыгает вокруг и отстанет.

— Футболка белая, а руки у тебя немытые. Опять лягушек ловили на болоте? — спросил я, обращаясь уже к Славке.

— Ну, да, а что ещё делать? Из гаси[8] стреляли. И по трубе лазили.

— Вот-вот, — сказал я, хмыкнув, и посмотрел на Валерку. Руки помоешь дам посмотреть.

— Если соврал, получишь, — пригрозил Грек.

— А если не соврал, то ты получишь, — пригрозил Славка одобрительно глядя на меня.

— Я тебе дам одну. Брату не понравилась. Носить отказывается. Нам дядька подарил. Он в загранку ходит.

— Дорогая, наверное? — нахмурился Славка.

— Я же сказал «дам», а не «продам».

— А мать?

— Она сразу сказала: «Славке предложи».

— Нормально. Пошли сейчас?

— Хочешь, я вынесу?

— Да, не… Пошли.

Мы метнулись к моему подъезду и взлетели на второй этаж.

— О, бля! — восхитился Славка разглядывая футболку. — А чем у вас так воняет? Полы красили? Пойду руки помою.

— Да мать с утра попробовала пол на кухне покрасить и отказалась. Какая-то краска ядовитая.

Типографская краска и впрямь воняла жутко.

Славка чистыми руками взял футболку, заглянул за ворот и потрогал приклеенную на клей ПВА белую капроновую тряпочку с чуть корявенькой надписью «Made in USA», выполненной тушью шрифтом, похожим на любимый мной «Харлоли Болид Италик». С самого утра руку «набивал». Часов с шести. Если что, кисть болела немилосердно. Едва кулак сжимался.

Раньше, помнится — будучи студентом — даже билеты на концерт «рисовал». Не на продажу, а себе и девушке. На концерт «Машины Времени». А на стене в моей комнате висели «три рубля». Рисунок был выполнен чёрной тушью на ватмане в масштабе один к десяти. Сейчас до этих высот мастерства было, как до Пекина раком.

— Фирма! — выдохнул Славка восхищённо. — Валерка писдюлей получит.

— Да не бей ты его.

— Да ты чо, Джон. Зло должно быть наказано. Сколько стоит, всё-таки?

— Дядька такие за десятку толкает на балке[9] перекупщикам. Цветные дороже. Но нам подарил.

— Значит на балке они ещё дороже. Раза в два минимум…

— А то и в три, — добавил я свои «пять копеек».

— И цветные, говоришь есть? — прищурился на меня Славка. — Пусть ещё твоему брату подарит, а?

— Подарит, — кивнул я головой.

Славка снял свою футболку и надел новую. Профиль индейца смотрелся очень фирмово.

— Надпись бы сюда, — подумал я. — Типа: «Колорадо». Смотрелось бы круче.

Надпись трафаретить не прокатывало. Нужна печать. Штамп.

— Вырежем, — подумал я. — Резиновая транспортерная лента нужна, а это на плавбазу надо пробираться, в Рыбный порт или на овощебазу. На ТЭЦ, может быть лента…

— Классно на тебе смотрится. На мне висит, как напалке. Даже рисунка не видно.

— Нормально, — сказал Славка удовлетворённо, разглядывая себя в зеркало прихожей. — Пошли гулять.

— Я на тренировку. На самбо записался.

— О, как! Молоток! Как Аркашка Бузин будешь? Нормально!

Тут я Женькиным умом вспомнил, что во дворе обитал ещё один взрослый персонаж. Звал его Аркашка. Но сейчас во дворе он не появлялся. Видимо куда-то на лето уехал. И был ещё Андрюха Банан, тоже пока отсутствующий. И Аркашка и Андрюха жили в первом подъезде и оба в этом году должны пойти в седьмой класс. Оказывается нас во дворе не так уж и мало. А если взять одиннадцатый и девятый дома, то набиралась хорошая дворовая команда, называемая в это время «толпа». Однако, толпа была, а вожака не было. Не брал на себя никто функцию сплочения. Буйных, как я понял из Женькиной памяти, не имелось.

— Может быть это и к лучшему, — подумал я.

Куртки у меня нет, поэтому пошёл на тренировку снова налегке и в той же белой футболке, но с мужественным профилем индейца.

Первая тренировка в ДЮСШ Первомайского района под руководством Георгия Григорьевича Городецкого прошла буднично. Никому ничего доказывать я не собирался, и меня никто не доставал. Падения входили в общую разминку и выполняли их все, невзирая на ранги. Также как и другие элементы самостраховки: кувырки простые с опорой наруки, кувырки с прыжком и опорой на руки, без опоры на руки через плечо. Хорошая разминку давал Городецкий, можно сказать, классическую. Всё и знал, и помнил, поэтому Городецкий подозвал меня после разминки и спросил:

— Занимался раньше?

— Угу, — сказал я. — Целый год, но в другом городе.

— Понятно. Это хорошо. Падаешь не плохо. Возьми куртку и стань в пару с Колотовым. Валера, возьми новичка. Поборитесь пока чуть-чуть. Потихоньку. Осторожно с ним. Щуплый он очень. Не сломай.

Поборолись мы с Валеркой неплохо. Мышцы особо не болели. Да и чему там болеть? Не может болеть то, чего нет. Я, в основном, пользовался зацепами снаружи и изнутри, подсечки, силовые броски игнорируя. После моих подсечек Колотов летал, как воздушный шарик. Слишком часто он крестил ноги. Мня он тоже бросал, но больше по моей невнимательности и инертности тела. Не привыкло оно к чувству соперника. Подкорка не реагировала, а разумом такое не науправляешь.

— Так. С Дряхловым всё понятно. Женя Поздняков, возьми ка ты новичка. Ты как раз подсечки хотел поконтрить, а он, похоже намастрячился их лепить. Походите с ним.

Подошёл Поздняков. Покрупнее меня мальчишка, постарше года на два, с прилично развитой грудной мускулатурой, видной в разрез куртки. Он сразу взял жёсткий захват и меня скрутило в бараний рог.

— Ну, ты чего, Евгений? Зачем ты его так? Отдай ему захват. Танцуйте, я сказал. Отдавай ему ноги и контри.

Контрить у Евгения Позднякова не получалось долго. Он летал, катался после моих подсечек и злился, что не успевал перекинуть ногу и поймать меня на свою подсечку. Но, наконец, он меня поймал раз, потом другой, третий. Откровенно говоря, я стал чуть притормаживать свою ногу. Иначе на одного врага в этом мире у меня стало бы больше. А так, он расслабился, разулыбался и мы стали почти друзьями. По крайней мере, когда сидели, отдыхали, Женька стал расспрашивать меня, кто я и откуда у меня такая клёвая футболка, которую я, кстати сказать, снял перед тренировкой и повесил изображением вперёд на боковой защитный щит.

— Родственник возит из-за границы.

— На балочке такие, только с надписью, по тридцатнику. Я живу на Патриске. Мы с пацанами там пасёмся, от ментов фарцу предупреждаем. Но такую, как у тебя я не видел. Индеец… Клёво.

Недавно в очередной раз прошли фильмы «гэдээровской» киностудии «Дефа» с Гойко Митичем — главным индейцем всех времён и народов, и мальчишки грезили индейцами. Помнится я собрал свой первый клеенный лук с оперёнными стрелами примерно в этом возрасте. Дедушка показал, как делать простой лук из палки и стрелы с наконечником из баночной жести ещё раньше. Мне же понравился лук и стрелы нарисованные то ли в журнале «Моделист-конструктор», то ли в «Юном технике», которые мне выписал отец, когда я увлёкся авиамоделированием. Увлечение моделированием ушло, а журналы мы продолжали выписывать. Кажется, они и отцу нравились.

Фильмы про индейцев вышли на наш Владивостокский экран в начале семидсятых. И х периодически крутили, для выполнения кинотеатрами плана по денежным сборам. На эти фильмы и фильмы про ковбоев, народ всегда ходил с удовольствием.

Вот и мой бизнес с трафаретами индейских профилей и фасов, коих в моём «портфолио», имелось штук десять, должен был стрельнуть сразу. По одной новой футболке — для меня и для Сашки — ещё у матери в загашнике ещё лежало. Налеплю трафарет, пойду на барахолку. Пакеты бы найти, но это такой дефицит. У матери клеёнка лежала прозрачная, но боюсь своими кривыми ручками утюгом ровно я не склею.

Аппарат бы сварганить для сварки полиэтилена, как мы придумали в институте и паковали в «фирменные» пакеты джинсы. В пакетах штаны, почему-то уходилибыстрее. Достану транспортерную ленту, нарежу штампов, наштампую наклеек для пакетов и тогда «смерть фашистским оккупантам» или местным фарцовщикам.

— Я в это воскресенье там буду. Тоже родственник просил помочь.

— Что толкать будете? Футболки?

— Наверное, — пожал плечами я.

— Первый раз на балке?

— Не. Бывал уже.

— Ну, тогда ладно. Мы иногда тоже товар носим. Мы то несовершеннолетние. С нас и взятки глатки.

Женька подошёл к футболке и потрогал рисунок.

— Я бы такую рублей за двадцать купил. Без надписи…

Он глянул на меня. Женькино чуть азиатское лицо, стало ещё больше похожее на татарское, когда он чуть прищурил глаза. И улыбка…

— Хорошая у Женьки Позднякова улыбка, подумал я. — Улыбка сильного уверенного человека. Бойца. И интересное а, возможно, и полезное, может состояться у нас знакомство.

Подумал одно, а сказал другое.

— Так у меня есть одна, что как раз на тебя. Моему старшему брату не подошла. Мала. Ты постройнее его будешь. Тебе чуть свободновата будет. Но для лета, самое то.

Ну тогда стрелконёмся в воскресенье. Я найду тебя. Хочешь я тебе место забью в самом начале? У входа? САмое клёвое место.

— Спасибо, Женя. Договорились.

— А сейчас пошли работать, а то Георгич погонит нас ссаными тряпками

Вечером, около восьми часов, в нашу дверь позвонили. Я правил спину на диване. Открыла мать. Оказалось, что пришёл Мишкин отец. Он занёс все необходимые мне радиодетали, кусок омеднённого текстолита и стеклянную литровую ёмкость с жидкостью.

— Хотел посмотреть, где ты собрался травить плату и в чём? — сказал Мишкин отец.

— В аквариуме, Василий Михайлович.

— А перекись водорода у тебя есть?

— Есть!

— Так может ты без кислоты обойдёшься? Перекись с лимонной кислотой и с простой солью смешаешь, и всё. Ну чуть медленнее процесс пойдёт. Куда тебе торопиться? Зато опасности почти никакой.

— Это что он травить собрался? — спросила мать.

— Плату для радиокружка. Задание дали.

— Уже?! Только в кружок записался и уже травить что-то? С соляной кислотой и себя можно отравить, правда Василий Михайлович?

— Правда, Анастасия Александровна.

— А у тебя пневмония была!

— Вот тебе, кстати, противогаз. Я в таком аккумуляторы обслуживаю на подработке.

Василий Михайлович достал из-за спины сумку с противогазом ПШ[10].

— Вот, спасибо! — с искренним энтузиазмом поблагодарил я. — Согласен, с лимонкой, тоже можно. С солянкой побыстрее, пишут, но торопиться мне, действительно некуда.

— Ну и хорошо, с облегчением вздохнул Мишкин отец. — А то я, что-то взволновался. Солянка, как ты её называешь, порой так вскипит, что только глаза и береги. Ты, Женя, компоновочную схему покажи. Интересно мне. Так же я придумал, или нет?

Я показал, Мишкин отец вздохнул.

— Чуть-чуть по-другому. Ну, ладно. Спокойной ночи.

— Лимонка, так лимонка, — думал я, засыпая и корёжась от боли в теле. — Хорошо, завтра с утра нарисую схему, протравлю и спаяю прибор, а играть на чём? Тестить на чём? Об этом я как-то не подумал.

Назавтра всё прошло, как по маслу. Прибор был готов к двум часам дня. Я протестил его на радиоточке. Звук был сумасшедшим! Потом я оттренировался на Динамо, а вечером принёс схему к Мишке домой.

— Что, всё? — спросил, не скрывая удивления, Мишкин отец, разглядывая плату с радиодеталями. — Раз, два и готово? Спаял?!

— Что тут ваять-то?

— Я спросил «спаял», а не «сваял». Хотя, тоже подходит. Монументальная работа. Очень аккуратно. И я бы лучше не, э-э-э, спаял. Чистенько. И текстолит не попортил. Молодец и спасибо. Оправдал, как говорится: «высокое доверие, понимаешь». Проверял?

— На радиоточке.

— Ну и как?

— Фузит! Хорошо фузит! Но ему бы нормальный источник звука, типа писка. Жаль нет у вас частотного генератора и осциллографа.

— Ты, Женя меня удивляешь. Мишка, вон, даже от телевизора не оторвался, когдаты пришёл, а ты жалеешь, что у тебя осциллографа нет.

— Кому что, — философски заметил я. — но меня знаете почему интересует эта штуковина? Потому, что я хочу её продать и принести деньги матери. Никакой лирики или творчества. Ничего личного, только бизнес, как говорят американцы.

Василий Михайлович посмотрел на меня уважительно и понимающе покивал головой. Мне показалось, что в его глазах блеснули слёзы. Пряча глаза, он достал какую-то плату с деталями, батарейкой и переменным резистором, подключил её к моему «фузу», а фуз к динамику. В фузе тоже, кстати, была девятивольтовая батарейка «Крона».

Василий Михайлович включил свой агрегат и из динамика «резануло» так, что из зала выскочили с выпученными глазами Мишка с его матерью.

— Вася! — вскричала она. — Что это такое! Девять часов ночи.

На лице Василия Михайловича расплывалась улыбка.

— Вот это звук! — покачал головой из стороны в сторону он. — Мёртвого поднимет. Похоже на гитарный звук?

Я, честно говоря, тоже слегка прифигел.

— Похоже. Что это у вас?

Мужчина пожал плечами.

— Дверной звонок сделал. Он как кот мяучит, но мерзко так, что сняли мы его.

— А-а-а… Да-да… Помню-помню. Было у вас, что-то похожее на квакание лягушки.

— Ага-ага, — он заулыбался. — Его можно регулировать вот этим резистором. Хоть квакание, хоть мяукание. А тут… Пикируюший бомбардировщик.

— А оригинальный звук включите, пожалуйста.

Оригинальным звуком являлся мерзкий писк, похожий на звук третьей струны, снятый плохим звукоснимателем.

— Понятно. В общем-то работает. Надо паять корпус. Поможете?

— Какой вопрос? Конечно. Прямо на работе и спаяю. Я же сварщиком сейчас работаю на ТЭЦ. Там аргоном и сварю из медных пластин.

— Не-не… Надо обязательно согнуть четыре лепестка и сварить тогда уж медным электродом для сварки меди. Мы не будем эту машинку красить, а шлифанём, полирнём и лаком покроем. Основание тоже медным будет. На четырёх винтах. Под винты внутри трубки приварить надо и нарезать в них резьбу. Я вам рисунокпринёс.

Василий Михайлович посмотрел рисунок с подробным эскизом, нарисованный вполне сносно. Рука твердела и линии получались более-менее ровные.

— У тебя хорошая рука. Рисуешь?

— Да, какой, хорошая? — возмутился я. — Прямую линию с трудом…

— Не-не… Я вижу. Сам в молодости увлекался рисованием и масляной живописью.

— Масло — это серьёзно. Покажете работы? — проявил я внимание к интересам будущего «бизнес партнёра».

— Давно это было, — махнул он рукой. — Кое какие картины дома в деревне остались. Сейчас только карандашом… Иногда.

— Понятно. Вот тут, — ткнул я пальцем в рисунок и перевода беседу в деловую плоскость, — штекерные пальчиковые разъёмы типа «мама» должны стоять. Они в телефонах старых использовались и на наших военных рациях. Не знаю, где взять.

— Чак, что ли? — спросил Михалыч. — Так есть у меня парочка. Демонтировали мы как-то старый коммутатор в порту. Вот и завалялись. Сейчас.

Василий Михайлович вышел на балкон и поковырялся в древнем холодильнике «Саратов», используемом им, судя по всему, как шкаф.

— Вот, — показал он две пары «чаков», воткнутые в родные гнёзда. — Оно?

— Оно, — радостно выдохнул я.

С чаками всегда были проблемы.

— А там, где вы их брали, больше нет?

— Телефонистом в порту Семёныч. Никто его не выгонит, как бы не хотели. Только он знает, что куда идёт и с чем соединяется. Телефония девица с причудами. Можно и до Берлина дозвониться за бесплатно, если знать как. Семёныч знает, так как имеет там родственников. У него в кладовой есть всё, что когда-то стояло в порту. Там такие закрома…

Мишкин отец покачал головой.

— Он нам нужен, Василий Михайлович. Берём в долю?

— Нам? — удивился «будущий бизнес партнёр». — В долю? Мы, что, банда?

Он снисходительно улыбнулся уголками губ.

— Мы — партнёры по бизнесу.

— О, как! И какой же бизнес мы станем, э-э-э, развивать.

— Начитанный дядька, — подумал я. — А всего лишь простой сварщик. Или радист? Ну, точно, высшего образования у него нет. А рассуждает, как… Здраво рассуждает. Вот они лучшие кадры СССР! Золотой фонд на котором страна продержится до двадцатых годов третьего тысячелетия! Средний класс! Какой, нахрен, средний класс? Элита!

— Примочки. Кроме этой, будем и другие звукоимитаторы делать. Музыкантам нравится со звуком экспериментировать. Каждый ищет своё звучание инструмента. Сейчас это тренд в зарубежной эстраде. А наши им подражают, значит спрос ожидается сумасшедшим.

— Тренд? Это что такое? Я английский знаю чуть-чуть — радист ведь — но такого не помню.

— Тренд — направление развития.

— В журнале вычитал? Заграничном?

— Угу.

— Брат перевёл?

— Сам чуть-чуть. Со словарём. Интересно было, что там написано, вот иперевёл. Брат поправил.

Василий Михайлович, покрутил головой и философски заметил.

— Охота пуще неволи.

Потом посмотрел на меня и с сомнением продожил:

— Бизнес — дело серьёзное. Надо вкладывать средства: финансы, труд. Муторно это и затратно. Тренд трендом, но надолго тебя хватит? Твоего задора и интереса? Молодость ветрена, а я уже не молод.

— Молодость изобретательна. А меня, я уже сказал, творчество не интересует. Меня интересуют деньги.

Василий Михайлович вздохнул.

— Кого они не интересуют? Удивительно, что ты озадачился зарабатыванием денег, а не твой старший брат. Тебе точно столько де лет, как и моему Мишке?

— Я шестьдесят первого года рождения и учусь с ним в одном классе.

— Это понятно…

Он почесал затылок.

— В конце концов, что я теряю. Обещал помочь — помогу, а там видно будет. Эту штуку ещё ведь продать надо суметь. Главное в бизнесе, знаешь что?

— Что?

— Умение продать. Я вот продать что-то точно не сумею.

— Ни фига себе! — подумал я и спросил: — Почему?

— Стыдно этим заниматься. Телевизоры иногда кому-нибудь чиню, а деньги взять стыдно, — признался он.

— Ничего, мне не стыдно и я знаю, как продать. Мне кажется, что знаю, — поправил себя я, увидев недоверчиво-снисходительную улыбку.

— Ну… Пробуй. Ты же не украл это, — он показал на прибор, а сделал. А сделанное своим трудом, всё-таки, не зазорно продать.

— Сделаем, — поправил я его. — Не кажи гоп, покуда не перескочил. От вас сейчас зависит внешний облик нашего товара. Обёртка, так сказать.

— Да-а-а… Сказать, что я удивлён нашей беседой — не сказать ничего. Попробуем сделать обёртку привлекательной. Но медь всё-таки надо красить. На горячую. Есть на Фарфоровом заводе краска — то ли глазурь то ли эмаль — Можно ею попробовать.

— Глазурь, скорее всего. Эмалью фарфор не покрывают, вроде.

_ И тем и тем покрывают. К нам в баню ходят мужики с Фарфорового завода. Он разговаривали. А я слушал. Интересно мне про краски слушать. А любопытство не порок, говорят. Так вот они именно про эмаль жаропрочную говорили. Да и другие краски у них могут подойти для твоего, э-э-э, нашего изделия. Есть — под любой металл. Да не простой, а с перламутром. Представь, если такой прибор покрыть золотой перламутровой краской. На сцене смотрелось бы красиво.

— А ведь она ещё и прочная, — задумчиво произнёс я. — Но дорогая, наверное?

Я удручённо покачал головой из стороны в сторону. Василий Михайлович скривился.

— У них столько на брак списывается. Не видишь, сколько они на нашу свалку вывозят? Так это ещё она закрыта. Основной брак они на Горностаевский полигон везут. Им списать пару килограмм — раз плюнуть, а нам много и не надо. Договориться?

— Так может они его нам и обожгут?

— Сам обожгу. Делов-то… кирпичи огнеупорные есть, трубу подведу. Горелку поставил и нагнал нужную температуру. А по цвету раскалённого металла я тебе градусы скажу с погрешностью в десятку. Хотя у котловиков можно прибор скомуниздить. Э-э-э, извиняюсь, позаимствовать. Мы чужое не присваиваем, а если и берём, то с отдачей.

Я пожал плечами и развёл руки. Дескать, что тут ещё можно добавить?

Готовый «Фуз» я увидел через два дня. Регуляторы имели чёрные эбонитовые головки. Сама коробка, окрашенная в бордово-красный цвет, переливалась перламутром.

— Охренеть, — только и смог выговорить я.

Василий Михайлович и сам сиял от удовольствия.

— Спасибо, Евгений. Я получил от этой работы истиное наслаждение.

— Думаю, когда вы получите за неё достойные деньги, вам станет вдвойне приятнее.

Мишкин отец хмыкнул. Он зашёл к нам домой вечером в понедельник. Ради «бизнеса» ему пришлось выйти на работу в воскресенье. Сегодня в понедельник он собрал «машинку» и даже, говорит, опробовал с помощью той же радиоточки.

— А я гитару со звукоснимателем раздобыл, — сообщил я.

Гитару мне выдали в музыкальной школе, когда я продемонстрировал им свои навыки. Многого эти мои пальцы не умели, но простые аккорды без «баре» зажимали. А ведь есть аккорды, извлекаемые из гитары при зажатии одной или двух струн. Вот я и сыграл преподавателю «Дом восходящего солнца», когда он спросил меня, что я умею. Повторным перебором сыграл. Корявенько сыграл, но ещё и спел по-английски. Вроде получилось неплохо. Голос у Женьки был сипловатый и ноты держал плохо, но при некоторой компрессии гортани песню я вытянул даже в самых высоких местах.

Потом я показал основную тему песни «Отель Калифорния», выдав её за собственное сочинение, и преподаватель, что называется «поплыл». Рассыпаясь дифирамбами он прогнал меня по нотной грамоте. Тут я не поддался желанию получить сразу красный диплом об окончании музыкальной школы, «сознался», что «нот не знаю совсем».

— Вы меня не выгоните? — «сюродствовал» я, потупив бесстыжие глаза.

— Мы тебя научим, — радостно возопил преподаватель.

Он был молод и амбициозен, а тут ему в руки попался не ограненный алмаз. И он его собирался огранить и отшлифовать и потом выставлять на всеобщее обозрение.

— Где ты учился играть? — наконец спросил преподаватель.

— У старших ребят во дворе гитара есть. Они учили.

— А у тебя дома есть гитара?

— Нету. Но мама обещала купить. Если у меня пятёрки будут.

— Ну, это как учитьсябудешь… Могу тебе пока, чтобы ты учил ноты и играл гаммы, дать гитару из нашего фонда. Пошли, выберем.

В фондах я выбрал большую японскую «Арию» с металлическими струнами.

— Это не классическая гитара. Тебе нужна другая, с пластиковыми струнами.

— Я лучше на эту пластик поставлю. У этой хоть гриф не поведёт. У нас на Тихой туманы частые от моря. Да ипривык я к такой.

— Твоё дело, — пожал плечами, преподаватель. — Привык, так привык.

— А можно я ещё звукосниматель возьму, — попросил я, показав на желаемое.

— Возьми. И этим пользоваться умеешь?

— Показывали.

— А я гитару со звукоснимателем раздобыл, — сообщил я.

— Включай тогда, — настороженно произнёс Василий Михайлович.

Я принёс на кухню гитару и радиоприёмник «ВЭФ» куда я уже выводил гитару. Подключив приборы друг к другу, я тронул струны «Арии». Брынькнуло чистым аккордом «Соль-мажор». Потом я нажал на кнопку включения «фуза» и осторожно провёл по струнам. Зарычало так сладко, что я чуть не разрыдался. Машинка работала. Я зажал двумя пальцами баре на третьем ладу и первую струну на пятом. Провёл ногтем по струнам сверху вниз. «Фуз» запел. Сдвинул пальцы на два лада вниз, ещё провёл. Ещё ниже.

— Ух ты! — восхитился Мишкин отец. — Поёт!

— Поёт, — согласился я. — Нормально поёт. По приборам резисторами можно было бы подогнать параметры сигнала, но и так сойдёт. Тем более тут во Владивостоке…

Василий Михайлович смотрел на меня с удивлением.

— Ты так рассуждаешь, словно знаешь музыкальную жизнь нашего города от и до. Как это?

Я улыбнулся.

— Скажу по секрету, к Сашке друзья ходят — музыканты. Вот они и говорили на эту тему. Примочки гитарные обсуждали. Хотели сделать и продавать, но не знали, как и из чего корпус сваять.

— А ты, значит, знал? — усмехнулся Василий Михайлович.

— Я же хожу к вам в гости. Увидел радиодетали, поговорил с Мишкой, решил поговорить с вами. Вот и результат.

Я показал на «машинку».

— Когда продавать пойдём?

— Вы тоже со мной решились пойти?

— Ну, как тебя пустят в ресторан одного?

— Я не в ресторан пойду, а на танцы в субботу. А по субботам вы работаете.

— А почему не завтра?

— Мне его погонять надо, чтобы выбрать оптимальный звук для этой гитары. Чтобы произвести нужное впечатление.

— Ну, хорошо. Сообщишь о результате. Мне самому интересно стало, — Василий Михайлович извиняюще улыбнулся.

— Обязательно. Скорее всего, я в тот же день зайду.

Но в «тот же день», то есть в субботу, зайти не получилось.

Кстати про воскресный поход на барахолку, и сказать особо нечего. Как у Македонского: пришёл, показал футболки и продал.

До субботы я гонял своё тело.

Начинал день с пяти часов утра. Бежал в рядом раскинувшуюся дубовую рощу, не особо надрываясь, делал зарядку, используя давно проверенный «каратековский» комплекс, отжимался, подтягивался, махал руками и ногами. Навязал на тонкий ствол молодого клёна войлок и «трогал» его ладонями и потихоньку предплечьем. Кулаки нагружал пока только отжиманиями.

Женькино тело мне начинало нравиться. Тело было лёгким, гибким, жилистым и, для своей кондиции, сильным. По крайней мере, три раза он подтягивался уверенно. Кормить его надо было мясом, мышцы бы наросли. Но мясо в Женькином доме ели не часто. До того воскресенья.

После барахолки и ГУМа я зашёл на Центральный рынок, купил говядины и свинины и принёс домой. Когда я выложил мясные вырезки на стол, мать «ахнула», и спросила сначала:

— Как же ты это всё дотащил? — а потом: На какие деньги ты это купил?

То, что мы с Мишкиным отцом «варганим какую-то штуку, которую можно будет продать», она знала, но знала и то, что «штука» ещё не готова.

— Две футболки с индейцем продал, — сообщил я.

То, что вторую футболку я подарил Славке, она знала. А брат, кстати, обиделся, что не ему её отдал.

— И за сколько?

— Двадцать рублей и тридцать пять, — не стал я врать. Купил ещё десяток футболок. — Вот сдача.

Мать испуганно прижала ладони к щекам.

— Пятьдесят пять рублей?! За две футболки?!

— Такие фирменные по сорок-сорок пять идут у фарцовщиков, — вставил брат Сашка. — Молоток, Жека!

— Так Женька у нас фарцовщик? — испугалась мать.

— Нет, мама! Фарцовщик — это тот, кто торгует импортными товарами, привезёнными из-за рубежа или купленными у иностранцев. Женька у нас цеховик — надомник. Производитель товара. Правда не иностранного товара, хотя выдаёт он его за иностранный. А значит, обманывает советских граждан.

— Его посадят?

— Вот он мудак, — подумал я и сказал. — Не надо маму вводить в заблуждение. Я никому не говорю, что они импортные. Я говорю, что мне подарили, а где её сделали, я не знаю.

— Но ведь клеишь ты бирочку «Маде ин США».

— Сука, — выругался я мысленно. — Я его мясом накормить хочу, а он мне кровь сворачивает. Но про бирочку он правильно говорит. Надо писать «Фэшен США». Хрен кто разберётся.

— Значит, мясо есть мы не будем? — разозлился я. — Мне всё вернуть взад?

— Ха-ха-ха-ха! Вернуть в зад! Оригинально! Надо запомнить!

Эта сволочь схватила из авоськи персик и впилась в него зубами так, что сок брызнул мне в лицо.

— Сука! — процедил я сквозь зубы.

В субботу часов в пять вечера я взял гитару и поехал в Городской парк. Выйдя из подъезда и попав под взоры сидящих на травяном склоне пацанов, я даже покраснел. На мне была футболка с индейцем в полный рост, целящемся из лука. Трафарет был пятицветным. Надписи на футболке не было, но смотрелась она шедеврально даже на мой искушённый взгляд.

Кроме футболки на мне был надет настоящий спортивный костюм «Адидас» выменянный мной у Женки Позднякова за четыре цветных футболки. Костюм стоил под стольник, а четыре футболки сто двадцать минимум, но я дал Женьке заработать и он мне обещал подогнать «джинсу».

На ногах у меня красовались тоже фирменные «Адидасы», но кроссовки, выменянные у Позднякова за три футболки с индейцами. Короче, влатан я был до неприличия фирмово. Приманка на гопарей, прямо. Возвращаться с танцев я мог поздно, поэтому Женька Поздняков с «толпой» обещал меня проводить до дома. Не ходили у нас по городу в таком добротном прикиде одиночки по вечерам.

Пацаны, ошеломлённые моим внешним видом, только проводили меня взглядами. Только Славка был в курсе, куда и зачем я иду. Его я решил держать в курсе, чтобы не подумал, что я зазнался. Такое поведение у нас подвергалось «санкциям» не менее жестоким, чем те, которые Европа и США применили к России в двадцатых годах следующего столетия. Кто-то попробовал что-то вякнуть, но Славка быстро навёл тишину в «зрительном зале».

В парке панцплощадка охранялась билетёршей и дружинником. Билеты к шести часам уже продавали, но на площадку, обнесённую высоким задором из сетки-рабицы, никого не впускали. Сработал пароль: «Я к музыкантам» и гитара в чехле за плечами. Однако за мной следом прямо до сцены прошёлся дружинник. Только услышав моё: «Привет, парни, я вам примочку клёвую принёс», он развернулся и пошагал назад.

— Что за примочку? Ты кто, пацан?

— Я Джон. А принёс «Фуз».

— Чо за фуз? Фирма?

— Сделан по схеме фирмы и звучит фирмово.

Гитарист, настраивавший германскую «Музиму», скривился.

— Чо ты кривишься, лабух, ты на «машинку» посмотри.

Я открыл замок-молнию гитарного чехла, достал гитару. Музыканты удивлённо и с интересом пялились на меня. Клавишник, лохмато-кучерявый парень в очках, даже выронил изо рта тлеющий окурок.

— Костя, мать твою, спалишь сцену!

— Да хоть работать не будем. Задолбало всё.

— Иди на завод! — Вызывающе бросил ему худой басист в джинсовой рубашке, джинсах и туфлях на каблуке. — Тебя здесь никто не держит. Толку с тебя…

— Сам-то… Ковырялка криворукая.

— Ты кого, сучок, лабухом назвал? — возмутился гитарист.

— А кто вы? Не в оркестре же филармоническом играете, а на танцах. Значит лабухи и есть. Ничего в этом слове обидного нет. Я и сам на танцах играл.

Тут гитарист перестал возмущаться и раскрыл рот от удивления. Потом он рассмеялся.

— Во, бля, артист! Слышали, парни? На танцах он играл. В младшей школе?

Пока мы пикировались, прошло некоторое время, за которое я успел вытащить из тряпичной, сшитой матерью из брезентухи, сумки свою «машинку» и подключить её к гитаре.

— Куда воткнуть? — спросил я, держа в руке «Чак».

— Что это у него? — спросил клавишник.

— Офигеть! Кнопка! — сказал басист. — Красная!

— Перламутр, сука! На солнце сияет! — сказал барабанщик.

Солнце, и впрямь, падало на «фуз», ибо стояло ещё высоко и не спряталось за сцену, и корпус машинки светился кровавой радугой.

— Офигеть! — повторил басист.

— Так куда воткнуть?

— В жопу себе воткни! — предложил клавишник.

— Грубые вы! Уйду я от вас, — сказал я, и сделал вид, что собираюсь свернуть имущество и убрать в сумку.

— Ну ка, ну ка, — заинтересовался басист и двинулся к краю сцены. — Может она ещё и играет? Но, даже если она не играет, я её всё равно куплю. Просто так пусть рядом со мной стоит. Все девчонки моими будут. Я им потрогать буду давать. Его…

— Кого его, извращенец? — скривился клавишник.

— Фуз. Это, ты говоришь, фуз, мальчик?

— Фуз, — улыбнулся я.

— И он «фузит»?

— Воткни куда надо, услышишь.

— Воткни-воткни… Ха-ха-ха! Куда надо! — клавишник потешался.

— А куда его втыкать надо, мальчик? — спросил елейным тоном басист.

— Прикалываешься? — спросил я. — В «комбик» воткни.

— Он знает, пацаны, что такое комбик. Мир сходит с ума. Ты в каком классе учишься, малыш? — спросил басист, беря у меня «папу Чака» и делая вид, что втыкает его в зад клавишника. Тот пинается ногой, и я понимаю, что они уже слегка чем-то «вмазаны». То ли алкоголем, то ли дурью.

В своей жизни про то, что некоторые, окружающие меня употребляют наркоту я узнал годам к двадцати. Оказалось, что даже очень близкие мне люди употребляют что-то кроме алкоголя. Тогда я был расстроен и сильно переживал. Теперь мне было пофиг.

Наконец, кокуражившись над клавишником, бассист вставил штекер в аккустическую колонку, но не в комбик гитариста, а в свой гитарный усилитель. Вставил и включил. Фона, чего я боялся, не было. И это уже считалось заявкой на победу.

— Он молчит, пацаны!

— Где фон, блять? — спросил гитарист.

— Да он не фурычит, нихрена! — успел вымолвить клавишник, когда «машинка» издала свой первый звук. Вернее, нет. Машинка пока молчала моя гитара соло вступления «Дыма над водой» по звуку совершенно отличного от основной темы, исполненной с фузом. Это был чистый гитарный звук.

Это соло я отрабатывал целую неделю, изводя соседей. Тётя Света даже пожаловалась матери. Но та сказала ей: «мальчик поступил в музыкальную школу и вынужден заниматься».

Чистое соло закончилось и я нажал на кнопку «машики», взял аккорд с баре и начал вступление. «Ария» попалсь хорошая с низко лежащими над грифом струнами, и «баре» брался относительно легко. После шести повторов: «Тун-тун-тун, тун-тун-ту-дун, тун-тун-тун, тун-тун», я заверещал: «Велол кам аут ту Монтрекс…» Верещать я учился в дубовой роще по утрам. Когда я верещал, собаки в соседней части просыпались и начинали выть. Получалось почти в тональность.

— Писдец, — сказал басист, вытащил из нагрудного кармана сигареты и закурил.

— Наливай, — попросил клавишник и барабанщик нырнул в басовый барабан, где звякнул стеклом.

Во время «пения» я стал наяривать основную тему ритм гитары «Дыма». Первый куплет я осилил и замолчал, выключив «фуз». Над Городским парком повисла гробовая тишина.

— О*уеть, — сказал, в последний раз затягиваясь и гася сигарету плевком басист.

— Пора на пенсию, — всхлипнул гитарист и мне показалось, что он за напускной шутливостью прячет настоящие слёзы.

Клавишник, возвращая стакан барабанщику, ничего не сказал, ибо закусывал, но мычал значительно и размахивая помидором пытался показать мне большой палец. Я был доволен. Даже если они не купят мою примочку, о себе я уже заявил. Эти не купят — отправят к другим или скажут про «машинку» друзьям.

— Сколько тебе лет, мальчик? — спросил клавишник, наконец-то проглотив кусок хлеба.

— Двенадцать, ну и что?

— Ну и что… — развел руки гитарист.

— Я же говорю — писдец! — проговорил басист.

— Кому ещё налить? — спросил барабанщик.

— Чтобы забыть этот чудовищный день разочарований, я столько не выпью, — махнул рукой клавишник, — Моя самооценка упала ниже каналищации. Ухожу на завод.

— Зае*ал ты этим заводом. Кому ты там нужен?

— Что, плохо сыграл? — удивился я. — Почему день-то разочарований?

— Ты не поймёшь, — махнул рукой басист.

— Кстати, есть тема, — сказал я, понимая, что их надо добить. — Так и называется «По дороге разочарований».

— Ну ка, ну ка, мальчик. Это, кажется моё, — продолжил костя-клавишник. — Только не верещи пожалуйста. Распугаешь нам всех поклонниц.

Я снова тронул струны и пытаясь исполнить ритм в стиле «регги», запел:

— По дороге разочарований, словно очарованный пойду. Разум полон светлых начинаний, сердце чует новую беду.

— Во-во! Это про меня! Продолжай мальчик.

К этому моменту я дошёл до припева:

— То ли темнота глаза таращит, то ли тишина скрывает кри-и-ик. Где теперь искать тебя пропащий, оглянёшься ты уже старик.

— «Кри-и-ик» у него хорошо получился.

— Это про нас, пенсионеры! — барабанщик заржал и выдал нужный мне ритм.

— А хорошо пацан лабает! И тема прикольная! Рэгги, мать вашу. На русском языке! Ты где её спи*дил, пацан?

— В Москве был у музыкантов одних. Романов такой, знаете? Алексей?

— Нет, не знаем, мальчик, мы никакого Романова, но песня у него классная. А медляк у него есть на русском.

— Щас спою, — чуть пьяно качнувшись, сказал я.

«Снилось мне» я просто обожал и пел так трагически что слушатели обычно плакали, не взирая на пол и возраст. С Женькиным голосом это пока не прокатило, но получилось тоже неплохо.

— А «соляк»[11] какой у пацана не хилый. Сливай воду, Батон, — сказал после вздоха клавишник.

— А я что говорю? На пенсию! Все на пенсию! — это гитарист поддержал.

— А эту бы тему сегодня забабахать, — задумчиво проговорил басист.

— Не успеем снять, — покрутил головой костя-клавишник.

— Да что тут снимать? — возмутился басист. — Я сейчас могу сыграть.

— На басу и я сыграю.

— Да там простые аккорды.

— Аккорды! Аккорды везде простые! А интонация?! Чуешь, какая у парня интонация?! Петь ты будешь?

— Не-е-е… Там высоко в припеве. Не вытяну.

— И я не вытяну. И он не вытянет. А без припева песня — шлак. Тухлятина. Всех стошнит. И м еня стошнит в первую очередь.

— Тебя и без того стошнит, и я даже знаю, когда.

— А так стошнит гораздо раньше. Он когда икнул, меня уже тогда чуть не стошнило.

Я стоял и откровенно покатывался со смеху.

— Он ещё и ржёт над нами. Пришёл, опарафинил и ржёт, — это тот же клавишник, котоого от меня уже тошнило.

— Вот пусть он поёт и играет. А ты, пацан, может и не клавишах могёшь?

— Не могёшь, а могешь! — сказал я. — я в музыкальной школе учусь на гитаре и на фоно.

— Вот где собака порылась, — обрадовался гитарист. — Свой парень. Коллега. Теперь понятно на каких ты танцах играл. В филармонии, наверное. На утреннике детском.

— А хотя бы и на утреннике.

— Иди ка сюда, — позвал меня клавишник.

У него стояла двухклавиатурная восточногерманская Вермона Формация. Такие не убиваемые ничем клавиши мы с друзьями модернизировали в восьмидесятых, добавляя им возможности и давая новую жизнь.

— Неплохой орган для этого времени, — подумал я. — И что я им на таком сыграю? Партию из того же «Дыма на воде»? А почему бы и нет?

— А ну ка? Сыграй нам что-нибудь мальчик. Удиви ещё раз дяденек, чтобы Санька пошёл и повесился за сараем.

Он подмигнул мне, а глаза его были добрые-добрые. Костя был уже бухой в дымину. И я передумал играть «Дым». Пальцы сами ударили по клавишам «таттарататарата» вступление из песни «Дитя Времени» тех же Дип Пепл. Когда закончил вступление плакал клавишник.

Я притянул к себе микрофон, включил его и, продолжая подыгрывать себе на органе, запел: «Свит чайлд ин тайм, юл си зэ лайн…» Когда дошло до места где Гилан визжит, как резаная свинья, я вовремя услышал, как клавишник, обнимая басиста сказал:

— Если он сейчас завизжит, я не удержу в себе, меня вырвет. Его ультразвук, щекочет мне желудок.

Такого отношения к моему исполнению я выдержать не смог и разоржался прямо в микрофон. Мой гогот, напоминающий глас сатаны, разнёсся над снесёнными когда-то могилами предков[12].

— Его послал к нам сам сатана, — промямлил зеленея Костя-клавишник и его вырвало прямо на басиста.

— Блять! — заверещал басист. — Сука! Что он жрал такое красное?

— Так, это, селёдку под шубой. Свёкла там… А… Тебе же не хватило. Ты пришёл позднее.

— Так вы ещё до меня бухать начали?! — разорялся басист. — Сволочи, повыгоняю вас всех.

— Я не пил, — сказал гитарист.

— Да ты больше всех «шубы» сожрал, — предъявил барабанщик.

— Я только закусывал. Я ему отдавал.

— Ну, Гутман, блять, споил клавишника. Как играть будем?

— А что, без клавиш не играли?

— Мы без всего играли, — рыкнул басист, обтирая джинсы какой-то тряпкой.

— Блять, Славик! Ты моей скатертью обтираешься, в которую я гитару заворачиваю, заскулил гитарист. Голос у него был какой-то блеющий.

— И этот у них поёт? — подумал я. — Центральный вокалист? Тогда я — Лучано Паваротти.

— Я могу заменить клавишника, — сказал я.

— Ты наш репертуар не знаешь, — вяло отмахнулся басист. — Может кого за Вальком послать.

— Он в Матросском сегодня.

— Толик на свадьбе… Вот блять, блять и блять!

— Это какой же у вас репертуар, что я его не знаю.

— Мы Битлов играем, — с вызовом сообщил басист. — Э хад дэйз найт знаешь? А естэдэй?

Я включил микрофон, ударил по клавишам и запел:

— Йестэдэй, ол май троблс симд со фароувэй, нау лукэс сот зэй хи ту сэй. О, ай билив ин естэдэй…

И тут же забарабанил по клавишам:

— Итс би э хад дэйз найт…

— Может действительно этого возьмём? Двадцать минут до открытия. Сыграет он. Видно же — наш пацан. Рокнрольщик.

— То-то, что пацан. Ему Двенадцать лет. Нас за решётку посадят за растление малолетних. Ему к мамке бежать надо. Она милицию заявит, если он домой к девяти не придёт, а мы до скольки работаем? Вот то-то…

— Мать знает, что я сегодня могу задержаться. Вы «кнопку» мою купите? Если купите, я бесплатно сегодня отыграю.

Басист с гитаристом переглянулись.

— Бесплатно — это хорошо, — почесал затылок басист.

— Фуз нам нужен, — сказал Гутман. — Фуз приличный.

— Давай так. Мы сегодня погоняем твою игрушку, а потом решим.

— За сколько ты её хочешь продать? За дорого мы не возьмём, — встрял Гутман.

— Вы не возьмёте, другие возьмут. И никакого прогона не будет. Или терёте и я играю, или не берёте и я еду к другим музыкантам. Вечер только начался, а кабаков в центре города много.

Музыканты переглянулись.

— Ну ты ухарь! — покрутил головой Гутман. — Ухарь купец, удалой молодец…

— За жабры нас берёт… За сколько отдаш свою машинку?

— Пятьсот.

Гитарист просто раскрыл рот и не мог вздохнуть. Басист выразился понятнее:

— Да ты ох*ел, малец. Иди пасись.

Я пожал плечами.

— Такая за кордоном сотню баксов стоит. Не хотите брать не надо. Пойду я тогда.

— Так сотню же, а не пять, — попробовал развести меня гитарист.

— Так баксов же. Вы сегодняшний курс доллара на советском рыночный пространстве знаете?

Музыканты переглянулись.

— Мы-то знаем, а ты?

— И я знаю. Но вам не скажу.

— Трындишь, что знаешь.

— Так! С вами всё понятно. Пошёл я.

— Ну, ладно тебе, пацан. Зачем тебе такие деньги?

— Я не один. Неужели думаете, что я сам её сделал?

Парни снова переглянулись.

— Давай за четыреста? Хорошая цена. Кнопка хорошая и цена хорошая.

Я скривился, но торговаться не хотелось, а поиграть наоборот.

— Деньги где?

— В тумбочке, — пошутил басист. — У Гутмана.

— Отвянь! — огрызнулся Гутман. — Будут деньги. Через час будут. Позвоню привезут.

Со «Смок он зэ воте» и начали. Причём Гутман позволил мне сыграть сольное вступление чистой гитарой, которое, как уже говорилось раньше, никакого отношения к песне не имело и являлось простой затяжкой концертного времени. Или приколом Ричи Блэкмора. Но соло молодёжи понравилось, некоторые даже похлопали, а я услышал:

— Смотри, какой у Славика в группе новый симпатичный мальчишечка. Совсем молоденький.

Я нашёл глазами говорившую.

Прямо у сцены толкались три девчонки лет семнадцати. Чуть в стороне от них кучковались ещё четверо, потом ещё. Насчитал шесть групп разновозрастных девушек, бросающих друг на друга неприязненные взгляды. Я улыбнулся своим мыслям, а те девчонки, на которых смотрел я, помахали мне руками.

— Нафиг-нафиг, — подумал я, подыгрывая Гутману, терзающему мой «фуз» и развивающему основное вступление «Дыма». Его «Музима» через «машинку» давала более благородные звуки, чем моя акустика. Гутман расплывался в улыбке. Толпа начинала заводиться. Кое-кто начал танцевать, образовав небольшие «бублики» в центре которых никого не было. В «бублик» подходили и подходили «свои», периметр увеличивался и в конце концов «Кублики» начинали соприкасаться. Возникали конфликты. Иногда — драки. А в центр круга почему-то так никто и не заходил. Я сам, когда-то так танцевал.

В семидесятые годы танцевали довольно странно. Да и как можно танцевать под тяжёлый рок? Только маршировать! Вот все и маршировали, изображая из себя полуроботов. Кстати, сам танец «роботех» и его отпрыск — брейк-данс, появились гораздо позже. Мелькнула мысль, что можно попробовать продвинуть брейк-данс. Должен же я что-то изменить в этом мире. Начну с малого. Привью молодому поколению тягу к спорту. Нижние формы брейк-данса очень даже похожи на китайское «у-шу» стиля дракон.

Когда-то, когда я немного освоил каратэ, мне пришла в голову идея включить в танец движения из каратэковских «ката». При отсутствии любого смысла в движениях остальных танцующих, мои движения многим нравились. А связка блоков: аге, учи, гедан, сото уке, принималась всегда на ура. Но этот прорыв в танцах лично я сделал в семьдесят девятом.

Сейчас, в семьдесят третьем, карате пока ещё не затронуло общество, и такие движения могли у остальных танцующих вызвать отрицательные эмоции. Толпе не нравится когда кто-то ведёт себя «не как все». Могли и побить.

С карате, по мановению чьей-то руки охватившему широчайшие массы мужского (ине только) населения от мала до велика, случилось что-то не понятное. Оно вдруг появилось и потом его так же вдруг запретили. Говорят, произошёл всплеск насилия с тяжёлыми последствиями и грабежей.

Карате за кратчайший срок ставило сильнейший удар. Правда, в ущерб подвижности. Но грабителем не нужна была подвижность. Грабитель наносил жертве неожиданный акцентированный удар и снимал ценные вещи с «бесчувственного тела», как говорил таксист из «Брильянтовой руки». Бокс давал движения, полезные в драке. Удар в боксе ставится годами. Некоторые боксёры так и остаются «безударными». Не даром возник термин «панчер».

А каратисты все проходят тамэсивари. Это обязательная дисциплина, которую без сильного удара не выполнить.

Так, размышляя о прошлом и будущем, я «лабал» на клавишах бездумно. Наверное, поэтому у меня и получалось. Моторика, это, всё-таки, рефлексы, а рефлексы — это подкорка мозга, а мозг Женьки теперь оккупировал я, то есть — мой разум. Похоже, путём ежедневных медитаций, мой разум постепенно подчинял Женькин мозг.

Но его тело не привыкшее к тем движениям, к которым приучил своё тело я, не могло повторить все команды моего разума. Например, движения какого-то спорта. Мышцы мешали друг другу. Так у меня получалось с боксом и самбо. То есть, ни самбо, ни бокс пока не получались.

Но пальцы, кроме мизинца и безымянного, бегали по клавишам относительно неплохо. Женька, оказывается, баловался печатанием на пишушей машинке, которую Сашка откуда-то притащил для распечатывания курсовых. Однако руки сильно устали уже к четвёртой песне. Представляю, если бы пришлось играть на электрогитаре… Пальцы стёр бы до локтей.

— Руки устали, — сказал я стоящему рядом Славику-басисту. — Может я что-нибудь на гитаре сыграю. На акустике. «Снилось мне», например. Там можно без органа обойтись, а стринга у вас нет.

— На Вермоне есть стринг, — отреагировал Славик.

— Таким стрингом, как на этой Вермоне, только крыс из города изгонять. Но не суть.

— Да играй. У тебя и без нас неплохо получалось.

— Не-не. Помогайте. Мне ритм нужен. И между вторым и третьим куплетами проигрыш. После слов «за собой». Мне откашляться надо будет.

— Окей.

— И ты, это… Объяви, что песня написана музыкантом из Москвы Алексеем Романовым.

— Да, нафиг?

— Надо, Слава. Я обещание дал, — надавил на него я, не объясняя, что обещание я дал себе.

— Окей.

Славик подошёл к микрофону и объявил:

— А сейчас для вас прозвучит новая песня молодого московского музыканта Алексея Романова. Она называется «Сон». Исполнит наш новый клавишник…

Он отшатнулся от микрофона.

— Как тебя зовут, парень?

— Джон, — сказал я.

Сдавик снова наклонился к микрофону.

— Наш новый клавишник Джон. Девушкам он позволяет называть себя… Джони. И так… Медляк!

Эхо ревербератора подхватило и понесло: «Ляк-ляк-ляк-ляк…»

Петь я начал сразу:

— Снилось мне, неожиданно выпал снег…

Басист ударил своим «ту-дум» на «неожиданно» так неожиданно, что многие вздрогнули. А барабанщик ударил в тарелки на слово «выпал» и мороз пробежал по моей коже. Получилось неожиданно круто. Проигрыш я намеренно повторил, попискивая высокими струнами.

— … Жаль, что это только снилось мне, — закончил я петь.

— Фух! — выдохнул Славик. — Ну, ты, брат, дал им…

Он не нашёл какого-то слова и протянул мне руку, а в микрофон кикнул:

— Девушки! Это — Джони!

Девушки смотрели на меня подозрительно пристально. Мне захотелось похулиганить.

— Давай я «Пресли» сбацаю. Хаунд Дога?

Славик хмыкнул и посмотрел на Гутмана.

— Пресли запрещён худсоветом, — сказал тот. — Особенно Хаунд Дог. Да и не поймёт тут никто на площадке. Рокнрол ведь чистейший. Тут такое не прокатывает. Не Америка. Давайте лучше «Свит чайлд» споём. Я основную, он на подпевке по высоким. У нас никто не вытянет.

— Окей, — сказал Славик.

— Ладно, — пожал плечами я. — Два медляка подряд — не жирно?

— Нормально.

Я завёл шарманку под названием «Вермона» и мы втроём очень неплохо и исполнили «Дитя времени». Потом были песни Советской эстрады. Спели и песню Юрия Антонова «Для меня нет тебя прекрасней».

После большого «перекура», во время которого, я, вспомнив про Женьку Позднякова, метнулся ко входу, но выходить не стал. Контролёрша не впустила бы без билета, однозначно. Маякнув Женке, толкающемуся за невидимым барьером, я отошёл в сторону к сетке, Туда же подошёл и Поздняков. Рядом с ним толкались недовольные парни, слегка быковатые на вид.

— Это ты там, что ли на сцене пел? — недоверчиво вопросил клубный кореш.

— Я, Женя. Припахали. У них клавишник заболел. Вот и попросили.

— Молодца! Нормально ты про снег спел. Новая песня. Ну чо делать будем? Пацаны недовольны. Говорят, так н е договаривались… Башляй, по пятёрику, да мы пойдём.

Договаривались по трояку на брата.

— Готов и по пятёрику, базара нет. Но если подождёте, дам тридцать.

— Каждому, — улыбнулся Женька.

— На всех, Женя, на всех.

— А как мы их делить будем?

— Ладно, Жень, Берите двадцатник и валите.

Я полез в карман.

— Чо он такой наглый? — спросил один из «толпы». — Щас на ухо поставим и всё.

— Я тебе, блять, поставлю, Ухо. Это мой бизнес-партнёр. Через него тебе футболка оттопырилась по дешману.

— Ни хера себе, по дешману? Полтиник!

— Всё, бля, не трынди, а то вломлю, — прервал Женька рассуждения о справедливости. — Мы с ним вместе боремся ещё, а это даже важнее бизнеса. Правда, Жека?

— Точно, подтвердил я. Надо будет, я за Женьку, пасть порву и моргала выколю. И за вас встану, только за деньги.

— Да мы и сами кому хочешь моргала повыкалываем. Гы-гы-гы, — выразил своё отношение к происходящему другой интеллектуал.

Я посмотрел на Женьку. Тот пожал плечами и скривился.

— Короче. Вот вам по пятёрке, — выдал я Женьке двадцатку. — Хотите ждите, хотите нет. А мне на сцену пора.

