Как не странно, песню «Джони» первый секретарь нам петь разрешил. Я предоставил перевод, они подумали-подумали, и он написал на нотах: «К исполнению разрешить!». Всего «прошло» райком партии двадцать шесть новых песен, причём все песни Юрия Шатунова были восприняты «на ура», двадцать восемь переделанных современных популярных и детских песен, шесть «народных». Из них мы кое-как отрепетировали и исполнили только двадцать две песни. Причём половину из них играл я и записанная мной фонограмма. Наши музыканты только исполняли телодвижения.

Лера поначалу даже обиделась, когда поняла, что играет что-то не то, что она нажимает. А ребятам понравилось. Потом и Леру мы убедили, что хуже не будет. Просто на записи добавиться «мяса». Так и получилось.

Когда мы прослушали то, что записали, даже у меня дрогнуло сердце. Шестнадцатиканальный пульт свёл всё наше и моё творчество во вполне себе приемлемый трек. Естественно они «лажали», но я не позволил музыкантам «лажать» на конечной записи, так как писал их на четыре канала одновременно одного из «Акаи». То есть четыре «их» инструмента записывались на один магнитофон, а моя гитара, писалась, на всякий случай, на мою «Ноту». Во время концертов, когда находишься в «изменённом состоянии», иногда получается интересная импровизация.

Я ночевал не дома, а в спортзале на своей раскладушке. Вместе со мной остался сторожить имущество Семёныч. Трудовик принёс нам электрическую самодельную грелку «козёл», выполненную в виде асбестовой трубы и накрученной на неё спираль из никель-хромовой проволоки. Мама, предупреждённая заранее, что я не брошу свою и магазинную аппаратуру на «съедение волкам», а останусь ночевать в школе, принесла одеяла и матрасик для меня. Когда она узнала, что ночью меня будет охранять Семёныч, то пообещала матрас и ему, если тот придёт и возьмёт его сам. Семёныч сходил, взял и принёс ещё один односпальный матрас, на котором спал раньше Сашка.

В общем, мы устроились хорошо.

Танцы закончились в десять часов, а в половине одиннадцатого опустела и школа. Нас побеспокоила только сторож, бабулька из Мишкиного подъезда, которой мы пожелали спокойной ночи и завалились спать. Спать в таком большом помещении, когда за окнами задувает штормовой ветер, свистящий через щели в окнах, было непривычно. Мы с Семёнычем сделали на сцене в углу выгородку из стойки, с которой убрали аппаратуру, и одеял, поставили в неё «козла» и вполне комфортно себя чувствовали.

Но до того момента, пока уличную дверь не вскрыли и в спортзал не проникли «жулики», если мерить этих людей категориями «Карлсона, который живёт на крыше». Что-то подобное я предполагал, потому, что историй, когда воровали школьную аппаратуру после танцев и дискотек, я знал достаточно много. А поэтому предостерёгся.

Звук вскрываемого ключом простейшего внутреннего замка я не услышал, а вот грохот трёх ведер, упавших вслед за потянувшей их верёвкой со стоящей в двух метрах парты, разбудил не только меня, спящего, как убитый, но не очень, но и Семёныча, изображавшего собой абсолютно мёртвое, но сильно храпевшее тело. Просто в вёдра я сложил ещё и пустые бутылки от лимонада, которым поили детей. Вёдра упали, бутылки, звеня и разбиваясь, попадали на пол. Эхо в пустом спортзале усилило и продлило грохот и перезвон, и мы вскочили с лежанок. Спали мы с Семёнычем, по причине прохладного состояния воздуха, одетыми, но без ботинок. Однако у меня рядом с раскладушкой стояли мои «кирзачи», накрытые портянками.

Сунув ступни ног в сапоги и низко склонившись над полом сцены, я прошмыгнул к другому углу стены и скатился с подиума по правой лестнице. Там у меня возле стенки сцены лежал фонарь и два толстых черенка для лопат, взятые у трудовика. Черенки были обработаны шкуркой до состояния шероховатости поверхности «ноль» и приятно ласкали руку, но я взял одну палку в правую руку, а фонарь в левую.

Прокравшись вдоль сцены, я приблизился к двери, где, тихо матерясь, на фоне дверного проёма нарисовались тени, зазвеневшие, попавшими под ноги бутылками. Дверь закрылась.

— Вот я вас! — рявкнул я охрипшим от пения голосом и скользнул назад. Прокрался по-над противоположной стеной вокруг зала, стараясь, как можно сильнее топотать сапогами. В погоню за мной метнулся луч фонаря, но я уже открыл дверь и крикнул:

— Вот, сейчас я милицию вызову!

Я выскочил из спортзала, с силой хлопнув дверью. Дверь от удара приотворилась, и было видно, что «жулики» перевели луч на сцену, где должна была стоять вожделенная аппаратура. Но её там «жулики» не увидели, а увидели «нечто» лохматое в пятнистом балахоне «цифра», в который Семёныч завернулся перед сном.

Семёныч, как оказалось, служил на флоте радистом сверхсрочную и его направили на «Русский остров» инструктором в школу радистов. А потом, когда создавали морской спецназ, прозванный народом «Халулай», его, вследствие хорошей спортивной подготовки, направили туда. Там, кстати, он и познакомился с Мишкиным отцом.

Когда на него направили луч света, Семёныч зарычал, словно поднятый из берлоги медведь и кинулся навстречу врагу, к сожалению забыв, что находится на некотором — около метра — возвышении. Сцена была абсолютно чистая, те есть, всю аппаратуру и шнуры мы убрали под неё, и поэтому бывший спецназовец успел сделать несколько быстрых шагов, прежде чем рухнул вниз.

Раздался такой грохот и звон, что, наверное, проснулась и сторожиха, выбравшая своей «норой» кабинет директора школы.

— Твою мать! — единым рыком разнеслось по залу, и дверь спортзала, ведущая на улицу, быстро открылась, выпустив незадачливых похитителей чужого имущества и осталась распахнутой, то и дело стукаясь от порывов ветра о стену здания.

Включив фонарик и подбежав к Семёнычу, я увидел его лежащим в луже крови. Мои бутылки при падении разбились и Семёныч лежал во всём «этом» изобилии сверкающих в свете фонаря, словно бриллианты, осколков. Моё сердце обмерло. Семёныч лежал на боку и было видно, что один из осколков донышка вонзился ему в плечо.

— Лежи не шевелись, — крикнул я, подходя ближе, стараясь не давить стекло и этим не портить пол спортзала.

— Лежу не шевелюсь. Я руку сломал.

Он поднял правую руку, с кисти и пальцев которой стекала кровь.

У меня пробежал «мороз» по коже.

— Сейчас перевяжу. Надо только стекло убрать, чтобы тебя перевернуть и вытащить.

Я метнулся к противоположной стене, где стояла подборная фанерная лопата, совки и веники, которыми убирали зал. Взяв лопату и веник, поспешил к «заминированному» Семёнычу. Собрав стекло со стороны его спины и распинав сапогами не разбившиеся бутылки, подобрался к телу и освободил его от впившихся в него осколков. Хорошо, что под «балахоном» у Семёныча была куртка, а потому, кроме распоротого донышком плеча, на теле раны имелись, но, вероятно, не глубокие.

Удалив торчащие из тела осколки, я перевернул старика на спину и осмотрел его руки. К тому времени свет в зале уже горел. Сбегав за аптечкой, припасённой мной заранее, я повыковыривал ножом из ладони «спецназовца» крупные и мелкие осколки, залил йодом, наложил и забинтовал. Как не странно, левая рука порезана не была. Вот, что значит, — специальная подготовка! Ушёл в перекат, мать его!

Правая рука, действительно имела перелом предплечья, ибо вспухла.

Раздев старика и убедившись, что предположения о спине совпали с её фактическим состоянием, обработал раны йодом, большую засыпал стрептомицином и наложив тампон, заклеил лейкопластырем. Уточнил на счёт сотрясения мозга.

— Н-е-е… Голову не ушиб, — проговорил Семёныч, одеваясь.

— Ну, и что мне теперь с тобой делать, парашютист ты этакий? — спросил я. — Высота ниже минимальной, а ты прыгаешь, руки ломаешь!

— Нормально, Женёк. Сухожилия, вроде, целы. А это — главное. Чуйка работает. По касательной прошло. Пальцы ещё держат, бля. Иначе бы пи*дец рукам. Ой! Извини, Женёк! Что-то я с тобой по-взрослому заговорил. Ловко ты меня обработал и забинтовал. А делать ничего не надо. Завтра в травмпункт пойду. Скажу, поскользнулся, упал, закрытый перелом.

— Кстати о гипсе… Сейчас я тебе что-нибудь типа шины организую.

Открыв «кладовку» под сценой, я нашёл там картонную коробку в которой лежала ионика и отрезал ножом кусок. Согнув гофрированный картон в виде трубки, наложил его Семёнычу на руку и забинтовал.

— Ловко! Я бы и не допетрил! Молодец! Эх… Болит, зараза! Жаль мы всю водку с Петровичем выпили, — вздохнул парашютист-неудачник.

Я хмыкнул.

Водка, допустим, у меня есть, но ты уверен, что завтра в травмпункте тебя нормально примут с таким свежим выхлопом.

— Херня! — махнул Семёныч рукой, скажу, не стал тревожить ночью и дома боль снимал. Рука сломана — факт. Куда им деваться? Доставай заначку, Женёк! Болит всё, терпежу нет!

Поднявшись на сцену и нырнув в «закрома», достал поллитровку и отдал её, поднявшемуся на подиум Семёнычу.

— Закуски нет, — огорчился я.

— Ничего, мы водичкой запьём. Сгоняй?!

Я сгонял к умывальникам и набрал в опустевший электрический чайник воды из под крана. Принёс Семёнычу, тот дёрнул пробку за козырёк, вскрыл бутылку и прямо из горла её ополовинил.

— Ты тоже ловкач! — покрутил я головой. — Я бы так не смог…

Семёныч закашлялся от смеха.

— Ну, ты, бл, Женёк! Смерти моей хочешь? Не смог бы он! Кхэ-кхэ-кхэ! Какие твои годы? Подрастёшь — научу, дай Бог мне дожить! Хороший ты пацан, Женёк! Жаль мне старуха детишек не дала и сама, зараза, рано ушла. А мне тяжко одному, Женька! Ох, как тяжко! Особенно теперь! Ложишься спать и не знаешь… Кхэ-кхэ-кхэ!

— Не дрейфь, Семёныч. К нам приходи! Мамка хорошо о тебе отзывается. Не нарадуется на лоджию, что вы с Петровичем соорудили. Приходи! Можешь и у меня ночевать! Мамка не против! Я спрашивал, чесслово!

— Иди ты! Правда, что ли?!

— Не вру, Семёныч. Мне кажется даже, что ты ей нравишься.

— Тьфу на тебя, Женька! Охренел, что ли! Женить меня хочешь?! Кхе-кхе-кхе!

Я подошёл и стукнул его в спину.

— У, бля! Ты что?! Больно. Чуть душу не выбил! Ни чего себе ударчик у тебя!

— Не будешь плеваться на меня!

— Да, когда, же я в тебя плюнул? — удивился старик.

— «Тьфу на тебя» ты сказал?

— А-а-а… Ты это? Кхе-кхе-кхе… На базаре поймал?

— А то? Спать будем? Ложись на раскладушку!

— Зачем? С неё вставать легче.

— С раскладушки? Шутишь? Не-е-е… Какой мне сейчас сон лёжа? Сяду у стеночки… Подремлю… Только свет погаси…

Я погасил свет, и мы продолжили коротать ночь.

Утром Семёныч уехал на «Буханке», увезшей не только его, но и костюмы зверей и «Акаи»: пару дек и пару усилителей. А я, сидя дома, задумался о том, что надо на квартиру ставить сигнализацию прямо уже сейчас. Телефон обещали подключить пятого января, на пятое мы вызвали и техников вневедомственной охраны. Но до пятого нашу квартиру могли «выставить» в любой момент. Придётся дома сидеть. ТО никто на районе не знал, что у меня полная квартира японской аппаратуры, теперь знают все, и не только в нашем районе, но, наверное, и «высоко в горах».

— Надо мастерскую делать где-то поближе к центру, — подумал я и крикнул. — Мам!

Мать появилась, как Сивка Бурка Вещья Каурка. Мне даже стало стыдно. Но я устал за эту ночь и, честно говоря, сидел и не мог подняться с дивана. Мать знала о наших с Семёнычем ночных приключениях и только-только успокоилась, а то всё порывалась бежать звонить в милицию. Знала, что я уставший, потому и откликнулась.

— Что, сынок?

— Слыш, мам, а что ты думаешь, если я на время каникул перееду к Семёнычу. Ты видишь, у него правая рука совсем никудышная, а левая вверх не поднимается. Как он сам управится?

Мать посмотрела на меня очень внимательно и как-то напряжённо.

— Хотела поговорить с тобой позже, но как видно, придётся сейчас. Ты как к Евгению Семёнычу относишься?

У меня ёкнуло сердце.

— Нормально отношусь. А что?

— Ну, как?

— Да, ты что, мам?! Нормально, говорю. Друг он мне настоящий…

Мать странно улыбнулась.

— Это хорошо… Мы, понимаешь, с Евгением Семёнычем тоже, э-э-э, подружились. Поэтому пусть он кнам приезжает и живёт в твоей комнате. Всё равно… Э-э-э… Вы… Э-э-э…

Мать покраснела.

— Понимаешь, мам, — я поморщился, не зная, как ей сказать, то, что хотел, а она вдруг замахала на мня руками и чуть не заплакала.

— Ты, что? Успокойся! Я хотел сказать, что тогда будет лучше, если Семёныч тут поживёт в моей комнате, а я у него. Не хочу я, чтобы сюда музыку возили. Не квартира, а магазин какой-то…

А ты поухаживаешь за ним. Он хороший. А я и сам справлюсь. Ты же знаешь. Я себе и борщ сварю, и кашу, и картошку пожарю. Тебе за одним мужиком легче будет ухаживать. А ему помочь надо. Он же меня защищать бросился. Думал, что меня там убивают.

Семёныч, действительно, когда очнулся и нащупал пустую раскладушку, подумал, что меня украли или ещё чего хуже. Вот и кинулся спасать. Я Мишку кинулся спасать и чуть не утонул, он меня и чуть не убился… Тенденция, однако… Да-а-а…

— Но как же? Что соседи подумают? — растерялась мать. — Чужой мужик в доме?

Я устало вздохнул.

— Пусть завидуют молча. И… Ты же сама предложила…

— То с тобой, а то без тебя… Скажи — родственник он.

Мать налилась пунцовой краской.

— Не-е-е… Так нельзя…

— Ты, главное, не оправдывайся. Спросят, улыбайся. Говори, что мой знакомый.

— Да, не-е-е… Так тоже нельзя!

— Что ж такое?! Ты, мам, определись тогда сама! Я, короче, сегодня вечером переезжаю. Передам твоё предложение Евгению Семёнычу. Сами решайте, как жить будете. Врозь или вместе.

Мать посмотрела на меня непонимающим взглядом.

— Я не понимаю тебя.

— Мамулечка, давай я посплю?

— Спи, мой хороший, — сказала мама ласково.

Я завалился на подушку, и тут же уснул. Вечером я переехал к Семёнычу, который, откровенно говоря, меня не ждал и находился в слегка «изменённом состоянии».

— О, Женёк! В гости зашёл. А у меня и пожрать нечего. Не держат, бля, руки. Колбаски, хлебушка и маслица взял и всё. А с правой рукой хотели в больничку положить, да я отказался. Вон… Гипс наложили. И это… Тебя похвалили. И кто это вам, говорят, такую шину замечательную наложил. Даже гипс накладывать не надо. Женёк, говорю, мой. Дружок закадычный. А он, — хорошие у вас друзья, говорит. С такими и в разведку не страшно пойти. Представляешь, Женёк?! Это он про тебя!

— Нормально, Семёныч. Я тебе продуктов принёс.

— Продукты, это хорошо, Женька. А ты вот скажи… Ты со мной в разведку бы пошёл?

Взгляд старика стал цепкий и пристальный, пьяная муть вдруг рассеялась и глаза прояснились.

— Ты, Семёныч, для меня друг, товарищ и командир. И с тобой я бы в разведку пошел, если бы ты меня позвал.

Семёныч улыбнулся.

— Правильно сказал, Женёк. Ты продукты, какие принёс? Я, бля, не в кондиции.

— Отдыхай-отдыхай… Сам справлюсь.

Нажарил картошки в кожуре и ромбиками. Так она меньше слипается, и чистить не надо. Напёк целую гору оладушек на кефире, заварил крепкий чай. У Семёныча в заварнике стоял плесневелый. Поставил вариться бульон на хорошем куске говядины и свиной «сахарной» голяшке легко поместившиеся в огромной алюминиевой кастрюле.

Сегодня ко мне зашла не Валентина, а Водитель «Буханки», который кроме деталей доставил мне ещё несколько коробок с аппаратурой, которые я попросил перевезти к Семёнычу вместе со мной. Сразу гарантировал ему пятёрку, и он согласился.

Вместе с бракованными «Акаями» мне привезли и коробку, на которую водитель указал пальцем сказал: «Подарок Ирины Григорьевны». Эту коробочку с надписью «Technics SL-1200» опечатанную «простым» советским очень, блять, липким скотчем, я первую и вскрыл. В коробочке лежала записка, в которой Ирина Григорьевна поздравляла меня с новым годом и сообщала, что такие подарки лучше дарить до праздника, а не во время, или, тем более после оного. В конце стояла приписка: «Естественно, он рабочий. Ирина Григорьевна».

Я стоял и смотрел на настоящую «живую» легенду проигрывателей грампластинок и в душе у меня ничего не трепетало. А в той жизни — трепетало.

— И почему? — спросил я сам себя и тут же ответил. — Да потому, что нет ни одного диска который бы я не послушал. Нет! Даже «цифровики» у меня были все, которые когда-то выходили. Джаз, блюз, рок, рок-н-рол, поп, диско. Только фолк и кантри я игнорировал там и буду точно игнорировать здесь. Винил, однозначно буду собирать весь, что у меня был, но без ажиотажа, переплаты и криминала. Никаких «заряжаний» моряков валютой. Как соскочил тогда? Не выдал Андрюха. На себя всё взял. А мог бы… Да-а-а…

Я накормил Семёныча картошкой и оладьями с чаем — сам он тяжелее рюмки поднять левой рукой ничего не мог — и уложил спать на такой же, как и у меня «Ладоге» на правом боку. Под его вытянутую загипсованную правую руку подставили табуретку и пуфик, а под спину положил подушку, чтобы он не переворачивался на левый бок.

После этого я немного поковырялся в «Акаях», но ничего нового в них не нашёл и тоже завалился спать пораньше. Что день грядущий нам готовит? Спрашивают. А ночь? Мне и Семёнычу надо было пережить эту ночь. Допинг у него к середине ночи закончится и ему будет больно. А завтра я ему пить не дам. Хотя… Завтра будет завтра. Если будет…

Ночь прошла сложно, но наконец-то закончилась и она. Столько лет прожил, а не могу понять, почему ночью всё болит, а только встаёт солнышко и боль проходит. И сам много раз «экспериментировал» и приходилось наблюдать за чужими мучениями. Самое тяжёлое почему-то время после четырёх утра. Это какая-то кульминация мучений, что ли⁉ И врачи говорят, что очень часто тяжёлые больные «отходят» после четырёх утра. После четырёх Семёныч вырубился.

Утром, как и было заранее договорено, я позвонил в райком партии. Наличие у Семёныча в квартире городского телефона, тоже было существенной причиной моего к нему переезда. Даже звонок в райком, ночуя я эту ночь у себя дома, дался бы мне нелегко, так как звонить пришлось пять раз. То есть мне пришлось бы пять раз бегать к телефону-автомату. А так я сидел в тёпой квартире, пил чай с оладьями и звонил с промежутком в полчаса. На пятый раз не очень симпатичная помощница Игоря Ивановича с усталостью в голосе спросила:

— Может лучше мне тебе перезвонить?

— Перезвоните, — тут же согласился я и продиктовал номер.

Она перезвонила через час, но времени я не терял. Кроме поедания оладьев я починил два усилителя, причём, выявилась закономерность, проверяя которую, я находил поломку. И эту закономерность я бы продал фирме. Ха-ха-ха! Надо было достать правильный осциллограф, собрать маленький генератор-импульсник и продать фирме «Акаи». Да-а-а… Деревня!

Позвонив в магазин, я сказал, что они могут забрать готовый товар и попросил, чтобы меня отвезли в райком. Теперь, чтобы мне до него добраться, надо было ехать на двух автобусах с одного конца города на другой. Это время, а время, как уже доказано — точно посчитанные деньги.

Машину мне, конечно же выделили и я сначала завёз в магазин отремонтированную технику, подарил Ирине Григорьевне — с теми же словами, которые она написала мне — бобину с записью нашего концерта и поехал в райком.

Третий секретарь по идеологии райкома КПСС находился у первого секретаря. Они только что прослушали запись выступления вокально-инструментального ансамбля средней школы шестьдесят пять.

— Что ты думаешь насчёт всего этого? — спросил первый.

— Я думаю, что этого не может быть. Мы с тобой слышали много записанных музыкальных композиций исполненных в разной манере и с разной степенью виртуозности. Но здесь другое всё.

— Вот-вот. Я бы сказал, не другое, а чужое. Пока не чуждое нам, нашему обществу, — нет. Но чужое. Словно нашу музыку и песни исполняет какой-нибудь американский рок-ансамбль. Или как? Рок-группа, да?

— Да. В манере исполнения чувствуется скрытый протест, какая-то недосказанность, издевка, что ли…

— В игре гитары Дряхлова, да?

— Ну, да! Он играет так, словно готов убежать вперёд и оставить их всех позади. Нервна какая-то игра.

— Это, Игорь, называется синкопы. Он играет джаз.

— Да, знаю я, что такое синкопы. У меня самого музыкальная школа по фортепиано. Про джаз нам рассказывали.

— Вот-вот… Рассказывали… А он играет так, словно вырос среди этой музыки. В негритянском гетто Лос-Анджелеса, например. Меня ещё просто сводит с ума, как играют остальные музыканты. Ведь Это, — первый показал на бобину, стоящую в его музыкальном центре «Текникс». — игра сыгранного коллектива, Игорь. А сколько мы их с тобой повидали в разной степени сыгранности? Эти играют вместе всего три недели.

— Тут ты не прав. Это с Дряхловым они три недели, так-то они и раньше собирались.

— Я тебя умоляю, Игорь. Что там они играли?! — Юрий Иванович махнул рукой. — Сам Попов младший… Ты помнишь его глаза и испуг? Когда он тыкал пальцем в бобину и чуть не плача утверждал, что это не он играет. Что он так играть не умеет.

— Не умеет, а сыграл, — задумчиво произнёс Игорь Иванович. — И что ты сам об этом думаешь?

— Думаю, Игорь, что если этот Дряхлов не инопланетянин, то нам с тобой охренительно — другого слово не подберу — повезло.

— Это в чём это? — удивился резкому переходу третий секретарь.

— А в том, Игорь, что у нас с тобой… Заметь… У нас с тобой, а не где-то высоко в горах, появился профессиональный музыкальный коллектив. Да-да! Не побоюсь этого слова. И профессиональность его в том, что он за короткий промежуток времени совершил невероятное. Не знаю, в какой степени на профессионализм влияют сами музыканты, но Дряхлов показал себя как сильнейший организатор.

— Но ему двенадцать лет! — воскликнул третий.

— И тем не менее. Факт остаётся фактом. Ты кстати обратил внимание на то, что в тетради со стихами есть несколько стихов, явно не его сочинения.

— Конечно заметил. Такие песни грех не заметить. Они звучат из каждого холодильника.

— И что он этим хочет сказать, что написал их он?

— Вряд ли! — покрутил головой третий. — Думаю, они ему просто понравились и он записал их к себе в тетрадь. Для вдохновения, так сказать.

— Допустим…

— И что нам с этим коллективом делать? Отправить его на конкурс художественной самодеятельности?

— Ну, ты даёшь! Какой конкурс? Они не самодеятельность, а взращённый нами коллектив. Это мы с тобой поручили Дряхлову, заметив его талант организатора, создать детский вокально-инструментальный ансамбль высокого, я бы сказал — международного, уровня. У нас что-то в Японии намечается? Какой-то музыкальный фестиваль?

— Не в Японии, а в Находке, — усмехнулся третий. — И не фестиваль, а приём делегации по обмену между городами-побратимами. Они свой коллектив привозят на «корабле-дружбы», а край свой выставляет.

— А-а-а… Точно! Чёрт! Ну, так ещё и легче! Это же первый приезд делегации после подписания договора… Э-э-э… Я вспомнил! С Нагано? Да?

— Так точно!

— Ну вот! Засветятся наши здесь, поедут и с-с-с… С этим… Да! С ответным визитом.

— Не-е-е… Наших не возьмут. Там балалаечники, ложкари… Та ещё камарилья!

— Думаю, когда в крайкоме послушают эту запись, они про своих лошкарей забудут. В конце концов, Дряхлов и ложкарей вставит в свои «Валенки» или «Ухаря-купца» и балалаечников заставит играть под свою дудку.

— Плясать, Юрий Иванович…

— Правильно! И плясать заставит.

Первый секретарь райкома развеселился, однако у «третего» настроение почему-то ухудшилось.

— Что тебя смущает в моей идее?

Третий вздохнул.

— Мы ещё не знаем, что скажут «товарищи», — он ткнул пальцем в левое плечо, где у «товарищей» имелись погоны.

— Ну, да, — сразу поскучнел «первый». — Однако, за рамки дозволенного коллектив не вышел и не думаю, чтобы у «них» имелись претензии. Но, вы совершенно правы, забегать вперёд паровоза не будем.

Третий же мысленно продолжил: «Раздавят и „ква“ сказать не успеешь», и глубокомысленно покивал головой.

— Да, подождём, что они решат по Дряхлову.

Я приехал в райком и попал в «тёплые», «дружеские» и не побоюсь этого слова «отеческие» объятия первого секретаря райкома. Он, действительно, пожал мне руку и обнял при встрече, радушно усадил за стол, и сказал:

— Рассказывай, как тебе удалось совершить невероятное? Мы прослушали запись, предоставленную нам Поповым Виктором и, скажу тебе откровенно, ошеломлены. Ошеломлены и качеством записи и качеством звучания инструментов, уровнем игры музыкантов, твоим владением гитарой. Всё просто великолепно! Как тебе это удалось?

— Да-а-а… — подумал я. — Виктор продолжает стучать. И уже, как бы, не брат выполняет свою работу, а Виктор — добровольный народный дружинник, мать его. Но чему я удивляюсь? Они таким образом дают мне понять, что всё у них под контролем.

— Я то что? — дёрнул плечами. — Понятно, что у меня получается играть на гитаре лучше, вот они и стараются.

— Стараться мало. Виктор говорит, что тебя все слушаются.

— Ну, вот… Точно, — стучит. «Говорит он…» Засранец, гори в аду, — мысленно проклял я Попова.

— Наверное, им понравились мои песни и они боялись, что я уйду. Вот и слушались.

— Не ожидал, не ожидал, — задумчиво проговорил Юрий Иванович и поправил себя. — Вернее, ожидали, что справишься, но чтобы так здорово. Такого не ждали. Какие дальнейшие планы?

— Надо аппаратурой заняться. Пульту придать «товарный вид», усилителям. С колонками беда. Не выпускают у нас акустику нужных для электроинструментов параметров.

— Почему не выпускают? — обиженно спросил Юрий Иванович.

— Пока было незачем? Сейчас надо, а ещё нет. Инерция. Все заводы на военных рельсах, — сказал я, а сам подумал. — И зачем я ему это говорю.

— И как ты будешь выходить из положения?

— Буду клеить сам.

— Что будешь клеить?

— Динамики.

— Как?

— Прямо сейчас рассказать? — удивился я.

— Да, — кивнул головой первый секретарь.

Я пожал плечами.

— Возьму один большой «Кинап». Сделаю с него гипсовые формы. Формы залью папье-маше из картонных коробок замешенном с ПВА. Дам высохнуть. Намотаю катушку, отцентрую, приклею. Сделаю резиновые держатели тоже в формах, только в глиняных и из сырой резины. В этих же формах их вулканизирую. Всё склею. Могу ещё подробнее рассказать, но это слишком долго и скучно. Приходите в гости, покажу.

— Да, нет… И этого достаточно, чтобы понять, что ты серьёзно настроен помочь нашей промышленности. А на счёт прийти в гости… Наверное, стоит посетить такого неординарного мальчика. Любую твою работу можно смело отдавать на всесоюзную выставку юного технического творчества.

— Да тут и на Центральную выставку научно-технического творчества молодёжи социалистических стран, думаю, можно рассчитывать, — вставил Игорь Иванович. — Если бы он мог представить научно-техническое обоснование своим, э-э-э, изысканиям и поделкам, мы могли бы провести работы Евгения, как «изобретения» через отдел научной молодёжи ЦК ВЛКСМ. Но, скорее всего, научного обоснования у него нет. Тогда нужно, что бы Женя объяснил принцип работы его поделок ребятам из научного отдела райкома комсомола.

— Вот радость-то какая! — «восхитился» я мысленно.

— Извините, но я не учёный. Я ученик шестого класса, — пришлось «напомнить» реалии партийным функционерам. — И то, чем занимаюсь я, — это не научно-техническое творчество молодёжи, а «кружок умелые руки». Я не выдумываю ничего нового, а чуть-чуть улучшаю то, что уже кто-то придумал и даже изготовил.

— Да-да. Сейчас как раз проходит всесоюзный смотр НТТМ. С семьдесят первого года по семьдесят пятый, замечу. Потом буде подведение итогов выставка, а в семьдесят восьмом лучшие работы направят на ВДНХ СССР. К этому времени, вполне возможно, ты станешь молодым учёным. Ну, по крайней мере, студентом какого-нибудь престижного вуза — точно.

— Да-а-а… Не торопятся жить коммунисты, — подумал я с брезгливым сожалением. — Узнаю, блять, «брата Колю». А эти ваши НТТМ в «перестройку» станут могильщиком СССР. Младореформаторы, блять! Надо войти туда, только чтобы головы им пооткручивать! А что, я как рас подхожу по возрасту. Мне в перестройку станет — если мерить с восемьдесят пятого — двадцать четыре. В своё время, я сторонился общественной и политической деятельности. Центры НТТМ и «обналичка» прошли мимо меня. Но ведь на самый коммунистический верх не залезть, а все решения принимались, и будут приниматься там. Остаётся плыть по течению? Наверное. Куда деваться из этого коридора жизни, по которому катится огромный шар предначертанного. Причём уэе сейчас этот шар движется со скоростью локомотива. Никак не успеть прорубить свой путь.

— Да, пожалуйста. Мне не жалко. Схемы усилителей и других электронных устройств могу предоставить, но пусть перерисовывают сами. Технологии изготовления диффузоров пусть ваши комсомольцы смотрят на заводах-изготовителях. Или у меня подсматривают, но я ничего никому рисовать не буду. Извините, не вижу для себя смысла. Повторюсь. Ничего нового и передового в моих работах нет. Это вам любой эксперт скажет.

— Ну, хорошо, — сказал первый секретарь. — Поживём — увидим, а ребят из политехнического института мы к тебе пришлём. Пусть посмотрят на твои схемы, аппаратуру. Может для себя, что полезное возьмут.

— Ага… Хрен я им что покажу! Полезное для себя… Ага! Хотя… У них там уже сейчас неплохая лаборатория. Осциллографы, генераторы… Можно настроить моего «монстра».

Так я называл усилитель выходной мощностью тысяча ватт, который пытался собрать в своём будущем, используя, вместо микросхем, соответствующий набор простейших деталей семидесятых годов. Имелся у меня такой «бзик». Схема была разработана с помощью компьютера, и я уже принялся собирать элементарную «базу»… Однако, деталей требовалось много — только транзисторов около пятисот штук — и я этот проект до конца не осилил. До своего конца. Да-а-а…

— Нужен ли он мне здесь и сейчас — большой вопрос. Полагаю, нет. Лучше наделать маленьких бытовых усилителей, продать и купить какой-нибудь трёхсотваттный «Текникс», — думал я, пока Юрий Иванович разглагольствовал на тему выполнения планов пятилетки и творческого участия в ней молодых, и количества открытых в Москве центров «Юных техников».

— Мне не хочется в Москву, Юрий Иванович. Я море люблю.

Первый секретарь улыбнулся и, видимо что-то для себя решив, сказал:

— Молодец, Евгений. Значит ты наш, приморский гражданин. А что ты думаешь о том, чтобы пообщаться с руководством «Радиозавода», где работает твоя мама?

— Это зачем ещё? — насторожился я.

— Мы при нашем «Радиозаводе» можем создать такой центр «Юного техника», понимаешь? — воодушевлённо заговорил «первый». — Туда будут ходить дети, и будут заниматься полезным делом.

— Э-э-э… Ну и пусть занимаются, а я то причём?

— А ты будешь у них примером для подражания, так сказать. Всегда нужен кто-то, за кем можно идти. Особенно детям нужен лидер. Пример для подражания.

— Вы серьёзно, Юрий Иванович? Какой из меня пример для подражания? Я обычный мальчишка, который занимается «творчеством», как вы говорите, не потому, что мне нравится паять, а потому, что мне нужна эта аппаратура. У меня нет идеи сделать, например, «Луноход», и запустить его на Луну. Или сделать радиоуправляемую подводную лодку. Детям, как и всем людям, нужен не лидер, а идея. Лидер, который туда, — я махнул рукой в жесте Владимира Ильича, — поведёт, всегда появится. Идеи у меня нет. Я меркантильный кустарь одиночка. И у меня совершенно нет времени на то, чтобы кого-то куда-то вести. Я учусь, занимаюсь спортом и музыкой, помогаю матери.

— Продаёшь, собранные тобой, гитарные, э-э-э, приспособления, — вставил третий секретарь.

Он смотрел на меня с недобрым прищуром.

У меня взыграла кровь и ударила в голову.

— Да! — крикнул я и вскочил со стула, проявляя нормальную детскую «вспыльчивость». — Продаю! И этим помогаю матери! Знаете, сколько она получает на этом вашем «Радиозаводе»? Сто пятьдесят рублей! А у неё, между прочим, двое сыновей. Один из них взрослый студент. И обоих кормить и одевать надо!

Меня буквально «колотило» от гнева. Два индюка сидят и занимаются нравоучениями, блять. У самих, небось, рублей под триста зарплата… Я подумал, что сейчас можно бы и поплакать, что и сделал. Слёзы легко вырвались наружу, а я, воспользовавшись тем, что они находились в шоке от моей истерики, метнулся к двери и выбежал из кабинета. Надоело мне перед ними изображать пай-мальчика.

— Да, пошли они! — думал я, сбегая по широкой лестнице, стланой красной ковровой дорожкой.

Следом за мной метнулась симпатичная помощник первого секретаря, но я успел прошмыгнуть мимо милиционера и выскочил на улицу, с трудом открыв тяжёлую входную дверь.

— Нахер-нахер из этого дома, — подумал я, взяв резкий старт вниз к автобусной остановке. Обернувшись, я увидел, что помощница «первого» осталась стоять на «парадном крыльце», так как не была одета. Я же лишь натянул на голову заячью шапку и застегнул своё пальтецо, ибо раздеваться в кабинете райкомовского начальника предусмотрительно не стал. Не ждал я от них ничего доброго. И не жду, несмотря на все их посулы.

— Аудиозапись нашей беседы передашь куратору, — спокойно сказал «первый». — С секретарём парткома «Радиозавода» переговори. Идея, думаю, неплохая.

— Не разрешат, Юрий Иванович.

— А ты спроси! — надавил голосом первый. — Не один же он такой, действительно? Может, если им дать идею, как сказал этот «малыш», мы там соберём таких же умных ребят.

— Таких не соберём, — покрутил головой «третий». — Это уникум. Его прагматизм ошеломляет. И идеология… А ведь он Ленина спародировал. Не показал, а спародировал. Не показал, а спародировал. «Вожди», — говорит, — «найдутся»… Ну и фрукт! Может в «дурку» его, пока не поздно?

— Да-а-а, — неопределённо протянул «первый».

— Такие прагматики и уводят за собой несознательные толпы, — проговорил «третий», не дождавшись ничего от «первого». — Вот придёт ему в голову какая-нибудь идея, и уведёт.

— И куда он уведёт? — наконец не выдержал «первый». — Ты же сам слышал, он — «кустарь одиночка».

— Кустарь-то он может быть и одиночка, а лидер в том музыкальном коллективе однозначно он, а не Попов. Тот же сам признался, что и сам готов подчиняться этому… пи*дюку.

— Да-а-а… Есть у него дар командовать. Бесспорно, есть. Такой, или банду соберёт, или своими песнями бунт учинит.

— Вот и я о том же, Юрий Иванович! Давайте отправим его на «Шепеткова»[1]. Всё равно он рок играть не перестанет. А это — музыка бунта!

— На Шепеткова отправить, всегда успеем. Сейчас надо провести «диспансеризацию», «выявить» у него любую «патологию», а там видно будет. Но это лишь моё мнение. Пусть решают «там».

Первый ткнул большим пальцем левой руки себе за спину.

«Там» тоже слушали плёнку, но не выступления «группы Дряхлова», а прослушки спортзала между ними и после того, как новогодний вечер закончился.

— Они там, что убили кого-то? — спросил полковник поднимая взгляд на подчинённого.

— Похоже, что сами поранились. На стекло разбитое «Семёныч напоролся», а объект оказал ему первую помощь. На следующий день «объект два Семёныч» обратился в травмпункт. Ему оказали медицинскую помощь: порезы от стекла и перелом обеих костей правого предплечья. Сказал, что поскользнулся и упал.

— Закрытый перелом… — продолжил полковник.

— Врач травматолог обратил внимание на то, что шина наложена из подручных материалов, но профессионально.

— И тут, он, шельмец, профессионал, — покрутил головой полковник. Какой-то пионер-герой из… из… сказки про Мальчиша-кибальчиша. Хотя… Нет там никакого пионера-героя. Ну, ты понял, короче. Это в детских рассказах про войну пионеры пускали под откос поезда. Но мы знаем, чем они по-настоящему занимались. Герои — да, но не… Ах!

Полковник нервно махнул рукой.

— Не о том говорим… Значит, как я понял из записи, новогодний вечер у них удался?

— Более чем! В восторге все: дети, учителя, подростки. Дряхлова после той песни, иначе, как Джони, и не называли.

— И как воспринята песня?

— Нормально воспринята. Всеми. Никто, в общем, и не понял ничего. Все были весёлые, радостные.

— То есть навеселе? — хмыкнул полковник.

— Не без этого.

— Не заметили никого, кто бы интересовался выступлением со стороны?

— Там сложно было выявить заинтересованного человека. Много людей стояло перед окнами спортзала со стороны улицы. Дети из младших классов, взрослые. Всех привлекла громкая необычная музыка. Многие взрослые гуляли на улице с детьми суббота всё-таки.

— Да-а-а… Пятидневка же. Всё, представляешь, привыкнуть не могу. Мы-то работаем почти без выходных…

Подчинённый мысленно хмыкнул.

— Всех сфотографировали, отрабатываем.

— С Семёнычем больше не говорили?

— После того, как он спустил нашего сотрудника с лестницы, нет.

— Понятно. Не трогали его?

— Как можно, товарищ полковник? Уважаемый человек… Хоть и не из нашего ведомства… Да и вы особо подчеркнули.

— Молодцы. С ним уже те, кому он доверяет, пообщались. И со вторым Халулаевцем тоже. Пусто всё. Сказали, пришёл уже не только с идеями, но и с эскизами абсолютно технически подготовленным. Кстати, знаешь, как он магниты резал? Электрической дугой двести двадцать вольт. Трудовик сообщил, а с ним поделился Дряхлов. Оказывается, если начертить грифелем на магните линию и коснуться с её концов электродами, подключёнными в сеть через лампу накаливания, то дуга режет магнит по этой линии. Представляешь? Вот ты, майор, знал это, имея электротехническое образование?

— В принципе знал, но точно бы не догадался, если бы пришлось.

— Во-о-о-т… А он догадался. Он, двенадцатилетний пацан, догадался.

— Этого не может быть, — покрутил головой майор. — Кто-то его ведёт.

— Зачем, майор? Зачем кому-то его вести? И как мы не можем этого кого-то обнаружить, если это мы ведём мальчишку уже пять месяцев.

— Значит, кто-то расписал все процессы изготовления оборудования, а мальчишка просто следует написанному. Отец не может как-то в этом принимать участие?

— Мы не знаем. Ты же в курсе, что он в негласном розыске?

Майор покрутил головой.

— Из «шаражки», где содержался и работал, Дряхлов Виталий Романович исчез, совершив побег, более двух лет назад. Он вполне себе может находиться рядом с семьёй и иметь с ними контакты.

— Не клеится, — покрутил головой майор. — Не может он поддерживать с ними контакты.

— Почему это? — удивился полковник.

— Из последних разговоров понятно, что мальчик не против, чтобы Семёныч жил с его матерью. Да и она, вроде, как испытывает к старику симпатию.

— Да какой же он старик? Ему пятьдесят только. И мне пятьдесят. Я, что, старик?

— Ну, — тридцатилетний майор смутился. — Пьёт он. Выглядит на все семьдесят.

— Это да… А может наоборот, так отец задумал. Женить жену на Семёныче. Теперь после его побега им точно не светит увидеться. Дурак… Досидел бы в шаражке свои семь лет. Это же не зона и не тюрьма. Я узнавал… Их даже на волю отпускали… С сопровождающим, конечно…

— Не-е-е… Не похоже. Поведение мальчика адекватное. Только умный слишком стал. Хотя… Так говорят окружающие, а кто его хорошо знал? Может он и раньше таким был? А сейчас проявилось. У меня так с математикой было. Надоело двойки получать и разобрался. Пятёрку в аттестате имею.

— Бывает, согласен. В курсе, с каким предложением наши партийные отцы-командиры выступили? Пи*дец живодёры. Мальчонку в дурдом отправить…

— В курсе, читал рапорт куратора.

— Мальчонка им в районе наделал шороху с РОНО, теперь со своими песнями. Они просто не знают, что с ним делать и что от него ждать. Боятся ЧП районного масштаба, блять. Посмотрели бы, что у них комсомольцы на своих слётах творят и в кабинетах райкома! В одном же здании находятся! Пусть блядство в своём доме прекратят пока ЧП не произошло! Даже если малец папкины тетради нашёл и в них разобрался, его в школу с физико-математическим уклоном отправлять надо, а не в дурдом.

Он закашлялся. Перевёл дух и продолжил.

— А вот идея с инопланетянином мне понравилась. Проведите обследование. Пусть школьный врач выявит, э-э-э, шумы сердца, там… Допустим… И направит его в больницу ДВО РАН. Там наши специалисты посмотрят. Чем чёрт не шутит. А вдруг?

— Вы всерьёз верите в пришельцев? — удивился майор.

Полковник вздохнул.

— Ты молод ещё. Я в них не только верю, я их видел.

Полковник вдруг развеселился.

— Знаешь, есть одна притча. Поп рассказывал… Люди поймали чёрта и спрашивают, ты в Бога веришь? Тот — верю, а в Христа? — Верю. О! обрадовались попы, так ты значит христианин?! Чёрт покрутил головой. Но ведь ты в Христа веришь! А чёрт возьми и скажи: Я не верю, а сам лично его видел. Как и Бога. Сказал и исчез. Ха-ха-ха… Здорово, да?

Майор задумчиво покрутил головой.

— В каком смысле, вы их видели?

— В прямом. Это очень давно было. Ну, и сам понимаешь, подробности я рассказать не могу.

— И каком виде? — недоверчивым тоном спросил майор.

Тот пристально, слегка сдвинув брови, посмотрел на подчинённого.

— Да, в таком же, в каком и ты сидишь передо мной. Тут в Приморье после войны столько их было. Летали, как у себя дома. Мы думали, что это американцы такие шустрые. Всё сбить их не могли. А сбили — они уничтожили наш аэродром под Славянкой.

— Какой аэродром? Там нет аэродрома.

— Вот с тех пор и нет, — вздохнул полковник. — Оплавленная территория осталась. Тогда и поняли, что это ни хрена не американцы. Не было у них тогда такого оружия, чтобы оплавить тысячу гектар одним залпом. Да и ни у кого не было. Потом и закрутилось… Гонялись за этими «тарелками» на мигах, пытались сбить, не получалось, но и они не отвечали. Ну, а потом нашим надоело тратить горючку и боезапас. Гонки запретили. Запретили даже упоминать про НЛО в журналах дежурств и рапортах пилотов.

— А ПВО? — с недоумением спросил майор.

— Наши перестали пытаться сбить объекты после того, как две установки взорвались при пуске.

— Но так можно было и американцев пропустить! — возмутился майор.

— А вот тут самое интересное, — хохотнул полковник. — Объекты стали излучать очень характерный радиосигнал-маску. А когда американцы попытались его сымитировать, их самолёты стали взрываться прямо после пересечения нашей воздушной границы. В них стреляли откуда-то с земли. Представь себе! С территории Северной Кореи, представляешь! Американцы пытались туда проникнуть по земле, мы не пустили, но и сами туда не лезли. Это началось летом сорок девятого.

— Разрешите спросить?

— Спрашивай.

— Война в Корее в пятидесятом…

— Да-да. Американцы бросили все силы, чтобы проникнуть на ту территорию. Они думали, что это мы наше новейшее оружие испытываем. Причём двойного действия: земля-воздух и воздух-земля. Мы ввели свои войска в сорок седьмом, вслед за американцами. Ким потребовал и у нас и США войска вывести. Мы вывели, США наоборот приблизились к границе. Ну, тогда и началось.

— А «эти»? — майор показал глазами в «небо». — Помогали?

Полковник отрицательно покрутил головой.

— Продолжали летать, но не вмешивались, если американцы не пересекали определённую линию. Причём нас не сбивали, даже если мы летали прямо над «точкой». Тогда и американцы поняли, что это не наше ПВО.

— А куда они летали? И зачем?

— А хрен их знает! Определили три «базы» инопланетян: В Корее, на востоке Приморья и в Хабаровском крае. Куда они девались, подлетая, так никто и не понял. Нырял объект в горы или сопки, и всё… Никаких следов, или аномалий. Много экспедиций ходило, на вертолётах высаживались… Ничего не нашли. Спутники специально «повесили» в космосе. Ничего по сей день.

Оба помолчали. Полковник задумчиво, майор недоверчиво.

— Разрешите ещё вопрос, товарищ полковник?

— Спрашивай.

— Вы это, действительно, серьёзно, или, всё-таки, шутите.

Полковник нахмурился.

— Я, по твоему, на Тарапуньку со Штепсюлем похож? Или на Аркадия Райкина?

— Никак нет, товарищ полковник! Но…

— Чего но? Совсем уже… Что?

— Вы сказали, что подробности не расскажете, так как…

— Конечно, не расскажу. Это всё сказки и байки, которые лётчики и ПВОшники рассказывают новобранцам, а продолжение истории под жёстким контролем.

— Это всё так неожиданно, — с трудом выдавил из себя майор. — Но причём тут Дряхлов старший?

Полковник поморщился и достал из сейфа небольшой журнал, что-то написал на чистой странице и передвинул к майору.

— Подписывай.

Майор прочитал, хмыкнул и, написав фамилию, расписался.

— Дряхлов Виталий Романович был одним из контактёров. Техническим экспертом. А я был приставлен к их группе. Ты думаешь, почему я тут сижу столько лет? Да-а-а…

Они помолчали.

— Так вот. Теперь тебе понятен наш интерес к Дряхлову младшему и следующий вопрос: — Александра нашли?

— Дряхлова Александра не нашли. После посёлка Тындинский следы его теряются. То ли он уехал обратно на «большую землю», то ли сгинул. Там имел место бунт заключённых БАМлага.

— Ну, зачем вы так, майор? Нет уже БАМлага. Не поминай, как говорится, в суе! Думаете мог сгинуть?

— Мог. Без вести пропавших гражданских поначалу было двенадцать человек. Хотя… Некоторые потом нашлись. Прятались в тайге… Дряхлова и ещё пятерых не нашли.

— Во-о-от! — полковник поднял вверх указательный палец. — Возможно, мы имеем звенья одной цепи. Слишком много совпадений. Уезжает старший сын, младший начинает демарш. Иначе я его поступки назвать не могу. Дескать, вы все даже моего мизинца не стоите, не то, что моего отца.

— Но вы сами сказали, что он ничего сверх естественного не сделал.

— Не сделал, да. А представляешь, что было бы, если бы сделал? Мы и так засуетились, как наскипидаренные. А если бы вдруг что-то из разработок своего отца он влепил в свои схемы, вот тогда бы мы забегали.

— Так может не знает он ни про какие разработки? И возможно ли в домашних условиях собрать что-то инопланетное? Я же правильно понял вашу мысль про разработки?

— Правильно-правильно, — буркнул полковник. — Только у «НИХ» ни хрена не техногенные «разработки». И Дряхлов старший не просто так контактёром стал. Отбирали «ОНИ» из многих. Как? Мы так и не поняли. Они не гуманоиды. Их наши учёные назвали энергетами. Почему я и за то, чтобы провести медицинское обследование пацана. В его теле, если имел место контакт, должны произойти изменения. И мы знаем, где искать и какие. Семья ежегодно в течении пяти лет после контакта отца с НИМИ тоже проходила диспансеризацию: и мать, и сыновья. Потом, как старшего закрыли… Почему закрыли, лучше не спрашивай. И вообще… Информации для вашей работы более, чем достаточно. Работайте майор! Мы должны чётко понимать, с чем столкнулись. Отчёт ежедневно.

— Да что ж такое с этими «Акаями»? — костерил я их, едва сдерживая высокие чувства.

Причина поломок усилителей, чаще всего, была, действительно, «обычная» японская безалаберность. Вплоть до не правильно нанесённой на плату маркировки, например, полярности электролитических емкостей. Естественно, при первом же включении происходит «бах» со вскрытием крышки конденсатора и, возможно, выход из строя еще нескольких деталей на плате. Так получается, что они не только лепят, что попало, но и не проверяют каждый аппарат на простую исправность. Что это? Я знал японцев, как «самураев», готовых совершить сепуку, если пострадает честь, а тут… Или они так выказывают к нам своё неуважение? Но я не особо рефлексировал. Хорошо, когда узнаёшь слабые стороны противника.

Я и раньше знал нюансы ремонта японской техники, но то были, чаще всего ломаные-переломанные агрегаты. А это, прямо из японских белых ручек, мать их так. Но, как говорится, не бились бы стёкла, не было бы работы у стекольщика.

— Странно, что магазинный «сервис-менеджер» не справлялся с такой работой. А может и справлялся? Тогда почему мне отдали его работу? — думал я, едучи на автобусе домой. — И вовремя с деталями «подвернулся» Андрей. Так бывает? Слишком легко у меня всё получается. И музыканты «ведутся» на мой диктат. Только клавишник Александр отчего-то возмутился. И резко так возмутился! Вроде я и не давил на него, а он вспылил. Что я не так сделал? Но эти слушаются меня, как куклы. Даже страшно. Что во мне не так? Напор взрослого? Безапелляционность? Уверенность в результате? А вот Александру «не вкатило». Сам лидер? Они все сами себе лидеры, Александры. Хе-хе…

Я подумал, что надо бы ужесточить нагрузки на тело. Пора переходить к настоящим кроссовым забегам. По выпавшему снежку в самый раз. Главное, что далеко бегать не надо. Зигзагом по лесочку пробежался вверх-вниз-вверх-вниз, и нормально. Я попробовал намедне…

И тут я вспомнил, что еду не домой, а к Семёнычу. О, блин, чуть не пропустил пересадку на трамвай… Та-а-а-к… А на Семёновской, где прикажете, бегать? По набережной круги нарезать? Можно, конечно. Почему, нет? Вдоль моря… Но тогда уж по стадиону Динамо! Но это с Юдиным придётся договариваться, а с ним у меня не очень ладится в последнее время. Не нравится ему, что я прихожу на тренировки только спарринговать.

С Городецким у меня тоже не заладилось. Он молчал-молчал, а после того, как я сходил на вечернюю тренировку к Ибраеву и настучал его ребятам по разным частям тела, он ко мне некоторое время приглядывался, а потом стал придираться: «Почему пропускаешь?», «Или ходи или не ходи!». То ничего, а то вдруг… Возможно, он понял, что я «слил» свою полуфинальную схватку на «городе». А возможно Ибраев ему что-то наплёл. Очень мне он не понравился. А я ему, так как камня на камне не оставил на разработанном им лично «боевом стиле».

Я вспомнил, что встречался с ним в своей молодости и даже спарринговал с его «учениками». Ни тогда, ни сейчас они меня не впечатлили. Обычный челнок с качанием маятника и бесполезными шарообразными движениями руками, имитирующими «домик» Алексея Кадочникова. Но и всё. Вспомнив, с кем имею дело, я настучал «ибраевцам» по рукам и ногам, отсушив конечности, а потом стал ловить на подсечки и другие броски. Причём, как оказалось, это были ребята-самбисты, которых Георгий Григорьевич отдал Ибраеву в аренду, для обкатки его «системы».

Что это был за Ибраев, я так и не понял ни в свои годы, ни теперь. Особенно меня «возмутила» откляченная задница «учителя». И требование делать «так, как он». Где это видано в боевых искусствах? Даже со стороны это выглядело пошло. Поэтому к Городецкому мне ходить, что-то совсем расхотелось. Может перейти в Динамо к Полукарову? Или в Буревестник? Возьмут ли? А если возьмут? Полукаров соки выжмет. Да и Сарванов не откажется сделать из меня чемпиона. Правда уже сейчас у него в моём весе есть перспективные ребята. Потом можно и в Политех поступить по «спортивной льготе». Дилема… Да-а-а…

Мишка увидел меня, вылезающего из «Буханки», и забежал в подъезд вслед за мной.

— Ты куда пропал? — спросил он с порога. — Я уже спаял схему. Давай вторую.

— Сам спаял? За три дня? — спросил я издеваясь.

— Ну, не совсем сам, — надулся Мишка. — Отец помогал. Подумаешь?

— Лентяй ты, Мишка. Там на полчаса работы. Попробуй сам, а? Нам ещё сетевуху паять, головки мастрячить. Ты, что думаешь, я за тебя всё это делать буду, или отец? Хотя… — Я вздохнул. — Отец твой и будет делать, а ты только смотреть будешь, и то, в лучшем случае.

— Да, я её почти всю сам спаял, — заныл Мишка. — Там близко всё. Оно спаяивается вместе.

— Ладно, на тебе ещё одну плату усилителя и постарайся сам сделать. Не торопись и всё получится. Любишь ты, Мишка, чтобы само и сразу всё получалось. Как по «щучьему велению». Не бывает так в жихни. Хватит сказки читать.

— Я не сказки читаю. Я фантастику люблю. Сейчас Гари Гарисона читаю «Неукротимую планету». Вот там пистолеты у них! На руке кобура там пистоль. Палец только согнул, а пистолет сразу — прыг из кобуры и уже в руке, «бах!» и тварь в клочки! Жуть там, на планете. В «Вокруг Света» того года печатали. Я в библиотеке в читальном зале читаю.

— Есть у меня. Читал, — сказал я, не подумав.

— Да, ты что? Дай, а?! Замудохался я в центр мотаться.

— Тебе дашь, хрен получишь назад. Знаю я тебя! Картинки повырезаешь. Карикатурист, мля.

Мишка неплохо срисовывал и мнил себя художником. Женька приносил в пятом классе журнал с «неукротимой Планетой» в школу на урок литературы «свободное чтение» и зачитывал отрывок, где Язон Дин Альт выигрывал в казино.

— Не-е-е, — заныл Мишка. — Я верну журналы такими же, как взял. Ну, да-а-й… Мне и надо всего пять штук.

Как в этом мире дети любили ныть… У меня аж скулы сводило, когда они на площадке начинали выпрашивать друг у друга игрушки. Или велосипед у Банана. Они почему-то у моего подъезда вечно толклись. Банан, наверное, специально от своих окон уходил с велосипедом, чтобы родители не слышали. Его окна на первом этаже были. А тут: «Ну, дай прокатиться! Ну, дай прокатиться!».

А Банан, видимо, удовольствие получал, что у него просили. Я тогда слушал-слушал, потом вышел, дал Банану в бороду, забрал велосипед и увёл пацанов на другую сторону дома. Сам покатался немного и отдал велик им, а Банану пригрозил, что тот получит ещё, если заберёт свой велосипед. Ну, что, Робин Гуд я, ага! Тогда даже Валерка-Грек офигел. Он ещё не огребался от меня по полной программе. Да-а-а…

Сегодня было тридцать первое декабря, и Семёныч не хотел ехать потому, что у него всё болело, а тут вроде как праздник, застолье, а он на антибиотиках и на обезболивающих. Но я его убедил, что от бокала шампанского его печень не отвалится, если ещё не отвалилась, и он согласился. Я позвонил в магазин и сказал, что готов передать отремонтированных два штуки «Акая» — были у меня в резерве, не все я им отдавал — и готов взять ещё сколько есть.

Оказалось, что «Акаи» кончились, есть комплект «Текникса», но тот мёртвый давным давно. «Просто как-то „затерялись“ на магазинном складе», — сказала заведующая. И больше пока ломаной аппаратуры не будет до следующей поставки, которая предвидится только летом. Вот так… Иссяк источник моего дохода. Чтобы выходила из строя работающая японская техника, я случаев не знал. Да-а-а…

Однако, когда я вечером заехал за «Текниксом», Ирина Георгиевна вдруг подмигнула мне и прошептала на ухо:

— Пойдём выйдем.

Мы вышли на улицу.

— Прослушали мы твою запись, Джони. Я тебя только так теперь называть буду… Так вот… Прослушали мы с девочками и прибалдели. Огромное тебе спасибо за такой подарок к Новому году. Девчонки сейчас множат запись со страшной силой. Там у нас есть подсобка, где мы новые диски катаем на плёнку. И я тебе сажу, что никакая западная музыка и в подмётки не годится твоей. Это же ты их научил, и они твои песни поют? Правду Андрей говорил. Ты — супер, Женя. Ой! То есть, Джо-о-они, оу, йе!

Заведующая была слегка «датая». Вечер тридцать первого декабря, однако.

— Я тебя люблю! Ты мой ангел-спаситель… Или это… Хранитель. Короче. Андрей сегодня сказал, что у тебя усилители получаются лучше японских. Да?

— Преувеличивает он. Немного. От деталей зависит. Я леплю из старья нашего, или брака заводского чешского. Из него пару подобрать очень трудно. Приходится фильтрами убирать помехи. И осциллографа у меня нет нормального. Тоже на старье настраиваю. На японских деталях, я бы, не слепил бы, а сваял лучше «Текникса». Чуйка у меня, Ирина Георгиевна.

— Вот и у меня чуйка. У меня такая чуйка, что я вся чешусь. Мы с тобой такую муть можем замутить…

— Ирина Георгиевна, давайте поговорим после праздника. Я к вам числа пятого заеду. Думаю, с этими коробками, — я показал на стоящие в машине, — подольше повозиться придётся.

— Там комплект, если что.

— Да, понял я. Кто-то вернул?

— Ага. Ты разберёшься. Они давно стоят. Пришлось выкупить обратно. Я на две штуки впухла. Починишь, можешь за половину забрать. У меня есть такие. А эти…

Ирина Георгиевна негрубо ругнулась.

— Эти «кровососы» — никто не взялся. Говорят «работа дороже аппаратуры». Козлы! Они все с Тоськой из «Электроники» дружат. Знаешь магазин «Электроника» на Столетии?

Я кивнул головой.

— Там Тоська работает, а в «Доме Быта», что на Русской — Светка замша. Вот мы через «Дом Быта» и должны ремонтировать технику. А они не хотят браться. Меня сковырнуть хотят, понимаешь.

Ирина Георгиевна сначала чуть не заплакала, а потом вдруг резко воспрянула.

— А теперь — вот им!

Она скрутила так называемую «фигуру из трёх пальцев».

Мы тогда быстро уехали, а я и дома, нарезая салат и замешивая майонез в блендере, купленном у Ирины Георгиевны «из-под прилавка». Хорошая машинка! Мощная! Даже внешне красивая! Шарообразное такое основание, на подрезиненых ножках! И сделанная в СССР, между прочим, а не в какой-нибудь Венгрии, или Германии. Купил я там же и миксер «Метеор» производства «Воронежского завода», но майонез взбивал в блендере, ибо так проще.

Забросил в него два яйца, по пол чайной ложки соли и сахара, пару чайных ложек горчицы, немного уксуса и взбил. Продолжая перемешивать медленно влил стакан подсолнечного масла. Пока он загустевал, мелко нарезал ингредиенты для мясного салата: заранее отваренную говядину, картофель, яйца, морковь, лук, солёные баночные огурчики, закатанные Женькиной матерью летом.

Потом нарезал ингредиенты для крабового салата: варёные яйца, морковь, краб, лук, баночный огурчик. Смешал всё это с отваренным рисом и вынес на балкон. По настоящему живого краба я купил на автобусной остановке ещё в конце ноября. Продавал крабов мужик в рыбацком костюме, видимо только что поднявшийся от моря. Крабы ещё даже шевелились.

Дома я ему откусил «бокорезами» клешни и отварил в большой кастрюле вместе с головой. Тогда я съел только печень и мясо из хвоста. Оно не такое сладкое, но мне нравится. Мясо из панциря я тогда вырезал, завернул в пергамент и заморозил. Теперь достал, разморозил и мелко нарезал.

Мать ещё днём замариновала свинину, которая сейчас доходила в духовке под слоем картофеля и остатками магазинного майонеза.

В квартире пахло мандаринами из «заводского» подарка, яблоками и ёлкой, которую мы привезли с Семёнычем на крыше «Буханки». Водитель-румын, как обычно щедро простимулированный финансово, самолично прикрепил ёлку к крыше верёвками.

Новый год прошёл очень по-семейному. Только мать несколько раз всплакнула, вспомнив, что «Сашенька обещал приехать, а не приехал». Она уже знала, что брат бросил институт и уехал на БАМ. Не я об этом ей сказал, а от него в конце сентября пришло письмо, где он написал, что уехал на стройку «века». Что скоро все комсомольцы поедут строить БАМ, а пока они, как передовой отряд разведчиков… Ну и так далее…

Я всё время ждал звонка в дверь и мысленно перекрестился только в двенадцать часов, когда по радио сказали: «… во Владивостоке полночь», так как помнил наши «минуты расставания» и не знал, как буду смотреть «брату» в глаза. Побоялся, наверное, приехать и он. А в письме лишь обнадёжил мать.

Мама после того, как мы встретили новый семьдесят четвёртый год, извинилась и, набрав закусок, убежала к соседке смотреть «Голубой огонёк». Только после этого Семёныч «выдохнул» и немного расслабился.

— Что-то я себя словно не в своей тарелке чувствую, — проговорил он, наливая себе в рюмку водки. Пить шампанское Семёныч категорически отказался.

Я посмотрел на него, чуть улыбнулся и, постаравшись придать своему голосу нейтральный тон, сказал:

— Ну, что ты, Евгений Семёныч так напрягаешься? Сегодня у нас праздник. Посидели, встретили Новый год, что ещё надо для счастья? Сейчас со стола салаты уберу, стол разберу и спать заляжем.

— Мамка твоя убежала к соседке…

— Она к ней всегда убегает. Традиция у них такая. Та тоже без мужа живёт.

— Эх! Что ж ты не сказал… У меня же в кандейке есть старенький, могли бы принести…

Я позволил себе рассмеяться.

— Тот КВН — раритетная вещь, пусть у тебя стоит. Мы новый купим. Ирина обещала. Вот телевизор купим, думаешь, перестанет убегать к соседке? Нет.

— Это — да. Есть у них манера такая, кучковаться и мужикам косточки перемалывать. Сейчас, небось, меня обсуждают.

— Да и пусть им…

— Не-е-е… Вредны такие общения. У женщин нет дружбы. Вот у мужиков как? Один купил машину, все обсуждают. Никто не завидует. А у баб наоборот. Там зависть к подруге постоянная. Они и мужиков друг у дружки обивают, только из-за пакости. У нас подруга друга — табу. Редко какой мерзавец сподобится, а у них, увести — как так и надо. Природа у них завистливая.

— Может быть, может быть, — подумал я, ничего не сказав на слова моего пожилого товарища, с которым мы почему-то сроднились.

Он был какой-то простой, понятный и надёжный. Но я знал по его невнятным рассказам, что он учился даже оперативной работе и выполнял какие-то задания заграницей. А Мишкин отец, будучи его дублёром, «так и просидел дома, не понюхав пороху».

— На новый год все думают, что он будет другой. Желания всякие загадывают… А мне, Женёк, радостно от того, что мы с тобой познакомились. Странный ты пацан, Женёк, честно скажу. Не встречал я таких в своей жизни. Ты, словно, инопланетянин, какой-то. Честное слово!

— Почему? — «удивился» я.

Семёныч хмыкнул.

— Знаешь… Как-то нам показывали одного китайского шпиона. Он выдавал себя за корейского мальчишку пятнадцати лет. Нашего корейца, понимаешь. У него и документы были. Не знаю, как его вычислили, но внешне не подкопаешься, только взгляд… У мальчишек он расфокусированный, задумчивый, мечтательный, а у взрослых всегда сосредоточенный. Вот и у тебя, Женёк, такой же. Мудрость читается в твоих глазах. Что на это скажешь?

Я вздохнул и подумал, что и тут не ошибся в Семёныче. Не стал он держать за пазухой камень, а выложил его. Молодец…

— Не знаю, что и сказать тебе, Евгений Семёнович. Что-то произошло со мной летом, когда я утонул. Я рассказывал тебе… Вот тогда чего только не увидел я, когда лежал бездыханным. А очнулся и словно не я это. Ну, пацаны так сказали. А мне всё вдруг скучно стало. Там совсем другой мир, Семёныч.

— Где это, там? — нахмурился он.

— Не знаю. Там…

— Понятно. А, как тебе в голову все эти радиосхемы приходят? Ведь твои усилители без понижающего трансформатора — это нечто. Я тут посчитал… У твоего блока питания КПД около девяноста процентов. И он же не греется, зараза! Я читал про такие, но чтобы видеть… И чтобы пацан сам это сделал?!

— Вот, ты сам сказал, что читал. Вот и я читал. Ты видел, столько у нас литературы и журналов по «радио»? Это всё мы с той квартиры перевезли, с Военного шоссе. Отцовское всё. Мать не хотела выбрасывать…

— И правильно сделали. Может, вернётся ещё, отец-то.

Я покрутил головой.

— Нет ни писем от него, ни каких других вестей. Значит не вернётся.

— А, может есть, да ты не знаешь?

Я тоже покрутил головой.

— Нету. И мать за тебя бы не спрашивала, если бы думала о нём.

Семёныч «кхмыкнул», вроде, как откашливаясь.

— Ещё когда брат увлекался радиодетекторами и мне рассказывал, я всё понимал. А совсем маленький был, — врал я, отрабатывая легенду. — Да и отец мне маленькому рассказывал, как сказку на ночь: «Это схема с общим эмиттером… Это схема с общим коллектором…» Говорили, что я очень хорошо засыпал.

— Интересно… Помнишь отца?

— Плохо. Говорят, что он сидит…

— Да, ты что?! — искренне удивился Семёныч. — Если сидит, то долго слишком. Да-а-а… Но смотри ка, вам квартиру дали, значит не по пятьдесят восьмой. А за что тогда такие срока дают?

— А не всё равно, Семёныч? Если бы хотел — весточку бы передал, так ведь?

— Не знаю, не знаю… Всяко бывает… А я-то всё думал, что это про тебя сначала конторские интересовались, а когда я их с лестницы спустил, наши пришли?

— Конторские — это комитетчики? — я обвёл стены рукой и прислонил палец к губам.

Семёныч удивлённо вскинул брови и кашлянул.

— Ну, а кто же. Всё спрашивали, не я ли тебя надоумил на счёт твоих поделок, а мы с тобой тогда ещё едва знакомы были. Да и к Василичу приходили. Он приезжал, спрашивал меня…

— Да и пусть их спрашивают, — махнул я рукой, а у самого пробежал такой холодок по телу, что мошонка сжалась до нельзя.

— Не скажи, не скажи… Эти товарищи просто так никем не интересуются. Думаешь у них есть время про какого-то пацана выспрашивать?

— Про «какого-то» — нет, а про вундеркинда есть, — сказал я и нахмурился.

— Про вундеркинда? Это ты про себя, что ли? От скромности ты не умрёшь, я погляжу.

— А тебе она нужна, моя скромность? — спросил я. — Ты же сам говоришь — необычный. Вот и я говорю. Нам-то друг перед другом чего крутить?

Семёныч дёрнул головой из стороны в сторону.

— Вот и тут ты рассуждаешь, словно и тебе пятьдесят лет… Да-а-а…

Семёныч налил ещё одну порцию водки в рюмку и сразу же осушил её.

— Говорю же тебе, что словно прозрел тогда, когда очнулся. Смотрю — небо голубое-голубое, а внутри так паршиво-паршиво. И в голове пузыри какие-то лопаются. Эти пузыри в голове ещё долго трещали, словно в стакане с водой газированной, когда ухо приложишь. Я просто вдруг осознал, что могу в любой миг умереть. И тогда, зачем я жил и что сделал?

— Ну, ты даёшь, Женёк! — покрутил головой Семёныч, потом тронул меня своей замотанной в бинт и загипсованной правой рукой по плечу. — Ничего, дружок, прорвёмся. Только ты выбрось эту муть из головы. Живи и радуйся жизни!

— Так, я радуюсь, — сказал я и разулыбался. — Ещё, как радуюсь, Семёныч! Мы с тобой такого наворотим!

На каникулах я научился плавить диффузоры из лавсана. Была в моде в СССР такая ткань. Из этого лавсана в будущем пластиковую тару и бутылки стали лить, а я приспособился лить диффузоры. Ещё эта кань называлась — крепдешин. Натолкнула меня на эту мысль мама Мишки. Она шила много и у неё оставалось много тканевых обрезков. Моя мать из лавсана шить не любила. Её машинка что-то там «тянула», а Мишкина — нет.

Так вот, как-то в гостях у Мишки я взял кусочек лавсана и, крутя в руках, увидел, как он тянется. Ткань толстая, плотная, а тянется. Вот тогда мне и представились из неё диффузоры. Я положил на глиняную коническую форму кольцо из выпрошенного у Надежды Николаевны лавсана, накрыл вторым слоем пресс-формы и поставил это всё в духовку с температурой двести пятьдесят градусов на тридцать минут. После вынимания, остывания и вскрытия формы, у меня в руках оказался очень плотный и одновременно пластичный на ощупь колокол.

Я поменял диффузоры на низкочастотных динамиках и исходящие из них басы стали плотнее и чётче. Постепенно источаемый колонками звук приближался к «хайфаю» и переставал меня раздражать. Андрей-барабанщик стал заезжать ко мне на Семёновскую — куда я полностью переехал пятого января, после установки нам телефона — и, услышав свой «Квин» через мои «новые» колонки, сказал, что на его «Текниксе» «Квин» звучит хуже.

Я похлопал ладонью по своему стерео-усилителю, уже вложенному в стальной корпус старой радиостанции «РСО-5». Фасад корпуса мы с Семёнычем заменили на новый алюминиевый с нужными «дырками», прикрытыми нержавеющими фрезерованными ручками тембров и громкости.

— Это всё он, — произнёс я с любовью в голосе. — Ты знаешь, какие у него частоты? От десяти до ста тысяч герц. Им дельфинов с ума можно сводить. Кстати, мои новые низкочастотные динамики вполне себе сгодились бы. Они не промокаемые.

Я ткнул пальцем на лавсановые диффузоры из ткани синего цвета, плетёной «ёлочкой».

— Ну, вот из ничего же, млять! — восхитился Андрей-барабанщик. — Кстати, я так и не сказал тебе спасибо за машинку для барабанов. Сейчас осваиваю её. Там есть всё, что мне надо. И микрофоны.

— Но, ты же помнишь, да, Андрей, что машинка, пока ты её не купил…

— Да, помню-помню. Я куплю её. Ты цену скажи…

— Ты, Андрей, не торопись. Машинка у тебя, твои барабаны у меня. Пользуемся. Мне она всё равно не нужна. Я ведь не барабанщик. Для тебя делал. Ты же со мной? Уговор в силе?

— Конечно в силе! Готов приступить к репетициям. Ты сюда надолго перебрался?

Он выглянул в окно, выходившее на стадион «Динамо».

— Прикольный вид. Чья квартира?

— Родственника.

— Это тот, что сейчас на Космонавтов живёт?

— Ага.

— Отчим, что ли?

— Почти. Скоро распишутся.

— А ты? Нормально к этому?

— Он нормальный мужик.

— Тогда здоровски. Ещё квартира одна. Две комнаты. Эта прикольная — угловая, и на Семёновскую выходят окна, и на Набережную.