Сыграли и спели ещё несколько песен из репертуара Славика. Потом я спел Антоновскую «Снова месяц взошёл на трон», ещё не спетую автором. Чужие песни мне были не нужны, но будущих советских авторов я объявлял, а зарубежных нет. Так, например, я без зазрения совести исполнил под гитару пару песен Джо Дасена.

Мне, после каждой исполненной песни, начинали хлопать. Девушки, естественно. Мастерку я снял и остался в футболке с индейцем, на которую обратили внимание и музыканты.

— Классный прикид у тебя, Джон. Стильно! Где брал? Я бы такую своему димке взял, — как-то сказал Славик.

— Сыну?

— Офигел, что ли? Брату! Мне двадцать два ещё. Нафиг жениться, когда вокруг такие девчёнки. Тебе, кстати, не предлагаю задержаться после танцев. Мы потом к Толику на фатеру едем. С девчонками, конечно. А ты, Джон, мимо кассы пока. Извини.

— Понятно. Я домой.

— Мы тебе машину дадим. За нами такси приедет, так мы тебя сначала отправим.

— Нормально! Спасибо! А футболку я тебе принесу. Какой у брата размер?

— Да он такой же худой, как и ты.

— Лады. Договорились. В следующую субботу принесу. Готовь сороковник.

— Замётано. Фирма?

— Вроде штаты, но хрен его знает. Цыгане щас такое лепят.

— Да не, я фирму отличаю. Настоящие.

Я мысленно усмехнулся, вспомнив, как эта «фирма» буквально через пару лет заполнит города СССР. И тут я вспомнил про холщевые сумки типа «торба» с отпечатанными на них: Пугачёвыми и Машинами времени. Это был настоящий бум. Их выпуск и можно было наладить. Но тут трафаретами не отделаешься. Нужна высокая печать.

Такие мысли промелькнули в голове, а я играл и играл, участвуя в подпевке, грамотно вставляя свою терцию или квинту. Басист уже перестал одобрительно кивать, оценивая мой вклад в общее творчество.

Вымотался я посильнее, чем на спортивных тренировках. И когда музыканты пришло такси, подъехавшее прямо к танцплощадке, я валился с ног. Ждал меня только Женька. Поэтому мы с ним забрались в двадцать четвёртую Волгу и отлично добрались до дома. Платить таксисту я не стал, так как мне было сказано, что «за всё уплачено, пацан», а он и не настаивал. Он лишь спросил:

— Славик твой брат, что ли?

— Ага, — сказал я.

— Понятно. Ну, прощай.

— До свиданья.

Мать встретила словами:

— Больше я тебя никуда не отпущу.

— Понятно, — не стал спорить я и вытащил из гитарного чехла триста восемьдесят рублей. — Вот честно заработанные деньги, но имей ввиду, что одна половина наша, а другая половина — Мишкиного отца.

— Сколько тут? — спросила мать, беря дрожащими руками четыре пачки рублёвок.

— Триста восемьдесят должно быть. Я не пересчитывал.

— Одна упаковка вскрыта.

— Потому триста восемьдесят, а не четыреста. Наши сто девяносто, мам. И знаешь, что, давай положим их в одно укромное место.

— Какое?

— Пошли, покажу.

Мы прошли в нашу комнату. Я прикрыл дверь и показал на приготовленный мной заранее карман в моём диване. Прямо у моего изголовья со стороны стены.

— Ты хочешь их хранить у себя? — обиделась мать.

Она хранила деньги в секретере, и мы знали это. Сашка иногда пользовался забывчивостью матери и это знал я. Женьке не нравилось, когда мать в задумчивости стояла перед открытой дверкой секретера. Сашка знал о возможном пополнении семейного бюджета, а потому, от греха подальше, я решил перестраховаться.

— Мамуль, это твой дом и где бы мы ни положили деньги, если ты их можешь в любой момент взять, то это — твои деньги. Я обещаю, что я их точно не трону. Ты же видишь, что я и на футболках зарабатываю?

— Вижу. Как ты меня назвал?

— Мамуля?

— Красиво звучит, — женщина грустно улыбнулась.

Было видно, что мои слова её успокоили.

— Ну и хорошо. Ложимся.

— Почему задержался?

— Поиграл немножко на гитаре и сам послушал, как играют. Учиться же надо, а где можно гитару послушать? Только на танцах.

— Сам-то не танцевал? — улыбнулась мама.

— Вот ещё!

— Там девочки…

— Хм! Девочки! Нам таких девочек ещё рано, э-э-э, танцевать.

Мать засмеялась.

— Иди, поешь. Я мясо с баклажанами потушила.

А я и забыл, что голодный! От мысленной картинки мяса с баклажанами у меня потекли обильные слюни. Метнулся в ванную, помыл руки и в десять минут доел оставшийся продукт. Мяса это наша надежда и опора. Организм надо питать животным белком и витаминами.

— Хочу, чтобы на мне скорее наросло мясо, — взмолился я, откидываясь на постели.

Всё тело болело так, словно меня били палками. Сон напал на меня сразу, ударив мешком со сновидениями, в которых вокруг меня кружились и смеялись девочки. Они звали меня: «Джони! Джони! Джони!», а я им отвечал: Оу, е-е-е!

Проснувшись среди ночи от сильной поллюции, я выматерился, достал чистые трусы и сходил в туалет, где их и поменял.

— Тяжёлое время — детство, — подумал я. — Природу не обманешь. Так и становятся сексуальными маньяками или насильниками. Раньше в двенадцать лет уже женились. Или на Ивана Купала сбрасывали напряжение. Да и просто можно было девке под подол залезть, а там… Блять, да что ж такое-то? Неужели я не поборю это тело?! Где, блять, мой дзэн? Как заставить гормоны не бурлить? Я сидел на унитазе и думал о насущных проблемах, когда услышал скрип половиц.

— Пол перестилать надо, — соседка снизу уже жалуется, что половицы скрипят, когда мы ночью в туалет ходим.

Я уже хотел тихо сказать, что сейчас выйду — свет ночью мы никогда не включаем — когда понял, что кто-то проходит мимо.

— Сашка снова «хомячил» ночью и возвращается в свою, то есть в мою комнату? — подумал я.

Но половицы скрипнули в другой тональности.

— Ах, ты ж поросёнок, — возмутился я, хотя и предполагал нечто подобное.

Слишком уж Сашка неадекватно реагировал на то, что у нас в семье появились деньги и их должно появиться ещё больше. Брат последнюю неделю ходил возбуждённый, хотя обычно он вёл себя, как типичный флегматик: был медлительным и так погружён в свои мысли, что с трудом переключался на другую задачу.

Приоткрыв дверь туалета, я увидел на фоне света фонарей, бьющих нам в окна, силуэт человека.

— Может это вор? — подумал я о том, что кто-то мог проникнуть в квартиру, однако с горечью усмехнулся. — Так и было. Это был вор, но вор оказался своим.

Крадучись выйдя из туалета, я, стараясь наступать на скрипучий пол рядом с плинтусом — я так делал, не желая будить мать и соседей — скользнул в приоткрытую дверь Сашкиной комнаты и сел на стоящий у письменного стола стул. Я сидел в темноте, и у меня колотилось сердце. Хотя, казалось бы, отчего ему так биться?

За прожитые мной годы пришлось пережить много разных ситуаций. И в такой можно было бы совершенно не волноваться за результат. Ведь не мои это родственники: женщина, что спит в соседней комнате и не догадывается, что её сын как минимум вор, а как максимум… Хрен его знает, что там у него, как максимум, если он решился обокрасть свою мать, и похоже, воровство свалить на меня.

Снова осторожно проскрипели половицы. Свет вспыхнул. Я сидел с закрытыми глазами и открыв их увидел щурившегося на меня брата. В руках у него, сука, были мои деньги. Мои, блять, почти четыреста рублей.

Я некоторое время моргал глазами, затрудняясь что-то сказать приличное, потом подошёл ближе и заглянул ему в глаза. Там я увидел не страх, а мысль, как бы от меня отделаться, и я понял, что сейчас, в состоянии аффекта, он может меня убить. А потом свалить на проникших в квартиру бандитов.

Его глаза заметались по комнате и когда остановились на чём-то находящимся у меня за спиной, я его ударил. Ударил ногой между ног.

— Уй! — застонал он, выронив пачки денег и падая на пол свернувшись калачиком.

Я молча взял деньги, погасил свет и вышел, забыв про скрип.

— Что там? — сонно спросила мать.

— В туалет ходил.

— Надо перестилать пол, — прошептала мать и заснула.

Я заснуть не мог долго. Да что там долго. До самого утра, когда мать проснулась и тихонько засобиралась на работу, я так и не уснул. Притворившись спящим, я лежал на левом боку. Мать подошла, поправила на мне одеяло и скользнула рукой к стене. Потом она облегчённо вздохнула. Мысленно вздохнул и я и подумал, что слаб человек по отношению к деньгам.

— Слава Богу, это не сон, — услышал я голос матери. Услышал и застыдился своих только что мелькнувших мыслей.

Было Воскресенье, но мать ещё вчера сказала, что её вызвали на работу. Кто-то у них на заводе заболел или «заболел», а месячную норму бригады надо было выполнять, или снизятся квартальные премии. Я ещё подумал, что грамотно руководство завода делает, не давая трудящимся «гнать» план в конце квартала. Такой «гон», как мы все знали, приводил к увеличению брака. Радиозавод, как предприятие «режимное», стремился к тому, чтобы выпускать продукцию стандартно качественную. Пусть может не высокого качества, но стандартного.

Мать ушла рано, а потому до вечера не знала, что Сашка из дома ушёл и ушёл, собрав вещи. Причём почти все свои вещи, которые смог унести в трёх сумках и чемодане. Откровенно говоря, я слышал, как он уходил, так как услышал характерный скрип и щелчок замка закрываемой входной двери.

Я проводил его взглядом из кухонного окна, где, якобы пил утреннюю воду. Я каждое утро в пять часов пил воду и бежал в лес на тренировку. После этой бессонной ночи и вчерашней работы на сцене, тренировка отменялась.

В Сашкиной комнате на столе лежала записка: «Мама, я решил снова жить в общежитии. Пусть в этой комнате живёт Женька».

— Благодетель, блять! — выругался я, прочитав шедевр лицемерия.

Мать сначала расстроилась, а потом обрадовалась, ведь теперь не у меня будет своя комната, а у неё будет своя комната. У неё, взрослой женщины.

Вдруг осознав это, я взбесился. Сашка, видите ли, должен был, сука, заниматься! Ещё надо узнать, чем он там занимался? Но если в общаге сейчас живёт, значит — учится. А если не в общагу перебрался? Ведь он мог жить дома, потому, что его из ВУЗа выперли. А ведь вполне возможно, что и выперли. И тогда понятен его интерес к деньгам. Если он собирался куда-то уезжать, то ему на первое время нужны были деньги. Наверное, так. Схожу в институт узнаю.

Я уже переместил свои вещи в СВОЮ комнату, разложив и развесив их в трёхстворчатом шифоньере. Перенёс школьные принадлежности, разместив учебники на настенных полках. Короче — переехал.

В этой комнате слева от двери была ниша глубиной на ширину прихожей. Она и была, по сути, продолжением прихожей. Некоторые соседи сверху со стороны комнаты нишу зашивали, а со стороны прихожей, расшивали и делали кладовку. Сосед с пятого этажа занимался фотографией и такой кладовке сделал себе фотостудию, даже проведя туда воду и слив.

Я зашивать нишу не стал — туда вмещалась двуспальная кровать, если что, поэтому диван «Ладогу» я туда из маминой комнаты и переместил, а Сашкину панцирную кровать, которая там и стояла, разобрал. Ещё у меня имелся балкон. Наша квартира была похожа на Мишкину, только у них было два балкона: «южный» и «северный», а у нас только «северный». У них в нише тоже стояла Мишкина «Ладога», а у окна, как и у меня, письменный стол.

Государство делало стандартные квартиры, выпускало стандартную мебель, приводила к определённым стандартам жизнь граждан, пыталась воспитать стандартного человека. Последнее не получилось. «Человеки» получались не плохими, но в стандарты не помещались. Русские люди по натуре волюнтаристы и загнать их в рамки стандарта не получилось ни у Чингисхана, ни у царей, ни у нынешней власти, ни у какой другой. Да-а-а-а…

Стандартизировать жизни граждан у советского правительства тоже, как мы знаем, не получилось. Попытка осуществлять снабжение граждан товарами повышенного спроса только «узкий круг заинтересованных людей» привела к невероятному расширению такого круга граждан и созданию подпольных производственных империй, а значит — воровству в масштабах всей страны. Буквально все предприятия, гнали «левак». Даже режимные. А левак, это хищение комплектующих, сырья и материалов. То, что запрещало государство, а именно — частное предпринимательство — оно же и создало, только нелегально. По мне, так удивительный бред.

Самое интересное, что все обо всём знали, пользовались, а законодательно запрещали.

Мне с одной стороны было легко заниматься своим делом, как цеховику, можно было выбрать перспективное направление, но кроме рисования и радио делать я ничего не умел. И то… Называть рисование, изготовление трафаретов и штампов — кощунственно. Другого я пока не мог. Не мог себе даже позволить начать заниматься рисованием акварелей. Акварель требует дзэн, а к дзэну надо сделать первый шаг, а я его сделать боялся.

В перспективе я планировал начать платно тренировать мальчишек и девчонок, давая им основы каратэ, но о себе, как о тренере, можно будет заявить только через год, когда окрепнет моё тело. Года должно хватить.

Как уже говорилось, ОБХСС и КГБ меня не пугали. До шестнадцати лет я мог заниматься даже валютными операциями. Сейчас уголовная ответственность несовершеннолетних начиналась с четырнадцати лет. Но и то только за совершение убийства, кражи, разбоя, грабежа, нанесение тяжких телесных повреждений, злостного хулиганства, изнасилования, умышленное уничтожение или повреждение имущества, повлёкшее тяжёлые последствия. Это я вычитал в уголовном кодексе СССР от 1960 года в книжном магазине, куда специально зашёл, дабы восстановить понимание своего юридического статуса.

То, чем уже занимался я, уголовной ответственностью мне не грозило и в четырнадцать лет. А два года, я мог себе позволить, вообще ни о какой ответственности не думать. А ведь до пятьдесят восьмого года «уголовка» грозила детям уже с двенадцати лет.

Днём я снова посетил барахолку, продал пару футболок Позднякову, и когда шёл назад к трамваю, заметил слежку. Меня вела не какая-то гопота, на что я рассчитывал, разглядев первую фигуру, а чья-то служба наружного наблюдения. Скорее всего — милицейская. Не мог я так быстро заинтересовать контору глубокого бурения.

Наружка особо не шифровалась, потому я, после «третьей передачи», её и обнаружил. Первый, что вёл меня от барахолки передал своему коллеге женской наружности через метров сто, та передала меня третьему, а третий сел со мной в трамвай номер пять, шедший от Баляева до Железнодорожного вокзала. Мненадо было делать пересадку на Луговой, но я проехал мимо.

— Бельмондо, так Бельмондо, — подумал я, вспомнив анекдот. — У меня как раз осталась одна майка. Женька сетовал, что кроме сотни у него денег нет, а мы договаривались три по сорок. Мне не хотелось продавать Женьке три штуки за сотню. Жаба меня победила, и я отдал ему две футболки за восемьдесят. Жук, как я его стал звать, а он и не думал обижаться, видимо хотел бессовестно нажиться на мне, но я попытку сию безжалостно пресёк.

Доехав до центра, я вышел возле «Зелёных кирпичиков» и увидел моих трамвайных попутчиц цыганской наружности. До конца лета оставалась ещё неделя. Сегодня было двадцать шестое августа. Ещё неделя и я, мать её, пойду в школу, мать вашу! А та-а-а-м… Как подумаю, что мне там грозило, начинал натурально дрожать от страха.

— Здравствуйте, Клава! — едва ли не с поклоном поздоровался я.

Цыганка выставила руки ладонями вперёд, создавая, видимо, какую-то цыганскую защиту, оглядела меня с ног до головы и тяжёлым гнусавым басом спросила, словно золотая рыбка у старика:

— Чего тебе надо, мальчик?

— Мне бы для начала корыто, золотая рыбка, — позволил себе пошутить я.

— Какое корыто, мальчик. Иди, давай, до свидания!

— Мы с вами ехали в трамвае…

— Клава! Это тот мальчик, который здорово играет на гитаре! Про которого говорила вчера Татьяна!

— Екорный Бабай! — мысленно выругался я. — Так это та девчонка «трамвайная» стояла с двумя подругами возле сцены?! Значит, её зовут Татьяна?! Писец мне!

Из-за спины толстой Клавы «вынырнула» и подошла ко мне попутчица, сунувшая мне в карман три рубля.

— Чего пришёл? — заинтересованно спросила цыганка-незнакомка. Татьяна понравилась? Наша Татьяна всем нравится, да не все ей нравятся.

Я дёрнул плачами.

— Я её и не заметил вчера?

— Ха! — воскликнула Клава. — А кто тогда на неё пялился вчера?

Я улыбнулся.

— Я там ни на кого не пялился, хотя, было на кого и помимо вашей Татьяны.

Клава возмущённо выпучила глаза, вздохнула и хотела сказать, что-то резкое, но вдруг из стоявшей автомашины «Жигули» ВАЗ-2101 бордового цвета раздался мужской, откуда торчали чьи-то ноги в кожаных туфлях на босу ногу, раздался смех. Из машины, продолжая смеяться, вылез типичный цыган с гитарой и в бордовой кожаной жилетке. Отсмеявшись, цыган прищурился и сказал:

— Вот молодец, а! Так и надо с ними, с женщинами! Им палец отдашь, они руку откусят, сердце отдашь — жизнь заберут, а душу отдашь — в ад попадёшь. Меня Роман зовут.

Он протянул ладонь для рукопожатия.

— А ты… Дай угадаю…

— Не надо угадывать, — улыбнулся я. — Татьяна слышала, как меня зовут. Евгений!

— Ай, какой умный мальчик! — восхитился цыган и покачав головой из стороны в сторону, повторил. — Какой умный мальчик, а пришёл к цыганам… Зачем?

— Долг отдать.

Я сунул руку в карман и достав пачку «разнокалиберных» денег составлявших сотню, достал из неё четыре рубля четырьмя бумажками и протянул их цыганке-незнакомке. Остальное вернул в карман спортивных штанов и застегнул молнию.

— Спасибо, — сказал я. — Мне очень пригодились ваши деньги.

Цыганка скользнув взглядом по рублёвым купюрам нахмурилась.

— Я тебе давала меньше.

— Я из них сделал деньги. Это суд процент.

— Умный мальчик! — восхитился цыган. — Он знает про ссудный процент.

— Я тебе давала три, ты возвращаешь четыре. Сколько по-твоему это процентов? — улыбнулась цыганка.

— Рубль от трёх рублей — это треть, а значит — тридцать три, и три десятых процента и три в периоде, — хмыкнув, произнёс я.

— Умный мальчик! — в который уже раз повторил цыган. — Надо женить его на Татьяне. Возьми, Софа, деньги. Не обижай парня.

Цыганка, как уже мне стало понятно — Софа, взяла протянутые деньги и спрятала их себе за декольте.

— И на чём ты сделал деньги? — спросил цыган. — Если не секрет, конечно.

— Не секрет.

Я нырнул рукой в холщёвую сумку с чёрным профилем Джона Леннона и надписью «John Lennon» и достал бумажный свёрток с майкой, который передал цыгану. Тот взял, развернув, бросил серую обёрточную бумагу в открытую дверь на заднее сиденье жигулей, развернул футболку, поцокал языком, посмотрел на «шилд», который Грек неправильно назвал «лейбой», потрогал ткань и рассмотрел шов. Потом он покрутил головой и сказал:

— Печать хорошая, ткань плохая, советская. Сам делал?

Я покрутил головой.

— Понятно. Хороший самопал. Но ОБХСС возьмёт вас за, э-э-э, то место, которым мы, э-э-э…

— Я понял, — помог я ему. — Мне пофиг, мне нет четырнадцати.

Цыган переглянулся с цыганками.

— Умный мальчик! Надо точно женить его на Татьяне.

Цыган-Роман помолчал и спросил:

— Продаёшь?

Я покрутил головой.

— Почему?

— Передумал. Пасут тут вас.

— Пасут? — удивился цыган и огляделся вокруг. — Кто?

— Тот мужик, что стоит у перил с газетой. И ещё трое.

Цыган скосил глаза налево.

— Блять, — выругался он. — Проглядел! Заболтались мы девочки. Маякни всем Клава.

Цыган глубоко вздохнул и выдохнул.

— Знают, суки, что мы уезжаем, возьмут если сейчас, откупаться придётся. Закрывай лавочку, Софа!

— Поняла, Роман.

Она плавно отошла к товаркам, гадающим проходящим гражданам. В воскресный полдень центр города и недалёкие набережные: «Спортивная Гавань» и «Корабельная Набережная», становились прогулочной зоной отдыха для многих граждан.

Я беззастенчиво слил своих топтунов цыганам и подставил цыган милиции, выдав их за моих поставщиков футболок. Пусть, за неимением меня, как объекта правового поля, трясут их. Они ребята тёртые, выкрутятся. А мне какая-никакая передышка для «подумать» как жить дальше. Слишком быстро меня взяли в оборот. Хорошо работают органы внутренних дел. Кстати, это и КГБ могло меня пасти.

Появление на барахолке пацана с новым заграничным товаром могло говорить о новом канале контрабанды, а контрабандистов контора вербовала. Скорее всего, они только что взяли меня в оборот, предполагая наличие у меня родственника — контрабандиста. Часто жены моряков попадаются на продаже контрабандного товара, а через них «органы» выходят на мужей. Где контрабанда, там и валютные операции, а это статья подрасстрельная. Под её угрозой контрабандист идёт на подписку о сотрудничестве с КГБ.

То, что я вывел «службу» на цыган, даст мне «пару тактов паузы».

— Сыграешь что-нибудь? — прервал мои размышления цыган.

— Так она семиструнная…

— Сейчас перенастрою.

Цыган крутнул колки, побрынькал струнами и протянул мне инструмент. Я удивился, как он лихо перенастроил «семиструнку» под строй шестиструнной гитары. Мои пальцы взяли узкий гриф со сточенными ладами и глубокими потёртостями между ними.

— Рабочий инструмент, — подумал и ковырнул струны.

— Хорошо звучит, — похвалил я, накидывая гитарный ремень на шею.

— Хм! — выдохнул цыган и улыбнулся. — Ну-ну!

— Мохнатый шмель на душистый хмель… Цапля серая в камыши… А цыганская дочь за любимым в ночь по родству бродяжьей души, — пропел я, чуть-чуть гнусавя и тоскливо протянув звук «я» в последнем слове.

После короткой паузы я ударил по струнам и продолжил:

— Так вперёд за цыганской звездой кочевой на закат, где дрожат паруса. И глаза глядят с бесприютной тоской в багровеющие небеса…

— Ромалы! — крикнул цыган, вскинул руки расставил их в сторону и, стукнув чечёткой подошвами туфлей об асфальт, прошёлся «козырем».

Цыганки вдруг, все как одна, поплыли павами[13] под извлекаемые мной звуки, а после слов: «…Хоть на край Земли, хоть за край», принялись махать юбками и стучать каблуками. Среди танцующих и машущих юбками женщин откуда-то появились девчонки-малолетки, а среди них проявилась давешняя Татьяна, сверкающая на меня тёмными глазами.

— Сгорю, — подумалось мне и я повторил припев, закончив его на высокой протяжной ноте на октаву выше положенной. Детский голос, хе-хе, позволял.

— Ай, молодец! Ай, молодец! — восхитился цыган. — Иди к нам в табор. Богатым будешь, на Татьяне женим, дом вам построим.

Я улыбнулся.

— А вы разве не кочуете?

— Ха-ха! — рассмеялся цыган, посмотрел на женщин и обратился к ним. — Он думает мы в кибитках живём.

Цыганки разулыбались.

— Мы в Молдавии живём. Там есть всё: вино, виноград, другие фрукты. В Румынию, как к ты к бабушке в деревню ездишь, так мы ездим. Там у нас свои бабушки и родители. А Румыния — заграница. Оттуда мы по всей Европе ездим. Хочешь мир посмотреть? Пошли с нами.

— Да, какой из меня цыган? — усмехнулся я, отдавая ему гитару. — Хорошая гитара!

— И у тебя такая будет. Мы на концертах выступаем: поём, танцуем. Иногда даже в Москве. Самых лучших берут. Ты лучшим будешь, раз так сейчас играешь.

Он с удивлением и восторгом посмотрел на мои пальцы.

— Береги руки Джони, — назвал он меня «сценическим псевдонимом», я вспомнил про одноимённую песню, которую германская певица Гизелла Вухингер исполнит только в семьдесят пятом году. Мне подумалось, что Татьяна очень похожа на исполнительницу. А ещё подумал, что с нею бы я спел эту песню. Её — «Джонни!» И моё — «Оу, е!» у нас вышло бы очень эротично.

Мысленно сплюнув три раза, я отогнал морок гипноза.

— У меня мама одна. Я не брошу её, — покрутил я головой. — Да и школа… Надо получить среднее образование, высшее.

— У нас получишь. Ты думаешь, почему мы уезжаем? Домой едем! Детям в школу пора!

Я удивился. Они ещё и учатся. Цыган понял моё удивление.

— А ты думал, что мы так… Шалтай-болтай? Это отпуск у нас. Путешествуем, отдыхаем, немножко работаем. Так мы живём. Не можем долго сидеть на одном месте. Скучно. Поехали с нами. Маму бери и приезжайте в Молдавию. Я тебе адрес дам. Когда надумаете, телеграмму дай, мы денег вышлем. Хорошим людям табор всегда рад.

— У вас табор? — удивился я.

— А как же, конечно табор! Целый посёлок цыган и в нём наш табор! Много земли! Дом поставим. Виноград там уже растёт триста лет. Приезжайте, рады будем.

Разговаривая со мной, цыган написал что-то на тетрадном листе, взятом из машины, и отдал лист мне. Я посмотрел. Там были написаны: адрес, имя, телефон. Наклоняясь ко мне он вдруг тихо сказал:

— Спасибо, что про ментов сказал. За мной должок.

— Да, всегда пожалуйста, — пожал я плечами и улыбнулся. — Я пойду. Долг вернул. Пора домой.

Я развернулся было по направлению к пешеходному подземному переходу, как вдруг меня окликнула девочка Татьяна:

— Джонни!

Я обернулся и у меня упало сердце.

— Вот чертовка, — подумал я. — И как у них это получается? Ведь ссыкуха ещё. Старше Женьки, то есть меня, года на два всего, а уложит на лопатки любого мужика. Ну или не уложит, а… Тьфу!

— Ты сегодня снова будешь играть? Я приду.

— Бля-я-я-ть, и что ей ответить? Вчера я устал так, что не смог встать на зарядку. Вечером ожидался разговор с матерью о Сашке. Кто знает, как она будет переживать его исчезновение?

— У меня дела вечером дома, а добираться до парка очень далеко. Я не успею. Ребята без меня управятся. Вчера просто клавишник, э-э-э, заболел. Я просто подменял его.

— Жаль. Без тебя они играют хуже. Ты задорный. И поёшь здорово. Особенно мне понравилась песня про снег. Очень грустная. Жаль, — повторила она.

— Давай, мы заедем за тобой. Хочу послушать тебя и увидеть на сцене. Сцена, это — совсем другое выступление, чем просто на улице. Сцена, это — о-о-о! Она не всех допускает на себя. Мы приедем, говори адрес.

Я пожал плечами и назвал. Пусть приезжают, заодно дадим спецслужбам повод для обыска. Пусть обыскивают, может мы порядок потом наведём в антресолях. А краску и штампы я уберу. Трафареты оставлю, а штампы уберу. Нет, и трафареты уберу. Не фиг. Я и рисовать то не умею.

— Приезжайте к восьми вечера. Ко второму отделению приедем. Нормально. Они уже как раз устанут. Подменю.

— Договорились.

— А давай я тебя сейчас до дома подброшу? Всё равно нам пора закрывать ярморку.

— Давай!

— Залазьте, — бросил он, махнув рукой, и что-то громко сказал по-цыгански. Цыганка-Софа недовольно ответила. Цыган повысил громкость голоса и добавил в него экспрессии. Софа что-то недовольно буркнула и пошла к товаркам.

Мы с Татьяной уже сидели на заднем сиденье. Девочка отстранилась от меня к левому окну. Цыган, что-то недовольно бурча, поставил гитару перед правым передним сиденьем, а сам обошёл машину спереди, протёр фары, косясь на «топтунов», дождался, когда цыганки скроются в подземном переходе и тронул машину с места. Следом за жигулями, поехал «Запорожец».

— Меня пасут, суки! Знают, что все деньги у меня! Как бы не тормознули. Мы, значит, на Тихую едем?

— Ага. Знаешь как?

— А чего тут знать?! У вас всего три дороги из центра.

Он что-то сказал по-цыгански и девочка, кивнув, взяла с переднего сиденья спортивную сумку и поставила её на колени.

— А вдруг у них там оружие или наркотики, — подумал я. — Второе — скорее всего.

Я знал, что цыгане всегда распространяли наркотики. Не гадание и кражи, а наркотики был их основным бизнесом. Остальное — ширма. Не построить трёхэтажный особняк на деньги от продажи косметики. Что смеяться!

— Так и едут! — сказал и выругался по-цыгански Роман. — Жигуль привязался. Чёрт, точно брать будут.

Он нервно задёргался, думая, куда свернуть. Мы ехали уже от Вокзала. Пямо была «Двадцать пятого Октября» на которой находились здания краевых управлений Милиции и КГБ, направо улица вела к моему дому.

— Нам направо, — напомнил я.

— Мы сейчас заедем кое-куда, — сказал цыган, нервно оглядываясь назад, пытаясь в заднем стекле разглядеть погоню.

— Может мне выйти? — спросил я.

— Сиди! — резко сказал я. — Может это ты навёл?

Я охренел.

— Дурак, что ли? — спросил я.

— Папа! — скрипуче недовольно выдавила девочка.

— Извини, — сказал он. — Что-то я нервничаю.

Цыган повернул направо.

— У нас там деньги. Много денег. Если нас остановят, деньги изымут, как полученные незаконно.

— Покажи, — попросил я девчонку.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Вдруг у вас там кокаин?!

— Дурак, что ли? — возмутилась она.

— Покажи ему!

Девочка приоткрыла сумку. В ней были деньги.

— Я могу помочь. Есть одна нычка. Могу выскочить и там переждать пока проедут. Сяду на автобус и домой. Вы покатаетесь по городу, сбросите хвост, а вечером ко мне придите и деньги заберёте.

— Хитрый какой! — возмутилась девчонка. — А ты с деньгами, вьють! И исчезнешь!

— Дура, что ли! Куда мне исчезать. Меня первый же мент остановит и в «детприёмник» отправит.

Моя авантюра действительно зашла далеко. Не надо мне было соглашаться, но кто же знал, что у них деньги. По большому счёту, ну, остановят их, деньги заберут… Мне-то что? Или это я сейчас перед девчонкой выпендриваюсь?! Вот же козёл старый! Ну, почему, старый? Очень даже молодой! Даже слишком, к сожалению, молодой!

— Что за нычка?

— Тут на Лазо есть поворот к тридцать шестому причалу, и сразу проулок между домами. Там я и спрячусь.

Знал я, естественно, тот проулок из своей прошлой жизни. Жил я тут неподалёку и это был наш район и держала его наша «банда» — «Центральные». Сейчас я жил в другом районе и тут никого, официально, не знал. Крутиться тут в это время дня было опасно. Могли поймать и потрясти. Потрясти и вытрясти сумку бабок. И тогда меня зарежут. Оно мне надо?

— С Танькой пойдёшь, — услышал я и вздохнул облегчённо. — Этот поворот?

— Ага!

— Выскакивайте!

Я сидел ближе к тротуару, а потому схватил девчонку за руку, открыл правую дверь, и выскочив сам, выдернул из машины. Она едва усела выхватить за собой за ремень сумку, как жигули сорвались с места и дверь захлопнулась. Я рванулся, волоча Татьяну за собой и мы успели таки заскочить в подворотню, до появления преследовавших нас жигулей службы наружного наблюдения.

— Сюда, — крикнул я и затащил девочку в укрытый оцинкованной крышей заглубленный вход в полуподвал.

В щель между крышей и бетонным блоком, её держащим, мы увидели наших преследователей, промчавшихся вниз. Воздух распирал лёгкие. Сердце выпрыгивало из груди. Навалилась слабость. Мышцы, уставшие за неделю и особенно за вчерашний вечер выключились. Я опустился на ступеньки бетонной лестницы. Не успел я хоть чуть-чуть отдышаться, как раздался голос:

— А кто это у нас тут прячется?

— Пи*дец, — подумал я. — Приплыли!

— Воркуете, голубки? Сосётесь?

Это были мальчишеские голоса.

— Вот, сука, — подумал я. — Теперь уж точно — приехали.

Обернувшись к выходу увидел на фоне светлого пятна две фигуры.

— Клёвая девка.

— Ага! Тут мы её и вые*ем! Попались голубчики! Тут девки ссать садятся, а мы их… Хе-хе-хе! Того-этого! Хе-хе-хе!

— Выходи пацан! Так и быть, тебя не тронем, если девку нам оставишь. А ты сиди там, шалава. Нашла с кем е*аться. Нормальных парней тебе мало.

Я даже не стал вступать с ними в полемику, а кривясь от безысходности полез из подвала. Парням было лет по шестнадцать-семнадцать. Шансов у этого тела не было никаких.

— И на хрена я выпендривался? И на хрена я вообще в эту машину сел? Теперь получи позор и унижение. Они ещё заставят смтреть, как они её будут насиловать, а может и заставят тоже сджелать грязное дело, под угрозой ножа, например, чтобы в соучастники меня записать. Это чтобы не сдал я их. А девчонку потом зарежут. Что-то слышал я про такую серию убийств в свои годы. Женька не слышал, потому что не его это был район, а я слышал. Слышал же про этот подвал, но забыл? Сука!

Я вылез из-под низкой крыши едва не на четвереньках на трясущихся ногах. Тело откзывалось шевелиться.

— Да не ссы, пацан. Стой тут.

Справа стоящий парень попытался прижать меня к стене, толкнув в грудь рукой. Я упал спиной на стену, катнулся через плечи волной и ударил парня костяшками средних суставов правого кулака в висок. Вернее, чуть дальше виска, но не доходя уха.

— Труп, подумал я, когда увидел, как заваливается тело. — Пи*дец!

— Ах ты сука! — выкрикнул второй, щёлкая выкидухой.

Лезвие блеснуло и ударило меня в левый бок. Я прикрыл чужую руку своим предплечьем, одновременно подпрыгнув. От удара я отлетел метра на два от подвала и мог бы развернуться и бежать, но девчонка только-только появлялась из злополучного отверстия. Я снова кинулся на злодея, но вовремя понял, что она успевает выскочить. Оттолкнувщись левой ногой, я снова воспользовался стеной, катнувшись по ней как колобок назад, оттолкнулся от неё руками и побежал в противоположную от девчонки сторону.

— Сука! — заорал нападавший, и кинулся за мной, забыв обо всём.

Я, увидев, что девчонка вместе с сумкой метнулась к дороге, рванул в противоположную сторону. Проулок между кинотеатром «Комсомолец» и «Кукольным театром» выходил прямо к танцплощадке «Малый парк». Та, где выступал я вчера, называлась «Городской или Большой парк». Тут уже толклись самые нетерпеливые почитатели танцев и любители качель и других простейших аттракционов.

Преследователь отстал, а я, добежав до людного места, пошёл вверх к «Комсомольцу» и дальше Ленинской. Завернул направо за угол и увидел Татьяну. Она, увидев меня, бросилась мне навстречу. Только сейчас я заметил, что светит ещё вполне себе дневное солнце а по центральной улице Владивостока гуляют вполне себе приличные люди. Люди гуляют, а я, кажется, впервые в этом мире, убил человека.

Таня подбежала, схватила меня за руку и придала её к своему лицу.

— Ты чего? — спросил я, а она её поцеловала.

— Ты убил за меня человека, значит ты теперь мой, — сказала она, не поднимая глаз.

— Ты офигела! — возмутился я, оглядываясь по сторонам. — Никого я не убивал!

— Я видела, как падают люди, которых убили.

— Это нокаут! Ты не видела нокаутов!

— Я видела много драк.

Цыганка отняла лицо от моей руки и посмотрела на меня прищуренными глазами.

— Ты не хочешь быть моим?

— Дура, что ли? — я говорил, как все мальчишки Женькиного возраста говорили с девчонками. — Во первых, я ещё маленький, чтобы меня кто-нибудь имел, кроме матери. А если хочешь стать моей девушкой, то не я буду твой, а ты моя. Ты к этому готова?

— Ты же ещё маленький, — она улыбнулась.

— А ты? — я тоже улыбнулся.

Она потупила взгляд.

— И я…

— Во то-то. Будем дружить домами, короче.

— Хорошо! Будем дружить!

Девчонка покрутила головой и неожиданно чмокнула меня в щёку.

— Пошли на остановку к телефону, — сказала она. — Я папе позвоню. А ты поедешь домой.

— У него, что, в машине телефон? — удивился я.

— В машине? Нет, конечно. Фантастики начитался? Он сейчас где-нибудь остановится и будет звонить нашему диспетчеру. И мы тоже будем звонить но по другому телефону. Есть тут у нас такая квартира. Вот мы и поговорим с ним.

— Думаешь вас не прослушивают? — хмыкнул я.

— А мы ничего и не скажем. Я скажу, что нагулялась и иду домой. Куда, он догадается по кодовому слову. Мы снимаем несколько квартир.

— Может тебя проводить?

— Ты поедешь домой, — повторила она.

— А вечер?

— Что, вечер? Ничего не изменилось, Джони. Ничего не произошло такого… Сверхъестественного, от чего бы должен измениться вечер.

— Но ведь они хотели…

Я запнулся, глядя в её спокойные, чуть прищуренные глаза. Девчонка достала из-за спины нож типа «финка».

— У них бы ничего не получилось.

Я тоже прищурился и посмотрел на девчонку с большим интересом. Меня ещё поколачивало, если что…

— Пошли к телефону, а ты сразу садись в трамвай. Вон он едет, побежали.

Мы побежали к остановке. В трамвай я заскочил на отходе, придержав закрывающуюся дверь. Заскочил и сразу обернулся, стараясь разглядеть фигурку в синей юбке, красной блузке и синей курточке безрукавке. Только сейчас я понял, что синее, это джинса. Странно, что я раньше этого не замечал. Видимо потому, что я смотрел только в её глаза.

— Вот же старый пердун! — сказал я сам себе. — Уйми молодецкое либидо! Где твой, мать его, дзэн?!

Я так и простоял на задней площадке, держась обеими руками за опущенное стекло. В открытое окно врывался свежий морской ветерок и трепал отросшие за лето Женькины волосы. По моему утреннему мнению, вполне себе можно бы уже и подстричься. Сейчас уверенность таяла, таяла, таяла.

— Музыканту нужны патлы, — подумал я, пытаясь стереть стоящие перед моим взором её чёрные глаза. — Всё, пропал дом.

Я ни о чём не думал до самого кольца на Сахалинской. Я стоял и мысленно напевал: «Черные глаза — вспоминаю, умираю. Черные глаза, я только о тебе мечтаю. Черные глаза — самые прекрасные! Черные глаза, черные глаза, черные глаза». И так бесконечное число раз. И дорогу пешком я проделал в ритме «зажигательного грузинского танца», под ту же мысленную мелодию. Тамтарататам таратамтамтамтамтамтамтам…

— Пи*дец, короче! Пропал пацан! — думал я о себе, как о постороннем человеке, как будто это не я, а Женька втюрился в цыганскую девчонку. Дочку цыганского барона между прочим. Заметил я у него заветный перстенёк. Встречал я таких ребят в своей прошлой жизни. Да-а-а…

Цыганский барон, между прочим, имеет статус вора в законе, и связывать свою судьбу с чуждой мне культурой, мне никак не хотелось. Цыган сейчас мне пришлось использовать для отвлечения на них наружного наблюдения. И только! Всё остальное — от лукавого. Откровенно говоря, я терпеть не мог цыганщину. Не как народ, конечно, а как образ жизни. Танцы, песни, тоже муть полная, но жизнь попрошаек, мне была не приемлема. И жизнь мужского населения, полностью сидевшая на шеях жён и не вышедших замуж сестёр.

Это одна сторона, а другая такая же негативная — это то, что цыгане выдавали замуж своих дочерей с двенадцати лет. Как только девочка становилась девушкой, она становилась товаром для семьи. Её «тупо» продавали в другую семью, если семья, конечно, богатая.

Я, немного зная цыганские обычаи, понимал, что Роман, заметив интерес Татьяны ко мне, старался спихнуть свою своенравную дочурку за русского «Ваню-дурочка», привязав его семью к своему табору построенным на деньги барона домом.

— Хрен им, а не барабан, — думал я в ожидании матери словами из анекдота. — Подумаешь, чёрные глаза! Мало я таких глаз видел?! Но глаза, конечно, колдовские! Цыганщина! Может ведь и проклянуть. Тут свою силу показать надо. Силу и волю. В конце концов, я что обещал? Дружить домами! Вот и всё!

Роман приехал, как и договаривались. Он подъехал прямо к моему подъезду, вышел и, посигналив, стал протирать фары.

— Кто это? — спросила мать.

— Папа девочки знакомой. Они в центр едут, узнали, что мне надо вечером в «Городской парк» и предложили подвести.

— Что за девочка? — удивилась мать.

— С класса нашего. Танька Шаповалова одноклассница из семнадцатого дома.

— В дом бы пригласил. Неудобно. Люди под окнами ждут.

— Я тороплюсь, мам. И они тоже.

— Познакомишь потом.

— Уезжают они, — буркнул я, беря гитару, сумку с футболкой и второй «примочкой» и выходя.

— Куда? — опешила мать, уже нацелившаяся познакомиться с первой девочкой сына.

— Да, я откуда знаю «куда». На запад куда-то переезжают. В Молдавию, кажется. Всё, я пошёл.

— В Молдавии хорошо, виноград, яблоки, — проговорила, вздохнув мать Женьки.

Я услышал и скрипнул зубами. Только у меня улеглось…

— Привет, добрый молодец. Садись, прокачу, — встретил меня залихватски цыган. — Куда везти?

— В ад, — проговорил я мрачно.

— Э-э-э… Не надо так шутить! Ты крещёный?

Я покрутил головой.

— Вот! А мы христиане…

Я посмотрел ему в глаза.

— А заповедь не «укради»?

Цыган скривился и показал на машину.

— Садись.

Я сел. Мы поехали.

— Спасибо тебе хотел сказать и поговорить, пока Татьяны нет. Как мужчина с мужчиной.

— Как вас по отчеству, Роман?

— Григорьевич.

Я вздохнул.

— Ну какой из меня, Роман Григорьевич, мужчина. Может у вас, у цыган мальчики в двенадцать лет становятся мужчинами, а у нас, у русских пацанов, в этом возрасте в голове ветер. Не женятся у нас в таком возрасте. Да и закон — превыше всего. Уголовный кодекс надо чтить, как говорил известный персонаж.

— Читал «Двенадцать стульев»?

— И «Золотого телёнка».

— Ты, не погодам, развит.

— Роман Григорьевич, то, что я в девять лет прочитал «Голову профессора Доуэля» Беляева, не говорит о том, что я развит. Начитан, может быть, но не развит. Это разные вещи. Поэтому на ваше предложение я отвечу сразу отказом, чтобы между нами не было недомолвок.

Цыган покрутил головой.

— То, как ты строишь свою речь, говорит как раз-таки о твоём развитии. Ты развит не по годам.

— Может быть, но жениться пока не готов. Я предложил вашей дочери дружить домами.

Я улыбнулся его отображению в зеркале заднего вида, через которое мы с ним переглядывались.

— Хорошо, закрыли тему. Ты нас сегодня сильно выручил. Очень сильно. И меня спас от позора и дочь мою. Она бы, конечно этим ублюдкам в руки не далась, но и сама могла пострадать. Ты спас её, убив насильника.

— Убил? — скривился я. — Откуда известно?

— Э-э-э… У нас связи в милиции. Думаешь, дали бы нам в центре города торговать? Мне сразу позвонили. Они всегда звонят, если что случается. Спрашивают: видели, не видели, знаем, не знаем. Уголовный розыск… Мы говорим, если знаем. Сегодня спросили, я сказал, что не знаем кто убил. Сказали, профессионал какой-то. Спортсмен. Второй заявил, что взрослый спортсмен напал, одетый в спортивный костюм. Очевидцы взрослого не видели, а мальчишку видели. Несколько человек видело. Фоторобот составили. Вот.

Цыган протянул мне фотографию, с которой смотрел я. У меня внутри всё похолодело, сердце провалилось куда-то глубоко-глубоко.

— Не докажут, — вдруг осипшим голосом проговорил я.

— Поверить сложно, но можно. Чего только в этой жизни не было. Но, если что, можешь, смело говорить правду. Если, тебя всё-таки опознают и привлекут… За то, что вы убежали с места преступления вас не осудят. Дети… Испугались…

Я недовольно покрутил головой. Налип, таки… И ведь я специально бил именно «туда», куда очень больно, но не опасно. Ведь не мог я проломить височную кость средними суставами пальцев! Никак не мог. Затылкомон, вроде, не бился…

— От чего он умер-то? — спросил я дрожащим голосом.

Я никогда в жизни не убивал человека. В той жизни. А в этой, едва её начал — убил.

— От кровоизлияния в мозг. Порвался какой-то сосуд где-то в мозжечке.

— Вот, блять! — ругнулся я.

— Ты его один раз ударил?

— Да, что там ударил?! — возмутился я. — Отмахнулся. Когда он меня в грудь ударил, я в стену спиной стукнулся и головой немного… Затылком. Махнул рукой и попал куда-то. Даже кулак не сжат был до конца. Вот костяшки сбиты.

Я показал. Цыган искоса глянул.

— Боксёрский удар. Так боксёры бьют в перчатках. Драчуны так не бьют. Пальцы сломать можно.

— Ага, — подумал я. — Бью! Бьют! Ещё как бьют. Вот вам и пример. Я только кисть и успел напрячь. Недаром на кулаках отжимался. Недаром. А сустав среднего пальца немного распух и болит. Какая, нафик, сегодня игра на гитаре? Но обещал.

— Распух палец, гляжу, — хмыкнул цыган. — Знатно ты его приложил.

— А я вот не понял, — решил переключить разговор с себя любимого. — Вы сказали, что стучите на уголовку, а это разве по понятиям?

— То есть? Причём тут понятия и я? Я к уголовной ответственности не привлекался. Я, как ты сказал, чту уголовный кодекс.

— Но вы ведь цыганский барон? Авторитет…

— Ах, ты про это, — он покосился на перстень на правой руке. — Это разные вещи. Мы уважаемые люди в своём обществе, да. Бароны собираются вместе и решают возникшие между таборами проблемы. Кто-то жену себе украл, кто-то лошадь, подрались, то-сё… Много проблем. Вот приехали к вам, а тут другие цыгане, э-э-э, работают. Порешали… Они уехали, потому, что были не правы. А с милицией приходится делиться и деньгами, и сведениями. Своих мы не выдаём, чужих сам Бог велел. Не мы такие, жизнь такая.

— Понятно, — хмыкнул я, зная случаи, когда цыгане сдавали и чужих, и своих. Всех подряд, короче.

Цыган минут десять ехал молча, потом спросил:

— Что делать будешь?

— С чем? — «удивился» я.

— Ну, как с чем? Тебя же искать будут. И менты, и эти…

— Пусть ищут, — скривился я. — Я их сам первый найду. Сможете узнать данные заявителя: кто такой, где живёт, кто за него мазу держит[14]?

— Ты и такое знаешь?! Ты удивляешь меня всё больше и больше… И пугаешь даже. Поначалу — когда я тебе фото показал — ты испугался, было заметно, но сейчас ты спокоен, как удав, сожравший кролика.

— Ну, вот такой я! Что поделаешь?! — вспылил я, помолчал, потом извинился. — Прошу извинить. Вспылил!

— Ничего-ничего, — хмыкнул цыган. — Это даже хорошо, а то я уж подумал, что ты не ребёнок, а робот из фильма «Я роббот», видел такой?

— Не помню, — буркнул я. — Так поможете?

— Всё-таки — робот, — вздохнул цыган, перегнулся, достал из «бардачка» листок бумаги и передал мне.

— Фролов Максим Иванович, пятьдесят шестого, улица Русская… Понятно. Спасибо.

— Убьёшь?

— Да вы что! — воскликнул я. — Зверь я, что ли?

— Таня говорила, что они нескольких там, э-э-э, того, и убили. Да?

— Так этот и говорил, — буркнул я, обдумывая коварный план.

— Ты, это… Не переживай и не думай про него. Не будет он жить. Я сказал.

Последние два слова дались цыгану с трудом, и он их почти прохрипел. В зеркале я увидел лицо волка.

Татьяну мы подобрали в центре возле гастронома номер один на углу Океанского проспекта.

— Привет, — сказала она. — Чего такие оба надутые? Не поругались?

Кто бы что ни рассказывал о главенстве мужчины в цыганской семье, врут они всё. Женщина у цыган глава семейства. Думаю, когда-то у них был матриархат и многомужество. И амазонки, это, наверное, они. Говорят же, что где-то на Дону жили такие племена, состоящие из воинственных женщин. Предполагаю, это могли быть они.

— С чего бы нам ругаться? Мы думаем, как жить дальше? — сказал цыган.

— Что-то путное надумали? — она улыбнулась.

— Мы поняли, что жизнь прекрасна и удивительна такая, как она есть, — выдал я. — И надо радоваться тому, что нам дано.

Татьяна похлопала ресницами, явно ничего не понимая.

— Э-э-э-х, хорошо сказал, — рассмеялся цыган.

Девочка покачала головой.

— Правильно мать сказала: «Зря ты их оставила одних».

— О чём ты? — нахмурился цыган.

— Да ну тебя, папа. Всё испортил, да?

— Что, сразу, испортил? Он и не собирался с нами ехать. Испортил я! Это он меня испортил!

— Вот-вот… Всё с вами понятно. Он дал тебя убедить. Всё верно мать говорила.

Я сидел и балдел, глядя на черноглвзку. Они, эта маленькая сучка и её мамаша, меня уже попилили и съели. Без соли и перца. Но сейчас я не был подвластен чарам чёрных глаз, что буквально свели меня с ума три часа назад. Я сидел и молчал, улыбаясь глядя на меня. Она тоже посмотрела на меня. Улыбнулась.

— Ладно, только за то, что ты убил за меня человека, я прощаю тебя, и ты не умрёшь. Чужой жизнью ты купил свою. Так мама и сказала: «Отпусти его, если попросит». Ты просишь?

Я смотрел на неё улыбаясь, чуть прищурив глаза.

— Да… Ты точно наш, — сказала девчонка. — Эти карие глаза…

— Ты всё поймёшь из моих песен, — сказал я. — Тем более, что мы уже приехали.

До перерыва мы стояли и слушали. Билетёрша, как только я назвал пароль: «К музыкантам», глянула на меня, на мою гитару, стукнула себя по голове и, сказав: «Джони», меня пропустила. Я едва не рассмеялся, но сдержался, зная по себе, насколько старость — не радость.

В перерыве я, пожав всем руки, обратился к Славику.

— Сможешь песню одну исполнить прямо с листа?

— Смотря какую песню и смотря с какого листа.

Я подал лист бумаги в клеточку с переделанным мной текстом песни Чижа «Ты ушла рано утром». Переделанным капитально, но музыка осталась прежней. Из-за музыки то и… Да-а-а…

— Написал блюз про басиста.

— Юлюз, да ещё и про басиста? Прикольно! Покажи.

— Слова так себе, но…

Он задумчиво почесал щёку.

— Концовочка ничего себе. Наиграй мелодию.

— Сначала бас.

Я наиграл басовую партию.

— Прикольнинько. А мелодия?

Напел.

— Ничё так себе. Только не блюз это, так… Породия, но оригинальная.

— Тут, тут, тут, тут, — синкопы и паузы.

Славик взял листок.

— Вот аккорды.

— Да понятно с аккордами. Мелодию бы ты написал, не уловил я что — то. Сам бы и спел…

— Взрослая она.

Славик ещё раз заглянул в текст.

— Ну, да…

— Нотный лист есть?

— Найдём. Ты ноты знаешь? Ах, ну, да… Забыл, что ты у нас вундеркинд. На.

Он вытащил из какой-то своей папки нотную тетрадь, а я быстро натыкал на нотном стане точек и добавил им хвостиков.

— Во, даёт, — восхитился барабанщик. — Мне бы так.

— В школу ходить надо было, бестолочь, — шутливо замахнулся на него рукой Славик.

Тут же под нотами я написал слова. Что это я дома не додумался разлиновать и нотки расставить. Не тем голова была занята. Выкорчёвывал из себя «раба», как говорится. Да-а-а…

— Вот это другое дело. Теперь всё понятно. Володя посмотри, пацан песню прикольную принёс.

— Знаешь, Славик, я вот, что скажу… Или он, или я, — сказал Гутман. — Что за фигня! Где это видано, чтобы малолетки меня играть учили?

— Ты чо, с дуба рухнул? У него песни клёвые. Их играть сразу можно, с листа. Они простые, как три копейки, но клёвыё.

— Клёвая музыка, да. Мне нравится, — сказал опять вмазанный клавишник.

— И мне! — кивнул тоже вмазанный барабанщик. Чо ты, Вова, кипешуешь?

— Да пошли вы! Ну и что, что у него песни клёвые! У меня тоже песни клёвые, а мы их не играем.

— Свою нудятину, которую ты называешь «баллады», играй и пой сам. Отнеё скулы сводит.

— А меня от твоих песен тошнит.

— Короче! Я сказал: Или я, или он! Выбирайте!

— Вот ты жаба, Вова. Получил фуз, за общие деньги и в кусты. Свою группу собрал?

— Какую группу? Нет у меня никакой группы?

— Ой, да я тебя умоляю. Сёма нам рассказал, как ты его в ДК «Ленина» подсидел, да мы не поверили, да Костя?

— Было такое!

— Поэтому, не надо ля-ля, Вова. Намылился на сторону, вали. Найдём мы гитариста. Пацан, конечно, играть не будет… Найдём. Свято место пусто не бывает. Сам знаешь! Но тебе мой совет… Бодяжь свою шнягу фирмой, а то забросают тебя тухлыми яйцами. Так, что, это не мы должны выбирать, а ты выбирай.

— Да, пошли вы! — прошипел Гутман и стал собираться.

— Ты, Вова, сам собирайся, а его «машинку» оставь.

— Она не его, — буркнул Гутман.

— Но и не твоя.

Я тронул Славика за локоть.

— Пусть забирает, у меня лучше есть, — сказал я, доставая бордовую коробочку из сумки. Тут, кстати, я тебе футболку принёс, как обещал.

— Ну, ты молоток, Джони! Забирай, но завтра, чтобы всё возместил.

Гутман собирался, мы разговаривали. Вернее, присел на Славика я.

— Мне надо, чтобы ты объявил, что эту песню написал я только что сегодня, для девушки Татьяны, которая находится в этом зале.

— В этом зале? Где? Я же должен на неё смотреть, когда буду говорить.

— Вон она, с отцом стоит.

— Фига себе! Я знаю её! Подкатывали к ней, но она отшивает всех сразу. и её да этот дядька встречает. Серьёзный. Так он её папа, или папик?

— Папа-папа. Он — цыганский барон, если что.

— Фигасе! — присвистнул Славик. — Ну у тебя и знакомые, то музыканты Московские, то аж целый цыганский барон с дочкой. Симпотная кстати… Дружишь с ней?

— Женить хотят, — вздохнул я.

— Чо-о-о? Офигел, что ли? — хохотнул Славик шёпотом. — Какая, женитьба? Тебе двенадцать.

— Вот и я им говорю, что не готов я ещё к серьёзным отношениям.

Славик фыркнул.

— У них с двенадцати лет женятся, — пояснил я.

— Да ты чо? — распахнул глаза басист. — Да ну на!

— Отвечаю.

— Пи*дец. Но ведь ты не цыган.

— Зовут в табор, но… Хрен им а не барабан.

— Причём тут барабан? Что за барабан?

— Анекдот такой.

— Расскажи.

Рассказал. Посмеялись. Особенно анекдот понравился барабанщику. Он ещё долго гыгыкал и тыкал себя палочками в грудь, восклицая:

— Хрен вам а не барабан!

Но мне не удалось соскочить с неприятной мне темы.

— Значит тебя хотят сделать цыганом? — продолжил меня пытать Славик.

— Хотят. Дом обещают в Молдавии…

— Дом в Молдавии? Клёво. Там тепло, яблоки и виноград. Винища… Залейся. Вкусное… И что тебе надо для того, чтобы встретить старость? Хе-хе-хе Шучу-шучу… Не хочешь становиться цыганом? Понимаю… Хе-хе-хе!

— Тебе смешно, а я не могу отбрехаться. Пристали, как…

— Так ты хочешь песней всё сказать, чтобы не обидеть. Грамотно. Посвяти ей песню. Не написал для неё, а посвятил ей. Совсем другое отношение к тебе будет. Когда женщине посвящают песню или стихи, это на века.

— Согласен.

Гутман собрался и ушёл. Я встал на его место со своей «Арией», но Славик достал из коморки «полуакустику» Ямаху. Похожую, кстати, на «Гипсон».

— Ух ты! — восхитился я.

— Лабай, лабух! — похихикал Славик и подошёл к микрофону.

— Второе отделение нашей панцевальной программы мы начинаем с песни, которую наш молодой гитарист посвятил девушке Татьяне, которая находится вместе с нами. Джони написал её только сегодня и она должна вам понравиться. Это очень медленный танец.

Дук-дук, ударил бас и Славик запел:

— Я ушёл почему-то, чуть позже шести. Я ушел почему-то, где-то чуть позже шести. Мы с тобою расстались. Я посмотрел на часы. Двери скрипнув трамвая, прошептали: «Прости…»

Дальше я не особо переделывал. Убрал «подушк» вместо неё вставил: «Мне на память», выкинул, про «искал тебя и здесь и там…» (Простите меня Чиж и Ко).

В общем, песня удалась и гитарная партия мне удалась. Звук у гитары был чистейший, струны фирмовые и тянулись прекрасно. А я старался в протяжку вложить всё своё страдание.

Барабанщик был тоже в «ударе». Басист импровизировал, одухотворённо высунув язык и ингда трогая струны большим пальцем, имитируя «слэп». Получалось не очень, но складно. Вермона поддерживала тему редкими аккордами. Костик почти спал. Как уже говорилось, они с барабанщиком перед работой накатили, но на Витька водка действовала возбуждающе, а Костика наоборот, тупила и усыпляла.

Дослушав песню, мои «цыганские друзья» помахали мне руками и растаяли в толпе толкущихся на танцполе пар и отдельных личностей. Я с облегчением вздохнул.

— Эх, джони, Джони, — сожалеюще проговорил Славик. — А вдруг ты счастье своё профукал?

— Нафиг-нафиг такое счастье, — подумал я, но промолчал. Мне ни с кем не хотелось говорить про моё счастье. Я ещё сам не знал, какое оно тут моё счастье.

Мальчишки бухты Тихой жили, по сути, на Клондайке. Бывшая промышленная свалка, как я говорил раньше, давала для мальчишеской жизни практически всё, что нужно для мальчишеского счастья: различную, можно сказать — любую, проволоку для браслетов, колец, плёток и пулек, свинец из негодных аккумуляторов шел на грузила, из медных, медно-никелевых и даже нержавеющих трубок разного диаметра изготовляли самопалы и пистолеты под боевые патроны, кислотой из тех же аккумуляторов вытравливали изображения на ножах, выточенных из каких-то стальных подпружиненных пластин. Валялись куски разного металла: профиль, лист, пруток, вполне себе пригодные для изготовления какой-нибудь продукции, или для вторичной переработки, но это просто вывозили и сваливали метрах в ста перед Женькиным домом.

Ещё на свалку периодически вывозили меловые формы для фарфоровых изделий и белую глину. Тут, кстати, я нашёл и здоровый кусок транспортёрной ленты, из которой вырезал первые штампы. Информацию о свалке я почерпнул из памяти Женьки, но его память была пассивна к богатствам, лежащим у его ног. Что имеешь, не хранишь, как говориться. Да, пацаны брали для себя нужное, но дальше насущных проблем не заглядывали. Я же, увидев свалку, «заболел золотой лихорадкой» и назвал её «моя прелесть». Во-первых я собрал весь свинец и натащил домой глины. Во вторых разрезал транспортёрную ленту на прямоугольные куски и сложил на балконе, уложив на бетонный пол (деревянного пола на балконе не было).

Резать было трудно, но я принимал трудности, как тренировку тела и духа. В третьих, собрал проволоку, предварительно освободив её от изоляции и складировал на том же балконе. Я несколько забежал вперёд, объявив процесс «собирательства» законченным. Нет, сейчас он только начался и не прекращался до того времени, пока это территорию не разравняли, не засыпали и не устроили на ней стадион. Но я, действительно забегаю вперёд.

До обыска в нашей квартире дело не дошло. Видимо, цыгане, с которыми свела меня судьба, действительно платили кому надо достаточно, чтобы их не трогали. Цыгане исчезли, мальчик на барахолке больше не появлялся, товар тоже, а значит, мальчик просто решил подзаработать летом на мороженое. То есть для органов я был понятен, прозрачен и чист, как стёклышко.

Вскоре барахолка вообще переехала далеко за город. А я с художественной печатью решил пока завязать. Деньги пока в семье были. Тратиться мы не стали. Я передумал «влатываться» в джинсу о чём Позднякову и заявил. Зато мы с матерью накупили мне трусов, рубашек, несколько брюк, свитерок, приличное драповое пальтецо, шапку. Она себе тоже купила тёплое пальто, платья и что-то ещё из вещей. Ходила она довольная и это для меня было самое главное.

Деньги так и хранились в моём диване, но «захоронку» я переделал, переместив карман под диван. Вторую кнопку я продал Славику, который получил деньги от Гутмана и добавил свои. Он, и был руководителем группы не потому, что лучше всех разбирался в музыке, а потому, что имел необходимую аппаратуру: усилители, акустические колонки, микрофоны, барабаны. Это было всё его. Поэтому, это он приглашал музыкантов с ним играть, то есть работать. И творческое начало было здесь очень даже на последнем месте.

Иллюзий в отношении моего участия в работе его группы Славик не строил. Мне надо было подрасти хотя бы годика на два. Однако он попытался «закинуть удочку» на счёт творческого сотрудничества. Попытался, но я его «прокинул», сказав, что песню про басиста сочинил тоже не я. Просто мне нужно было тогда отбиться от цыган и я вынужден был так поступить. Славик понял и не обиделся.

С музыкой я тоже решил пока не заморачиваться. Меня ожидало испытание школой, и я решил полностью посвятить себя ей. Честно говоря, меня физически колотило, когда я третьего сентября надел ранец и пошёл в школу. Немного разбавила моё напряжение соседка, дочка которой пошла в первый класс. Они стояли у подъезда с гладиолусами напряжённые и даже испуганные.

— Боишься, — спросил я Ирку.

— Та кивнула.

— Не бойся. Я тебя буду охранять.

— Правда? — спросила она, с надеждой заглядывая мне в глаза.

— Правда. Пошли.

Я взял её за одну руку, тётя Света за другую и мы пошли.

В школе всё было плохо. Мне сразу не понравился непререкаемый повелительный тон учителей, завучей и директора звучавший на линейке, словно плётки загонщиков. И это при том, что они улыбались. Не понравились хулиганы-старшеклассники, выискивающие жертв среди низших по статусу, не понравились крикливые и жеманничающие девчонки, что-то из себя воображавшие, не понравился наш шестой «а» класс.

— Ты чего такой хмурый? — спросил Мишка. — В школу не хочется?

— Не хочется, — буркнул я.

— Боишься, что снова дразнить станут?

— Кто меня дразнить станет?

Мишка скривился.

— Ну, тебя же дразнили.

— За что?

— Ну… За фамилию, там, за двойки.

— А-а-а… Пусть дразнят, — отмахнулся я. — Пофиг. А двоек у меня больше не будет.

— Ну-ну, — сказал Мишка и недоверчиво рассмеялся. — В шестом математика посложнее будет, а ты и дроби не осилил.

— А тебе в падлу было со мной позаниматься? — огрызнулся я.

— Да-а-а… Мы занимались. Ты сам не хотел. «Я сам, я сам», — передразнил он, кривляясь.

Меня, что ли передразнил? Мишка был прав. Женька стыдился того, что с ним занимается его одноклассник. Он вообще был излишне гордый, мой реципиент. Может из-за фамилии. Из-за того, что его постоянно дразнили, он стал таким ранимым? На фотографиях Женика был вечно насупленным. Вот и на прошлогодней классной фотографии Женька стоял хмурый. Вспомнив об этом, я сделал лицо попроще.

— Во! Молодец! — одобрил Мишка. — Пошли они все!

Фамилия «Дряхлов», конечно, так себе подарок на день рождения, но ведь не «Дураков» и не «Малафеев»? Но кличка «Дряхлый» прилипла к Женьке в школе сразу и с этим тоже надо было как-то жить. И дело было даже не в дразнении, а в отношении. Какая девчонка станет дружить с мальчиком, имеющим такую фамилию?

— Да пошли они все! — подумал и я.

— Смотри, смотри, какой здоровый, — Мишка тыкал пальцем на мальчишку выше нас с Мишкой на голову, но стоящего в толпе наших одноклассников. — Ни фига себе. И рожа тупая! Что за…

— Выровнялись все! Подровнялись! Тишина!

Линейка прошла штатно и мы разбрелись по классам. Нашей классной была англичанка, а классная комната находилась на третьем этаже. На классном часе дылду вывели к доске и объявили, что нового мальчика зовут Женя Рошкаль. Рошкаль был выше и, вероятно, сильнее всех наших пацанов, и лицо у него было какое-то не доброе. Он оглядел всех прищуренными глазами и я почувствовал, что мы все «попали».

Оценивая для себя степень риска нахождения среди одноклассников, я обратил внимание на имеющих неопрятный вид гопников Кепова и Симонова. Остальные ребята, вроде бы, были нормальные, но за каждым из них стоял его двор. Где-то наверное дворы, были неорганизованные, как например, наш, но в основном дворы за своих пацанов стояли.

Интересно, что хулиганистые ребята, проживающие в каждом отдельно взятом дворе, сбивались в свои стаи, промышлявшие уголовными преступлениями. И за таких уже стояла так называемая «толпа», в которой руководил свой лидер. Такие группировки на Тихой существовали, но Женька особо про них ничего не знал.

По переглядкам между новеньким и нашими хулиганами я понял, что они друг друга знают, но скорее всего, находятся в конфронтации.

— Ничего, — подумал я. — Ворон ворону глаз не выклюет. Они друг с другом сговорятся. А страдать будут простые мальчишки и девчонки. Я сейчас был потенциальным и основным объектом насмешек и издевательств. Риски были высоки, и я к ним ещё совсем не был готов. Да-а-а…

А потом началось. Каждый следующий учитель напоминал мне о том, что в предыдущем году меня перевели в этот класс, пойдя навстречу просьбам моей матери и интересовался, готовился ли я летом к новому учебному году. Об этом спросила классная руководитель, математичка, историчка, географиня и русыня. Как я понял, завтра опрос и унижение должен был продолжиться, поэтому после уроков я подошёл к нашей классной и попросил её организовать мой опрос по предметам пятого класса, а не позорить меня перед одноклассниками.

Рагиня, такую фамилию носила наша классная (и чем она лучше моей?), удивилась.

— Кто это тебя позорит, Дряхлов?

— Вы меня позорите, Надежда Петровна и все другие учителя. Позорите перед одноклассниками. И подрываете мою самооценку.

— Чем же мы тебя позорим, Дряхлов? — вызывающе спросила классная. — И где ты таких умных слов нахватался?!

— Ну, во-первых не Дряхлов, а Женя. Я же вас не зову, Рагиня. А позорите вы меня своим пренебрежением и неуважением ко мне. Ваша обязанность давать знания и проверять их усвояемость учениками, не умоляя, между прочим, их человеческого достоинства.

— Чего? — выпучила глаза классная. — Ты белены объелся, Дряхлов? Ты с чего это взял, что можешь рассуждать об обязанностях учителей? Ты кто такой, Дряхлов?

— С вашего позволения, Надежда Петровна, — я Евгений Валентинович.

— Выйди вон и завтра без матери в школу не приходи.

— Мать моя работает на режимном предприятии и не может так просто оставить своё рабочее место по прихоти хоть и классного руководителя, но простой учительницы. Мать в школу завтра не придёт. Хотите, сразу собирайте педсовет. Так даже лучше будет. А на занятия я ходить буду. А если меня перестанут допускать до уроков, напишу жалобу в РОНО о лишении меня права всеобщеобязательного восьмилетнего образования, предоставленного мне сто двадцать первой статьёй конституции СССР.

— Завтра…

Она задохнулась от гнева.

— Завтра же на педсовет.

— Отлично, — сказал я. — Могу идти?

— Пошёл вон.

— О вашем персональном неуважительном отношении к ученикам я изложу в своей жалобе, которую сегодня же отправлю куда следует.

Женька не любил свою классную, за то, что та не любила его. Проанализировав сложившиеся меж ними отношения, я предположил, что Женькина фамилия раздражала классную и напоминала ей о её фамилии. Она, наверное, тоже страдала из-за своей некрасивой фамилии, предполагая, как её называют детишки, и поднимала свою самооценку за счёт произнесения Женькиной фамилии. Хотя, на мой взгляд, при фамилии Рагиня, прозвище излишне.

Я вышел и отправился домой. Завтра в расписании стояли: математика, английский, физика, черчение, рисование. Учебники мы получили, надо было полистать, выучить тему по математике и сделать «домашку». Математичка задала учить сразу два параграфа: «выражения и множество его значений» и «тождественно равные выражения».

Как не странно, в тождества пришлось вникать. Хорошо ещё, что весь урок я слушал учителя, а не переписывался с друзьями, как Мишка. Но тот сразу уловил суть понятия, и порешав все примеры в учебнике, развлекался от души. Математичка Вера Ивановна несколько раз сделала ему замечание, а потом сказала читать параграфы дальше или выгонит с урока. Мишка затих.

Он сидел с Костей по фамилии Швед, я сидел с Олей Шамгуновой. Самой толстой девочкой в классе. Надо же, как мне и тут повезло! Дряхлов и Шамгунова. Капец!

— Недаром мать меня называла невезучим, — подумал я, а потом меня, словно пробило током. — Блин, она и меня уже зомбировала этим словом! Разве можно разбрасываться такими установками?!

Так что с тождествами я разобрался быстро, хотя долго думал над значком типа обратной буквы «Э». Потом вспомнил, что о нём, совершенно вскользь, словно ученики должны его знать. Ученики, вероятно, знали. Я и Женька — нет. Учительница даже не о нём сказала, а просто сказала: «икс» принадлежит множеству целых чисел «зет» и написала между ними этот значок. Блин, хорошо, что я её слушал…

Я стал замечать, что пытаясь соответствовать возрасту использую Женькин небогатый словарный и задумался о том, а надо ли засорять речь «паразитами»? Но ничего не удумал. Похлже, что сегодня я и так перешёл некую черту между взрослыми и детьми. Завтрашний педсовет покажет, «ху есть ху». А то, что классная вытащит меня на педсовет — однозначно.

То есть, делая домашнюю работу по математике, я понял, что учёба лёгкой не будет. Мои личные знания обрывочны и не системны, а в любой науке важно понимание системы. Одно понятие тянется за другим и эту цепочку ни в коем случае нельзя прерывать. Так, что, учиться, учиться, и учиться, иначе удачи не видать.

Мой разум, хоть и продвинутый, но не молодой. И лёг не на мои мозги, а на Женькины, кои, если честно говорить, меня не устраивали. Запущенные мозги мне достались. Тормознутые. Разум — разумом, а нейроны в головах людей движутся по-разному. И мне надо будет ох, как потрудиться, чтобы доставшиеся мне мозги «разогнать», «прокачать» и наполнить их нужной мне информацией. Да-а-а…

Почитал немного физику и понял, что забыл что такое «диффузия», потом вспомнил. Понял, что не смог бы сказать определение материи и из чего она состоит. А учителя станут требовать не пересказ, а «определения» и правила строго по учебнику. Дела-а-а…

— Мля-я-ять. Надо напрягать ум, всё читать и разбираться! — подумал я. — Легко мне школа не дастся. Гранит, бля, науки, придётся грызть простыми человеческими зубами.

Кстати о зубах… Надо идти в поликлинику и отдаваться зубному врачу и жутко современной бормашине. Сверлили в это время, помниться, без обезболивающего наркоза. Я в детстве жутко боялся зубных врачей и не любил. И было, надо сказать, за что.

Английский сначала порадовал, но потом я снова понял, что толком рассказать то, что там написано не смогу. Глаголы «би и хэв». Ну что можно сказать про них? Английский-то я знаю, но разговорный. Письменный уже хуже. Привык, понимаешь, к корректировке текста «вёрдом». Да-а-а… Беда, однако. Всё учить… Всё учить… Иначе — кранты! Учителя ведь сейчас задолбят. Или лапки завтра поднять? Дескать, простите люди добрые! Был, бля, не прав, вспылил. Позвольте искупить вину кровью?! Ай-йай-йа-а-ай… И что меня закусило с этой Рагиней?

Короче, гулять вечером я не пошёл, корпел над учебниками. А пацаны звали… Но мне-то они что? Да и я им… Тот год почти на улицу не выходил. Привыкли они без меня… То есть без Женьки. Ну и славно.

Но вообще-то, английский мне понравилось повторять. Уже сейчас я заметил нюансы, на которые не обращал раньше внимания и ошибки. Например, в произношении простейшей фразы: «Хау ар ю». Я говорил с ударением на последнее слово, а не на «ар». Вот так-то, знаток английского. Забавно, но я готов был заняться английским основательно. Я его и начинал изучать, чтобы читать книги, и добился определённых результатов. А для переговоров с японцами, хватало и косноязычия, как оказалось.

Я взял ватман и нарезал из него карточек. На карточки из учебника английского языка выписал «новые» слова, которые имелись в каждой новой теме. На первую свою в этом мире карточку выписал: collective farmer, newspaper, time: have a good time, walk: go for a walk, hullo, и так далее. На второй: everybody, everything… И пословицу: Everything is good in its season.

— Тоже самое надо делать и по другим предметам, — подумал я. — Особенно по истории. Там главное — даты, события.

На меня даже напало что-то типа азарта. Как это в школе учиться по-настоящему? Ведь и в прошлой жизни я почти не учился. Само давалось. А если учиться? Ха! Условия не те! Голова не та! Мне бы ту голову! Но та голова сейчас не у меня этого, а у меня того самого, двенадцатилетнего ученика, «гоняющего балду», как говорил мой отец, с сожалением глядя на меня, и голубей в центре города. А если бы я тогда учился…

То тогда, скорее всего, не стал бы хорошим спортсменом, так как это означало, что мне больше интересна наука, чем эксперименты со своим телом. Может быть, я стал бы хорошим учёным и принёс бы больший вклад в обороноспособность своего государства. Или, хе-хе, чужого, если бы сбежал за рубеж. Да-а-а…

А сейчас я ведь мог попробовать первый вариант своего развития, то есть, усиленными и, главное, систематическими занятиями развить до максимума мозг реципиента. Это то, наверное, единственное, что может позабавить меня в этом мире.

Спорт мне нужен только лишь для здоровья и самообороны. А так как спорт и здоровье понятия не совместимы, то и буду я заниматься спортом только «для себя». Кстати, сегодняшнюю тренировку по боксу я, готовясь к завтрашним «урокам» пропустил.

А так, тренировки по боксу шли своим чередом. Я нарабатывал скорость ног и перемещений подставными шагами, реакцию на удары и уходы нырками и уклонами. Тренер во время того, как работал с кем-то на ринге, давал нам возможность самоподготовки и использовал свои «старые» методы подготовки.

Делал шаговую «дорожку» вперёд-назад на два-три удара, с уклонами и встречными ударными связками из прямых, апперкотов и боковых. Это была моя стандартная тренировочная дорожка, которую я делал многие годы, и за счёт которой держал в «боксёрском» тонусе своё тело. Если бы прибавить к уклону ногу, то это получился бы другой спорт, которого в СССР ещё нет. А мы изучаем бокс. Ноги включаю, занимаясь по утрам в лесу. Ноги и маховую растяжку для ног.

Нагрузку на руки пока не давал, берёг сердце. Ему и этих нагрузок хватало. Да и простые удары руками в воздух, достаточно грузили слабые Женькины мышцы. Мне нужен был год, чтобы перейти к «кроссфиту»[15], о котором в СССР не знали, но фактически использовали те же принципы. «Старенькие» боксеры выполняли круговые тренировки, которые прокачивали их выносливость и делали функциональными монстрами. Спортсмены переходил от одного снаряда к другому — упражнения и их количество зависели от состояния спортсмена и целей тренировки. Я пока к таким тренировкам был не готов и тренировался индивидуально.

Я знал, что советские тренеры не любили работу с железом, а некоторые и вовсе запрещали ученикам работать со свободными весами. Железо использовалось лишь для развития мышц, которые задействованы в ударе. В остальном же главной целью тренировок была прокачка выносливости. Полчаса прыжков со скакалкой, считали они, были намного эффективнее, чем жим лёжа или подъёмы на бицепс.

С этим я был категорически не согласен.

Советские тренеры взяли за основу игровой стиль, хорошо подходивший для любительского бокса, но категорически не подходивший профессиональному. Советский боксёр, как правило, работал с дальней дистанции, преимущественно прямыми ударами. Такая манера была довольно энергозатратна и уменьшала возможность нанесения нокаутирующего удара, однако, этой базы вполне хватало на три полных раунда.

Но не для меня. Мне нравились длинные удары, но, как бывший борец, мне больше нравилась средняя с работой по корпусу и клинч, с переходом на броски. Это если один на один.

Тренер наблюдал за моими «экзерсисами»[16] молча и, не встревая в процесс, несколько тренировок, потом подошёл и спросил:

— Зачем ты тратишь время на отработку ударов по корпусу? Мы не защищаемся, а нападаем. В клинч не лезем, из углов уходим. Поэтому, ни на апперкоты, ни на короткие боковые в корпус время не трать. И вообще, кто тебе привил такую манеру бокса? Ты, что за границей жил?

— У моего друга есть видеомагнитофон. На нём мы смотрели запись боя Рубена Оливареса с Казаюси Каназава (это был мой любимый бой Оливареса). Там он победил, проведя три накдауна в четырнадцатом раунде, забив Каназаву. В ближнем бою, между прочим, ударами по корпусу и апперкотами, между прочим. И ещё, мне мой тренер говорил, что печень натренировать нельзя.

— Правильно говорил, — не обиделся Юдин, — но у нас бои по три раунда, а не по пятнадцать.

— А в драке сколько раундов? — спросил я чуть улыбаясь.

— Так ты в бокс пришёл, чтобы научиться драться? — недовольно спросил Юдин.

— А вы, зачем в бокс пришли, рисовать научиться, или на скакалке прыгать?

Юдин не нашёлся, что ответить и, покрутив головой, отошёл. Больше он меня не трогал, а, вроде как совсем про меня забыл. Ну и слава Богу, подумал я и продолжил тренироваться по своей схеме.

С самбо было проще. Выдумывать своё тренер не запрещал, а разминка была общей. В неё я немного добавил нестандартные упражнения на растяжку, которой мы занимались самостоятельно. Я сначала махал ногами, держась за защитный щит, а потом стал класть на него ноги. Щиты были высотой метра полтора. Единственное, что сказал тренер — «не порви связки».

На бокс я ходил по понедельникам, средам и пятницам, а на самбо по вторникам и четвергам, пропуская субботу. В музыкальную школу я ходил, как и на самбо два раза в неделю, только с часу до двух. И они были рядом.

В «музыкалке», я сильно события не форсировал, налегая дома на гаммы, вспоминая нотную грамоту.

Спросил Мишкиного отца, где можно раздобыть несколько штук простых старых наушников, что используют радисты.

— Это какие? Наушников много, высокоомные, низко…

— Да, самые старые типа «ТОН», а сопротивление — без разницы. Мне магниты с них нужны.

— Это к Семёнычу в Торговый порт надо. Ты бы и сходил сам. Заодно про чаки договоришься. И ещё… Семёныч закладывает за воротник, поэтому в долю его я бы брать поостерегся. Да и зачем? Что тебе надо он и так продаст. У него, кстати, много чего есть. Кладовка у него большая и почитай в личной его собственности. Хлам там один. Эти телефоны, которые ты наушниками называешь, списанные давно. Их и не выпускают уже. У меня пара штук есть, Мишку учил, но не отдам ломать. У Семёныча должны лежать. Я видел. Сейчас у радистов и телефонистов другие.

Вот я и решил сегодня съездить в порт, дабы проветриться, успокоить нервы и мысленно подготовиться к завтрашней экзекуции.

Преодолев горку напрямик по довольно крутой тропе, я вышел на кольцо автобуса номер тридцать один, идущего до вокзала и забрался в двойной «Икарус» — экспресс и за тридцать минут добрался до конечной. Там пересел на «единицу» и доехал до «Торгового порта». Евгения Семёныча вызвал по внутреннему телефону 3–62. Ещё когда Василий Михайлович мне его говорил, понял, что Семёныч мужик с чувством юмора.

— Евгений Семёныч, я от Василия Михайловича.

— Кто таков, этот Василий Ми-ик-халыч?

— Радистом на буксире портофлотовском работал. Ваш знакомый.

— А-а-а! Василий? Сейчас выйду.

Вышел Евгений Семёныч не «сейчас», а значительно позже. Он выглядел лет на шестьдесят и имел приличный, а не «алкашеский», как я ожидал, облик. На нём был надет серенький пиджачок, из под которого виднелась клетчатая рубашка и серые, но не от пиджака, слегка наглаженные брюки. Он прошёл вертушку, не глядя на вахтёра, подошёл ко мне, стоящему у телефона.

— Ты от Василия Михайловича? — спросил он тихо.

От него всё же слегка попахивало винцом.

— Ага, — прошептал я.

— Пошли, — сказал он и повернулся к проходной.

— Я внука, к себе проведу, — уведомил он охранника.

— Не положено, Семёныч, — не очень уверенно воспротивился из будки вахтёр.

— Он мне обед принёс. Не видишь, что ли.

Семёныч перехватил мою сумку и решительно дёрнул меня через вертушку. Мы поднялись на верхний этаж, на котором имелось три двери закрытыми на навесные замки. За одной что-то щёлкало.

— АТС, — подумал я и продолжил только что придуманную мной шутку. — Сам ты АТС, подумал Штирлиц, щёлкая от холода зубами в холодильнике.

Я улыбнулся.

— Это вам, от Василия Михайловича, — сказал я, показывая на сумку в его руках.

— Я так и понял, что ему что-то надо.

Семёныч поставил мою сумку на большой рабочий стол, частично занятый радиотехническим запылившимся хламом, и достал из неё газетный сверток с колбасой, хлебом и бутылкой водки. Водку мне выдал из своих запасов отец Мишки, а батон колбасы по два сорок и хлеб купил я сам.

— Серьёзная заявка у Василича, — сказал, качая головой Семёныч. — Могу не осилить.

— А вы всё не пейте, — пошутил я. — Завтра ещё день будет.

Телефонист посмотрел задумчиво на меня и спросил:

— Ты уверен?

Я кивнул.

— Ну, вот. В этом-то и разница между нами. Ты уверен в завтрашнем дне, а я нет. Придётся заночевать здесь, — показал он на диван. — Но сначала заявка. Что надо?

— Нужны телефонные разъёмы «чаки» с мамами.

— Ну, это понятно что с мамами. И всё? — в его тоне послышалось удивление.

— Нет. Телефоны типа «ТОН», «ТА», «ТД», и старые микрофоны, типа «МД-64». Старые, короче.

— Ого! Вот это я понимаю, заявка! Много?

— Всё, что у вас есть.

— Ого, себе! Так ты же не унесёшь всё! И стоит оно гораздо дороже этого.

Он показал на, стоящую на столе бутылку, и лежащие на газете колбасу и хлеб. Сглотнул.

— Назовите цену, — попросил я.

— Только обеспеченному человеку под силу, — сказал он тоном Коробейникова из «Двенадцати стульев» фильма режиссёра Гайдая.

— Согласен. Деньги против ордеров? Когда к вам зайти? — процитировал я Остапа Ибрагимовича.

Телефонист удивлённо посмотрел на меня.

— Достойно, достойно молодой человек. Значит, деньги при вас?

Я с готовностью приложил руку к груди.

Старик рассмеялся. Он «хе-хе-кал» и покашливал несколько минут. Потом вытер слёзы и сказал.

— Молодец! Повеселил старика. За это цену сброшу в половину. За всё всего червонец возьму. Пошли. Но ты ведь и впрямь сам всё не донесёшь. Да и Петрович может обидеться, что я так нагло имущество выношу. Хотя у меня на всё моё добро есть бумаги, но… Сам понимаешь…

Я не понимал и не собирался.

— Пойдёмте в закрома, — напомнил я о нашем «деле» цитатой из другого фильма про Остапа Бендера.

Семёныч уважительно выставил нижнюю губу.

— Силён! Если бы ты был чуть постарше, я б с тобой выпил. Тебе нужно да? Ну, эти телефоны, штекера?

— Мне! Я в кружке Дома Пионеров в радио-техническом кружке занимаюсь.

— Да? — старик снова удивился. — Ну, если для кружка, бери так.

— Нет-нет, запротестовал я. — Это не только для кружка нужно, но и для меня. Десять рублей деньги не большие.

— Да, ну ладно. Пошли в закрома.

Мы вышли и он открыл ту дверь, за которой не щёлкало. Это была больших размеров комната, заставленная железными стеллажами в три ряда. На стеллажах стояли ящики с «имуществом». Было тут всё. Я, кстати, заметил и лампы, и транзисторы, и другие радиодетали.

— Действительно — закрома. Клондайк…

— Не-не-не… Не Клондайк. Рыть тут не надо. Все богатства находятся на хранении. Вот тут микрофоны, тут телефоны, вот штекера.

Я оценил количество с возможностями, и понял, что сразу всё не унесу. Штекеров мне нужно было не много. Для усилителя с колонкой, для гитары… Туда-сюда… Взял с десяток.

Микрофонов взял шесть штук МД-30, четыре МД-64, и парочку МД-2 аж сорок восьмого года только ради уважения к старости. Хотел проверить качество.

— Можно ещё пару этих магнитов от динамиков? — показал я на железки.

— Бери. И достаточно на сегодня. Я потихоньку перетащу к себе домой. Там и заберёшь. Эх, гаража нет. Туда бы всё перенести. Сколько жить-то осталось. Не дай бог, чего, жаль такое богатство терять. Может, и вправду вам в Дом Пионеров передать? Тут много чего.

— Живите долго, Евгений Семёнович. Внукам оставьте.

— Да, нет у меня никого. Не дал Бог. И оставить некому. Василичу предлагал. Он мужик нормальный. Интеллигентный. Никогда с советами не лез. Дружили мы с ним, когда он тут работал. Но не пьёт он, а какая дружба без выпивки? Взял чуть-чуть. Но тоже, говорит, квартира не резиновая.

— Я помогу вам вынести всё это. Может гараж, где рядом снять?

— Да ну, ты что? Деньги ещё платить?! Чтобы хранить этот хлам?! Даже не знаю, мне он зачем?

— Нажитое непосильным трудом, — сказал я уважительно. — Это ж вы выпаивали детали?

— Выпаивал сначала, а потом вон, платы лежат от приборов. Военные есть, разработки, между прочим. До сих пор секретные. Ежели контора узнает, посодют.

Он вздохнул.

— Приходи, короче. Бери, что надо. Но я потихоньку понесу домой, то что тебе нужно.

Я сложил в сумку уже своё имущество и протянул ему десятку. Он вздохнул, но взял.

— Ты, это, заходи. Э-э-э… Как зовут-то тебя?

— Евгений.

— О! Тёзка! Тем более заходи. Может и подскажу, что, в радиоделе-то.

Педсовет назначили на «после уроков». Темой заседания педагогического совета обозначили: «Хамское поведение ученика 5 —го „А“ класса Дряхлова Евгения Витальевича». Объявление о педсовете висело с самого утра на школьной доске объявлений. После первой перемены все мои одноклассники смотрели на меня с ужасом.

— Что случилось? — спросил Мишка, подбежав ко мне с выпученными глазами. — Ты что натворил?

— А что такое? — я про объявление ещё ничего не знал.

— Так, это… Педсовет… Кому ты нахамил?

— Никому не хамил. Это классная мне нахамила, а я сказал, что мне это не нравится.

— Чо-о-о? — вопросил Мишка. — Ты охренел с Рагиней препираться? Так это она тебя на педсовет?

Я кивнул, непроизвольно хмурясь.

— Вот, сука, — подумал я. — Это она специально объявление не в учительской, а на всеобщее обозрение вывесила. Снова фамилию мою вся школа обсуждала. Знаменитым сделала! Нахер-нахер такая знаменитость.

На всех уроках учителя поднимали меня одного из первых. Математичка кроме проверки у меня домашнего задания, вдруг решила вспомнить математику за пятый класс и погоняла меня по дробям. Англичанка, милая, добрая и снисходительная учительница, ставившая нам одни пятёрки, попросила меня проспрягать глаголы: «to have» и «to be». Я растерялся и едва вспомнил. Физик тоже пытался меня достать вопросом, «как я понимаю материю», но я сказал, что н е понимаю никак, пока он не объяснит.

На второй перемене подошли наши хулиганы.

— Ты чо, Рагине нахамил? — кривя презрительно губы, спросил Костя Кепов.

— Поговорили просто, — скривился я. — Да задолбала: «Дряхлов! Дряхлов!». С какого, я ей «Дряхлов»?

— Ну… Меня тоже все учителя всё время Кеповым называют.

— А это правильно? У тебя, что, имени нет? И у меня?

— Да и пофиг… Теперь пи*дец тебе! — осклабился Кепов. — Такого она не простит! Мать вызывали?

— Вызывали. Я сказал, что она работает. Вот поэтому на педсовет вызвали.

— Дурной ты Дряхлов! — махнул на меня рукой Кепов и отошёл к Рошкалю и Симонову. Зашептались.

— Разрешите присутствовать, — спросил я, предварительно постучавшись, войдя в учительскую и поздоровавшись с сидящими вокруг сдвоенного стола присутствующими. Во главе стола сидела Светлана Яковлевна Козак — наша директор.

— Ради тебя и собрались, Дряхлов, — ехидно проговорила Людмила Фёдоровна — завуч нашей школы. Становись вот сюда.

Меня поставили у стола напротив директора.

— Даже представителя РОНО пригласили. Ты же грозился написать жалобу в РОНО? Вот и передай жалобу товарищу Маркову.

Завуч указала рукой на сидящего рядом с ней мужчину лет сорока в сером костюме, чуть лысоватого, в больших роговых очках, сильно уменьшающих его глаза.

— Здравствуйте товарищ Марков! Как к вам можно обращаться по имени отчеству?

Товарищ Марков переглямулся с директором школы, кашлянул и представился:

— Альфред Павлович.

— Очень приятно, Альфред Павлович, — с серьёзным выражением лица и чуть склонил голову вперёд.

Однако классная решила воспользоваться моментом, чтобы спровоцировать меня и прошипела:

— Не паясничай, Дряхлов! Здесь тебе не цирк!

Я с удивлением и интересом перевёл взгляд на Рагиню, но промолчал. Я решил вести себя предельно корректно и ни с кем не спорить.

— Дождёмся Николая Ивановича, или начнём без него? — спросила завуч.

— Он всегда больше всех занят. Не дождёмся мы его. Давайте начнём? — высказала свое мнение Рагиня.

— Да! Надо начать, пожалуй, — проговорил Альфред Павлович и глянул на часы. — Не думаю, что это вопрос очень сложный. Надо уложиться минут в тридцать.

— Тогда, товарищи, начнём! — торжественно сказала директор. — Мы собрались на экстренное заседание педагогического совета по просьбе Рагины Валентины Леонидовны, которую вчера оскорбил ученик шестого класса «А» Дряхлов Евгений. И между ними, представляете, товарищи, возникла перепалка, конфликт.

— Да, какой конфликт, Светлана Яковлевна? Он просто нахамил мне, назвав просто по фамилии и обвинил всех нас, товарищи в том, что мы, дескать, его все позорим перед его одноклассниками, называя просто по фамилии. И требовал обращаться к нему по имени и отчеству.

— Вы не нервничайте так, Валентина Леонидовна, — попросила завуч.

— Спасибо, Валентина Леонидовна, что изложили суть конфликта.

Рагиня недовольно фыркнула.

— Что скажешь на это, Дряхлов Евгений? — обратилась ко мне директор школы.

— Умная тётка, — подумал я.

Я развёл руки и возвёл глаза к небу.

— К сожалению, вы, уважаемые учителя, и вы Светлана Яковлевна, даже не замечаете, как грубо вы обращаетесь с учениками, которые, кстати, являются детьми. Не собираюсь бороться с вашим традиционным обращением к ученикам по фамилии, но хочу заметить, что не у всех фамилии благозвучные, и как раз на это я и обратил вчера внимание Валентины Леонидовны. Я сказал, что мне не нравится моя фамилия. Она вызывает у окружающих улыбки, смех а я подвергаюсь остракизму. Потому, что и внешне соответствую ей.

Я слегка повертелся перед сидящими. На губах учителей появились улыбки.

— Вот видите? Вы и сейчас не сдерживаете эмоции! Что уж говорить о детях?!

Япомолчал.

— В разговоре с Валентиной Леонидовной мне пришлось в качестве примера неблагозвучности назвать её по фамилии, но у меня совершенно не было умысла оскорбить уважаемую Валентину Леонидовну. Она же восприняла мои слова, как оскорбление.

Я замолчал.

— Всё? — удивлённо спросила Светлана Яковлевна. — А твои угрозы пожаловаться в РОНО? На что ты хотел жаловаться?

Я молчал, уперев взгляд в пол.

— Говори! Говори! — сказала классная руководитель. — Вчера смелый был!

Я поднял глаза от пола и обвёл взглядом всех присутствующих.

— Мне и сейчас не страшно, а стыдно за вас Валентина Леонидовна.

— Что?! Стыдно за меня?! Да как ты смеешь, щенок?! И за что же тебе стыдно?

— Стыдно за то, что вы носите гордое и почётное звание «учитель». Вас, Валентина Леонидовна, пять лет учили, как нести детям «доброе-вечное», а вы, дажеразговариваете с нами, как с преступниками. Что вы мне сказали вчера? «Пошёл вон, мерзавец?!»

— Ты назвал меня хамкой!

— Я сказал, что, разговариваете так, вы хамите и не замечаете этого.

— Ты не смеешь рассуждать, о том, правильно ли ведёт себя учитель! И о том, что я обязана делать, а что нет!

— Мне нечего больше добавить, — сказал я, разведя руки, — кроме того, что желание отправить в РОНО заявление о вашем, Валентина Леонидовна, порочащим высокое звание учителя поведение у меня только окрепло.

— Ты о своём лучш поведении думай, Дряхлов. И о том, как ты будешь дальше учиться в этой школе.

Директор постучала карандашом по столешнице.

— Валентина Леонидовна, успокойтесь! — сказала она суровым тоном. — Не теряйте лицо. Коллеги! Суть конфликта понятна. Кто выскажется?

— Позвольте Светлана Яковлевна, я? — директор кивнула, завуч, поправив тонкие в металлической золотой оправе очки, продолжила, — Дряхлов, конечно, тот ещё фрукт. Он и в том году нам нервы трепал. На уроках мешал заниматься, домашнее задание не выполнял. Мы его, помните, перевели в шестой класс «условно»…

Представитель РОНО удивлённо вскинул брови.

— Не бывает такого, — поморщилась директор. — Перевели и перевели. Забудьте об этом! Проехали! Он, кстати, обещал за лето подтянуть все предметы. Как он сегодня подготовился к уроку, Вера Ивановна.

— Хорошо подготовился. Задание выполнил. Я и за пятый класс его поспрашивала. Видно, что занимался.

— Английский, — продолжила пытать учителей директор.

Англичанка вздрогнула.

— Я бы сказала, «очень хорошо», Светлана Яковлевна.

Директор махнула рукой.

— У вас, ЛюбовьТимофеевна, все «очень хорошо», даже Кепов, который и алфавит не знает.

Англичанка покраснела, но не сдалась.

— Дряхлов алфавит знает! Он сегодня глаголы спрягал.

Директор снова махнула рукой.

— Всё понятно. Физика? Так… Физика предмет новый. Как он работал на уроке?

— Пассивно, но слушал внимательно.

— Понятно. Хотелось бы, чтобы мы обратили особое внимание на поведение и на успеваемость Евгения Дряхлова. В том году он много пропустил…

— Прогуливал? Он стоит на учёте в ИДН?

Директор поморщилась.

— Нет, не прогуливал, много болел. На учёте не состоит. Вроде, в злостном хулиганстве не замечен. Какое решение примем по существу вопроса, товарищи?

— Позвольте мне высказаться по существу?

— Пожалуйста, — разрешила директор школы и посмотрела на часы.

Завуч толкнула речь минут на пятнадцать. Я терпеливо стоял и слушал. Мне не хотелось ей перечить, хотя мне было, что сказать об обязанностях учителей и правах ребёнка. Но это всё уже было изложено в моём заявлении, написанном аккуратным почти каллиграфическим почерком на тетрадном листе в клеточку. Почему-то мне не нравились тетради в полоску.

— Ты всё понял, Дряхлов?

— Всё понял, — сказал я.

— Обещай, что больше так не будешь!

— Обещаю. Я больше так не буду.

— Так, коллеги, считаю, что педсовет прошёл конструктивно. Дряхлов осознал свою ошибку и обещает так больше не делать. Всё, Дряхлов, можешь идти. Объявляем тебе строгий выговор с занесением в личное дело. Решение педогогическгого совета мы передадим твоей матери, которую вызовем в школу официально через руководство предприятия на котором она работает. И никакую жалобу Дряхлов писать в РОНО не будет, так как осознал, что сам виновен.

Я поднял руку.

— Что ещё? — спросила завуч.

— Позвольте, Людмила Фёдоровна, но я не вижу за собой никакой вины. Я пообещал, что так больше не буду, потому что понял, что никто из вас так и не услышал меня, а тем более не понял или не захотел понять. Зато я понял, что с вами нет смысла разговаривать на темы о страведливости. Вы убеждены изначально, что правы вы, а не ученики, чтобы они не говорили. Этакая «презумпция вашей невиновности». Учитель, как кардинал, не порочен, чтобы он не делал. А ученик виновен всегда, потому что он ученик. Если я могу идти, я ухожу, но, Альфред Павлович, я вам официально вручаю «ноту протеста». Как представителю государственной организации, основная задача которой обеспечивать права детей на образование и заботиться об их благополучии.

Я шагнул к представителю РОНО и расстегнув ранец, достал из него почтовый конверт с наклеенной маркой. Я ведь не знал, что на педсовет пригласят члена РОНО. Директор прыснула. Завуч округлила глаза. Стояла гробовая тишина, пока завуч не выдала:

— Нота протеста? Ты, Дряхлов, кем себя возомнил? Республикой Гндурас? А РОНО представляешь, как Соединённые Штаты Америки?

Я уже шагнул к выходу, но оглянулся и подняв палец вверх со значением в голосе произнёс:

— Заметьте, не я так сказал!

Прикрыл за собой дверь и вышел. Сзади продолжала стоять тишина. Даже ни один стул не скрипнул. Зато директор тихо спросила:

— Коллеги, кто-нибудь понял, что произошло? Я лично в абсолютной прострации.

На улице, за углом школы, по дороге к моему дому, меня встретили двое: Кепов и Рошкаль. Кепов, вообще-то, не выглядел здоровяком. Комплекцией он был не крупнее меня. Однако в глаза сразу бросалось его независимое, пренебрежительное ко всем поведение и его нарочито «морская» в развалочку походка. Ну очень «нарочитая» и очень в «развалочку». Походка смотрелась комично и я, увидев, как он приближается ко мне, как краб, невольно улыбнулся.

— Чо зубы щеришь, Дряхлый?

Он ударил меня левой рукой сбоку на подшаге левой ноги. Ударил коротко и быстро. Выпад оказался неожиданно «профессиональным» и подлым. Свернувшись тазом влево уклониться я успел, но по оттопыренному уху получил Уши Женька тоже имел «знатные». Нормальные такие «локаторы». Грех по таким ушам не получать. В правом ухе что-то щёлкнуло.

Ох и не зря я отрабатывал уклоны со встречными ударами…

Кулак правой руки вылетел рефлекторно, обогнув левую руку ударившего, и врезался ему прямо в челюсть. И недаром я теперь всегда носил в руках трёхкопеечные монеты. Это чтобы приучать держать сжатыми кулаки. При рефлекторном ударе кулак лучше держать сжатым, чем открытым. Щёлк и хулиган лежит и дёргает ногой, пытаясь подняться. И глаза такие… голубые-голубые…

— Ты, чо, козёл, в репу захотел?! — спросил меня Рошкаль совершенно индифферентно. — Сейчас схлопочешь!

Он шагнул ко мне и попытался меня схватить. Его загребущие ручищи поймали вместо меня воздух, и Рошкаль едва не упал.

— Ну, ты блоха, — добродушно рассмеялся он, увидев, как я, из почти полного приседа, отпрыгнул в сторону.

Однако прыжок мой не увенчался успехом. Мой ранец, довольно тяжёлый, зараза, когда я резко присел, подпрыгнул и сместился влево. И когда я прыгнул в сторону, то просто завалился Рошкалю под ноги.

— Стоять! — приказал он, хватая меня за шею и дёргая вверх. Меня пронзила страшная боль. В моей шее что-то хрустнуло. Я заверещал было, но сразу затих, так как его пальцы сдавили мою гусиную шею ещё сильнее.

— Ты чо, Костя, поднимайся, давай, — позвал он Кепова. — Что мне с этим делать-то?

Однако Кепов блуждал по нам ничего не видящими глазами и шарил по зземлетладонями.

— У него сотрясение, придурок! — просипел я. — Надо скорую вызывать. Отпустил бы ты меня, Женя, я в учительскую сбегаю.

— Сотрясение? Ты чо, боксёр, что ли?

— И не только боксёр, Женя.

— А что, не только?

— Ещё и самбист.

— Ну и чо ты, самбист, раком стоишь не вырываешься? Приёмчики не показываешь?

— Не хочу тебе бо-бо делать.

— Ну, бля ты… Сделай «бо-бо», если сможешь.

— Ну, ты сам попросил! — сказал я и лягнул его своей левой ногой прямо между ног, словно лошадь копытом. Ногу я совсем не выпрямлял, и ступня вошла аккурат снизу вверх, вдавив мошонку в лобковую кость.

Хищник взвыл и отпустил свою жертву, а жертва бросилась бежать. В конце концов не может жертва беспокоиться о хищниках. Пусть они сами о себе беспокоятся и вызывают, если хотят, скорую помощь.

— Ну, пи*дец тебе, Дряхлый! — просипел второй «хищник». Первый «хищник» всё ещё ползал по земле, пытаясь встать, но прогресс уже был.

— Ты сам попросил, Женя! — крикнул я. — А мне для хороших людей пары пи*дюлин не жалко!

Ранец бил меня по спине. Неудобна вещь для бега, и гремит в нём всё, — отметил я. — Так попадусь когда-нибудь по серьёзному. Надо купить портфель с ремнём. Им хоть отбиваться, или закрыться от плюхи, как щитом, можно.

Я побежал помедленнее, перейдя на рысь. Настроение у меня было отличное. Взбаламутив обиталище пресмыкающихся и гарпий, я сейчас должен ожидать, что гарпии меня станут пытаться сожрать. Но я не пресмыкающееся, а вполне себе колючий ёрш. Они начнут на меня охоту, а мне только того и надо. Меня станут спрашивать на каждом уроке, и я смогу проявить себя со всех положительных сторон, заработать кучу положительных оценок, повысив, таким образом свой статус, лежащий в настоящее врем на уровне плинтуса.

В конце концов, я перейду в статус хорошего и даже примерного ученика, и учителя от меня отстанут. Конфликтовать с ними я больше не собираюсь. Конфликта интересов отныне не существует.

Хищники из разряда пресмыкающихся тоже начнут на меня охоту, но и это должно пойти на пользу моему имиджу. Главное, чтобы меня не покалечили. НО вроде не должны. Не били в это время так двенадцатилетних мальчишек. Да и в школе сильно бить не будут, а за её пределами, пойди, догони меня. Я у же сейчас стометровку неплохо бегал. Лёгкий я как ветер и жилистый как тетива лука. Думаю, после пары пи*дюлин меня в покое оставят.

Перекусив дома, я сложил купленные на кровно мной заработанные куртку, штаны и борцовки в сумку и пошёл на тренировку. Возле школы уже никого не было. Из окна дома мне было видно, как оба хищника очухались и разбрелись в разные стороны. Рошкаль налево, а Кепов направо.

Я выбрал направление «прямо», ибо коня я не имел, а терять мне, кроме собственных цепей, было нечего.

Позднякову янёс футболки с двумя дзюдоистами. Один дзюдоист — выполнял подхват под обе ноги, а другой дзюдоист летел вверх тормашками. Красиво летел. Под картинкой белела надпись «Judo — 72». Сами дзюдоисты тоже светились белилами и только тени и пояса у них девственно чернели. Футболки были чёрными, печать белая. Очень красиво смотрелось.

— Ну, чётко! — восхитился Женька Поздняков ещё увидев футболку на мне, когда я вошёл в раздевалку. — Ещё есть? На продажу?

— Две, только, но по сорок, Женя. Краска, смотри какая.

В типографскую краску я добавил клей ПВА и она легла на ткань словно резиновая.

— Офигеть. Беру сразу обе.

— Ещё две с каратистом есть.

— Что за каратист, покажи.

На футболке, с печатью в той же манере, был изображён Брюс Ли, прыгающий с ударом «Тоби Йоко».

— Это он в прыжке, что ли бьёт? Спросил Поздняков.

— Ну да, — ответил я.

— Да, ну, никто так не прыгнет! — скривился Женька.

— Я так прыгну. Не так высоко, но прыгну.

— С таким ударом?

— Да.

— Иди ты! Пошли в зал и прыгни!

— На матах трудно. На полу надо.

— В соседнем зале пол деревянный, где тренерская.

— Да там места мало…

— Мы там на скакалках прыгаем.

Прыгучесть у этого тела ещё была низкая. Особенно с места. Но раз назвался груздем, придётся прыгать.

— Пошли. Только чтобы Григорич не услышал и не заметил. Выгонит. Этот спорт у нас запрещён. Только разведчиков так обучают драться. Даже пограничники простое боевое самбо изучают.

— А ты, что, разведчик? — Поздняков ухмыльнулся.

— Я — нет, а тот, кто показывал — да.

— Ну, пошли-пошли, покажешь, — Женька нетерпеливо потянул меня в зал. Он, всё-таки, был взрослее на целых два года и, естественно, доминировал в наших отношения. Друзьями, несмотря на совместный бизнес, мы не становились. Можно сказать, что Поздняков относился ко мне «потребительски». С высоты прожитых лет я понимал, что все люди относятся друг к другу потребительски, только одни хитрее и тактичнее, другие наглее и грубее. Корысть в отношениях отсутствуетредко. Мне это было понятно, и я не комплексовал, как мой реципиент, из-за отсутствия друзей, понимая, что такие отношения эксклюзивны.

— Пошли-пошли.

— Ну, пошли-пошли, — согласился я.

В том помещении, о котором говорил Позняков, в правом углу лежали стопкой маты, рядом стояли зачем-то параллельные брусья. На них мало кто занимался. Слева, у окон лежали железяки: штанга, блины, гантели, тяжёлые мячи и другой инвентарь. Свободным оставался узкий проход до двери коморки тренера, отделённой фанерной перегородкой на уровне одного окна.

— В принципе, даже разогнаться место есть, — сказал Поздняков.

Я поморщился, но согласился. Место действительно хватало.

В спортивном магазине я купил не куртку-самбовку, они, почему-то продавались редко, чаще их шили на заказ, а костюм дзюдоиста — куртку и штаны. Куртка-дзюдога была значительно крепче, так как шилась из ткани с хитро переплетёнными нитями. Штаны были сделаны из другой ткани, но тоже очень прочной. Этот костюм изготавливали где-то в Югославии и обходился значительно дороже обычной «самбовки».