— На Пограничную, — поправил я. — Шумно тут на перекрёстке. Не привык я. У нас там тихо… Море…

— Так и здесь море.

— Да, какое тут море?! Какашки плавают.

— Какашки и у нас плавают. Каналья в море трубой уходит. Чайкам раздолье.

— Это да-а-а… Говна везде много. Очистных нет.

— Чего нет?

Я глянул на него, вспомнил, что он и слов таких не знает и махнул рукой.

— Забей!

— Ты так странно, иногда, говоришь… Что я тебя не понимаю. Так ты надолго тут?

— Думаю ещё.

Я и вправду ещё думал. Вроде с радиомагазином завязался неплохо. Даже если сейчас заказов не будет, можно изготавливать колонки и усилители, Ирина права. В свою школу мне ходить расхотелось, но доходить шестой класс придётся. Конфликт с Поповым будет иметь продолжение, так как группу мне создаватьпридётся и Андрей с Лерой, скорее всего, перейдут ко мне. Они уже подходили. Бас-гитарист Гришка пока молчал, но и этих двух музыкантов хватало, для того, чтобы создалась нерабочая атмосфера. А тут даже можно было репетировать в зале. Потолки метров пять, площадь метров тридцать. Стены тут точно метровой толщины. Даже звукоизолировать не придётся, только ставни на окна сделать.

Это всё к плюсам переезда. К ним же — спорткомплекс «Динамо». Бокс и самбо. Можно ходить и туда и туда в один день. А можно и через день. Зато — рядом. И на стадионе я бегать договорюсь. Можно тупо в секцию бега записаться. Ага… И прыжков в высоту. Секция в соседнем доме. Ага и в Спартак на прыжки в воду… Ха-ха-ха… Музыкалка теперь далеко, да и нафиг она не нужна. Хотя диплом о музыкальном образовании иметь на всякий случай надо. Но там преподаватель не зверствует. Экзамены сдаю, в конкурсах и на концертах участвую, да и ладно. Выпускной за первый класс в апреле. Может можно сразу за несколько классов сдать? Надо спросить.

К минусам переезда, то что надо переводиться в другую школу. Сорок шестая школа совсем рядом и по ровному. Можно в школу с английским, как сейчас говорят, уклоном записаться. Думаю, моих знаний языка будет достаточно, чтобы меня взяли сразу в седьмой класс. Но оно мне надо? Нагрузка на делание уроков возрастёт и не факт, что моих знаний хватит. Честно говоря, не знаю, как можно учить язык десять лет? Что там изучать? Произношение? Культуру? Читать Шекспира в подлиннике? Байрона? Не-е-е… Обычной школы мне за глаза хватит.

Тут учителя станут относиться ко мне по факту, так сказать. Выучил — получи, не выучил — выкуси. И физкультура тут получше. Да-а-а… Придётся биться с пацанами.

— Тут в центре, ребята, блатные, — словно услышал меня и прервал мои размышления Андрей. — Все воры тут собираются. Смотри осторожно. Ты пацан бойкий, а бойких пацанов они в свою толпу, я слышал, затягивают. Гоп-стоп, там, то-сё. А тех, что не с ними, тех на перо сажают. Сложно тут жить.

— Откуда знаешь? — спросил я, мысленно ухмыляясь. Ведь я тут вырос, рос сейчас и знал о том, что сказал Андрей не понаслышке, а пройдя собственным жизненным путём. В той жизни, я тут жил неподалёку и учился в первой школе на пересечении Семёновской с Уборевича. И мы дрались с сорок шестой школой, где сейчас буду учиться я, постоянно.

— Да, так, — пожал печами Андрей. — Брат рассказывал.

— Может, как-нибудь придётся пересечься в драке с самим собой? — подумал я. — Вот забавно будет набить себе рожу. И ведь придётся драться. Не объяснишь же никому, что я сам себя не бью. Ха-ха-ха…

В понедельник седьмого января к трём часам я пошёл на тренировку по боксу, на который не ходил с середины декабря под предлогом отставания по учёбе. Юдин встретил меня приветливо.

— О, Дряхлов! Молодец, что начал ходить! К соревнованиям готовиться начали. Выступишь?

Он глянул на меня с хитрицой, наверное, ожидая отказа.

— Конечно, выступлю. А когда?

— В феврале. Молодец, что не спросил «какие»! Боец!

— Какие? — усмехнулся я.

— Отборочные на Всесоюзные соревнования Общества «Динамо».

Юдин внимательно смотрел на меня, пытаясь по глазам понять мою реакцию, но ничего не заметил, хмыкнул.

— И почему я не удивлён, что ты не удивлён, Дряхлов? Страха нет?

— А чего бояться? — пожал плечами я. — Напихают, так мне и надо.

Тренер расширил глаза, потом рассмеялся.

— Ха-ха-ха… Так мне и надо? Ну-ну! Иди, переодевайся.

Я быстро переоделся и переобулся, надев вместо обычных кед, боксёрки.

— Вот теперь видно, Дряхлов, что ты настроен заниматься серьёзно: боксёрки приобрёл. Как, кстати, учёба? Вытянул?

— Четвёрки и пятёрки!

— Да неужели! Да ты у нас единственный хорошист, Дряхлов. Смотри, как бы тебе ребята тёмную не устроили.

— Ага! Пытались уже однажды, — усмехнулся я, недобро зыркнув на Федорца и Никитушкина. Те сделали вид, что ничего не услышали и продолжили самостоятельную предварительную разминку.

Эти мальчишки в ноябре решили в раздевалке устроить мне тёмную и, погасив свет, пытались побить связанными в узлы полотенцами, резко напав. Однако я «включил» ноги, колени, локти и липкость, которую уже успел наработать на самбо, повыбивал им суставы и отбил печень. По лицу старался не бить, так как работал раскрытыми ладонями и боялся повредить глаза.

Я тогда просто вырвался из раздевалки, даже не включая света.

— Да? — удивился Юдин. — Почему я об этом не знаю?

Я дёрнул плечами и улыбнулся.

— Мы сами всё порешали с ребятами.

— Ну и молодцы. Разминайся пока.

Я отошёл к окошку и глядя на неработающий по причине зимы фонтан и буера, скользящие по ледяной глади Амурского залива приступил к разминке, начав с дыхательных упражнений. После восьми медленных вдохов и выдохов и почувствовав, что энергия «цы» заполнила мой живот, я повращал кистями, локтями плечами и другими частями тела и взял скакалку.

Тренировка в понедельник всегда была на выносливость с интенсивными физическими нагрузками. Как раз этого мне в последнее время и не хватало. Сам себя нагрузить до «предела» человек не может, как бы не старался. Срабатывает защитный механизм, и ты вдруг замечешь, как уже не нагружаешь тело, а расслабляешься, о чём-то задумавшись.

Тренировка для меня прошла продуктивно. Мышцы рук приятно ныли, связки голеностопа тянуло. Хорошо, что я купил боксёрки. Голеностоп надо беречь. Косточки там могут и «разъехаться». Это то моё тело я грузил не задумываясь, а это, с лёгким костяком, как поведёт себя под серьёзными нагрузками, я не знал. Бегая кроссы, я обратил внимание на большое количество «звёздочек» на суставе, а это не есть «гуд». Пришлось снизить нагрузки, использовать эластичный бинт, купить гель и капсулы «троксерутина» и начать применять, чтобы укреплять вены и другие сосуды.

Данный препарат не рекомендовался для применения детьми до восемнадцати лет, так какне проходил испытания у данной возрастной категории, но я решил рискнуть, так как побочных реакций у него практически не было. Как, впрочем, и у меня, слава Богу.

Сразу после тренировки по боксу я направился к самбистам. Тренера в борцовском зале не было. Я присел на скамеечку, стал наблюдать за ребятами, и тут увидел… Себя…

— Ё-маё… — мелькнуло в голове, и тело дёрнулось, чтобы вскочить со скамейки и убежать, но взгляд, метнувшийся к выходу, наткнулся на фигуру Полукарова. Анатолий Александрович смотрел на меня с интересом, чуть склонив голову набок, словно продолжая заглядывать в дверь.

— О! Дряхлов к нам пожаловал?! Так, кажется, твоя фамилия? Какими ветрами?

Поднявшись со скамьи и сделав несколько шагов навстречу, я развёл руки и сказал.

— Вот… Хочу к вам, Анатолий Александрович, перейти тренироваться.

— Чего так? Чем тебе Городецкий не угодил? — нахмурился Полукаров.

— Переезжаю я на Суханова один. Уже, считай, переехал. Трудно будет туда мотаться.

— Ну, ты же сюда на бокс «мотаешься», — передразнил меня Полукаров.

— Так, хотел уже бросать, но меня решили отселить сюда.

— В смысле, «отселить»? — удивился тренер.

— Да, это наше, семейное! — махнул я рукой. — Не вникайте.

— Что, и школу поменяешь?

— Со следующего года. Этот доучусь, как-нибудь.

— Туда в школу будешь ездить? — удивился Полукаров.

Я кивнул.

— Ничего, утром нормально. Зато вечером после тренировки, раз, и дома.

— Ты и на бокс собираешься ходить? — вскинул левую бровь Полукаров.

— Мне бокс тоже нравится. Не хватает мне в самбо ударной техники. Уворачиваться интересно и бросать.

Полукаров смотрел на меня с напряжением во взгляде.

— Не надорвёшься? Ежедневные полноценные нагрузки вредны для твоего растущего организма. Сердце можешь «посадить».

— Исключу кросс по утрам и утреннюю тренировку. Вот и снижу нагрузки.

— Кросс по утрам? — удивился Полукаров и спросил с издёвкой. — И сколько ты бегаешь «кросс»?

— Километров двенадцать. От моря по лесу и через сопку на Патрокл и с Патрокла по дороге через Энерготехникум назад.

— По сопкам? Да ты в своём уме, мальчик? Там же крутизна сорок пять градусов и выше! Ты сумасшедший?! Нам психи не нужны!

— Я с малого круга начинал, по лесу. Там три километра всего. Люблю бегать. Я лёгкий. Ноги сами летят. Как вздохну, так и полетел…

— Полетел он, — Полукаров недовольно дёрнул головой, потом осмотрел меня с ног до головы и с головы до ног. — В какой категории боролся? Хотя… Что это я? До сорока восьми… Зачем «город» отдал Серёжке Аксёнову?

— Почему отдал? Нормально он боролся. По очкам проиграл.

— А мог бы по очкам выиграть. Мне лапшу на уши не вешай. Видел я твой хитрый взгляд, когда ты его через плечо бросал. Зачем завалился? Чистейший ведь бросок был и хорошо ты стоял!

— Перекрутил, — усмехнулся я.

— Я тебе дам, «перекрутил»! У меня чтоб всё делал в полную силу и без поправок на авторитеты или возраст. Серёжка дерзкий, мог и сказать что-нибудь. Ты ведь шестьдесят первого?

Я кивнул.

— А он пятьдесят седьмого. Запугал, да?

Я отрицательно покрутил головой.

— Ничего, он в молодёжь со следующего года уходит, не пересечётесь. А вот моему Нурисламу ты хорошим спарринг партнёром будешь. Но он по вечерам тренируется, с семи часов. Вторник, четверг, суббота. Как раз под твой боксёрский график. Если с Халиулиным работать будешь, я тебе щадящий режим устрою. Не просто с ним. Жёсткий… Не всем нравится. Но ты, тоже парень не подарок. Моих трепал, как Шарик грелку. Вот такой Нурисламу и нужен напарник.

Попасть сейчас в старшую группу, это было то, о чём я и мечтать не мог. Нурислам Халиулин был на семь лет меня старше, выступал в другой возрастной категории, но весил так же, как и я, до сорока восьми килограмм. Другого такого спарринг партнёра, с которым нужно было бороться в полную силу, найти было сложно. Конечно же, я согласился, особенно теперь, когда я увидел в младшей группе двенадцатилетнего «себя».

— Сейчас не останешься? — спросил тренер.

— Да, не… Хорошего помаленьку. Спасибо, что не отказали.

— Тебе осталось оправдать оказанное тебе высокое доверие, — усмехнувшись, сказал Полукаров.

— Постараюсь быстро не сломаться, — усмехнулся я, зная за Халиулиным такую славу. Ломал он своих спарринг партнёров, чтобы они не стали сильнее его. Татары — хитрый народ. Но я-то ему был совсем не конкурент, а потому шанс выжить у меня имелся.

Семёныч свою квартиру на улице Семёновская получил в наследство от родителей, а те от своих родителей, которым когда-то принадлежал весь этот «доходный» лом, где проживали обеспеченные китайские и японские граждане. После гражданской войны и освобождения Приморья от интервентов и белогвардейцев, дом реквизировали, оставив бывшим хозяевам часть. Родни у деда Евгения Семёныча было много, а потому и удержал он жилой и полезной площади довольно много.

Однако с годами родственников становилось всё меньше и меньше, как и квадратных метров. В итоге у родителей на пятерых человек осталось четыре комнаты и кладовая. Брат, сестра и родители сгинули в чистках тридцатых и послевоенных годов. Но ещё раньше Старший брат Семёныча две «слепые» комнаты, ранее предназначавшиеся для проживания прислуги, из жилого фонда вывел и заколотил, сделав фальшивую стену. Об этом ни Семёныч, знать-не знал, так как было это ещё при его малолетстве, ни, естественно, я. Мне эти комнаты открылись, когда я стал сдирать старые обои в большой комнате.

Это я пришёл седьмого числа домой после тренировки по боксу, встречи с «собой» и разговора с Полукаровым, а меня продолжало колотить от возбуждения. Вот я и принялся обдирать древние-древние обои. Да хорошо, что вовремя открылась дверь в «тайную комнату». Обои-то были очень даже неплохие. Просо отошли кое-где. Так подклей и всё, чего сразу рвать!

Ан нет… Оказалось, что есть польза и от рванья хороших обоев. Хе-хе-хе…

Дверка оказалась маленькая и кирпичная, открывающаяся во «внутрь» другой комнаты, если потянуть на себя плинтус и поставить его вертикально. Находилась дверь в правом углу зала и скрывалась когда-то, наверное, какой-то мебелью.

Дверь вела в комнату, примыкающую к моей спальне и к другой комнате, ставшей чужой квартирой. В комнате кроме старой мебели на первый взгляд ничего интересного не было. Имелась ещё одна, уже обычная дверь в другую тайную комнату, тоже заставленную древней, как теперь бы сказали, антикварной, мебелью. Был тут и рассохшийся рояль «Шрёдер», мать его! Я даже названия такого не слышал.

— Стену всё-таки придётся разбирать, — подумал я. — Хотя… Вот здесь-то и можно сделать музыкальную студию. Причём, настоящую, со студией звукозаписи в смежной комнате через большое толстое стекло. И я, такой, за микшерским пультом и шестнадцатиканальным магнитофоном…

Ха-ха- ха… Да-а-а… Тщеславие — любимейший из грехов сатаны, прости господи…

— Неужели я хочу посвятить всю свою жизнь музыке? — думал я, сидя на старом мягком кожаном диване. — Вроде бы нет.

Диван был шикарен, и я догадался, почему его спрятали в «тайную комнату». Он был так великолепен, что только за его наличие в интерьере советского человека этому человеку можно было повесить на шею фанерную дощечку с надписью «Буржуй» и расстрелять. Когда я аккуратно свернул с дивана чехол, я ахнул и долго стоял, любуясь коричневой натуральной лишь кое-где потрескавшейся кожей. Потом я его потрогал и осторожно присел. И он даже не скрипнул, приняв моё лёгкое тело. Потом я лёг, положив голову на цилиндрическую подушку подлокотника, и уставился в потолок, кое-где затянутый паутиной. Огромные лампочки в абажуре горели жёлтым дореволюционным светом!

— Обалдеть! — думал я. — Может же тут быть клад? Почему бы ему и не быть? В одной из ножек рояля, допустим. А рояль-то, из морёных берёзовых капов сделан, похоже. Фига, себе работка: распилить столько капов на плашки, собрать их и склеить… Красив, чертяка рояль, но не играет. С него клавиатуру содрать? Фу, поручик! Никому не скажите об этом! Там каждая клавиша покрыта слоновой или чьей-то ещё костью. Папа Шрёдер, чьё достойное имя написано на инструменте, придёт с того света и заберёт вас обратно. И это разрешит ему сам Господь Бог. За то, что вы, поручик, надругались над святым.

Хе-хе-хе…

Я незаметно для себя уснул, и мне приснилось, как я играю на белом, почему-то, рояле, стоящем в центре огромного зала и вдруг на самом интересном месте у меня запала клавиша ля четвёртой октавы. Я бью-бью по ней пальцем, а она не поднимается. Оказалось, звонил телефон. Мама беспокоилась, что сынок кушал весь день. Пришлось отчитываться. А такой хороший сон бы был, если бы не запала клавиша белого рояля.

Делать было нечего — телевизора у Семёныча дома тоже не было — и я забрался в кладовку, куда хозяин квартиры перетащил с работы всё, «что нажито непосильным трудом». Кое-что в его рабочей кандейке ещё осталось, но то был откровенный хлам или такое раритетное старьё, что даже у меня не хватало воображения, куда это можно пристроить. Однако вместо того чтобы ковыряться в железяках — мне надо было разобрать несколько старых динамиков — меня потянуло к старине и я снова пошёл в комнату с роялем.

Но сначала я померил шагами свою спальню и первую «тайную» комнату. Они оказались одинаковой длины. Зато следующая комната — до меня только сейчас дошло, что меня тревожило среди железяк — уходила в соседний дом номер десять по улице Пограничной, примыкающий к моему, но построенный отдельным зданием. Там и подъезд был со двора. И в этом дворе гакраз и находилась лёгкоатлетическая секция по прыжкам в высоту.

То есть, получалось, что у этой комнаты и выход должен был находиться в другом доме. Или вход… Это как смотреть. Осмотрев дверной проём я убедился, что в нём точно были две толстенные по метру стены. И то, что я принял за маленькую кухоньку, был просто межстеновой промежуток под эту кухоньку приспособленный.

Именно в комнате с роялем — под одной из его фигуристых ножек — обнаружился люк. Люк даже не был спрятан и только уложенный «ёлочкой», разрезанныйи когда-то хорошо подогнанный, но сейчас вспученный в месте стыка, паркет, выдал его наличие.

— Рояль не был бы роялем, если бы не был тяжёлым, — подумал я, вспоминая фильм «Ширли-Мырли» и Семёна Израилевича придавленного роялем. Опасаясь повторить судьбу папы главного героя фильма, рояль я передвигал осторожно, подложив под ножки плоские дольки картофелины.

Подковырнув паркет топором, я убрал закрывающую настоящий люк панель и увидел стальную пластину с бронзовым кольцом. Судя по размерам люка поднимать его надо было при помощи лебёдки, прикреплённой к потолку или какого-то приспособления в виде треноги. Однако я всё же привязал какую-то верёвку и попытался потянуть её вверх перед собой.

С первого раза не получилось. Тогда я нашёл какую-то доску, по одному её краю пропустил верёвку, а другой упёр в пол. Потянув верёвку через подобие коромысла, люк мне удалось сначала приподнять, а потом поставить вертикально и открыть чёрный зев лаза, в который уходила вполне себе обычная кованная винтовая лестница.

Поискав на стене «лишний» выключатель, я нашёл оный рядом с тем, с помощью которого включался абажур. Повернув второй ещё явно дореволюционный выключатель до характерного щелчка, я с удовлетворением отметил, что проём осветился. Лестница была такой же шикарной и надёжной, как диван. Ребристые ступеньки уходили не очень круто и не по минимальному радиусу, а раскручиваясь по мере опускания, переходя в простую лестницу, примыкающую к стене. В этом помещении хранились документы.

Это стало мне понятно с первого взгляда на ряды деревянных стеллажей, расположенных вдоль стен и уходящих к потолку. В стеллажах имелись выдвижные ящики с какими-то опознавательными маркерами в виде табличек. Всё как в архиве или в каталожном зале библиотеки.

Увидев стеллажи, я несколько расстроился, но в противоположной от люка стене вдруг разглядел обычную дверь и пошёл к ней, по пути проверяя, открыты ли ящики. Ящики свободно скользили по направляющим, лишь щелчком предупреждая о замыкании.

В двери торчал бронзовый ключ, который с трудом и лёгким скрипом провернулся, и дверь сразу чуть приоткрылась. Петли тоже оказались бронзовыми с какими-то деревянными прокладками и поэтому дверь, которую я потянул на себя, отворилась, даже не скрипнув. Основательность и предусмотрительность предков Семёныча меня восхитила.

Сразу за дверью ступеньки уходили вниз и, конечно же, в темноту.

— Семёныч, а ты меня усыновишь? — спросил я, улыбаясь, когда мы вышли из загса после их с матерью бракосочетания.

— Шутишь опять? — вздохнул мой уже официальный отчим.

— Нисколько. Мама поменяла фамилию. И я хочу быть Семёновым, а не Дряхловым. Усынови меня, а, Семёныч. Родной отец от меня отказался. Усынови, а?

— Так ты серьёзно?! — удивился отчим, нахмурившись.

— Абсолютно. И тогда я стану называть тебя не Семёныч, а папа.

Семёныч несколько раз сглотнул, пытаясь проглотить комок, образовавшийся в горле, потом прокашлялся и, нахмурясь, сказал:

— Если будешь себя плохо вести, буду драть! Не боишься?

Я покрутил головой и, рассмеявшись, сказал:

— А чего мне бояться? Зачем мне себя плохо вести? До сих пор, вроде, не вёл.

— Да? Ну, тогда усыновлю, если просишь.

— Так прямо сейчас и надо сделать, пока мы рядом с судом, — подсказал я. — Заявление написать, то, сё…

— Точно, — стукнул себя по лбу отчим и метнулся в сторону суда, потянув за собой мать.

— Метрики мои возьмите! — крикнул я, протягивая матери своё свидетельство о рождении.

Через месяц решением суда об усыновлении Дряхлов Евгений Витальевич превратился в Семёнова Евгения Семёновича. О смене фамилии и отчества я попросил суд лично, так как по закону изменение фамилии и отчества ребёнка, достигшего десяти лет, может быть произведено только с его согласия.

— Евгений Семёныч, а ты в курсе, что являешься потомком первого гражданского жителя города Владивостока, — спросил я за семейным обедом, посвящённому моему усыновлению, когда мать, быстро перекусив, убежала.

Это, конечно, не был по настоящему «торжественный обед», как назвал его я, а просто мы, после суда устали, проголодались и решили зайти в ближайшую к суду «столовку». Мама, всё равно, потом шла на работу, а Семёныч всё ещё находился на «больничном» с переломом руки — что-то у него плохо срастались кости — и поэтому ехал домой. Я же ехал на «Семёновскую дом номер один», где был официально прописан уже целый месяц. Я прикидывал-прикидывал и понял, что квартира на Семёновской мне нравится больше. И вот почему…

— Не в курсе, а с чего ты это взял? — ответил мне мой новоиспечённый отец.

— Документы я нашёл: первого гражданина Владивостока — Якова Лазаревича Семёнова, его сына наследника — твоего деда и внука — твоего отца. Как тебе такая новость?

Отец пожевал губами и скривился.

— Теперь понятно, почему этот дом под номером «один» на Семёновской был собственностью деда.

— На этом месте когда-то была небольшая бухта, впадала речушка и болотина. Земли выделили Семёнову под покос. В бухте, названной Семёновским ковшом, твой предок построил причал, а чуть позже — крытый базар для торговли с китайцами. Проложил просеку до военного поста, которая потом стала улицей Семёновской.

— Видел я про него стенд в музее Арсеньева. Но никак не думал, что он мой предок. Точно знаешь?

— Говорю же, документы нашёл. Яков Лазаревич был очень аккуратным купцом. Вплоть до его смерти в тринадцатом году вёл ежедневные доходно-расходные записи и комментарии о значимых событиях.

— Я, что, еврей, получается? Из купцов? Отец писал — «из рабочих».

— Отец твой из рабочих — да, а дед купцом был, пока в тридцать девятом не сгинул в казематах ЧК. Репрессировали его и имущество отобрали. Дом был огромный на Светланской сорок шесть, прииски золотые на острове Аскольде и по бухтам, верфь…

Богатое наследство ему досталось, хотя у первопроходца много детей было, но все они после смерти отца, отказались от своей доли в пользу твоего деда. Есть официальные заверенные нотариусом бумаги.

— Да, сейчас-то, что нам проку с того наследства. Эти бы квартиры не отобрали! Хе-хе-хе… Семья-то у нас маленькая, а совместная жилплощадь огромная. Я и так с трудом сохранял две комнаты. Хотели оттяпать, подселив семейку из трёх человек. Еле отбился.

— Надо Сашку снова прописать на Космонавтов. Скажи, пусть мать сходит в паспортный стол. Поговорит с паспортисткой. Пусть даст ей что-нибудь… Скажет на БАМе сын…

— Не пропишут они так. Вдруг, не дай Бог, нет его уже. А она пропишет. Или посадили… Что он не пишет? Из тюрьмы бы сразу написал. А так… Всякое в жизни бывает. Мало ли…

Я вздохнул. Прав Семёныч. Всё, что угодно с Сашкой могло случится.

— Так, где ты документы нашёл? — вспомнил он главную тему нашего разговора. — Я там всё, вроде, облазил в своё время. Нет там укромных мест.

— Есть, Семёныч. Нашёл я там ещё целых две комнаты за стенкой зала.

— Шутишь? — неуверенно улыбнулся отец, хотя уже знал, что шучу я совсем по-другому.

— Не, не шучу. В них мебель под чехлами, рояль и подвал, а в подвале архив с документами в ящиках выдвижных.

— Какой подвал? Это же второй этаж?

— Ну, не подвал, а спуск в другую комнату на первом этаже. Но подвал там тоже есть. На первом этаже.

— И что там, в подвале?

Я вздохнул. Хотел сказать: «Золото-бриллианты», но пожалел старика.

— Тоже документы. Крючкотвор был твой предок, Евгений Семёныч. Яков Лазаревич, одним словом.

— Значит я, всё-таки, еврей, — сказал и почесал голову приёмный отец.

— Не говори никому, — хмыкнул я.

— Почему?

— Чтобы не завидовали, — я хохотнул.

— А как же отец рабочим стал? Хотя… Куда денешься.

— Отец у тебя идейным был. И вовсе не рабочим, а инженером на Дальзаводе. Всё за справедливость, равенство, братство в газету статьи писал. Да-а-а… В Тридцать восьмом его репрессировали по делу о троцкистском заговоре вместе с уже отсидевшими и вышедшими инженерами завода. Во Владивостоке в июне 1938 г. во время партийного пленума в одну ночь арестовали 40 членов приморского партийно-хозяйственного актива, в том числе секретарей обкома ВКП (б). А в пятьдесят седьмом его, как и других, реабилитировали. Как-то так…

Отец грустно смотрел на стакан с остатками ягод от компота и некоторое время о чём-то думал, а потом поднял глаза.

— А братьев за что? Там документов нет?

Я пожал плечами и сожалеюще развёл руки.

— Об этом история умалчивает.

— Да-а-а… Дела-а-а…

Семёныч не поехал на Тихую, а поехал со мной на Семёновскую, где я ему и показал все три тайные комнаты и подвал. А после этого мы с ним долго сидели в кафе-кондитерской, что располагался сразу под нашей квартирой на первом этаже здания и больше молчали, чем говорили. Подумать Семёнычу было над чем. Я-то уже месяц, как думал, а ему только сейчас пустым мешком по голове прилетело.

— Умно придумано, — наконец сказал Евгений Семёнович. — Второй этаж… И не подумаешь, что может быть люк на первый этаж в глухую комнату. И подвал… Что сейчас с этим делать? Если найдут?

— Обязательно найдут. Что тут искать? Заходи и смотри.

— Не факт, не факт… Ты не оставлял люк открытым?

Я покрутил головой.

— Они тоже могут не подумать про люк на первый этаж.

Мы специально решили не говорить о подвале в квартире, подразумевая наличие прослушивающих устройств. Ели уж товарищи в серых костюмах интересовались мной, то при моём переезде наверняка перенесли и аппаратуру. Хотя… Может я о себе много «мню»? Может и не нужен я никому?

Никто меня после нашего разговора с секретарями райкома не беспокоил. Уже стоял март, а о выступлении в филармонии на День Победы никто не заикался. Ко мне приезжали музыканты: Андрей, Лера, и Григорий, мы потихоньку репетировали военные и патриотические песни. Заодно повторяли прошлый развлекательный и детский репертуар.

Звукоизолировать квартиру не пришлось. Я специально «покачал» её стоваттными колонками — заодно проверив их на максимальной нагрузке — и убедился, что это не дом, а крепость. Даже пол, как я убедился, был сложен из сорока сантиметровых стволов лиственницы, оббит дранкой и оштукатурен снизу. Сверху на него были уложены доски, а на них дубовый паркет. Ну и кирпичные стены толщиной в метр. Какая тут ещё нужна звукоизоляция. Ни я соседей сверху не слышал ни они меня. Как я узнал, когда ходил знакомиться.

— Оно-то, да, но что-то же делать со всем тем имуществом надо? — спросил я.

— Да, пусть лежит, как лежало. Нам от всего этого не холодно, не жарко. Тебе оно надо?

Я покрутил головой.

— Нам денег на прожитьё хватает даже без твоих футболок, «примочек» и усилителей с колонками.

Я удивлённо вскинул брови.

— Хотя с ними, конечно… Вон, телевизоры купили…

— Я не потому удивился. Почему, они — мои усилители и примочки? Наши, Евгений Семёныч. Ты сейчас в производство вовлечён, как бы, не на восемьдесят процентов. Я только паяю, да собираю, а ты всё остальное: корпуса, радиаторы, ручки. Не заловят тебя, кстати, на заводе с радиаторами и ручками из нержавейки? Доказывай потом, что ты на завод лом алюминия носил…

— Да, не должны. Но лучше свой токарный станок заиметь, конечно.

— Я тебе давно говорил: давай соберём свой? Нам много не надо. Только чтобы крутилась да мал-мала двигалось туда-сюда… Помнишь, те детали, что я с мусорки притащил? Я показывал тебе… Их можно приспособить?

— Те, что на балконе? От станка? Не-е-е… Там столько ещё надо… Лучше, что попроще собрать. Из мощной дрели, например. Небольшой редуктор у меня есть. Тиски большие. А где материал брать будем? Чтобы точить? Люминь в магазине не продаётся.

— Плавить надо самим. Этого… алюминия на улице, как… Ложки-вилки, в конце концов, скупать можно. Железа листового, как грязи. Нарезать, скрепить, покрасить… Вот тебе и корпус. Сейчас мода под дерево… Я знаю, как под дерево красить. Резинкой мазнул — вот тебе и узоры. Красиво будет смотреться, если и ручки деревянные будут. У японцев блескучие, а у нас, типа, деревянные, под мебель.

— Всё равно без радиаторов не обойдёмся, а их только лить, — согласился Семёныч.

Наша беседа «ни о чём» вдруг превратилась в производственное совещание.

— Индукционную печку собрать, как два пальца об… асфальт. Ты, главное, токарным станком займись. Хотя… Если плавить алюминий, то ручки и из него можно лить. Всё! Я собираю индукционный тигель, а ты не торопясь думай над токарным станком. В конце концов, можно и вручную резец водить, если алюминий точить. Или напильником.

Семёныч молча, дёрнул головой, хмыкнул и улыбнулся.

— Странный ты, всё-таки, пацан, Женёк. Слишком уж предприимчивый! Тебе бы в Америке жить, наверное, бы, миллионером стал.

— Нет, Семёныч. В Америке такого бардака нет и бесхозяйственности нет, как, в СССР. Там алюминий на улице хрен найдёшь, а тут даже в центре города можно проволоку найти любую, хоть медную, хоть алюминиевую.

— Ты так говоришь «тут», словно не здесь родился, — хмыкнув, сказал Семёныч. — Ты, Женёк, точно, как Американский шпион, к нам заброшенный.

— Ага… А где же тогда у меня парашют и радиостанция?

— Ха! Радиостанцию тебе сварганить, как, ты говоришь, два пальца об… асфальт. А парашюта нет? Так может тебя морем доставили. Есть такие подводные средства доставки. Женька утонул, а тебя подсунули…

Я вылупился на Семёныча.

— Ты, чо, Семёныч, с дуба рухнул? — Я аж «чокать» начал от удивления. — Шутишь, или вправду так думаешь?

Семёныч улыбнулся.

— Струхнул малость?

— Вот ещё! С чего мне «трухать»? С какого перепугу? — Удивился я.

— Тогда скажи, откуда ты эти схемы усилителей берёшь? И ведь не одну две, а вон сколько! И колонки и «примочки»! Не может советский пацан это всё знать. Не откуда ему это знать, Женёк. Ты, или чьи-то записи нашёл, или… Или это не твои мысли. Это видно и понятно. Чтобы одну стоящую схему создать, знаешь сколько надо работать? Сколько исследований провести, испытаний? Целые лаборатории работают, институты… А ты взял и нарисовал вдруг уже конечный вариант, самый оптимальный. Так не бывает, Женёк.

— А Менделеев? Нам говорили, что он таблицу элементов во сне увидел.

Семёныч нахмурился.

— Что-то я у тебя учебника по химии не видел.

— Это нам физик рассказывал, — сказал я, а сам подумал, что Семёныч совсем не прост и мной интересуется по серьёзному.

— Менделеев увидел свою таблицу, потому, что всю жизнь думал о ней и тасовал эти элементы, как колоду карт. И ты думаешь, это была первая его таблица? Очень я сомневаюсь… Не бывает так. Смотри, как радио развивалось. Кто ещё в начале века мог представить, что мы телевизоры будем на заводах выпускать и дома их смотреть? А твой усилитель ещё на шаг вперёд шагнул.

— Что там необычного в моём усилителе, Семёныч? Те же транзисторы, конденсаторы, индукция, резисторы… Просто регулирую фильтры и всё.

— Не-е-е, — Семёныч покрутил головой. — В том-то и дело, что такую схему без исследований и очень точных приборов не разработать. Потыкаться можно и случайно прийти к такому — можно, но ведь ты не «тыкаешься».

— А может, я тоже «тыкался»? — спросил я, улыбаясь и удивляясь рассудительности обычного радиста.

Семёныч отрицательно покрутил головой.

— Ты сам сказал, что «раз и пришло в голову», а так не бывает, Женёк, если только не в сказке… А где ты тут видишь сказку?

Семёныч обвёл помещение кафе взглядом.

— И архив ты наш семейный как-то быстро нашёл…

— Ты, что, Семёныч? В чём ты меня подозреваешь? — возмутился, мысленно ужасаясь я.

— Да не в чём я тебя не подозреваю, — вздохнул Семёныч. — Просто… Как-то всё вдруг непросто стало. Было просто и понятно, а сейчас и не просто, и не понятно, как жить дальше.

— А я-то здесь причём? — хмыкнул я. — Это у меня было всё просто и понятно, а вот теперь, действительно и не просто, и не понятно, как с этим…

Я показал глазами на потолок кафе, который был нашим полом…

— … жить дальше. Мог бы и в КГБ сходить и рассказать, как нашёл сии бесценные сокровища в твоей, между прочим, квартире, Семёныч, а пошёл к тебе.

Я осуждающе дёрнул головой и краем рта.

— Целый месяц прошёл. Почему сразу не пришёл?

— Да потому, что у вас с матерью, то конфетно-букетный период был, то послесвадебные, э-э-э, заботы. Разозлил ты меня, «па-па». В первый же день усыновления расстроил. Про шпионов каких-то заговорил… Я, по-твоему, иностранный шпион? Что ж ты усыновил меня?

Я помолчал, приходя в себя и успокаиваясь. В чём-то Семёныч был прав. Можно было предположить, что иностранная разведка охотилась за архивом предков Семёныча. Таким архивом, если передать его за рубеж, можно сильно всколыхнуть мировую общественность. Одни только поимённые списки расстрелянных в тридцать седьмом году на десяти страницах. Почти десять тысяч репрессированных и из них более трёх тысяч расстрелянных. Видимо, это отец Семёныча аккуратно подшил все справки и постановления в папки, потому, что там же я нашёл и обращение «общественности о невиновности арестованных работников завода», подписанное, в том числе, и Семеновым Семёном Николаевичем.

— Ну, да… Ты не знал про архив… А я, дурак, не сказал… Так и не говорил бы дальше, если бы был шпионом. Потихоньку вывез бы его и всё.

— Вот видишь, ты и сейчас рассуждаешь, как взрослый… Как очень умный взрослый, хочу отметить. Не всякий взрослый рассуждает, так как ты.

Я посмотрел на Семёныча и подумал, что я совсем расслабился с ним и перестал «держать себя в рамках детскости».