Махнув пару раз в разные стороны ногами для растяжки, я, держась за «параллельные брусья», примерился для прямого удара в сторону. Согнул и выпрямил ногу, попрыгал на левой ноге. В правую сторону у меня уже немного получался этот удар, но устойчивости не хватало. Устойчивости вообще не хватало. Однако в нижний уровень я уже, при выбросе ноги, щёлкал штаниной прилично.

Мне, как я уже говорил, нравилось моё тело тем, что его мышца не были забиты и не мешали друг другу, а связки были эластичными, но крепкими, что было очень важно при нанесении резких разгибательных движений. Мышцы ног и рук послушно напрягались, не мешая своим антагонистам.

Подпрыгнув, толкнувшись двумя ногами, я не высоко выбросил правую ногу в сторону. Получилось коряво. Ещё раз — коряво. Ещё… Эх! Не то!

— Нормально, — одобрительно кивая головой, сказал Поздняков. — Нормально, блин. И вправду, похоже. А просто ударить ногой сможешь?

С подшагом выполнить удар в сторону и меня получилось лучше. Резкости не было, но нога особо не вихляла.

— Нормально, Жека. А если в маты?

Я несколько раз ударил ступнёй в стопку матов, вставляя в них ногу.

— Слушай, нормально получается. А мне в пресс стукни. Только потихоньку.

Я стукнул.

— Нормально так, клёво, а в голову сможешь?

— Пока не могу. Растяжки не хватает.

— Но это всё равно медленно, я от такого удара легко отскочу.

Я ухмыльнулся.

— А от такого?

Развернувшись, я потихоньку ткнул ему подушечками пальцев левой ноги в солнечное сплетение. Поздняков охнул и согнулся пополам.

— У, бля-я-я! — застонал он. — Ты, чо, делаешь? Я не ожидал…

— Да, я потихоньку.

— Щас, как впорю! Потихоньку он! — Поздняков замахнулся на меня правой рукой, а я снова вставил ему ногу, только уже под руку, в плавающие рёбра. Быстро, но очень аккуратно.

— У, бля-я-я! — снова застонал напарник и снова согнулся.

— Да я потихоньку. Ты же просил показать, ударить. А как ещё покажешь? Я и так удар контролировал.

Левая нога меня пока слушалась намного хуже правой, поэтому прямые удары в сторону, получавшиеся коряво, я преобразовал в боковые удары «маваси». При такой «ковырялке» левая нога, при отшаге назад правой ногой, аккуратно заходила в печень и часто выручала меня в жизни.

— Ну, вообще, нормально так… Полезный спорт. Научишь?

— Да, где, Жень? Я же говорю… Запрещено у нас. Посадить не посадят, меня, но на учёт возьмут и всю кровь свернут. Пытать станут про то, кто научил и показал. Дядьку подставлять не хочу. Его точно тогда посадят. Когда меня поколят.

— А ты не колись, — усмехнулся напарничек.

— Да, ну, Женя! Это не серьёзно, — я вздохнул. — Я бы и сам не прочь с кем-то заниматься. Скучно одному. Да и спарринги нужны. Могу подводящие упражнения показать, если хочешь?

— Покажи.

— Колени поднимай, как можно выше, а потом выбрасывай ногу. Коленями можно тоже впороть прилично.

— А то. Я одному как-то по яйцам так…

— Что это тут у вас? — вдруг раздался голос тренера. — А ну ка марш на ковёр и разминаться!

Поздняков не договорив шмыгнул под рукой Городецкого в зал, а меня Георгий Григорьевич прихватил за правое ухо.

— Ай! — взвизгнул я от боли.

— Что такое? Что за девочка у нас такая? А что у тебя с ухом? Покажи?

Он снова чуть коснулся.

— Вроде не сломано. Синяк за ухом. Кто это тебя приголубил?

— Да встретился один, — буркнул я, касаясь пальцами шишки.

— Холодное приложить бы. Давай мы тебе «хлорэтилом» заморозим?

Я удивился.

— Голова ведь. Застудим мозг.

— А у тебя он есть? — улыбнулся тренер.

Пацаны-самбисты засмеялись.

— Вроде был.

Городецкий хлопнул меня по заднице рукой, направляя меня на ковёр.

— Иди, давай, каратист!

— Оба-на! Значит, он слышал всё! — подумал я.

Сегодня за моими растяжками тренер наблюдал особенно внимательно. А в конце тренировки, когда все уже пошли в раздевалку, он подозвал меня.

— Хочешь заниматься каратэ?

Я удивился вопросу и неуверенно пожал плечами.

— А разве можно?

— Приходи завтра часам к восьми вечера. Я тебя познакомлю с одним человеком.

— Что за человек? — спросил я.

— Много будешь знать, скоро состаришься! Хочешь заниматься, приходи.

— Приду, — пообещал я.

— И ещё… У нас соревнования скоро городские. Хочешь попробовать себя?

Я снова пожал плечами.

— Думаете, я готов к соревнованиям?

— Думаю, что не готов, но на пару схваток тебя хватит. Потреплют тебя немного. Но это ничего. Падать ты умеешь. Кое-какие броски знаешь.

— Боюсь, поломают меня, — вздохнул я. — Не готово тело.

Городецкий с интересом и некоторым уважением посмотрел на меня.

— Молодец, что не зайчишься и понимаешь это. Качайся. С выносливостью у тебя нормально, а мясо нарастёт. В декабре соревнования. Ещё три месяца. За три месяца можно Гераклом стать. Мясо кушаешь?

— Кушаю. Рыбу люблю.

— Во! Кушай мясо и рыбу!

Он похлопал меня по плечу.

— Хорошо всё будет.

Эту ночь я спал на левом боку, а утром проснулся с распухшим правым ухом.

— Вот, чёрт! Для двенадцатилетнего мальчишки идти в школу с таким ухом — смерти подобно, подумал я. — Задразнят.

Потом вспомнил, что я не совсем двенадцатилетний мальчишка, вздохнул и побрёл на Голгофу. Кепова в школе не было. Рошкаль встретил меня злым и многообещающим взглядом. Завуч, Людмила Фёдоровна, которая одновременно вела русский язык и литературу у шестых классов сразу взяла меня в оборот и трепала минут двадцать, пока не обессилела.

— Ладно, Дряхлов, садись, четыре. Кое-что знаешь, но неуверенно. Лучше учи правила.

Класс облегчённо выдохнул вместе со мной. Я шёл к своей парте, а Мишка, который учился очень хорошо по всем предметам, мне показывал большой палец. Кто-то смотрел на меня с удивлением, кто-то с усмешкой, но равнодушных не было.

— Молодец, — сказала Ольга Шамгунова, наверное, первый раз за три дня учёбы. Она была почти отличница. Только сильно толстая.

— Странно во мне перемешаны эмоции, — подумал я. — Ну при чём тут «толстая»? Что я толстых женщин в своей жизни не встречал? И все они были обычными женщинами. Интересно, если мы с ней подружимся, вот над нами ржать все будут! Да и всё равно. Мне всё равно, а девчёнке самооценку это должно поднять. Я, конечно, тот ещё рыцарь, но, какой уж есть.

— Слушай, Оля, а давай дружить? — прошептал я.

— В смысле?! — сильно удивилась она и покраснела. — Я с Таней Тернвой дружу.

— Ну и дружи. И со мной дружи.

Соседка настороженно скосила на меня взгляд и прошептала.

— И что мы будем делать?

— А что вы с Терновой делаете.

Соседка залилась краской.

— В куклы играем.

Я прыснул.

— Ну, куклы это без меня, пожалуй.

— Ещё мы уроки вместе делаем. Мы живём с Наташей в одном доме на Беляева-1.

— Да-а-а… Уроки делать вместе веселее, но я живу на Космонавтов-13, да и спраляюсь я с уроками.

— Дряхлов, Шамгунова, почему не слушаете?! Что за разговоры?!

Мы захлопнули рты.

К теме дружбы мы вернулись на перемене.

— Разговаривать просто можно на перемене, — сказал я, когда нас отпустила с урока «русыня». — а то, мы даже не разговариваем.

— Странный ты какой-то, Дряхлов, — поджала губы соседка по парте. Никто из девочек у нас в классе не дружит с мальчиком.

— Вот, же, нудятина какая, — подумал я. — Ей принц дружбу предлагает, а она кочевряжится.

— Ну, смотри, — сказал я. — Подумай ещё.

— О чём он тебе предлагает подумать? — спросила Терновая, хитроприщурившись.

— Да, вот, дружить предлагает, — томным голосом сообщила Шамгунова и кокетливо улыбнулась.

Наталья Терновая покраснела.

— У-у-у… Похоже, она восприняла моё предложение как объяснение в любви, — подумал я.

— Ты дурак, что ли, Дряхлов? — шёпотом спросила Терновая меня и оглянулась по сторонам. — Иди отсюда с твоими предложениями! Шас, как тресну!

Она замахнулась, а я отпрыгнул в сторону.

— Всё-всё-всё! Ухожу-ухожу-ухожу! Был неправ, вспылил! Беру свои слова обратно!

Лицо Шамгуновой поскучнело.

— Вот они, подружки — завистницы чужого счастья, — подумал я, выход из класса и попадая в руки Рошкаля, попытавшего схватить меня за шею, но я увернулся и его руке достался воротник моей ученического пиджака.

— Попался курчавый! — восторженно воскликнул он. — Ну, сейчас я из тебя котлету буду делать!

Неподалёку стояли другие мальчишки нашего класса и наблюдали за развитием событий.

— Как яйца, Женя? — громко спросил я его. — Не сильно болят?

— Чо?! — взревел он, но по сторонам зыркнул.

— В очо! Не отбил я тебе вчера яйца, спрашиваю?! Ещё хочешь?!

Хищник машинально свёл колени. Позади него раздались смешки.

— Ах ты козёл! — как-то удивлённо проговорил он, примериваясь ударить меня левым кулаком, но я опередил его, ударив носком ботинка под коленную чашечку правой ноги.

Хищник взвыл и расслабил правую руку. Я нырнул под неё и крутнувшись вокруг его тела путём инерции, ткнул его лицом в открытую створку двери. Со всей силы ударив хищника в ногу с обратной стороны, завалил тело на пол и, перехватив его пальцы, вывел «тело» в положение мордой в пол, и лишь потом переведя на «контроль». Рошкаль, почувствовав боль в локтевом суставе, заверещал от боли, как резаный поросёнок.

— Проси, блять, прощения, или руку сломаю.

Рука у «хищника» была толще моей, и сломать было бы проблематично, однако он этого не знал. Ему было просто больно, а поэтому страшно. Удивительно, что моё новое выполнило приём из арсенала айкидо интуитивно.

— Надо же, — подумал я, — и с такой разницей в массе оно работает, если чужое тело раскрутить. А куда оно денется, если идёт за болью?

— Прости, — просипел «хищник».

Появилась математичка.

— Что здесь происходит?! — возмутилась Вера Ивановна. — Дряхлов, ты зачем над Рошкалем издеваешься?

— А что, если он большой, то и поиздеваться нельзя?

Вся рекреация ржала так, что дрожали стёкла и прибежали завуч с директором.

К тому времени Рошкаль спрятался в классе, но хохот не прекращался.

— Что? Что случилось? — в два голоса вопрошали они Веру Ивановну.

— Дряхлов Рошкаля лицом в пол уложил, сел на него верхом и заставил прощения попросить, — вытирая слёзы носовым платком, сказала математичка.

— У кого? — спросила директор.

— У всех детей просил прощения, что больше не будет драться.

— А он уже кого-то бил? — удивилась завуч.

— Да, вроде бы нет. На… На… На бу-у-удущее.

Она снова рассмеялась в полный голос.

Подошли ещё учителя и включились в обсуждение произошедшего. Спустились в третьего этажа старшеклассники.

— Урок! Урок уже идёт! Быстро все по классам.

Мы в класс вошли, а Рошкаль из класса выбежал.

— Ты, Дряхов, что ли бессмертный, — спросил Симонов, сидевший вместо Шамгуновой у меня за партой. — Кепова, говорят, вчера уложил. В больничке он. С сотрясением. Сегодня Рошкаля опустил. Их шобла тебе этого не спустит. Сейчас тебе ни там, ни там прохода не будет.

— А мы пойдём другим путём. Я посредине ходить буду.

— Выцепят.

— Дряхлов Женя, иди как к доске, — позвала Вера Ивановна — Сейчас проверим, как ты понял вчерашнюю тему, а потом напишем небольшую самостоятельную работу по прошлому курсу.

По математике я тоже получил четвёрку. С самостоятельной справился. Успел и Симонову пару примеров решить. Вера Ивановна, собирая самостоятельные, мой листок просмотрела сразу, с удивлением вскинула брови и положила его сверху.

— Так, дети, сегодня рассмотрим следующую, довольно большую тему математики — уравнения и неравенства. Начнём с уравнений с одной неизвестной. Мы только, что говорили о тождествах. Так вот, если два уравнения с одной переменной тождественны друг другу, или проще сказать, равны, то мы можем найти или единственно верное значение или несколько верных значений, которые называются корнем. Или множеством корней.

Математичка обвела класс взглядом и остановила его на мне.

— Так, Женя Дряхлов, иди к доске. Я вышел с гордо поднятой головой. По классу пробежали смешки.

— Пиши уравнение «два икс плюс пять равно два икс плюс двенадцать». Можешь его решить?

— Оно не решаемо, — покрутил головой я.

— Почему?

— Потому что равенство «ноль умножить на икс» не может равняться семи.

— Начни решать.

Я перенёс известное в правую часть уравнения, неизвестное в левую.

— Всё правильно. Значит — множество корней данного выражения пусто. Садись Женя.

— О! Прогресс! Мы уже просто «Женя»! Чух-чух, чух-чух, чух-чух… Поезд движется до станции «Уважение», — мысленно похихикал я.

Даже Симонов встретил меня уважительным рукопожатием.

Следующим уроком было черчение, начавшееся у нас только в этом классе, и я передохнул, хотя смог бы, наверное, изобразить врезку куба и конуса. Всё, что касалось рисования, я любил. А следующим уроком оно и случилось. Тут я тоже отдыхал.

Зато на физкультуре физрук, вероятно выдранный за отсутствие на педсовете, пытался меня унизить, вызвав на подтягивание, но был сильно удивлён, когда досчитал до пяти. Получилось, что я тут же, без тренировки, выполнил норматив серебряного значка ГТО для шестиклассников.

Физрук нерешительно осмотрел меня, ощупал моё тело и заставил отжиматься от пола. Тоже пять раз… Он почесал затылок. Размялись в зале и пошли бегать шестьдесят метров. Дорожка была проложена по асфальту вдоль нижнего торцы школы. Бежали в паре с Мишкой.

— Извини, дружище, но я тебя обгоню, — сказал я ему.

— Ну, попробуй, — усмехнулся Мишка.

Он в пятом классе обгонял всех. Тут обогнал его я.

— Девять и ноль, девять и две, — сказал физрук. — Оба выполнили норматив ГТО на золотой значок! Молодцы! На следующем уроке будет кросс полтора километра. Кто пробежит, выполнит норму золотого значка.

— А кто не добежит? — спросил Лисицын.

— Пробежишь тысяча метров, получишь серебряный значок — тоже почётно.

Лисицын поскучнел.

Я бегал по лесу от дома до «Энерготехникума» потом по верхней тропке до обрыва к морю и вдоль него вниз к точке старта два раза. Это, по моим расчётам составляло два километра. Первый отрезок шёл в небольшой но затяжной подъём, второй — почти по горизонтали, но извилистой тропой с небольшими перепадами высот, третий под большим уклоном вниз. Хороший маршрут именно для кросса. Думаю, по нему мы и побежим. Мне он нравился, и я был готов.

— Так мы, что, все на ГТО будем сдавать? — спросил кто-то из девчонок. Я не видел, кто, так как продолжал разниматься, выполняя упражнения на подтягивание коленей к груди и к плечам.

— Нет, не все. Только те, у кого результаты будут близки к нормативам. У кого результаты будут выше, могут выступить на районных соревнованиях в составе нашей сборной. Так что старайтесь.

— Да ну, вот ещё! — проныл тот же голос и я узнал голос Наташки Дыбы.

— Возвращаемся в зал, ждём звонка и только потом переодеваемся.

— А можно мы сразу домой? — спросил Мишка. — У нас и портфели с собой.

— Можно. Дряхлов, подойди!

Я подошёл.

— Ты, Дряхлов, у кого-то тренируешься?

— Самбо и бокс, мои тренировки.

Физрук вскинул в удивлении брови вверх и скривился.

— Ну, какой тебе бокс, Женя? Или самбо? Ты же лёгкий, как бабочка. Тебе летать надо. В высоту прыгать. Как у тебя с прыжками?

Я мысленно хмыкнул, но и согласился. Правильно они видели мою конституцию. И я был с ними полностью согласен, только жить хотелось, не пресмыкаясь и не унижаясь перед таким, как Кепов и Рошкаль. Кстати, в лице последнего я получил настоящего врага. Может быть, сидя в тине, было и безопасней, и Женька, возможно и просидел бы в ней, как и многие «травоядные», но мне с моим менталитетом, пресмыкаться не хотелось. Не мог я быть униженным и оскорблённым. И это не была гордыня. Мне так кажется…

— Я не знаю как у меня с прыжками, — пожал я плечами. — Мы же ещё и не прыгали в высоту толком.

— А приходи сегодня на факультатив. Мы прыгать будем.

— Я с бокса сегодня часов в семь приду.

— А мы как раз с семи и занимаемся. Приходи.

В голосе физрука промелькнули просящие нотки, а глаза светились надеждой. Он улыбался.

— Хороший он мужик, — подумал я и сказал. — Приду, конечно. Уроки побоку!

Физрук встрепенулся и повёл в сторону глазами.

— Ты, Женя, это… На уроки повнимательнее… Ты, похоже, разозлил тут многих. Я на педсовете не был, но школа гудит, как растревоженный улей. Учителя, то есть, гудят, как пчёлы. Гляди закусают.

— Погудят-погудят и успокоятся, — махнул я рукой. — А домашнюю работу я сделаю и к урокам подготовлюсь.

— Ну, молодец! Приходи вечером. Я тебя со старшими ребятами познакомлю. Может пригодиться. Спортсмены друг за друга горой стоят.

Удар-удар, нырок, уклон-уклон, подход-джеб, нырок. Удар-удар, нырок. Отход-отход, удар-удар. Я работал в среднем темпе, но дыхания на третий раунд не хватало, и я начинал замедляться и отдавать центр ринга. Но противник не торопился зажимать меня в угол, как я не затягивал его за собой. Он шагал в сторону и продолжал гонять меня вдоль канатов. А нырять и уклоняться я уже устал. Гонг!

— Ну и где твои апперкоты и ближний бой? — спросил Юдин. — Зачем лесть в ближний бой. Отрабатывай уходы из угла и всё будет нормально. Да и не нужен ты никому в углу.

Я промолчал. Зачем слова? Надо доказывать делами, а на деле я ещё был слабаком. И ещё долго буду слабаком. Я усмехнулся. Всё равно мне нравилось, как работает моё тело.

За три неполных недели оно уже легко выдерживало два полноценных раунда настоящего боксёрского поединка с хорошим противником. Да, плюх я нахватался, но, как без этого? Лицо горело, нос болел и чесался, губы налились «свинцом», но мне было весело. Давно я так не получал по физиономии. Тренер сделал мне повязку, чтобы прижать моё ухо, и я перед боем выглядел, как раненый в голову юный партизан. Теперь я и чувствовал себя, как раненный партизан, которого только что били в застенках гестапо.

Тренер осмотрел меня, и покачивая головой спросил:

— Ты специально, что ли, подставлялся? Нырки, уклоны и встречные удары — это правильно, но иногда и побегать от противника не грешно.

— Не поучалось бегать, Вячеслав Юрьевич. Убегался.

— Понятно. Бывает. Остановили бы бой…

— Да, решил проверить себя…

— Не делай так больше, — покрутил головой Юдин.

— Не буду.

Голова чуть-чуть гудела, но в общем я был доволен, только женщины в трамвае поглядывали на меня неодобрительно, косясь то на мои новые боксёрские перчатки, то на моё припухшее лицо. Я не пошёл от Сахалинской пешком, что обычно делал, тренируя тело, а дождавшись автобуса, их тут ходило сразу три маршрута: 31, 30 и 27, доехал до своей остановки, стоя на ступеньках у двери.

Мимо Космонавтов-1 я прошёл с опаской, но в его дворе никого не было.

— Пацанва обычно играла возле соседних домов, имевших адреса: Беляева-6, или 8, — всплыло в «моей» памяти. Чёрт! А я хожу обычно как раз «напрямик» мимо них.

Получалось, что маршрут мимо Космонавтов-1 был потенциально безопасней.

Теперь мне стало понятно, почему Рошкаль и Кепов так быстро сошлись. Беляева-1, где жил Кепов, хоть и была на противоположном конце района, но всё-таки на той улице, что примыкала к Космонавтов-1. Вот они и держали всю верхнюю часть Тихой со стороны моря. Держали уже несколько десятков лет, потому и «спелись». А наши «нижние» дома стали строиться недавно. Да-а-а… Если на меня устроят облаву обе группировки, мне от них не спрятаться, не скрыться.

Озабоченный, я вошёл через открытую уличную дверь спортзала и огляделся на входе. Физрук, видимо, меня ждал, потому, что отреагировал на мой приход мгновенно.

— О Дряхлов… Э-э-э… Женя! Ноги вытирай хорошенько, снимай уличную обувь, переобувайся.

Вытер ноги, сел на скамью, разулся, достал самбовки.

— Ничего, если я в самбовках?

Физрук подошёл и скептически скривился.

— У них ведь подошвы нет. Как ты будешь по деревянному полу бегать? Пятки отобьёшь.

— А я на носочках… Кеды дома.

— Прыгай, — вздохнул физрук. — Сейчас старшие отпрыгаются…

«Старшие» прыгали в основном «ножницами» и только один из них пытался отработать «перекат», но у него получалось плохо. В детстве я перекат освоил, но уже во взрослом возрасте прыгал и перекатом, и спиной. В единоборствах владение телом — главное, а потому я уделял внимание разным видам спорта, даже игровым, альпинизму или бильярду, где стойка и траектория движения руки — главное. Сейчас моё тело прыгать в высоту не умело совсем, что и доказывало своим «поведением» в пятом классе.

Дождавшись «перекура» у «старших», я подошёл к планке, примерился.

— Поставь на пятьдесят и понемногу набавляй, чтобы к шагу привыкнуть, — сказал тренер и переключился на «старших».

Я поставил и перепрыгнул ножницами. Поднял на десять. Перепрыгнул. Ещё на десять. Перепрыгнул. Так я дошёл до метра и перепрыгнул его. Подошёл к планке примериваясь.

— Ну, молодец, Евгений! — сказал физрук, подходя ближе. — В тебе появилась кая-то лёгкость. Попробуешь выше? Сто пятнадцать на золотой значок.

— Сто пятнадцать сейчас не осилю, — покрутил головой я. — Действительно, подошвам больно.

Ступни ног просто гудели, как трансформаторы, и даже, как мне казалось — дымились.

— Напрыгался я уже сегодня, Вячеслав Юрьевич.

— Ну, ты, всё равно, молодец. Есть у тебя потенциал, Дряхлов! Э-э-э… Евгений… Подумай. Зачем тебе мордобой? Стряхнёшь себе лампочку…

Я улыбнулся.

— Мне ещё двенадцать. Время есть подумать.

Физрук покрутил головой.

— Валерий Брумель уже в двенадцать лет прыгал на метр двадцать. И так прыгало большинство мальчишек, которые хотели прыгать, только он хотел летать. Ты хочешь летать, Женя, или по рингу скакать и получать по голове?

Я улыбнулся.

— Пойду я, Вячеслав Юрьевич. Устал сильно.

Физрук похлопал меня по плечу. Его удары отозвались в моей голове.

— Да-а-а… С получанием по голове надо завязывать, это он прав, — думал я, спускаясь по лестнице к дому. — И тренер прав, надо учиться бегать по рингу.

На детской площадке прямо напротив моего подъезда сидела группа чужих детей. Ну, как детей? Моих ровесников и чуть постарше. Сознание порой делало со мной такие штуки, воде как отключая от двенадцатилетнего тела. Вот и не заметил я опасности в лице крепыша, сидевшего на детской карусели вместе с ещё тремя ребятами года на два меня старше.

— Рошкаль, — подумал я. — Ждут, суки!

Славка и остальная наша братия сидели на травяном склоне чуть в стороне от пришельцев.

— Да и по хер, — подумал я, и снова возобновил свой путь.

«Хищники» меня увидели и, остановив вращение детища «центрифуги», вылезли из неё. Я пошёл вдоль дома к подъезду, вроде, как ничего не понимая, группа самых старших тоже. Они как раз были вровень с Рошкалем по росту.

— Может быть он второгодник, — подумалось мне, — и ему уже тоже лет четырнадцать?

— Сюда иди, — сказал один их пришельцев.

— Этому, наверное, все пятнадцать будет, — подумал я.

— Что такое, пацаны?

— Ты Дряхлов? — спросил он, приближаясь.

— Ну, я, — ответил я и подумал, что сейчас этот ударит, все накинутся и запинают. Подумал, но не отступил, а лишь остановился.

— Не ссы, пацан. Толпой бить не будем. Ты другана нашего подлым приёмом сегодня свалил. Он хочет поквитаться с тобой. Один на один драться будете. Готов?

— Не очень, — ответил я, удивляясь рыцарству «гопников».

— Или тогда мы тебя попинаем. Одно из двух. Выбирай.

— Готов не готов — дерись, — сказал я.

Парень одобрительно хмыкнул.

— Наш девиз! Пошли тогда! За школу! Что бы тут шухер не наводить.

— Секунду! Славка! — крикнул я.

— Да не помогут тебе твои салабоны! — усмехнулся парень. — А сунутся, так отпи*дошим всех так, что мало не покажется.

— Сумку, посторожи! — договорил я.

Славка поднялся с горки и стал смело спускаться к нам.

— Что тут? — спросил он.

— Да вот, Рошкаль вчера по яйцам получил, а сегодня визжал в школе, как поросёнок и при всех у меня прощения просил. Сейчас пацанов привёл. Зовёт подраться «один на один».

— А мы думаем, чего они сидят? К тебе в подъезд заходили. Пойдёшь?

— Пойду. Ещё пи*дюлей ему наваляю и вернусь. Посторожи сумку, а? Зае*ался я её таскать. За школу пойдём махаться.

Я нагнулся к сумке и незаметно достал бинты, лежащие в её боковом кармане.

— Ох*еть, герой, — с неожиданным смыслом, похожим на восхищение, произнёс пришелец и поторопил. — Пошли, темнеет уже. Хрен, что увидим.

За школой, между её северной стенкой и подпорной стеной из бетонных блоков была ниша, куда заезжали машины, привозившие в школу продукты. В нишу выходили окна столовой и её вентиляция. Это была площадка, шириной примерно метров пять и длинной метров десять, закрытая стенами, как колодцем, с трёх сторон. Солнце уже давно зашло за сопку и в колодце было почти темно.

— Чёрт побери! — подумал я. — А ведь тут он меня замесит своими колотушками. Зажмёт в тёмный угол и замесит. И никакие апперкоты мне не помогут. Дряхлый я ещё для такого бойца.

— Чо это у него в руках? Кастеты, что ли? — спросил один из парней, что постарше.

— Что это у тебя? — спросил с интересом старший «хищник».

Я протянул оба кулака вперёд.

— Бинты.

— Боксёр, что ли? — удивился гопник.

— Боксёр, и что? — с вызовом ответил я.

— У кого тренируешься?

— У Юдина.

— В Динамо? Знаю такого. Понятно тогда, как ты Женю уделал. Но и он неплохо машется.

— Только я сразу предупреждаю, что по правилам бокса драться не стану. Бейте меня потом, не бейте. Пуду месить его чем попало. У нас весовые категории разные.

Парень засмеялся.

— Чем это ты его ещё мести вздумал? Не камнями? Камнями нельзя. Отпи*дим. Давайте уже.

Рошкаль шагнул в темноту, оставив меня на относительно светлой части.

— Хитрец, мать твою, — выругался я.

Я ему на фоне открытого пространства был виден, а он мне почти нет. И за спиной встала стена гопников.

— Ну, бля… Продумали всё. И не убежишь. Наверное не первый раз тут бои проводят. А что, закрытая площадка. Даже сверху, пока не подойдёшь вплотную к бетонным блокам и перилам, сваренным из толстых труб, ничего не увидишь.

Что-то я задумался и первую плюху едва не пропустил. Только в последний момент я увидел закрывшую всё тень, и нырнул вправо. Боль обожгла левое ухо.

— Хоть обрезай эти локаторы! — мелькнула мысль, а моя левая рука уже вылетела в боковом ударе, но попала не в голову оппоненту, а в крепкое плечо. Это даже не укус комара, успел подумать я перехватил его правую руку соей правой и всадил свою левую ногу Рошкалю в печень. Мальчишка охнул и согнулся. И тут ему в подбородок прилетел мой апперкот правой. Открывшийся было рот со страшным клацаньем захлопнулся. По моей спине пробежали мурашки, но свой натиск я не ослабит. Сразу за апперкотом в голову Рошкаля прилетел короткий хук слева и сразу же справа. Потом я чуть отступил и отработал по нему быструю серию из пяти прямых ударов прямо в переносицу. Рошкаль присел и вытянул вперёд руки, словно слепой или словно пытаясь меня схватить.

Прыгая из стороны в сторону, я продолжал смещаться с линии возможной атаки. Мне казалось, что он сейчас просто кинется на меня, как бык. Я уже хотел было дать ему в ухо с ноги, он как раз наклонил голову совсем низко, но что-то меня остановило. Я вдруг не увидел, а почувствовал, как под ним растекается лужа крови.

— Нихрена себе, — сказал кто-то из толпы. — Он ему всё лицо расхерачил.

— Зря ты ему дал руки забинтовать, Кот.

— Он боксёр, дурак, — проговорил «старший». — Если он руки сломает ему больше не боксировать. понимать надо. Женя сам захотел его наказать. Ну… Не получилось. Бывает. Другой раз получится, правда Жень?

Кот шагнул в нашу сторону и я машинально отпрыгнул, сместившись, держа руки у подбородка.

— Да, ладо тебе, пацан. Всё уже. Да, Женя? Или отпи*дить его? Этого нехилого Дряхлова.

— Не надо прохрипел поверженный мной противник. Пусть живёт пока. Помахаемся ещё. Сука! Он мне нос сломал!

Я, пользуясь моментом, прошёл живую стену и, кипя адреналином, поскакал вниз по лестнице к семнадцатому дому, а потом бегом мимо школы. Меня аж подбрасывало. Наверное, если бы сейчас прыгать, я бы перепрыгнул планку на полутора метрах. Так меня «колбасило».

Пацаны встретили на той же детской площадке крутясь на той же карусели. Они не переживали за своего собрата, попавшего в жернова уличной репрессивной машины. Собрат провинился и его за это били. Били те, кто сильнее. Это был закон улицы. Слабый должен был терпеть. А то, что я обещал набить рожу Рошкалю, так это была просто бравада, как они думали.

— Ну, чо, сильно досталось? Или убежал? — спросил Славка.

— Да, нет! Отпи*дошил его, да и всё. — сказал я, поколачивая зубами.

Меня трясло, как отбойный молоток. Давненько я так не наполнялся адреналином. Надо драться. Повезло мне сейчас, что Рошкаль понадеялся как каратист на один сильный удар. Со мной такие шутки не проходят уже лет как двадцать… Хотя, что это я? Какие, нафиг, двадцать лет? Я же щегол ещё малолетний.

Короче, повезло мне уклониться и на старых рефлексах и слегка расшевелённой моторике, провести неплохую контратакующую комбинацию. Печень — наше всё. Люблю я чужую печень. Ощущать под своей ногой. А если носком ботинка… Да поднявшему на тебя правую руку…

— Не пи*ди, — сказал Грек. — Слишком здоровый он для тебя.

— Сомневаешься, так и ты сейчас схлопочешь. Я на адреналине, порву сейчас любого, кто сунется.

— Ты серьёзно его уделал? — спросил Славка.

Я кивнул. На самом деле, адреналин выпил все мои силы и меня сейчас даже Банных, мой сосед, что на два года меня младше, смог бы завалить.

— Пойду я, пацаны. Устал сегодня, — сказал я, взял сумку и побрёл к подъезду.

Гарпии кружили над всплывшим из глубин болота тритоном и этим тритоном был я. А из глубины болота всплывали зубастые хищные пресмыкающиеся. Тритон нырнул, уходя от одной из гарпий, упавшей на него с неба, а зубастая жаба укусила меня за левое ухо. Я проснулся в холодном поту.

Поняв, что это просто сон, я попил водички из стоящего на столе стакана. Чёртова зоология! Одноклеточные, многоклеточные, плоские черви, круглые черви… И это всё мне надо знать так, чтобы от зубов отскакивало? Зачем? Кто мне скажет, зачем мне помнить, что у амёбы, когда она ест, образуется пузырёк, называемый «вакуоль». Ну не помнил я это пятьдесят лет и зачем мне снова учить эту херню?

Я снова лёг и попытался уснуть. В голову полезли фразы из истории средних веков:

«Подходил к концу богатый событиями, бурный V век. В 476 году Западная Римская империя, охваченная восстаниями рабов и колонов, рухнула под сокрушительными ударами варваров. Рабство, мешавшее дальнейшему развитию хозяйства и культуры, пало.

Так закончилась история древнего мира. Началась история средних веков — история 12 столетий, продолжавшихся с конца истории древнего мира (вторая половина V века) до начала нового времени (середина XVII века).

Но, уничтожив рабство, трудовой народ не добился освобождения от гнёта. Эта книга расскажет вам, как жили и трудились народные массы в средние века. Вы узнаете, что трудящиеся ещё упорнее и мужественнее, чем в древности, боролись за свою свободу. Мощные восстания не раз охватывали целые страны. А когда нападали чужеземные захватчики, народ с оружием в руках защищал родную землю».

Какой «трудовой народ»? Какие такие трудовые массы? Какие трудящиеся? Какие восстания трудящихся масс? Не от гнёта пытался освободиться народ, а от непомерных налогов, их непомерного количества, перенаселения, отсутствия свободных земель и очевидной неэффективностью феодального хозяйства. Кушать народу было нечего, вот и бунтовали. А ещё от высоких цен на соль, торговлю которой пытались и монополизировали правители разных государств. В том числе и Российского, кстати, но это другая история.

И что мне прикажете отвечать на уроках? То что в учебнике про праведный гнев народных масс написано или так, как понимаю историю я? Да-а-а…

Причём в России во время великого голода начала семнадцатого века, вызванного сильнейшими неурожаями, произошедшими из-за скопления пепла от извержения вулкана в Испанском Перу, из-за голода и неурожаев многие помещики давали своим крестьянам вольную, чтоб их не кормить. Раньше крестьяне в таких случаях шли в монастыри, где пережидали голодный период, а в 1603 году церковники отправили их в Москву, сообщив, что царь земли монастырские отобрал. Вот и получилась смута. Так же и в Европе, охваченной секуляризацией гораздо раньше России, причиной бунтов был обычный голод и подстрекательство церковников. Я так думаю…

И где тут освобождение от гнёта, когда крестьянин испокон веку считал, что вся земля принадлежит Богу, и царю его наместнику на земле? А за пользование землёй надо на собственника этой земли работать.

Поворочавшись немного, я всё-таки снова уснул. Будильник звякнул в пять, я оделся в «спортивку» и выбежал. Заснув в десять вечера, мне хватило семи часов, чтобы выспаться. Днём после школы, я урвал около часа послеобеденного сна.

Вообще-то я ложился спать не позже девяти вечера. Школа находилась совсем рядом. После уроков я сразу бежал домой, быстро обедал и ложился спать. Если был день бокса, дневной сон был ровно час, если самбо — сна не было, бежал на музыку.

Ложился рано потому, что успевал за пару часов сделать уроки. Что-то читать, кроме того, что рекомендовалось школьной программой. Но хватало и этого. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Шевченко, Тургеньев.

Сегодня, как раз была Литература. Интересно, думал я, к чему пристанет Людмила Фёдоровна. Из пятого класса Женькина память хранила только Гайдаровский «Горячий камень», «Сказку о мёртвой царевне…» Пушкина. В пятом классе только читали и пересказывали. В шестом придётся писать сочинения.

Я бежал по лесу и размышлял о том, что бы я написал на тему «Тараса Бульбы», например? Да много чего… А Некрасова? Некрасова я не помнил. Надо будет учить «Мороз, красный нос». Салтыков-Щедрин… Началась пропаганда. Идеология. Подготовка к вступлению в ряды молодых строителей коммунизма. Да-а-а… Ну ничего. Надо строить? Будем строить! Может что и получится в этом мире.

Утром после общей разминки я больше занимался стойками и отработкой базовой техники каратэ. Мне нужна была сила удара. А для силы удара нужна правильная основа, то есть стойка. Однако, бил я пока в воздух, тренируя связки и сухожилия.

Рошкаль в школу не пришёл, и ко второму уроку поползли слухи, что он избит мной. Похоже, слух пустил Грек, потому что ходил он с таинственным видом, глумливой улыбкой и хитро прищуренными глазами. На второй перемене на меня пришли посмотреть старшеклассники. Они, тыча в меня пальцами, откровенно насмехались над отсутствующим Рошкалем. Вероятно его они откуда-то знали.

Однако я вдруг чуть вдалеке увидел Славку, с кем-то усиленно разговаривающего с кем-то из старших и убедительно тычащего в меня пальцем. Славка учился в восьмом классе, хотя должен был уже закончить восьмилетку, а потому имел друзей среди мальчишек старших классов.

Вообще-то, тема: «кто кому дал» среди школьников была, как говорится, в «тренде». Все драки, произошедшие в школе, обсуждались активно, особенно если вдруг победил не фаворит или младший по возрасту. В той моей жизни в детстве тоже был подобный случай, когда я в драке завалил каким-то самбистским приёмом мальчишку старше себя по возрасту. Это вызвало фурор, и я месяца два ходил по двору героем. Год или, тем более два, в этом возрасте разница значительная в развитии детей, а потому победа над старшим имела всегда серьёзный резонанс.

Женя Рошкаль оказался переростком, просидевшим два года в каком-то младшем классе. Он был старше меня и значителльно сильнее, даже на вид. А я, даже на вид значительно хилее, поэтому все в школе мусолили тему даже не столько моей победы, сколько его поражения. Оказалось, Женя Рошкаль был известным драчуном и задирой ещё в тридцать третей школе и стоял на учёте в детской комнате милиции с третьего класса.

Как оказалось, тема обсуждалась и в учительских кругах. Когда мы шли на урок труда мимо спортзала, меня неожиданно перехватил физрук. Он схватил меня за руку, притянул к себе и начал осматривать и ощупывать, как свою собственность.

— С тобой всё в порядке? Руки, ноги целы? — спросил он. — говорят, ты вчера умудрился с кем-то подраться?

Я вздохнул и обречённо кивнул.

— Странно, на тебе новых повреждений нет. Кто кого бил? Говорят, Рошкаль тебя…

— Нормально всё, — отмахнулся я, отбирая руку з его захвата, выкручивая ему запястье.

— Ловко, — хмыкнул он. — Значит, на пользу идёт бокс и самбо?

— Как видите, — развёл я руками.

— Ну-ну. Но ты заходи!

— Обязательно! — уверенно пообещал я.

Больше никто из учителей моим подвигом не интересовался, и, слава Богу!

На первом уроке труда учитель прочитал нам инструкцию по технике безопасности, выдал небольшие рейки, рубанки, ножовки по дереву и наждачную бумагу двух номеров, повесил на доску плакат с изображением и эскизом указки и сказал: «приступайте к работе».

Мы приступили. Указку я изготовил минут за двадцать, чем сильно удивил учителя.

— Ты, Дряхлов, в том году вроде бы не отличался сноровкой и умением держать в руках инструмент, — сказал трудовик, критически осмотрев моё изделие.

— У деда в деревне лето провёл. Помогал ему по хозяйству. У него хорошая мастерская с разнообразным инструментом, — соврал я.

— Похвально, похвально, — покивал головой трудовик. — А сейчас что делать будешь. С урока я тебя раньше не отпущу.

— А у вас, случайно, бруска ясеневого нет? — спросил я.

— Зачем?

— Гриф гитарный буду точить. Электрогитару хочу сделать.

— Электрогитару?! — сильно удивился трудовик. — Игрушечную что ли?

— Зачем мне игрушечная гитара? Настоящую. Я в музыкальную школу хожу. Акустическая у меня есть. Мне электрическая нужна.

— И какой тебе брусок нужен?

Я подошёл к доске и нарисовал брусок, расставив размеры.

— Ты, смотрю, и чертить научился? Дед научил?

Я кивнул.

— Значит, это гриф будет? А гитара такая на каких на голубом огоньке играют?

Я кивнул.

— Но там же ещё и какие-то электродетали нужны, раз она электрическая?

— Радио детали, — поправил я его. — Я в радиотехнический кружок хожу в Дом пионеров. Там обещали помочь.

— Понятно. Уверен, что получится?

— Буду стараться. — пожал плечами я. — Звукосниматели у меня почти есть.

— Значит ты, я слышал, на бокс ходишь и ещё в кружок радиотехников?

Я кивнул.

— Широкий у тебя диапазон интересов, — хмыкнул трудовик. — Ясень-то есть, только трудно его рубанком строгать. Давай, вот что сделаем, ч помогу тебе немного. Ты не против? Мы в молодости балалайки делали, поэтому, знаю я, что такое гриф. Их бруска сделаем цилиндр по нужному тебе диаметру, распилим его циркуляркой. Потом можешь строгать.

— Вот спасибо! — искренне возрадовался я. У меня был опыт строгания ясеня.

— Тогда вот здесь не точите, а оставьте вот такой размер, я ткнул в рисунок на доске. — Вообще-то у меня есть получше эскиз.

Я сходил к ранцу и принёс тетрадный лист.

— Красивая. Дашь потом поиграть. Я ведь не только на балалайке здорово играл, но и на семиструнной гитаре неплохо получалось.

— Конечно, Андрей Петрович. Обязательно поиграем.

Трудовик как-то неуверенно покачал головой, потом нырнул в кучу деревянных досок и брусков и достал нужную доску. Положил её на циркулярку и, отмерив, отпилил брусок. Потом закрепил брусок в токарном станке и убрал лишнее, оставив кусок, где будут находиться колки. Осмотрев, передал заготовку мне.

Я мучал её всё оставшееся до конца занятий время, не уходя на перемену, чем сильно удивил одноклассников, проходивших мим меня и крутивших пальцем у виска. Ясень был тыёрд, но ещё твёрже были мои намерения, и к концу второго урока гриф в первом приближении обрёл форму.

Трудовик оценил мою работу на уроке двумя пятёрками. Он так и поставил в одной клеточке журнала «5+5».

Молва о том, что я приступил к изготовлению электрогитары, облетела школу мгновенно, и уже на следующий день на второй перемене ко мне подошёл старшеклассник.

— Ты, что ли, Дряхлов?

— Ну, я, — ответил я.

— Ты, что ли, электрогитару делаешь? — он протянул мне листок с рисунком и эскизом, оставленный мной у трудовика. — Твой рисунок?

— Ну, я делаю. Ну, мой рисунок, и что? Ты кто, вообще?

— Ну, ты и борзый! Я Попов Виктор, руководитель школьного ансамбля. Знаешь, что на рисунке нарисовано?

— Знаю. Фендер Стратакастер.

— Ха! Мелюзга, а знает, что такое Фендер Стратакастер. Тут четыре звукоснимателя стоят. Где будешь брать?

— Сделаю.

— Из чего? — обалдело уставился на меня старшеклассник.

— Я в радиотехническом кружке занимаюсь, знаю, как сделать.

— Ха! Мы тоже не пальцем деланные. Магниты нужны, где брать будешь?

— Нарежу из динамиков, — сказал я пожав плечами.

— Ха, умный! Порежет он! Их даже фреза не всякая возьмёт. Колется они.

Я снова пожал плечами и, нырнув в карман, достал недавно обрезанный мной лично магнит с ещё не обработанными на наждаке краями ровного скола. Вынул и показал.

— Вот, смотри, как надо.

Парень протянул руку к магниту.

— Ну, ка, дай, ка…

— Ага, нашёл глупого Буратину, — усмехнулся я, и спрятал руку за спину.

— Ты, чо, пацан? А ну, дай сюда!

— Тебе, Виктор Попов, не стыдно своих собратьев музыкантов грабить?

— Каких, нах, музыкантов, щегол? Какой с тебя ещё музыкант? Отдавай магнит!

— Я достал из второго кармана ещё один такой же магнитный брусок очень удобно помещавшийся в ладонь, и встал в боксёрскую стойку.

— Я тебя сейчас тут при всех уделаю и представь, как ты потом опозоришься, — сказал я тихо, почти шёпотом. — С тебя, как с Рошкаля, вся школа смеяться будет. Магниты я тебе не отдам. Зубами, если что, грызть буду, но не отдам.

Я ощерился, словно волк.

— Придурок, бля! — попятился от меня старшеклассник. — Псих, что ли?

— А ты думал! Ещё какой!

Он развернулся и крутя пальцем у виска, пошёл проч.

— Скоро меня, станут называть не Дряхлым, а Дряхлым Психом, — подумал я. — А нефиг мои магниты отбирать, отрезанные, между прочим, передовым методом нанотехнологий.

С гитарой я не торопился, занимаясь ею только на уроках труда. Основным для меня стали учёба и спорт. Прошли городские соревнования по самбо и боксу, где я ловко «слился» на третьих схватках. Не хотел я напрягаться. Тело могло не выдержать. Или поломали бы, или «стряхнули бы лампочку». А нам это зачем?

На музыкалку я постепенно забивал ходить, но задания сдавал и преподаватели от меня постепенно отставали.

Трудовик никаких других заданий мне не давал, видя, что я довожу изделие доума. Одноклассники делали швабры, скамейки и табуретки, я делал гриф. На фрезерном станке мы с трудовиком сняли лишнюю толщину магнитов и выточили на токарном станке штырьки для звукоснимателя.

Андрей Петрович тоже увлёкся изготовлением электрогитары, когда понял, что у меня, действительно всё серьёзно продумано, что это не детские «хотелки», а реальный проект. На третьем занятии мы с Андреем Петровичем изготовление грифа закончили и приступили к работе над корпусом гитары.

Корпус Андрей Петрович выпилил электрическим лобзиком из заранее склеенных в единую панель липовых досок. На его обработку и фрезерование необходимых полостей ушло ещё три полноценных занятия.

Тем временем трудовик выточил на токарном станке ручки для тембров и громкости, а на фрезерном станке изготовил плашки для ладов. Мне досталась их доводка до зеркального блеска. Механизм для натяжки струн я нашёл в магазине «Мелодия» на Авангарде.

К тому времени в кружке радиолюбителей я намотал катушку вокруг установленных и закреплённых на магните стальных штырьков, залитых воском, а Мишкин отец спаял четыре медных корпуса для звукоснимателей и отдал их в гальванику. За все работы я платил из своих кровно заработанных. Даже трудовику и Мишкиному отцу, который поначалу категорически отказывался, а я категорически настоял.

В гитарный корпус я вставил предусилитель, а в гриф стальной штырь. К декабрю гитара сверкала красным лаком корпуса, полированным и провощённым ясенем грифа и хромом звукоснимателей и «барашков».

Готовый инструмент я по просьбе Андрея Петровича принёс на урок труда. Предусилитель позволял подключать гитару к какому-нибудь динамику, но я притащил с собой и акустическую колонку, которую собрал из большого «кинаповского» динамика, вставленного в собранный мной ящик и простенького усилителя звука.

Гитару с новыми японскими струнами, купленными мной аж за сто рублей у басиста Славика, ребятам я в руки не давал, а они, естественно обступили нас с учителем труда и восхищённо тянули к ней руки. Прикоснуться к гитаре, запретить, было невозможно, но струны я защищал активно, шлёпая по пальцам тем, кто всё-таки дотягивался.

Андрей Петрович едва не прослезился, взяв изделие в руки.

— Хорошая работа, Женя, — сказал он, кивая головой, вроде бы соглашаясь с самим собой. — На городскую выставку отправим…

Меня аж подкинуло.

— Не-не-не! Какая выставка?! Никаких выставок! Всё, что откручивается пооткручивают, звукосниматели и струны стибрят. Знаем мы эти выставки! «А» упало «Б» пропало… Это мой инструмент. Я на нём играю. В музыкальную школу хожу…

— Да, чо ты пиз… Ой, Андрей Петрович! — осёкся Кепов. Он после той нашей драки ко мне не приставал, но поддразнивал постоянно. — Я хотел сказать, что врёт он, что на гитаре может играть и в музыкальную школу ходит. Он боксом и самбо занимается.

— А зачем бы ему тогда была нужна гитара, если не играть? — переспросил Кепова трудовик.

Андрей Петрович потеребил первую струну. Гитара звучала пустым металлом.

— Включи? — попросил он.

Я подключил гитару к колонке, а «комбик» включил в розетку. Учитель труда заиграл, и гитара вполне уверенно выдала «Во поле берёзонька стояла…». Ученики захихикали, чем смутили Андрея Петровича.

— Смотри ка, звучит неплохо. На! Ты сыграй что-нибудь, чтобы душа развернулась, — сказал он, отдавая мне гитару. — Продемонстрируй её возможности.

— Хе-хе! Что бы душа, говорите, развернулась? — усмехнулся я, накидывая на себя ремень, сделанный из двух «портупей», купленных в магазине «Военторг» на Ленинской.

Поставив тембра в нужное положение, я пару раз дёрнул струны медиатором, и заиграл пока ещё никем ненаписанную музыку несозданной пока ещё рок-группы «Рейнбоу». «Тэмпл оф зэ кинг» была одной из любимейших моих песен. «Тун, тудудудутудутун…»[17] звучало из динамика, а рты одноклассников раскрывались всё шире и шире.

«Тун, тудудудутудутун…» проиграл я и запел:

— Ван дей…

Колонка звучала не сильно и моя глотка, натренированная каратэковским дыханием «ибуки» выдавала тоже вполне себе приемлемый звук. Слова песни были хорошо слышны. И песню услышали. Когда я играл проигрыш после первого припева, в кабинет труда зашли директор школы и завуч.

— Это что за самодеятельность?! — сурово вопросила Светлана Яковлевна, перекрикивая и гитару и меня. — И снова ты, Дряхлов? Кто бы сомневался, что весь этот шум устроил ты?!

Я прервался.

— Проверяем гитару, Светлана Яковлевна. Мы с Андреем Петровичем сделали её на уроках труда, — сказал я.

— Не-не… Это всё он. Я только помогал! — сразу указал на виновника безобразия трудовик.

— Ты сделал гитару? — Даже не спрашивая, а утверждая, произнесла директор. Она наверняка тоже слышала, что Дряхлов делает электрогитару. Все об этом знали. И не только в нашей школе. — И она, значит, играет?

— Играет, — пожал плечами я.

— А ты, значит, поёшь?

— Пою, — снова согласился я.

— И что поёшь? Что за английская песня? Откуда стихи и что в них? Ты знаешь?

— Знаю. Это я их написал, — соврал я.

С иностранными текстами сейчас было очень трудно, особенно зарубежными. В них искали крамолу и антисоветчину. И находили, даже там, где её и в помине не было. А заявляя о том, что стихи мои, я как бы чертил государственную границу, оставляя тексты на нашей территории.

— Ты?! Написал стихи? И на английском? Почему на английском?

— Э-э-э… Это кельтская легенда о древнем разрушенном завоевателями замке, куда пришёл человек, поднявший кельтов на борьбу с поработителями. Я прочитал легенду в книжке «Кельтские легенды». В деревне в библиотеке брал почитать. Мне понравилось, и я написал стихи и музыку.

— Кельтский эпос? — удивилась завуч и «языковик» по образованию. — Очень интересно. Король Артур? Очень интересно! И тебе, говоришь, понравилось?

— Очень, Людмила Фёдоровна. У меня ещё не тему тех легенд несколько стихов есть.

— Хм! Там, конечно, полно мистики, но в целом…

— Это разрешённая тема? — спросила озабочено Светлана Яковлевна.

— Абсолютно. Мы в университете изучали кельтский эпос и книги, действительно, выпущены. Жаль, небольшим тиражом.

Мне не было жаль уважаемых мной Ричи Блэкмора и Рони Джеймса Дио, потому, что жалеть их было не за что. Они ещё не написали эту песню. Да и сам Блэкмор не утруждал себя моральными озабоченностями, передирая у других музыкантов мелодии и рифы. И взяли они этот текст, практически целиком, из кельтской легенды, лишь немного добавив рифмы и сократив. В своё время я, задавшись целью, нашёл легенды, которые эти два уважаемых мной музыканта переделывали в тексты своих песен.

— Учитель английского тебя хвалит, но ты осторожнее с английскими текстами. Не все хорошо знают язык. Могут перевести и понять не правильно. Пиши на русском.

— Я пишу. Спеть?

— Не надо, — остановила меня Светлана Яковлевна. — На смотре художественной самодеятельности споёшь.

— Что ты сказал? Ты и на, э-э-э, родном языке пишешь стихи? — зацепилась за мою фразу Людмила Фёдоровна.

— Пишу, — беззастенчиво соврал я.

— Прочитаешь на уроке литературы?

— Да, пожалуйста.

Директор тем временем подошла ближе и прикоснулась к инструменту.

— Красивая! Молодец! На выставку отдадим!

Меня, как током ударило, но я промолчал.

— Хрен вам, а не гитара, — подумал я.

Дня через два после того, как мы продемонстрировали мой инструмент, прозвучав на всю школу, ко мне после первого урока подошёл Славка. В школе он к нам — малышне, обычно не приближался.

— Тут, это, с тобой Витька Попов поговорить хочет.

— И чего? — удивился я. — Пусть подходит и говорит.

— Ну, — Славка почесал щёку. — Вы с ним ведь поссорились. Ты, вроде обиделся на него…

— Вот же жучара! — возмутился я. — Я обиделся?! Да он у меня магниты хотел забрать, а я не отдал. Сказал ему, что пасть порву и моргала выколю и вообще урою его на том месте, где он стоял. Попов зассал и ушёл. Я, бля, обиделся!

— Да, ладно тебе, Джон! Ну… Не получилось же у него у него? Замириться он хочет.

— Пусть замиряется! Я, разве, против?! Пусть приходит и говорит.

— Да, ему неудобно к тебе самому подходить, он же старший. Выйди на лестницу. Он там ждёт.

— Неудобно спать на потолке и штаны через голову надевать, — буркнул я. — Ты-то, что за него вписываешься?

Славка покраснел и замялся.

— Да, так…

Я понял, что замешана девушка. Ни от чего другого пацаны не краснеют.

— Ха! — выдал я, дёрнув головой, но продолжать не стал. Не моё это дело лезть в Славкины любовные дела. Он уже парень взрослый. — Веди.

Мы вышли из рекреации, и вышли на лестницу. Там я увидел Попова. У него, кстати, волосы висели и над ушами и сзади ниже воротника, что в школе категорически не поощрялось.

— Чего надо?! — спросил я дерзко у стоящего у окна Попова. Тот не долго думая, протянул мне руку.

— Давай замиримся, а? Ты, вроде, ничего пацан. Тоже, оказывается, музыкант. Я тогда не знал. Извини…

— О, как. «Ничего пацан»… Ты уже меня и оценил. Ты сам-то кто такой и какой из тебя музыкант? Может, как из говна пуля, — продолжал я хамить, проверяя его ко мне заинтересованность. Повод так вести себя он мне пока давал. Попов скривился, но не послал меня и не ушёл. Значит интерес у него во мне огромный. Обычно такого хамства старшие от младших не терпели, а, если сами не могли справиться, звали подмогу и наказывали младших толпой.

— Да, ладно тебе, Джон! Что ты как ёжик? Он же извинился?!

— Извинился за то, и накосячил снова, — я иногда, при конфликтных ситуациях, пользовался сленгом девяностых годов. Это, кстати помогало, так как воспринималось пацанвой, как далеко не всем известная «феня». И мои словечки постепенно входили в пацанский оборот. Например ненавидимое мной слово-паразит «капец», уже «завирусилось» в нашей школе. А ведь я его и сказал-то раза два всего. Хотя… Полагаю, всё-таки оно лучше, чем слово «пи*дец», которым пацаны повсеместно выражали своё мнение о любом значимом событии.

Славка своим тоном и внешним видом умолял меня, а если ему надо, значит надо пойти на встречу его просьбе. Славка единственный во дворе старший, кто воспринимал серьёзно. В нашем доме старше меня кроме грека и Славки не было, а в одиннадцатом и в девятом старшие были. Наверное потому, что дома были построены раньше.

Так вот те ребята не вели себя со мной, как с равным. С одной стороны, я понимал, что Славка в пацанах своего дома имел, как бы, свиту. Но в том-то и дело, что со мной он и разговаривал совсем иначе, чем с ними.

— Ты Джон, как индеец Джо из фильма про Тома Сойера, — как-то сказал мне Славка. — У тебя такое же неподвижное лицо. Раньше, вроде, ты был обычным, а как спасли тебя, так… Словно повзрослел, что ли? Да нет, и у взрослых лицо подвижное и видно о чём они думают. А у тебя словно маска. Как у Чингачгука…

А ещё за три прошедших месяца я успел три раза подраться с Греком, он с первого раза не понял, что бить себя я не позволю. Во всех трёх случаях случилась «ничья», потому, что побить он меня не смог, а сам в тыковку получил не слабо. Первые два раза добивать его я не стал. Пожалел. На третий раз, когда он снова кинулся на меня с кулаками из-за противоречий в споре, мне пришлось его уложить моим любимым ударом в печень.

Мне, почему-то, «приятнее» бить простого хулигана по туловищу. Не знаю почему. Заметил ещё из той жизни. Может потому, что попав голову, ты можешь нечаянно стать убийцей, как уже случилось у меня в этом мире. Висел! Висел надо мной комплекс вины и тяжкого греха… Да-а-а… Наверное поэтому…

Уложив Грека на уже холодную октябрьскую землю, я наступил ему на правую руку в районе запястья. Он заныл, а я сказал так, чтобы слышали все пацаны:

— Ты, Грек, дурак, или просто притворяешься? Я тебя третий раз бью, а ты так и не понял, кто сильнее из нас? Так вот, глупыш, если ты и сейчас не понял, то я здесь не при чём. В следующий раз придётся сломать тебе руку. И я сделаю это с удовольствием, потому, что ты, Грек, зае*ал уже всех, кто младше тебя.

Валерка прошептал, что всё понял и ушёл домой. Примерно месяц мы его не видели и встречались с ним только в школе.

Ещё мне пришлось отлупить Банана, который, почему-то возомнил себя вправе отказать мне кататься на его велосипеде. Всем разрешал, а мне нет, видите ли. Он к женьке всегда относился с пренебрежением. Неприятный был пацан и не я ему давал такое прозвище. Нормального пацана так не назовут. Жадноватый был мальчишка. И приехал он от родственников к самой школе, а потому не знал, что со мной произошло. Вот и пришлось Банана просто слегка отпи*дить и велосипед забрать. Катались мы тогда на велосипеде с пацанами весь день, а не по пять минут.

Пришлось подраться с другим мальчишкой, тоже почему-то носившего прозвище «Грек». У них с нашим Греком и фамилии и имена были одинаковые, наверное, поэтому? Но у нашего Грека и лицо было смуглое и глазки кругленькие, а тот был бледнокожий… И жил здесь дольше, так как был из одиннадцатого дома.

С ним мы что-то поспорили, когда играли в футбол. Он был крупнее и старше на год. Он попытался меня ударить, я увернулся и пригрозил ему «пи*дюлиной». Старшие парни, поймали меня «за базар» и пригрозили, что если я не справлюсь с Греком, то они мне сами наваляют. Они тоже были из одиннадцатого дома и защищали свои интересы. Пришлось мне навалять и старшему Греку.

Подрались мы даже с Мишкой. Что-то у него было плохое настроение и он стал дразниться. Предупредив его пару раз, пришлось предупреждения исполнять. За слова надо отвечать, вот он и ответил. Но Мишка тогда даже не обиделся, потому, что я просто настучал ему по пузу. По пузу, всё-таки не так обидно, как по лицу, я считаю. Поэтому мы с Мишкой так и остались друзьями.

Так вот Славка в отношениях со мной, как-то подобрался. Скорее всего, он думал, что я попытаюсь доминировать и вести себя с ним вызывающе, как Грек, например, но я во-первых обращался к нему с уважением, а во-вторых почти вообще не выходил на улицу. Да и что мне там было делать? Пистоны «гахать»? Или в лягушек на озере из рогаток стрелять? Или головастиков конденсаторов мучать? И вообще я не знал, о чём с мальчишками разговаривать. Обсуждать просмотренные сто раз мультики или художественные фильмы, как этот того «бах», а тот этого «трах». Или эту…

Они сделали себе из сталистой проволоки «шпаги» и Мишка почти выбил Сашке левый глаз. Хорошо, что почти. Потом они додумались надеть на кончики «шпаг» пробки от вина, но это уже стали не шпаги и пацаны их забросили. Они пулялись друг в друга из рогаток и самострелов, стрелявших пульками и только чудом не по повыбивали друг другу глаза. Они взрывали карбидные гранаты и делали магниевые бомбочки.

И что? Этим должен был заниматься и я? Да, Боже упаси! Я осознавал всю степень риска быть ребёнком, и особенно мальчиком. Сам ведь всё это прошёл. Сам занимался такой же хернёй. И глаза чуть не вышиб и… Да чего только в моей детской жизни не было. Как вспомню, так вздрогну. И помнил и вздрагивал, глядя на них, но из окна. То есть, я не видел смысла в гулянках, а пацаны перестали видеть смысл звать меня на улицу. Аже Мишка перестал заходить ко мне, потому что меня вечно не было дома. И я перестал заходить к нему смотреть мультфильмы. И не потому, что мы купили телевизор. Мы его так и не купили. Мать по воскресеньям ходила его смотреть к соседке, где они пили чай и судачили, а мне телевизор был не нужен. Я купил себе новейший радиоприёмник «ВЭФ-202» и слушал иностранные радиостанции и иногда, когда можно было его поймать, «Голос Америки из Вашингтона». Купил ещё магнитофон-приставку «Нота-303». Но о нём, чуть позже…

— Короче, — скривился я. — Чего надо?! Магнитов нет!

— Ты, это, гитару, говорят собрал?

— Ну, собрал, и что? — я старался не «чокать».

— И играет она, говорят, не плохо?

— И что? Короче можешь?

— Может, покажешь нам. Мы к вечеру новогоднему готовимся. Репетируем в спортзале. А ты говорят и песню клёвую сочинил… Может, придёшь сегодня? И гитару покажешь и песню?

Я сурово посмотрел на Попова.

— Витя, эта гитара мне очень дорога. А вы, боюсь, по глупости своей и непониманию политического момента, попытаетесь её у меня отжать. Дескать, аз сам пацан сделал, а не куплена она, то и грабежа никакого нет. Менты и заниматься не будут, если заявить. Но заявлять, Витя я не буду, если что, я вас всех просто замочу по-тихому в тёмном переулке. Перо в бок и ваши не пляшут.

Я сделал движение телом к ему.

— Ты чо, дурак, что ли? — отшатнулся Попов, хотя стоял вплотную к подоконнику.

— Я же тебе ещё тогда сказал: «за своё зубами грызть буду».

— Да мы ничего… Только посмотреть на гитару хотели.

— И я ничего, — проговорил я миролюбиво. — Если ко мне хорошо, так я к таким людям ещё лучше. Приду, но парням скажи, чтобы не борзели.

— Я им скажу, — успокоил меня Славка. — Они меня послушают.

— Ну и ладушки.

Я протянул Попову ладонь и пожал ему руку.

После уроков, которые уже стабильно проходили с моим активным участием, — я сходил на бокс, сделал домашнюю работу и взяв гитару и комбик, потащился в школу, где, к своему удивлению, в спортзале увидел Славку. Спортзал сейчас, в преддверии нового тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года и холода в нём, от физкультурных факультативов отказался и принял музыкантов. Ещё днём, когда светило солнце, спортзал через большие окна прогревался, а вечером остывал так, что изо рта валил пар. Что-то не так было с батареями.

Славка крутился возле симпатичной девушки. Девчонкой у меня не повернулся бы её назвать язык.

— О! А вот и Джон! — воскликнул Славка, словно я был задержавшимся в автомобильных пробках Дедом Морозом. — Прозвучало вообще, словно «Он». А вот и Он!

— Прикольно, — подумал я. — Надо запомнить!

— Всем привет! У меня мало времени. В двадцать два ноль-ноль я ложусь спать. Спортивный режим.

— Он у нас боксёр и самбист! — важно произнёс Славка, адресуя посыл девушке.

— Познакомь нас, Слава, — попросил я. — Хотя, как зовут меня, все уже слышали.

Славка покраснел.

— Это — Лера, — это — Саша, это — Григорий, это — Андрей, это — Виктор. Ты его уже знаешь.

— А я — Женя. Но они во дворе, — я мотнул головой в сторону Славки, — зовут меня Джон.

— Словно Джона Леннона. А ты песни Битлз знаешь?

— Естественно, — просипел я. — Кто же из музыкантов не знает «Битлз»?

— А что ты знаешь из Битлз, — спросила девушка.

Если бы я сказал «всё», я бы не соврал, но я сказал:

— Не очень много.

Тем временем я достал из «самопального» чехла гитару и ткнул в неё штекер. Другой конец провода, передав Попову, подошедшего ближе.

— Ткни куда-нибудь.

Виктор с готовностью принял шнур и ткнул его в усилитель.

— Ого! — подумал я у них и усилитель есть. — Ламповый похоже.

— Так что тебе сыграть из Битлов? — спросил я.

— А ты Мишель сможешь? А то наши не могут.

Она посмотрела на Попова.

— Там гитара сложная. Аппликатуру подобрать не получается.

— Можно и Мишель, — улыбнулся я. — Мне показывал один музыкант…

Включив гитару, я услышал фон от усилителя и переключил гитарный звук на спаренный звукосниматель. Фон оборвался.

Мишель — песня интересная для игры на гитаре, тут я с Поповым солидарен, но когда знаешь аппликатуру и сыграл её тысячу раз, ничего сложного. Пальцы, слава богу, меня уже слушались хорошо. Главное — знать, куда ставить.

— Мишел, ма бел[18]… — запел я, глядя в глаза девушки. Такие песни надо петь кому-то, тогда они звучат душевнее.

— Ну, ты, хулиган, — сказала Лера, отмерев после того, как отзвучали последние звуки песни. — Ты же, вроде, маленький ещё… Ты в каком классе?

— Шестом. А в чём дело?

— Д-а-а… Смотришь ты по-взрослому как-то.

— Это песня такая, э-э-э, серьёзная, поэтому и я серьёзный, а так я оболтус, — скорчил я смешную рожицу. — И вообще у меня с головой проблемы, после того, как я этим летом утонул. Вон, Славка знает.

— Проблемы? С головой? — удивилась девушка и посмотрела на Славку.

— Да, это он придуривается, — скривился тот. — Нормальный он если его не трогать. Отвечаю.

— Так, давайте гитару слушать! — прервал пустопорожний трёп Попов. — А то уже половина девятого часов. Через фуз играешь? Из «дипов», что-нибудь знаешь?

— «Смог он зе воте»[19]…

— А ну ка?!

Сыграл «смог».

— А что играл у трудовика? То точно твоё было?

— Найди другое похожее, дам червонец.

— Сыграешь?

Сыграл[20]. Спел.

— Клёвая музыка, пацаны! — сказал Попов корешам. — Может, сыграем?

— У нас медляков совсем мало, — пробубнил клавишник, — но ведь аранжировки нет. Одна гитара. А клавиши? А барабаны? Бас поковыряет что-нибудь по гамме, а мне партитура нужна.

Я подумал-подумал и, мысленно махнув рукой, брякнул:

— Есть у меня партитура и для барабанов, и для клавиш. В ней клавиши фоном гитаре идут. Нет в ней у клавиш ничего сложного. Две гитары бас и барабаны. Ваших клавиш, если их тихо включить.

— Ты шутишь, да?

— Ну, как, шучу? Клавиши, давайте говорить откровенно, у вас — говно. Электро, бля, пианино. Как вы на таких собрались «Дипов» играть?

— Да мы, в общем-то, и не собирались их играть, — поскучнел лицом Попов.

— Тут орган есть, — пытался оправдаться клавишник.

Я отмахнулся от клавишника, и обратился к Виктору Попову.

— А по-моему, если «Дип Пёрпл» не играть, то лучше совсем не играть.

— Ты, я вижу, поклонник Блэкмора? И манера игры у тебя схожая. И пальцы тонкие и длинные. А у меня его рифы не получаются.

— А где ты Блэкмора видел? — удивился я.

— У него плакат на всю стену этого Блэкмора, — вставила сестра.

— Но кое-что ты играешь из Дипов?

— Играю, а что толку? Ты прав. Дипов без органа не сыграть.

Я улыбнулся.

— Думаю, я смогу помочь вашему горю. Послушай, как моя гитара орган выдаёт.

— Твоя гитара? Орган? — удивился Попов. — Не пи*ди…

— Витка, не матерись! — скривилась девушка. — Маме расскажу.

— Блять, ну как тут работать? Может, выгоним её, пацаны?

— А кто женские партии петь будет? Ты, что ли? — Заржал барабанщик и ударил несколько раз в педаль басового барабана.

— Покажи орган, если не шутишь.

— Ладно, — снизошёл я. — Внимайте.

Я переключил тумблер и провёл медиатором по струнам. Динамик колонки выдал звук органа. Пальцы пробежали по струнам, и зазвучала органная мелодия из «Чайлд ин тайм»[21].

— Офигеть! Никогда не слышал, чтобы гитара играла, как орган. Будешь у нас за органиста, — сказал Виктор.

— А я? — дрожащим голосом спросил клавишник.

Виктор махнул на него рукой.

— Сиди, кто тебя гонит с твоими клавишами?

— Моя гитара, как пианино играть не умеет, — сказал я и подумал: — Пока не умеет.

— И, кроме органных звуков, играет, как обычная электрогитара.

— Ну, вот. Не ссы, Сашок, не выгоним. А ну, сыграй органную партию твоей… Как ты песню назвал?

— Замок короля. Темпл оф зе кинг.

— Клёвое название! Наиграй, а…

— Я же говорю, что нет там особой органной партии.

— Ну, тогда мы её сыграем на вечере?

— Давайте сыграем, — пожал я плечами. — У меня ещё пара песен-баллад есть. Но вы их за это время не выучите. Я могу сам наиграть. На танцах в «Большом» прокатывало.

— Ты что их музыкантам в «Большой» отдал и они их играли? — раскрыл глаза Попов. — Там у них Гутман гитарист был. Ушёл этим летом. Свою группу собрал. Хорошо играет!

— Я вместо него играл, пока они себе гитариста другого не нашли.

— Пи*дишь?!

— Виктор!

— Иди, нахер! Не видишь, мужики разговаривают.

— Ха! Мужики! Он в шестом классе! Ему тринадцать лет!

— Двенадцать.

— Во-во! А ты с ним по-мужицки разговариваешь.

— У меня, кстати, есть английская песня для певицы. Как раз под твой бархатистый тембр, Лера.

— Что за песня? Медляк?

Я показал пальцами, что-то неопределённое.

— Вообще-то сто двадцать ударов в минуту.

— Сто двадцать ударов в минуту? Это, что же за тема такая? Как под такое танцевать?

— А как вы под «Наш паровоз вперёд летит» танцуете?

— Мы не играем «Паровоз», — надул губы Попов.

— Ну, тогда песню «Мой адрес — Советский Союз» играете, поёте и под неё народ танцует, да? Или «Увезу тебя я в тундру»? Да?

— Да. Танцует народ под такую лабуду, — вздохнул Попов. — Нет же песен нормальных. В смысле — танцевальных. Сам же знаешь.

Я знал. Как мне не знать, если я вырос в этом? С середины семидесятых хоть что-то похожее на танцевальные песни появится, а пока — только марши.

— Надо спасать Россию, — подумал я. — Э-э-э… В смысле СССР.

— Я спасу вас. Есть тема одна. Про лилипута. Вы же к новому году готовите программу? Вот эта песня и прокатит! Она весёлая. Вокруг ёлки можно прыгать. Тоже на сто двадцать ударов в минуту. Сыграть?

— Давай.

Я переключил тембра, заиграл Малежевского «Лилипутика»[22] и спел.

— Тупая песня, — скривился Попов.

— Не тупее «оленей и тундры», — обиделся я. — Зато весёлая и её точно разрешит директриса.

— А мне понравилась. Я спою её. А он, если ты не хочешь, сыграет, — Лера ткнула в меня пальцем.

— Тут музыки много не надо. Барабаны — основа. И под них прыгать уже можно. Немного гитары и вашего «органа». Как раз его писк в тему.

— Ты как, отстучишь в таком темпе? — Спросил Виктор барабанщика. — Не собьёшься?

Андрей пожал плечами.

— Что тут стучать? — усмехнулся я. — Малый, хет и бочка.

— Покажи, — скептически ухмыльнулся барабанщик.

— Слазь с трона, — показал головой я. — На, подержи.

Я передал свой инструмент обалдевшему от оказанного ему «высокого доверия» Попову и взошёл на сцену, имевшую место в нашем спортзале. Андрей-барабанщик, продолжая недоверчиво улыбаться, поднялся с деревянной табуретки.

— Дрова[23] давай! — потребовал я. — Что я тебе, грузин, что ли пальцами барабанить. Да и «не лезгинка у нас, а твист».

— Шучу, — тут же вставил я, увидев недоумение на лице Попова. Правой ногой я несколько раз нажал на педаль, добившись «буханья» с темпом сто двадцать, и ударил правой палкой в «хет» с темпом двести сорок, а левой палкой в малый барабан с темпом тоже сто двадцать ударов в минуту. А голосом пропел:

— Туру-ту-ту, туру-ту-ту, туру-ту-ту…

Мои «турутуту» подхватил своей «ионикой» клавишник, а басист затумкал: «тум, тум, тум, тум».

Почувствовав музыку я снова начал рассказывать про лилипута.

— Лилипучий лилипутик леденец лизал лиловый. Кисло-сладкий сладко-кислый, в общем очень леденцовый…

Второй припев пели вместе с Лерой, которая вдруг начала прыгать по сцене, как заяц и почему-то делая «заячьи» уши. Попов тоже не удержался и, включив мою гитару, попробовал сымитировать мою гитарную партию. Барабанщик взял гитару Попова и тоже что-то ковырял на ней, бродя пальцами по гамме.

Я пропел песню до конца. Повторов в песне было так много, что конце концов про лилипутика пели уже все участники ансамбля. Даже Славка залез на сцену, что-то орал и приплясывал вместе с Лерой, держась с ней за руки.

— Отпадно, — проговорила Лера, отдыхиваясь. — Ещё пару таких песен и народ будет валяться без ног.

— Их есть у меня, — подумал я. — Но, ребятки, не торопите события.

— Сейчас уже надо думать о выпускном вечере. Поздно вы стали готовиться к новогоднему. Сколько у вас отрепетированных песен?

Попов покраснел.

— Штук десять.

— Я скривился. Это на один час танцев. А ещё час? С медляками проще. Их у меня достаточно и их можно играть в упрощённой форме. Пара гитар и бас с барабанами.

Я обернулся к клавишнику.

— Ноты читаешь?

— У меня восемь классов музыкалки. Я с шести лет на фоно, — произнёс Александр, чуть выпятив вперёд нижнюю губу.

— О! Здорово! Значит с листа сыграешь?

— Хоть Баха!

— Баха потом, но я запомнил. Напишу я тебе партитуру. И вам, — повернулся я к басисту и гитаристу, — аккорды, аппликатуру. Та-а-ак…

Я задумался, сделав паузу.

— А я на скрипке играю, сказал Попов.

— И я, — сказала Лера, скромно потупив взгляд.

— Ну, тогда всё! — выдохнул я. — Сыграем ещё одну песню, типа «Лилипутика», только на английском. Завтра репетируете?

— Ага! До нового года осталось две недели, — грустно проговорил Попов.

— Да-а-а, — подумал я. — Две недели до нового тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Обалдеть! И сколько ещё впереди?! Мама дорогая!

— Я завтра буду. Берёте меня в свою «банду»?

Попов посмотрел на клавишника. Тот кивнул. Басист тоже кивнул.

— Клёвый пацан! — сказал барабанщик, усаживаясь на «трон». — Ты где стучать научился?

— В Караганде! — хмыкнул я.

— А это где? — удивился барабанщик.

— Ты, Андрей, точно на рифму к слову «где» напрашиваешься, — усмехнулся я, забираю гитару из рук Попова. — Как тебе инструмент?

— Мягкий. Струны фирмовые?

— Японские.

— Лежат низко. Звук — полный пи… — Он покосился на сестру.

— Ладно! Пойду я! До завтра! Всем пока!

— Пока! Пока! — попрощались мои соучастники «банд группы».

— Скрипки возьмите! — вспомнил я уже на выходе.

Дома я поужинал жареной с мясом картошкой и ушёл к себе. Мать, приученная не подрываться ко мне, пришедшему с улицы и не накладывать в тарелки еды, уже закрылась в своей комнате и, вероятно, уже спала. Она привыкла, что вечером я, или дома, или, если меня нет дома, то в школе на факультативе по физкультуре. Она знала, что с местными пацанами я не гуляю, и потому перестала за меня беспокоиться.

Поначалу, когда понял, что мне не интересно проводить время во дворе, я расстроился. Ну как же, отрываюсь от коллектива, так сказать… Потом я вспомнил, что и в моём детстве были несколько ребят, не гулявших с нами во дворе и не принимавших участие в пацанских развлечениях.

Оказалось, что и в нашем дворе имеется такой мальчишка, который, кстати, тоже ходил в музыкальную школу и тоже на класс классической гитары. Его звали Сергей Громов. Он тоже, как это ни странно, занимался радиотехникой в кружке «Дома пионеров». Там мы с ним и познакомились. И сильно удивились, когда узнали, что мы живём в соседних домах. Он жил в одиннадцатом доме.

Так вот, этот Громов совершенно не переживал, что его социализация идёт обособленно от «мальчишеского общества». Мы с ним сдружились на почве радиотехники, игре на гитаре и увлечении музыкой. Сергей был на год старше меня и, как мне сразу показалось, был мудрее своих одногодок. Он точно знал, чего он хочет. А хотел он собрать собственный усилитель, сделать приличные акустические колонки, заиметь импортный стереомагнитофон. Выпускаемые в это время советские магнитофоны, он за достойную даже обсуждения технику не признавал. Как, впрочем, и усилители с проигрывателями.

Отец у него был морским офицером, как кстати многие мужчины, поживающие в его доме, и командовал спортивной ротой Краснознамённого Тихоокеанского Флота. Или как-то по-иному руководил. Я не понял, а Громов объяснить толком не мог, ибо толком не знал, чем занимался его отец.

Сергея заинтересовали мои «разработки» в области радиотехники и он потянулся ко мне как растение к солнечному свету. Он спрашивал, как и почему, а я объяснял, честно и откровенно. Гитарные примочки его не интересовали, а вот такой же предусилитель, как я сделал на гитаре, он собрал и был рад его десятиваттным выходом. Его устраивало почти полное отсутствие шумов при включении кнопки шумоподавления.

Прослушав «лекцию» о новых тенденциях в развитии радио-строения, Громов на недели две отстал от меня, а потом пригласил к себе домой, что случилось впервые, и продемонстрировал разработанную им самим и собранную схему сороковаттного усилителя мощности. Его мы прослушали через мой, уже собранный мной тогда, комбик. Это случилось в конце октября.

Усилитель мне понравился, и я подкинул Громову идею о переделке магнитофона-приставки «Нота-303» в нормальный стерео магнитофон с двумя моими предусилителями, дающими двадцативаттным выходом. На вопрос: «почему „Нота 303“?», я сообщил ему, что у этой Ноты самый лучший лентопротяжный механизм с очень низкой «детонацией».

Громов подумал-подумал и, поверив мне, принялся за работу. Я купил «Ноту-303» и отдал Громову. Присоветовав переделать трансформатор, установить стабилизатор, и немного субсидировав проект, я от Громова отстал. И вот недели, как три назад он приволок мне домой «Ноту-303» и удивил уже меня. О том, что «Ноты-303» переделывали радио-умельцы, я где-то в своё время читал, но сам этим не занимался. Зачем мне «Нота-303» в две тысячи двадцатом году?

И здесь я вспомнил про «Ноту» только потому, что она новая стоила девяносто пять рублей, а с рук не кондиционную, попадались и такие, не смотря на то, что её стали выпускать только с того года, можно было купить и дешевле. Ведь нам был нужен только лентопротяжный механизм. Радиодеталей у меня, благодаря общению с Евгением Семёнычем, было дофига и разных.

Эти радиодетали я знал плохо и потратил бы на магнитофон с доводкой кучу времени, которого у меня было в обрез. А так я, считай, задарил тринадцатилетнему мальчишке магнитофон и дал проявить себя, снабдив деньгами, нужными деталями и пищей для творчества. Магнитофон у него получился отличный, и я купил себе ещё один магнитофон «Нота-303», снова снабдил Громова комплектом радиодеталей и кое-какими мыслями по модернизации уже опробованных усилителей.

Сейчас у меня уже был готовый, вполне себе рабочий, магнитофон, который я уже опробовал на запись, и бобина с записанными на плёнке «моими» песнями. Я осознавал риск того, что если я принесу завтра на репетицию запись новых песен, и, не дай бог, оставлю её Попову, она разойдётся, как песни Высоцкого. Особенно русские, коих обществу не хватало. Но запись через те микрофоны, что у меня были, хоть и модернизированные, получалась не очень. И что делать? Вот я и не мог уснуть, решая сакраментальную задачу: «быть или не быть».

Что греха таить, я готовил себе репертуар всё это время и записывал песни для того, чтобы показать музыкантам, с которыми буду играть. А то, что я буду играть, это я знал наверняка. А чем ещё мне заниматься кроме спорта? Где выплёскивать творческий потенциал?

Музыку я любил с детства. Профессионального музыкального образования не получил, но гитару и некоторые другие музыкальные инструменты освоил неплохо благодаря друзьям профессионалам. Которые, кстати сказать, и в зрелом возрасте не оставили музыкальную деятельность, зарабатывая средства выступлениями в ресторанах, предпочитающих «живую музыку». Остались и такие динозавры в двадцатых годах третьего тысячелетия.

Именно у своих друзей-музыкантов я научился не только петь и музицировать, но и некоторым бытовым хитростям. Например, один вокалист показал, как он звукоизолировал свою комнату обклеив её картонными ячейками из-под яиц. Так сделал и я в своей кладовке, узнав, что эта комната «моей» останется ещё долго.

Я всё-таки нашёл время и, примерно через месяц, после того, как Сашка ушёл из дома, сходил в политехнический институт, где по идее, должен был учиться брат, и узнал в деканате, что он, действительно взял академический отпуск. Мой возраст позволил мне представить дело так, будто меня послала мать, чтобы узнать, почему брат не приходит домой. Попавшаяся мне под руку преподаватель посетовала, что, дескать: «пошли вот такие сыновья…», и посмотрев по спискам, удивлённо сообщила мне «печальную новость».

Для меня новость не была печальной. Я понял, что Сашка, живой и где-то прячется, а если ещё не заявился домой, то прячется далеко. Поэтому, ничего не говоря матери, я смело приступил к реконструкции своего жилища.

Вытащив из ниши диван с помощью сырых картофелин, подложенных под его ножки, я установил диван у стены рядом с письменным столом и сделал из ниши комнату-студию. Кроме яичных ячеек на стену сначала была наклеен противопожарный пенопласт трёхсантиметровой толщины, взятый мной на территории судоремонтного завода, куда у Семёныча тоже имелся доступ.

Это был пенопласт, добытый из демонтированных переборок, предназначенных на вывоз и утилизацию путем закапывания его на «гарнастаевской» свалке. Мне его просто, по просьбе Семёныча, доставили к самому подъезду дома по дороге на эту свалку. Так что мы с Семёнычем ничего криминального не совершили. Свалка в СССР — наше всё.

Из того же пенопласта я сделал отсутствуюшую стену, прикрепив к вертикальным рейкам, полученным у трудовика. Когда тот узнал, что я сам провожу перестройку в своей комнате, он ещё больше проникся ко мне уважением и даже нарезал рейку по нужному мне размеру.

Дверь я сделал из того же пенопласта, установив его в деревянную раму. Всё это я снаружи заштукатурил и побелил так, что даже дверь особо не выделялась на фоне стены, так как вместо ручки у неё висела верёвка. Это чтобы случайно не удариться.

Короче, в этой комнате я мог без опасения быть услышанным, развивал свой молодой голос. Я знал нужные мне техники, так как специально занимался с преподавателями вокала. В той жизни у меня с детства был неплохой слухи голос. Я пел в хоре и у себя дома, заперевшись в туалете. Все мои родственники очень хорошо пели, по обеим линиям родства. Хорошо пели отец и мать, дяди и тёти, бабушки и дедушки. А в семидесятые годы и раньше народ веселить было не кому и народ развлекал себя сам. Вот я и перенял многое из окружающего меня мира.

С Женькой была совершенно другая история. В деревне, естественно родичи пели, а ни мать, ни он сам пением не увлекались. Поэтому я со страхом начал проверку своего голоса, выполняя на тренировках дыхание «ибуки»[24], сопряжённое с выдохом с помощью диафрагмы. Я помнил, как удивились профессиональные музыканты, когда услышали, а главное, увидели, как я пою. Диафрагменному пению, как оказалось, специально учат в консерваториях. А у меня оно получалось, потому что я хорошо кричал «киа»[25]. Я продолжал свои ежеутренние песнопения, больше похожие на кошачий мяв и после того, как построил себе «отдельный кабинет» в отдельном кабинете. Кашу маслом не испортишь — думал я и был абсолютно прав. Мой прогресс проявился, когда я смог записать своё пение на собранный Громовым магнитофон.

Если «Ян Гилан» в моём исполнении на танцах в Большом вызывал у клавишника рвотный эффект, то теперешний «Гилан» уже более менее походил на настоящего «Гилана». Мальчишеский тембр я поджимал диафрагмой и компрессией горло, и получалось брать и, главное — держать без колебания, очень высокие «гилоновские» ноты. Ещё большая компрессия голосовых связок приближала мой голос к голосу Дио.

Только несколько раз записав и прослушав себя, я, будучи полностью уверенным в своём вокальном соответствии, решился продемонстрировать себя одноклассникам и школьным музыкантам. Иначе позору бы было не избежать и меня обзывали бы до конца моего обучения в этой школе каким-нибудь «козлом» или, не дай бог, «петухом».

Радио мастерскую я перемесил на балкон, пока ещё не застеклённый, но идею трудовику я уже подкинул. Главное, что он знал, где можно было взять или купить материал. Я снял размеры и нарисовал эскиз лоджии, передав его Андрею Петровичу. Тот, почесав как всегда не бритый подбородок, хмыкнул и серьёзно задумался.

В ноябре лоджия уже стояла у меня на балконе, но в виде связанных элементов, то бишь — деревянного профиля и оконных рам. Некому мне было помочь, да и времени не было заняться установкой. Я продвигался по радиотехнической теме, даже слегка забросив спорт.

Занимаясь в восьмидесятых годах на кафедре акустики подводной робототехникой, я имел доступ к секретной элементарной базе, а именно к микропроцессорам, выпускаемым для военных нужд и имеющим высокие выходные параметры. С простыми транзисторами таких параметров добиться было трудно, но мы пытались, и кое-что у нас получалось. Однако то были другие транзисторы.

За десять лет элементарная база сильно поменялась. Если бы вы видели те транзисторы, которыми снабдил меня Семёныч! Это были монстры шестидесятых. Они были надёжные, но тяжёлые. Однако Громов с ними был знаком. Скорее всего, отец тоже снабжал его из тех же закромов Родины, к которым присосался и я.

Но однажды Семёныч выдал мне совершенно новые германиевые транзисторы марки «Тесла». Где он их взял, Семёныч не сказал, как я его не пытал. И никаких денег не взял. А транзисторов было много: GS121C (20V0,1A) — 82 штуки, GS122C (30V0,1A) — 24 штуки, GC123C (60V0,15A) — 30 штук. И этого мне должно было хватить надолго, но, честно говоря, мне бы хватило и старых военных транзисторов.

Ну и что, что они тяжёлые. Хорошую радиоаппаратуру нечего перетаскивать с места на место. Поставил и пусть стоит. Мои примочки на двух-трёх военных транзисторах только надёжнее стояли на сцене и не подпрыгивали. И от перегруза были защищены надёжно. А вот в наши с Сергеем магнитофоны тесловские транзисторы встали очень неплохо.

К этому времени я уже сам собрал высококлассный низкочастотный стерео усилитель и акустические колонки изо всех динамиков, которые у меня были в наличии.

По моим расчётам колонки выдавали сто ватт, и с учётом того, что некоторым динамикам я сделал новые резиновые, а не тряпичные держатели диффузоров, они выдавали около двадцати герц по низам и двадцати тысяч герц по верхам.

С резиновыми держателями мне так же помог Семёныч, взяв мои эскизы и отнеся их в цех резино-технических изделий судоремонтного завода. Держателей я заказал много и имел планы переделать и другие динамики. Причём, Семёныч, поняв для чего мне это понадобился, сильно удивился, сказав: «О, бля, оказывается, и так было можно!», надел на себя маску задумчивого напряжения и ожидания и надевал всегда при наших встречах. Похоже, он был готов выполнить мою любую просьбу, лишь бы увидеть, что из этого получится. Семёныч даже приехал ко мне домой, где я продемонстрировал свою аудиосистему в работе.

Он смотрел на бывший алюминиевый корпус радиостанции, в который я впихнул необходимое и слушал, льющуюся из его, переделанных мной динамиков мою музыку, записанную на переделанный Громовым магнитофоном «Нота-303», который стал аппаратом уровня Hi-Fi. Смотрел на «это», смотрел на меня и не верил, что такое возможно.

Когда он уходил, после нескольких кружек выпитого чая, у меня зародилась мысль познакомить его с моей матерью. Мало ли… Однако эту идею я не стал форсировать, а просто сделал себе в памяти большую «зарубку». Меня порадовало предложение Семёныча помочь с лоджией. Наступила зима, и с застеклённым балконом мне было бы, конечно, комфортнее. Мы сговорились с ним на «после нового года».

На следующий день после демонстрации своих возможностей и возможности своей гитары на репетиции школьного вокально-инструментального ансамбля, я пришёл в школу с акустической гитарой. Первым уроком у нас была литература.

— Это ты зачем, Евгений, принёс гитару? — спросила Людмила Фёдоровна, заводя нас в класс.

— Вы просили меня почитать стихи. А стихи я пишу, как песни. Они без музыки совсем по-другому звучат. Мама так говорит.

— Ну, хорошо, Женя, мы послушаем твои стихи, если у нас останется время в конце занятия. Если все постараются, и мы быстро проведём основную часть урока.

— А можно я отвечу домашнее задание и тогда мы быстро перейдём к чтению стихов. Вы меня давно не спрашивали.

— У тебя, Дряхлов, оценок достаточно, — сказала она, посерьезнев и нахмурившись, — а вот у некоторых… Кому-то и двойка в четверти грозит. А, Кепов! А скажи ка нам Кепов, читал ли ты Салтыкова-Щедрина: «Как мужик двух генералов прокормил?»

— А чо, сразу я, Людмила Фёдоровна?

— А то, Кепов, что именно у тебя двойка в четверти и выходит. Даже Рошкаль на том уроке получил четвёрку и исправил четвертную на три. А ты, Кепов, собираешься исправлять?

— Я читал, Людмила Фёдоровна, но не понял ничего. Зачем он их вообще кормил? Бросил бы на острове, а сам уехал домой.

— Да, ты, и вправду, читал, что ли, Кепов? — очень удивилась завуч.

— Читал, Людмила Фёдоровна, но не понял ничего.

— Ты, знаешь, Костя, я тебе только за твой вопрос поставлю отметку четыре. Это, дети, хороший вопрос: «Зачем мужик кормил генералов?».

И Людмила Фёдоровна начала объяснять нам зачем, махнув Кепову «садиться». А Кепов сел на место и, оглянувшись ко мне, показал большой палец. Это я ему наперемене посоветовал так ответить, немного рассказав сюжет сказки Щедрина.

Мы с Кеповым не то, что подружились, но после моей позавчерашней игры на гитаре на уроке труда, он проникся ко мне таким уважением, что вчера принёс из дома небольшой старый шёлковый гобелен с драконом и китайскими иероглифами. Кепов думал, что гобелен Японский.

Он видел мою футболку с дзюдоистами, в которой я занимался на физкультуре, и решил меня порадовать. Я не стал говорить ему, что он заблуждается, всё равно гобелен уже мой, зачем Кепову знать, что он китайский, а только спросил, не будет ли его ругать мать. Он сказал, что гобелен ему подарила двоюродная сестра, он ему совершенно «нахер не сдался» и он может делать с ним всё, что хочет.

А с Рошкалем мы находились в военном нейтралитете. Боевые действия не вели, но до мирного состояния было очень далеко. К слову сказать, Рошкаль меня удивил. Он не стал куксится и стыдиться своего поражения. Он смело пришёл в школу и всем тем, кто усомнился в его стойкости, вломил по первое число. Тех, кого смог осилить, конечно.

Под его горячую руку попал Валерка Грек и ещё два наших одноклассника: Валерка Лисицын и Андрей Ерисов. Валерка, по обычаю, брезгливо кривил губы и что-то сказал, а те просто косо посмотрели, не имея, в принципе, ничего против. Однако Рошкаль искал повод подраться и находил.

Он специально бродил по школе, мысленно отмечал, кто над ним хихикает, а потом ловил после уроков и дубасил. За его психологическую устойчивость я его зауважал ещё больше.

Людмила Фёдоровна перешла к творчеству Чехова и упомянула, что он происходил из очень набожной семьи, но сам был атеистом, как и многие прогрессивные писатели того времени. Тут я зацепился своим вниманием и поднял руку.

— Что, Дряхлов. Скоро-скоро мы перейдём к твоим стихам, — на её лице мелькнуло недовольство. Вероятно она уже сожалела, что попросила меня прочитать свои стихи, а я возьми, дурак, и согласись.

— Я не о своих стихах. Честно говоря, мне бы лучше их не читать.

— Это почему? — удивилась завуч и по профессиональной привычке обратив внимание на мою интонацию, «сделала стойку».

— Вы же помните, что я увлёкся кельтскими легендами, эпосом, как вы их назвали. Так вот я в библиотеке нашёл книжку: «Древние сказания первых христиан» и прочитал её. Я мало, что понял, но там была легенда об апостоле Андрее и я написал по этой легенде стихи. А сейчас вы сказали, что многие писатели не верили в бога. Но ведь Лев Толстой верил?

На лицо Людмилы Фёдоровны не возможно было смотреть не морщась. Она словно съела лимон. Я сам хотел задать вопрос касательно религиозности Чехова, но завуч подставилась сама.

— Э-э-э… Это, Дряхлов не тема нашего урока…

— Но вы ведь сами сказали…

— У Толстова, между прочим, была такая вера в бога, что церковь наложила на него «анафему», то есть отлучила его. Поэтому, считалось, что он не верил в Бога.

— Понятно… А Достоевский? Он во с=всех своих произведениях поднимает тему веры. Он везде спрашивает: «А ты веришь в бога?». Устами своих героев, конечно, спрашивает.

Людмила Фёдоровна удивлённо воззрилась на меня, вскинув брови чуть ли ни до линии роста волос.

— Ты, Женя, молодец, конечно, что так глубоко погружаешься в смысл произведений, но не рано ли тебе думать о боге и о религии вообще.

— Как сказал один умный человек: «О боге никогда не рано думать, главное — не опоздать».

— И кто этот «умный человек»? — с ухмылкой спросила она.

— Карл Маркс, Людмила Фёдоровна.

Завуч вздохнула.

— Ладно, Дряхлов, доставай свою гитару. Послушаем его, ребята?

Ребята, особенно мальчишки, заорали: «Да!».

Не знала классиков Людмила Фёдоровна, а так бы удивилась, что атеист Маркс мог такое сказать. И снова подставилась бы под мой удар. Так говорил Маркс, будучи выпускником университета. Потом его мировоззрение поменялось кардинально.

— Ну, смотрите, я вас предупредил, — произнёс я с улыбкой и начал гитарный перебор: «Та-тара-та-тара, татара-тата, татара-татара-тата…»

— С причала рыбачил Апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде, — запел я, продолжая перебор струн.

Когда я закончил петь, повисла тишина, но через несколько секунд прозвенел звонок.

— Вот, — сказал я. — Такая вот легенда.

Класс молчал, Людмила Фёдоровна уже пришла в себя после первого куплета и припева спокойно дослушала песню, хотя явно порывалась прервать религиозную вакханалию, но что-то её останавливало. Наверное — любопытство.

— Да-а-а, — сказала Людмила Фёдоровна. — Сказать, что ты меня удивил, Евгений Дряхлов, не сказать ничего. Поразил ты меня прямо в сердце, Дряхлов.

— Вам не понравилось? — «наивно» хлопая ресницами, спросил я.

— Кхэ-кхэ… Стихи неплохие но содержание… Неужели у тебя нет других стихов и песен?

— Есть, но это самая красивая из них.

— Но смысл? В твоей песне религиозный смысл. Это пропаганда христианства.

Голос у завуча был совершенно стеклянным. В классе висела тишина.

— Христос был простым человеком, но его мифоло… гизировали, его последователи, — произнёс я, мысленно прося у Христа прощения.

— Но ведь ты поёшь про распятие.

— Это была такая казнь, очень распространённая и в древние, и в средние века. Нам про это на уроке истории рассказывали.

— Ладно, Женя, мы ещё обсудим твое творчество. — слова Людмилы Фёдоровны прозвучали зловеще-угрожающе. — А пока расходитесь. Урок окончен.

Я вложил гитару в чехол, взял ранец, и, делая обиженное лицо, вышел из класса, чуть задержавшись. Выйдя, наткнулся на сплошную и плотную толпу одноклассников, вдруг заоравших что-то сумасшедшими голосами. Разобрать, что они орали, не было возможности, мне даже показалось, что, они меня побьют, и я спрятался за гитарой.

Потом я сделал страшную рожу и прижав палец к губам, глазами показал на дверь класса русского языка и литературы. Ор постепенно стих. Я крадучись на носочках отошёл от двери и за мной точно так же, лыбясь во все лица, отошли мальчишки и девчонки. Потом Рошкаль треснул меня по спине портфелем и мы, смеясь и галдя, побежали на урок физики.

— Ну, ты, бля, выдал, Джон, — кривясь и щурясь от дыма, когда я встретил его на большой перемене, стоящим за углом школы, где мы в сентябре дрались с ним и с Кеповым. Я возвращался из дома, куда относил гитару.

— И нахрена ты это сделал? — спросил Кепов.

— Скучно жить, — ухмыльнувшись, сказал я и чуть поморщился от дыма. — Да и умные они все такие, что спасу нет.

— Это точно, — кивнул Рошкаль.

Кепов неопределённо хмыкнул.

— Ты, это, Джон, — начал Рошкаль. — Я бы хотел с тобой ещё подраться. Матч реванш… Не верю я, что ты меня снова побьёшь. Повезло тебе тогда, что я не попал.

— Конечно мне повезло, что я успел увернуться. Не увидел бы твой кулак, и кранты мне. Так уж заведено. У кого большая масса и намного сильнее удар, у того, считай, победа в кармане. И да, скорее всего, ты меня победишь. Но не факт. У меня арсенал больше. Я же тебе, когда мы в школе дрались, мог и пальцы сломать. Правильно?

Рошкаль скривился и посмотрел на свои держащие сигарету «сосиски».

— Потому, не факт, не факт.

— А давай подерёмся? — спросил он.

— Сейчас что ли? — удивился я.

— Да, не-е-е… После школы.

— Понимаешь, Жень. Сейчас у нас на носу новый год и праздничный вечер, а на вечере я должен играть и петь и до него осталось меньше двух недель. А если я себе что-нибудь сломаю, то не смогу играть на гитаре. Да и синяки не успеют пройти. Давай после каникул?

Всё это я сказал таким спокойным и деловым тоном, что Рошкаль хмыкнул и разулыбался.

— Не ссыш, бродяга. Молодец.

Он затянулся сигаретой, а я выбросил ногу вверх и подбил её. Сигарета вылетела из пальцев одноклассника, а он отпрянул назад.

— Бля! Ни хрена ты… Это, как это ты?!

Кепов едва не проглотил свою сигарету, которую держал в губах, обжёгся и, матерясь, выплюнул.

— Ху*себе! — ошарашено произнёс он.

— Е*ануться! Ты видел? — спросил Рошкаль Кепова.

— Ё*тыть! Я чуть сигарету свою не съел.

Я стоял, словно ничего не произошло. Отработать удар, зная как его правильно делать, очень легко. Тренируясь, я словно восстанавливал свои навыки после некоторого перерыва. Тело, если медленно делать движения, слушалось и выполняло то, что требовалось, а скорость нарабатывалась количеством занятий и разработкой степеней свободы тела, то есть — растяжкой.

— Ни хрена себе! А ну ка ещё!

Рошкаль вытащил из пачки сигарету и вытянул вперёд руку. Я примерился и выстрелил ногой ударом «маваси гери». Носок ботинка выбил «родопину».

— Бля-я-я…

— Ха-ха! А на этом месте мог бы быть ты, — пошутил Кепов фразой из «Бриллиантовой руки». Он вообще-то имел неплохое чувство юмора, и оказывается неплохо рисовал.

— Да-а-а, если так в жбан залепить, то мало не покажется, — задумчиво пробормотал Рошкаль и добавил: — Сука, а пожалуй он прав.

Я понял, что это он про меня и откровенно заржал.

— Пошли, урок скоро. Хватит вам здоровье гробить.

Кое-как дождавшись конца уроков, не уютно чувствуя себя под заинтересованными взглядами одноклассников (я чувствовал себя «Сыроежкиным» из детского кинофильма про «Электроника»), я отправился домой. Надо было наложить на некоторые записи партии других инструментов.

Используя четыре дорожки магнитофона я и писал сразу на четыре, переключая их по очереди в режим воспроизведения и накладывая новый звук на пустое место. То есть, запись на моей плёнке была «плоской», но четырёхканальной.

В «Темпл оф зе кинг» я всё-таки добавил немного органа, бас и вторую гитару. Так же аранжировал и другие песни. Всего сегодня удалось доработать пятнадцать песен. Дома в своём будущем-прошлом я развлекал себя игрой на разных инструментах и записью как оригинального воспроизведения, так и «кавер-версий» любимых мной песен и композиций. Рисование и музыка не отнимали столько энергии, как спорт и остались единственным моим развлечением в старости. В творчестве нет предела совершенству.

Поэтому здесь я лишь «натягивал новое тело» на ментальную матрицу и надо сказать, тело постепенно принимало желаемую форму. Очень медленно, но оно развивалось, заполняла, так сказать, вода сосуд, втекая в него тонкой струйкой. Кстати сказать, акварелью так и не занялся, не получив понимание у учителя рисования. Она, конечно, забрала мои рисунки на районную выставку, но и только. А заниматься дома, у меня просто не было времени да и честно сказать, пока не хотелось. Не хватало состояния «дзэн», утраченного мной во время перехода из взрослого состояния в детское.

Увидев мой магнитофон, «соучастники банды» сначала презрительно ухмыльнулись, но услышанное их удивило и восхитило. Гитарный звук писался на магнитофон очень чисто, а динамические микрофоны я переделал, сделав их: во-первых, — узконаправленными, во-вторых, за счёт фильтров, — практически бесшумными, а в-третьих, за счёт встроенных предусилителей, — выдающим необходимые частотные и мощностные характеристики. Именно поэтому и звук инструментов, и звук голоса звучали при воспроизведении магнитофона ровно и гармонично.

— Это ты на него себя писал? — удивился клавишник, показывая на «Ноту». — Через микшер? Где взял?

— Напрямую, — ответил я. — Нет у меня пока микшера.

— И какой будешь брать? — заинтересовался Попов.

— Сам сделаю.

— Гонишь? Как ты сам сделаешь? — усмехнулся недоверчиво клавишник, но Попов посерьёзнел.

— Что, ты ржёшь? — буркнул Попов. — Сказал, что сделает, значит сделает. Гитару же сделал…

Клавишник тоже нахмурился, что-то обдумывая.

— Это долго…

— А куда мне торопиться? — спросил я, не понимая, куда Александр клонит. — Так, сегодня слушаем «Тэмпл», и репетируем его. Все согласны?

Все, почти одновременно, кивнули.

— Ударные пока постучат по моему ритму. И это, я свой микрофон принёс, себе для голоса. Куда его включить?

— Давай сюда.

Я отдал микрофон Попову. Тот взял, и, с интересом рассматривая, понес его к одному из усилителей.

— С аппаратурой у них не густо, — подумал я. — Голос и клавиши включены в один усилок, бас и гитара в другой. Ну ладно, я свой «комбик» принесу, но и Попову нужен отдельный усилок.

— Так, давай я лучше микрофон в «Ноту» воткну, а гитару пока в тот усилитель. Завтра свой «комбик» принесу. Вы под сценой прячете аппаратуру?

— А где ещё? Не таскать же домой?!

— Всё работаем! Вот партитуры. Слушаем, читаем, работаем!

Я включил свой «Темпл». Из десятиваттных колонок «Ноты» послышался проигрыш, а потом моё пение.

— Сука, хорошо звучит, — тихо проговорил клавишник, толкая Попова в плечо, но тот цыкнул на него и нахмурился, прислушиваясь к звучанию ритм-гитары.

— Сейчас я снова включу и играем.

— А как ты будешь петь? — спросил Попов, кивнув на мой микрофон.

— А зачем? — спросил я улыбаясь. — Я уже пою.

— А-а-а… Семён Семёныч, — проговорил Попов, стукнув себя по голове.

— Работаем! — скомандовал я.

Раз-за разом я перематывал и включал запись «Темпла», а мы раз за разом повторяли свои партии. Наконец сыграли без магнитофона, я пел в свой микрофон. Сыграли неплохо. Главное — Попов поймал специфический бой ритм гитары: тудудудудум, тудудудудум…

— Этот микрофон тоже ты сам переделал? — спросил клавишник.

— Сам, — сухо ответил я.

— Это же старый, как говно мамонта, динамический микрик.

Клавишник смотрел на меня с напряжением и с непониманием.

— А звучит он, как «Шур». Я знаю. У нас такие были на концерте. Но этот, к тому же совершенно не фонит и выдаёт приличную мощность. И что у тебя за «Нота» такая? Вообще-то это должна быть приставка. Да и не звучит «Нота» так даже через нормальный «усилок». Вернее, никакой «усилок» не звучит с микрофоном, как твоя «Нота». Что за херня?!

Клавишник стал заводиться и повышать тон и силу голоса.

— Чо за херня, Витя! Этот поц называет мои клавиши «говном» играет на гитаре, как Ричи Блэкмор, приносит смастряченную им самим супергитару, блять, магнитофон, который, сука, играет лучше, чем мой японский «Тик». Это что за ё* твою мать?

Под конец он уже визжал и вдруг засипел и схватился за горло.

— Ну, всё, блять! Доорался! Нет у нас вокалиста!

— У вас и клавишника нет, — просипел Александр, поднялся из-за инструмента и сойдя со сцены, взял куртку, лежащую на длинной низкой скамейке и вышел на улицу.

— Вот, баран, блять! — выругался бас-гитарист.

— Жаль, — сказал я скривившись. — А я хотел ему такую же приставку сделать для его клавиш, как у меня в гитаре стоит. Только у неё был бы не один органный звук, а несколько. Вы скажите ему. Вдруг поведётся и вернётся.

— Да, пошёл он, на х*й! — вдруг сказала Лера. — Я сама за клавиши сяду, если ты такую приставку сделаешь.

Я удивлённо выпучил на девушку глаза, а Виктор рассмеялся.

— Она такая. Молчит-молчит, а потом ка-ак…

— Это точно, — совсем, как Сухов из «Белого солнца», сказал барабанщик и выдал короткую дробь. — Давайте работать!

— И чего они все такие обидчивые? — вдруг непонятно кого спросил басист. — Гутман, наверное тоже из-за тебя ушёл?

Я почесал затылок, рассмеялся и, ничего не говоря, пожал плечами. Но смеяться не перестал. Глядя на меня разулыбался барабанщик, а потом и Поповы. В конце концов мы все ржали в полный голос, я, например, до слёз, и не могли успокоиться минут пять. Все оценили тонкий юмор бас-гитариста.