— Пошли, прогуляемся? — вздохнув, попросил я. — Что-то душно здесь и запах ванили надоел.

Мы оделись, вышли и пошли в сторону набережной. Я вдруг представил, как здесь на взгорке Пограничной улицы в конце девятнадцатого века стоял «Китайский базар», а за стадионом Динамо, где теперь был ковш яхтклуба, была маленькая бухточка, которую называли Семёновский ковш. И всё это когда-то принадлежало прадеду человека, идущего рядом со мной. И при другом стечении обстоятельств могло бы принадлежать и мне.

Если бы он захотел меня усыновить… А это, в других условиях, свершилось бы навряд ли… Да-а-а…

— Я тебе, Евгений Семёныч, сразу говорил, да ты, может быть, не обратил внимания, что когда я очнулся после утопления, то словно другим стал. Говорил?

— Говорил, — согласился Семёныч.

— Ещё я говорил, что радиосхемы видеть стал и чувствовать, как они работают. И не только собранные схемы, но и нарисованные. Говорил?

— Говорил, но так не бывает.

Я пожал плечами.

— Но так есть, — сказал я. — И что с этим поделать? Да, я вижу эти схемы, словно на картинке, а потом просто срисовываю из памяти. Но ты не говори об этом никому, Семёныч. Меня же в «дурку» закроют. Думаешь, что если бы я был немецким шпионом, я бы рисовал эти схемы и делал усилители? Я бы вредил нашему советскому государству. Воду в колодцах и водохранилищах отравлял бы и… Что они ещё делают, шпионы? О! Секреты воруют! А я, значит, такой шпион, что, наоборот, секреты рассказываю.

— Бывает и такое, — вставил Семёныч.

Я остановился и посмотрел на старика.

— Думаю, что если бы у немцев, или у японцев были такие схемы, они бы собирали усилители из них. Да? А они всякое говно лепят, которое чинить приходится.

— Там у них тоже есть военная промышленность, — стоял на своём Семёныч. — И они тоже, между прочим, лучшие радиодетали и разработки отдают на бытовую технику.

Хотел я сказать Семёнычу, когда позвал прогуляться, что в теле Женьки живёт взрослый разум из будущего, но вдруг перехотел. Почему, собственно, я должен упрощать жизнь советским спецслужбам? Ну, спустил он комитетчиков с лестницы и они от него отстали? Ага! Так я и поверил. Семёныч не гэбэшник, а гэрэушник. Потому, у него с ними и не могло получиться контакта, ибо «низя». А я знал, что по негласному соглашению, эти службы чужих «бывших» не прессуют, так как эти «бывшие» вполне вероятно могут быть и «действующими», только под гражданским прикрытием. А поэтому, можно предположить, что к Семёнычу приходили и от ГРУ.

— А вот мы сейчас и проверим «папу» на «вшивость», — подумал я и спросил, не глядя в его сторону: — А, вот скажи мне, Семёныч, не приходил ли к тебе по мою душу кто-нибудь ещё, кроме комитетчиков?

Через некоторое время Семёныч откашлялся и сказал: «Нет, не приходил».

— О, как! — подумал я, сам себе улыбнулся и продолжил проверять «папашу». — А если придут, что скажешь?

— Что есть, то и скажу. А то они это сами не видят? Думаешь, они не проверили твои «примочки»? Да, только качество пайки, может сказать о многом. Это, как работа на ключе… Сразу видно, новичок работает, или профи. Так и твои схемы… Это же картинки. Их на стену можно вешать в рамочках. Ведь, одно дело принципиальная схема на листочке, а другое дело — архитектура, компоновка на текстолите. Это две большие-большие разницы. Но ты и их умудряешься не запороть. Ведь Василий говорил, что ты не запорол ни первую свою пластину, ни последующие. И что об этом думать?

Я усмехнулся и широко улыбнулся. Мне были понятны тревоги этого человека. Понимал и я, что моё будущее совершенно не безоблачно. Он чувствовал и это, однако успокоить его я не мог. Кто бы меня успокоил? Можно было бы прекратить производство «радио-товаров», но зачем? Я уже «засветил» свои супер-способности, и привлёк внимание власть имущих. Теперь надо было лавировать и не злоупотреблять своей памятью.

То, что Семёныч стал ко мне ещё ближе, давало мне шанс не сгинуть в этом мире. Я бы всё равно не смог удержаться в рамках «детскости» и проявлял бы свою неординарность всё чаще и чаще. Необычных людей никто не любит, а я сильно необычный ребёнок. В моей школе дети уже начали меня бояться. Не сторониться, а по-настоящему бояться.

— Ладно, Евгений Семёныч, я тебе предъявил твоё имущество, делай с ним, что хочешь. У меня сегодня вечерние тренировки по самбо. Пошли домой?

— Ты, я смотрю, уже старый диван для спанья приспособил? Пыль убрал… Даже с потолка…

— Там хорошо! Тишина… И на нём такие сны сняться… Как у Стругацких в «Понедельнике…».

— Что за «Понедельник»?

— Повесть у Стругацких. Фантастика… Не читал?

— Не люблю я фантастику, — поморщился Семёныч.

— А я обожаю. Только читать нечего…

МЫ повернули от набережной к дому.

— Я поеду на Тихую, — сказал Семёныч. — Приберусь. Эх! Не было печали, так предки накачали! Точно, в комитет надо идти сдаваться.

— Погоди. Давай представим, что я тебе ничего не сказал. Утаил, допустим, тайну про архив. Сможешь не расколоться, если допрашивать будут?

— Не знаю, — честно признался Семёныч. — Если кто из наших спецов допрашивать будет, то вряд ли получится, если они захотят дознаться. Соврать-то смогу, не покраснев, а вот утаить, навряд ли… Да и в комитете те же методы допроса с пристрастием.

— Кому ты нужен с пристрастием тебя допрашивать. Пусть меня допрашивают. Мне двенадцать лет. Какие с меня взятки? Я посмотрел… Если паркет обработать строгательной машинкой, отциклевать, заполировать, люк вообще не заметишь.

— Можно дверь в подвал замуровать. Она же утоплена в стену почитай на полтора кирпича. Да и замурована она, вроде была…

— Замурована-замурована… Там и кирпич в уголочке лежит. Видимо, дед твой, или отец нашли записи предка, вскрыли дверь, а закрыть не успели.

— Наверное — отец. Что-то смутно помнятся мне разговоры о передаче золота государству… Помню, что дед был сильно против. Громко они ругались с отцом. Дед, кстати, пережил отца лишь на год. Они с бабкой вместе сгорели. Да-а-а…

— Интересно, если бы сдали золото государству, помогло бы это отцу твоему, Семёныч? Как думаешь?

Семёныч дёрнул щекой.

— Навряд ли… Подумали, что ещё где-то сокрыто.

— У предка твоего золотые прииски по всему краю были. Он и твой прадед вели переписку с Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым. Похоже, что прадед твой был весьма близок с ним и звал его в эмиграцию.

— Слушай, Женёк, не пользуйся такими словами.

— Какими словами? — удивился я.

— «Весьма», «ибо»… Ну, нельзя же так… У меня даже печёнка морщится от возмущения. Тебя, точно, словно из-за кордона забросили, а готовили к заброске русско-говорящие эмигранты.

Я рассмеялся.

— Хорошо, не буду. Двенадцать стульев люблю. Там это: «ибо, ибо…», помнишь?

— Помню. Но не надо…

— Не буду. Сам-то прадед в эмиграцию рванул, а сын его, дед твой, остался почему-то.

— Почему-почему? Надеялся, на что-то, наверное, — поморщился Семёныч.

— Арсеньева после смерти обвинили в том, что он японский шпион и жену его репрессировали и расстреляли.

— С Арсеньевым не всё так просто было, — Семёнычу явно не нравился разговор, но сам прервать его он не мог. — Я слышал, что он помогал разведке американского экспедиционного корпуса, в частности — главе американской военной разведки во Владивостоке, офицеру Берроузу. Свою помощь американским интервентам Арсеньев впоследствии тщательно скрывал, но шила в мешке не утаишь. Всё потом всплыло. И смерть Арсеньева, надо сказать, была очень своевременной. Его бы всё равно арестовали. Своевременной, как говорили наши, для американской разведки. Он умер, вроде как, от остановки сердца, связанной с воспалением лёгких, но врач, когда его вызвали накануне, прописал лекарства и не видел смертельной опасности в его болезни.

Семёныч, похлопал меня по плечу и пошёл дальше на трамвай, а я поднялся в квартиру и завалился на свой любимый кожаный диван. Не хотелось ни о чём думать, и я просто лежал, уставившись в очищенный от паутины и пыли потолок с лепниной. Организм тошнило от размышлений, ко мне вдруг пришёл «дзэн» и я уснул.

С Халиулиным мы в течение всего этого времени консенсуса так и не нашли. Он был сильнее меня, но я технический арсенал у меня был больше. Он отрабатывал один и тот же приём — бросок через плечо с колен. Когда я хотел, он ловил меня на него, но чаще у меня срабатывал рефлекс от прохода в ноги, а именно — отход назад и атака соперника локтями или кулаками в спину. В спину руками я попадал редко, но заваливал противника на спину часто, и это категорически не нравилось чемпиону края.

Он мотал меня из стороны в сторону, накручивая на плечо, но тогда я просто делал зашаг чуть дальше и он промахивался. В конце концов, это ему надоело, и он отказался со мной тренироваться. Это случилось примерно месяц назад. Тренер сначала удивился, увидев, что я сижу на ковре и, как всегда в паузах отдыха, делаю растяжку ног, спины. Потом подозвал чемпиона и о чём-то с ним поговорил. Позвал меня.

— Он говорит, что ты не даёшь ему отрабатывать приёмы. Ты же его спарринг-партнёр и не должен мешать проводить приём.

— Даже когда мы боремся и мне сказано сопротивляйся в полную?

— Не понял… В чём дело, Нурик?

— Он не даёт мне бороться. Сам ничего не делает, и мне не даёт. Он, как червяк извивается и уходит от моих бросков, — сказал через зубы чемпион и отвернулся от нас.

— Так вы, всё-таки боретесь? — зловеще произнёс тренер.

— Ну, боремся. Ему всё равно бы за это «пассивность» показали.

— Сейчас — да. Пока у него силёнок не хватает, а через год он тебя по ковру раскатает, как блин. Не стыдно будет? Он занимается полгода всего, а ты семь, и ты его «сконтрить» не можешь? Лови. Раз ты говоришь, что он проскакивает, лови его ногу рукой и бросай через руку. Вот смотри…

Полукаров вышел на ковёр и поманил меня к себе.

— Не боремся, но делай уход.

Он потянул меня вправо от себя, я переступил, он нырнул мне в ноги, развернувшись спиной, я шагнул дальше и, споткнувшись бедром о его левую руку, завалился на бок.

— Забываем старое, — сказал он с сожалением. — Не бывает на чемпионатах СССР простых соперников и там не победить простыми бросками. Каждый бросок — это комбинация. Работайте. Тебе, Нурик, достался бриллиант, а не соперник для тренировки. Цени его и береги. Он тебя на чемпионат СССР выведет, а потом и на мир.

И Нурик стал меня беречь. Он так и говорил речитативом, когда меня «выводил» и «натягивал» на бросок: «Как повяжут галстук, береги его. Он ведь с красным знаменем цвета одного». И так раз за разом, пока я не взмолился:

— Нурислам Хазылганович, ну пожалуйста, прекратите. Или я перестану ходить на тренировки.

— Что не так? — спросил он.

— Эта ваша присказка… Она достала уже.

— Да? — удивился чемпион. — А мне с ней удобно. На раз, два, три — попытка броска, ты уходишь, я следующие «раз, два, три»… На четвёртый раз тебя ловлю. Как-то так легче, что ли… Ну, раз тебе так плохо, придумаю другое.

И чемпиону пришлось придумать другое, потому, что и я начал тоже контрить на его «раз, два, три», и ломать ему ритм своими «синкопами».

Этим мы занимались и сегодня. Чемпион уже приспособился ко мне и бросал меня гораздо чаще. Однако и я приспособился к нему и стал ловить его. Особенно на мои любимые подсечки, боковые и передние подножки с падением. Их я «лепил» в своё время любому мастеру, если, конечно, удавалось раскрутить. Однако сегодня точно был не мой день и падалось мне гораздо чаще.

Честно говоря, золото, обнаруженное мной в подвале Семёновского дома не давало мне покоя не месяц, а больше. Сейчас был март, а нашёл я его седьмого января. Это Семёнычу я сказал, что месяц, а сам мучаюсь с мыслями о НЁМ уже больше двух. Приду, сяду и смотрю на ящики с самородками и золотым песком. Лампочки повкручивал перегоревшие и сидел смотрел… Потом, день на пятый, как раз к концу каникул, вдруг представил себя, «сидящим с смотрящим» и вспомнил ослика Иа…

— Душераздирающее зрелище… — говорил ослик, видя своё отражение в луже. Я же имел ввиду, и себя и то золото, на которое пялился целыми днями.

А ведь поначалу у меня была мысль не показывать «схрон» Семёнычу, да не прижилась она в моей двойственной душе.

После каникул я стал ездить в свою школу через весь город и мне это сильно не понравилось. Одно дело, вставать рано, ради удовольствия пробежать кросс, а другое дело, плестись рано утром до трамвая с ранцем, а потом стоять в плотно набитом вагоне пятнадцать остановок.

Я терпел месяц, терпел два. Наконец-то «терпелка» моя сломалась. Короче, я в тот же «судный день» позвонил вечером Семёнычу и упросил перевести меня в ближнюю школу. Он долго не сопротивлялся, а только сказал: «Тебе там трудно придётся, Женёк».

На следующий день он взял выписку из паспортного стола. Вместе с заявлением отнёс её во Фрунзенский РОНО. Получил там направление и отвёз его в сорок шестую школу. Через четыре дня я уже учился в другой школе.

Здесь мне учителям ничего доказывать было не надо. За меня говорили мои четвертные и текущие отметки в дневнике, отсутствие замечаний по поведению. Каждый из учителей, позволил себе провести опрос по домашним заданиям, потому, что мальчишек, учащихся почти на одни пятёрки встречали редко, и стали тихо обсуждать меня в учительской между уроками.

К сожалению, ребятам в классе не понравилось, что я за неделю заработал двенадцать пятёрок, в том числе и по физкультуре, но не мог же я, ради них, строить из себя дурака, получая тройки, и решили «отличника» наказать. Когда я в субботу после уроков вышел из школы, меня поджидало восемь человек. Я пересчитал их по головам и нервно рассмеялся:

— Иду с дружком, гляжу стоят, они стояли ровно в ряд, они стояли ровно в ряд их было восемь, — пропел я. — Что, по одному слабо? Сцыкотно? Давайте один на один? С каждым? Восемь раундов?

Я сплюнул себе под ноги.

— Ты у Юдина тренируешься? — спросил самый рослый и я понял, что он не из нашего класса.

— Ну… — неопределённо ответил я.

— А то и ну… Мы не драться с тобой будем, Семёнов, а бить. Чувствуешь разницу?

Рослый парнишка заржал, остальные загыгыкали.

— И возможно, ногами, — добавил другой пацан, чем «гыгыканья» добавил.

— А ты чувствуешь? — спросил я, уже вставив капу и наматывая на левый кулак бинт. На крыльце школы они мне всё равно ничего не сделают, поэтому у меня была куча времени, чтобы подготовиться.

— Что чувствую? — спросил рослый.

— Зубы свои! Пощупай их языком, а лучше пальцами… Сейчас будешь собирать их на земле. Это чтобы с чужими зубами не перепутать. Их сейчас там валяться не меньше десяти будет. И все пощупайте! Чтобы чужие не подобрать. И не потому, что я такой жестокий. Просто я не смогу бить слабо. Вас много и каждый из вас захочет меня ударить, а мен этого не хочется и мне придётся отмахиваться. А когда отмахиваешься, — удары не контролируешь. Сразу предупреждаю, чтобы без обид.

Я сделал им «козу» сразу двумя руками и скривил «страшную» рожу.

— Не я плохой, а жизнь такая. Пошли, мазурики, — бросил я и, спустившись с крыльца, быстрым шагом двинулся вдоль школы за её левый угол. В школе ещё шли занятия, но классы первого этажа, где занималась малышня, уже были пустые.

— Ты чо сказал? — крикнул мне кто-то в след, но я не обернулся и быстро достиг угла школы.

— Он сейчас сдрыснет! — крикнул ещё кто-то и я услышал за собой топот ног.

Я дал им себя догнать и аккуратно всадил самому первому задний удар правой ногой в живот, а следующему зарядил левой ногой «ёкогери». Они оба, наткнувшись на подошвы ботинок, просто осели, как проколотые надувные игрушки. Ещё одного, который оббегал «павших», я «нежно» угостил внешней стороной правого кулака боковым ударом в челюсть с разворотом корпуса. Остальных набегающих, отступая, стал встречать двойками, тройками, четвёрками.

Бегать я мог долго, вот я и бегал. А они бегали за мной, натыкаясь на мои серии. Конечно же я не собирался выбивать им зубы. Что я зверь какой. Выбитый зуб, это — проблема, как для них, так и для меня. Это плохая память обо мне на всю жизнь. И зачем это мне? Я хотел отделаться «малой кровью» для них. Меня же догнать, поймать и «наказать» было очень проблематично. Я был быстрый, вёрткий и заранее скинул своё пальтецо, оставив его на крыльце школы вместе с ранцем.

Свитер и много движений не давали телу замёрзнуть. Да и денёк стоял солнечныый.

Серии верх, верх, низ, или низ, верх, верх, низ — заходили за здрасти. Четверная серия была моей «короннкой». Большинство боксёров успевают нанести в, основном, два или три удара, потом делают уклон или нырок, давая противнику ответить. Редко кто из разрядников может позволить себе четверную серию, а поэтому, мой четвёртый удар левой в печень проходил, практически, всегда.

Я тоже нырял от удара противника, но нырял с ударом. Вообще, мои нырки и уклоны с ударами, или блоками, которые в боксе назывались «отбив-подбив», в это время были чем-то неправильным. Да и в нашем мире этой в четыре удара использовали профессионалы высочайшего уровня. Мне, допустим, её показал когда-то давно мастер спорта международного класса по боксу.

Поняв, что с мальчишками справляюсь относительно легко, мне редко прилетал скользящий удар, я отступал, потом сокращал дистанцию, наносил серию и противник сворачивался в позу эмбриона. Скоро их осталось «всего» трое и эти трое стояли и не знали, что делать. Пятеро корчились сидя на асфальте почти в одинаковых позах, а эти просто стояли и тупо пялились на учинённое мной «мамаево побоище».

— Я предупреждал, пацаны, поэтому без обид. Это я вас ещё ногами сильно не бил.

Прыгая на носочках, как мячик, наполненный чистейшим адреналином, я мог в таком темпе драться ещё минут тридцать.

— Ну, что, смелые остались — спросил я, — или разойдёмся?! Подходите-подходите, не мне же за вами гоняться. Это вообще позор будет. Да и драться не я хотел. Все разом давайте?! Я не стану убегать, но, предупреждаю, буду бить ногами.

Мальчишки двинулись в мою сторону, обходя скорчившихся товарищей. Позволив им обступить себя, я сделал имитацию движения рукой к переднему, но ударил ногой правого боковым толчком «ёкогери». Потом аккуратно пробил «маваси» левой ногой первому в печень, а третьего насадил на задний удар правой ногой тоже куда-то в живот. Детей бить ногами по головам я себе категорически запретил.

Финальный аккорд схватки был эффективным и эффектным. Его видели все мои противники, практически добровольно отказавшиеся от боя, потому, что сильно контуженных, слава Богу не наблюдалось. Однако я посчитал необходимым подойти к каждому и спросить, не нужна ли ему помощь. Одному даже помог подняться с земли. К моему удивлению со стороны побитых не имелось претензий. Они смотрели с удивлением, но без злобы. Самый рослый мальчишка, получивший первым и первый очухавшийся, спросил:

— И где это так ногами махаться учат?

— Это называется — боевое самбо. Я ещё у Полукарова тренируюсь с Халиулиным. Знаете такого?

— Да, кто ж его не знает? Мы тут все самбисты. А что мы тебя не видим в зале? — удивился другой крепыш?

— Говорю — же, с Халиулиным занимаюсь с семи часов. Его партнёр. Он на мне готовится к чемпионату Союза.

— Хрена себе! Пацаны, так это же наш пацан, самбист! А как ты… И бокс и самбо? Мы тоже с боксёрами совместно по воскресеньям тренируемся. Они нам дают, мы им. Но чтобы как ты… Охренеть!

Ребята подходили и жали мне руку. Обид не было и слава Богу…

А в середине апреля, когда я пришёл из школы, в моей квартире тихо «шуршали» мужчины в синих рабочих спецовках. Семёныч сидел на стуле за круглым столом слегка уставший. Напротив него сидел человек в сером костюме и что-то писал. Меня они встретили по-разному: товарищ в сером лишь вскинув на меня глаза, причём рука его продолжала писать, а Семёныч, долгим взглядом и скупым словом «привет».

— Привет, — поздоровался я с Семёнычем.

— Здравствуйте, — обратился я ко всем и, посмотрев на открытую дверку в «закрома», спросил. — А что тут происходит?

Мне не ответили.

— О, как! — удивился я мысленно и спросил. — Так, может, я пойду?

Следователь вскинул голову и, спокойно посмотрев на меня, просто сказал:

— Ты нам будешь нужен. Посиди на диване пока.

— Я, во-первых — хочу в туалет, во-вторых — хочу кушать. Можно мне в туалет и кушать?

— Одновременно? — отреагировал на мою шутку своей товарищ в сером.

— Можно и одновременно, только я, пока вы надо мной издеваетесь, сейчас описаюсь.

Следователь посмотрел сначала на меня, потом на одного из «рабочих» и кивнул головой в мою сторону.

— Выведи его.

— Оба, на! Выведи! Я уже задержан? — мелькнули мысли.

Человек в синей спецовке проводил меня к туалету и постоял в открытых дверях пока у меня всё не закончилось. Потом я прошёл на кухню, достал из холодильника жареную навагу, включил электро-кофеварку и сел обедать. «Синеспецовочник» так и стоял в дверях, пока меня не позвал следователь.

— Евгений, э-э-э, Семёнов, ты уже покушал? Тебя можно помучить?

— Нельзя! Детей мучить нельзя! — ответил я и вышел из кухни. — Или вы и своих детей дома мучаете?

— Евгений! — просительным тоном произнёс Семёныч.

— Да, пусть-пусть, — хохотнул следователь. — Говорили мне, что ваш Евгений не простой мальчик. Интересно посмотреть.

— А что на меня смотреть? На мне узоров нет! — с вызовом сказал я.

— Женя! Прекрати! — уже сердито бросил Семёныч тоном «отца».

— А что он запугивает меня! «Можно тебя помучить…». Вы протокол составлять будете? Так вот я обязательно напишу, что вы меня запугивали.

— Ничего ты писать не будешь. Писать будет твой отец, как твой официальный представитель. У вас, Евгений Семёныч, претензии к началу допроса есть? — спросил следователь жизнерадостно.

— Не знаю пока, — буркнул Семёныч.

— Ух, ты! Допрос! — отметил я про себя. — Ну, наверное… Золото в таком количестве…

— Можем начинать? — так же весело, не комплексуя от эмоций окружающих, спросил следователь.

Повисла тишина…

— Ну и хорошо. Протокол чуть позже оформим, а пока просто поговорим…

— «Просто» разговаривайте со своим сыном и женой, — буркнул я. — А я просто так с вами разговаривать не стану. Не нравитесь вы мне, чтобы мы с вами просто так разговаривали.

— Ха-ха! — чему-то обрадовался следователь. — Хамишь! Боишься, что ли?!

— Нечего мне бояться. Я ничего уголовно наказуемого не совершал.

— Как так не совершал? А из каких деталей ты свои усилители собираешь?

— Повторяю для особо «одарённых»: я с вами просто так разговаривать не собираюсь. По закону вы меня не можете допрашивать более часа без перерыва, а с перерывом не более двух часов. Так что, оформляйте протокол, зачитывайте обвинение, тогда и побеседуем.

— Во чешет! — удивился следователь и переглянулся с моим «выводящим». Тот хмыкнул и дернул головой.

— Может ты, и номер статьи уголовно-процессуального кодекса назовёшь?

— Сами не знаете? Как же вас в следователи взяли?

Я пытался вывести следователя из психического равновесия, но он лишь восхищался мной.

— Молодец какой! Так меня! Так! Ничего не соображаю в юриспруденции.

Я сделал вид, что обиделся и, надув губы, сел на диван.

— Ну, протокол, так протокол, — тяжело вздохнул. — Думал без протокола обойдёмся… Так во всём сознаешься. Поругаем мы тебя с твоим отцом и разойдёмся…

— Ха-ха! — рассмеялся я. — А золото, значит, нам оставите?

— Какое золото? — удивился следователь.

У меня ёкнуло сердце.

— Они, что, не за золотом пришли? — панически вспыхнула мысль.

— Ну, как какое? Вы же тут золото-бриллианты ищите? Или что?

— А что, у вас тут есть золото и бриллианты? — спросил следователь, вскинув брови.

— Может быть, и есть, кто ж его знает, — ответил я, так как спина Семёныча никак не подсказывала, как мне нужно было себя вести и что говорить. — Есть у нас золото и бриллианты, папа?

— У меня нет, — буркнул Семёныч. — Давайте уже по существу, товарищ следователь. Что мы, действительно, воду в ступе толчем.

— Вы, гражданин Семёнов, обвиняетесь в хищении секретной радиоаппаратуры, а потому, сидите и помалкиайте, пока вас не спросят. Сейчас вы, как представитель свидетеля, имеете, замечания по началу допроса?

— Не имею, — буркнул Семёныч. — откуда мне знать, что эта техника секретная, если она на свалке валялась. У меня на все детали бумаги имеются, что они списанные.

— Мы ещё узнаем, кто вам эти «бумаги» подписывал. Разберёмся.

Да, мать его! Допрашивали меня в качестве свидетеля по обвинению Семёныча практически в государственной измене. Статья примерно звучала, как «передача заграницу изобретений, составляющих государственную тайну». Причём, как я понял, это была не статья уголовного кодекса, а статья какого-то указа о государственной тайне.

Кроме этой статьи, предусматривающей наказание в виде лишения свободы сроком до десяти лет, Семёнычу инкрементировали расхищение социалистической собственности в виде радиаторов и точёных на станке нержавеющих ручек.

— Всё, мля, крындец нашей «лавочке», — подумал я. — Что ж так криво-то всё получилось? И это они до золота ещё не докопались. А ведь докопаются!

Меня допрашивали час ровно. Потом следователь самолично допрос прекратил и дал подписать протокол Семёнычу. А я ещё подумал: «Разве можно быть одновременно и обвиняемым, и свидетелем? Даже формально?»

— Всё, — сказал, следователь. — Допрос закончен вовремя. Претензий нет? Нет? Хорошо. Задерживаем мы твоего папу до выяснения обстоятельств дела. Ты с нами сотрудничать не хочешь, хамишь, рассказывать, кто тебя научил радиоделу тоже не желаешь. И разговаривать просто так со мной не хочешь. А это может быть и повлияло бы на выбор мной меры пресечения, так сказать.

— Вы, гражданин следователь, для доверительной беседы выбрали неверную тактику. Запугивание никогда не способствовало доверию. Беседа — продукт доверия и согласия. А согласие, как говорили классики — есть продукт непротивления сторон. Замечаете разницу?

Следователь посмотрел на меня совершенно серьёзно и вздохнул.

— Предупреждали меня коллеги, что ты очень непростой мальчик, да не поверил я им. Что будет, если я попрошу у тебя прощения?

— Я прощу вас, — серьёзно сказал я.

— И тогда мы побеседуем? Ты не устал?

— Устал немного, но хорошая беседа с хорошим человеком не напрягает.

Следователь хмыкнул и покрутил в удивлении головой.

— Ну, тогда, я прошу у тебя прощения, что плохо пошутил. Я, действительно, не хотел тебя пугать.

— Понимаю. Профессиональная деформация… Я прощаю вас. Что вы хотели у меня спросить?

— Кхэ-кхэ! — следователь откашлялся и, нахмурившись, посмотрел на меня. — Даже и не знаю, с чего начать, чтобы тебя не обидеть.

Я ждал вопросов молча, не теша себя иллюзиями, что противник мной повержен окончательно и бесповоротно. Было понятно, что враг лишь отступил и ищет лазейку в моей обороне. Я чувствовал себя ракушкой, которую схватила морская звезда, пытающаяся проникнуть между створками.

— Ну, хорошо… Начнём, наверное с конца… Эти тайные комнаты кто нашёл, когда и как?

— Я их нашёл седьмого января. Совершенно случайно. Пришёл с тренировки и решил ободрать обои. Заметил, что отошёл плинтус. Потянул его вверх… Он оказался не деревянным, а железным. Дверка и приоткрылась. Я толкнул её, она отъехала внутрь.

— Что ты увидел в комнатах?

— Мебель… Рояль. Диван. Шкафы.

— Что было в шкафах?

— Документы: письма, что-то ещё. Я особо не разбирался.

— Ты показывал свою находку Евгению Семёновичу? Говорил ему о ней?

Я отрицательно покрутил головой.

— Не показывал. Не говорил.

— Почему?

Я сделал паузу и скривился, пожав плечами.

— А зачем? Ничего там интересного нет, в этой комнате. Те документы старые… А Евгений Семёныч болел, занят был.

— Он приезжал сюда после того, как ты нашёл тайные комнаты?

— Приезжал, конечно, но я закрывал их, а обои снова приклеил, как они были. Дверь совсем не видна, когда обои наклеены.

— Ну да, ну да… Ты там, я смотрю, мастерскую себе устроил. И старую мебель используешь. Не жалко? Стол там дубовый письменный шикарный, а ты его под свой верстак приспособил. Шкаф тоже… Тумбочки… Их же продать можно за хорошие деньги.

— Вот поэтому я и не хотел никому ничего показывать… Вам бы только продать. А мне на чём своими делами заниматься? А так на этом столе даже стучать молотком можно. Он очень тяжёлый.

— Понятно. Документы ты где нашёл?

— Да, в нём и нашёл. Хотел сжечь, передумал. На рояль положил.

— Больше ничего, кроме документов не было?

— Было… Там в шкафу старые деньги должны были лежать. Много денег, но они старые. Я носил деньги в сбербанк, спрашивал их цену. Там посмеялись. Сказали: «спроси у нумизматов»… Я носил к «железке»[2], но и там дядьки денег за них не давали. Всё пытались мне что-то всучить: марки, книжки. Я подумал, что они от времени дешевле не станут. Вырасту — разберусь.

— Молодец! Правильно. Других денег или ценностей не находил?

— Ценностей? А! Золото-бриллианты? — улыбнулся я. — Нет, это, видимо, кто-то нашёл до меня. И очень давно, замечу. Тут всё в паутине было. Килограмм десять вынес. Как в пещере. И пыли по колено.

— Понято. Кому-то ещё показывали комнаты, документы?

Я обратил внимание, что следователь, наверное не заметно для самого себя, перешёл в обращении ко мне на «вы». Я помолчал, вроде как раздумывая.

— Цыгану одному показал пианино.

— Что за цыган? — следователь вскинул взгляд от пера ручки, которой записывал мои слова и вскинул брови.

— Летом познакомились. Чуть в табор меня не забрали…

— Тебя? В табор? Почему? Как?

— Как-как? Женить хотели на дочери цыганского барона.

Следователь совсем перестал писать и вперился в меня взглядом с выражением непонимания на лице. Пришлось рассказать, как в меня втюрилась дочь цыганского барона. А цыгане, увидев, как я играю на гитаре и пою, захотели чтобы мы с матерью переехали к ним в Молдавию.

— История… — наконец выдал резюме следователь. — И что, твой цыган? Зачем ты показал ему комнату и документы?

— Я не комнату и документы ему показывал, а инструмент. Рояль. Предлагал купить. Но… Роман пока думает. Сказал, что прошу дорого.

— Да? И сколько ты просишь за рояль? — усмехнулся следователь.

— Пять тысяч рублей.

— Сколько?! — удивился следователь. — С ума сошёл?

— Почему сошёл? — надулся я. — Нормальная цена. Я его уже даже настроил. Хотите сыграю? Послушаете, как он звучит!

Я встал из-за стола и быстро пошёл в аккуратно «расширенный» проход в стене.

— Жаль, что вы стену разобрали. Там так тихо было… Спалось хорошо. Да, всё равно рояль вытаскивать и мебель, если продавать. А стену и потом поставить можно будет.

Следователь хотел что-то сказать, потом махнул рукой. А я, не замечая его нежелания меня слушать, прошёл к роялю, на котором стопкой лежали папки с документами, и сел за инструмент.

Та-да-да-дам. Та-да-да-дам. Та-да-да-дам, та-да-да-дам, та-да-да-дам… Прямо с середины заиграл я Бетховена. Рояль играл бурно, как море и шумно, как проснувшийся над ним птичий базар, потому, что я всегда, когда исполнял эту тему, представлял мятущихся над скалами и над морем чаек.

— Ну, вот кто тебя научил так играть? — спросил следователь.

Я провернулся на вращающемся табурете и улыбнулся.

— Вы не поверите, — сказал я.

— А ты скажи, вдруг…

Я покрутил головой.

— Не поверите. Никто меня не учил. Я вдруг сам сел и стал играть. И гитару взял и стал играть. И другие инструменты…

— В это я как раз-таки и могу поверить. Вот если бы ты сказал, что тебя научил играть тот цыган за неделю, тогда бы не поверил.

— А этому, значит, верите? — удивился я.

— Но ты же играешь…

— Играю, — усмехнулся я, вспоминая, что точно так же «убеждал» Семёныча.

— Ты так, наверное и радиотехнике научился? — осторожно спросил следователь.

— Не совсем… Радиотехникой занимался мой отец и потом, чуть-чуть, мой брат. От них я много понял, а потом да… Как-то раз — и понял, что могу собрать усилитель.

— А схемы? — пожал плечами следователь. — Всё понятно. Раз — и есть свет, два — и нет света. Так бывает. Но схемы как тебе в голову приходят?

Я пожал плечами.

— Я их просто вижу. Но ведь это, на самом деле, просто, если знаешь, зачем там детали. Ведь это же «усилитель». Детали просто усиливают электрический сигнал, который поступает от источника звука, убирая паразитарные наводки усиления. И всё…

— И всё, — повторил следователь и хмыкнул. — Действительно. И всё…

— А вы что-нибудь понимаете в радиотехнике? — спросил я, возвращаясь к столу за которым продолжал молча сидеть Семёныч. Он внимательно посмотрел на меня и в его взгляде я почувствовал полное спокойствие и доверие.

— Значит всё идёт правильно, — успел подумать я.

— Совсем немного, — ответил следователь. — Но, что такое усилитель звука, я понимаю. А идеи у тебя откуда? Как ты додумался резать магнит током?

— Вы не поверите! Совершено случайно. Баловался с электричеством. Начертил на железке грифелем линию и пустил по ней ток. Очень красиво получилось. А потом смотрю, а там дорожка, словно кто прокопал. Я ещё и ещё, железка возьми и расколись. Когда надо было расколоть магнит — вспомнил, что можно разрезать.

— Как всё просто, — скривился следователь. — Да-а-а… Про остальные твои выдумки и спрашивать не хочется. Ты лучше скажи про песни. Они откуда?

Я снова пожал плечами, криво улыбнулся и постучал по голове.

— Они меня, честно говоря, уже замучили. Постоянно в голове играет какая-нибудь музыка. Пока не запишу в нотную тетрадь. Как запишу, на какое-то время тишина… А потом снова…

— Какая у тебя сейчас музыка? — спросил следователь.

— Наиграть?

— Наиграй, — вздохнул следователь.

«Рабочие» в синих спецовках уже давно не мельтешили по квартире. Многие из них вышли, остался стоять в дверях только мой «выводящий».

Я снова прошёл к роялю и сев на стул, заиграл и запел:

Я доиграл и допел песню до конца и крутнувшись на стуле, развернулся к следователю.

— Ну как?

— Хорошая песня, — кивнул головой он. — Про какой город? Реки, мосты… Явно не про Владивосток.

— Про Ленинград. Хотел бы туда съездить.

— Странно, почему не в Москву?

— В Москву тоже хочу, но в Ленинграде была революция… Аврора… Белые ночи…

— Ну, белые ночи легко увидеть и в Магадане, — хмыкнул следователь, потом увидел моё напрягшееся лицо и извинился:

— Прости. Это точно — деформация, как ты говоришь, личности.

— Да, ладно. Нездоровые ассоциации с белыми ночами? Север вреден? Понимаю. Это у вас подспудный страх попасть туда, куда сами ссылаете народ.

Следователь прищурился и посмотрел на меня.

— Ну, откуда? Откуда у двенадцатилетнего ребёнка могут взяться такие понятия? Ты, что голос Америки слушаешь?

— Слушаю. Но это не из-за него. У меня старший брат есть. И мы долго жили с ним в одной комнате. А к нему ходили друзья… Да и взрослые на улицах не обращают внимание на детей. А моё детство прошло в железнодорожном депо Первая речка. Там чего только не услышишь.

— Понятно. Ребёнок воспитанный улицей? У тебя своя деформация, у меня своя.

— Ха-ха! Ловко вы выкрутились! Ну, что поговорили? Всё вам про меня понятно?

— Ничего мне про тебя не понятно, — покрутил головой следователь. — Спорт ещё этот… Ладно, что-то можно допустить с творческими конструктами. Мозг ещё не познан до конца. Его возможности, похоже, безграничны, но физическое тело… Откуда у тебя навыки боевого самбо, джиу-джитсу и каратэ?

— Ну, с этим просто всё. Я захотел научиться драться руками и ногами. Начал самостоятельно тренироваться и всё. Сам себе придумал приёмы, пошёл в секцию изучил их на соперниках и всё.

Следователь покрутил головой.

— Не получается. Ты уже пришёл в секцию к Полукарову. Совсем готовым самбистом. Он хорошо помнит, как ты сказал, что тренировался в другом городе. В каком другом городе ты тренировался, Евгений?

— Да, ни в каком. В деревне у бабушки с мальчишками боролись. У нас во дворе Бузиин Аркашка самбист приёмы показывал. Мы с ним боролись и в болото упали. Я сапог потерял. Пришёл, мамка ремня всыпала.

— Приёмы показывал, говоришь? Бузин, говоришь? А теперь ты с чемпионом Сибири и Дальнего Востока борешься на равных, да?

— С кем это?

— С Халиулиным.

— Да что вы ко мне пристали! — позволил я себе «вспылить». — То не так, это не так… Ну, вот такой я не нормальный! Сажайте меня в дурдом! Или в школу для умственно сверх развитых. Есть у вас такие школы?! Для умственно отсталых школы есть, а для таких, как я, есть?

— Есть школы и для таких детей, как ты. Разные у нас школы есть. Например «Суворовское училище» в Уссурийске. Хочешь туда?

Я обалдело покрутил головой.

— Не-е-е… Не хочу.

— Но тебе ведь скучно в простой школе. Ты все школьные предметы наверное до десятого класса заешь? Да?

— Ну… Не все… Математику не знаю, физику, биологию, химию, астрономию.

— Фух, — облегчённо выдохнул следователь. — Хоть это ты не знаешь. А я уж думал, что ты школу экспромтом сдавать будешь и в институт поступать…

— Не-е-е… В институт я не готов поступать. Надо учиться…

— А куда бы ты поступил, если бы сейчас можно было?

— Я? На радио-технический какой-нибудь. Туда, где Сашка наш учился. В Политех.

— А хочешь, я тебя познакомлю с преподавателями этого института? Может они тебе что-нибудь подскажут в твоих схемах.

— Да, мне-то подсказывать нечего. Мои схемы усилителей оптимальны. А ничего другого мне пока не надо. Им подсказать я тоже ничего не могу. Образования нет. Да и слушать они меня не станут.

— Их заинтересовали твои импульсные источники питания. Хотят узнать, как ты дошёл до такого решения?

Я посмотрел на следователя и усмехнулся.

— И что я им скажу? Что не хотел мотать большой трансформатор и решил сначала сгладить ток, инвертировать его, а уже потом понижать трансформатором.

— Аот-вот…

Это они и хотят от тебя услышать. Про инвертор, блок управления… можешь к ним съездить?

— Да, пожалуйста. А может лучше они ко мне пусть приедут? Если им надо, пусть они и приезжают. Мне-то точно они не нужны.

Следователь покачал головой и сделал недовольное лицо.

— Совсем ты, Евгений, не уважаешь наших учёных.

Я непонимающе заморгал на него глазами и пожав плечами сказал:

— А почему я их должен уважать? Я их и не знаю вовсе. За что мне их уважать? Что они сделали, чтобы их можно было уважать? Это любят просто так, а уважают только за что-то. Или я не прав, папа? — переключил я внимание на совсем замершего Семёныча.

Тот вздрогнул и вжал голову в плечи. Потом он выдал какой-то хрип. Откашлялся и сказал:

— Не знаю я ничего, Женёк. Вот упакуют меня сейчас, и я точно знаю, что упакуют ни за что. А если упакуют в холодную, то знаю, что жить мне тогда осталось шиш да маленько. Вот это я знаю точно…

Он затих, а я посмотрел на следователя.

— А вы говорите — уважение… Какое у меня будет уважение к вам и к вашим профессорам, когда вы моего отца в тюрьму посадите. Ни за что… Вы же сами знаете, что никакого закона он не нарушал и ничего не расхищал, а взяли вы его, только чтобы меня запугать, и чтобы со мной «говорить» было можно. Вы вот сейчас спокойно разговариваете со мной, с ребёнком, у которого вы отца сейчас заберёте и хотите, чтобы я с вами нормально разговаривал и даже может быть уважал. А за что вас уважать?

Я говорил это так спокойно, что у меня у самого по коже пробежал мороз. А на следователя смотреть было страшно, так он побелел. Не ожидал он от меня такой «подлянки». Хе-хе-хе…

— Кхе-кхе, — как нельзя вовремя раздался кашель одного из «рабочих». — Пройдите сюда, товарищ следователь. Тут кое-что интересное нашли.

Следователь окинул меня хмурым взглядом и, посмотрев на позвавшего его «рабочего», тяжело поднялся из-за стола и прошёл в «тайную» комнату. Его не было «с нами» почти ровно двадцать семь минут и я понял, что они нашли спуск на первый этаж.

— Ну, наконец-то, — мысленно выдохнул я. — Зря я, что ли, сдвигал рояль и сегодня ножками стула ёрзал по вспученному паркету и смотрел, за что они там цепляются, привлекая внимание «рабочих» и следователя?

— Про люк в подвал и лестницу кто-нибудь из вас знал? — спросил следователь, устало садясь за стол и смотря мне в глаза.

— Я ни про какой подвал не знаю, — сказал я. — И ни про какую лестницу.

— Ты полы в комнате мыл?

— Я. Много там пыли было. Я сверху сначала убирал. Потом пылесосил, а уже потом мыл. Пять вёдер поменял.

— И люк не видел? — хмыкнул следователь.

— Где? В потолке? Тьфу! Какой потолок?! Про подвал же речь! Нет! Не видел я в полу люка.

Я, действительно, так много мусора на полу собрал и так мыл, что тонкая щель ею забилась и контрастировала с паркетной «ёлочкой». Зато было видно, что люк долго никто не вскрывал.

— Какой подвал? — подал голос Семёныч. — У нас же второй этаж?

— А пойдёмте, посмотрим, «какой подвал», — предложил следователь.

Я подскочил, демонстрируя мальчишеский интерес. Семёныч встал со стула задумчиво, тяжело и с неохотой.

Люк в комнате квадратно зиял, приглашая вниз. Мы спустились по чугунной лестнице. Семёныч напряжённо и непонимающе хмурился, играя недоумение. Играл, на мой взгляд, бездарно. Его, что, серьёзно «прибила» угроза «посадки»? Странно. Мне раньше думалось, что такие люди должны быть постоянно готовы «присесть». Как Павел Судоплатов, например, или Старинов…

Я искренне веселился, потому что моя уловка сработала, и пытался посмотреть на всё, что я видел раньше, другим взглядом.

— Какой же это подвал? Это первый этаж. Магазинные полки… Склад, наверное, — высказал предположение Семёныч. — Вон и дверь… Только она…

Семёныч оглянулся, мысленно определяясь по сторонам света.

— Только она во двор, почему-то уходит, — неуверенно продолжил «размышлять» Семёныч.

Вот сейчас я ему, как режиссёр всего происходящего, поверил. Молодец, Семёныч! Хорошо сымпровизировал. Мы же не репетировали с ним. И после того случая тут больше ни разу не был.

— Это, как раз, и есть спуск в подвал, — сказал следователь. — Что в том подвале, товарищи?

— О! Не граждане, — заметил я мысленно. — Уже прогресс.

— Не уж-то клад? — спросил я постепенно наполняясь норадреналином и даже немного подпрыгивая от «нетерпения». — Пойдёмте, посмотрим?

— То есть, вы хотите сказать, что ни к этому помещению, ни к тому, что в подвале, вы никакого отношения не имеете?

— Не имеем, — пробубнил Семёныч.

— А вдруг там сокровища?! — воскликнул я. — Сейчас скажем, что не имеем, и всё! Тю-тю! Чёрт!

Я с ожесточением ударил ногой в стеллаж.

— Что такое?! — участливо спросил меня следователь.

— Ведь если там сокровища, а мы их не находили, они же все государству уйдут? И нам никаких двадцати процентов не «обломится»?

Следователь с интересом посмотрел на меня.

— Странно, что об этом говоришь ты, а не Евгений Семёнович.

— Так, обломится или нет? — повторил вопрос я, внешне «зверея».

— Если не ваше, то не «обломится». Если вы нашли, то вам полагается, ты правильно сказал, до двадцати процентов. Смотря какой клад. Ну… Ваш клад, или нет? — усмехнулся следователь.

— А там клад? — спросил Семёныч.

— Сначала вы скажите, что там лежит и кто это нашёл?

Я смотрел на цепочку следов, оставленных в пыли следователем и «рабочими» и мысленно себе аплодировал. Они уже, балбесы, затоптали то, что у меня не удалось засыпать потолочной пылью, которую я, как художник, собирал по всему подвалу и первому этажу, засыпая свои следы.

— Да, хрен его знает, что там лежит⁉ — недовольно ругнулся Семёныч.

— Золото-бриллианты! — выкрикнул я. — Пять мешков.

Следователь устало усмехнулся.

— А вот и не покажу я вам тогда, что лежит в подвале. Раз вы к этому никакого отношения не имеете. Это — государственная тайна.

— И хрен с ним, с подвалом. Мне самому в подвал идти. Про тот я больше знаю, чем про этот. Что, или кто, там «лежит», догадаться не трудно.

— Да, ладно, вам, Евгений Семёнович. Вы серьёзно, что ли? Мы же с вами договорились, что если мальчишка не будет ерепениться, то поговорим просто и всё.

Я раскрыл рот и посмотрел на коварного Семёныча.

— Хрена себе! Семёныч, это как? Ты сына помогал «колоть»?

— Да, ну тебя, Женёк! Что там тебя «колоть»? Я им всё, что ты мне тогда рассказал, и рассказал. А тебе что скрывать? Не дури, а? Голова уже болит от этого кордебалета. Подвал ещё какой-то… Что там, товарищ следователь?

Следователь ещё раз посмотрел нам в ожидающие ответа лица, и покрутил головой.

— Не имею права. Сейчас эксперты будут работать. Квартиру мы пока опечатаем. Езжайте домой.

— Не понял… Как это опечатаете? А мне в школу с Тихой прикажете ездить?

— Ну, ездил же ты на Тихую, — рассмеялся следователь.

Настроение у него было отличное, и я понимал его. Наверх я вытащил документы, касающиеся только семьи Семёныча. Всё остальное, в том числе и белогвардейский архив, и архив американского экспедиционного корпуса, я оставил на прежних местах. Каким образом американский архив оказался в подвале дома Семёныча, я представить себе не мог. Выкрали его? Наверное. Кто? Арсеньев с дедом Семёныча? Наверное. А кто ещё? И что мне оставалось думать, когда я наткнулся на агентурную картотеку и личные дела американской агентуры, и что делать. Как мне было их не отдать любимому государству?

Пришлось документы отдать. И золото тоже отдать. Не получалось не отдавать золото, а было так жалко, что я весь чесался. Пока не додумался позвонить цыганскому барону. А кому мне ещё было звонить? Билу Клинтону?

— Привет, Роман Григорьевич, — поздоровался я с папой цыганской девочки Татьяны, когда позвонил ему на третий день моих страданий над златом и перебором картотеки «американских» засланцев.

— О-о-о! Евгений! Как я рад тебя слышать! Тебе жутко повезло, что ты меня застал дома! И мне жутко повезло, что я задержался дома. Мы уезжаем к родственникам в Румынию. Ты уже передумал и хочешь к нам приехать. Это хорошо, потому, что Татьяна так и не перестаёт о тебе думать.

— Подождите, Роман Григорьевич. У меня платный звонок, а мне нужно с вами сильно посоветоваться.

— Так, советуйся, чего ты молчишь?

— Кха! — кашлянул я так в трубку, что цыган «ойкнул». — Что это там у тебя гавкнуло? Собачку завёл.

— Рояль я себе завёл «Шрёдер». Слышали про такую немецкую фирму?

— Солидная фирма, но не немецкая, а российская. Это старейшая фирма по производству фортепиано в России. Иоганн Фридрих Шредер был одним из немногих российских производителей, прославившихся и на международном уровне. У тебя на чугунной раме?

— На чугунной, — подтвердил я.

— Значит инструмент выпущен уже после восемьсот шестьдесят второго года. Это очень надёжная вещь. Играет?

— Очень даже вполне себе… В очень хорошем состоянии. Думаю, он появился во Владивостоке в году девятисотом. Это рояль первого гражданского жителя Владивостока и он стоит у меня в квартире.

— В твоей квартире стоит рояль? — удивлению цыгана не было предела. — Евгений, как это возможно?

— Э-э-э… Роман Григорьевич, я сейчас живу в такой квартире, где может стоять рояль. Так вот… Я хочу его продать. В половину цены. Из уважения к вам, Роман Григорьевич и к вашей дочери Татьяне.

— А какая цена?

— Пять тысяч.

— Ну-у-у… Что ж… Хорошая цена. Красивый, говоришь?

— Из корня карельской берёзы сделан. Дерево само поёт.

— Из корня карельской берёзы? — удивился цыган. — Ни разу не видел такой инструмент. А ты электрогитару сделал? Как мечтал?

— Сделал. И она очень неплохо играет. Приехали б вы ко мне, Роман Григорьевич, я бы вам такие вещи показал. Вы очень сильно удивитесь. Очень…

Последнее «очень» я произнёс так значительно, что цыган на минуту завис.

— Мне срочно нужно выехать в Румынию, но сразу после неё я еду к тебе.

— Тогда к вам будет просьба. Сможете купить в Румынии транзисторы?

— Ну-у-у… В принципе… Тебе я не могу отказать, Евгений, ты же понимаешь… Кхе-кхе…

— Я успею дать вам телеграмму с номерами?

— Если только «молнию». Мы завтра уже уезжаем.

— Всё, звоню на почту. Приедете, деньги отдам.

— Хорошо, — как-то обречённо произнёс цыган я понял, что ему придётся тратить валюту.

— Две цены отдам.

В телефонной трубке послышался облегчённый выдох.

— Да-да, хорошо, Женя. Жди меня дней через десять. И адрес укажи в телеграмме. И телефон.

— Хорошо-хорошо…

Чтобы отправить телеграмму, мне пришлось брать наличные и бежать на главпочтамт. По телефону почта «молнии» с названием транзисторов не принимала. Мне пришлось брать с собой чешский транзистор и показывать.

— У меня знакомый за границу уезжает в командировку в Румынию. Обещал привезти мне оттуда транзисторы, — сдуру ляпнул я.

— Какая заграница? Ты это что, мальчик? Мы за границу телеграммы шлём только с разрешения органов. А ну, ка, посиди ка… Девочки, придержите его…

Девочки меня придержали. Старшая «телеграфистка» куда-то позвонила, кто-то пришёл, прочитал мою телеграмму, посмотрел на транзистор, на меня, на старшую.

— Вы что панику разводите? — спросило он добродушным тоном так, что старшая телеграфистка присела. — Телеграмма куда? В Румынию? Нет в столицу нашей Молдавии — Кишинёв. Мальчик радиолюбитель… Да, Евгений Дряхлов?

Я кивнул так, что у меня чуть не отстегнулась голова от шеи и клацнули зубы. Человек в сером костюме улыбнулся.

— Он вам даже свидетельство о рождении принёс. А почему «молния»?

— Они завтра уже едут…

— Понятно. Принимайте и отправляйте, девочки. У парня времени совсем нет.

«Девочки» засуетились. Мужчина в сером пальто и сером костюме потрепал меня по шевелюре и ушёл.

Роман приехал, так, как и сказал, ровно через десять дней. Когда я пришёл со школы, он сидел у меня в квартире и играл на рояле. К тому времени вызванный мной настройщик распарил то, что рассохлось и перетянул струны. Инструмент, действительно, играл неплохо. Громко, бурно.

— У него приятный звук, — сказал гость, — но я его брать не буду. Если тебе нужны деньги я тебе их дам. Ты же помнишь про счёт, открытый на тебя? Даже на нём есть неплохая сумма. Хочешь, пусть мама снимет.

— Нет, деньги мне не особо нужны. У меня неплохо получается зарабатывать. Хотел тебе сделать приятное. Рояль мне не нужен.

— Да, я уже посмотрел твою аппаратуру. Тут её на тысяч пять. Откуда такие заработки? А на счёт рояля… Сейчас не нужен, так потом будет нужен. Ты же песни сочиняешь? На рояле легче всего сыграть, подобрать… Пусть стоит.

— На инструменте играть надо, а я гитару люблю… Да и климат у нас переменчивый. Летом влажно так, что двери не закроешь, а зимой батареи так топят, что рассыхается всё.

— Так, поставь на батареи вентили, чтобы регулировать подачу воды. У нас давно так.

— О, мля! Точно! — подумал я. Странно, что элементарную, полезную «рацуху для дома для семьи» я сделать не догадался.

— Ну, ладно! Значит, отказываешься покупать рояль? Ну и хорошо, пусть стоит. Давай, я тебе покажу то, ради чего, собственно, пригласил, — сказал я и провёл цыгана в свою мастерскую, где стояли, собранные мной усилители и колонки. На некоторые литографическим способом был нанесён логотип «Jonny». Почти «Sonny»… А почему бы и нет?

— Это то, о чём я думаю? Сам сделал? Из таких же деталей, что я привёз? Хорошо выглядит. Как звучит?

— Да, это сделал и собрал я сам. Звучат по высшему классу. Хайфай — минимум. Сейчас включу тебе наш, переделанный мной магнитофон, где стоят похожие усилители и динамики моего собственного изготовления.

Я включил «Ноту». Зазвучал наш школьный новогодний «концерт». Потом я поднёс палец к губам и, подойдя к письменному столу, выдвинул его верхний ящик. В ящике лежала коробочка, наполненная самородным золотом. Я ещё раз приложил палец к губам и, обведя комнату рукой, показал на уши.

— Хорошо звучит. Кто играет? Незнакомые песни.

— Это мой ансамбль играет на школьном новогоднем вечере. Это моя музыка и песни. Нравится? — спросил я, показывая пальцем на золото.

— Очень! — сказал цыган, и улыбнулся. — Какому цыгану не нравится… хорошая музыка. Цыган любит… музыку. Много у тебя… такой музыки?

— Много. Готов отдать на реализацию. У вас, у цыган, получится это, — я показал пальцем на золото, — продать?

— Конечно. Отличная музыка.

Цыган ткнул пальцем в магнитофон.

— Это по Московским студиям звукозаписи разойдётся легко. Но их там не так уж и много.

— С каждой студи по паре тысяч и нормально. У меня три часа отличной музыки. Предлагаю это, — я ткнул пальцем в магнитофон, — переписать на кассеты и продавать в поездах. В студиях звукозаписи есть кассеты по сорок четыре минуты. Вот, считай, сколько концертов можно записать.

— Редко у кого сейчас есть кассетники. Но это ерунда. Мы решим, что можно сделать с твоей музыкой. Ты меня сильно удивил, Евгений. Мало того, что твои музыканты хорошо играют, но и репертуар очень необычный. Слушай, Евгений, у вас тут рядом есть неплохое кафе «Лотос». Мне нравится, как там готовят купаты. Это такие жаренные колбаски с помидорным соусом. Пойдём, пообедаем?

— Пошли. Мы с мамой туда ходили иногда, когда гуляли по городу. Там ещё бульон с яйцом и пирожком дают.

Мы оделись и вышли на январский морозный воздух.

— Давай прогуляемся? — спросил я. — Продышаться надо.

— Давай. Там площадка есть… Там вид на море прекрасный. Ветерок правда…

— Ничего. Нормально.

И мы пошли не к «Лотосу», а сначала по направлению к нему, наверх по улице Пограничной, а потом повернули направо к кинотеатру «Океан» и выше. Там имелась площадка с видом на море, где можно было без опаски поговорить. До неё мы просто шли и молчали, так как в подъём на морозе и ветре разговаривать не хотелось.

— Сколько у тебя? Откуда, я не спрашиваю, но хотелось бы знать степень, э-э-э, зависимости тебя от других лиц, — спросил цыган, когда мы отвернулись к морю и наши губы стали «не читаемы».

— Товара много, — начал я, предварительно включив ультразвуковой шумоподавитель диктофонов. — Товар найден мной лично в моём доме. Остался с прежних времён от предка. Он занимался до революции в Приморье его добычей.

— Примерно сколько?

— Около сорока тонн… Может и больше. По объёму посчитал.

Цыган замер и на некоторое время перестал дышать, потом выдохнул:

— Твою мать!

— Да… Вот такая вот хрень случилась со мной. И главное, что за ним в любой момент могут прийти люди в сером. Я у них на контроле.

— Нихрена себе! И ты мне предлагаешь опередить, э-э-э, этих людей в сером? Это же вышка! Тебе всё сойдёт, а мне — вышка!

— Не хочешь, не надо. Тогда можешь и не возвращаться в квартиру. Сразу езжай в аэропорт. Это я не про то, что мне жалко тебе дать пристанище, но ведь в любой момент могут зайти «они». Может быть, они уже там и тебя ждут? А я тогда прямо отсюда пойду в… Туда, куда надо. Только, действительно, пошли, сходим в кафе, а то я ещё толком не обедал. В школе только перекусил, но там такая еда, что тут же есть хочется.

Я выжидательно посмотрел на цыганского барона, который, не гладя на меня, уставился в заледенелую голубую бухту, покрытую разноцветными парусами буеров, пролетающих, словно бабочки, вдоль берега.

Не дождавшись ответа, я тоже повернулся лицом к ветру и уставился на ледовое шоу.

— Молодые люди⁉ — услышал я обращение сзади и заметил, как цыган вздрогнул. Я с деланным любопытством обернулся «по-детски хлопая ресницами».

Буквально на следующий день мы начали операцию, по выносу золота.

Оклик сзади словно сбил с цыгана окалину. Это, слава Богу, оказался кто-то из прохожих, попросивший прикурить, но Роман сказал, что не курит, хотя я точно знал, что он курил. Может это был и не настоящий прохожий, а обычный сотрудник «конторы». Но после этой встречи, цыганский барон словно сбросил старую шкуру, или, как уже было сказано выше, окалину.

Он заискрился улыбкой и задвигался импульсно. Он едва удержался от того, чтобы не подбросить меня вверх. Но остановился на том, что просто потряс меня за плечи, чуть присел и заглянул в глаза.

— Нормально, Евгений! Страха нет, один задор. Завтра же всё решим. Мы подгоним машину и продадим твою старую мебель.

— Хорошо, — согласился я. — Пойдёмте, поедим купат.

Назавтра в школу я не пошёл, потому, что с самого утра приехала грузовая машина «Мебель» и четыре гражданина цыганской наружности занесли мне ящик с двухкамерным холодильником, ящик с большим телевизором «Рубин — 401». Две других цыган, разобрав стену, вынесли буфет, шкаф, стол, этажерку, коробки, старый холодильник, старый телевизор, диван «Ладогу» и другую мебель. Вместе с коробками и мебелью цыгане вынесли около пяти тонн золота.

На следующий день ввоз и вывоз «мебели» продолжился. Я обновил кухонный гарнитур, электроплиту, спальный гарнитур, обзавёлся итальянской стиральной машинкой-автомат фирмы «Мерлони Проджети» и инверторным кондиционером «Хитачи». В этот день вынесли в чём только возможно и вывезли в неизвестном для меня направлении ещё около пяти тонн самородного золота.

На третий день туда-сюда «шастали» «строители» с сумками и наконец-то пришёл участковый. Хорошо, что он меня, как и Семёныча, хорошо знал, а Семёныч был мной предупреждён, что я решил перестроить свою спальню, надстроив второй этаж, и поэтому у нас работают строители. К этому времени стену уже заложили, и разобранную стену у входа в «Тайную комнату» заложили.

Участковый прямо из нашей квартиры позвонил Семёнычу, поговорил с ним и, попрощавшись, вышел. «Строители» после ухода участкового продолжили выносить из квартиры в мешках «мусор».

Второй этаж они мне тоже, кстати, соорудили: с лестницей и рабочим местом под верхней частью окна. И пол, кстати, профуговали и отциклевали везде в квартире. Мешали мы соседям неделю, но вполне законно. Жалоб от них участковому более не поступало, но он наведывался ещё два раза по собственной, как он говорил, инициативе.

— Да ты не расстраивайся, Евгений. Думаю, мы за дня три управимся.

— Ну, тогда я на больничный уйду, — махнул я рукой.

— Какой у тебя «больничный» передразнил меня следователь. — Справка у тебя. А чем болеть будешь?

— Нога у меня что-то болит. Колено подвернул на тренировке. Не смогу далеко ходить. Поболею лучше дома.

— Поболей-поболей, вдруг нам понадобишься.

— А вы точно, Евгения Семёныча не заберёте?

Следователь посмотрел на меня.

— Вот если к профессорам в «Политех» съездишь пообщаться, не заберу.

— Вот сука, — подумал я и тут же мысленно продолжил. — Сам ты сука, подумал следователь.

— Съезжу, — улыбнулся я.

— Значит — без обид?

— Без обид. А может быть скажете, что вы там нашли?

— Если начальство разрешит сказать, ознакомим.

— А имущество наше не пострадает? Новое всё-таки…

— Где ты такое приобрёл, кстати? — хитро прищурился на меня следователь.

— Цыган знакомый поспособствовал. Я его дочку летом от хулиганов защитил, вот он и расщедрился. Всё хочет меня женить на ней.

— Тебя?! Женить?! А женилка выросла?!

— Так и я говорю ему, что не выросла, а он говорит, что они подождут. Очень ему нравится, что я радиотехникой занимаюсь. Вон, все мои усилители увёз. Сказал, его цыгане разберут.

— А тебе его дочка нравится?

Я покрутил головой.

— Красивая, конечно, но… Вий смотрели? Вот там «паночка» — вылитая Татьяна.

— Там Варлей снималась. Она, что на Варлей похожа? Такая же красивая?

— Ещё красивее. Но мне во сне снится, как она меня пытается задушить.

— Фу, мля, страсти какие. Даже перекреститься захотелось. Можешь ты жути нагнать, Евгений. У меня аж мороз по коже пробежал. Тебе в следователи надо идти работать. Есть в тебе, э-э-э, магнетизм. Тебе никто об этом не говорил?

Я отрицательно покрутил головой, но и сам почувствовал, что пробил «шкуру» матёрого следака.

— Так, что на счёт сохранности имущества? Опись, протокол, сдал-принял, отпечатки пальцев…

— Имущества, нажитого непосильным трудом? На какие доходы куплено это всё, можешь сказать?

— Сказано же уже — подарок Романа Григорьевича Жемчужного. Вон и документы на всю мебель, материалы и оборудование. Там же и его адрес с телефоном. Можете звонить, вызывать на допрос.

— Это ты ему телеграмму «молнию» слал?

— Ему.

— Привёз транзисторы?

— Привёз.

— Заплатил ты ему двойную цену?

Я нахмурился.

— Знаете, что, гражданин следователь, вы злоупотребляете служебным положением. Допрос окончен?

Следователь с улыбкой кивнул.

— Вот и разговор окончен. Евгений Семёнович. Прошу вас, как моего официального представителя, проследить, чтобы переданное мне Романом Григорьевичем имущество, было описано и внесено в протокол осмотра места происшествия и опись.

— Не беспокойся, Женёк, — усмехнулся Семёныч. — Твоё приданое останется в целости и сохранности. Уж я прослежу.

— Так вы, что, тоже в курсе про сватовство вышего, э-э-э, двенадцатилетнего сына? Это противозаконно, жениться по цыганским обрядам и традициям.

— Ни кто никуда не женится. Сказано, же вам… Благодарность это такая за спасение дочери цыганского барона.

Следователь фыркнул.

— Какого «барона»? Выдумаете тоже…

— Короче… Будете опечатывать квартиру? Описывайте. Нет — прошу покинуть помещение, если опончили процессуальные действия.

— Ещё один законник выискался, — вздохнул следователь и достал бланк описи.

Три дня я бегал кроссы — снег уже, какой был, стаял, и земля на склонах сопок подсохла — и ни на какие тренировки не ходил. Зато Семёнычу понравилось «стоять на лапах». Вернее, на одной лапе, так как его правую руку ударами нагружать мы опасались. Но и одной левой он умудрялся перехватывать мои удары.

Причём, я научил его максимально поворачивать корпус за счёт вращения таза, и это ему так понравилось, что он словно приобрёл в движении новую молодость. Улучшение кровообращения в нижней части туловища ему сейчас было очень полезно, как «молодожёну».

Только вернувшись домой, я понял, что у Женькиной матери и Женькиного новоявленного отца на личном плане всё очень серьёзно. Я в квартире чувствовал себя «третьим лишним» и поэтому старался поменьше «отсвечивать», а больше проводить времени на улице: заниматься спортом, гулять.

Ещё раз подрался с Валеркой Греком. Вот, его жизнь не учит! Сходил на рыбалку на краба с Вовкой Гульсари. Очень презанятнейшее мероприятие, скажу я вам. На воду ставится деревянный ящик со стеклянным дном — так называемый «телевизор» — и через него выискиваются крабы. Вовка знал «тропу», по которой они куда-то идут толпой. В эту толпу на толстой леске опускается «кошка» и на неё подсекается краб.

За один выход мы достали больше двадцати крупных, до полутора метров от когтя до когтя, особей. Краба мы сварили прямо на берегу в бочке с морской водой, стоящей на костре, и тут же разделали, достав из фаланг мясо и расфасовав его по полиэтиленовым пакетам. Ну, а дома меньшая часть крабового мяса была обжарена на огромной сковороде на сливочном масле и съедена, а большая часть отправлена в морозилку на хранение.

На третий день моего «больничного» позвонил «следователь». Что интересно, он так и представлялся: «Это, Евгений, следователь звонит. Ты обещал приехать в Политех. Сегодня сможешь?».

— Сегодня? А потом после встречи с профессурой домой можно?

— Нет, домой сегодня пока нельзя.

— А завтра домой можно? Вы говорили, что на три дня…

— Завтра, скорее всего, можно будет.

— Ну, тогда и в Политех завтра. Ага?

— Ну, ты и наглый! — даже восхитился в трубке следователь.

— Я не наглый, я — ленивый. Из дома выходить не хочется просто так и вгород переться.

— Ну, ты и жук! — восхитился следователь. — Ты же спортсмен. Ладно… Завтра, так завтра. Я позвоню.

Завтра следователь позвонил часов в десять и сказал, что Семёнычу можно ехать домой и принимать имущество, а меня к двенадцати ждут в Политехе. Я, вздохнув, сказал: «Ага» и стал собирать своё имущество, с которым на время «переехал» с Семёновской: гитару, ноты, магнитофон «Нота» и так, по мелочи. Мать ещё надавала соленьев-вареньев, поэтому пришлось заказывать такси и ехать сначала на улицу Семёновскую, а уже потом в институт.

Экзаменов в Политехе я не опасался и профессуры не стеснялся. Даже интересно было повстречаться с теми, у кого сам лично учился с семьдесят девятого по восемьдесят третий годы. Когда-то учился… Да-а-а… А вот буду ли учиться теперь? Нужна ли она мне? Вопрос… Только время терять на высшую математику и физику с химией? Была бы возможность сдать радиотехнику экстерном, и закончить ещё и институт физкультуры… Но вряд ли я что смогу сдать экстерном. Память, это не персональный компьютер. Да-а-а…

Вот, дилемма! Нужна мне эта радиотехника?! Но если поступлю и окончу институт физкультуры, то придётся распределяться в среднюю школу и учить наглых оболдуев, которых и пальцем не тронуть? Не-е-е… Лучше уж радиотехника и работа в оборонке. Там хоть пользу какую-никакую, но реальную принесу. Может быть, лет на десять раньше построим подводный щит Родины?

Так я думал до тех пор, пока «следователь» меня не ввёл в знакомую и почти родную по прошлой жизни лабораторию акустических исследований, где меня ждали, сидя за столами, как студенты, пятеро преподавателей кафедры. На лабораторном столе лежали: один из проданных мной усилителей, машинка, которую я делал Адрею-барабанщику, Громовский магнитофон «Нота», и гитарные «примочки»: дистошн, фленджер, сустэйн, фуз.

— Хрена себе. Примочки они что, выкупили через музыкантов, что ли? А «Нота» как тут оказалась? — подумал я и пожалел, что не нашёл времени, чтобы зайти к Громову. Вот же чёрт! Хотел, но забыл. Сразу ведь думал, что «секретные» детали в его «Ноте» стоят.

— Здравствуйте, Евгений, — поздоровался со мной гладко выбритый очень худой и высокий, типа меня, мужчина. — Нас пытаются уверить, что сии приборы созданы вами и только вами. Мы, естественно, не верим и полагаем, что вам кто-то помогал из взрослых. Разрешите, Евгений, наш спор, пожалуйста.

Я вздохнул.

— Скорее всего, разочарую вас, товарищи, сообщив, что ваше предположение не верно. Это всё делал я сам: и компоновку, и пайку и настройку.

— Кхе! — кашлянул вопрошавший. — У вас дома имеются приборы, на которых вы тестируете детали и проводите настройку приборов?

— К сожалению, самые простейшие. Но в основном я настраиваю свои конструкты на слух.

— Эт-т-о, как эт-т-о на слух? — спросил профессор, сразу превратившись в «прибалта».

— Всё просто. Для этих конструктов важен результирующий звук, правильно. А его качество определяется промежуточными токами. Вот я и проверяю сборку поэтапно на слух. У меня такая слуховая особенность. Слышу в специально настроенных динамиках в полосе от пяти до пятидесяти тысяч герц всё, что выходит из прибора, и, разделяя, на нужное-ненужное. Так и настраиваю фильтры.

— Пятьдесят тысяч герц не слышит ни одно человеческое ухо, молодой человек, — с усмешкой сказал профессор. Остальные преподаватели тоже разулыбались.

— Я не говорю, что моё ухо слышит в этом диапазоне. Так настроена колонка, а я что услышу, на то и реагирую.

— Ваша колонка выдаёт такие частоты? От пяти до пятидесяти тысяч герц?

Я грустно кивнул.

— По крайней мере, она так настроена. И то, что слышу я, мне хватает, для сглаживания синусоиды звука в пределах двадцати — двадцати тысяч.

— На слух двадцать тысяч? — тоже недоверчиво спросил профессор.

— Да. Двадцать тысяч я слышу.

Они долго охали и ахали, предлагали пройти тест моего слуха, но я отказался, сказав: «Хотите, верьте, хотите, не верьте. Мне всё равно».

Они ещё некоторое время поохали, и поахали, а потом другой «профессор» спросил:

— А каким образом вы, молодой человек, закодировали звуки ваших электро-барабанов? У вас есть перфорационный считыватель? Где вы добыли перфокарты ритм-бокса? Это же секрет фирмы!

— Нет. Я пошёл другим путём. Сделал преобразователь акустического сигнала в цифровой формат, записываю его в определённый слот памяти, потом задаю темп, частоту повторов и записываю в «ритмбокс». Каждый слот памяти «ритмбокса» рассчитан на тридцать шесть тактов. Всего слотов пока восемь. Можно сделать сколько угодно.

Все «профессора» впали в ступор, но по-разному. Кто-то просто «завис», пытаясь сказанное мной уложить в свой стандарт восприятия информации, кто-то отвесил челюсть, кто-то с кем-то стал перешёптываться, судя по всему, совершенно не по этой теме.

— И где этот прибор, преобразующий и кодирующий акустический сигнал? Он есть в реале? — спросил главный «профессор». — Это ведь, как я понимаю, уже конечный прибор на который записаны синтезированные звуки?