Мы отрепетировали ещё одну музыкально-вокальную композицию, где основную вокальную партию вела Лера, а я только подпевал. Это была та самая дискотечная песня о которой я говорил вчера и где мне, за неимением «стринга», потребовались скрипки. Лера и Виктор очень слаженно, видимо и раньше играли дуэтом, исполнили свои партии, а девушка, прижав инструмент не к плечу, а у левой груди, ещё умудрялась и петь.

Песня музыкантам понравилась с первого раза, а Лера просто завизжала и захлопала в ладоши, когда её услышала при воспроизведении на магнитофоне.

Барабанов у меня дома нет, поэтому ритм я попытался имитировать на гитаре. Получилось невнятно, но понятно, — как сказал барабанщик, тем более, что вчера я уже показывал работу за установкой.

— Но так я не смогу, — сказал он, услышав мою «сбивку» после гитарного проигрыша. — Нет у меня таких барабанов. Их у тебя тут шесть штук, а у меня только вот…

Он показал на свою «кухню». А я махнул рукой.

— И как ты умудрился это сыграть за один раз?

— Это запись наложением. Кто же так на гитаре сыграет?

— Он у тебя ещё и с наложением пишет? — восхитился басист.

— Ещё и на четыре дорожки сразу.

— Да ну нах…

Попов раскрыл рот.

— У тебя, что там четыре усилителя и четыре записывающих контура?

— Да, — сказал я. — А, что тут такого? Сколько надо было, столько и вставил. Только греется если все четыре работают. Места всё-таки маловато. Микшер для записи надо делать.

— А где радиодетали берёшь? — спросил барабанщик и тут же поднял руки, выставив ладони вперёд, словно защищаясь.

— Я почему интересуюсь? У меня мать на «Радиоприборе» работает. Это очень военный завод и там у них радиодетали бракуют целыми партиями. Что-то отсылают на заводы-изготовители, а что-то реализуют здешним институтам: Политеху, там, ДВНЦ… Ну и… Сам понимаешь… Можно, короче достать.

— Ворованного мне не надо, — скривился я, понимая, что этот поток находится под контролем не только милиции, но и «комитета глубокого бурения», и если пока никого не взяли, то это пока.

— Да, нет! Там всё законно. В ДВНЦ тоже отбраковывают и продают на сторону уже официально через радиомагазин. В ДВНЦ у меня тётка работает, она и продаёт. Она сможет договориться с магазином, чтобы продали тебе, а не жучкам-перекупщикам. Потом все эти радиодетали на барахолке продаются в три цены.

— Точно, — подумал я. — Там мы с Громовым и покупали и четырёх-дорожечные универсальные головки, и конденсаторы.

— Отлично! Спасибо! Буду очень признателен!

— У, бля! Я его слушаю, и если закрыть глаза, то можно подумать, что это мой отец с нами разговаривает, — пробормотал бас-гитарист. — Даже страшно.

— Ха-ха! У меня тоже самое! Аж мороз по коже! — проговорил Попов. — Ты, это, Джон, будь попроще…

Попов сдавленно и как-то не весело засмеялся.

— Да ладно вам, — пробормотал я. — Ну вот такой я сухарь. Может мне уже семьдесят лет? Как в рассказе «Портрет Дориана Грея» читали?

— Я читал, — поднял руку барабанщик. — Страшная вещь. Но ты так лучше не шути, Джон. А то мы все разбежимся. Сашка вон, испугался.

— Ой, да валите, — махнул я на них рукой. — Могу и сам уйти, если не нравлюсь.

— Вы что, мальчики, шутите? — взволновалась Лера. — Я только смысл увидела в нашем «музицировании», а они…

Бас-гитарист расплылся в улыбке и заржал, как конь. Его смех подхватил барабанщик, а за ним и Попов, но его смех звучал не очень уверенно.

— Так, ребята, репетицию мы провели отлично, резюмировал я, когда они отсмеялись. И с клавишником мы определились, а вот с клавишами?

— Что с клавишами? — не понял Попов.

— Ну… Александр же клавиши заберёт?

— Почему?

— Ну… Это же его клавиши?

— Эти? Это школьные клавиши.

У меня отлегло от сердца.

— Он их своими называл, потому что никого не подпускал к ним, — договорил Попов.

— Даже меня, а я так хотела, — проговорила Лера, поглаживая «Ионику» по клавишам.

— Когда можно будет в магазин за деталями сходить? — обратился я к барабанщику.

— Да хоть завтра.

— Ну, завтра, так завтра, — пожал плечами я. — Тогда всем до завтра.

— А завтра, что будем репетировать? — спросила Лера, и мне показалось, что в её голосе промелькнули нотки кокетства.

Я вздохнул и ответил.

— Песни.

— А у тебя их сколько?

Я снова вздохнул.

— Их у меня много.

Заснув в десять вечера, я проснулся в шесть утра, сдвинув время подъёма на час позже.

— Наступила зима, — подумал я, переводя перед сном стрелку будильника на час назад, — а зимой силы надо беречь.

Моё тело, прокачанное ежедневными тренировками по, лично мной разработанной для моих учеников, системе не закачивало мышцы и связки, а развивало рефлексы и взрывную реакцию дарованного мне растущего тела и развивающегося молодого организма. Я всегда был противником работы с излишней тяжестью, а в молодости слыл категорическим противником железок, предпочитая сделать тысячу ударов или других движений. Понимаю, что был не совсем прав, но достигнуть определённых высот эта система мне позволила. Хотя, силу и мышцы в моей жизни мне дало самбо, а каратэ уже потом «легло» на него, как в удобное ложе.

Здесь и сейчас на своих утренних тренировках я, в основном, налегал на гимнастику, растяжки, дыхание и базовую технику каратэ. Интересно, но и боксёрская техника получалась у меня всё лучше и лучше от тренировки к тренировке. Тоже происходило и с техникой самбо. Карате добавляла броскам резкости, а ногам устойчивости. В борьбу за захват я добавил «липкости» и за это меня похвалил даже старший Городецкий. Многим самбистам не хватало доворотов таза, бёдер, то есть гармонии всех частей тела. Я знал, как её достичь и шёл к ней правильным путём.

На тренировки я стал ходить реже. Практически, один раз в неделю на самбо и один раз на бокс. Тренер по боксу злился, а Городецкий ко мне был безразличен. После моих первых выступлений на городских соревнованиях, Юдин обратил моё внимание на ошибки и принялся меня переучивать, но я не переучивался, а всех его, отзанимавшихся по году ребят, бил. Я стал приходить только на пятничный день спарринга, где оттачивал в, основном, передвижение и привязку рук к ногам. Включая в технику рук каратэковскую блокировку и переход от блокировки к одноимённому удару.

По сути, и в боксе имелись такие же, как и у каратистов, раскручивающиеся и закручивающиеся спирали, но боксёры почему-то приходили к ним сами, стараясь сдвоить и строить удары одной рукой. Хотя и каратисты приходили к ним почти всегда самостоятельно, или имея «учителя», которые не особенно-то стремились делиться знаниями.

— Ученик, наблюдая за учителем, должен дойти до всего сам, — так говорил мой «сэнсей».

Я знал правильный путь и вёл по нему своих учеников. Теперь я шёл по нему сам, не стараясь его сократить, так как это не возможно в ущерб качеству. Если его сократить, это будет уже другой путь.

Так что, новое тело я развивал гармонично, накачивая его силой осторожно. В конце концов, Юдин мне сказал: «Не будешь выступать на соревнованиях, выгоню». Вот я и выступал. Сначала на городских, потом, вот недавно 3-го декабря, на краевых. На краевых соревнованиях стал четвёртым. Я проиграл бой за выход в полуфинал по очкам. Рано было мне себя загонять в рамки чемпиона. Если бы я проявил себя полностью, то Юдин взялся бы за меня всерьёз и загнал бы в «строгий режим» и «круговые тренировки». А оно мне надо? У меня новогодний вечер на носу!

Мотивируя тем, что мне надо подтянуть учёбу, я от тренировок по боксу отказался совсем, обещая тренеру готовиться к следующим соревнованиям самостоятельно. Соревнований по боксу было много, но даже краевые мне были не «по чину». Не говоря уж о зональных или, не дай Бог, союзных.

Зональные соревнования были, по своей сути отборочными соревнованиями на чемпионат Союза ССР. И выиграть их было очень престижно. Кроме чемпионатов Союза ССР проводились и так называемые малые олимпийские игры в преддверии олимпиад. Так называемые Спартакиады народов СССР. В той своей жизни я стремился к спортивным победам и изводил себя на тренировках и «дрался» за первое место на любых соревнованиях. Это было у меня с детства. В семьдесят третьем году Самбо включили в программу чемпионатов мира, а чуть позже стало олимпийским видом спорта. Наверное, поэтому, я сильно расстроился, когда меня, победившего на летней спартакиаде народов СССР в 1979 году и добывшего титул чемпиона СССР, не отобрали на «Олимпиаду-80».

Причём, я уже не жил во Владивостоке, из которого вроде как «спортсменов везти далеко». И для меня стало плохим утешением то, что из-за событий в Афганистане Международный олимпийский комитет понизил статус самбо до «демонстрационного». Огонь азарта и потребности побед во мне тогда погас. Не горел он во мне и сейчас.

Я любил спорт и возможность с его помощью экспериментировать с телом, но драться за победу мне не хотелось, а потому занимался спортом не ради получения удовлетворения от своего превосходства над другими спортсменами или превосходства моего стиля над другими, а ради совершенствования своего тела и духа. Для этого тоже надо было побеждать. Но ведь побеждать можно по-разному… И главной целью стало для меня — победить себя. Тело и прежний разум, а он ещё, оказывается, оставался в этом теле, не хотели двигаться так, как двигал их я. Не хотели, но я их заставлял. И возможно, то, что я передвинул стрелку будильника вперёд, была победа прежнего разума. Но своим разумом тренера-профессионала я понимал, что восемь часов сна для детского развивающегося организма — мало. Лучше всего было ложиться в девять вечера и спать до семи.

— Так, скорее всего я и сделаю, оставив себе на зарядку тридцать минут, — думал я, возвращаясь домой бегом.

Сыпал мелкий колючий снег, и я радовался, что мне не надо идти далеко, чтобы попасть в школу. Начиналась, похоже, метель, и мой поход в магазин «радиодетали» мог обломиться.

Для усилителя мне нужно было пять транзисторов, два диода, шесть конденсаторов и одиннадцать резисторов. Транзисторы желательно такие же германиевые, как и мои, но как они попадают к нам и от какого производителя? Из Чехословакии, что ли? Интересно. Возможно, что и Семёныч взял там же, где и я сегодня возьму. Забавно… Все пути идут ко мне. Хе-хе-хе…

После второго урока, которым был «русский язык», Людмила Фёдоровна попросила меня остаться. Она так и сказала:

— Женя Дряхлов, останься. Надо поговорить.

Почти все одноклассники окинули меня сочувственными взглядами, кроме тех, что завидовали моему восхождению на школьный Олимп. Были и такие. И не только мальчики, но и девочки. Как это хорошо написано в книге Кира Булычова «Девочка из будущего». Теперь в этот мир окунулся я. У нас и до меня в классе был «штатный» отличник. Он, действительно, очень быстро и чётко соображал, был мальчиком аккуратным и, вероятно, из очень интеллигентной семьи. Он редко давал списывать, и его, что интересно, за это не били. Он вёл себя очень достойно.

Так вот он, после того, как я вдруг, словно очнувшись от спячки, стал набирать «политический вес», становясь таким же авторитетом, как и он, сначала сильно задумался, видя, что «ко мне потянулись люди» за списыванием домашних работ, а потом стал тоже предлагать списать у него. Но не тут то было. Его предложение сначала было воспринято с удивлением, а потом с презрением. Мало того, его стали поддразнивать, чего раньше одноклассники себе не могли позволить, рассчитывая на его снисхождение, что, иногда, случалось.

Так вот он меня возненавидел до такой степени, что перевёлся в другую школу, благо, что жил как раз на границе между ней и нашей. Как-то так… Девчонки — отличницы на меня смотрели скептически, не считая, что это надолго, и поэтому жить не мешали. Хулиганы от меня тоже вроде как отстали, но пытались, пытались прервать мой «выход силой». Пытались, но не смогли.

Собрав в портфель учебник и тетрадь с ручкой, я подошёл к учителю.

— Я хотела бы, чтобы ты, Женя, показал мне свои стихи, — сказала Людмила Фёдоровна, пряча от меня глаза. — Я слышала, что ты ходишь на репетицию к Попову Виктору и выиграете твою, э-э-э, музыку и поёте твои песни. Это так?

— Так, Людмила Фёдоровна, — ответил я, кивая головой и глядя ей в глаза преданным собачьим взглядом.

— Надеюсь, вы там, э-э-э, про Христа не поёте?

— Нет! Мы там поём другие мои песни.

— Какие, например? Можешь мне прочитать?

— Я могу вам их дать почитать. Тетрадка у меня с собой.

Я снова раскрыл портфель, достал общую тетрадь и отдал Людмиле Фёдоровне.

— А я побегу? — спросил я. — В столовую хотел…

— Да-да! Беги.

Людмила Фёдоровна раскрыла тетрадь, отметила название: «Олень», и задумчиво прочитала строчки первого стихотворения.

— Осенью в дождливый серый день, проскакал по городу олень. Он летел над гулкой мостовой рыжим лесом пущенной стрелой. Вернись, лесной олень, по моему хотенью! Умчи меня олень, в свою страну оленью. Где сосны рвутся в небо, где быль живёт и небыль, умчи меня туда, лесной олень!

Завуч нахмурилась и перелистнула страницу.

— Под небом голубым есть город золотой с прозрачными воротами и ясною звездой. А в городе том сад, все травы да цветы, гуляют там животные невиданной красы…

Она вздохнула.

— Час от часу не легче… Животные какие-то… Золотой орёл небесный…

— А это что? Что за рифма: «оттяг» — «ништяг»? Песня про индейца… Та-а-а-к… Беда…

Людмила Фёдоровна перелистнула страницу и прочитала:

— «Детство». Хм! Детство, детство, ты куда бежишь? Детство, детство, ты куда спешишь? Не наигрался я ещё с тобой. Детство, детство, ты куда? Постой. А я хочу, а я хочу опять по крышам бегать, голубей гонять. Дразнить Наташку, дёргать за косу, на самокате мчаться по двору.

— Хм! Не наигрался он! Так иди и играй! Взрослый, какой нашёлся! А это что? «Как прекрасен этот мир»… Нука… Ты проснёшься на рассвете. Мы с тобою вместе встретим день рождения зари. Как прекрасен этот мир, посмотри! Как прекрасен этот мир! Как прекрасен этот мир, посмотри! Как прекрасен этот мир!

— Белиберда какая-то! Каша у мальчишки в голове! Каша! Надо спасать ребёнка!

— Снова «Куда уходит детство, в какие города?» Да, что же это такое? А стихи хорошие… Так, «Маленькая страна»… Есть за горами, за лесами маленькая страна… Там звери с добрыми глазами, там жизнь любви полна, там чудо-озеро искрится, там зла и горя нет. Там во дворце живёт жар-птица и людям дарит свет. Почему там, а не здесь? Где это «там»? Здесь живёт жар-птица? А, где это «здесь?»

Снова шелест страниц.

— А это хорошо! «Крылатые качели» — хорошее название. И текст… Очень хорошо… И вот… «Прекрасное далеко не будь ко мне жестоко. Не будь ко мне жестоко… Жестоко не будь. От чистого истока в Прекрасное Далеко, в Прекрасное Далеко я начинаю путь…». Очень хорошо.

Людмила Фёдоровна не услышала, как прозвенел звонок, и не заметила, как в класс тихо-тихо вошли ученики, до этого много раз заглядывавшие в приоткрытую дверь. Дети расселись по своим местам, и некоторое время ждали, а учитель всё листала и листала сорокавосьмистраничную тетрадь.

Не выдержал один из «хулиганов», который скривил мерзкую рожу и просто столкнул с парты книгу, упавшую на пол с оглушающим в абсолютной тишине шлепком. Учитель вздрогнула, как и многие в этом классе и подняла голову.

— Что случилось? — спросила она приподняв брови. — Почему вы здесь? Почему не уходите? Дряхлов? Где Дряхлов?

— Дряхлов в шестом «а», Людмила Фёдоровна. Они ушли на Физику.

Учитель заморгала глазами, оглядела учеников и нахмурилась.

— Я что, спала? — спросила она.

— Нет, вы читали тетрадь. Мы зашли тихо.

Дети говорили по очереди, и Людмила Фёдоровна то и дело переводила взгляд с одного говорившего на другого.

— Да-да, тетрадь.

Она вдруг поднялась из-за стола и, взяв тетрадь, пошла к двери.

— Посидите тихо. Я скоро вернусь.

Сказала и выйдя из класса прикрыла дверь.

— Что это с ней? — спросил «хулиган». — Она — словно чумная. Так у нас соседка похоронку читала. У неё муж в зоне умер. Но тут целая тетрадь…

— Там ситихи написаны, — сказала девочка, сидящая за первой от стола учителя партой.

— Ситихи, — передразнил её «хулиган». — Сама ты «ситихи», заика!

— Сам ты… Балбес! — крикнула другая девочка.

— Сейчас она заглянет и нам конец, — сказал кто-то, и все притихли.

Пока Людмилу Фёдоровну боялись, она без стука открывала дверь кабинета директора. Светлана Яковлевна её уже не ждала, так как начался следующий урок.

— Что ж вы, голубушка? Я вас жду-жду, — обиженно поджав губы, вопросила директор.

— Да вот, — она помахала толстой тетрадью. — Не могла оторваться! Читала, и кое-где, чуть не плакала, понимаешь! Про войну у него так написано, что у меня мурашки по коже вот такие.

Людмила Фёдоровна показала первую фалангу указательного пальца. И передала тетрадь директору школы.

— Читайте Светлана Яковлевна, потом обсудим. У меня много, что есть сказать, по этому, Дряхлову. Очень непростой мальчик.

— У него, же отец сидит, вы знаете?

— Нет! Откуда?! В анкете у него ничего нет про отца. За что?

— Ладно… Я почитаю. После уроков поговорим. Репетицию пойдём смотреть?

— Обязательно. Вот, я тут закладки сделала. Обратите внимание на «Тающий снег». Там про любовь… Вообще у него очень много про любовь…

— Как это возможно? Ему только двенадцать!

— Вот именно… А там… Читайте и не обплачьтесь. Я пошла. У меня урок.

В магазин «Радиодетали» на Ленинской мы пришли вместе с Андрюхой-барабанщиком, потому что дозвониться до своей родственницы вчера он не смог. В магазине его, оказывается, знали. Он не однократно покупал радиодетали для своих знакомых музыкантов. Сейчас музыканты сами себе «мастрячили» радиоаппаратуру, призывая на помощь знакомых радиолюбителей. Лепили кто во что горазд. И получалось порой очень даже неплохо.

Андрей кивнул скучной продавщице и прошмыгнул мимо неё в дверь подсобного помещения. Минуты три его не было, потом вышла дородная женщина в халате и уткнувшись в меня напряжённым взглядом, подозвала рукой.

— Ты, что ли, Женя?

Я кивнул.

— Пошли! — приказала она и снова скрылась в сумраке подсобки.

Я быстро сунулся вслед за ней и уткнулся в тёплую задницу.

— Тихо, малыш, тут ящики, не ушибись.

— Простите, — прошипел я.

В коридоре было абсолютно темно, а по сторонам прохода стояли, действительно, какие-то картонные ящики.

— Аппаратура, — подумал я, проводя ладонью по «фирменно гладкому» картону и хмыкнул. — Специально «не светят» товар. В буквальном и переносном смысле. Тут какие-нибудь слова написаны броские. «Акай», «Сони», например, или «Хитачи»… Ха-ха…

А за прилавком продавщица с кислой физиономией стоит и покупателей, как мух, отпугивает. Да-а-а…

Время от времени трогая женщину в районе ягодиц, причём она каждый рази этом хихикала, я пробрался вслед за ней куда-то очень далеко. Она время от времени говорила «направо», или «налево». Наконец из открывшейся двери хлынул поток света и я защурившись вошёл в кабинет, тоже заставленный коробкам. На них честно и откровенно имелись именно те названия брэндов, о которых я только что думал. Ящики имели разный размер и разные надписи мелким шрифтом, но по маркировке я видел что это усилители, магнитофоны и акустика.

Мазнув взглядом по коробкам, я посмотрел на Андрюху, вальяжно расположившегося в кресле с чаем и булочкой и уставился на женщину, сидевшую за столом.

— Женя? — утвердительно спросила она. — Андрей говорит, что ты очень хорошо делаешь усилители и тебе нужны радиодетали. Что такое хорошо и что такое плохо — понятия субъективные, а потому не мне решать. Мне надо понимать, сколько и какие радиодетали тебе нужны?

Я молча нырнул рукой за меховой отворот шерстяного пальтеца и достал несколько сложенных в четверо клетчатых листков.

— Вот! — сказал я и протянул «спецификации» на усилители и три «примочки», уже пользующиеся спросом у музыкантов. — Хотя бы это. Желательно прямо сейчас.

Заведующая глянула на листки и одобрительно кивнула.

— Это у тебя такой почерк?

Я кивнул.

— Гляди Валя, какой у мальчугана почерк. Обзавидоваться можно.

Она отдала листки второй женщине, которую я щупал в тёмном коридоре за крутые ягодицы. Машинально я скользнул по её бёдрам взглядом и она, заметив, удивлённо вскинула брови.

— Говорят, какой почерк, такой и характер, — сказала она и вглядевшись вдруг сказала. — А я знаю тебя. Ты к моему соседу телевизор смотреть ходишь. Точно.

Я всмотрелся и узнал тётю Валю, мать Олега Банных.

— Вот же какой маленький город, — подумал я и сказал. — Я тоже вас знаю. Здравствуйте.

— Привет-привет… И что тебе нужно? Что-то я не слышала, что у нас в доме живёт мастер по телевизорам. Может, зайдёшь, посмотришь? А то мой когда ещё из рейса вернётся, а Василий, что-то не справился с моим «Акаем».

— Зайду, — пожал я плечами. — Посмотрю.

— Ха-ха-ха, — засмеялась Валентина. — Ты смори, не стушевался! Пошутила я… Где тебе с такой техникой справиться. Мы его ещё здесь списали. Мой ковырялся-ковырялся… Говорит, где-то плата лопнула…

— Тем более, зайду. Интересно и полезно для знакомства. Вдруг починю. У вас же гарантийный сервис есть?

Валентина кивнула.

— Ну, так вот… Ладно об этом потом. Я про детали. Есть такие?

— А деньги у тебя есть… такие… — значительным тоном произнесла заведующая.

— Есть, — кивнул я головой.

В этот день всё, что хотел, купить не удалось. Тётя Валя Банных пообещала принести радиодетали завтра, если их доставят с Радиоприбора, поставки с которого задерживались. Так сказала заведующая, при этом со значением глядя на Андрея, беззастенчиво лопающего какие-то конфеты. На что тот даже не отреагировал.

Оставив необходимую сумму денег, а это ни много ни мало, а составило триста семьдесят рубликов, мы с барабанщиком наконец-то решились покинуть кабинет заведующей и направились к двери, когда заведующая спросила:

— А ты, и в правду, можешь починить японскую технику?

— Если детали есть, что её чинить? Она такая же, как наша. Детали нужны.

— Ну, не скажи, не скажи… Не всякую наш мастер может починить. Вот, например, это всё, — она показала на коробки, — неликвид.

От предвкушения чего-то грандиозного, моё сердце провалилось куда-то вниз, и защекотало меня где-то в яичках, как бывает в парке, когда доска больших качелей падает с высоты.

— Всю такую технику — которую мы не смогли восстановить — надо отправлять обратно в Москву, а это затраты на перевозку и удар по выполнению плана. С нас всё равно спросят, как за целую аппаратуру, хотя мы и отчитываемся, и комиссии её принимают и из Москвы отправляют и получают аппаратуру из Японии взамен. Но нам она не поступает… И на следующий год количество поставки сокращается на количество списанной аппаратуры.

— Странно. Разве Японцы поставляют некондиционную технику? Это же удар по престижу…

— Ах, я тебя умоляю… Приучили мы косоглазых, что хватаем всё и не конфликтуем. Нам объяснили, что юридические и политические издержки дороже. И не все торговые фирмы хотят сотрудничать с СССР.

— А тут ещё санкции за Афганистан намечаются. — подумал я. — С семьдесят девятого года и, фактически, до начала перестройки. А там переворот и вообще полная жопа.

— Так, как же ремонтировать, если деталей нет?

— Детали есть! — махнула рукой заведующая и почему-то посмотрела на Банных. Та вслед за этим покраснела и отвела глаза.

— Мы в рамках прямых поставок можем запросить нужные нам детали у Японцев. И валюта на это выделяется. Не всегда, правда, её можно выбить… Но у нас и аргументов нет для «выбивания». Очень небольшой процент восстановленной техники у нас в последнее время. Вот мы и не заказываем. Вообще, за сервис у нас твоя тётя Валя отвечает. Она лучше может рассказать.

Тётя Валя снова покраснела.

— Это не важно, — махнул я рукой.

Я быстро-быстро пытался сообразить, что с этой помощи торговой сети мог бы себе поиметь, кроме «геморроя» и траты такого драгоценного для меня времени? Но слово «могу» уже выскочило, и если начать «отрабатывать назад», то значит вызвать недовольство и заведующей, и ответственной за сервис «тёти Вали».

— А что я буду иметь? — спросил я, очень серьёзно глядя на заведующую, и добавил, сразу пресекая «инсинуации». — Конфеты не предлагать.

Заведующая широко улыбнулась и обратилась к «товарке».

— Умный мальчик. Такой точно сможет нам помочь, если знает реальную цену такой работы.

Потом она серьёзно посмотрела на меня.

— Мы можем, комиссионно, назначать цену со снижением до пятидесяти процентов от первоначальной.

Я чуть дрогнул щекой, высказывая неудовлетворение. Мне не нужна была японская радиотехника, кроме, может быть, проигрывателя пластинок. Ну и самих пластинок, которые, в принципе можно купить на рынке за деньги. Как, в общем-то и проигрыватель. Значит мне нужны деньги? Но деньги у меня и так появились. Не так много, как требовалось, но всё-таки… И так, что же мне нужно от торгашей? Всё правильно — связи. Но это самое последнее, что в этом мире можно просить отдать.

— У вас есть мастерская? — спросил я.

— Нет, — покрутила она головой, — своей мастерской у нас нет. У нас договоры с несколькими мастерскими. Ну, ещё мастер один… Тёти Валин знакомый. Он по договору подряда с нами работает.

Валентина снова покраснела…

— А он на дому работает? — спросил я.

— Да, мы отвозим ему на нашей машине.

— Я так понимаю, что ваш Акай ему починить не удалось?

— Не удалось. Он приезжал, но…

Заведующая фыркнула и «тётя Валя» в очередной раз залилась краской.

— Понятно, — мысленно хмыкнул я и вспомнил басню про стрекозу. — До того ль, голубчик было…

— Сейчас я буду очень занят. До нового года мне нужно «сваять» несколько музыкальных приставок к инструментам…

— Ой! И нам до нового года надо план выполнить.

Заведующая прижала сомкнутые в «умоляю» кисти рук перед внушительной грудью. Я скользнул взглядом по её бюсту, и это снова не скрылось от глаз Валентины, у которой снова дрогнули в удивлении брови.

Я посмотрел на осовевшего от чая и конфет Андрюху.

— Так, везёте сейчас нас домой и вот эти усилители.

Я ткнул пальцем на Акаи, которые знал неплохо. Посмотрю, а завтра скажу тёте Вале, когда она мне оставшиеся детали привезёт.

— Позвони, когда будет готово, мы приедем заберём. Только смотри, — она погрозила мне пальцем, — не напортачь. Хотя… Куда уж больше?

Тётя Валя потупила карие очи.

— Телефона у меня нет.

Заведующая сощурила глаза.

— Это будет первое, что я смогу для тебя сделать, если у нас сложатся отношения. У вас же дом телефонизирован? — спросила она Валентину.

— Телефонизирован, — вздохнула и ответила Валентина.

Я равнодушно пожал плечами.

— Да, мне и звонить-то некому.

— Телефон появится, сразу найдётся, кому позвонить, — рассмеялась заведующая. — Меня, кстати, Ирина Георгиевна, зовут.

— Очень приятно. Так мы едем?

— Проводи молодых людей через рабочий выход, — указала заведующая Валентине, — и скажи водителю адрес и чтоб занёс ящики. А то он такой… Пальцем не пошевелит… Румын, одним словом. Сядьте и ждите в машине. Никуда не ходите по двору, а то придавит чем-нибудь.

— Я постою, покурю, и проконтролирую вывоз…

— Ну да, ну да…

Заведующая уже озаботилась чем-то другим и потянулась к телефону.

— А ты с тёткой сможешь связаться по домашнему телефону? — спросил я Андрея, выходя на улицу.

— Конечно. Она всегда на работе за своим столом сидит. Только звонит очень часто. Порой не пробьёшься.

— Не пробьёшься, не будет тебя подарка на новый год. Какого подарка?

— Микрофонов для твоей «кухни», усилителя и пары колонок.

— Да ты гонишь! Подарка, это навсегда?

— Да ты не одной национальности с вашим клавишником? Выкупишь — будут твоими, пока не продашь…

— Слушай, а ты, говорят, и «примочки» лепишь.

— Лепят горбатого, Андрей. Я «ваяю».

— Как скульптор, что ли? — усмехнулся Андрей.

— Практически.

— Так, это, скульпторы же тоже ведь лепят, — барабанщик, хитро улыбаясь, напрашивался на отповедь. — Какая разница?

— Товарищ не понимает, — произнёс я, вздыхая и обращаясь к водителю.

Тот удивлённо посмотрел на меня, продолжая газовать на снегу. «Буханка», под «жвак»[26] гружённая импортной некондиционной техникой, шёл по снегу ходко.

— Вот я тебе не сваяю, а слеплю, и увидишь, какая получится разница!

Водитель хмыкнул и снова надавил на газ, выводя машину из очередного сугроба.

— Ха-ха! Понятно-понятно… Мне бы, э-э-э, «флэнджер».

Я удивился.

— На барабаны? И что же ты собрался «флэнджерить»? Один свой сольник? Понимаю, если бы у тебя полная кухня была, тогда «сбивка» по всем барабанам хорошо бы слушалась, а так… нет резона.

— Есть у меня дома ещё барабаны: и тамы, и другие, вторая бочка есть. Я в школу только минимум принёс. Что там играть-то? Они ведь не могут играть. Да и ты даёшь только: дзык-дзык-дзык…

— Понятно, — кивнул головой я. — Согласен, что с теми клавишами путного не сыграешь. Потому и даю «дзык-дзык-дзык»… Но, я буду иметь ввиду… Только ты «тамы» хоть принеси. Тогда и тебе машинку поставим.

На самом деле я уже задумывался, как вообще обойтись без акустических барабанов и барабанщика. Собрать ритм машину можно было бы и на аналоговой базе, но где было взять ударные инструменты, чтобы записать «сэмплы». Теперь я знал, где и знал, как.

— Сделаю я тебе не только «флэнджер», но и такую примочку, чтобы ты мог модулировать звук своих инструментов, как вздумается, но мне нужно будет снять с них звук. Сделаем?

— Да не вопрос. Только мне мать не даёт дома стучать.

— Да мне-то надо, по разу ударить в каждую. — Сколько у тебя инструментов?

— Двойной, вообще-то комплект всего. Даже малых барабанов два.

— Ха⁉ — удивился я. — А «сольник» тебе второй зачем?

— Так получилось. И отец привёз и дядька. Они оба в Дальневосточном пароходстве работают. За границу ходят.

— Понятно. Продавать будешь?

— Буду. Уже продаю, да не покупает никто. Говорят — дорого. А мне дядьке надо деньги отдать, ну и себе чуть-чуть…

— Понятно. Значит, слушай сюда… Если хочешь себе скоро «приблуду» о которой я сказал заиметь, придётся перетащить один комплект установки мне. Тем более, чтобы барабанную партию расписывать, надо стучать в живую. И перетащить надо прямо сейчас.

Барабанщик недоверчиво посмотрел на меня.

— Что-то «терзают меня смутные сомнения», — сказал он фразой из вышедшего в этом году «Ивана Васильевича…». И когда же ты мне сделаешь такую установку?

— Утром деньги — вечером стулья, и не тебе, а нам. Всё, что я делаю, это на благо нам всем. Но оно остаётся моим, Андрей, заруби себе это на носу. Ферштейн?

— Ферштейн! — вздохнул Андрей. — И всё-таки, когда?

— Платы у меня заготовлены. Паяльником работаю я быстро. Детали будут, сваяю за день. На настройку день уйдёт. Для этого и инструменты нужны, — соврал я.

— Перетащим прямо сегодня в школу, а вечером к тебе.

Он посидел подумал.

— А может на этой машине перевезём? — спросил он меня, с надеждой глядя на затылок водителя.

Тот даже не отреагировал.

— Мысль интересная. Давай сначала выгрузим, а потом спросим товарища водителя, сколько он попросит денег за то, чтобы от одного дома, перевезти к другому комплект барабанов. Я бы, например, мог предложить целый рубль.

Водитель не отреагировал.

Почти молча доехали до моего дома. Каждый думал о своём. Андрюха хотел выскочить на «Энерготехникуме», но я приостановил его взглядом и сказал:

— Если что на обратном пути выскочишь. Вдруг внизу помочь надо будет. Ты вон какой здоровенный. Не всё водителю надрываться!

Андрюха-барабанщик и вправду был рукастый и высокого роста. Учился он, как оказалось, в десятом классе, был старше всех, но вёл себя скромно. После окончания школы поступать собрался в институт искусств на отделение ударных инструментов.

Мы доехали до моего дома, все вместе выгрузили машину, перенеся коробки ко мне домой и тут водитель просто сказал: «Три рубля и я помогаю погрузить и выгрузить». Я сказал: «Годится», и мы за час перевезли ударную установку ко мне домой. Фу-у-у-х! Да-а-а!

Я стоял среди коробок, барабанов и тарелок и даже не раздумывал, с чего начать. Я смотрел на коробку в надписью «Akai — GX-400 D» и просто тяжело дышал. Устал маленько… Потом я сел на деревянный стул с «эргономической» гнутой спинкой и продолжил дышать.

«Акай — ЖэИкс- четыреста Дэ» имелся у меня в домашней коллекции. Слегка переделанный, он меня вполне удовлетворял и радовал глаз. Я поменял стоявшие германиевые транзисторы на другие, перемотал катушку трансформатора на линейном выходе и бархатистый «нажимчик на низах», как говорил мой друг, исчез. Сейчас просто не было транзисторов лучше германиевых, а у них имелся небольшой конфликт с токами и к ним нужно ещё кое-что добавить. Да-а-а… Акай в это время «косячил», как и промышленность в СССР. Почему? Вопрос. Да-а-а…

Но, по моему мнению, этот Акаи был лучшим из Японских в начале семидесятых.

Заводская фирменная лента на коробке была вскрыта, но коробка была заклеена тоже акаевским скотчем.

— Ни хрена себе? Это у них такие требования к отправке брака назад? — подумал я и безжалостно резанул ленту ножом. Лента лопнула со звуком разрезаемого спелого арбуза, и мне моментально захотелось лета. Надоела мне зима. Там, в моём будущем можно было на недельку смотаться в Турцию, или Тайланд. А здесь приходилось ждать конца долгой зимы и ещё более долгого «начала лета». Я вспомнил морось семидесятых годов и вздрогнул. Фу, гадость. Да-а-а…

Бобинник был красив, но не работал от слова «совсем». Я вздохнул, взялся за отвёртку, а через двадцать минут понял, что «умерла, так умерла». Аппарат был скорее мёртв, чем жив. Потыкав в платы щупами тестера и посмотрев на кривые осциллографа, — подаренного Семёнычем, сравнив мнение специалистов диагностов со своим, я пришёл к неутешительному выводу, кто высокая комиссия, скорее всего, права. Пришёл к такому выводу, вздохнул и завинтил винтики взад. Однако в коробку аппарат ставить не стал.

Время до начала репетиции ещё оставалось, и я решил что-нибудь сваять. Я уже взялся за нагревшийся паяльник, когда затрезвонил дверной звонок.

— В суп тебя! — машинально пробормотал я, откладывая паяльник, не уточняя, кого именно в суп: звонок или того, кто так настойчиво трезвонил.

Это оказался Мишка, который с порога, с трудом переводя дыхание, спросил, развязывая замёрзшие шнурки ботинок:

— Ты, что себе аппаратуру фирменную купил?

— С чего ты взял? — спросил я грустно.

— Как с чего. Банан видел, как тебе коробки заносили.

— Не, Мишка, это не аппаратура, а хлам. Поломанное всё. Попросили попробовать починить. Тётя Валя, соседка твоя в радиотоварах работает. Вот она и попросила. Я к ним сегодня за деталями ездил вот и напихали.

Мишка, наконец-то справился со шнурками и сбросив обувь зашлёпал сырыми, наполовину сползшими со ступней, носками по полу.

— Ух ты, — упёрся он взглядом на стоящий на полу бобинник. — Это?! И не работает. Не верю. Это же «маде ин джапен».

— Сам ты «маде ин». Не веришь, можешь включить. Вон розетка.

Мишка сунул вилку в розетку, пощёлкал кнопками. Его лицо выражало «трагедию всего еврейского народа», как любила выражаться моя знакомая еврейка и я теперь видел, как это может выглядеть воочию.

— И это всё, — Мишка показал на стоящие у стены коробки. — Не работает?

На его лице проявился ужас.

— Да, Мишка, — кивнул я.

— Но ведь это же «фирма»! — возопил он.

— Ну и что. Они такие же как и мы, Мишка. У них тоже полно распи*дяев. Правда, надо признаться, что к серьёзной работе их допускают не везде.

— Значит, э-э-э, «Акаи» — распи*дяи? — спросил он в рифму и засмеялся.

— Получается так…

— Ты паять хотел? — спросил Мишка, наконец-то увидев на столе сложенные горками детали, плату и дымящий канифолью паяльник. — Ремонтировать будешь?

Я посмотрел на будильник и вздохнул. Я вспомнил, что кроме макарон с котлетой и компота, которые я съел в школьной столовой во время большой перемены, у меня во рту ничего не было.

— Будешь ужинать, — спросил я друга?

— А что у вас?

— Вроде борщ должен быть в холодильнике.

Мишка скривился.

— У меня мать борщ через день варит. Да такой вкусный, что и надоел, а всё равно ешь. А ваш, не… Не буду.

— Ну, извини… Бананив нема…

— О! Ты, как моя бабушка Харитина сказал.

— Это которая у вас в том году жила?

— Ага… В поза том…

— Смешно она у тебя разговаривала.

— Настоящая украинка.

Я, тем временем прошёл на кухню, достал борщ из холодильника и поставил его на конфорку электроплиты «Лысьва». Борщ, кстати, варила не мать, а я сам ещё вчера. Но не будешь же этим заманивать друга за стол. Да и не нужна мне во дворе слава повара… Не хочет, пусть не ест. Борщ я любил и для него мы с матерью наквасили капусты в бочке и сейчас она, стоя на балконе, уже подморозилась и похрумкивала на зубах.

Поговорили с Мишкой про последние дворовые события, про то что я репетирую со школьным ансамблем, но Мишке это было не особенно интересно. Его всё время тянуло к его ботинкам. Потом он сказал, что его на улице ждут пацаны, и я понял, что они ждут не Мишку, а информацию от него на счёт «моей аппаратуры». Я махнул на него рукой и он радостно убежал, даже забыв завязать шнурки.

Я вздохнул от того, что не получаются у нас с Мишкой отношения. Ни с Мишкой, ни с другими мальчишками во дворе. Не интересен я им. Вот если бы у меня сейчас появился работающий «Акаи», тогда да… Они бы из квартиры моей не вылезали. Да-а-а… То есть не я, всё-таки, привлёк их внимание, а магнитофон.

Я пытался убеждать себя, что мне «по барабану» их интерес к моей особе, но сердце отчего-то ныло. Я ел — оно ныло. Я шёл в школу, таща гитару и «Ноту» — оно ныло.

— И на хрена я её тащил обратно домой, эту «Ноту», — думал я. — Ведь ничего не планировал на ней писать сегодня. Нет, вчера волок, и сегодня волоку. Настроение почему-то было препоганое. Наверное потому, что не получилось с «Акаем» справиться, едва глянув на внутренности.

— По щучьему, блять, веленью, по моему хотенью. Оп-па! А не срослось! Кумекать надо. Платы снимать и по одной тестировать. Ты же знаешь этот «Акаи», как свои пять пальцев! Вот и нюхай! А не вынюхаешь, так сломай и собери заново. Но почему он даже не включается? А питание поступает…

— Привет, Джон! — поздоровался Попов.

— Привет, Женя! — поздоровалась Лера.

— Привет Лера и Виктор, — поздоровался я. — А где?

— Привет, Джон, — вынырнул из-под сцены бас-гитарист.

— Тут эти тебя спрашивали, — сделав страшные глаза, проговорил Андрюха-барабанщик. — Света с Людой. Я сказал, что ты в семь придёшь.

Он посмотрел на наручные часы.

— Ещё есть полчаса что-нибудь сыграть.

— Точно, давайте прогоним вчерашнее, — встрепенулся я. — Особенно Лерыну.

— Там, где сто двадцать ударов? Ну да, там есть нюансы. Ты так стонешь, Джон, что даже меня пробирает.

— И меня, — сознался Попов.

— Пошляки! — бросила Лера, но было видно, что и её вчерашняя песня заводит.

— Её мы исполним в самый последний момент, понятно? Потому, что после неё нас разгонят.

— Конечно понятно! Ну, мы работаем, или я разломаю эту халабуду в дребезги попалам, — с одесским акцентом произнёс бас-гитарист.

— Раз-два-три…

Мы отыграли и спели эту песню, потом ещё одну, потом Лилипутика и сделали перерыв, где я поставил послушать песни Шатунова. В это время в спортивный зал вошла «сладкая парочка» — директриса с завучем. И я представил себя лилипутиком, сосущим сладко-кислый леденец.

— Ии чего это ты так скривился, Дряхлов? От того, что нас увидел? — спросила директор школы.

— Язык прикусил, Светлана Яковлевна! — произнёс я, «шамкая». — Наверное, петь не смогу.

— Ты это брось, Дряхлов. Мы специально с Людмилой Фёдоровной задержались, чтобы вас послушать, а ты, говорят, Дряхлов, главный певун здесь. Ну, ка пой!

Директор отчеканила фразу так, что мне захотелось вытянуться по стойке смирно, что я, машинально, и сделал.

— Слушаюсь! — резко выдохнул я, набрал в себя воздух и в полный голос запел:

— А-а-а-а-а-а-в-е-е Мари-и-и-и-и-я-я-я. Гра-а-ация пле-е-е-е-на…

У директрисы рот раскрылся, а завуч, напротив, сжала губы ещё плотнее.

— Мари-и-я гра-ация пле-е-е-на-а-а…

— Стоп-стоп, Дряхлов! — выкрикнула Светлана Яковлевна так, словно её пёс вдруг начал есть что-то непотребное, типа чужого дерьма.

Я прервался и выдохнул.

— Что это такое! Ты где это слышал? — наконец выкрикнула Людмила Фёдоровна.

— Как, где? На пластинке! — выказывая удивление, ответил я. — У бабушки в деревне старая пластинка есть, там четыре песни. Эта песня называется «Аве Мария». Наша пластинка, выпущенная Апрелевским заводом. А что не так?

— Да, всё не так, Дряхлов! Всё не так! Что это вы тут реп-пе-пе… — завуч иногда, когда сильно волновалась, заикалась.

— Тьфу! — вроде, как сплюнула она. — С тобой, Дряхлов, заикой станешь!

— А что не так-то? — снова вопросил я смиренно.

— Не нужная это песня. Что это тебя, Дряхлов, в религию тянет?

— Не тянет меня, Людмила Фёдоровна, ни в какую религию. Я чистокровный атеист. У меня даже бабушки в бога не верят, — соврал я.

— Тогда чего же тебя в религию тянет? — снова повторила завуч.

— Меня не тянет в религию, — повторил и я. — Я читаю сказки, былины, легенды, там, э-э-э…

— Тосты, — добавил барабанщик.

— Тосты?! — вскинулась завуч. — Какие тосты?!

Светлана Яковлевна тихонько, прикрыв губы рукой, рассмеялась и погрозила барабанщику пальцем. Тот пожал плечами.

— Так, давайте уже слушать, Людмила Фёдоровна. А вы… Вы репетируйте, словно нас тут нет. Давайте присядем, Людмила Фёдоровна.

Директор потянул завуча, которая порывалась ещё что-то сказать, за руку в сторону скамеек. Я чуть поклонился в их сторону и развернулся к «соучастникам».

— Ещё раз слушать будем?

— Да что её слушать? Сплошное: цик-цик, клавиши и бас. Ну и вокал.

— Тогда я запускаю шарманку и играем.

Я включил магнитофон из которого полился гитарный проигрыш, заменивший клавиши. Лера вступила с опозданием, но попала в ноты и получилась музыка. Барабанщик «зацикал» хэтом и забухал большим барабаном. Я вступил…[27]

— Немного теплее за стеклом, но злые морозы… Вхожу в эти двери, словно в сад июльских цветов. Я их так хочу согреть теплом, но белые розы у всех на глазах я целовать и гладить готов…

Доиграли мы «Белые розы» до конца и уставились на руководство школы.

— Ну, как песня? — спросил я в микрофон.

Директор с завучем переглянулись. Людмила Фёдоровна пожала плечами. Светлана Яковлевна махнула рукой.

— Продолжайте. Потом обсудим.

Мы продолжили. Сначала прослушали ещё одну песню Шатунова, искоса поглядывая на «аттестационную комиссию», потом сыграли и спели. Ребята хорошо читали ноты с листа и встраивались в магнитофонную запись. «Детство-детство»[28] «комиссией» тоже воспринялось хорошо. Тут я хорошо прописал гитару, и песня прозвучала очень органично.

Песни Шатунова мне нравился всегда. На дискотеках в конце восьмидесятых под его песни детишки «отрывались» от души. Я их, как несостоявшийся музыкант, воспринимал очень положительно с точки зрения гармонии и потребности публики. Потому, что, напоминаю, я был категорическим противником танцев под роковые композиции.

Уже в зрелые годы, когда я собирал винтажную радиотехнику и «винтажную» фонотеку, я с удовольствием переслушал и переиграл все его шлягеры. А сейчас у меня даже сомнения не было в выборе основного репертуара «моих» песен. На мой очень притязательный взгляд, лучше песен для детей и юношества этого времени сочинить было нельзя. Вот я и сплагиатил. Без зазрения совести сплагиатил.

И мне не было стыдно и стыдно не будет, потому, что эти песни и музыка ещё не только не написаны, но и даже в «эфире не обитают». Зато они обитают в моей голове. А значит, что? Значит — автор — я и никто другой. Я же не Шолохов, который нашёл портфель белого офицера, где лежала рукопись «Тихого Дона». И что сказал великий плагиатор: «Не надо портфели терять…». Вот это, я понимаю — подлость.

А мне портфели с песнями не попадались. Я их слышал в будущем, которое, непонятно, состоится ещё или нет? Может быть это другой мир, параллельный. И здесь никто не напишет этих стихов и песен. А я буду ждать? А главное, дети и молодёжь будет ждать и, сначала мысленно, а потом и явно, протестовать и хотеть перемен. А нам такие перемены, как произошли в «перестройку», точно не нужны.

Выжидательно посмотрев на директора и завуча некоторое время и не дождавшись реплик, я снова включил магнитофон и мы прослушали «Розовый вечер»[29]. Я пошептался с Поповым и эту песню исполнил он, подпевая моей магнитофонной записи.

Поглядывая на «сладкую парочку» я заметил, как они обе расслабились и к середине песни уже притопывали в ритм большому барабану и раскачивали головами из стороны в сторону.

Потом мы послушали и сыграли шатуновские «Грёзы». Пел снова Виктор Попов по бумажке и у него неплохо получалось[30].

— Как много в словах искусственных фраз…

«Высокая комиссия» совсем расслабилась и даже поаплодировала нашей с Лерой паре, которая протанцевала на сцене весь первый куплет. А что? Музыка звучала, вот я о похулиганил, вытянув девушку из-за ионики. Нельзя оставлять такой «медляк» без танца. В припеве она славно отработала свою партию на клавишах, сурово поглядывая на меня.

После этого мы устроили перерыв и просто послушали мои записи: «День рождения», «Глупые снежинки», «Вечер холодной зимы», «Медленно уходит осень».

— Это же ты поёшь, Женя? — спросила Людмила Фёдоровна, показывая на магнитофон.

— И пою и играю. Да.

— А как у тебя всё это получается? Ведь ты же нигде не учился. Я узнавала. Ты в музыкальную школу только-только записался. В том году ты совсем и не блистал на пении. Нотную грамоту не осилил, а в этом году целые партитуры расписываешь для разных инструментов.

— Я самоучка, Людмила Фёдоровна. В этом году, что-то в голову взбрело. Самоучитель по гитаре выштудировал, стихов написал. Самородок я!

— Вот… Снова… Обратили внимание, Светлана Яковлевна, какое он слово использовал? Выштудировал… Тут сама-то язык свернёшь, а он «выштудировал».

— Взрослеют мальчишки.

— Это им только кажется, Светлана Яковлевна, что они взрослеют. Что за поцелуйчики в шестом классе и «ночи до утра»?

— Так я не про себя писал, — усмехнулся я, думая, что — точно не про себя.

— А про кого ты писал стихи?

— А на вырост, как ботинки покупают. Стоят они и ждут, когда их наденут. Мысли на вырост… О! Надо песню такую написать: «Мысли на вырост»!

— Не бывает так! — поджала губы Людмила Фёдоровна.

— Чего не бывает?

— Мыслей на вырост и любви в двенадцать лет.

— Что вы говорите?! — не выдержал я. — Я то, что я сейчас влюблён в Людку Соловьёву? И ещё нескольким пацанам она нравится? Может быть, это и несерьёзно… Скорее всего, это — не серьёзно и пройдёт, но оно есть здесь и сейчас…

— Это не любовь, Женя, а влюблённость, — уточнила Светлана Яковлевна, — но ты не волнуйся. Я тебя понимаю, и ты абсолютно прав. А Людмила Фёдоровна… Она тоже тебя и вас, детей понимает… Просто… Мы, взрослые, знаем, какие от влюблённости могут быть проблемы. И переживаем за вас.

Я от услышанного раскрыл рот. Светлана Яковлевна смотрела на меня и ласково улыбалась, а Людмила Фёдоровна хмурилась и отворачивала лицо. Я специально вспомнил про Соловьёву Людку, за которой Женька с Мишкой действительно «бегали» в пятом классе. Сейчас-то куда мне бегать за Людкой? А вот Мишка по ней всё ещё «сохнуть», продолжая, между прочим, обзывать «набором костей». Вот такая она детская любовь.

— А я, между прочим, песню написал, про Людку Соловьёву. Хотите послушать?

— Конечно, хотим, — встрепенулась Людмила Фёдоровна.

Я как раз остановил магнитофон, не дав включиться этой песне. Она была сыграна мной, как и оригинал, почти в роковом исполнении, с двумя гитарами, флэнджером, органом, хорошим басом и «гитарными» барабанами, наложенными мной многократно, и я не хотел, чтобы у музыкантов сбился настрой из-за совершенно другой манеры игры. В своей песне я пел не тридцать лет Светке Соколовой, а двадцать. Других изменений не вносил[31].

— Ты же говорил про Люду Соловьёву? Из твоего класса? — спросила директор. — У нас в школе нет Соколовой Светы.

Завуч продолжала хмуриться.

— Я знаю, что нет. Специально узнавал. Орлова есть в десятом.

— А что же ты так, э-э-э, иносказательно? Так в любви не признаются, — усмехнулась директриса.

— Что я ненормальный, что ли её позорить. Её же потом все наши засмеют. А ей больше Мишка нравится. А про букет она сама вспомнит, если захочет. А не вспомнит, так на нет, и суда нет, — сказал я и вроде как «вздохнул». Устал я играть маленьких, но что делать? Приходилось изображать из себя «няшку».

— Молодец, Женя! А я как раз и хотела сказать тебе это, а ты сам додумался.

Пока мы мусолили «Светку Соколову», бас-гитарист с Поповым уже наяривали из неё рифы.

— Извините, Светлана Яковлевна, я спать рано ложусь, а мы ещё…

Договорить я не успел. Директриса кивнула, встала со скамейки и потянув за руку завуча пошла на выход.

— Репетируйте ребята! У вас хорошо получается!

Людмила Фёдоровна ничего не сказала, но выходя из спортзала, кинула на меня недобрый взгляд.

Когда за ними закрылась дверь, я повернулся к музыкантам и увидел на их лицах счастье.

— Что такое? — спросил я.

— Поставь ещё раз, — попросил барабанщик. — Это кайф. Как ты на гитаре так намострячился барабаны изображать?

— Жить захочешь и не так «раскорячишься», — поговорил я. — Слушайте, так и быть. Завтра хотел вам включить, но если хотите, слушайте, а я пошёл. Уморили они меня.

— Но ты — молоток, Джон. Развёл их как котят, — одобрительно покивал головой бас-гитарист.

— Спасибо за комплимент, — поблагодарил я. — «Ноту» сломаете, убью.

Я пошёл к уличному выходу, но потом оглянулся.

— Не вздумайте сейчас сбегать домой, это касается Попова, так как он живёт ближе всех в седьмом доме, принести магнитофон и переписать песни. Вы не выдержите, и покажите их друзьям. Те уговорят вас дать им переписать. До праздничного вечера осталась неделя. Если кто услышит песни, они из новых превратятся в старые. Как Золушкина карета в тыкву… Да и кто-нибудь из других школ передерёт и начнёт их исполнять. Понятно?

Все разом кивнули, и я понял, что зря оставляю магнитофон. Не удержатся. Перепишут…

— Да и фиг с ним, — подумал я. — Мне даже ещё и лучше, если бы по всем школам уже сейчас играли. Что я Гринч, укравший Рождество?

Махнув всем рукой, вроде как прощаясь, я пошёл домой. Что-то устал я за этот денёк. Метель продолжала кружить, заметая лестницы и мне пришлось сползать по ним, лёжа на перилах. Хорошо со стороны школы лестницы короткие. Со стороны дороги, как всегда превратившейся в длиннющую снежную горку, слышались смех и визг детворы.

— Все пацаны там, а ты здесь, — грустно подумал я. — Украл, блять, у мальчишки детство. Игрался бы сейчас Женька вместе со всеми на горке, сцепляясь с другими санками в паровозик. И это от самого «Энерготехникума». Метров триста горка, наверное. Вот на такой на лыжах прокатиться!

На балконе лежали Сашкины лыжи в жёстким креплением. Там и ботинки лежали, но они были мне ещё велики размера на три.

— Да и фиг с ними. Можно и ваты напихать, — подумал я, едва не наворачиваясь, поскальзываясь.

— Это я правильно сделал, что магнитофон оставил, — сказал я сам себе, с трудом заползая на крыльцо подъезда и открывая прижимаемую ветром дверь.

Утро встретило тишиной и заметёнными снегом тротуарами и шарканьем лопат дворников. Дворники, очень пожилые жена с мужем, жили прямо в нашем доме и поэтому территория вокруг нашего дома расчищалась первой. Потом они поднимались по тротуару к одиннадцатому. Убирались там, потом шли к девятому. Но не это меня удивило, а то, что снега навалило столько, сколько я во Владивостоке за ту свою мальчишечью жизнь не помнил. Ни Женькину, ни свою. Бесснежные были зимы во Владивостоке. А поэтому снегу детвора радовались неудержимо, и даже прогуливала школу с разрешения родителей. Вот и сейчас с самого раннего утра были слышны детские радостные возгласы. Это с наших, летом травяных, а сейчас снежных, откосов между домами одиннадцать и тринадцать скатывалась детвора. Они скатывались, а я им завидовал.

Захандрил я так, что решил прогулять школу. Решил, и настроение сразу скакнуло вверх. Я съел завтрак, приготовленный матерью из отварной говядины, поджаренной на сковороде вместе с тремя куриными яйцами, и снова открыл заднюю крышку «Акая», поняв, что если не разберусь с ним, грош мне цена.

Честно говоря, я вчера сильно испугался, когда не смог понять причину нерабочего состояния магнитофона. В том мире уже прошло некоторое время, как я перестал заниматься восстановлением «ретро-радиотехники» до того момента, как я, э-э-э, перешёл в этот мир. Да-а-а… И к тому моменту мозг мой стал, как бы мягче выразиться, «высыхать», что ли? Поэтому я, развлекая себя, в основном, рисовал, слушал и играл музыку. Ну и в саду немного ковырялся, как совсем без движения? Из «спорта» оставил только «тайдзицюань».

Вот и вчера мне показалось, что мои мозги просто не хотели думать про какие-то поломки в каких-то «Акаях». Им, похоже, загруженным запоминанием уроков, и так жилось тяжко.

— Но секундочку, — думал я сейчас. — У меня ведь не мои старые мозги, а мозги юные и предназначенные для быстрого запоминания больших объёмов информации. Это не старческие мозги, которые не могут запомнить десять новых иностранных слов из тех, что когда-то знал. Это — мозги быстрые. И они доказали за эти несколько месяцев, что они могут запоминать всё, что в них вложишь. Если вкладывать… А я вкладывал. И мозги впитывали. Так вчера-то что произошло?

Новое они впитывали, а старое достать не могли? Так получается. Получается, что так… С любой информацией надо работать. А этот мозг с той информацией ещё не работал. И если я «тупо» вспомнил схемы, перерисовал их и спаял, то, что нарисовано. То это чистая механика. Как аппликатура на гитаре. Видишь, что играть, и механически играешь, а вот песню сочинить и сложить нотки по-новому? Это — хренушки. А ведь я сочинял музыку когда-то. Да-а-а…

— Ну, ничего, — утешил себя я. — Достанем из закромов старого разума «мануалы» и будем тренировать этот мозг.

Я сидел над, подставившим под мой взор свои потроха, «Акаем» около получаса просто медитируя. По-настоящему медитируя, а не просто пялясь на платы. Моя мысль проникала в память и накладывала то, что вспоминала, на то, что было у меня перед глазами.

Проверить блок питания. Проверяю… Нет питания на электронную часть… Ага — пробит транзистор и стабилизатор параметрического стабилизатора… Уже легче… Восстанавливаю, включаю… Всё светится. Ставлю бобину с моим творчеством, подсоединяю наушники, надеваю, включаю.

— Матерь Божья! Как хорошо звучит-то! Отличные микрофоны я сваял, уже в который раз нахваливаю я себя. Как включаю свою запись, так и нахваливаю. А моя «Нота» похуже… Да-а-а… Ну, ничего-ничего-ничего… Поезд тронулся, господа присяжные… А, нет… Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

Подключив пару усилителей с колонками, получил звучание приятное мне и нервирующее соседей. Но вокруг все должны быть на работе. Да-а-а… Я был один в этом музыкальном раю. Ещё бы музычку соответствующую…

Однако немного послушав своё творчество, я выключил «шарманку» и безжалостно отодвинул его в сторону. Сегодня у меня уже есть, что предъявить работникам советской торговли. Я даже не стал заморачиваться, почему не нашёл поломку «знакомый» тёти Вали? Причин могло быть много: от банального не хочу или не могу, до более хитрых схем кругооборота импортной радиоаппаратуры в пределах СССР.

Я распаковал коробку с надписью «AKAI AA 5210 DB». Это был усилитель выпуска тысяча девятьсот семьдесят второго года. Включил. Включился. Подключил через переменный резистор колонки и воткнул шнур выхода с отремонтированного «Акая». Звука в левом канале нет. О бля. И всего-то?

Открутил селектор входов, прозвонил. Всё нормально. Провозился с усилителем до обеда. Причину нашёл. Оказалось, сгорел транзистор 2238 у которого коллектор не изолирован от алюминиевого держателя, на котором крепится. И если коснуться этим держателем до корпуса усилителя при монтаже, допустим, он перегорает, так как в усилители есть четыре конденсатора, которые остаются заряженными, даже при выключенном питании. Вот кто-то и коснулся. И мне интересно знать, кто это? Неужели японец? Хрен с этим маленьким транзистором, так из-за него сгорел и силовой транзистор Тошиба 2SD551.

Я не стал мудрствовать и просто собрал усилитель, уложил в коробку и отложил коробку в сторону. Пусть постоит в ожидании деталей. Глянув на будильник, удивился, что пропустил время обеда.

— Хорошо потрудился. Продуктивно! — похвалил себя я. — Теперь надо отдохнуть.

Занеся в комнату лыжные ботинки и лыжи, пообедал, и лёг подремать, а, проснувшись через час, натёр лыжи свечкой, прогрел ею же парафин, отполировал лыжи, надел лыжные ботинки, уплотнив не только их носок, но и пятку, и вышел на улицу. Ветра не было, жарко светило солнце. Наш южный склон сопки должен был хорошо прогреться и, скорее всего, снег на дороге к вечеру растает.

Поднявшись по нечищеному тротуару до третьего дома, я надел лыжи и опробовал их на коротком спуске до садика, пытаясь ехать змейкой. Ребятня выше садика не заходила и мне никто не мешал. Машины, кроме грузовиков, снабжающих хлебный магазин и «Гастроном», сюда в снег не спускались вообще. А грузовики приезжали рано утром. О чём говорили их следы на снегу.

«Змейка» получилась такая, словно я лет двадцать не стоял на лыжах. Но получилась. И я отстегнул ботинки и снова ушёл вверх по склону аж до остановки. На этот раз я спускался почти по прямой, время от времени делая экстренные торможения рёбрами лыж. Редкие прохожие, поднимавшиеся по тротуару по проторённой в снегу колее, смотрели на меня с интересом, и, мне казалось, с завистью. Некоторые улыбались.

Третий раз я скатился, почти не тормозя, до самого низа, проехав и за свой дом и дальше по пологому участку до Космонавтов-17.

— Офигеть! Да тут не меньше шестисот метров отличного спуска! — подумал я, отдыхиваясь. — Жаль, только, подъёмника нет!

Однако я ещё несколько раз поднимался по дороге до самой остановки «Энерготехникум» и катился до тех пор, пока ехали лыжи. Раз на пятый, когда ноги уже дрожали от усталости, я направил их в сторону своего подъезда. Мокрый, как мышь я взошёл на свой второй этаж с блаженной улыбкой. Счастью моему не было границ.

Приняв душ и немного полежав, задрав ноги на стену, я ещё немного поковырялся в другом усилителе «Акаи», и, найдя неисправность и у него, требующую оригинальных запчастей, перестал переживать за свой новый мозг. Кухня работала и котелок варил.

К семи часам поднимаясь к спортзалу с гитарой, я отметил, что вся территория вокруг наших домов и школы от снега очищена.

— И это сделали за один день два человека, фактически — старика, — подумал я, покачивая головой. — Удивительно трудолюбивый народ воспитала партия КПСС.

Участники музыкальной банд-группы уже находились в зале, стояли и сидели на сцене и слушали мои песни. Бас-гитарист «ковырял» свои струны, пытаясь поймать басовый рисунок. Слушали они Антоновскую «У берёз и сосен»[32] в моём исполнении. За версию я взял её рок-аранжировку и исполнение Юрия Антонова в дуэте с Лепсом. По моему мнению — это наилучшая версия песни.

На своей записи я позволил себе спеть за них обоих. Мой детский высокий голос натренированный специальными дыхательными упражнениями довольно уверенно держал высокие ноты, но в них не хватало хрипотцы. Зато Антоновская партия мне удалась отлично.

Я поморщился, услышав диссонанс в тембрах голосов, но тут же успокоил себя.

— Однако, кто может и хочет, пусть споёт лучше. Моё дело паровоз толкнуть.

— Привет всем! Ну как настроение? — спросил я бодрым голосом, сразу присаживаясь на скамейку, где вчера сидела «высокая комиссия». Ноги не слушались и подламывались от усталости.

— Привет! Да, все замечательно, — задумчиво произнёс Попов, выключая магниофон, — только…

Я уставился на него в предчувствии неприятности.

— Что только?! — спросил я, не дождавшись от него продолжения реплики.

Попов скривился и виновато, опустив глаза, уставив взгляд в пол сцены, произнёс:

— Брат у меня старший послушал вчера твои песни…

Я хмыкнул, скривив лицо в презрительной ухмылке.

— Понятно… Что ж вы такие тупые?! — спросил я и вздохнул. — И что брат?

— Ну… Он сказал, что так играть двенадцатилетний пацан не может. И тексты такие сочинять не может… И, вообще… Он назвал тебя идеологическим диверсантом. Он думает, что кто-то тебе это всё даёт, а ты распространяешь.

Хорошо, что я сидел, и мне некуда было падать, а то я точно бы не удержался на ногах, ибо ноги у меня задрожали.

— О, как?! — наконец выдавил я. — И кто же, боюсь спросить, по профессии твой брат, что он рассуждает такими категориями: диверсия, идеология. Комитетчик?

Виктор Попов отрицательно затряс головой. В глазах его проявился испуг.

— Нет-нет! Он работает в нашем райкоме партии. Инструктором… По культуре… А закончил наш институт искусств по гитаре. Я, ведь, почему и дал ему послушать записи, потому что он часто рассказывал, что многие ансамбли сейчас поют антисоветчину и их за это сажают в тюрьму.

— Короче, Склифосовский, — оборвал его я. — Мне уходить?

Попов понурился и пробубнил:

— Нет, но он сегодня понёс мою плёнку в райком.

— Пи*дец! — подумал я. — Где райком, там и «комитет».

— Ладно! Понятно! Спасибо ребята! — поклонился я сцене. — С вами было хорошо, но я всё-таки пойду. Собирайте магнитофон. За колонкой я позже зайду. Сегодня, но позже.

Попов быстро отключил магнитофон, закрыл крышку и положил «Ноту» в мою тряпичную сумку. Остальные соучастники прятали взгляды, но от Попова как-то отстранились. Никто ему помогать в сборе моего имущества не стал.

— Я помню своё обещание, Андрей, и готов его выполнить, если ты оставишь у меня инструменты.

— Да, конечно, Джон! Какие вопросы? Я зайду к тебе?

— Дня через три-четыре. Я, кстати, «Акаи» дек починил. Заходи, послушаешь. Записи есть хорошие? А то я пока не оброс. Заодно посмотришь, как я записываю свою музыку. А то, некоторые, видите ли, меня во враги народа записали. Да если бы я захотел, что-то подорвать, то наделал бы записей и продал на барахолке, как «чьи-то». И хрен бы кто меня поймал. Это не в укор тебе, Витя, а в укор твоему тупому братцу. Всё! Адью! Продолжайте танцевать под «Паровоз»!

Настроение, только недавно бывшее солнечным, затянулось тучами, как впрочем небо, со стороны моря угрожавшее ещё одним снегопадом. Но этот знак свыше мне, наоборот, улучшил настроение.

— Будет снег, будут и лыжи, — подумал я. — А с музыкой ещё всё наладится.

Мысленно махнув на неприятности рукой, побрёл назад домой, помня, что часам к восьми должна прийти «тётя Валя» с радиодеталями.

— Жаль, что у меня нет телефона, — подумал я, — а то уже сегодня я бы спаял те усилители, в которых разобрался с поломками. Вполне возможно, что нужные детали у них есть. А может быть и нет…

Придя домой, я занялся не «Акаями», а своими колонками. Мне не понравились частоты, выдаваемые им по низам, что-то в них дребезжало. Причём в обеих и одинаково. Устранив дефект, я занялся пайкой ритм машинки, ибо не знал, насколько долго у меня задержится барабанная установка.

В восемьдесят втором году нам, студентам пятого курса «Политеха», в руки попалась друм-машина германского производителя MFB. Она называлась MFB-301. Мы её вскрыли и вскоре у моих друзей появилась такая же. Сейчас мне хотелось воспроизвести подобную, и воспроизвести её было не сложно. Сложнее было её запрограммировать, ведь тот аналоговый ударный компьютер поставлялся с заранее запрограммированными ритмами, а мне придётся программировать её самостоятельно. Но ведь и тогда я программировал свою ритм-машинку сам, с помощью программируемого перфокартами аналогового секвенсора. Однако с тех пор прошло много времени и мы научились генерировать различные тембры, записывать их и переносить в ритм-боксы без перфокарт. Всё это я и хотел совместить в одном агрегате. Синтезировать, так сказать.

Аппарат должен был получиться большой, если учесть, что у него будет иметься четырёхоктавная рояльная клавиатура. Но до установки клавиатуры ещё было далеко, а вот корпус для синтезатора, собранный из алюминиевых листов у меня имелся. Имелись и платы, которых я «наварил» на несколько лет работы, распланированной на пятилетку, как на современном заводе с плановой экономикой. Шучу, конечно, но в каждой шутке, лишь доля шутки…

Будильник звякнул восемь часов. Мать задерживалась на работе, видимо «добирая» проценты до необходимой нормы перевыполнения годового плана.

— Как и я, — подумалось мне. — Конец года, и я, как ужаленный. Столько дел навалилось.

Звякнул звонок. Пошёл открывать дверь.

— Чего дома, а не на своей музыке? — спросила мать с порога.

— Отдыхаю. Работы же на дом набрал…

Мать посмотрела на меня взволнованным взглядом.

— Не нравится мне твоя «домашняя работа». Где это видано, чтобы ребёнку такую аппаратуру доверили чинить? Какой из тебя мастер? Это же японская техника. Даже у нас на заводе так не делают. Сравни наши радиолы и эти красавцы.

Мать покачала головой, разглядывая дек.

— Мам, ты не поверишь, но принцип везде одинаковый. Детали чуть получше, но не всегда. У наших деталей запас прочности больше, а потому они массивнее. А по качеству некоторые наши даже лучше Японских аналогов. Регулировка техники другая. Компоновка… А так ничего нового ещё никто не выдумал.

— И не выдумает, — мысленно добавил я.

— Но кто тебе это всё дал. Ты говорил, сегодня Валентина из пятого подъезда зайдёт. Заходила?

— Нет ещё. Жду.

Звякнул звонок.

— Вот и она! — улыбнулся я.

Мать открыла дверь.

— О! Здравствуйте! — поздоровалась Валентина. — Только позвонила и открыли.

— Да только сама с работы зашла, — махнула рукой мать. — Проходи, Пошли поужинаем. Вон и борщом пахнет. Мой согрел для матери.

— Молодец, твой Женька! Вырос уже! А у меня Олежка дома не кормленный. Пришла домой, а он сидит голодный. Тоже борщ на плиту поставила и к вам.

Она с надеждой посмотрела на меня.

— Получилось что-нибудь починить, Женя?

— Получилось, тётя Валя. Бобинник «Акаи» оживил, сейчас включу.

Я степенно прошёл в комнату и включил «Акаи». Из колонок полилось: «Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения, и вижу в нём любовь…»

— Вот, оба канала работают, — покрутил я ручки усилителей. — У меня по одному усилителю на канал. Не собрал пока ещё себе стерео. Руки не доходят.

— А что это за песня? Не слышала такую… Хорошая… Голос…

Она увидела гитару.

— Сам, что ли поёшь? — удивилась она. — Да так чисто… Как на пластинке. Мы записывались на свой магнитофон, да там такой шум от микрофона…

Я промолчал, а Валентина, тут же перескочила на другое.

— Вот тебе твои детали. Посмотри, посчитай. Опись, протокол, как положенно…

Я посмотрел сличил с ведомостью, удивлённо расписался в акте приемапередачи.

— Серьёзно у вас, — вырвалось у меня.

— Торговля, это, во-первых учёт, а во-вторых — контроль. Завтра пришлём румына. Он заберёт «Акаи» на него покупатель уже есть. Да, на всё покупатели есть, — хохотнула она.

— Мне детали нужны, — успел вставить я. Трещала Валентина без умолку. Мать тоже что-то хотела вставить, но не успевала и рта раскрыть.

— Зачем? Какие детали?

— Для двух усилителей. Разобрался я с поломками.

Валентина всплеснула руками.

— Ну, надо же какой умничка. Золото у тебя, Рая, а не сын. Зо-ло-то…

— Ты скажи, Валя, это коробки из магазина?

— Ну, да! Откуда же? — удивилась соседка по дому.

— И ему, — мать ткнула в меня пальцем, — дали «это» починить?

— Ну, да! А в чём дело?

— Да в том, что ему ещё двенадцать лет, Валя. Мальчишка он ещё. Это вас не смущает?

— Ха! Этот мальчишка закупил радиодеталей на триста с лишним рублей и, как говорит его друг, клепает радиоаппаратуру, лучше фирмовой и продаёт её, между прочим. Ты в курсе, что у него такие деньги?

Мать как-то осунулась.

— В курсе, — сказала она, вздохнув. — После этого лета как кто нашептал что… Совсем изменился. И отметки в школе хорошие и так…

— А кто ж его научил паять? — поинтересовалась соседка.

— Говорит, что друг у него есть, что в соседнем доме живёт. Так и тому тринадцать лет всего… На год-то старше… Вот с ним они собрали этот магнитофон. Переделали полностью.

— Знаю я эту «Ноту»! У нас её мало кто берёт. И не звучит она так, даже через хороший усилитель. Мы проверяли. А они переделали, говоришь. По цене он и сотни не стоит, а звучит, как «Акаи». Не хуже нисколько. Уж я-то их наслушалась… Да-а-а… Наши детишки бегут впереди нас… Ещё бы мой таким вырос. Вроде и отец радист на судне, а Олежка совсем не хочет вникать…

— У вас, борщ на плите, тётя Валя, — напомнил я.

Соседка вся дёрнулась и помчалась к входной двери.

— Убегаю-убегаю… Завтра детали «румын» привезёт, — крикнула она уже с лестницы и дверь за ней я закрыл.

Мать прошла на кухню налила тарелку борща.

— Будешь ужинать? — спросила она.

— Я уже поел, мам, — крикнул в ответ. — Я поработаю! Музыкантам обещал.

— Паяй-паяй. Я уже к запаху твоей канифоли привыкла. Даже приятно.

— А у тебя на работе разве не пахнет канифолью?

— Пахнет, конечно. Но там вентиляция.

Она помолчала.

— Никогда не думала, что и ты по нашей линии пойдёшь, — сказала она.

— По чьей это, по вашей? — насторожился я.

— По моей и по отцовской, — не очень громко сказала мать.

Я вышел в прихожую.

— А он кем был, радистом, что-ли?

— И он был радистом и я. Когда служили.

Я раскрыл рот.

— Ты служила в армии?

— Во флоте, сынок, во флоте.

Мать медленно жевала хлеб, набирала в ложку борщ и аккуратно касалась её губами. Она ела очень аккуратно.

— На флот ведь женщин не берут, — с улыбкой сказал я.

— Это на корабли женщин не берут, а на берегу радиотелеграфисток много.

— Понятно. Значит и отец служил на берегу.

— Он был нашим начальником, влюбился в меня и мы поженились. Мы тогда жили в посёлке Бухта «Ольга».

Я не спрашивал её про отца, так как мне, откровенно говоря, было не особо интересно. У меня так и не включился механизм «родства». Мать же восприняла отсутствие вопросов как-то по-своему и лишь улыбнулась своим мыслям. Сама она рассказ об отце на этом прервала. Я, почему-то, кивнул и вернулся к работе. Сейчас я паял программатор сэмплов, который позволит мне кодировать электрические импульсы в звук формата миди.

Упросив мать написать записку, что занятия мной попущены по причине плохого самочувствия, я отправился в школу с чистой совестью. Сегодня первым уроком был английский, по которому англичанка мне уже выставила полугодовую отметку, а вторым уроком — физкультура, где физрук вручил мне и ещё восьми ученикам значки ГТО разной степени «достоинства». Мне выдали «золотой», как и Наташке Терновой. Остальным «серебряные» и «бронзовые».

Сегодня было двадцать второе декабря — суббота. До каникул и до школьного Новогоднего танцевального вечера-отдыха оставалась неделя. Мне почему-то казалось, что всё ещё наладится и за мной ребята придут. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Не думаю, что они перестанут репетировать мои песни. И пусть репетируют. Мне репетировать не надо. Хоть сейчас сыграю любую партию.

— И за что зацепился извращённый разум партработника? — размышлял я. — За «Лилипутика»? Там, конечно, любой криминал можно напридумывать. Что за «лилипутик-лилигном»? Что за леденец он сосёт? У кого? Почему это — «Лилипутчая работа»? Почему «лилипутику» конец? Вопросов к этой песне может возникнуть много. А еще, какие песни показались подрывными брату Виктора Попова? Вопрос вопросов…

На третьем уроке мы писали полугодовую контрольную работу по математике, к которой готовились всю неделю. Вроде написал… На четвёртом — писали диктант по русскому языку. Перед уроком Людмила Фёдоровна со словами: «потом обсудим», вернула мне тетрадь с «моими» стихами. Я равнодушно пожал плечами.

Честно говоря, я параноидально не исключал того, что отсечь меня от школьного ансамбля могла и русыня, попросив Попова сказать, то, что он сказал. Могла-могла… Та ещё интриганка, как я её ощущал… Чётко видно, как она стремится стать директором школы. Ну или, по крайней мере — хозяйкой. Завуч, — это же — «заведующая учебной части», как я понимаю. Так и занимайся учебнымпроцессом, то есть учителями. Нет, она лезла в «разборки» и с учителями, и с учениками. Заместителем директора по воспитательной работе у нас была зоолого-биологичка Наталья Сергеевна. Но та была маленькой тихой милейшей женщиной, ведшей себя с учениками, словно родная мать.

Ну, да и ладно! Так я рассуждал, мучая себя созданными мной страшилками, когда писал диктант, и даже сделал две грамматические ошибки, которые вовремя заметил и, зачеркнув, исправил. Всё равно пятёрки от «Людочки», как называли «завуча-русыню» ученики, мне не видать. Да и бог с ним с этим пятаком, хотя я его заслужил честным и упорным трудом.

— Так, проверяем работы и сидим тихо, ждём звонка! По звонку я собираю работы, вы встаёте и уходите. Кто работу не сдал. Сидит на месте. Всем всё ясно?

— Ясно, — прогудел класс.

Проверив работу, нашёл ещё одну ошибку. Вот же ж… Проверил ещё раз. Последнюю ошибку исправил обратно. Блять, скорее бы звонок!

Звонок. Людмила Фёдоровна собирает тетради, подходит ко мне и говорит:

— А ты, Дряхлов, останься после урока. У вас же четыре урока?

— Четыре, — вздыхаю я.

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — сказал, расплываясь в улыбке Симонов.

— Ты, Симонов, списал диктант у Дряхлова, вот и не…

Завуч сделала такую паузу, что у многих даже слюна потекла от ожидания продолжения.

— … э-э-э, юродствуй, — продолжила «Людочка». — Или писать диктант будешь вместе с Кеповым и Рошкалем после уроков.

— Молчу-молчу, Людмила Фёдоровна, — весело проговорил Симонов. Он, вообще был весёлый мальчишка, этот Федька Симонов. И не задиристый. Просто, у него «сидели» брат и отец и поэтому в семье было не всё в порядке…

Всё ученики разошлись, и мы с Людмилой Фёдоровной остались вдвоём.

— Тут нам сегодня звонили из райкома партии… Знаешь, что такое райком партии, Женя?

Голос у «русыни» резал слух добротой. Я задумался. Сам когда-то был членом КПСС, а что такое райком забыл.

— А что это такое? Как сформулировать? — размышлял я. — Выборный орган управления? Ага… Партийная конференция…

— Это выборный орган коммунистической партии Советского Союза. Его избирает районная конференция.

— Молодец. Всё правильно ты сказал, только не сказал, что это руководящий орган, Женя. Руководящий! То есть орган, который руководит всеми коммунистами, а через них и всеми предприятиями и организациями в нашем районе. И нашей школой и Радиозаводом, где работает твоя мама.

Я молчал, слушал и пытался унять начавшуюся дрожь в коленях. Вот уж не думал, что буду снова когда-нибудь трястись от слов «Районный комитет Коммунистической партии Советского Союза». Но стоял перед столом «русыни» и дрожал.

— Почему они не предлагают ученикам сесть? — думал я.

— Разрешите мне сесть, Людмила Фёдоровна, — вдруг сказал я, неожиданно для себя самого. — Что-то вчера…

Чуть было не сказал: «На лыжах накатался», но вовремя остановился.

— … э-э-э, температура высокая весь день была. Только потому, что полугодовые работы: контрольная и диктант, — сегодня пришёл. Так бы остался дома.

— Да? — рассеяно переспросила русыня, погружённая в свои, вероятно обо мне, думы. — Садись, конечно. Так вот… Звонили из райкома партии и интересовались тобой. Из отдела по идеологии и знаешь кто звонил?

— Да, откуда? — усмехнулся я грустно. — Наверное сейчас узнаю.

— А ты не смейся, Дряхлов, — голос Людмилы Фёдоровны, резко посуровел и из «русыни» они превратилась в… Хотел сказать в «Змея Горыныча», но нет… Почти, но нет! В завуча!

— Почему тобой заинтересовался лично третий секретарь райкома партии? — спросила она, сурово сдвинув брови.

Будь я действительно мальчишкой, я бы, наверное, рассказал, всё, что знал и о чём догадывался, но я не был простым мальчишкой. Я был очень непростым мальчишкой. И я вспомнил, что я всего лишь мальчишка.

— Не знаю, — просто сказал я.

— И это всё, что ты можешь мне сказать? — сильно удивилась завуч.

Она уже, сразу после звонка из райкома, имела разговор с Поповым Виктором, и тот рассказал про позавчерашнюю демонстрацию песен брату и про то, что тот по их поводу сказал, забирая бобину с песнями.

Однако, звонившая по поручению секретаря по идеологии Первомайского райкома КПСС, не представившаяся женщина, совсем не угрожала санкциями, а просила вышеназванного Дряхлова предоставить под светлые очи третьего секретаря. Сегодня же. К назначенному часу секретарская машина должна была приехать, забрать оного ученика и отвезти в райком.

И то, что ученик, зная причину или догадываясь о ней, молчит, как партизан и пучит на неё якобы «невинные глазки», Людмилу Фёдоровну сильно разозлило.

— Ты, Дряхлов, зря так себя ведёшь. За подрыв коммунистической идеологии с тебя, скорее всего, не спросят. Зато спросят с твоей матери, которая тебя воспитала таким.

Я, увидев выступившую на её лице красноту и почувствовав в словах эмоциональный выплеск, улыбнулся.

— Зря вы так нервничаете, Людмила Фёдоровна. Я пишу стихи по наитию. Что льётся, то и записываю. Не сидится мне за листами тетради. Все записи сделаны мной простым карандашом на взятых с собой листах бумаги. Это потом всё то, что вы читали, было переписано в тетрадь. И не в одну, кстати… Если я что-то неправильно думаю, то только от того, что я ещё маленький. И мама моя учит меня любить родину, партию, школу и вас, Людмила Фёдоровна, учителей. И я вас люблю.

— Ага, — хмыкнула завуч. — Любит он… Рагиню довёл до того, что она уволилась.

— Хамить не надо было, — хмыкнул я. — А детей любить учитель обязан. Согласно штатному расписанию, кстати. А вот ученик нет… Ещё подискутируем на эту тему? Вроде бы закрыли её…

Мы и правда три месяца назад неплохо подискутировали на тему педагогики. Аж вместе с представителями РОНО, приехавшими по моему заявлению. Они все пытались меня нагнуть, но нагнул их всех я. Тогда на меня и накинулись все школьные «гарпии». Однако «тритон» оказался проворный, грамотно расставлял для «гарпий» ловушки, а сам не подставлялся.

— Нет, Дряхлов, дискутировать с тобой на тему должностных обязанностей учителей и кто кого должен в школе любить я не стану. Похоже, что ты больше всех знаешь о любви.

А я вдруг встал из-за парты и запел:

Людмила Фёдоровна, вздрогнула, было, от неожиданности, но потом, тяжело вздохнула.

— Ты, Дряхлов, совсем с ума сошёл со своими песнями.

— Творчество процесс спонтанный. Вашими словами о любви стихи навеяло. Вот слушайте дальше… Мою песню услышат! Тысячи глаз моё фото раскупят тысячи рук. Моё солнце мне скажет — это про вас. Посмеётся над текстом лучший друг. И я стану сверхновой суперзвездой, много денег, машина, все дела. Улыбнувшись, ты скажешь: «Ну, ты крутой»! Я тебя обниму: «Ты права!»

— Кого это ты обнимешь? — напряглась завуч. — Меня, что ли?

— Да, что вы, Людмила Фёдоровна. Когда я стану «суперзвездой» вы про меня уже и забудете. Сколько нас таких звёзд мимо вас проходит. Неужели вы про всех помните, и знаете, кто кем стал?

Людмила Фёдоровна задумалась.

— Не пойму я тебя, Дряхлов, что ты за человек. Никак не могу тебя раскусить…

— Не надо меня кусать, Людмила Фёдоровна и тогда нам обоим будет легко жить. Вот увидите, в райкоме всё будет хорошо. Мои песни там понравятся.

— Так ты, всё-таки знаешь, из-за чего тебя приглашают? — удовлетворённо хмыкнув, проговорила завуч.

— Не знаю, но могу только догадываться. Так же как и вы, уважаемая и любимая Людмила Фёдоровна.

Завуч нахмурилась, улыбнулась, крутнула и покачала головой.

— Ох и хитрый ты, Дряхло-о-в… Ох и хитрый…

— А это разве плохо? Хотя не хитрый я.

В класс забежала секретарь директора.

— Машина райкомовская приехала, — сказала Верочка.

— Вот, Дряхлов. Приехали за тобой. Отведи его, Вера. Замучил он меня. Видеть его не могу.

Меня везли в чёрной райкомовской «Волге». Рядом со мной на заднем сиденье лежала гитара, а на переднем пассажирском сиденье сидела женщина лет сорока в дублёнке и песцовой шапке. Она сразу представилась Ниной Ильиничной и спросила, почему я без инструмента. Я пожал плечами, что научился делать великолепно, за четыре месяца здешнего пребывания, и сказал, что «гитара дома».

— Странно! — нервно и резко бросила она. — Я же сказала, чтобы с гитарой. Поехали за инструментом! Где ты живёшь?

— Да вон, — показал я на дом. — Во втором подъезде.

— Так беги, чего сидишь! — почти выкрикнула женщина и я сорвался с места в галоп.

Дома я, на всякий случай, сунул в карман пару мясных котлет, завёрнутых в газету «Красное знамя» и тетрадь с идейно выдержанными стихами, которую засунул в гитарный чехол. Обернулся я быстро и женщина, глянув на часы, подобрела и даже дала мне шоколадную конфету «Мишка на севере».

— Наверное, у них в райкоме уже выдали детские подарки, — подумал я, потому, что в машине пахло не только шоколадными конфетами, но ещё и мандаринами.

Снег в городе уже почти убрали, хотя снегоуборочной техники кроме тракторов «Беларусь» с ковшами и отвалами и самосвалов, я не видел. Зато на улицах было полно народа, который, с песнями и хохотом, чистил тротуары лопатами и носилками.

До райкома добрались минут за двадцать. Мигалки на машине не было и она двигалась в общем потоке. Только гаишные инспекторы, заметив номера, пропускали «Волгу» на перекрёстках, активно крутя палочкой.

В этом райкоме за всю свою жизнь я никогда не был. В других был: крайкоме, горкоме, Фрунзенском, Ленинском и Советском, Первореченском райкомах, а в Первомайском — нет. Удивительный фокус.

Райком был отдельно стоящим трёхэтажным зданием «советского ампира» и располагался он на улице Черёмуховая. Внизу на входе сидел милиционер, который проводил нас — особенно меня — внимательным взглядом.

Отдел по идеологии и сам его секретарь находились на третьем этаже в левом крыле. Там же в углу находился и «Первый отдел», табличку которого я заприметил издалека. Третьего секретаря на месте не оказалось. Об этом сказала девушка, вставшая из-за стола, едва увидев нас.

— Спасибо, что подменила, Светочка, — сказала помощница секретаря Нина Ильинична.

— Не за что, Нина Ильинична. Обращайтесь, мне не трудно. Всё равно Игоря Ивановича всё это время не было. Как при вас ушёл, так и всё.

— На нет и суда нет, — дёрнула бровью помощник и спросила меня: — Чай будешь? С печеньем? Ты же ещё после школы не кушал наверное?

— Меня завуч баснями кормила, — без эмоций сказал я.

— В смысле — баснями?

— Да, это я так… Не кормила она меня, в общем.

— Понятно. Поэт, значит? И музыкант? — спросила она.

— И то, и то понемногу.

— Ха! Понемногу! Ты знаешь, что плёнка с твоими песнями сегодня попала в кабинет первого секретаря?

— Нет. Откуда мне знать? Я контрольную писал по математике и диктант по русскому сегодня. А ещё значок ГТО получил. Вот!

Я показал на значок, прикреплённый на школьный пиджак с противоположной стороны от пионерского значка.

— Золотой?! Так ты ещё и спортсмен?

— Да, — сказал я, скромно умолчав о боксе и самбо.

— Понятно. И много у тебя стихов и песен?

— Стихов много, песен не очень, но на хороший концерт хватит.

— Интересно… И кто же тебя играть на разных инструментах научил?

Я пожал плечами.

— Да, никто, собственно… Взял гитару и стал ставить пальцы, чтобы звучала, как хочется. И всё.

— И всё… Понятно. И стихи сами?

— Стихи, я думаю, всегда сами.

— Ну да, ну да… Это точно. Ты пей-пей чай и печенье бери.

— Да, я уже и напился и наелся. Спасибо.

Я действительно, упорол печенье с чаем довольно быстро. Чай не был горячим, и я его выхлебал в четыре глотка. А печенье я старался не есть.

— Значит, наелся?

Я кивнул.

— Тогда сыграешь мне что-нибудь, пока Игоря Ивановича нет? Гитара не успела замёрзнуть?

— В машине жарко было, а чехол у неё утеплённый.

— Это как?

— Там старое моё пальто шерстяное в чехле.

— Ух ты! Сам, что ли, чехол шил?

— Мама помогала, — соврал я. — Что вам сыграть?

— Что хочешь. На твоё усмотрение.

Нина Ильинична откинулась на своём кожаном стуле и выжидательно стала смотреть на меня. Пристально так, с таким прищуром, что у меня, грешным делом, тревожно ёкнула селезёнка.

— Ох, не зря она меня качает… Ох не зря…

— Можно я сыграю и спою свою любимую?

— Пой-пой! — закивала нетерпеливо помощник третьего секретаря по идеологии Первомайского райкома КПСС.

— Но она про войну, — предупредил я.

— Про войну? — удивилась женщина и дёрнула левым плечом. — Пусть будет про войну.

Я запел действительно мою самую любимую песню из фильма «Офицеры».

— От героев былых времён не осталось порой имён[34], — запел я и допел до конца.

Лишь после небольшой паузы Нина Ильинична кашлянула и неуверенно спросила:

— Это тоже твоя песня?

— Да, что вы?! Это же песня из кинофильма «Офицеры»! Он вышел два года назад. Не смотрели? Мы с мальчишками раз пять сходили.

Заметно было, что женщина облегчённо, но очень аккуратно, выдохнула.

— Конечно смотрела. Потому и удивилась. Я ж тебя просила своё что-нибудь спеть.

— Вы сказали «что-нибудь», вот я и спел. Я не понял, простите. Своё? А! Тогда тоже в тему…

Я начал гитарный перебор и запел:

— Война й-на, й-на, и на, и на, и на…[35]

К середине моего речитатива Нина Ильинична плакала, а в то время, когда я пел:

— Давай, за них, давай за нас, и за Сибирь и за Кавказ, за свет далёких городов, и за друзей и за любовь… вошёл мужчина в синем костюме-тройка в белой рубашке и тёмно-красном, почти бордовом галстуке. У мужчины было очень серьёзное лицо и то, что он меня не прервал, а зашёл и тихо притворил за собой дверь приёмной, означало то, что он меня слышал.

— Ну, не в коридоре же он подслушивал, — мелькнула мысль, но я не сбился. Слишком много раз я играл и пел эту, тоже мной любимую, песню. Допел и на этот раз, не сбившись и не заплакав, хотя очень хотелось. Всегда хотелось…

— Да-а-а-а-а… — долго протянул третий секретарь райкома партии, хмурясь и пряча блеск в глазах. — Убил! На повал убил. Надо же! Нину Ильиничну до слёз довёл. Такое даже у меня не получалось. Ранимая у вас душа, Нина Ильинична, как я погляжу.

— Да ну вас, Игорь Иванович! — махнула на шефа рукой помощница и выбежала из приёмной.

Ответственный за идеологическую работу среди трудящихся и граждан района смотрел на меня очень серьёзно, потом открыл дверь своего кабинета, вздохнул и позвал за собой взмахом руки. Кабинет был большой и по нынешним меркам богатый: деревянные панели на стенах, тяжёлый старинный стол с зелёным сукном, несколькими телефонами на нём и советского производства селектором. От стола отходило «т» — образное продолжение, за которым стояли стулья с высокими спинками. Всё, как у всех секретарей партийных комитетов разных уровней и высшего руководства предприятий и организаций.

— Садись, — сказал человек и отодвинул ближайший к его столу стул.

Я сел, предварительно оставив гитару стоять, прислонённой к стене у входа. Там между панелями имелась удобная «канавка», в которую легла «голова» грифа. Третий секретарь откашлялся.

— Эта песня тоже полностью твоя? И слова, и музыка?

— Да, — я кивнул.

— Хорошо… И много у тебя ещё таких?

— Таких, как эта много не бывает, — вздохнул я.

— Согласен, — кивнул головой третий секретарь райкома. — Песня хорошая и очень идеологически верно выдержанная. Про войну песни у тебя ещё есть?

— Про войну есть, а хорошие они или нет, не мне судить.

— Это хорошо, что ты так считаешь. А молодёжные? Про любовь? Или на бобине, это все твои песни?

— Какую бобину вы имеете в виду? Не ту ли, что украл у меня некий Виктор Попов?

— Он не украл, — поморщился Игорь Иванович. — Он проявил сознательность. Его брат — инструктор нашего отдела. Виктор специально продемонстрировал брату твои песни, потому что имеются определённые правила утверждения репертуара вокально-инструментальных ансамблей. Он, как руководитель, об этом знает. Ты, ещё маленький, не знаешь. Не всё так просто под луной, Женя. Идеологические противники нашего социалистического государства не дремлют ни днём, ни ночью. Но я не стану тебя мучить лекциями по борьбе с вражескими идеологиями. Подрастёшь, сам поймёшь. А не поймёшь сам, мы подскажем. На то мы здесь и поставлены.

— С нашей советской идеологией мне, как раз таки, всё ясно и понятно, и я её категорически поддерживаю, а вот то, почему он без моего разрешения переписал мои песни и, без моего ведома, отдал их кому-то, мне не ясно и не понятно. Лично я считаю, что он поступил подло, не по-товарищески и не по-комсомольски.

Игорь Иванович внимательно посмотрел на меня и даже кивнул.

— Я тебя прекрасно понимаю и даже, в общем-то, поддерживаю, но идеологическая война, навязанная нам идеологическими противниками очень сурова и иногда требует оперативного, то есть — быстрого вмешательства. У Виктора не было другого выхода. Ведь ты же ушёл с репетиции, а твою плёнку он переписывал дома. Именно тогда он понял, что правильно будет, передать копию нам, чтобы мы оценили идеологическую составляющую твоих песен. Не суди его строго, он ведь не верит, что это песни твои.

— Почему? — деланно удивился я, хотя прекрасно понимал, «почему?»

— И я не верю до конца. Ты в зеркало часто смотришься?

— Не очень. Только когда умываюсь, да расчёсываюсь.

— Правильно! Как настоящий мужчина. Ну и что ты там видишь? Или, вернее, кого?

— Себя, кого ещё?

— Правильно! А ты кто? Погоди, не говори! Я сам попытаюсь догадаться… Мальчик, да? Ты видишь в зеркале двенадцатилетнего мальчика. Правильно?

— Ну, да… И что? — «тупил» я.

— А то, Женя, что ни в ближайшем своём окружении, ни в дальнем, двенадцатилетних мальчиков, подобных тебе, я не наблюдаю. А ты? Может, покажешь ещё одного?

Я, «типа», задумался и через некоторое время вздохнул и выдал:

— Ии я не наблюдаю. И что будем делать?

Тут пожал плечами Игорь Иванович.

— А что тут поделаешь? Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

— Я знаю, это из Гамлета.

Игорь Иванович рассмеялся.

— Ха! Теперь я точно уверен, что это ты написал все эти, — он достал из ящика стола бобину, положил её на стол и похлопал по ней ладонью, — песни.

— Хорошо, — сказал я, немного «подумав». — А можно, я в туалет схожу?

— Можно! А пойдём вместе? Я тоже торопился на встречу с тобой и не успел.

— А меня русыня замучила. Задержала после урока, — жаловался я, когда мы шли с Игорем Ивановичем в конец коридора другого крыла здания, того, где находился кабинет Первого секретаря райкома. Излив накопившееся, я помыл руки и вышел. Игорь Иванович уже ждал меня снаружи.

— А давай зайдём к первому секретарю? Он только что выходил и звал нас к себе. Ты не против?

— Это к первому секретарю райкома КПСС? — выпучив глаза, спросил я. — Конечно не против!

— Да. Его зовут Юрий Иванович, если что.

— А если что? — спросил я.

Игорь Иванович снова пожал плечами и сказал:

— Это на тот случай, если тебе захочется к нему обратиться.

Мне уже нравился третий секретарь по идеологии Первомайского райкома КПСС.

Первый секретарь оказался моложе третьего. Лет на пять… Он поднялся и вышел к нам из-за стола.

— Это и есть наш музыкальный гений? — спросил он идеолога.

— Так точно, Юрий Иванович. Это он.

— Нельзя так хвалить маленьких растущих «звёзд», — нахмурился я.

— Иначе что? — спросил первый, улыбнувшись.

— Иначе, звиздец наступит гению, — сказал я.

— Что-что?! — воскликнули оба секретаря в унисон.

— Звиздец! Это от слов: «звезда» и «конец». Конец звезде, короче.

Они оба так громко засмеялись, что в кабинет вбежала помощница первого секретаря. Первый вытирая слёзы правой ладонью, махнул на неё левой и девушка выбежала обратно. Она — я отметил — была гораздо моложе Нины Ильиничны и сильно симпатичнее. Да-а-а… Закипает организм!

Отсмеявшись, первый секретарь сказал.

— Я тут случайно мимо кабинета Игоря Ивановича проходил, повстречал его, и мы там немного постояли. Как раз ты песню о войне пел. Игорь Иванович потом зашёл к себе, а я остался «подслушивать». Чтобы тебя не смущать и песню не прерывать. Мне очень понравилась твоя песня. Особенно то место, про фотографию в альбоме.

— Да, сильная песня. Говорит, что ещё есть.

— Это хорошо. Мы тебя пригласили по другому поводу поговорить, но раз уж с этого начали разговор, так давай и продолжим.

Он помолчал.

— Понимаешь, Женя. То, что ты пишешь об Отечественной войне сорок первого года такие трогательные песни, говорит о том, что молодёжь и дети помнят о героях былых времён и они сопереживают потерявшим в ней родных и близких. И их, то есть вас, волнует будущее нашей Родины. Мы каждый год отмечаем годовщину нашей победы, вспоминаем героев, поминаем добрыми словами павших. И твои песни могли бы украсить, не побоюсь этих слов — «Великий праздник».

— Каким образом? — спросил я, чуть осипшим от волнения голосом и откашлялся.

— Ты бы мог выступить на праздничной сцене нашей филармонии. Какие-то песни спел бы сам, а какие-то спели бы наши филармонические артисты. Ты не против?

— Конечно не против. Я двумя руками «за»! — сказал я, сияя, как медный таз.

— Ну и отлично. Теперь о том, ради чего, собственно и пригласили… Да-а-а…

Первый секретарь райкома партии сделал паузу и посмотрел в окно, за которым снова падали, гонимые ветром, снежинки.

— Не знаю даже, как и сказать, — задумчиво проговорил первый. — Вот, говоришь с тобой и кажется, что ты взрослый, а перестаёшь говорить и видишь перед собой мальчишку.

Он снова задумался. Молчал я. Молчал и третий секретарь.

— Вот, ты мне скажи, зачем ты вываливаешь ворох своих песен на не подготовленную публику? Ты понимаешь или нет, что ваш ансамбль взорвёт идеологическую бомбу. И непростую, заметь, а атомную. Ты думаешь, ваши ребята-ученики поймут вас? Да они на этом вечере сметут вас со сцены и знаешь почему?

Пока он говорил, моя голова наклонялась всё ниже и ниже, и сейчас я уже тупо смотрел в стол. Теперь я сидел на стуле, стоящим с противоположной стороны стола.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Юрий Иванович.

— Кхым! — кашлянул я. — Мне хотелось, чтобы ребятам было весело. Новый год всё-таки. Им танцевать не под что.

— Ты любишь танцевать? — спросил первый.

— Я? Нет! Я не танцую ещё. Маленький.

— Значит ты озаботился тем, что детям не будет весело и решил заставить их танцевать? А конкурсы, а карнавал, Дед Мороз, Снегурочка?

— Там же будут не только дети, но и взрослые, — удивился я.

— Какие взрослые? Там будут одни школьники.

— Товарищ не понимает? — спросил сам себя я. — В чём-то, конечно, он прав. Об атомной бомбе я не подумал. А Попов подумал… Да-а-а… Они там офигели все. И Попов, и Андрюха, и… Да все они офигели от того, что я на них вывалил, и испугались. Особенно Попов. А ведь я балбес… Шарик, ты балбес… Прав первый. Абсолютно прав. Не он «не понимает», а я только сейчас понял, что мой дар советскому народу — это, действительно, идеологическая бомба. По одной песне, максимум — два шлягера в год выдавал советский комитет по культуре. Ибо нехер! Человек труда, должен трудиться, а не танцевать. Вон, даже в фильме «Большая перемена» высмеяли «героя», который учёбе предпочитал танцы. Твист танцевали, кстати.

— Все школьники — дети, Женя. У нас только с восемнадцати лет становятся совершеннолетними. А для детей есть определённый репертуар.

— В лесу родилась ёлочка? — усмехнулся я.

— Может быть и не «Ёлочка», но ведь и не твой «Лилипучий-лилигном».

Первый улыбнулся, а я покраснел.

— Пи*дец, как стыдно! Вот я баран! Да школьники порвали бы меня за эту песню. Просто порвали бы на клочки, как Тузик грелку. Пи*дец!

— Ты знаешь, Женя, за что по-настоящему распяли Христа? Ты, говорят, легендами и мифами первых христиан интересуешься… Знаешь?

Я покрутил головой.

— Его, Женя, распяли из-за того, что Христос перестал кормить людей. Он перестал давать им хлебы и рыбу. А ещё он перестал воскрешать. Представляешь, сколько желающих к нему пришло, когда узнали, что он воскрешает мёртвых?

— Полагаю, что много.

— И вот, представь, что Христос им говорит: «Они воскреснут, и вы все воскреснете, когда я сам умру, воскресну и приду к вам во второй раз». И что делать людям? Они же хотят, чтобы их родные и близкие воскресли, как можно скорее. И бесплатно Христос кормить их перестал. Ни хле, ни рыбу не множит. Вот люди и убили Христа, чтобы тот воскрес и пришёл к ним снова. И ведь люди ждали Христа, сразу после его распятия. А он так и не пришёл. До сих пор не пришёл. Вот поэтому люди и перестали в него верить.

Логика первого секретаря райкома партии меня поразила. Это была железная логика. Как говорил главный герой булгаковского «Собачьего сердца»: «Броня!». У меня на эту плесневелую софистику, с душком «Университета марксизма-ленинизма» имелось, что сказать, однако, отпинал Юрий Иванович меня по-взрослому. Не пожалел ранимой психики ребёнка.

— И что сейчас делать? — спросил я, мысленно поднимая лапки.

— Менять репертуар. У тебя много хороших стихов, например: «Белые розы». И музыка… Меньше басов, Женя. Низкие частоты будят низшие инстинкты: агрессию, например. Это, как большие барабаны. Ведь они побуждали воинов к битве. Побуждали идти на копья. Туманили разум, понимаешь? Там-тамы индейские, когда бьют, вызывают у людей тревогу. Понимаешь?

— Понимаю! — вроде, как грустно произнёс я.

На самом деле я был, во-первых, практически полностью согласен с первым секретарём, во-вторых, у меня были и такие песни, о которых он говорил, а в третьих, грех было с ним спорить, ведь он не «рубил» моё творчество на корню. Он давал возможность сделать то, что я хотел, но, просил снизить мощность идеологического взрыва, в музыкальном, так сказать, эквиваленте. И какой смысл мне был с ним спорить?

Если бы мы «вывалили» на школьные массы всё то, что я хотел сначала и нас бы потом «взгрели», это было бы одно дело. Пожурили бы, наверное. А может быть кого-то из комсомола исключили. Из пионеров… Да-а-а…

А сейчас, после разговора в райкоме, мой демарш, кроме как огромными проблемами в моей дальнейшей судьбе, ничем не кончится. Зато закончится моя публичная музыкальная деятельность. Я стал бы таким же «анднграундом», как и всякие «Машины времени», которые потом кичились тем, что боролись с советской властью. Подпольщики, блять…

Даже Стас Намин заявлял, что был антисоветчиком, хотя был внуком известного всем Анастаса Микояна и КГБ помогало ему выпускать пластинки. Как и многим другим рок-музыкантам, кстати. Весь «андеграунд» и «рок» находились под колпаком Пятого управления КГБ СССР и играли только потому, что им разрешали. К Перестройке готовились. А пока время бунтовать ещё не пришло.

Вполне возможно, что и я уже «под колпаком у Мюллера». Хотя… Слишком высокого я о своей персоне мнения, наверное. Хотя… Сообщать же они должны кураторам о всяких идеологических ЧП. Да-а-а…

Я не был антисоветчиком ни в своём теле, ни, тем более, в этом. Мне не хотелось разрушать этот строй, а чуть было не разрушил. Или, скажем скромнее, не внёс в молодые неокрепшие умы и сердца смуту. Скорее всего, «мои» песни прозвучали бы сейчас, как «цоевские» «Мы ждём перемен».

— Да, мне хочется играть красивую музыку, — думал я. — Ну так и сделай свою музыку. Не можешь писать стихи, бери написанные. Много вокруг хороших стихов… А музыка… Никто из музыкантов не заморачивается, откуда в голову пришла музыкальная фраза. Если она красиво легла в мелодию, значит она моя.

Зачем спорить с райкомом, если он даёт мне возможность выступить со сцены краевой филармонии и порадовать ветеранов и простых граждан. Главное и тут не переборщить, а то, не дай Бог, кого инфаркт хватит от моих слезливых песен. Расторгуевская «Война» и из меня слезу выдавливала, если её просто слушал, но, во время исполнения, мне удавалось отключать свои эмоции. А ветераны старенькие и сами всё пережили. Да-а-а… Трудна работа с человеческим душами и страстями. Не каждому по силам и по уму.

— Вот и хорошо, что мы с тобой нашли взаимопонимание! И ты точно не в обиде?

Я покрутил головой.

— Я понял, где допустил ошибку, и постараюсь её исправить. Если позволите. Главное, чтобы мои записи не распространились дальше.

— Они не распространятся, не переживай. Плёнка будет храниться у Игоря Ивановича в сейфе. И если произойдёт утечка, мы будем знать с кого спросить. Правда, Игорь Иванович?

— Так точно, товарищ первый секретарь, — совершенно серьёзно ответил «третий».

— Записи после вашего вечера всё равно разойдутся, но это будут те песни, которые будут согласованы с нами, да, Женя.

— Да, Юрий Иванович! — я позволил себе не называть его по должности. — А можно русские народные песни немного переделать?

Секретари переглянулись.

— Как это, переделать? — удивился первый.

— Инструменты заменить. Вместо гармошки — гитару или пианино, например. Мне вот нравится песня: «Эх снег-снежок, белая метелица…»

— … Говорит, что любит, только мне не верится? — договорил, усмехнувшись третий секретарь.

— Ага, — я кивнул.

— И чем тебе гармошка не угодила? — вскинул брови первый.

— Просто слишком и устарела. Как и балалайка. Всё течёт, всё меняется. Старое приедается. Надо чуть-чуть менять…

— Ха! Если чуть-чуть, то попробуй. Потом нам покажешь. Но времени до нового года осталось мало. Успеешь? Ты уже сбил ребят с курса, а потому веди вперёд, капитан. Плохо будет, если вечер сорвётся.

— Тогда уж и «Ёлочку переделайте», «Калинку-малинку», — добавил третий секретарь.