— Да. На этом устройстве можно ввести тоже тридцать шесть тактов ударных инструментов. А программатор у меня дома. Приезжайте ко мне. Я предлагал товарищу, э-э-э, чтобы вы приехали ко мне. Там бы и посмотрели все мои приспособления. И… Вы ещё не видели мои акустические системы из берёзового шпона.

— Колонки из берёзы? И чего в них удивительного?

— Диффузоры в колонках сделаны из берёзового шпона. Звук — изумительный.

Рты профессоры раскрылись ещё шире.

— Это как это? Из целлюлозы мы делали, но чтобы целиком из дерева?!

— Из тонкого берёзового шпона. Приходите, посмотрите.

Да, именно здесь, на кафедре акустики, я научился рассчитывать и клеить диффузоры, а так же отливать резиновый держатель. Забавно… А теперь их учит Женька, то есть — я, а учить они будут через пять лет меня… Другого меня… Парадокс, ядрён батон!

— Можно же товарищам преподавателям ко мне в гости? — спросил я следователя.

— Конечно можно, — кивнул головой товарищ в сером костюме.

— Ну, тогда, не буду разводить жидким по твёрдому. В качестве подарка на день рождения можете преподнести вон тот осциллограф.

Следователь стукнул себя ладонью по лбу. О чём он подумал, я не знаю, но лицо его стало напряжённым, а глаза заметались, словно, в поиске выхода.

Но, зато он предложил меня подвезти до моего дома на Семёновской.

— Хоть шерсти клок, — подумал я, молча глядя в окно серой «Волги» ГАЗ-24.

Самое трудное для меня — это было удержаться от рекомендаций. Я видел, над чем они работают. Вернее, не они, а эта лаборатория. Я почему и не стал интересоваться, так как не был уверен, что меня опрашивают настоящие преподаватели Политехнического института. И и на диффузор из берёзового шпона они отреагировали как-то слишком резко. Из чего мы только не делали диффузоры в этой лаборатории… Даже из простого куска фанеры. Может это уже позже, а сейчас они даже и не думают в этом направлении? Может быть, может быть…

— Разрешишь, подняться вместе с тобой? — вдруг спросил Следователь.

— Да, когда же это кончится? — подумал я, но спросил спокойно. — Зачем?

— Я у вас забыл кое-что своё, — проговорил человек в сером костюме и сером пальто, несколько стесняясь.

— Мдять, не презервативы использованные, случайно, в моей двуспальной кровати? — подумал я.

— А ведь я ни разу не видел вашего служебного удостоверения и даже не знаю, как вас зовут, — задумчиво произнёс я. — А вы мне уже, как родной. Что же вы забыли у нас дома, таинственный незнакомец?

— Кхэ-кхэ, — откашлялся следователь и не громко сказал. — Я позволил себе переписать у тебя музыку.

Хмыкнул даже водитель служебной «Волги».

— Что ты хмыкаешь, — озлился следователь, обращая гнев на водителя. — Знаешь, какие у него записи?!

— Вам нравится западный «рок»? Хотя… Разве есть «рок» не западный? Хе-хе-хе… Ну, переписали и переписали. Плёнка хоть хорошая? Не «тип шесть»?

— НЕ-е-е… Я на свой кассетник писал. На «Весну».

— Понятно, — скривился я. — Хотите, я вам вашу «Весну» переделаю? Будет лучше японского звучать…

Следователь оглянулся и посмотрел на меня.

— А долго? У моей дочери тоже день рождения. Ей семнадцать исполняется. Ей в подарок купил.

— Сегодня и перенастрою. Там делов на пару часов. Разбирать и собирать дольше, чем «лечить».

— А не сломаешь?

Я глянул в глаза следователю и улыбнулся. Он судорожно сглотнул.

— Хорошо. Тогда я, что ли, оставлю магнитофон и кассеты?

— Оставляйте.

Имя и отчество свои следователь так и не сказал. Вот, жук!

В квартире на улице Семёновской было чисто прибрано. Везде чисто прибрано, даже на первом этаже и в подвале, где раньше стояли деревянные окованные металлом ящики, наполненные самородным золотом. Ящиков в подвале тоже не было, а жаль. Ящики были качественные: не высокие, с застёжками и ручками для переноски. Ящики были похожи на снарядные времён второй мировой войны, или на небольшие сундуки времён раньших.

— Ну, нет и нет, — подумал я, уже точно зная, что и первый этаж и подвал мне удержать не получится. Тут как бы обе «тайные комнаты» сохранить. Одну, находящуюся в доме с моим адресом, ещё может быть, а вот вторую, расположенную в доме номер десять по улице Пограничной — навряд ли получится. Поэтому, ничего в них строить или устанавливать — типа студий или мастерских — я не собирался. Пользуюсь пока дальней комнатой, как мастерской, ну и ладно. Всё в этом мире временно и нет в этом ничего постояннее… Да-а-а…

Кожаный чемодан типа «дипломат» лежал на диване в зале. В чемодане находился кассетный магнитофон «Весна» и кассеты. Ферум оксид, кстати…

— Нормально живут следователи комитета! — подумал я, вздохнул и прошёл на кухню, с целью найти, что кинуть себе в рот. Утомили меня пустопорожние разговоры с преподавателями «Политеха».

В холодильнике лежали остатки вчерашнего именинно-праздничного пирога, крабового и мясного салатов, холодец, а в нижнем ящике морозилки лежали лепленные ещё зимой пельмени из изюбрятины, купленной мной в магазине «Дары Тайги».

Достав пельмени, я подумал, что в этом году надо уговорить дядьку, живущего в деревне, взять меня на охоту. Я и раньше просился, но он, оценивая взглядом, мою хилую комплекцию, лишь отрицательно крутил головой. Думаю, сейчас он сильно удивиться, когда я снова появлюсь летом в деревне.

То, что я поеду в деревню к бабушке, я уже решил точно. Я прикинул, что мы очень неплохо прокормились зиму собранной в деревне картошкой и соленьями-вареньями, а без людских рук оно само собой не вырастет. Бабка с дедом, совсем старые, но пашут на огороде, чтобы прокормить меня с матерью и других отпрысков, как «проклятые». Конечно, дядька с женой и его дети, тоже помогают с огородом, но у них свои огороды имеются. А я уже вырос, чтобы работать на себя в полную силу. Быстро вырос, между прочим. Мне, то есть Женьке, вчера исполнилось тринадцать, но чувствовал я себя на все шестнадцать. Да и выглядел неплохо. За зиму вырос из всего, что купили летом перед школой.

Пока был дома на Космонавтов, измерил себя в день рождения на «шкале жизни», как брат называл отметки на дверном косяке. Оказалось, что за год я вырос на тридцать семь сантиметров. Мать сильно удивилась такому росту и обратила внимание на ставшие короткими мне джинсы. Именно поэтому я и перестал их носить.

Первой, кто заметил мой «вырост», оказалась «завмагша» Ирина Григорьевна. Она, как-то увидев меня в начале апреля, охнула.

— Слушай, Евгений, а что это ты такой, э-э-э, рослый стал. Хорошо кормят?

— Не жалуюсь, Ирина Григорьевна. Есть, слава Богу, на что есть. Ха-ха-ха! — скаламбурил я.

— Есть, то, есть, но почему, паршивец ты этакий, своим французским альбомом торгуешь не через нас?

Сборник французских песен под названием — «Джо», я запустил в торговый оборот через цыган. Всего двенадцать лучших песен, украденных мной из творчества Джо Дассена, и Криса Ри, выпущенных ими в будущем, принесли мне тайную славу. Кассетный альбом расходился, «как из пулемёта», но никто не знал ни автора песен, ни их исполнителя. Первой песней на первой стороне кассеты я поставил «Et Si Tu N’Existais Pas»[4], потом шли: «L’été indien», «A Toi», «Siffler sur la colline», «Le Chemin de Papa», «L Amerique'», «Si tu t’appelles mélancolie»[5]. Вторая сторона была заполнена: «The Road to Hell», «Driving Home For Christmas», «And You My Love», «Looking for the Summer»[6], а так же: «Shape of My Heart», «Fields Of Gold» и «Fragile»[7] — Стинга.

Однако на кассете имелась вкладка с перечнем песен и моей цветной фотографией в полный рост и с акустической гитарой, стоящей у правой ноги. Фотография была не совсем фотографией, так как была перефотографированной картиной, — написанным мной лично гуашью на листе ватмана автопортретом.

Покупатели и почитатели думали, что это какой-то новый французский певец, однако девчонки и мальчишки-продавцы, организованные цыганами, лишь таинственно улыбались и разводили руками. Через «Дом быта», наладить сбыт кассет не представилось возможным. Его руководство продолжало меня игнорировать.

— Не хочу вас подставлять, Ирина Григорьевна. Ведь это же уголовная статья чистой воды. Незаконное предпринимательство… До пяти лет лишения свободы с конфискацией имущества, между прочим… И я в распространении своих песен не принимаю ни какого участия. А тем более в незаконном предпринимательстве, то есть в торговле кассетами. Это не я. Это — цыгане. Я — человек творческий… Для меня, главное — написать и исполнить песню, чтобы её слушали люди. А если кто-то наживается на творчестве скромного музыканта, так пусть это останется на их совести.

Я и в правду не кривил душой. Мой возраст не позволял мне зарабатывать на «моих» песнях, но позволял «продвинуть» моё имя, передаваемое из уст в уста и написанное мелкими буквами в виде подписи художника в нижнем правом углу картины, где было написано: «Евгений Семёнов г. Владивосток».

— Слушай, Евгений, ну, ты ведь убиваешь всю нашу эстраду. Твои французские песни сногсшибательны, а вторая сторона с английскими и с великолепной гитарой — просто умопомрачительны. Я не удивлюсь, если статистика отметит в этом году резкий скачок деторождаемости.

Она засмеялась и почему-то залилась пунцовой краской.

— Чёрт! Всё не могу осознать, что тебе всего двенадцать лет.

— Скоро тринадцать будет, — сказал я с гордостью.

— Ну, слава Богу! Вырастай уже скорее, Евгений. А то рост уже вона какой. Тут на кассете ты совсем взрослый. Кто это тебя нарисовал? Хорошо получился… Лет на десять только постарше. Хе-хе-хе… Но, похо-о-о-ж…

— Сам и нарисовал, — сказал я. — Что тут рисовать? Смотришь в зеркало и рисуешь…

— Да? — сильно удивилась Ирина Григорьевна. — Ты не перестаёшь удивлять, Евгений. Правильно говорят, что человек талантливый в одном, талантлив во всём. Но… Хотела спросить тебя, Женя… На этой кассете песни… Ведь они же мужским голосом поются. Как так?

— Так я, это… Голос пускаю через прибор такой… Он искажает голос и делает его грубым.

— Да-а-а… Удивительно! Главное, что такие песни любой мужик может спеть. Не надо надрываться, кричать… Молодец, Джоник. Побольше пиши таких песен. Они очень женщинам нравятся.

Завмагша снова зарделась. Я улыбнулся.

Таких и других песен, исполненных мной под гитару, или под фортепиано, было записано уже штук сто. Любую, если наложить на голос другие инструменты, можно писать на пластинку и получится «шлягер». Причём моя новая «машинка», которую я назвал «процессор», искажала не только гитарный сигнал, но и мой голос, как угодно. И её я не подарю и не продам ни кому.

Французскую и английскую попсу мы записывали вместе с Лерой, Андреем и Гришей, хотя мог бы записать и сам. Сам песни записал бы даже быстрее, но друзей-музыкантов занять чем-то надо было. Не бросать же их на произвол судьбы. Сам сбил с пути истинного и бросать? Они всё ещё надеялись на то, что нас позовут выступать на праздничный концерт в филармонию, хотя я сразу сказал им, что поругался с первым секретарём райкома КПСС, а организует концерт даже не горком, а крайком партии, так как филармония — структурная единица крайкома. А в крайкоме про нас не знают.

Но всё же мы хорошо отрепетировали любимую многими песню «Туман»[8] из кинофильма «Хроника пикирующего бомбардировщика», «От героев былых времён» из фильма «Офицеры», песни группы «Любэ»: «Комбат — батяня» и «Там за туманами»[9]. Эти четыре песни мы и оттачивали с того момента, как я перебрался жить в квартиру на улице Семёновской. А попутно играли и другие «мои» песни.

Причём, когда из того, что мы играли, вдруг получился мой франко-английский сборник, ребятак даже не поняли, что это они сами и играют. Они подумали, что это я им наконец-то показал оригинал, с которого я «передрал» песни. Мой голос был пропущен через синтезатор и, поэтому, узнать меня они не смогли. А я свой компрессор им пока не показывал. Так я и дожил до того дня — двадцатого апреля тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, — когда в пятнадцать часов дня в квартире не зазвонил телефон. Это была суббота, а по субботам у меня была вечерняя тренировка с Халиулиным.

— Ало, это квартира Семёновых? — спросил женский голос полный официоза.

— Семёновых, — согласился я.

— Здравствуйте, это звонят из Приморского краевого комитета коммунистической партии Советского Союза, — сказала женщина голосом Левитана.

Я встал перед телефоном по стойке смирно.

— Слушаю вас товарищ из Приморского краевого комитета коммунистической партии Советского Союза, — торжественно сказал я, но получилось вдруг так, словно я ерничаю.

В телефоне возникла пауза, и раздался неуверенный тихий, словно через руку, кашель. Но я попытался исправить свою оплошность и сказал:

— Я действительно слушаю вас, — на слове «вас» у меня от волнения вдруг пискнул голос, я дал сиплого «петуха» и закашлялся.

— Кто вы? — спросил строгий женский голос. — Зачем вы шутите, молодой человек? Мне нужен Семёнов Евгений Григорьевич, ученик шестого «вэ» класса шестьдесят четвёртой школы.

— Кхе-кхе-кхе, — откашлялся я в сторону, закрыв трубку, и сказал. — Я вас слушаю, товарищ из краевого комитета. Это Семёнов Евгений Григорьевич у телефона. Ученик шестого «вэ» класса шестьдесят четвёртой школы орода Владивостока.

— Вы издеваетесь надо мной? — спокойно спросила меня женщина.

— Почему вы так думаете? — спросило её я.

— Потому, что вы повторяете за мной мои слова.

— Я повторяю за вами ваши слова потому, что я сильно волнуюсь, — сказал я дрожащим голосом.

Вот же млять! Я действительно сильно взволновался!

Снова повисла небольшая пауза, потом в телефонной трубке фыркнули.

— Вы — или странный шутник, или я вас сильно напугала своим обращением. Так что ли?

— В-в-в… Второе, товарищ, э-э-э… Чёрт! — вырвалось у меня, и она рассмеялась.

— Я не чёрт, — сказала она отсмеявшись, — я действительно из краевого комитета КПСС. Я помощник третьего секретаря по идеологии. Хотела уточнить по поводу твоего выступления на праздничном концерте, посвящённом празднику — «Дню Победы». Нам сообщили, что ты ни разу не репетировал на филармонической сцене и ещё даже не подавал на согласование свой репертуар. Так ли это?

— Так, товарищ…

— Меня зовут, Светлана Андреевна.

— Очень приятно, Светлана Андреевна. Не репетировали и не подавали.

— У нас есть ваши песни в нотно-стихотворном варианте, согласованные Первомайским райкомом, но может что-то изменилось? Да и прослушать бы желательно. Мы всех уже прослушали, только вы у нас, э-э-э, зависли. Да и песни тут, какие-то, э-э-э, скажем прямо, не детские. Когда вы сможете прийти на прослушивание.

— На прослушивание? Мне надо созвониться с моими музыкантами и…

— Какими «музыкантами»? Про музыкантов мы ничего не знаем. Нам отписано только про тебя. Солиста. А исполнять твои песни будет филармонический оркестр.

— Нет-нет! Тут какая-то ошибка. У нас школьный вокально-инструментальный ансамбль. Четыре человека…

— А-а-а… Школьный ансамбль?! Так это же здорово! Запишите мой номер телефона. И срочно звоните.

— Завтра не подно будет?

— Не поздно, — рассмеялась товарищ из крайкома.

Через ту же Ирину Григорьевну я пошил себе неплохой классический костюм-тройку и несколько хорошо подвёрнутых чуть-чуть «свободноватых» штанов и брюк. Мой рост к тринадцати годам достиг метра шестидесяти восьми сантиметров, и я понимал, что, скорее всего, осенью мне придётся шить новые костюмы. Питался я хорошо, занимался спортом, тянул спину, руки на перекладине и кольцах, а поэтому на достигнутом росте останавливаться не собирался. А брюки можно и отвернуть, если не сильно затрутся загибы.

Кстати и по весу я перевалил за пятьдесят килограмм и, естественно, перебрался в другую весовую категорию. Но Халиулин меня от себя не отпускал, а мне только этого было и надо. Тренер понял, что я к медалям не рвусь и на соревнования не выставлял, а берёг меня, как хорошего спарринг партнёра для своего будущего чемпиона СССР.

В темно-синем костюме-тройке я выглядел даже постарше Андрея-барабанщика, тоже, кстати, как и Гриша, одетого в такую же «тройку», что и у меня, так как мы сразу после прослушивания в филармонии, заказали и им костюмы у той же портнихи, что шила мне. Лера стояла на сцене в туфлях, юбке и белой блузе.

Мы хорошо исполнили наши песни, хотя, конечно и волновались. Я даже сначала включил было фонограмму, и мы «Героев» простояли на сцене, имитируя, но к окончанию первой песни освоились и следующую мы уже исполняли вживую.

Светлана Андреевна оказалась тёткой интересной во всех отношениях. Юношеское либидо во мне начинало потихоньку «вспучиваться» и мне всё чаще и чаще стали сниться эротические сны. И в этих снах Светлана Андреевна заняла высшую строчку рейтинга, сильно далеко отодвинув от пьедестала русалок и принцесс.

«Товарищу из крайкома» было около тридцати, но выглядела она гораздо моложе. Её сочное, как спелое яблоко тело, плотно облегала белая, всегда застёгнутая на предпоследнюю, пуговицу блузка, импортный костюм (пиджак с юбкой ниже колен) и туфли-лодочки в цвет костюму. Таких костюмов у Светланы Андреевны я насчитал три.

У «товарища из крайкома» были слегка «припухшие» губки и разрез рта с приподнятыми уголками. Светлана Андреевна была блондинкой. Не знаю, крашенной или нет, но если крашенной, то идеально.

На прослушивании мне представилась возможность пообщаться с ней на очень близкой дистанции. Она сидела за столом перед сценой, разбирая мои нотные тетради с партитурами, и подозвала меня кое-что уточнить. Я подошёл, вдохнул и утонул в розовом аромате. Надо сказать, что я очень люблю запах роз и любого розового парфюма. Он мне кружил голову и в том теле, и, как я понял, кружит и в этом. Вот после этого она и ворвалась в мои сновидения. И ничего поделать я со своими, или, вернее, Женькиными, юношескими фантазиями не мог. Даже медитации эротическую составляющую моих помыслов убирали лишь на время. Да-а-а…

Я поборолся-поборолся с Женькиным либидо и принял его, как данность. Однако данность данностью, а пришлось усилить над телом контроль, ибо зависание Женьки при взгляде на симпатичных десятиклассниц в коротких школьных платьицах было явным и заметным для окружающих. Но и эрекция, будь она неладна. На физкультуре в шортах была особенно опасна.

Причём сексуально озаботился не я один, как оказалось, а ещё несколько мальчишек нашего шестого класса. Они сбивались в кучки, о чём-то шептались, глумливо хихикая, подглядывали за девчонками в раздевалках, заталкивая туда кого-нибудь «смелого». Ему там от девчонок доставалось, но кое-что он узреть успевал.

Я удивлялся непритязательности мальчишеских фантазий. Что там можно было разглядеть у девочек двенадцати-тринадцати лет? Трусики? Естественно в мальчишеских «оргиях» я участия не принимал. Да и мальчишки нового класса школы сорок шесть сторонились меня точно так же, как раньше ученики школы номер шестьдесят пять. Не вписывался я в мальчишеские поведенческие стандарты.

На «чаепитие», посвящённое празднованию «восьмого марта», я принёс «Ноту» с моими записями и мы неплохо провели время. Я никому не говорил, что играю и пою на этих записях, и поэтому вечер прошёл без «инсинуаций». Мальчишки с девчонками почти не танцевали, и я, как настоящий мужчина, был вынужден заполнять собой пустоту, чем ещё больше оттолкнул от себя мальчишек. Девчонок, впрочем, тоже не приблизил. Они, когда я их приглашал, кривили губы, танцевать не отказывались, но интереса ко мне не проявляли. Я пытался заговорить с ними во время танца, но натолкнулся на абсолютное непонимание. «Медленные» танцы исполняли с очень серьёзными лицами и напряжёнными телами, вышагивая на прямых ногах, словно на ходулях.

— Расслабься, — сказал я одной девочке. — Ты что такая напряжённая?

— Зато ты слишком расслабленный, как я погляжу! — отрезала она.

— И что это было? — думал я всё остальное время, пока не окончилось «чаепитие».

Потом, поразмыслив, я понял, что она имела ввиду. Ведь я и вправду не напрягался, ни когда встречался с преподавателями, в смысле — учителями, ни с руководством школы, ни со старшеклассниками, даже тогда, когда они меня били вчетвером и я, потом, попал в травмпункт с рассечением брови и выбитым большим пальцем левой руки.

Может быть, внутренне я и напрягался время от времени, но внешне вида не подавал. Тут тоже были свои «Рошкали» и «Кеповы» и с ними у меня довольно часто проходили стычки. Та первая стычка с восемью самбистами, оказалась самой мирной и добропорядочной. Они не были «кодлой».

Скодлой мне пришлось столкнуться чуть позднее. Ко мне просто подошли в столовой и нагло глядя в глаза залезли в мой карман. Достав из кармана мою наличность, взлохмаченный крепыш удовлетворённо причмокнул, разглядывая горсть мелочи и сказал, обращаясь к стоящим сзади «корешам»:

— Сейчас почифаним, пацаны.

Он снова нагло посмотрел мне в глаза, а я резко ударил его пальцами правой руки по запястью сверху вниз так, что кулак разжался, монеты вылетели, и мне удалось подхватить несколько из них. Той же правой рукой. Однако несколько двадцатикопеечных монет вылетели и раскатились по столовой.

Взлохмаченный крепыш сначала оторопело посмотрел на опустевшую ладонь, а потом на меня. — Ты, что, о*уел? — спросил он меня серьёзно. — Ты знаешь на кого руку поднял? Я — Бляха.

Мне хотелось сказать что-то типа: «Да, хоть Бляха-Муха!», но я молча отвернулся от него в сторону очереди. И тут он ударил меня по затылку. Хорошо, что я продолжал его контролировать правым глазом через правое плечо, а потому вовремя успел наклониться вперёд и ткнуть его пяткой в колено.

Бляха взвыл и через мгновение кинулся на меня, но наткнулся животом на ещё один задний удар, но уже левой ногой. Бляха, как оказалось позже, был учеником восьмого класса и заводилой среди хулиганов сорок шестой школы. Дальше восьмого класса таких просто не пускали, выдавливая их в ПТУ или другие среднетехнические учебные заведения.

В тот день я спокойно под пристальными взглядами, источавших угрозы, пообедал, а после уроков по «старой схеме», завлёк кодлу за угол и там избил. Всё по той же рабочей схеме: «разделяй и властвуй». Я убегал, они догоняли. Я их бил ногами и руками. Ребята были опытные в уличных драках и «догонялках», а потому не особенно нарывались на мои кулаки, а вот задние удары ногами ловили. Их было шестеро и почти все они были восьмиклассниками — переростками.

Честно говоря, в шестьдесят пятой школе я таких уродов не наблюдал. Трущобы «миллионки» плодили соответствующий быту «контингент». Бытие, млять, определяет сознание, мать его… А какое может быть сознание у детей, выросших с помойным ведром в руке в следствии отсутствия в доме канализации и наличии выгребной ямы и туалета типа сортир во дворе. С соответствующим ароматом летом и ледяными горками своеобразной формы и в основном коричневого цвета.

Даже там, где в прошлой жизни жил я, была цивилизация в виде канализации и водопровода. А это, между прочим, всего в пятистах метров от трущоб «миллионки». Ну конечно, те дома были построены элитой дореволюционного города и даже после освобождения Приморья от интервентов и белогвардейцев в тысяча девятьсот двадцать пятом голу, там проживал контингент, приближённый к власти. На «миллионке» же и при советской власти долгое время жили китайцы. А в впоследствии работники железной дороги.

С тех пор бить меня пытались несколько раз. Причём стали «пасти» возле дома и по дороге от спорткомплекса «Динамо». Юдин обратил внимание на синяки, ссадины и рассечения, возникающие с регулярностью раз в две недели, и решился на беседу.

— Бьют? — как-то спросил он.

— Пытаются, — вздохнул я.

— Часто?

— Часто.

Юдин внимательно осмотрел меня.

— Тебя это не беспокоит? — удивился тренер.

— Не а, — скривился я. — Я воспринимаю драки, как спарринги. Как возможность потрениоваться.

— То-то ты не полностью выкладываешься на тренировках, — хмыкнул Юдин. — Силы бережёшь на заключительный раунд?

— Примерно так…

Юдин помолчал и сказал:

— Драка это не спорт, Женя. А уличная драка, это совсем не спорт. В уличной драке могут зарезать. Тут сложный район. Ты ничего не подумай, но я вынужден написать заявление в милицию. Имей это ввиду.

И Юдин написал, и участковый приходил опрашивать меня, и я сдал всех, кто меня пытался бить. И на меня написали четыре встречных заявлений. И меня снова пытались бить, и били, мать их так…

Хорошо, что к концу апреля эта «свистопляска» и «танцы с бубнами» прекратились. Прекратились после того, как Роман, в очередной раз приехавший из своей Молдавии, и увидевший меня в «плачевном» состоянии не пообщался с какими-то, как он сказал, «людьми». И, честно говоря, я не знаю, лучше ли он для меня сделал, или хуже. Но, откровенно говоря, драться и оглядываться по сторонам я уже притомился.

Сразу после концерта, посвящённого празднованию Дня Победы, нас пригласили в крайком и вручили почётные грамоты: «За активное участие в концерте, посвящённом…». Пригласили, поблагодарили, пожали руки и всё. Ребята расстроились.

— А что вы хотели? Такова планида музыкантов. Повеселил и пошёл на*уй, не надоедай, — «успокоил» я своих товарищей. — Имейте это всегда ввиду. Не мир крутится вокруг нас, а мы вокруг мира. Как бы это не казалось нам иначе.

— Творчество — это когда ты сытый играешь музыку или рисуешь в своё удовольствие, — сказал и вздохнул я, вспоминая свой особняк со «всеми удобствами». — А если ты ублажаешь власть имущих — это не творчество, а скоморошество. А поэтому не надо обижаться или расстраиваться от невнимания к нашим персонам. Наоборот… Отвернулись отцы-командиры от нас и слава, извиняюсь, Богу. Значит, никуда не пошлют. И если мы не будем надоедать, будут иметь нас ввиду. Это для нас подобные выступления что-то необычное и значимое. Для них — одно из многих в календаре мероприятий. А мы должны воспринимать его, как событие, дающие что-то лично нам: опыт, например. Вот эту грамоту можно будет показать кому-нибудь.

— Столько мондячить и задарма? — обиженным тоном спросил Гриша. — Ведь обещали что-то.

— Обещали, значит — дадут, — пожал плечами я.

И вправду дали. Аж по двадцать рублей, которые за меня в филармонии получил Семёныч.

Мой друг — цыганский барон тоже присутствовал на концерте, активно нам аплодировал, а потом встретил меня, когда я вышел из краевого комитета партии. Он сидел в чёрной волге, припаркованной рядом с «буханкой» в которой лежала наша аппаратура и инструменты. Буханку выделила Ирина Григорьевна, тоже присутствовавшая на концерте, и сильно удивившаяся нашему с Романом знакомству.

После крайкома мы поехали ко мне домой на улицу Семёновскую, где весело отметили первое выступление. Кроме нашей музыкальной команды присутствовали Роман и Ирина Григорьевна. Увидев их, сидящими рядом, мне показалось, что они брать и сестра. Потом я вспомнил, что и отчества у них одинаковые и спросил:

— Что-то меня терзают смутное подозрение, а не родственники ли вы?

— Вы, Женя, будете смеяться, но таки да! — С еврейским акцентом сказал Роман. — Эта Ирина Григорьевна… Она мне сестра.

— Так это ты тот цыганский барон, что не хочет выдавать за Женю свою Танечку?

Я взвился.

— Что значит: «он не хочет»?! Это яне хочу!

Они оба рассмеялись.

— За кого выдавать Танечу? За нашего Женьку? — удивилась Лера, чуть осоловевшая от шампанского. — Он же ещё маленький. Или нет? Что-то я уже запуталась…

— Маленький-маленький, — пробубнил я. — Отстаньте вы уже от меня с вашими свадьбами-женитьбами. До восемнадцати лет чтобы не подходили.

— Русо туристо, — показал на меня пальцем Роман. — Облико морале.

Ирина Григорьевна прыснула и кокетливо спрятала от меня глаза за фужер с шампанским. Она уже тоже была чуть-чуть навеселе. Мы хорошо сидели. Звучали мои песни, наши песни, и песни «Битлз» в моём исполнении под простую акустическую гитару. Меня было слишком много… Я отпросился отдохнуть, меня отпустили.

Я ушёл в спальню, закрылся, чтобы не мешали, и лёг, но тут прилетел на вертолёте крокодил Гена. Но не тут то было. Я знал хороший способ от него избавиться. Надо было согнуть одну ногу в колене и поставить на ступню. Это помогало, но плохо. В тринадцать лет упиться шампанским? Я понимал, что это пошло, но не мог себе это запретить. Мне надоело быть маленьким. Меня тошнило от того, что я был маленький, беспомощный и ещё долго буду таким. Я плакал, а крокодил Гена на голубом вертолёте всё пытался накормить меня эскимо. Но меня тошнило и от эскимо.

Проснувшись от стука в дверь, я открыл глаза и понял, что уже утро.

— Женька, ты как там? — спросила меня Лера. — Живой?

— Живой, — ответил я и зевнул. — Сейчас выйду.

Забавно, но ощущений «похмелья» не наблюдалось.

— Эх, молодость! — подумал я. — Пьёшь, всю ночь не спишь и утром ничего не видно, а в старости наоборот: спишь, не пьёшь, а всё равно утром выглядишь так, словно всю ночь бухал. Хе-хе-хе…

Оказалось, что все ночевали у меня и даже Лера.

— Я отзвонилась домой, — сказала она. — Сказала, что останусь ночевать у тебя.

— И что, родители разрешили? — удивился я.

— Да, — сказала Лера и почему-то покраснела.

— Она сказала, что уже взрослая и сама знает, где и с кем ей ночевать, — сказал Андрей и загыгыкал.

— Я не то имела ввиду, — чуть не заплакала Лера. — Я утром все им объяснила.

— Когда проспалась! Гы-гы! И кога мы ей рассказали, что она вчера наговорила родителям, — Андрей не унимался. — Пришлось Ирине Григорьевне ввыступить в роли твоей матери и заверить Леркиных родителей, что всё в порядке, просто «Лерочка немного перевозбуждена после концерта».

— А что они даже не пришли посмотреть?! — возмутилась Лера. — Ваши все были, а мои…

— Ладно, — чуть пристукнул я ладонью по столу. — Андрюша, зачем над девушкой издеваешься? Я сам сегодня всю ночь на вертолёте летал.

— Да? А по тебе не видно! Гы-гы! — зацепил меня Андрей.

— Где вы все разместились, то? — спросил я, игнорируя барабанщика.

— Да по двое. Лерка в твоей мастерской спала. Мы в зале с Гришкой на диване. Ирина Григорьевна на твоём рояльном диване, а Роман Григорьевич на раскладушке.

Я с удивлением посмотрел на цыгана. Он пожал плечами.

— Надо было ребят проконтролировать. Мало ли что…

— А что там нас контролировать? — буркнул Григорий.

Цыган криво ухмыльнулся и хмыкнул.

— А кто порывался Женькин коньяк выпить? — зло зыркнула на Гришку Лера.

— А кто к нему в спальню, скрёбся ночью, — незлобливо ерничая, передразнил её тон Гришка.

— Дурак! Я хотела просто спросить…

— Гы-гы-гы…

— Нормально погуляли, — вздохнул я, подумав, что правильно сделал, что закрылся в спальне. А то бы… Мама дорогая, что могло бы быть. Мог и с Шапокляк перепутать. Да-а-а-а…

— Значит, оргия не переросла в вакханалию, только благодаря Роману Григорьевичу и Ирине Григорьевне. Кхе-кхе… Спасибо вам, люди добрые.

Я встал чинно поклонился в пояс, а потом заржал, аки конь. Залился, так сказать, жизнерадостным, звонким, детским смехом. Через секунду меня поддержали все, даже Ирина Григорьевна, точно так же глядящая на меня сквозь бокал с шампанским.

— У неё отгул, что ли? — подумал я.

Мы дружно позавтракали, причём, Роман с коньяком, а Ирина с шампанским, снова приехала «буханочка», куда уселись ребята со своими инструментами и Ирина Григорьевна. Все уехали, а мыс цыганом остались. Я сразу понял, что у него ко мне имелся разговор и не ошибся. Ещё на улице — стоял четверг, но в школу я не пошёл — Роман потянул меня в сторону набережной. Хорошее тут всё-таки было место, чтобы просто гулять. Или не просто гулять… Да-а-а…

— Слушай, Женя. Ты мне как-то песню пел, э-э-э, про «Владимирский централ». Помнишь?

— Понятно, помню!

— Хорошая песня. Душевная.

— Хорошая. И что?

— А у тебя чего-нибудь похожего нет ещё?

— Тебе зачем? — заинтересовался я.

— Да понимаешь, есть тут один, э-э-э, человек… Я к нему обращался, когда тебя прессовать пытались… Так вот у него именины скоро…

Цыган замялся.

— Ну, что ты, Роман Григорьевич? Говори! Мы же с тобой почти родные, — улыбнулся я.

Цыган дёрнул головой, словно лошадь, отгоняющая слепней. Точно — люди берут повадки животных. Становятся похожими на тех, кого приручили. Роман, явно раньше много времени проводил с лошадьми. Он даже иногда фыркал, как лошадьна водопое.

— Знаешь, Евгений, мне иногда кажется, что ты старше меня. Мне вот скоро сорок пять и повидал я на своём веку не мало, а ты ведёшь себя так словно тебе все шестьдесят пять и ты знаешь наперёд то, о чём я тебя спрошу.

Я усмехнулся и пожал плечами.

— Да тут кто угодно поймёт. Ты же уже всё сказал. Именины… Песня… Нет ли чего похожего… Всё понятно. Хочешь «человеку» подарок сделать?

Цыган кивнул.

— Как говорил какой-то еврей по поводу: «Вы хочете песен?». По-моему, — глупейшая фраза… «Их есть у меня». Вот ты скажи, Роман Григорьевич, это — бескультурье, или издевательство над русским языком?

— Думаю, Женя, это просто эмигранты дурачатся. Где ты слышал эту фразу?

— Да, на «Голосе Америки». Они там ею задолбали. Блатные, типа, песни крутят. «С добрым утром тётя Хая! Ай-яй-яй! Вам посылка из Шанхая…» Тьфу, мразота.

— Эмигранты. Что с них взять? Они поголовно все ущербные. Встречался с таким в Европе. Изгои и здесь, и там… Шутят так. Но лучше-то песен нет. Ну, если не считать твой «Владимирский Централ».

— Пошли домой, — позвал я. — Наиграю несколько песенок. Может, запишем?

Дома я настроил микрофоны и магнитофон, благо, пульт на концерт мы не брали, и он, как ставили его включенным в колонки, так и стоял, взял гитару и, улыбнувшись, сказал:

— Вот, что мне навеяла наша вчерашняя посиделка. Эта песня, может быть не из того репертуара, но… Послушай.

Я тронул струны цыганским перебором.

Глянув на цыгана, я увидел на его лице одобрение.

— Хорошая песня. Ты решил сразу писать? Грамотно! Правильно! Зачем два раза играть, если сразу получится?

— Точно, пойдёт?

— Пойдёт-пойдёт…

— Хорошо… А эта?

— Танька красавица со мной останется, а вы свободны господа…

— Это какая Танька-красавица? — усмехнулся цыган, когда я закончил.

— Это никакая Танька-красавица. Творческий авторский вымысел. Пойдёт такая песня?

— Ну, а почему нет? Нельзя же от тебя ждать настоящего блатняка?

— Нельзя, — подтвердил я. — Настоящий блатняк я терпеть не могу, как и блатных, кстати.

— Ты видел много блатных? — с интересом спросил цыган.

Я видел в своей жизни достаточно «блатных», чтобы о них судить, как об «явлении», но не расскажешь же это полузнакомому цыгану.

— Не очень, но встречал. Давай, об этом потом как-нибудь? Слушай ещё одну…

Я откашлялся и перебрал струны.

Цыган слушал песню и снова дёргал головой словно лошадь.

— Тик у него, что ли? — подумал я, и спросил, когда закончил. — Ты чего, Роман Григорьевич, дёргаешься?

— Я хренею с тебя, Евгений. Ты откуда эту песню взял?

— Не скажу! — усмехнулся я.

— Ну, не может быть, чтобы это ты написал. И Таньку… Не верю! Кто автор?

— Не скажу! Пойдёт?

— Ещё бы!

— Тогда слушай ещё одну и хватит твоему «человеку» пока. Хорошего помаленьку. Это песня на стихи Николая Гумилёва. Кхэ-кхэ…

Цыган дослушал мою песню, тяжело вздохнул.

— Хорошая песня, но нельзя её ему дарить. День рождения же… Или день ангела, не знаю точно… А тут «ангел мечется в тиши».

— Да? — удивился я. — Хм!

Я почесал затылок.

— Тогда, сейчас.

Я подключил свой процессор к пульту, в него воткнул микрофоны, электрогитару и электро-барабаны. На барабанах натыкал простейший «бзык-бзык-тум» и снова включил магнитофон на запись.

Песня была длинной, и в неё Трофимов вставил приличное соло для гитары. Вот его я и выдал после слов «святая земля». В общем, эта песня Роману Григорьевичу так понравилась, что он смотал трёхсот семидесяти пяти метровую бобину, уложил в коробку, оделся и, помахав мне рукой, выбежал из моей квартиры. Я успел только хмыкнуть и, пожав плечами, затворить за цыганом дверь и продолжать размышлять, что же он задумал? Не верил я в его байку про чей-то день рождения. И, как оказалось, зря не верил.

Как оказалось, четверг я не прогулял, так как это было девятое мая. Праздник, елы палы! По телевизору показывали парад войск Владивостокского гарнизона, марширующих по улице Ленинской мимо памятника «Борцам за освобождение Приморья от интервентов и белогвардейцев». Как не странно, парад посмотрел с удовольствием, хотя из техники проехали только ракетоносители без ракет и грузовики.

— Так вот, почему Ирина пила с утра шампанское, — наконец-то догадался я. — С этой подготовкой к концерту совсем потерял счёт дням.

Ожидание концерта было для меня слишком волнительно. Даже странно. Моё обычное спокойствие покинуло меня на целых три недели. Не было во мне спокойствия от слова «совсем». И я понимал, почему? Всегда больше переживаешь не за свою работу, а за работу других. Вот я и переживал за моих музыкантов, вкладывая в них спокойствие и уверенность, которых не было у меня. Но, слава Богу, всё прошло «без сучка и задоринки», даже наша посиделка, и я сегодня находился в прекрасном, несколько эйфорическом, настроении. Жизнь, как говорится, налаживалась. Мать — пристроена в хорошие руки. Как и мой постоянный партнёр по бизнесу Семёныч, кстати, почти совсем переставший пить.

Сегодня мне захотелось сделать, наконец-таки, макивару из поломанной лыжи. Кулаки, связки и суставы мои за почти год тренировок окрепли, и мне показалось, что уже были готовы к ударным нагрузкам. Поломанная лыжа нашлась в нашем лесу, когда бегал кросс во время вынужденной ссылки в апреле, но тогда было не до макивар. А вот сейчас эйфория накатывала и хотелось куда-нибудь её выплеснуть.

Доска у меня была. К ней я и прикрепил нижний конец лыжи, привязав его верёвкой. Потом отпилил от длинной рейки кусок, вставил его между лыжой и доской. Закрепил верёвкой и там, используя металлические лыжные крепления. Потом намертво прикрепил конструкцию к стене возле входа в подвал и ровно намотал на верхний конец «лыжи» верёвку.

Потратил всего около часа времени, но с каким сладострастием мои, давно испытывавшие чесоточный зуд кулаки, замолотили по снаряду. Естественно, я обмотал и их, и суставы бинтами. С дуру, ведь, можно всё, что угодно сломать.

Пока делал макивару, точно решил из первого этажа сделать спортзал. Стеллажи после обыска не сияли чистотой, но были пусты, и их можно было убрать. Даже не можно, а нужно было убрать. Если раньше я хотел сделать внизу продуктовое, допустим, хранилище, то, подумав, я пришёл к выводу, что, во-первых, я столько не съем, а во-вторых, если я заполню помещение в пятьдесят квадратных и высотой четыре метров продуктами, меня можно будет посадить только за это. Ха-ха-ха! Да-а-а… Если к вам пришли гости и вам нечего выставить на стол, спуститесь в подвал и возьмите…

Да и что такое — спортзал? Это — пустое помещение, часть которого уложена мягкими «матами», которые можно в любой момент вынести. Это, если помещение отберут. А ведь его отберут. Оно занимало часть проекции моего зала, моей спальни и моей первой тайной комнаты. Его словно специально мощно выгородили, а где на втором этаже были несущие стены, внизу стояли колонны, а над ними имелась бетонная балка перекрытия. Может, тут когда-то было отделение банка, или его готовили под помещение банка? Возможно…

Пока я ходил между пустых полок — документы вынесли вместе с ящиками — кто-то несколько раз пытался дозвониться ко мне по телефону, и мне подумалось, что нужно провести сюда параллельный. Потом звонить стали в дверь. Настойчиво звонить. Пришлось вылезти и глянуть в дверной глазок. Следователь, мать его ети! С мужиком каким-то… Придётся открыть. Они-то точно знают, что я дома. Да-а-а…

— Здрасти! Давно не виделись! — сказал я, намекая, что виделись мы со «следователем» буквально вчера перед концертом. Куратор он мой, что ли? Тогда какой он, к чертям, следователь?

— Привет! Как дела? Почему на звонки не отвечаешь?

— А должен? Вы тогда, придумайте сигнал какой… Три длинных, три коротких, что ли? Или прямой телефон мне поставьте. Тогда я буду знать, что мне звоните вы.

— Вот такой у нас, Сан Саныч, Евгений Семёнов — радиотехнический и спортивный гений, — обратился он к стоящему рядом мужчине. — Мы пройдём?

— Куда же от вас деться? — вздохнул я. — Проходите. Чаю поставить?

— Поставь.

— Разувайтесь только. А то взяли моду в обуви грязной по новому паркету шастать.

— Может, и тапочки войлочные выдашь?

— Сами возьмите. Глаза невысохли? Вон тапочки лежат, — я ткнул пальцем. — аж десять пар.

Ирина Григорьевна навела мне порядок и даже протёрла мокрой тряпкой пол, но я всё равно собирался делать мокрую уборку и бубнел сейчас ради бубнежа.

— Откуда у тебя столько тапочек? — удивился следователь-куратор.

— Роман Григорьевич где-то раздобыл, как увидел, что вы мне с полами устроили…

— А что мы устроили? — удивился гэбэшник.

— И вы ещё спрашиваете? Пошли, покажу. Хотя… Вот, вот, вот, — показал я царапины. — А в зале вообще страшно смотреть на ваши «косяки».

Мы прошли в зал, и я показал «косяки».

— Это всё затирается мастикой, — отмахнулся следователь. — Познакомься вот, Евгений. Это Александр Александрович Рамзин, — твой куратор по линии радиотехники.

— Ёшкин кот, — подумал я. — Сан Саныч! Собственной персоной!

Забыл я про этого человека в теперешнем времени, честное слово. И понял, почему именно его подвели под меня. Ну, а кого, ещё? Ведь Рамзин был не только радиотехническим контрразведчиком, он был ещё и начинающим каратистом.

Я всмотрелся в лицо человека, с которым мы много раз спорили в будущем и, скорее всего, будем спорить и в настоящем. О принципах каратэ спорили. Друзьями мы с ним в том будущем так и не стали, по причине того, что он там, как и здесь, был старше меня на целых двенадцать лет и в девяностые годы стал и в каратэ, и в общественной жизни города «птицей» слишком «высокого полёта».

В девяностые Рамзин учился карате у самого Канадзавы, боготворил его и достиг аж восьмого дана и звания «профессора каратэ». Я же в Японию не выезжал и начинал постигать боевое искусство у советского мастера каратэ — Жирикова Александра Андреевича, прошедшего многолетнюю подготовку в одной из московских секций каратэ стиля Сито-рю под руководством японского мастера Сато Тэцуо, а в семьдесят пятом году открывшем свою секцию каратэ в городе Артёме. Жириков станет приверженцем самого распространённого в мире стиля — Сётокан. Как и я, собственно.

И буду я ездить в Артём с семьдесят шестого, по восемьдесят третий год три раза в неделю на электричке, и в жару и в холод, и в дождь, и в снег. Пока каратэ в СССР не запретят. Александр Андреевич станет первым председателем федерации каратэ Приморского края. Но это будет в одна тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Да-а-а…

В принципе, я к концу жизни «наигрался» в каратэ от души, и в последнее время преподавал некий «микс файт», адаптированный для рукопашного боя и поединков смешанных стилей. Но базу каратэ не забывал и давал её особо продвинутым ученикам в виде стоек, закамуфлированных под упражнения для растяжек.

Может быть именно сейчас, человек, который в дальнейшем станет занимается подготовкой первых совместных антитеррористических групп МВД — КГБ, был мне и нужен?

Об этом успел подумать я, пока наливал в электро-кофеварку воду, включал её в розетку, резал хлеб, колбасу, мазал на хлеб масло, в общем — делал бутерброды. Заварка была свежей, утренней и её, как я убедился, заглянув в заварник, было достаточно.

— Даже и не знаю, что вам сказать, товарищ, э-э-э, следователь. Зачем мне какой-то куратор? Я что, преступник?

— А зачем преступнику куратор? — деланно удивился «следователь». — Преступнику нуден следователь и суд. А куратор нужен гражданам, которые могут пойти не по той дорожке. Вот вы с гражданином Семёновым едва не стали преступниками, а если бы был у вас куратор сразу, глядишь и не подставились бы под статью.

— Я, что, теперь буду работать под контролем, как радистка Кэт? Но я ведь не занимаюсь радиоделом, как таковым. У меня нет радиопередатчика. У меня нет даже «волшебной лампы 6П3С», без которой не возможно собрать радиопередатчик.

— НЕ поверю, что такой выдумщик, как ты, не соберёт радиопередатчик на транзисторах, — вдруг вставил Рамзин. Например, на тех, что вы сняли с прибора «свой-чужой»… «П шестьсот пятых»…

Я вздрогнул. А ведь и правда. Этот мощный транзистор как раз подойдёт для сборки радиопередатчика. Плохонького, но да. До какой-нибудь подлодки, зашедшей в нашу зону, может и «дострелить». Но это если их — штук десять — каскадом поставить.

— Но, зачем? — по-настоящему удивился я. — «Вошебные» лампы не такая уж и редкость. Наверное…

— Правильная оговорка, — улыбнулся Рамзин. — Ну, что, пожмём друг другу руки? Не знаю, как тебе, а мне лично знакомство с тобой будет очень полезным. Я тоже радиолюбитель и у меня нет специального образования.

— Да? — я удивился. — А как же вы будете меня «курировать»?

— Ну… Все-таки, я кое-что понимаю в радиосхемах.

— Кое-что… Хм! Понятно. Сразу предупреждаю, — пожимаю руку и говорю, — обучать ничему не буду и объяснять тоже. Нафиг-нафиг…

— Ну, почему ты такой грубый, Евгений, и неуважительный. Мы же, всё-таки, шпионов ловим. Ты патриот своего государства?

— Я патриот своего государства, — ответил, нахмурясь, — но мой патриотизм выражается в том, что я хорошо учусь и готовлюсь приносить пользу своей Родине, когда вырасту, а вы мне всячески мешаете учиться и развиваться. Был бы я кормящей матерью, у меня бы уже давно молоко скисло или вообще пропало. А так у меня киснет и портится характер. И вы добьётесь, таки, что я, когда вырасту, уеду жить в Израиль. На родину предков.

Лица обоих «гэбэшников» вытянулись и тоже мгновенно «скисли». Я, не чувствуя дыхания, посмотрел на них и пошёл на кухню. Пока они пытались снова научиться дышать, я принёс из кухни чайники, кружки, бутерброды.

— Всё? Очухались? — спросил я безжалостно. — А что вы хотели? С 1971-й по 1974-й год СССР покинули десятки тысяч советских граждан еврейской национальности. Это говори даже не Голос Америки. Это наша статистика. А я чем хуже?

— Кхе-кхе! — откашлялся следователь. — А ты, Женя, разве, еврей?

— Я, еврей, или нет — не знаю, а вот Евгений Семёнович — точно еврей. Раз является потомком Семёнова Якова Лазаревича.

— Кто сказал? — удивился следователь.

— В смысле, «кто сказал»? — удивился я. — Там же в документах вся его родословная. Метрики его рождения, отца, деда, прадеда.

Следователь стукнул себя по лбу.

— Точно, млять! Что ж мы не изъяли всё сразу?!

— А на каком основании? Это не те бумаги, которые можно изъять. Хе-хе-хе…

Следователь недовольно посмотрел на меня.

— Ладно, умник, чем занимался, что не хотел отвлекаться на звонки Чем тарабанил?

Я улыбнулся.

— Это вы через три комнаты и закрытую двойную дверь слышали? — спросил я.

— Не умничай, говорю, и не зли меня, — следователь что-то действительно «окрысился».

— Я просто спрашиваю, — пожал плечами, — потому что я действительно колотил аж на первом этаже, а оттуда на лестничной площадке слышно быть не должно. А если слышно, значит, что-то не так. Надо проверить…

— Евге-е-ни-ий, — угрожающе протянул «следователь».

— Макивару я приколачивал к стене, — сказал я, незаметно косясь на Рамзина.

— Чего-чего?! — нахмурился «следователь». — Что за «макивару»?

— Это такой снаряд, типа мешка боксёрского. По ней японцы бьют руками и ногами.

Следователь и Рамзин переглянулись.

— Покажешь? — спросил последний. — Я увлекаюсь единоборствами, а ты, я понимаю, говоришь о японском каратэ?

— Да, пошли, — небрежно сказал я.

Мы спустились по винтовой лестнице на первый этаж, и подошли к тренировочному снаряду. Рамзин потрогал его, проверив на «отзывчивость». Лыжа пружинила изрядно. Он хмыкнул и покачал головой.

— И как ты с ним работаешь? — спросил он.

— С макиварой? Бью!

— А ну ка, ударь?

Вздохнув, я накрутил бинты и ткнул левым кулаком в обвязанный верёвкой край лыжи. Ткнул без отдёргивания, сдерживая напряжение изогнувшейся деревяшки. Потом ткнул правой рукой и тоже оставил руку распрямлённой. Потом снова левой, правой, левой, правой. Ускорился… Потом стал бить короткими сериями в четыре удара, быстро отдергивая кулаки от возвращающейся на своё место пружины. Бил я без глубокого проникновения, и поэтому возвращать руку успевал.

Получалось неплохо. Все эти месяцы я отрабатывал удары по газетному листу, подвешенному на верёвку, как простынь на прищепки. Верёвки своим пересечением образовывали двойной крест, с квадратом в центре, и использовались мной для отработки, в том числе, нырков и уклонов.

— Хорошая игрушка, — одобрил Рамзин. — Неплохо работаешь руками. А ногой достаёшь? Ты же не просто боксёр?

— А вы не хотите попробовать? — серьёзно спросил я и отшагнул в сторону. — Руками… Хотя… Чего это я вас ограничиваю?

Рамзин подошёл, пристроился и пробил маваси гери правой ногой, попав в верёвочную накладку подушками пальцев, однако, так как бил с проносом тела, вовремя ногу не отдёрнул и не расслабил. Ногу откинуло назад и Рамзин, потеряв равновесие, завалился на пол.

— О, как! — воскликнул следователь. — Огрызается? Хе-хе-хе! Это тебе не беспомощной мешок дубасить… Опасная игрушка.

Рамзин быстро поднялся.

— Ох, чёрт! — Рамзин потёр бедреннй сустав. — Чуть ногу не оторвала твоя макивара.

— Бывает… Вы, если хотите бить с проносом, больше скручивайтесь в тазу, чтобы колено на самом верху опускалось вниз. Тогда можно будет просто развернуться спиной. Давайте, покажу.

Подойдя к макиваре в темпе вальса, я ударил правой ногой боковой круговой удар, но выпрямил ногу только тогда, когда колено уже прошло верхнюю точку и стало опускаться. На самбо мы много играли в рэгби на коленях, и пальцы уже привыкли загибаться вверх, поэтому удар подушками пальцев получился качественным. Макивара от удара дрогнула, вернулась обратно, но моей ступни там уже не было.

— Ловко! Необычный удар! Ты хорошо растянут! Молодец! — похвалил меня Рамзин.

Меня покоробило. Взрослые, я заметил, позволяют себе оценивать детей только по тому, что они взрослые. Хотя сами, того, за что хвалят, не делают.

— А вы давно занимаетесь каратэ? — спросил я, чтобы заполнить паузу.

— Я не только каратэ изучаю. Есть много способов, э-э-э, различного воздействия на, э-э-э, противника. Во Франции, например, есть французский бокс. Он подразумевает удары ногами. Принципы движения одни.

— Не соглашусь, — возразил я, вспомнив, что и по этому поводу мы с ним однажды спорили, но к консенсусу не пришли. — Принципы, может быть и одни, но пути к ним разные и не все проходят этот путь до конца. Вот вы явно решили, что той гибкости, что у вас есть, уже достаточно, чтобы противника поразить. Но вы не правы. Гибкости в единоборствах много не бывает, как и жёсткости. И как соблюсти между ними баланс? Ведь гибкость противоречит жесткости, которую ошибочно принимают за силу.

Рамзин переглянулся со «следователем».

— Я не знал, что он ещё и философ, — замахал тот перед собой руками. — Это ты уж сам с ним разбирайся. Мне он уже вот где…

Гэбэшник показал ребром ладони на своё горло.

— Знаете, что? Мне показать, где вы у меня? — грубо спросил я, нахмурившись и опустив взгляд на свою ширинку…

— Ну… — захлебнулся от гнева следователь. — Да я тебя, щенок…

— А попробуйте. Думаете, у вас получится?

Я стал переминаться с ноги на ногу. Честно говоря, мне очень хотелось, чтобы он на меня напал. Однако Рамзин, положил ладонь на плечо напарнику.

— Вы б лучше извинились, товарищ капитан. Иначе я буду вынужден написать рапорт о том, что вы ломаете мне работу с перспективным, э-э-э, объектом.

Он не сказал, «вербовки», но это так явно читалось в качестве продолжения фразы, что я обалдел.

— Вы тут что, млять, устроили? — спросил гневно я. — Пришли два мужика ко мне домой и издеваются над ребёнком. Нашли, млять, объект для… для… Для чего, млять вы нашли объект? Я прямо сегодня, млять, запишусь на приём к начальнику КГБ. Надеюсь, что всё, что вы тут… Всё это записывается. Не поможет ваш начальник, пойду в прокуратуру. Вы зае*али меня уже, товарищи в серых пиджаках! С вами начинаешь вести себя по-хорошему, так вы борзеть начинаете. В злого и доброго кагэбэшника играете? Пошли вы на хер из моего дома! Вы меня уже достали. Я не поеду в Израиль. Уеду куда-нибудь в деревню, и буду жить там, забросив к еб*еням эту радиотехнику. Буду бабушкам телевизоры ремонтировать.

Я «истерил» минут десять, а эти два чудовища тупо на меня смотрели и переговаривались.

— Ты видишь, — вдруг спросил «следователь» Рамзиина, — он даже истерит не по-детски, а по-взрослому…

— Да-а-а… Тяжёлый случай, — согласился Рамзин. — И что будем делать?

— Извиняться придётся, — поморщился «следователь». — И больше в такие игры не играть. Серьёзный парень.

— Да, уж… Извини, Евгений! — сказал Рамзин.

— Да, нахрен мне ваше извинение?! — восхитился я. — Стоят они тут и обсуждают меня, словно я не человек, а пугало огородное, или таракан какой. Вы совсем берега попутали, товарищи? Выметайтесь из моего дома, или я иду звонить. Вы, между прочим, товарищ «следователь», до сих пор мне своё удостоверение не показали.

Тут Рамзин удивлённо посмотрел на напарника.

— Это правда? — спросил он.

— А! Шучу я так, — отмахнулся тот — Не заморачивайся!

— Да! Издевается он так над ребёнком, у которого психика ещё очень неустойчивая. Вы ведь можете меня и до суицида довести. Я так и напишу вашему руководству. В случае моей смерти прошу винить не представившегося мне за два месяца товарища капитана и товарища, не пойми, какого звания, Рамзина.

— А я-то тут каким боком?! — удивился и возмутился Рамзин.

— Присутствуете при извращённых экспериментах? Соучастие! А как же?! Выметайтесь, короче! Никакого конструктивизма! Только воду в супе толчем!

Гэбэшники снова переглянулись.

— Я тут вот, что сказать хотел, — приподнял руку, привлекая к себе внимание, Рамзин. — Ты не хотел бы заниматься вместе с нами?

— Чем? — удивился я и рассмеялся. — Учиться убивать террористов?

— Почему, террористов? — напрягся Рамзин. — Кто говорил про террористов?

— А кому противостоит комитет государственной безопасности? Шпионам, диверсантам, а теперь ещё и террористам. Мюнхенская олимпиада! Ого-го… Одиннадцать заложников убили палестинские террористы. И в вашей «конторе» наконец-то озадачились созданием специального подразделения антитеррора?

Рамзин снова оглянулся на «следователя».

— Товарищ капитан, кто это? — он показал на меня пальцем.

А я мысленно ржал над ними во весь голос. Задолбали они меня своими нежностями и оперативным подходцем. Я просто лез на противопехотные заграждения.

— Вот и я в растерянности, — пробубнил «следователь». — Может, точно, доставить его к нам, а там кому надо, пусть разбираются. Ведёт он себя не как ребёнок, а как последняя антисоветская сволочь. Отъездом в Израиль пугает. Неадекватно ведёт себя. Что ещё надо? Спеленаем его и к нам.

— Вот, откуда он про спецподразделение знает, о котором ещё и приказа нет, такое оно секретное?

— Вы шутите? — задал вопрос обоим. — Голос Америки все уши прожужжал о том, что в США и других странах после Мюнхенской олимпиады создали специальные подразделения антитеррора. А мы, что, дурнее паровоза? Это же, как два плюс два.

— Он ещё и аналитик, Саша! Смотри, какой бриллиант! Спортсмен, музыкант, радиотехнический гений, философ и аналитик, млять, — не выдержал и ругнулся «следователь» и тут же извинился. — Прошу меня великодушно простить, Евгений. Вспылил… Что вы ещё можете сказать, Евгений, слушающий вражеские голоса, по поводу антитеррора.

— Могу сказать, пока ещё непредставившийся товарищ капитан, что в СССР ограничено право выезда за рубеж, а многим хочется. Глядючи с завистью на выезжающих евреев, некоторые стремятся выехать, захватив самолёт и пассажиров в заложники. За семьдесят третий год сколько попыток угонов самолётов было? Правильно — пять. Из них — один успешный, два — окончились взрывами, две попытки пресечены. А вы говорите, зачем нам антитеррористические группы?

— Не хрена себе он чешет! — воскликнул Рамзин. — Словно наш замполит. Мальчик, ты кто?

— Вот и я спрашиваю себя, кто он такой? И не нахожу, понимаешь, ответа. Теперь ты ломай голову, Сан Саныч. Пойду я.

— Так и я пойду. Ну его! Мне с ним страшно один-на-один оставаться. Вдруг, он оборотень? Не бывает таких тринадцатилетних мальчиков. Не-бы-ва-ет! Его к психиатру водили?

— Водили. Прошёл полную диспансеризацию. Ни психических, ни психосоматических заболеваний не выявлено.

Они снова, сволочи, разговаривали, словно меня не было рядом. Дразнили… Или как у них говорили в конторе, «качали»… И всё-таки они меня переигрывали. Я уже устал с ними «перестреливаться», а им хоть бы что! Шутят, издеваются.

— Ладно, Евгений! Хочешь конкретики? Приходи сегодня на тренировку.

— Какую тренировку? По каратэ?

— А тебя интересует только каратэ?

— Нет, меня каратэ вообще не интересует. Мне интересен просто рукопашный бой.

— Вот у нас и будет, просто рукопашный бой. Покажешь нам свои удары. Ты где их подсмотрел? У кого?

— Не у кого их подсматривать. Сам придумал, — буркнул я, выказывая своё недовольство. — Куда приходить-то?

— Так, это… У нас один спорткомплекс — Динамо, зал самбо.

— Полукаров меня увидит там — убьёт.

— Не убьёт. С ним всё согласовано. Он сам участвует в тренировках в качестве инструктора.

— Понятно теперь откуда у Полукарова в тренировках элементы каратэ, — подумал я и сказал. — Но меня борьба не интересует. Самбо мне хватает и на тренировках. Я бы по лапам побил ногами. Попинал бы кого-нибудь, а ваши штучки-дрючки меня не интересуют.

— Попинал бы? А ты думаешь, если твою ногу встретят жёстким блоком, тебе потом захочется кого-нибудь пинать? Как и руками. Бокс против жёстких блоков не работает. У нас перчаток нет. И уклонами с нырками не назащищаешься. Блоки знаешь?

— Руками? Знаю четыре.

— Покажи.

Я показал в связке для одной руки: аге, сото, учи, гедан.

— Нормально. Приходи сегодня к девяти. А мы пойдём. Хотя… Если ты нас чаем угостишь…

— Чай кончился, — выпалил я. — И бутерброды, и вода. Хотя… В туалете есть.

— Ну, не паразит? — спросил «следователь» Рамзина.

— Интересный мальчуган, — кивнул Сан Саныч.

Мы вылезли на мой этаж, и они отправились в прихожую.

— Из того помещения спортзал можно сделать, — задумчиво произнёс Рамзин. — Пробить выход на улицу и нормально.

— Да, можно. А в подвале — тир.

— Ага, — согласился Рамзин. — Чёрт! Не заглянул туда!

— Пятьдесят метров подвальчик и высокий. Те же четыре с половиной метров. И сухой, как пустыня Сахара. Это ж под что делал Семёнов такое хранилище? А выход на улицу на первом этаже был. Замурован сейчас. Но ведь ломать — дело не хитрое.

Так они переговаривались, пока обувались. Потом «двое из ларца» попрощались со мной, и вышли из моей квартиры. А меня так разозлила их игра на моих нервах, что я решил: «Ни на какую тренировку не пойду. Пошли они все в задницу!».

— Рассказывайте, — после тяжёлого вздоха сказал полковник. — Рапорта я читал, но хочу вас послушать. Начни ты, Рамзин. Капитана мы слушаем ежедневно.

— Первое впечатление сложное. Моторика у мальчика отменная. Я бы сказал — поразительная. Причём, как крупная моторика, так и мелкая. Про моторику внутренних органов не говорю — не моя стезя, но медицина делает аналогичные выводы. Для двенадцатилетнего ребёнка такие характеристики организма не обычны. Тело мальчика функционально достигло максимально возможного развития. Как, собственно и мозг. Обычно, в этом возрасте организм человека труднее осваивает сложные двигательные формы, если не приучен с младшего возраста. Например, начинающие в этом возрасте гимнасты считаются бесперспективными. Мы же видели его домашнюю тренировку, которая перенасыщена элементами акробатики и гимнастики.

— Так, может быть, он с малолетства ею занимается? — вставил полковник. — Акробатикой этой…

— Может быть, но опросы учителей, родительницы, окружающих, данный факт не подтверждают. Акробатика у него специфическая. Боевая. Что-то вроде бразильской «капоэйры». А Гимнастика вся заточена на растяжки и ударную технику, на вроде каратэ, но это не каратэ. Больше похоже на китайские внутренние стили. Но тоже не оно. Это точно. Я много видел разных школ и стилей… Да и Александр Андреевич…

— Александра Андреевича мы уже слышали мнение. Сегодня на тренировке посмотрит, даст своё заключение. И хватит уже над ним подшучивать! Если он мне на вас пожалуется, переведу в ГУВД. Будете на дороге палкой махать. Или в участковые… Что ещё? С большеголовыми советовались? Вы понимаете, Рамзин, что на вас ложится ответственность принятия решения, что с ним делать дальше. Нам надо понимать, как такое может произойти с ребёнком? Что это? Внешнее воздействие, или внутренние особенности организма. Понимаете?

— Понимаю, товарищ полковник. Профессура делает вывод, что перед нами практически совершенно сформировавшийся человеческий организм. Тело практически полностью перестроилось из детского, во взрослое состояние. По крайней мере, как показали исследования, у Евгения практически закончился «подростковый период», а он обычно заканчивается в шестнадцать — восемнадцать лет. Если посмотреть фотографии, то можно видеть, как менялось тело мальчика. Рост тела ускоряется в первой половине пубертатного периода, а полностью заканчивается с завершением полового созревания. Это к двадцати годам у мужчин. У Евгения рост тела начался вовремя, но идёт сумасшедшими темпами. Как и формирование половых признаков, как первичных, так и вторичных. Боюсь, что ему скоро придётся бриться по утрам.

— На Кавказе тоже быстро взрослеют. Я встречал там бреющихся пятнадцатилетних подростков. И… Я, Рамзин, читал заключение врачей, что-то новое есть?

— С точки зрения физического состояния тела, могу сделать вывод, что этот процесс у Евгения, прошёл быстро и сбалансированно, что тоже весма редкое явление. При такой скорости формирования тела его должно было «колбасить» из стороны в сторону, и ни о какой акробатике не могло быть и речи. Обычно, мозгу нужно какое-то время, чтобы научиться управлять изменяющимся телом. А тут… Это если взять за факт, что сам период взросления его тела сократился с нескольких лет, до нескольких месяцев.

— Я не понимаю, что вы, Рамзин, хотите сказать? Что он уже взрослый?

— Почти. Не ошибусь, если определю его физический возраст, как семнадцать-восемнадцать лет. Но это — полбеды. Его психологический возраст определён нашими специалистами, как семидесятилетний. От него просто шарахаются сверстники.

— Кхм. Но ломка голоса? Он же как пел, так и поёт?

— Тембр голоса тоже изменился. И это хорошо слышно при личном разговоре. То приспособление, которое Евгений сделал, для коррекции голоса из высокого тембра в низкий, работает и наоборот.

— То есть, вы хотите сказать, Рамзин, что на последней записи он не изменял свой голос?

— Так точно, товарищ полковник.

— Да-а-а… Дела-а-а…

Полковник почесал затылок.

— Ты хочешь сказать, что с такими темпами взросления этот пацан скоро превратится во взрослого мужика?

Полковник оторвал взгляд от стола и вскинул на Рамзина свои прищурено-напряжённые глаза.

— Дела-а-а… Значит, придётся всё-таки в спецклинику его пристраивать. Отдавать на исследования? Да-а-а… Очень-очень не хотелось бы отдавать его в Москву, а таких эскулапов у нас нет. Как, собственно и полномочий.

Полковник побарабанил пальцами по столешнице.

— Шестнадцать, говоришь, лет? А ему тринадцать? Ладно… Переживём лето, а там видно будет. А как у него с нервами? Тубертатность вроде, подразумевает кроме физических, ещё и эмоциональные, социальные и психологические изменения, идентификацию с собственной личностью, формированием самооценки и установлением отношений с окружающими людьми… С этим, то как?

— С этим у него всё в порядке. Как полноценная и самодостаточная личность он себя уже определил. Со стороны матери на объект воздействия нет. Ею он воспринимается, как взрослая личность, а потому конфликт отсутствует. Да и то, что живёт он абсолютно самостоятельно…

— А со сверстниками? Потребность общения с ними, их оценка?

— Похоже, он перешёл эту стадию. Объект старается не обращать на свои качества внимания сверстников, что не всегда получается и приводит к конфликтам.

— Которые он гасит с помощью кулаков…

— Нет, товарищ полковник. Объект только в крайних случаях для самозащиты использует физическую силу. Сначала пытается воздействовать на оппонентов психически, путём переговоров и убеждений. Он даёт соперникам по себе ударить. Подставляется, так сказать… Потом ловко уворачивается, смягчая удар и проводя его вскользь, и бьёт в печень. Многие знают уже его финт, но почти все ловятся на первый удар. Ну, или на второй, после имитации удара в голову. Он чётко останавливает свой кулак перед головой противника. Фиксирует, так сказать. Пробивая несколько ударов в сторону головы, останавливая кулаки в миллиметрах от цели, он заставляет соперника поднять руки и пробивает в печень.

— Хорошо боксирует? — внимательно глядя на Рамзина, спросил полковник.

— Отлично, товарищ полковник. Я сам долго занимался боксом… Евгений — очень хороший боксёр.

— Но, почему-то, выделяться в группе Юдина не желает.

— Выиграл краевые соревнования в категории пятьдесят два — пятьдесят четыре среди юношей. Тренер рвёт и мечет. Он чувствует, что поймал «золотую рыбку», которая принесёт ему и золотые медали, и заветное звание заслуженного тренера. Он уже сейчас готов выставить «нашего подопечного» на бои юношей на зональных соревнованиях, но не позволяет регламент. Если здесь тренера договорились выставлять одарённых мальчиков на юношеские турниры, то дальше: на зоне и выше, такой фортель не пройдёт.

— Тринадцать ле-е-е-т, — задумчиво протянул полковник, разглядывая фотографии. — А юноши с шестнадцати, говоришь… Может помочь им липовые документы сделать? В рамках нашего эксперимента… Пусть за Владивосток постоит! Вдруг, дальше у него с развитием хуже будет. Не верю я в экстренное физическое развитие без последствий. С мозгами у него всё в порядке? Как мозг развивается? Там же кора расти должна. Или, как там её?

— С корой, тоже всё в порядке. Последние исследования перед краевыми соревнованиями в апреле показали хорошую нейронную активность. И… Больница ДВО РАН уже сейчас готова взять «объект» под постоянное диспансерное наблюдение.

— Бокс-бокс-бокс, — вроде как, не слушая Рамзина, проговорил полковник. — С той методикой и внутренними регламентами, что сейчас в нашем боксе, у нас ещё долго чемпионов мира не будет. А тут проявилось нечто… Да-а-а… Продолжай-продолжай, Рамзин.

— Есть предложение, товарищ полковник, разрешите высказать?

— Высказывай.

— Предлагаю поговорить с объектом по-мужски, как он себя и позиционирует.

— Продолжай.

— Высказать ему наши тревоги и предположения, предложить сотрудничать в рамках, как вы выразились — «эксперимента». Если согласится, а думаю, что так и будет, подключить профессуру ДВОРАН. И оставить эксперимент у себя. Если что-то сильно пойдёт в разрез науки, никогда не будет поздно передать его в Москву.

Полковник потёр затылок, расстегнул верхнюю пуговицу форменной рубашки, налил себе из графина воды в стакан и выпил.

— Думаешь, не вспугнём?

— Думаю, не вспугнём. Он сам сказал, что мы «переливаем из пустого в порожнее». Не может он не видеть, что взрослеет слишком быстро и не может его это не беспокоить. Думаю, он ждёт от нас поддержки и разговора «на чистоту».

Полковник побарабанил пальцами по столешнице.

— Санкционирую разговор на прямоту. Александр Андреевич, — полковник обратился к сидевшему рядом с Рамзиным майору, — вы проверьте нашего, э-э-э, как его назвать-то? Мальчугана, кхе-кхе… На предмет соответствия количества, так сказать, и качества… Готовьте «мальчугану» легенду, и боксёрскую в том числе. Пока ещё не поздно и не пророс он в детскости… Да-а-а… Говорите с Юдиным. Хочет взрослеть «мальчуган», пусть взрослеет. Мы ему поможем. А то, вдруг и вправду мужиком станет. Кхе-кхе-кхе… Вот, дела!

Полковник покрутил головой, словно ему всё ещё продолжал мешать воротник.

— Так он и нам полезнее будет. Я всё-таки не исключаю воздействия на его тело со стороны, э-э-э, пока не установленных, э-э-э, субъектов. Хотя тех изменений, о которых мы с вами говорили, в его организме не выявили. Да-а-а… Всё! Работаем, товарищи офицеры и…

Полковник скользнул взглядом по Рамзину.

— И прапорщики. Когда уже ты, Рамзин, в вышку поступишь?

— Да вот не могу выбрать… То ли по спорту пойти, то ли по радиотехническому направлению.

— Хочешь мнение руководства услышать?

— Так точно, товарищ полковник!

— Иди в технический. Ты у нас к радийной контрразведке приписан, вроде?

— Так точно!