— У Городницкого есть песня про «Снег». Он её под простую гитару поёт, а вы добавьте ударных, бас и клавиши. Хороша песня должна получиться. Вальс.

— Эх зимушка зима, зима снежная была, — добавил я свои «пять копеек».

— Точно. Играйте! Пойте! Весёлая песня. И переход в новизну воспримется легче.

— Логично, — согласился я.

Все эти песни мне сыграть и спеть, было как два пальца об асфальт. Я даже мог гимн СССР сыграть на электрогитаре в разных стилях и под него бы, прости господи, люди вприсядку пошли бы плясать. Бас-гитарист тоже наковыряет свою партию к любой песне кое-как двигаясь по тональности. Про ударника, вообще говорить не стоит. В общем, новая концепция нашего репертуара определилась.

— А в ходе выступления ведь можно и похулиганить, — мысленно усмехнулся я. — Приучая публику, так сказать, к новому звучанию русских песен.

— Всё понятно, товарищи. Разрешите приступить к работе над ошибками?

Секретари снова переглянулись.

— Смотри, как излагает?! — кивнув головой на меня, заметил первый секретарь райкома. — Да ему прямая дорога в секретари школьной пионерской организации, а потом в комсомол.

— И критику от вышестоящих организаций воспринимает правильно, — поддержал третий секретарь. — Я бы даже сказал, — самокритичен.

Я молчал, не давая повод для «инсинуаций».

— Ладно-ладно! Мы шутим, — сказал первый секретарь райкома. — Не каждый день встречаешься с ребёнком, который ведёт себя с первым секретарём райкома КПСС, как с равным. Мой бы Ванька тут бекал и мекал, а мы с тобой просто разговариваем. Это, поверь, для нас очень необычный, э-э-э, день. И мы, надо признать, несколько растеряны. Да, Игорь Иванович?

— А то…

— Мы не станем торопиться с назначениями на руководящие посты! Прояви себя в деле, которое ты сам на себя взвалил. Очень ответственное, замечу, дело. Но теперь ты ещё и от райкома партии действуешь. И не зазнайся, смотри.

— Точно! Что он там про «звездец» гениям говорил?

Я покраснел.

— Всё-всё! — жестом успокоил меня первый секретарь. — И с учителями помягче. Наслышаны мы о твоих обращениях в РОНО. А знаешь, как им трудно с вами?

— Знаю! А знаете, как нам трудно с ними?

Первый удивлённо вскинул брови и рассмеялся.

— Вот, упорный какой. Стойкий оловянный солдатик.

— И эта его стойкость, Юрий Иванович, доказывает, что по музыкальной проблеме он с нами согласился, поняв своё заблуждение. Иначе, полагаю, мы бы сломали об него зубы.

— Или палку, — подумал я.

Сидя в чёрной райкомовской «Волге», нёсшей меня домой сквозь рой снежинок, я вдруг услышал в голове симфоническую тему «Если у вас нету тёти»: «трым тым тырым тым тым тырым» и представил себя героем кинофильма «С лёгким паром!», которого машина везёт из аэропорта в новый мир. Не в его, а в чужой новый мир.

— Похоже, — подумал я. — Но он хоть в своем времени очутился и в своём теле. Да и не пьяный я. В здравом, как говорится, уме и трезвой памяти. Интересно, что у меня получится с новогодним вечером? А может бросить всё? Пусть сами выбирают из новых песен идеологически верные и играют! Может ну её нафиг эту музыку? С ней столько геморроя будет… Это играй, это не играй, тут рыбу заворачивали… Не дадут же! А так… Сам на сам… Наваяю себе аппаратуры, сделаю домашнюю студию звукозаписи. И буду себе наяривать, записывать и продавать. Можно с цыганами свои записи за рубеж отправить. Переписать «Скорпионс» и выпустить «там» грампластинку. Только хрен кто купит. Ни одна студия без разрешения комитета не возьмётся издавать пластинку, даже если это будут золотые хиты. Нет. Правильно сказал «первый», сам сбил их с курса, а теперь в кусты. Дал им хлебы и рыб, и всё? Сама-сама-сама??? Как-то пошло это! Ладно! Допинаю мячик до конца игры и там думать буду. Андрюхе машинку сделать обещал… Но с этим проще. А ведь Андрюша придёт сегодня ко мне. Обязательно придет. И придёт перед репетицией. Да-а-а… Вот с ним и поговорим. Трезво, как говорится, обсудим. О! Надо к чаю что=нибудь прикупить. Благо, хлебный под боком…

— Ты понял? — спросил первый третьего.

— Что именно, Юрий Иванович?

— Мальчика этого ты понял? Я нет! Это не мальчик!

— А кто? — удивился третий.

— Кто угодно, но это не мальчик. Надо отдать его на обследование. Придумай какую-нибудь диспансеризацию в школе. Или у самбистов, боксеров… Игорь! Где угодно! Но этого… Этого надо проверить. Ему не двенадцать.

— РОНО собирало анкету три месяца назад и в рамках, так сказать, они поводили негласный опрос учеников. Я взял у них. Там есть интересный факт. Мальчик чуть не утонул. Некоторое время не дышал. Возможно, у него присутствует частичное нарушение мозговой деятельности.

— Это, — первый показал пальцем на входную дверь, — нарушение мозговой деятельности? Товарищи тоже собрали кое-какую информацию. Он у них на контроле, ты в курсе?

— В курсе, — вздохнул третий. — И про информацию в курсе. Серьёзные машинки он собирает.

— Причём, как написано в справке, архитектура отлична от существующих сборок, как у нас, так и за рубежом. Его сборкам нет аналогов, Игорь.

— Пришелец он, что ли? — хмыкнув, выдал предположение третий.

— Вот я и говорю — диспансеризация.

— Может ему несчастный случай «на производстве» организовать и в больницу на обследование положить?

Первый дёрнулся, глянул на третьего искоса, поморщился.

— Может быть. Но только после новогоднего вечера. Дадим, э-э-э, человеку проявить себя. И никакой самодеятельности. Все действия, — только через куратора. Чует моё сердце, Игорь, что мы накануне грандиозного шухера.

— Так может просто изолировать?

— Ты что? Кто тебе позволит? Ты знаешь, почему товарищи взяли его на контроль?

Третий покрутил головой.

— Значит, ты про его отца знаешь только то, что на поверхности?

— Что сидит, знаю, и за что сидит, тоже знаю.

— Значит — ничего не знаешь, а я тебе сказать не могу. Извини.

— Знаю, что он работал в «НИИ по ориентации ракет в безвоздушном пространстве».

— Ну, так и вот.

— Так может пацан нашёл его схемы?

— Тихо, Игорь. Не надо так громко. Всё может быть, но это не наша компетенци. У нас — идеология.

— А может он и стихи отцовские нашёл? Или раньше читал? Или запомнил, когда ему читали? Сейчас всплыло?

— Ты же сам говоришь: «Много в этом мире…». Помогай ему пока. С Поповым поговори и в школе. Пусть все помогают, а не наоборот. Посмотрим, что получится? Вдруг он что-то действительно передовое, э-э-э, создаст.

— Поможем, Игорь Юрьевич.

Вдруг кто-то тронул меня за коленку.

— Эй, паря, приехали. Это твой второй подъезд, второй этаж?

Я открыл глаза. За автомобильными стёклами мела нормальная такая, полноценная метель. Вьюга завируха.

— О! Ещё одна песня, — подумалось. — Как раз для этого времени. Точно! Надо вспомнить песни конца семидесятых. У меня же по полочкам, как по шкале времени диски стояли. Правильно! Песни, типа: «Вдруг, как в сказке скрипнула дверь». Фильм «Иван Василевич» в этом году вышел. Нравится людям. Чуть флэнжера в гитару добавить…

— Спасибо, — поблагодарил я водителя. — Выберетесь в нашу горку?

— У меня цепи… Не слышал разве, как гремели.

— Задремал. Спасибо!

— Да не за что.

Я вылез из «Волги» и на глазах обалдевших пацанов, крутившихся на карусели, зашёл в подъезд.

— Вот я, жаба, Женёк! Даже с пацанами не поздоровался, — подумал я и вздохнул. — Звездец, говоришь? Да-а-а…

Только я разделся, как звякнул дверной звонок. Хотя, какой он ещё может быть? Телефон пока не поставили. Открыл. На пороге стоял Мишка.

— Ну, ты, бля, даёшь! На «Волжанке» катаешься! Кто это тебя возит.

— Да, фигня. В магаз возили посмотреть магнитофон один.

Совралось мне легко. Но и не говорить же про райком.

— Так ты эти сделал, что ли?

— О, бля! Ко мне же из магазина машина должна была прийти — вспомнил я. — Просохатил стрелку! Но я тут совершенно не причём. Этим придётся сказать правду. А то, обидятся.

— Слыш, Мишка, а не приезжала «буханка» зелёная? Вы давно на улице?

— Давно! О! Дай попить!

— Пройдёшь? Разувайся. Я тебе «Акаи» включу.

— Иди ты! Починил, что ли?

— Починил. Ещё один чел прийти должен. Фирмовые плёнки принесёт. Послушаем.

— Конечно разуюсь. Чо там на улице делать?! Метёт, бля!

Было уже почти пять вечера, а вторая смена в пять и заканчивается. Значит, надо уже вот-вот ждать ещё одного гостя.

Я включил дек со своими песнями, будь они неладны, и Мишка, подойдя ближе, уставился на вращающиеся бобины осоловелыми глазами. Его зрачки смешно двигались по кругу. Улыбнувшись, направился на кухню и нарезав мелко сало, положил на сковороду.

— Классная музыка! Кто играет?!

— Да, так. Музыканты знакомые! — крикнул я, перекрикивая сам себя.

— Бля! У тебя и музыканты знакомые есть и мафон японский, и наш, а у меня даже нашего нет.

— Так, наш я сам сделал, — сказал, подойдя ближе, чтобы не орать. — И колонки эти, и усилители, и гитару. Возьми, и ты сделай сам.

Мишка выпучил на меня глаза, почесал голову в районе виска. Волосы у него вспотели и торчали клочками.

— Да, у меня не получится, — скривился он.

— Почему это? — удивился я. — Хочешь, я научу тебя, как сделать усилитель. Дам детали, дам плату, дам схему, а ты просто возьмёшь и спаяешь. Как читать схему, я тебя научу. Ты мне сам говорил, что диоды пихал в розетку и они взрывались. Помнишь?

— Ну, да… И чо?

— А, то, что значит ты знаешь, как называются некоторые детали: диоды, конденсаторы, сопротивления — ты знаешь, как выглядят. Паять тебя отец учил. Он говорил. Сделай себе хороший усилок. Такому все будут завидовать. Их будет всего два штуки в городе. Попроси отца, он купит тебе «Ноту» как у меня. Ты переделаешь её в классный «мафон». Ты же слышал, как мой звучит?

— Да, я не понимаю в радио ничего…

— А тебе и не надо ничего понимать. Просто тупо будешь вставлять детали и паять. Если, что, отец тебе с радостью поможет. Он спит и видит, как его сын, начнёт заниматься полезным делом. Полезным для себя, в первую очередь. Мы говорили с ним. Он сказал: «Зачем я что-то буду делать сам, когда Мишке это не нужно».

Мишка почесался с другой стороны и в задумчивости выпятил нижнюю губу.

— Я тебе в первую плату даже помогу детали вставить. Тебе останется только пропаять.

Друг стоял задумчивый и чесался уже обеими руками.

— Ну, ты почешись, пока и подумай. У меня там сало подгорает.

— Значит, слушайте меня внимательно, друзья, — проговорил я, пристально вглядываясь в музыкантов.

Все они, кроме барабанщика, старались на меня не смотреть.

— Сегодня я был в нашем доблестном райкоме партии и имел долгий разговор с двумя людьми: первым секретарём районного комитета КПСС и его третьим секретарём. Мне, в том числе, сказали, что все песни, которые мы репетировали — очень хорошие и идеологически выверенные.

Буквально все музыканты, даже Андрей, с которым мы уже на эту тему говорили у меня дома, резко повернули ко мне свои лица.

— То есть, как это «хорошие»?! — возмутился Попов. — Мне брат сказал, чтобы я держался от этих песен подальше.

— Не знаю, Витя, что имел ввиду твой брат, а мне было сказано первым секретарём лично, чтобы я продолжал готовить Новогодний вечер и ни в коем разе не останавливал репетиции нашего школьного музыкального ансамблем. Единственно, что меня попросил Юрий Иванович, так это то, чтобы мы разучили несколько русских-народных и детских песен. Причём в исполнении на наших современных инструментах. Даже разрешил сделать к ним аранжировку. «Валенки», там, всякие. «Эх, снег снежок»… Я уже начал над ними работу. Андрей слышал сегодня.

— Охренеть! — крикнул бас-гитарист. — Это клёво! Молоток, Джон! Я верил в тебя!

— И я верила в тебя, Женя, — проговорила Лера, восторженно хлопая в ладоши. — Ты молодец! Значит, там разобрались!

Она повернулась к брату и показала ему язык.

На Попова было жалко смотреть.

— А почему тебя назначили руководителем ансамбля? Ведь я им был.

— Руководитель ансамбля ты, Виктор. И ты лично отвечаешь за порядок на репетициях и результат. А результат у нас что? Правильно! Новогодний вечер! Мне поручено обеспечить вам репертуар, который ты сам лично будешь согласовывать в райкоме комсомола. Но сначала я согласую живые песни в райкоме партии. В отделе, где работает твой брат, между прочим. У Игоря Ивановича, третьего секретаря по идеологии, мы согласуем песни каждую по отдельности. Причём с получением виз. А потом сложим из них такую программу, чтобы ни младшим классам, ни учителям, ни нам, на вечере не было скучно.

— А так получится? — с сомнением в голосе спросила Лера. — Младшим классам «В лесу родилась ёлочка» подавай, хороводы всякие, змейки… Это скучно…

— Кстати, про «Ёлочку»… — сказал я.

Я вытащил из чехла гитару, включил её и заиграл «Ёлочку» с вкраплениями дополнительных нот, потом, добавив в гитару «фуза» и роковых рифов, я запел в микрофон, рыча, как волк.

— В лесу родилась ёлочка…

— Хрена себе! — высказался бас-гитарист. — А что, так можно?

— Нет, так нельзя, но можно так.

Я переключил педали и сыграл тоже самое, с хорошим сольным проигрышем, но нежнее.

— Красиво, — согласилась Лера. — Я бы такое исполнила.

— Вот вам и решение, — сказал я. — И домашнее задание, подобрать сольную партию, своего инструмента для песен, список которых вы получите в конце этой репетиции. Всем всё понятно?

Все, даже Попов, одновременно кивнули.

— Ах да… Первый секретарь пообещал, что если мы сделаем хороший вечер, то в мае будем играть на концерте, посвящённом «Дню Победы» и петь свои песни.

У всех музыкантов отпали челюсти. Даже Лера приоткрыла рот, но увидела мой взгляд и тут же захлопнула. А парни так и стояли, распахнув забрала, пока у барабанщика Андрюхи не потекла слюна. Тогда он резко «цыкнул», втягивая в себя мокроту, чем напугал остальных. Все вздрогнули, обернулись на барабанщика, а Андрюха заржал, и крикнул:

— Слюни подберите! До майских ещё дожить надо. И главное — пережить двадцать девятое декабря.

— Ну, ты конь, Андрюха, — заныл бас-гитарист. — Я чуть не обделался. Зачем так шутить над друзьями. Это не гуманно.

— Не конь, а мерин, — буркнул Попов, незаметно вытирая слюни пальцами.

— А какая разница? — спросил Андрей, продолжая веселиться.

— А вот яйца отрежут, узнаешь! — продолжал бурчать Попов.

— Кто это мне их отрежет?! — с вызовом и задиристо спросил барабанщик.

— Э-э! Начинаем работать, петухи, лошади и другие домашние и не очень животные.

— А я кто? — кокетливо спросила Лера.

— Ты — зайка! И обязательно сделай себе такой сценический костюм. И все делаем костюмы. С тремя мы определились: петух — попов, жеребец — Андрей, Гришка — кот.

— А ты, значит, — Трубадур? — язвительно бросил бас-гитарист. — Мы — животные, а ты весь в белом.

— Причём тут Трубадур? Какой такой Трубадур?

— Ну… Ты же костюмы персонажей из этих… Из «бременских музыкантов» предложил?

— Да, нет… Как-то само получилось, — почесал я себе затылок. — Хотел себе костюм собаки найти.

— Во-во! Ну, тогда Трубадура и Принцессу надо приглашать со стороны.

Я вспомнил ещё один старый фильм про «Огурцова» и ляпнул: «Никого приглашать не надо. Принцессу воспитаем в собственном коллективе!»

Лера покраснела. Я задумался и через мгновение выдал идею.

— Переигрываем! Витька — Трубадур, Лера — Принцесса. Так они и поцеловаться, если надо, смогут… Я тогда — Петух. Кукарекаю я будь здоров! Ну, а дальше всё понятно.

— Где я вам костюм лошади найду? — заныл Андрюха.

— Не лошади, Андрей, а жеребца. Знаешь в чём разница?

Барабанщик покосился на Леру.

— Сказал бы я тебе, в чём разница, да девушки в зале.

— Значит понимаешь! Всем так и говори, что не лошадь… Кстати у Трубадура друг был Осёл. У нас — Жеребец. Ха-ха! Вон, у Попова брат институт искусств оканчивал, может там спросит? Пусть поможет своему брату, и нам заодно, не облажаться с вечером. Костюмы для артистов — половина дела. Мы в них себя совсем по-другому будем чувствовать. Это для первой части вечера. После перерыва наденем что-нибудь цивильное.

— Тогда можно и начать вечер с «Мы к вам приехали на час».

— «Заехали», — поправил Попов и решительно добавил. — Надо сценарий писать.

— А его, что, никто не пишет? — удивился я.

— Пионервожатая обещала, — пожал плечами Попов.

— Бля-я-я…

Я схватился за голову.

— Вот ещё один (четвёртый) грузовой вагон, который придётся тащить до Адлера, — подумал я, вспомнив одного знакомого «Игоря» и предложенный им «спойлер».

— А вот десяти красавиц, как не было, так и не предвидится. Жаль… Либидо уже присутствует. Думаю, что на десятерых, как раз бы хватило, — мысленно вздохнул я, пряча взгляд от товарищей по «несчастью».

Неделя прошла, словно в пьяном угаре. Я мотался по городу за деталями и размещением «заявок» на изготовление элементов для собираемого оборудования. Руководитель кружка юных радиотехников Игнатий Сергеевич уже давно подсел на деньги, получаемые за изготовление для меня и катушек и трансформаторов. Семёныч помогал «отливать» алюминиевые радиаторы из того хлама, что я насобирал на помойке. У меня на балконе варились нужные платы, а Мишка сверлил в них отверстия.

С костюмами неожиданно помогла заведующая радиотоварами. В тот знаменательный день, я ушёл на репетицию, так и не дождавшись приезда «буханки», а поэтому в понедельник на первой перемене вынужден был просить директора школы разрешить мне позвонить по телефону. Я объяснил, что собираю нужный для «музыкального коллектива» агрегат, без которого новогодний вечер грозит сорваться.

Вот во время телефонного разговора с заведующей я и посетовал, что готовимся к новогоднему вечеру и времени на ремонт нет совсем, потому, что нужно найти костюмы. Сказал это ей я конечно с намёком, ожидая любой положительной для меня реакции. Но её реакция оказалась для меня неожиданной.

— Женя! Если у тебя возникают какие-нибудь вопросы, ты звони и озадачивай ими меня. Я только что договорилась в ТЮЗе за костюм для моего Мишеньки. Он захотел на школьном вечере быть пиратом. Так ему дали костюм «Кота в сапогах». Очень хороший костюм. Кстати, вам голова кота не нужна? Мишенька не хочет быть «пиратским котом».

— Нужна, Ирина Георгиевна. Там, наверное, и лапы есть, и хвост?

— А, как же! Это же кот. Мишеньки только его костюм, шляпа, сапоги-ботфорты и шпага нужна, а лапы и хвост брать не хочет. А костюмеру хочется весь костюм отдать, чтобы не потерялось ничего. Директор ТЮЗа на неё ругается, а она…

— Ирина Георгиевна, время — деньги.

— Ха, и это мне говорит двенадцатилетний мальчик! Тогда, короче… Ты можешь сейчас освободиться от занятий?

Я посмотрел на стоявшего рядом директора и сказал: «Могу!». Директор хмыкнула и неодобрительно покачала головой. Я скривился и пожал плечами. Дескать: «Что поделаешь? Такова „селяви“».

— Тогда я сейчас к тебе отправлю машину с радиодеталями. Вы погрузите дек, отвезёте его по указанному адресу, потом заедете в ТЮЗ. Там возьмёшь всё, что тебе надо. Под мою ответственность возьмёшь. Но только на один вечер, Женя. Это очень важно. У театра с тридцатого утренние спектакли и уже утром костюмы должны быть в театре. У них, наверняка есть вторые и третьи, но…

— Я понимаю, Ирина Георгиевна. Тогда рано утром тридцатого у меня должна быть машина.

— Какой деловой мальчик! — восхитилась женщина. — Как же приятно с тобой общаться. Моему Мишке тринадцать, но ему далеко до тебя.

— Бытие определяет сознание! — ляпнул я. — У вашего Мишки много времени. У меня его совсем нет.

Директор школы выпучила на меня глаза.

— Всё-всё-всё… Машина уже едет к тебе. Жди дома.

Мне показалось или у заведующей магазином во время разговора превалировали нотки еврейской интонации? — подумал я, кладя трубку. — Всё! Договорился! Радиодетали сейчас привезут, — сказал я. — Мне надо идти домой.

— Какие у тебя остались уроки, Женя?

— Английский, Физика, Русский, Литература. По всем уже есть зачёты.

— Какие зачёты? — удивилась Светлана Яковлевна.

— Да это я, как брат… Полугодовые отметки.

— Ладно. Я отпускаю тебя.

— Вопрос об оставшихся уроках был явно формальным, но директор не могла его не задать, — понял я.

— Спасибо, Светлана Яковлевна. Мы ещё и за костюмами для ребят заедем в ТЮЗ.

— Я всё слышала. Молодец! Радеешь о порученном деле. Ты и сценарий вечера написал. Людмила Фёдоровна показывала.

Я с самого утра нашёл русыню и, сунув ей в руки «сценарий», убежал на «математику».

— Да, пришлось, ведь никто не озадачился, а как без сценария? У нас же не простые танцульки, а серьёзное мероприятие! — сказал я, снова вспомнив «Огурцова».

Директор потрепала меня по обросшему затылку. Дался им всем мой «выдающийся», как у некоторых африканцев, затылок. Вообще, я особой красотой не блистал и даже несколько беспокоился за свой сценический образ. Особенно меня смущали мои затылок и сильно оттопыренные уши… Зато шевелюра у меня отрастала густая. Она несколько скрадывала и тот, и тот недостаток.

«Буханка» прибыла к подъезду минут через двадцать. О чём я узнал по характерному уазовскому сигналу. Я глянул на будильник. Десять часов…

— Надо, кстати, купить себе простенькие часы, — подумал я. — Время — точно деньги.

Да-а-а… Время спрессовалось словно бастурма, которую нужно нарезать тонкими ломтиками, чтобы есть.

Мы отвезли мой «Акаи», взяли ещё два бобинника и усилитель. Дома у меня их оставалось четыре. Для двух уже есть детали и сегодня я их, дай бог, починю. Если успею, а надо успеть, продиагностирую сразу четыре. Репетируют пусть сегодня без меня. За воскресенье я переложил старые песни, на «новый лад» и написал музыкантам их партитуры.

Почему-то домой я возвращался со спокойной душой. Дела ладились. Вот и с костюмами всё сложилось. Даже нашёлся костюм принцессы: очень короткое плате и корона. Не знаю, как Лера в таком костюме будет прыгать по сцене? Хотел бы я посмотреть на неё снизу, с танцевальной площадки. Не-е-е… Ни она не наденет, и наше руководство костьми ляжет. В мультфильме платье словно приклеено к ногам и не показывает «тайное». В жизни так не бывает. Жизнь груба и прозаична. А ножки у Леры такие же, как и у принцессы: точёные и длинные. Да-а-а…

Костюмы вывалили в школе, к уличной двери спортзала, которой, имелся подъезд. Там уже лениво крутились музыканты.

— Устало выглядите! — крикнул я. — Скоро праздник!

— Скоро праздник, да не скоро дембель, — буркнул бас-гитарист Григорий.

Меня словно ударило.

— А ну-ка, ну-ка…

Я потянулся к акустической гитаре, что держал Попов. Тот сунул мне в руку гриф инструмента. Тронул струны, зазвучал аккордами мотив.

— Жизнеутверждающая песенка, — проговорил бас-гитарист настороженно. — Этот ты прямо сейчас, что ли, сочинил?

— Да, нет, — покрутил я головой.

— Фух! А я уж подумал…

— Это про какую войну? — спросил Попов. — Магнитофон тут кассетный причём?

— Переделаю, — махнул я рукой. — Будет не магнитофон, а «из радиоточки приветливо».

— Как у тебя всё легко получается. Хочешь — про войну, хочешь — про любовь, хочешь — про зиму метель…

— Витя, завидуй молча, — очень тихо сказал я. — Этот вечер сделаю, и ты меня не увидишь. Не беспокойся. Я тебе не соперник. А ты мне не конкурент. Тебе ещё год учиться, а Андрюха с Григорием уйдут. Наберёшь себе других. Песен у тебя дофига. Играй, сколько душа пожелает. Я не жадный. Но запомни, в союз композиторов песни уже ушли за моим авторством. В текстовом формате, конечно. Так, что и не думай присвоить.

— Да я! — дёрнулся Попов и покраснел. — Я и не думал.

— Думал не думал, а твой ушлый братец, получив от руководства райкома команду «помогать и содействовать», наверняка сделал стойку и с тобой говорил вчера. Правда? Бобина то у третьего секретаря в сейфе лежит. Вот он и попросил тебя снова переписать. Да? Бьюсь об заклад, что под сценой «мафон» твой стоит и ты надеешься, что я свой оставлю.

— Что вы там шепчитесь? — спросила Лера. — Это не прилично в культурном обществе.

— Где ты тут культурное общество видишь? — гоготнул Андрюха-барабанщик.

— Болван! — ругнулась Лера. — Мерин!

— Ты уверена?! — снова гоготнул Андрюха. — Могу доказать, что нет.

— Дурак! — покраснела девушка.

Я осуждающе посмотрел на Андрея — с ним мы в субботу договорились о нашем дальнейшем сотрудничестве, и он вёл себя расслаблено — и он пожав плечами, виновато улыбнулся. Я просил его помочь мне сделать нормальным вечер и не конфликтовать в коллективе. Хотя, был вынужден рассказать ему о том, что было в райкоме, так как Андрей начал наш субботний разговор с наезда на Попова и с того, что уйдёт из коллектива, в знак протеста.

— Будем проверять моё предположение? Посмотрим под сцену?

— Не надо, не будем, — хмуро пробубнил руководитель школьного ансамбля.

— Хорошо! Я, почему интересуюсь? Мне сказали, чтобы ни одна моя песня за пределы школы не вышла. Пока… Отрепетируем, согласуем в инстанциях, сыграем, запишем хороший звук, сделаем хорошие копии и такая копия будет у каждого из нас. Понял? И тогда давайте переписывать кому угодно. Не мои наигрыши будут ходить по рукам, а наша музыка. Чувствуешь разницу?

— Охренеть! Значит, ты на меня не злишься?

— На тебя — нет. И даже на брата твоего не злюсь, хотя он и мудак. Но у него работа такая. Они там все мудаки. Такая у них мудачья работа за народом бдить. Мудачья, но полезная для общества и государства. Так и передай своему братцу, что он полезный для общества мудак. Теперь я уйду, заправляй здесь сам. И помни… Первый секретарь сказал, что если хоть одна песня просочиться наружу, заниматься этим вопросом будут даже не граждане товарищи в серой форме, а люди в чёрном.

— Кто это? — удивился Попов.

— Совсем дурак? Сам не знаешь, брата спроси. Он точно знает. Всё, пошёл я. «Мафон» мой не «задрачивайте». Хотя… Хорошо, что ты свой принёс. Я свой унесу. Нужен мне он дома. Пока!

— Пока! — задумчиво произнёс Виктор Попов.

Эта школьная неделя для меня, почему-то была самая лёгкая и приятная. Наверное, на всех действовало наступление Нового Года. Даже оставшиеся самостоятельные и контрольные работы нас не сильно раздражали и пугали. В принципе, все мы знали свои отметки и понимали, что выходит в четверти. Кому-то учителя давали возможность получить отметку лучше и спрашивали на уроках не двоечников, с трудом натянувших результат на «три», чтобы ещё сильнее не усугубить их положение, а тех, кого надо.

На уроках я рисовал схемы, вспоминая или, вернее, вытягивая из своих закромов и свои удачные решения и чужие. Не сдавалась моя старческая память без умственного напряжения. Словно специально тренировала мой новый мозг. Очень сильно приходилось подумать и напрягать ум, чтобы из глубин разума всплыло, что-то путное.

Оказалось, что и схема усилителя, который я собираю и спаял уже шестнадцать штук, не такая уж и оптимальная. Но зато она оказалась наименее деталеёмкой. Та «оптимальная» по качеству звука и мощности схема, что я достал из глубин своей памяти, «просила» аж сто транзисторов, сорок диодов, двадцать восемь конденсаторов переменной ёмкости, ну и обычных кучу. Зато это был бы «ОН» — тот единственный и неповторимый, что на века. Однако мне пока хватало и этого звука, что удивлял всех, кто их слушал. Их, потому, что я до сих пор слушал музыку через два усилителя, даже не вложенных в корпус.

Андрей, при первом своём посещении меня, принёс послушать три бобины, на которых на девятнадцатой скорости были хорошо записаны шесть концертов. На первой — группы Pink Floyd: «Meddle» и «The Dark Side of the Moon», на второй — группы Led Zeppelin: «Led Zeppelin IV» и «Houses Of The Holy», на третьем — первый и единственный пока концерт группы «Queen» выпущенный в семьдесят третьем году.

Тогда мы его и послушали. Бобины были пятисотметровые фирмы «Сони». На девятнадцатой скорости на одну сторону входил один концерт. Включил прослушивание на отстаивающемся у меня «Акае». У Андрея, как и у нашего бывшего клавишника тоже дома был японский «Тик». Звучание «моего» дека Андрея не удивило. Удивило звучание моих самодельных колонок, склеенных из массивных деревянных досок, соединённых сложным профилем, хорошо простимулированным материально, трудовиком.

Колонки имели по два низкочастотных динамика с резиновыми держателями бумажных диффузоров, хорошо и ровно пропитанных клеем ПВА, два среднечастотных динамика с бумажными диффузорами на резиновых держателях и самодельные «ленточные пищалки» в виде прямоугольника, расположенного над двумя среднечастотными горизонтально.

Вот эти-то пищалки и смутили барабанщика.

— Это что за плоские динамики? — тыкнул он в них пальцем.

— Пищалки, — сказал я. — Только плоские.

— Это, как это? — не понял музыкант.

— Как работают эти, знаешь? Магнит, катушка, диффузор?

— Это понятно, но эти плоские. Где там катушка?

— А тут плоская алюминиевая фольга из конденсатора в виде «змейки» наклеена прямо на полиэтиленовую плёнку. И магниты плоские.

— Обалдеть. И ведь пищат!

— Ещё как пищат. В этих динамиках не хватает частот от тысячи до пяти тысяч герц. Буду экспериментировать ещё. Пока некогда.

— Е*ануться! Женя, ты гений?

— Не знаю, Андрей. В райкоме тоже гением назвали, но там по другому поводу.

— Но как ты умудрился тонкую фольгу на плёнку в виде спирали наклеить.

— Всё просто: привариваешь плоскую фольгу к полиэтилену утюгом. На фольге рисуешь плоскую змейку нитролаком для ногтей и опускаешь всё это в кислоту. Полиэтилен кислота не берёт совсем. Клеишь к «змейке» контакты из медной фольги и вуаля.

— Это пи*дец! У меня башню сносит от твоих выдумок. Но почему так больше никто не делает?

— Фиг знает! — дёрнул я плечами. — Привыкли, наверное, колокола клеить. Колокола можно и из бумаги, и из резины сделать. Из чего хочешь… Их можно и низкочастотными сделать, и высокими, а у этих низов совсем нет. Просто у нас нормальных пищалок не делают, вот я и задумался «из чего?».

— И, значит, сделал?

— Да, — пожал я плечами. — Я читаю много. В журналах такое пишут. Столько идей…

— Да, ну тебя, Джон, — Андрей махнул на меня рукой. — Идейный вдохновитель, блин! Есть что пожрать?

Мишка в нашей беседе участия не принимал. Он просто тупо пялился на вращающиеся бобины, и раскрыв рот слушал музыку «Квинов» и вокал Фредди Меркури. Я, не выдержав этого тяжёлого зрелища, толкнул его в плечо.

— Сделаешь себе усилители, «мафон», — колонки я тебе подарю.

— Гонишь?

— Честно! При свидетеле обещаю.

— Когда начнём?

— Да, хоть сегодня. Я дам тебе плату с уже вставленными деталями. Иди и паяй.

— Давай, — сказал Мишка, протягивая сразу обе руки не отрывая взгляд он «Акаи».

— Да, бери! — я взял из коробки подготовленную для пайки плату, завернул в газету, положил свёрток в пищевой прозрачный полиэтиленовый пакет и отдал другу.

— Пакет вернёшь! Мать убьёт за пакет.

— Да не ссы! — гы-гыкнул Мишка и хлопнул входной дверью.

— Я тебе сейчас дам «не ссы»! — буркнул я и пожаловался барабанщику. — Совсем бояться перестали!

— А боялись? — хмыкнул и спросил Андрей.

— Ещё как. Я их тут пи*дил три месяца, пока не признали силу. А то залупались некоторые… Пошли борща поедим. С майонезом. Угостили в райкоме. В столовой покормили и банку майонеза дали.

— А что же ты? Не наелся там, что ли?

— С майонезом борщ давно не ел. О! У меня же котлеты в кармане.

Я метнулся в прихожую и, достав котлеты, принёс их на кухню.

— Будешь? — спросил у музыканта, разворачивая газету.

Котлеты пахли жареным мясом и чесноком так, что у меня побежали слюни.

— Конечно, буду. Я люблю котлеты! Могу хоть десять штук съесть. Если без гарнира.

— Ха! Без гарнира десять штук котлет любой дурак съест. Я и двадцать съем.

— Ха! Моя матушка делает такие огромные котлеты, что ты и с пяти уже наешься.

— Приглашай на котлеты, проверим!

— Не-е-е… — он засмеялся. — Матушка соревнования по поеданию котлет поводить не даст.

— Я бы тоже не дал, — усмехнулся я.

— Почему в магазине нет майонеза? — тем временем думал я. — Со сметаной борщ тоже хорошо идёт неплохо, но я в той жизни очень любил майонез.

— Надо делать его самому. Там делов-то…

Там, в своей прошлой жизни, я жил один и когда ко мне приезжали дети, любил готовить для них «вкусненькое». А вкусным делает еду приправы и соусы. Вот, кормя себя, я и научился варить соусы. Простую гречку или рис можно есть неделями, если у тебя имеется шесть видов соусов.

Но, не до варки соусов мне было сейчас.

Так прошла неделя. Я изредка на пол часика появлялся на репетициях и возвращался в «коморку папы Карло», как называла мою комнату мать. После отремонтированного дека «Акая», я поставил вопрос об оплате прямо. Попросил сто рублей за любой агрегат. Ирина Григорьевна совсем не дрогнула лицом, а лишь сощурила глаза, глядя в мои.

— Это большие деньги, Женя. Зачем тебе столько?

— У меня большие планы, Ирина Григорьевна. Вы же видите, что я почти все деньги трачу у вас в магазине на радиодетали.

— А что ты из них собираешь? — наконец-то поинтересовалась заведующая магазином «Радиотовары».

— Сейчас микшерский пульт для нашей группы.

— Что за «группы»?

— Музыкально-вокальной группы.

— Ах, ну да! У вас же ВИА! — усмехнулась она.

— Зря вы смеётесь, — хмыкнул я. — Первый секретарь Первомайского райкома КПСС относится к нашему творчеству очень серьёзно и внимательно. Он лично будет принимать наш репертуар, и распорядился оказывать нам всяческое содействие в организации новогоднего вечера. А какая музыка на сцене без микшера. Вот я и бьюсь.

— Даже так? — улыбнулась Ирина Григорьевна. — Тогда понятно. И как успехи?

— Ещё пара усилителей, входных и выходных контуров, ну и сборка. Думаю за пару дней управлюсь.

— А наша аппаратура? — с тревогой в голосе спросила Ирина Григорьевна.

Я вздохнул.

— Если бы не ваши «дрова», свою бы уже бы давно закончил.

— Да-а-а… — задумалась завмаг и сделала предложение, от которого мне трудно было отказаться. — С такими деньгами трудно… Их просто не откуда взять. Ведь мы же не на рынке. У нас строгий учёт и, как ты понимаешь, такой же, если не строже, контроль. Вся аппаратура уходит строго по номиналу, если тебе что-то говорит это слово, то ты должен понимать, что лишним деньгам просто не откуда взяться.

— Я понимаю. Но тогда мне просто нет никакой выгоды.

— А радиодетали, что ты покупаешь у нас?

— Я брал их за две-две с половиной цены у ваших перекупщиков на базаре.

Заведующая покраснела.

— Моя аппаратура не становилась дороже. Просто я меньше получал дохода, а значит и прибыли.

Я «бил» представителя торговли хорошо ей понятными аргументами.

— Ничего страшного. Мне и этого хватало. А ваши «Акаи» так много у меня забирают времени, что мне выгоднее отказаться от такой «подработки». Одно дело тупо собирать схемы, а другое дело искать поломку там, где не нашли ваши «эксперты». Трудозатраты за единицу времени больше, а доход меньше. И где в этом выгода?

— Да-а-а… Убил — не то слово… Просто размазал по стене…

Ирина Григорьевна некоторое время задумчиво сидела, глядя в окно. Это происходило в тот понедельник, когда я поехал за костюмами животных. Потом она сказала:

— Не всё, Женя, измеряется деньгами. Очень много дают и простые человеческие отношения. Вот ты сейчас поедешь за костюмами, которые мне даст моя знакомая.

Я даже лицом не дрогнул. А она ждала моей реакции, моего эмоционального всплеска, конфликта, в который она бы вплела свои нравоучения и посеяла чувство вины. Я был стар и женские уловки на меня не действовали. Я знал, что сие человеческое племя, испорченное сатаной, существует только для того, чтобы пользоваться мужчинами, вселяя в них вышеупомянутое чувство вины. И мы, мужики, даже зная это, всё равно без них жить не можем, ибо Бог сделал нас единым целым только вместе. А сатана и над мужиками поэкспериментировал на славу, так что… Да-а-а…

Не получив нужной реакции на её слова о человеческих отношениях, Ирина Григорьевна вздохнула.

— Мы могли бы рекомендовать твои изделия заинтересованным людям. Не продавать, нет. Рекламировать, что ли. К нам заходят все музыканты города и края. Все они сами делают себе аппаратуру.

— Это хорошо, но у меня не фабрика по производству радиоаппаратуры. Я делаю её для себя и для друзей. Вон Андрею сделаю примочку для барабанов, сустэйн, флэнджер, фуз для моих музыкантов. Ритм машину…

— Что за ритм машину? — заинтересовалась завмаг. — Это как барабаны, что ли?

— О! Вы и в этом разбираетесь?

— Читаем профильную аппаратуру, — горделиво проговорила завмаг. — То есть, я правильно поняла?

— Да, — сказал я. — Не хочу зависеть от барабанщика. Дома записываю свою музыку.

Ирина Григорьева покачала головой. Её лицо источало всю гамму чувств одновременно: испуг, неуверенность, восхищение, удивление…

— Ты очень странный мальчик, Женя, — наконец проговорила она задумчиво. — Хорошо. В счёт наших будущих премий я заплачу тебе, как ты просишь, из своих денег. Хотя перед праздниками это и не желательно. Но другого выхода, видимо нет…

Она снова сделала большую паузу, глядя на молчащего меня, вздохнула и полезла в свою сумку. Протянув мне пачку десятирублёвок, перевязанную бумажной банковской ленточкой, она усмехнулась и едва заметно, словно что-то для себя решив, покачала головой.

— Стойкий оловянный солдатик, точно знающий, что ему надо для жизни.

— Мне сейчас очень дорого время, Ирина Григорьевна.

— Ну, да, а время — деньги.

— Время — не только деньги, Ирина Григорьевна. Время — это жизнь. А жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за прожитые годы.

— И это мне, сорокалетней женщине, говорит двенадцатилетний мальчишка. Да у тебя ещё вся жизнь впереди!

— Вы так думаете? — спросил я, и она вздрогнула, увидев в моих глазах нечто такое, что испугало её. Не знаю, что именно она увидела, но то, что в моих глазах встали слёзы, это точно.

— После нового года тебе поставят телефон, — очень тихо сказала завмаг.

— Хорошо, — также тихо прошептал я, боясь, что из моих глаз брызнут слёзы. Пусть сегодня вечером тётя Валя зайдёт, и заберёт список нужных мне для ремонта следующих усилителей радиодеталей. А водитель пусть их привезёт на следующий день прямо к школе к большой перемене. Буду его специально ждать.

— Договорились. И заберёт готовые «Акаи»?

Я кивнул.

— Спасибо Ирина Георгиевна, за понимание.

— Да ладно! Иди уж, мастер!

Двадцать восьмого вечером микшерский пульт был собран и отлажен. Все усилители были отрегулированы и выдавали нужный звук. Оператора у нас не было, да и знал этот агрегат только я сам, а поэтому на утренней репетиции, на пульт было позволено смотреть с расстояния не ближе метра.

На сцене я выбрал себе левый от зрителей угол и заставил его своей аппаратурой. Там стояло несколько магнитофонов (в том числе и пара дек «Akai 400D SS каждый с четырьмя индикаторами»), усилители, микшерский пульт, колонки. Семёныч по моим эскизам изготовил «стойку» из широких алюминиевых уголков и аппаратура стояла в ней, прислонённая к стене. Он, кстати сказать, привёз стойку утром двадцать девятого и вместе со школьным трудовиком собрал её на сцене. Вместе с ними мы перенесли мою аппаратуру из дома в школу.

Когда расставили всё по своим местам и включили, все, даже я, ахнули. Семёныч прослезился и потрепал меня по затылку. Бобины крутились, огоньки мерцали, индикаторы горели жёлтым светом и подрагивали тонкими стрелками. Зрелище для современной молодёжи было завораживающим. Особенно впечатляли огромные тысячеметровые бобины диаметром в двадцать девять сантиметров с вращающейся надписью «Akai».

— Я не сомневался в тебе, конечно, Женёк, но такого, даже я не ожидал! — наконец выдавил из себя Семёныч.

— Этот повод надо отметить, — сказал Андрей Петрович, потянув Семёныча за рукав.

— Только вы не в школе. Нате ключ от дома и ступайте туда. Заодно можете прилечь в моей комнате. Там пол тёплый. Ковёр… И лоджия же стоит…

Лоджию поставили они же неделю назад. За что я им был несказанно благодарен, и благодарность моя имела вполне материальную основу.

Мужики переглянулись и вышли из зала в сторону мастерских.

— Пусть делают, что хотят, — подумал я. — Взрослые же люди.

— Так, слушаем меня внимательно! Я записал кучу «инструменталок», которые будем запускать, если что-то пойдёт не так. Есть и танцевальные, и медленные. Нам отдых тоже нужен. Напомню, начало в пятнадцать, а окончание, скорее всего, будет часов в десять. Вот и считайте. Семь часов на сцене! Никто не выдержит. Это, как смену отстоять. Бобин у меня много. То, что запишем сначала, можно будет крутить заново. Всем всё понятно?!

— Понятно. Сейчас-то нам что делать?

— Настроили инструменты, аппаратуру и разошлись по домам. Тут останусь я. У меня вон и раскладушка имеется. Всё! Разбежались!

Разбежались только в двенадцать часов. Я закрылся в спортзале и залёг на раскладушку. Но поспать толком не дали. Долбились в дверь постоянно. То директор, то завуч, то ещё кого черти принесут… Короче, пришлось перед началом «утренника» (так называлась первая часть нашего «музыкального марафона»), заварить у Андрея Петровича чаю. Мужики, кстати, так ко мне домой и не пошли, и чувствовали себя очень даже неплохо.

Я был благодарен Семёнычу, который увидев, что я по уши в дерьме, так как не успеваю собрать пульт, почти переехал ко мне жить. Почти, потому, что взял на работе больничный, приезжал ко мне на магазинной «Буханке» с самого «ранья» и мы с ним корпели над аппаратурой: он над будущим пультом, а я над «Акаями». «Буханка» приезжала в семь часов вечера, забирала готовую технику, Семёныча, заявку на детали, а утром приезжала снова с деталями и с Семёнычем. Как я всё это вынес, не понимаю.

Сейчас я чувствовал себя, словно альпинист перед вершиной горы Эверест. Самого последнего отрезка в каких-то метров пятьдесят. Где нет воздуха, и когда почти не осталось сил. Мне тоже казалось, что мне не хватает кислорода. Я выходил на улицу, где мой рот, жадно хватал холодный воздух, н о разум снова прятал меня в тёплое помещение. Только цыгун и чай восстановили моё дыхание и сердцебиение, которое практически остановилось.

Мы собрались на сцене, детишки младших классов ввалились в зал, ёлка вдруг запахла хвоей, и мы заиграли свою музыку. Она шла лёгким фоном. Напрягались учителя, старшая пионервожатая и старшеклассники. Мы: Осёл, Кот, Петух, Трубадур и Принцесса пока просто изображали на сцене музыкантов-инструменталистов.

Только минут через тридцать, когда детишки отводили хоровод, мы вдруг встрепенулись. Я закукарекал и, когда все обратили внимание на нас я проорал:

— Трубадура украли! Карамба! Как мы будем играть и веселить детей?! Надо найти Трубадура!

Трубадура на сцене уже действительно не было. Витька стоял уже не в Трубадурском наряде, а с головой Пса.

Пионервожатая пут же организовала поиски, а мы заиграли свои тревожно-быстрые мелодии и песни, взятые из этого прекрасного мультфильма и собранные в виде попурри, сыгранного в одном бешеном темпе. Потом Принцесса нашла Трубадура, и они запели «Луч солнца золотого».

После этого детишки пустились в весёлый и задорный пяс. Откуда-то появились скоморохи, медведи, балалаечник. Потом я включил свои «музыкалки» и дети продолжали веселиться вокруг ёлки. Мы сидели на сцене и отдыхали. Лица у музыкантов был слегка очумелые, но довольные. Они то и дело показывали мне большие пальцы, когда я колдовал у пульта и магнитофонов.

В пять часов детский праздничный «вечер» закончился, и у нас появилось время часок отдохнуть.

В шесть часов вечера всё началось точно так же, как и у детишек, только реакция на призывы пионервожатой и учителей поиграть в ребусы и поводить хоровод, принималась старшеклассниками с неохотой. Шестые классы тоже были приравнены к старшим, в чём я убедил директора школы. Убедил простой логикой, показав две пятерни. Тут, де — младшие, тут — старшие. Логично? Логично!

Мои одноклассники пялились на меня, словно на ожившего Деда Мороза. А все остальные ученики пялились на стоящую на сцене аппаратуру. Мы не реагировали на то, что потуги учителей организовать «веселье» не венчались успехом. Нас то, что творилось в зале, не интересовало. Нам не надо было из себя изображать «Бременских музыкантов» и мы в перерыве переоделись в цивильное.

Пришло время искать Снегурочку, водить хоровод с Дедом Морозом, и мы заиграли свою «Ёлочку». Ученики оживились. Тут, вроде как, Снегурочку нашли, но она оказалась переодетым волком. Как в «Ну, погоди!» в восьмой серии, которая ещё не вышла и выйдет только в семьдесят четвёртом году. Должна была выйти. Да-а-а…

Я в сценарии написал эту сценку и песню «Снегурочки и Деда Мороза» и её утвердили. Сейчас мы с удовольствием сыграли и спели за обоих персонажей их партии. Те только открывали рты. Получилось забавно, особенно, когда Дед Мороз стал пинать валенками переодетого в Снегурку волка, выгоняя его из зала, и когда к этому действу присоединились старшеклассники.

После этой сцены мы сразу запели попурри из детских песен, переделанных под ускоренный ритм и аранжированных новыми звуковыми эффектами. Попурри был встречен весело и с огоньком. Снегурочку нашли, мы сыграли вальс Снегурочки с Дедом Морозом. Некоторые, особенно учителя вальс подхватили.

Потом у нас шёл цикл новых песен (быстрых и медленных) про зиму. Потом появились скоморохи и мы запустили «русские-народные, блатные хороводные», которые тоже прокатили на ура. Пинали теперь двух пьяных медведей, приглашённых мной из того же ТЮЗа за мои же деньги. Цена вопроса — по десятке на медвежью пьяную морду. Скоморохи были воспитаны в школьном коллективе и вели себя чуть более прилично, хотя и от них алкоголем разило.

Часам к восьми стало попахивать не только от учеников, но и от преподавателей. Появились трудовик и Семёныч, на ногах державшихся, но не устойчиво. Только двойная тень завуча и директора, вспугнула мужественных рыцарей и они снова исчезни за двойной входной, распахнутой настежь дверью.

Тут мы дали жару, и публика отдалась разгулу. Однако, из рамок утверждённого репертуара мы не отклонились ни ногой, ни ноткой.

Такие песни, как — «Такого снегопада», «Тихо по веткам шуршит снегопад» — понравились учителям. «Тающий снег», «Глупые снежинки», «Розовый вечер», «Вечер холодной зимы», «На белом покрывале января» — понравились школьникам. «Белые розы» — понравились всем.

Потом мы исполнили несколько английских песен. В том числе «Имеджин»[37] и «Хэппи нью е!»[38]

В зале совсем стало весело и барабанщик застучал: «цык, цык, цык», вступила своими клавишами, подключёнными через мою коробочку и звучащими как приличный «Стринг», Лера. Потом она запела:

— Johnny…

Я ответил.

— Оh, yeah…

Она:

Термин даньтянь, используемый сам по себе, обычно относится к нижнему даньтяню, который считается основой укорененного положения, заземления, дыхания и осознания тела в китайском и других боевых искусствах, включая цигун. Нижний даньтянь был описан как «подобный корню древа жизни». Нижний даньтянь — основа всей жизни тела, разума, энергии жизни, самосохранения, способности к самовосстановлению, эмоций с базовым страхом / боязнью жизни в качестве основы.

В медицинской традиции Японии «хара» относится к мягкому животу, то есть области, ограниченной по вертикали нижним краем грудины и верхним краем лобка, а по бокам — нижней границей грудной клетки и передним гребнем подвздошной кости соответственно. Это соответствует той области брюшины, которая не закрыта грудной клеткой, и, таким образом, более или менее совпадает с внутренними органами.

Йоко Тоби Гери — удар Йоко Гери в прыжке. Йоко Гери — удар в сторону ступнёй ноги.

Дзэнкуцу-дати — основная атакующая стойка с выпадом вперёд

Примочкой музыканты называли электронное устройство (блок эффектов), предназначенное для обработки звука, обычно музыкального инструмента (например электрогитары, бас-гитары, синтезатора), барабанов или вокала. Часто используются в музыкальных студиях для улучшения чистоты звука, его «прозрачности» или наоборот. Отдельные модели только окрашивают звук, другие радикально его изменяют. Блок эффектов используются как в студиях, так и при живых выступлениях.

Зелёные кирпичики — так, из-за зелёной керамической глазурованной облицовки назывался магазин в центре Владивостока. Да и сейчас так называют, если кто помнит.

Фуз — гитарный эффект, основанный на нелинейном искажении звука электрогитары транзисторными устройствами.

Гася — рогатка из круглой авиамодельной резины, стреляющая проволочными пульками.

Балка — барахолка. Нелегальный вещевой рынок.

ПШ — противогаз шланговый.

«Соляк» — партия соло на гитаре. (сленг).

Пояснение. Городской парк города Владивостока был построен на снесённом городском прихрамовом кладбище. Снесён был и сам Покровский храм. В настоящее время восстановлен.

Пава — лебедь.

Держит мазу — ручается, отвечает за кого-то или себя.

Кроссфит — это программа упражнений на силу и выносливость, состоящая в основном из анаэробных упражнений, гимнастики (упражнения с весом собственного тела) и тяжёлой атлетики.

Экзерси́с — здесь комплекс всевозможных тренировочных упражнений.

https://www.youtube.com/watch?v=B7nKzCRL_oo

https://www.youtube.com/watch?v=iXKLw74-TMQ

https://www.youtube.com/watch?v=Rfirxs_NUcE

https://www.youtube.com/watch?v=B7nKzCRL_oo

https://www.youtube.com/watch?v=PfAWReBmxEs

https://www.youtube.com/watch?v=OaqPQMJTqCM

Дрова — барабанные палочки (сленг)

Ибуки — техника дыхания в каратэ, позволяющая поддерживать необходимое питание кислородом организм спортсмена в напряжённой обстановке.

Киа — крик на выдохе и напряжении нижней части пресса, предназначенный для концентрации силы в животе.

Жвак — верхняя часть якорной цепи.

Белые розы — https://www.youtube.com/watch?v=2YbLemgJZ4o

Детство — https://www.youtube.com/watch?v=N_nWHzacIIM

Розовый вечер — https://www.youtube.com/watch?v=IZjjd41Y6pU

Грёзы — https://www.youtube.com/watch?v=jLqiWIIndqQ

Светка Соколова — https://www.youtube.com/watch?v=LSvfMuXIFlo

«У берёз и сосен» — https://www.youtube.com/watch?v=EHyZlZaW8-w&t=2s

«А не спеть ли мне песню?» — https://youtu.be/p8J7LWrrh3A

https://youtu.be/_qmvVVoKbDc

«Давай за тех, кто с нами был» (Любэ) — https://youtu.be/IsBOC3bLbpI

«Дембель» (Любэ) — https://youtu.be/yih5jmadMTA

«Имеджин» — https://www.youtube.com/watch?v=0uW44pyjx54

«Хэппи нью е!» — («АББА») — https://www.youtube.com/watch?v=iFxV9krIrcA

«Джони» — https://www.youtube.com/watch?v=IxmQrR5FeWs