— Ну! Думаешь, я дам вам целыми днями балду пинать и ждать, когда террористы захватят самолёт, не дай Бог? Будете отрабатывать зарплату вплоть до копейки. А нет, — переходи снова в инструкторы по рукопашной подготовке.

Полковник уставился на Рамзина.

— Там оклад маленький, а у меня жена.

— У нас у всех жена… Ты понял меня.

— Понял, товарищ полковник.

Расстроили меня товарищи в серых пиджаках. Полчаса я ходил по квартире из угла в угол и перемалывал нашу беседу.

— Тупые они, что ли? — думал я. — Менты бы уже давно схватили и начали прессовать. Как тот участковый, например. Для него всё сразу стало ясно, а эти.

Прелюдия к соитию затянулась. Мне-то сразу было понятно, что «комитет» обратит на меня внимание и, в конце концов, будет меня иметь. Понял я это тогда, когда через три дня после моего «переселения» в Женькино тело, заметил пробивающийся пушок в подмышечной впадине. А до того, никакого «пушка» там не было. Это я знал точно, потому что обследовал это тело досконально в первый же вечер, как вернулся с моря.

И наблюдал за развитием этого тела ежедневно и, едва ли, не ежечасно. Оно едва не на глазах росло, что я отмечал на том же «древе жизни», только простым карандашом, и превращалось во взрослое. Думаю, если бы не мои гармоничные тренировки, тело бы корёжило в разные стороны, а я как скульптор, вытягивал и укрупнял его в нужных направлениях.

Покачаю грудь, бац, на следующий день у меня там мышцы и вес прибавился на двести грамм. Покачаю бицепс, вырос бицепс… Кхе-кхе… Потому я и нагружал всё группы мышц разом, тут же растягивая их. Если бы не так, то меня бы уже в ноябре забрали бы в лабораторию, и поселили бы с белыми мышами.

Способствовало гармоничному развитию тела мои занятия всем сразу: самбо, боксом, гимнастикой, физкультурой, волейболом, баскетболом, прыжками в длину и высоту, дыхательными упражнениями, медитациями. Если бы не это, меня бы точно перекособочило.

Погружение в учебный процесс и изучение предметов вперёд программы, давало моему мозгу такую нагрузку, что и мозг этого тела развивался ускорено и равномерно с ростом головы. Я действительно упорно учился, напрягая и развивая мой новый мозг.

Хорошо, что я знал о развитии человеческого тела всё то, что должен знать окончивший Хабаровский институт физкультуры и спорта по классу самбо. И тот, кто посвятил себя тренировке детей, юношей, и взрослых спортсменов на протяжении сорока лет. Всё, что у меня происходило внутри, я не только знал, но и чувствовал физически, так как медитации позволяли мне прислушиваться к внутренним процессам.

Откровенно говоря, я испугался такого быстрого развития тела. Чувствовал я себя неплохо, но видеть, как под мышками и в паху пушок практически на глазах превращается во вполне себе нормальный мужской волос, а гениталии увеличиваются, — было по-настоящему страшно.

Вот я и провоцировал сначала «следователя», а потом и пришедшего сегодня Рамзина. Чтобы они скорее меня отправили на обследование. Честно говоря, я был готов и на жительство с белыми мышами или крысами, и на долгие, муторные эксперименты. Лишь бы понять, чем кончится моё взросление. Или, кхе-кхе, старение… Дориан Грэй, мать его…

Почему я и форсировал свои «изобретения», и записал кучу песен, чтобы хоть что-то оставить после себя. Мало ли, что со мной произойдёт? А молодёжь оставлять в серости быта, очень не хотелось. Знал ведь я, как сильно и разрушительно действует «тлетворное влияние запада» через все эти «Распутины», «Дип Пёрплы» и «Блэк Сабаты». Пусть уж лучше танцуют под мою «попсу». Лет на пять этих записей хватит, а там, глядишь, и подражатели найдутся.

В «порыве срасти» я взялся за гитару, включил свою драм-машину и записал «Звезду по имени Солнце» и тут же сразу «Кукушку», а следом «Когда твоя девушка больна». А потом подумал и сыграл «Кончится лето»[15].

Только после этого, я немного успокоился, оставил инструменты и пошёл на кухню готовить себе ужин.

Как не странно, спал я отлично, хорошо выспался и, сделав зарядку, отправился в школу в неплохом настроении. Нагружать тело, как я заметил, было необходимо, раз пять в течение суток. В школе на большой перемене я на улице прыгал на скакалке, приседал, отжимался, не обращая внимания на учеников, и бегал вокруг школы.

Потом около получаса занимался дома после уроков, потом на тренировке и перед сном делал комплекс дыхательной гимнастики «цыгун». И тогда я чувствовал себя хорошо. При меньших нагрузках тело начинало чесаться и тянуть в разных местах. Кстати, пение — неплохо заменяло дыхательные упражнения, а игра на барабанах — физические.

На втором уроке десятого мая к нам в класс на урок зоологии вошла директор и торжественно сообщила, что «Администрация школы сорок шесть объявляет благодарность ученику… бла-бла-бла… Семёнову Евгению за активное участие в концерте… бла-бла-бла… а именно в исполнении военно-патриотических песен в составе вокально-инструментального ансамбля собственного сочинения». А потом сокрушённо добавила:

— Что же ты, Семёнов, не от имени нашей школы выступаешь? У нас ведь тоже есть свой вокально-инструментальный ансамбль. Он, кстати, сейчас готовится к выпускному вечеру. Взял бы и принял участие. Ты ведь исполнял песни собственного сочинения? И говорят, не плохие песни. Мы узнавали в краевом комитете партии. Поможешь нашим ребятам? В шестьдесят пятой школе ты хороший ансамбль собрал. Мы и там узнавали. Так что, давай, не отрывайся от коллектива!

Постояв скромно потупив глаза в пол и пробормотав что-то типа: «ну да, конечно», «как только, так сразу», «со всем моим желанием», я плюхнулся за парту, когда нам разрешили сесть. Сидел я один за последней партой возле окна и поэтому никто меня даже в бок не ткнул. Не любили меня тут, чёрт побери!

Не особо мне и нужна была их «любовь», но то, что никто не удивился и никто не произнёс ни слова, ни возгласа, после выступления директрисы, это меня убило. В шестьдесят пятой школе девчонки после новогоднего вечера только и делали, что звали меня: «Джони! Джони!». Да и мальчишки тоже уважительно ко мне относились, по плечам похлопывали. А эти… Хрен я вам, а не ансамбль сделаю! Короче шёл я после школы домой в мерзопакостнейшем настроении.

И, честно говоря, никак не ожидал я от себя такой реакции. Казалось, понятно было с самого начала, для чего я создаю «свой» ансамбль. Чтобы сыграть и спеть новые песни. Так получается, что сейчас мне и ансамбль был не нужен. Всё равно ни Андрею, ни Лере, ни Григорию, джаз не играть ещё лет десять. Поэтому, чтобы получать удовольствие от совместной игры, надо искать кого-то из взрослых музыкантов на стороне.

Подумав о джазе я вспомнил, что не дописал блюзовую тему «The Thrill Is Gone», которую я, в своё время «передрал» с видео две тысячи десятого года. Песню исполнял Би Би Кинг, а аккомпанировали ему сразу шестеро гитаристов и каждый со своим «соло». Придя домой и бросив портфель на диван, я сразу взялся за гитару. Решил сыграть ещё несколько партий соло. Настроение соответствовало. Настроив драм бокс на простой ритм, найдя и запустив основную фонограмму, я принялся изливать накатившую на меня тоску…[16]

Выл я так упоительно, что не сразу услышал трель дверного звонка в наушниках. Выйдя из транса, выключил магнитофон, гитару и пошёл открывать, испытывая «ломку» от «облома».

— Сильно на меня накатило, — подумал я, ощущая физическую боль от невысказанной музыкальной фразы. — Ещё не хватало… Неужели становлюсь музыкальным «наркоманом»? Надо прекращать эксперименты с бинауральными ритмами[17].

Но, вроде, как они улучшают запоминание… Хе-хе… Наркоман, мля. Зато настроение улучшилось. Надо записать, кстати, в дневник наблюдений.

С бинауральными ритмами я экспериментировал месяца три и действительно достиг интересных результатов. Высыпался я под такие ритмы частотой 2–8 герц намного лучше. А в бета диапазоне они улучшали запоминание.

— О, Роман Григорьевич! Вот уж кого не ждал, так это вас. Честное слово! — «обрадовался» я, но что-то во взгляде цыганского барона меня напрягло.

— Обедал? — спросил он.

— Не успел. Сразу за гитару взялся. Одну вещь дописывал…

— Отлично, — перебил меня цыган. — Пошли пообедаем в ресторан «Владивосток»?

— Прямо таки во «Владивосток»? Не в «Лотос»?

— Ага! Во «Владивосток». Если хочешь купаты, там тоже есть.

— У меня сегодня тренировка по боксу в три часа.

— Успеешь. Сейчас только два часа.

— Так это же ресторан. Там ждать придется час.

— Нас быстро обслужат. Там и столик уже заказан. Быстро, Женя, быстро, давай.

Цыган явно нервничал.

— Роман Григорьевич…

Я тоже напрягся и посмотрел на него чуть нахмурившись. Цыган увидел мой взгляд и припал к моему уху губами.

— Нас ждут там. Тот человек… Он поблагодарить тебя хочет. Лично.

— Ну так и пришёл бы сам, — шепнул я на ухо цыгану расслабляясь.

Роман отпрянул взглянул на меня удивлённо и снова припал к моему уху.

— Ты не понимаешь. У него гости. И он пригласил тебя в гости.

— Хорошо, — сказал я. — Пошли.

— Гитару возьми, — попросил цыган так же тихо.

— Так, в гости, или на гитаре играть? — спросил громко я, хмыкнув и презрительно скривив губы.

— Ты не понимаешь. Я тебе потом объясню.

Тяжело вздохнув и проклиная судьбу «лабуха», взял купленную недавно акустическую «Ямаху» уложенную в фирменный кожаный корф.

— Пошли, благодетель, — буркнул я и, поставив квартиру на сигнализацию, закрыл на ключ дверь и спустился на улицу. — Знал я, что не надо было вестись на твою просьбу: «спеть пару песен».

— Ты не понимаешь, Женя. Это люди, которым нельзя отказывать.

— А то что, убъют? Да мне похер, если честно. Пусть хоть на ленты порежут, но под чужую дудку я плясать не буду. Это я тебе, Роман Григорьевич, хочу сразу сказать. Я смерти не боюсь. И мучений не боюсь. Это, если что…

— Это тебе так кажется, Женёк, — вздохнул Роман. — Это только так кажется, что ничего не боишься. А когда нож к яйцам приставят…

Я остановился, посмотрел на него, хотел сказать резкое, но подумал и, промолчав, двинулся дальше.

— А чего ты хотел? — промелькнула мысль. — Ты ведь знал, для кого предназначены эти песни и что они ему понравятся. А поэтому, не кипешуй… Но цыгана то я должен был одёрнуть и предупредить? Должен! У нас с ним особый договор-уговор. Кровью подписанный. Д-а-а-а…

Когда я показал ему триста граммов золота, вложенные в спичечный коробок в виде слитка, цыган испугался и заозирался вокруг, словно загнанная в угол крыса. Глаза у Романа сузились и мгновенно налились кровью. Он дёрнулся ко мне, но не к коробку, а к моему горлу, но получил удар под коленную чашечку и, охнув, остановился. Я же, ударил ему в подмышечную впадину большим пальцем левой руки и совсем отбил цыгану желание меня взять в заложники.

— Ты что паникуешь, Роман Григорьевич? Я не казачок засланный. Я сам по себе. Это моё золото и его у меня много. Случайно нашёл. Хочешь помочь мне его реализовать? Ещё раз повторю… Золота у меня очень-очень много. Я царское золото нашёл.

— И что, оно в спичечные коробки расфасовано? — прохрипел цыган, кривясь, то ли от боли, то ли от чего другого.

— Нет! Оно в самородках и песке. Это я переплавил немного, чтобы не просыпать ненароком.

— И где оно? — хмыкнул цыган.

— В Караганде…

Я посмотрел на цыгана, дерзко прищурив левый глаз.

— Нам с тобой, Роман Григорьевич, сначала договориться надо. Говорю тебе… Золота так много, что хватит для создания небольшого государства. Золотой запас империи, мля. Его несколько десятков тонн.

Цыган рассмеялся и вроде как расслабился. Я же, наоборот, напрягся.

Мы с цыганским бароном были у меня дома на Семёновской 1. Все мои приборы, блокирующие аудио и видео контроль, работали на полную мощность и гэбэшной прослушки с приглядкой я не опасался… Но цыган сделал круговое движение глазами и прижал палец к губам. Я показал ему на коробку, стоящую на столе.

— Страха нет. Глушится всё намертво. Сейчас даже телевизоры ни у кого не работают.

Я подошёл к телевизору и включил. Ящик зашумел, а на экране замельтешили «мушки». Подойдя к коробке, я открыл её, погрузил в неё руку и переключил тумблер.

— … В этих условиях в Португалии нелегально или полулегально распространялись радикальные политические взгляды от нацизма Гитлера до теорий Мао Цзэдуна, — заговорил телевизор голосом появившегося на экране диктора новостей.

Щелчок, и его голос прервался, а сам он исчез в снежном вихре помех.

— Запеленгуют, — сказал цыган.

— Это вряд ли, — усмехнулся я. — Но будем поспешать. Комитетчики сейчас в панике и не известно что им придёт в голову. Короче, Роман Григорьевич. Ты понял, что это не подстава?

Цыган кивнул.

— Ты мне пишешь расписку, что принял от меня определённое количество золота и реализуешь его. Половину тебе, половину мне. Согласен?

Цыган кивнул.

— Хорошо. Если ты нарушаешь договор или меня вдруг сбивает машина, расписка попадает в комитет.

— Про десятки тонн золота не врёшь? — проговорил цыган.

— Не вру. Пиши расписку на триста грамм и завтра приходи.

— А вдруг это не золото? — хмыкнул цыган.

Я протянул ему коробок и пододвинул к краю стола чистый лист бумаги и авторучку, я выключил телевизор.

Цыган тем временем достал из кармана пузырёк с соляной кислотой, завёрнутый в полиэтиленовый пакет — я знал, что он всегда лежит в его кармане — открыл и опустил в него свой золотой галстучный зажим, исполненный в виде маленького пера «жарптицы». Каплю кислоты он перенёс на слиток, внимательно вглядываясь в процесс окисления. Потом пристально посмотрел на меня и, сев за стол, размашисто написал расписку.

Я посмотрел, что он написал, одобрительно кивнул и подал ему руку. Цыган цыкнул зубом, недовольно покрутил головой, пожал мою ладонь, оделся и ушёл.

На следующий день он забрал у меня «мою Ноту», в которую было уложено ровно десять трёхсотграммовых слитков золота, и оставил ещё одну соответствующую расписку. А ещё через день пришли его братья-цыгане. Да-а-а…

В двухтысячные годы прошло несколько публикаций о «золоте партии», о «золотом запаса СССР» вывезенных за пределы нашего государства. Было даже выступление на заседаниии Думы некоего депутата, который утверждал, что лично участвовал в вывозе золота за рубеж на баснословную сумму.

Мы, как-то обсуждали за пивом с креветками эту тему с бывшим золотодобытчиком и тот, поморщившись, сказал, что золото воровали всегда. Что при царях, что при советской власти. В том числе и на государственном уровне. И одними из перевозчиков золота были цыгане. Они трелевали ворованное золото не в промышленных масштабах, но в достаточных объемах, чтобы строить себе дома и жить, ни в чём себе не отказывая. Как, в общем-то, и наркотики…

Что интересно, знакомые опера уголовного розыска, присутствующие на том же мероприятии, подтвердили рассказ золотодобытчика, но сказали, что поймать цыган на перевозке золота не получилось ни разу. Героин брали, а золото — нет.

Вот я и вспомнил про цыган, когда увидел золото. Вспомнил, как к барону на улице подошла цыганка и протянула ему колечко из жёлтого металла, а тот протестировал его жидкостью из бутылёчка. Да-а-а…

Всё это всколыхнулось в моей памяти пока мы поднимались вверх по улице Пограничной и шли по Ленинской в сторону кафе Лотос, гостиницы Владивосток и ресторана с одноимённым назваием. В семьдесят пятом году построят новую гостиницу на улице Набережной и назовут её «Владивосток», а эту переименуют в «Челюскин». Как и ресторан. Моряки станут называть его «Челюсти». Кхе-кхе… Позже в «девяностые годы» гостинице и ресторану вернут доревольционное название — «Версаль». Очень престижный был ресторан и дорогой.

Администратор провёл нас к большому столу, за которым сидела мужская компания из двадцати, примерно, человек. Стол, накрытый одной большой белой накрахмаленной скатертью, а так же ансамбли, игравший тихую музыку в дневное время, говорил, о том, что уровень обслуживаемых клиентов достигал «экстра класса».

К моему удивлению, виновник торжества, сидевший во главе праздничного стола, увидев нас с Романом, поднялся из-за стола и сделал несколько шагов нам на встречу. Все разговоры стихли, и взгляды обратились в нашу сторону.

Хозяин застолья приобнял Романа и подал мне свою кисть для рукопожатия.

— Ничего себе, мальчик! — воскликнул он. — Да тут взрослый парень! Как зовут?

Это он обратился ко мне. Глянув на ряд синих перстней на пальцах, я подал свою ладони и при касании перевернул его кисть, поставив вертикально. «Человек» улыбнулся и аккуратно её пожал, продолжая с удивлением оглядывать меня сверху до низу.

— Евгений… И имя подходящее: «Ев-гений», — произнёс он раздельно. — Только по-настоящему гениальный человек мог написать такие песни, какие подарил мне ты. Это, люди, удивительный человек. И прошу вас обратить внимание, на то, как я его назвал. И относится к нему со всем уважением. Он хоть и не наших кровей и молод ещё, но с человеческими понятиями. Проходите, гости дорогие, присаживайтесь.

Он повёл нас, слава Богу, не к себе за стол, а к тем местам, которые были свободны с самого края. И Роман без всякого чванства сам присел и показал на стул рядом с собой мне. Именинник вернулся на своё место, а Роман поднял, наполненный водкой фужер, и сказал какой-то витиеватый тост.

— Кушай, — сказал он, усаживаясь на своё место. — Не стесняйся. Никто не спросит за съеденное и выпитое.

И я покушал без стеснений, так как понимал, что съем на рубль, а спросят, всё равно в полной мере. Налегая в основном на крабов и креветок с медведками, я не вслушивался в тихий разговор, пока кто-то не воскликнул где-то рядом со мной:

— А чо этот твой музыкант, Карп, всех наших крабов поел, а так ничего и не сыграл. Не по-человечьи это.

— Ты, что, Тёма, крабов пожалел? — засмеялся Хозяин пирушки. — Что ж ты их не кушал, пока Евгения не было? Мы ж час как уже сидели…

— Да, я, как-то, не думал, что всё вдруг закончится, когда придёт этот кент, — заблеял «Сёма», на которого я и смотреть не хотел, так мне стало страшно. Он, наверняка, нарывался на стычку, а я, вдруг оказалось, к такой стычке был не готов. Слишком неожиданно он на меня «наехал». Не был я ни разу на бандитских «гульбищах», но был наслышан про них и заранее напуган.

— Эх, ты, Тёма-Тёма… Испортил всю малину. Вот как теперь, Евгения просить что-нибудь сыграть? Он ведь может подумать, что мы его за крабы спрашиваем, что он съел.

Толпа «синих», сначала затихшая, заржала и загыгыкала, переводя взгляд с меня на Карпа. Увидев обычные человеческие лица, я опомнился и улыбнулся.

— Я сожалею, что ваш гость, уважаемый хозяин торжества, так и не попробовал крабов и готов заказать их ему за свой счёт. Роман Григорьевич, можете распорядиться?

— Да, легко! — поддержал меня цыган, сверкнув золотой фиксой. — Сейчас дозакажем.

— Обидеть хотите? — серьёзно проговорил хозяин стола, нахмурившись, и переключился на «обиженного». — Ты, Тёма, за базаром следи! Я же недавно сказал, что парень — мой гость. Ты что до него до колебался. Хочешь, чтобы я за него ответил?!

Карп поднялся. Был он грузен, и не похож на обычных сидельцев-туберкулёзников. На вид ему перевалило за пятьдесят, но он был бодр и подтянут.

— Спортсмен какой-то бывший, — подумал я.

— Да, ты чо, Карп?! Я просто так сказал про то, что хорошо бы песни хорошие послушать. Ты сегодня весь день только и говоришь, что про те песни, что он написал. Вот и спросил…

— Ты, Тёма, не за песни спросил, а за краба, — рассмеялся именинник. — Официант, принеси еще… Что тамони съели? Повтори.

Официант кивнул головой иисчез.

— Не тушуйся, Женя. У нас тут всё запросто. Хочешь краба — ешь.

— Спасибо, — усмехнулся я. — Уж лучше я к музыкантам. Есть у меня ещё несколько песен.

— Новые? Это хорошо, — воодушевился хозяин стола. — Те мне очень понравились! Душевные!

Я склонился к уху цыгана.

— Как его по отчеству?

— Иванович, — не раскрывая рта произнёс тот.

— Только, Карп Иванович, сразу предупрежу, что песни на тему, э-э-э, на жизненную тему у меня получаются хоть и душевные, но грустные. Ничего? Не испорчу вам малину?

Карп улыбнулся.

— Не испортишь. Нам только опера могут испортить малину, остальное можно порешать. Да прокурор ещё… ха-ха, но и с ним дела решаются. Играй музыкант!

Я встал из за стола, вытер губы салфеткой, вытащил из корфа гитару, потом подумал немного, глядя на сцену, на которой стояло пианино. Музыканты к тому времени играть перестали и тоже обедали за столиком рядом со сценой. И тут только я понял, что зал закрыт на «спецобслуживание».

Подойдя к обедающим лабухам, спросил:

— Роялем могу воспользоваться?

— Обладаешь? — спросил один из них.

— Ато… — бросил янеопределённо.

— Садись, — дёрнул плечами он же.

— Амикрофон включите?

— Ну-у-у… Дай бабка напиться, а то переночевать негде… Ещё что?

— Я могу и на гитаре сыграть, но на клавишах было бы красивее. И вы могли бы поучаствовать.

— В чём? — удивился клавишник.

— В рождении новой песни. Вернее, новых песен. Они будут звучать впервые, и могут стать вашим репертуаром.

— Ф-ф! — фыркнул один из музыкантов, что постарше. — Тоже мне, Тухманов с Пахмутовой! Нехер чужие клавиши трогать. И микрофон ему… Идите, молодой человек, лабайте на том, что принесли.

Я пожал плечами.

— Вы сделали свой выбор. Теперь те песни, что я исполню для вас стоят дорого. Или всё-таки передумаете?

— Идите и пилите, молодой человек.

— Знаешь, что, Фил, — сказал клавишник, явно торгашеской наружности, — мой микрофон, кому хочу, тому включаю.

— Включай, — буркнул мой противник. — заплюёт его своими микробами, а ты заболеешь и умрёшь.

— Тьфу натебя! — огрызнулся клавишник. — Скажу им, что ты зажал микрофон для их музыканта, они тебе пальцы сломают.

— Фига себе, какие у них высокие отношения! — подумал я, усаживаясь за пианино.

Музыкант щёлкнул усилителем и колонки зашумели.

— Усилок говно, — сказал я музыканту. — могу вылечить.

— Добро! Побазарим!

Пробежавшись по октавам, остановился на нужных аккордах.

Я закончил под хоровое пение: «Вези меня извозчик…»

— Заходите к нам на огонёк… Пела скрипка ласково и так нежно. В этот вечер я так одинок, я так промок, налей, сынок. Дома ждёт холодная постель, пьяная соседка, а в глазах — похоть. Здравствуй, старый друг, метрдотель! Мадемуазель! Привет, Рашель! Сегодня болен я душой, так выпьем же, друзья, со мной…

Через небольшой переход я сразу заиграл:

— День такой хороший, и старушки крошат хлебный мякиш сизым голубям. Отгоняя мошек, спит гнедая лошадь, мордой наклонившися к своим яслям. Извозчик, отвези меня, родной! Я, как ветерок, сегодня вольный. Пусть стучат копыта дробью по мостовой. Да не хлещи коня — ему же больно! Извозчик, два червонца как с куста, если меня пьяного дождёшься. Погоди, извозчик, как я устал! Ну, когда же ты за мной вернёшься?

Не прерывая клавишного перебора и почти не меняя темпа, спел: «Написала Зойка мне письмо», «Крещатик», «На улице Марата». Попурри такое получилось[19]… Да-а-а…

Уже с середины Розенбауманского «Извозчика» за барабаны сел барабанщик, взял басгитару басист. Пытался встрять в игру пожилой гитарист, но я его «обломил», прогнав взмахом руки. Подозвав пианиста и передав ему клавиши, взял свою полуакустическую «ямаху» и, включившись в свой «корф», переделанный под «комбик», подхватил ритм и даже вовремя выдал сольную партию.

В исполнении полного инструментального набора песни Розенбаума превратились в отличную «кабацкую шнягу» и «синие» выкатились из-за стола размять свои, много повидавшие и исписанные куполами тела. Купола мы увидели воочию, так как некоторые бывшие сидельцы так разухарились, что под зажигательную музыку посрывали с себя не только костюмы, но и рубашки, ипустились в присядку. Причем, некоторые из них остались в майках-алкоголичках.

Увиденное меня сильно шокировало. Показалось, что я попал в вертеп разбойников из «Бременских музыкантов». Это меня несколько развеселило и я решил похулиганить. Сразу за последним аккордом попурри и нескольких тактов паузы яударил по струнам гитары и запел хриплым томным женским голосом:

На удивление, песня про разбойников «разбойникам» понравилась. Танцевали все. Даже инициатор сборища Карп важно выхаживал в толпе «людей», изображавших русские-народные блатные-хороводные пляски. Он прихватил жилет просунутыми в проймы большими пальцами и исполнял, что-то типа «семь-сорок».

Когда наступила «музыкальная пауза», Карп подошёл ко мне, протянул ладонь и переводя дыхание, сказал:

— Ну, порадовал, Евгений! Ох, как порадовал! Давно так не отдыхали! Это тоже ты написал?

Я «скромно» пожал плечами.

— Это же какая-то солянка из нескольких песен! Ловко у тебя получилось их соединить! Запишешь потом их целиком? Хорошо? А сейчас… Не можешь спеть ещё раз про Карпуху? Я ведь тоже только что откинулся… Потому и радуемся!

— Можно и повторить, — пожал плечами я и, передав гитару клавишнику, снова сел за пианино.

С инструментальной поддержкой получилось много лучше. Клавишник нормально держал гитарный ритм, басист в нужных местах дёргал струны синкопированного баса, на что я одобрительно покивал ему головой, барабанщик поглаживал щётками хэт и сольник.

Теперь «люди» двигались по танцполу много приличнее. Кто был раздет, те оделись. Кто-то вытащил в круг заинтересовавшихся незнакомой музыкой официанток, и танцевал с ними, что-то типа вальса. Карп танцевал с представительной нарядно одетой женщиной, не слегка приобняв её и склонив свою голову к её голове.

— Наверное — администратор ресторана или директор, — подумалось мне и я, подав взглядом сигнал музыкантам, перешёл на «Вальс Бостон[21]».

Барабанщик чуть снизил темп, но поглаживать кухню щётками не прекратил. Пианист правильно добавил а «пустоты» нужные звуки. Басист продолжил ковырять свои струны.

— Они явно где-то играют джаз, — подумал я и с сожалением продолжил мысль. — Жаль, что со студией у меня дома ничего не получится.

После этих мыслей звуки, выходившие из меня, стали такие грустные, что кто-то из «разбойников» стал хмуриться, а кто-то трогать пальцами глаза, а голова Карпа клонилась в партнёрше совсем низко, едва ли не на плечо. При этом только что получивший свободу из мест отдалённых так смешно оттопырил свой зад, что я едва удерживался от того, чтобы не рассмеяться. Моё настроение за счёт увиденного значительно улучшилось.

После этого я сошёл со сцены.

— Хорошего помаленьку? — спросил Карп улыбаясь.

Сначала я не понял, а потом вспомнил, что сам так говорил, когда записывали музыку.

— Неужели на плёнку попало? — подумал я, но не «стушевался». — Каждая новая песня больших денег стоит. Я сейчас пою, а они будут завтра петь и на песнях зарабатывать. А мой, где интерес?

Карп посмотрел на музыкантов.

— Не позволят нам эти песни играть, пока они не пройдут худсовет филармонии, — грустно сказал клавишник, — а они не пройдут.

— Почему? — удивился Карп.

— Там Нона рубит всё новое. Да и молод он, чтобы хорошие песни писать. А ещё в таких количествах… Она сразу заподозрит, что это какой-то запрещённый композитор хочет свои песни протолкнуть. Да и как он гонорар получать будет? Тебе сколько лет, парень?

— Тринадцать, — усмехнулся я.

— Сколько?! — удивился и раскрыл рот клавишник.

Карп тоже посмотрел на меня с интересом.

— И эти песни твои? — спросил он.

— Другого автора вы не найдёте, — уклончиво ответил я.

— Но… Так не бывает, — как-то потерянно сказал носатый пианист. — Ты сыграл столько песен, сколько не сочинили мы все вместе.

Он обвёл взглядом своих напарников.

— И все твои песни — шлягеры. Так не бывает, — снова повторил клавишник.

— Хе-хе! Евгений у нас парень неординарный, Сёма. Мне Рома немного про него рассказал… Надо как-нибудь поговорить про него. А ты пока на Нону эту вашу выход поищи. И помоги Евгению подготовить песни для показа. Там же ноты, наверное, нужны…

— Не надо мне помогать. Есть у меня нотный материал: клавиры, партитуры и даже записи…

Клавишник Сёма уставился на меня своими слегка на выкате, почему-то голубыми, глазами.

— Ну, посмотришь, что там у него есть… Надо играть эти вещи.

— Да, кто против? Мы только за. На неё только через партком быстро получится. А так полгода разбираться в нотах будет.

— Я услышал тебя. Ладно я сам через Терентича попробую. Этот торгаш точно выход на верх имеет. И Это… Давайте, вы не станете трындеть, что он у меня играл?

— Да, кто его знает? — скривился носато-голубоглазый Сёма.

— Договорились. Ты уже пойдёшь? — спросил Карп меня.

— Мне ещё уроки делать…

— Это пи*дец, — проговорил Сёма отвернувшись в сторону, отходя и покачивая головой. — Господи, почему ты одариваешь других?!

— Хе-хе, — посмеялся Карп. — Пошли, провожу. Роман ещё посидит у меня. Мы погуляем ещё. А с тебя записи всех этих песен. Договорились?

— Договорились, — кивнул я головой, застёгивая корф. — Но помогать мне с продвижением песен не надо. Вы можете только навредить.

Карп в это время протягивал мне для рукопожатия свою ладонь. Он явно удивился, хмыкнул, улыбнулся и покрутил головой.

Мне не нужна была не чья помощь. Помощница третьего секретаря крайкома сама предложила мне зарегистрировать мои «военные» песни в краевой филармонии. Кстати, и с Ноной Андреевной — председателем худсовета, я тоже был знаком.

— Ну, смотри! Как знаешь! Спасибо тебе ещё раз! Деньгами не оскорбляю. Роман сразу предупредил, что ты с понятиями. Или?

Он посмотрел на меня испытующим взглядом. Мои губы чуть тронула улыбка.

— Это был подарок, Карп Иванович.

Тут заиграл баян и полилась какая-то тоскливая блатная песня. Выглянув из-за Карпа, я увидел какого-то «сидельца» растягивавшего мехи.

— Счастливо. Увидимся ещё.

Кивнув, я вышел из ресторана. И вдохнул чистый морской, пахнувший огурцами воздух. Значит в море чайки дербанили косяк корюшки, зашедший в залив на нерест.

— На свободу с чистой совестью, — подумал я и глянул на наручные часы. Купил себе простенький «Полёт» за пятнадцать рублей. Убедившись, что тренировка по боксу на три часа уже точно прошла, но на пять часов в Динамо ещё можно было успеть. Как раз можно и самому по мордасам получить, и оторваться на более старших «товарищах», до которых я уже вполне дотягивался руками. С семи часов вечера занимались совсем взрослые, а с ними мне было ещё трудно. Удары у «мужиков» были очень тяжёлые. Не для моего развивающегося организма.

Занёс корф с гитарой домой, уложил сохнувшие трусы майку и боксёрки в сумку и отправился на Динамо. К своему удивлению в зале увидел Рамзина, о чём-то тихо беседующего с Юдиным. Лицо у тренера было такое сосредоточенное, что казалось, ему рассказывают такую-то военную тайну или план «Барбаросса».

Увидев меня, Рамзин кивнул и продолжил говорить. А вот Юдин, оглянувшись и увидев меня, вздрогнул и быстро-быстро заморгал глазами. Кивнув и ему, я прошёл в раздевалку, где переодеваясь, пытался сообразить, что вдруг привело сюда моего гэбэшного куратора. Кто — понятно, а вот что? Это — вопрос.

По выходу из раздевалки, Рамзина я не увидел, а Юдин подозвал меня «мановением руки» и объявил:

— Будем готовиться к зоне Сибири и Дальнего востока.

— В смысле? — удивился я. — Я же по возрасту не пройду.

— Пройдёшь. Тебе всё расскажут и покажут, что делать. Знаешь же человека, с которым я только что разговаривал?

Я кивнул.

— Ну, вот, — сказал он неопределённо. — Делаешь всё, что я тебе говорю, или уходишь к другому тренеру. Они тебе найдут. Понял?

Снова мой кивок.

— Лучше уж Юдин, — подумал я. — Им хоть можно поуправлять. Хрен знает кому они могут меня отдать…

— Не-не… Я с вами.

— Тогда вперёд и с песней. Будем из тебя чемпиона делать. Так и будешь ходить с пяти часов. Давай, бегом!

— Охренеть, — подумал я и побежал под тренерские хлопки в ладони.

— Побежали-побежали-побежали! — жизнерадостно так командовал тренер.

А мне эти новости почему-то нравились не очень.

Рамзин меня ждал уменя дома. Сидел спокойно на моём диване в зале и пил чай, зараза.

— И это как называется? — спросил я беззлобно, остановившись в дверном проёме и понимая, что сейчас состоится серьёзный разговор, а поэтому прежде чем рефлексировать, надо бы сначала послушать, что скажет куратор.

— Это, Женя, называется — «поговорить начистоту».

— Мне бы душ принять. Запарился я очень.

— Конечно прими. А я чайник пока поставлю и ужин подогрею. Мы же будем ужинать?

— Будем, — буркнул я.

Почему-то я был спокоен. Если бы они хотел меня «прессануть», то «прессанули» бы в конторе. Да и разговор с Юдиным. Понятно, что разговор будет касаться бокса, но что тут можно говорить «на чистоту»?

Обтеревшись и надев домашний спортивный костюм, я вышел и увидел сервированный, как в ресторане стол. Супница с борщом — была у Семёныча такая, старинная, писец — стояла в центре стола. Рядом соусница со сметаной. Я заглянул в неё… На деревянной дощечке стояла сковорода с жаренной картошкой, пахнувшей мясом.

— Нрмально так! — подумал я. — Такое кураторство мне по душе.

— Спасибо за заботу. Не планировал я на пятичасовую тренировку идти. Думал, одним борщом ужинать.

— Нальёшь сам борща, или налить? — спросил Сан Саныч, наливая в свою тарелку.

— Можно налить.

— Пришло время поговорить серьёзно, Евгений, — сказал Рамзин, когда мы перешли к картошке.

Я промолчал, лишь дернув бровями и плечами.

— Мы видим изменения, происходящие в твоём теле. Оно чрезвычайно быстро взрослеет. Ты чрезвычайно быстро развиваешься. Показать тебе фотографии? На них это очень хорошо видно. Показать?

— Не надо. Я вам верю.

— Но ты согласен со мной?

Я неопределённо пожал плечами.

— Вы продолжайте, Александр Александрович. Я послушаю пока.

Рамзин наконец-то удивлённо вскинул одну бровь и снова надел на лицо непроницаемую маску. У него и во взрослом возрасте лицо можно было смело назвать «каменным». Я даже думал одно время, что оно у него парализованное. Оказалось — нет. Это он так держал его. Как северо-американский индеец. Больше ни у кого я не видел таких лиц.

— Ну, хорошо, продолжим. Нас, я имею ввиду нашу организацию, интересуют все необычные явления. Ты — явление необычайное, потому мы и разговариваем сейчас с тобой. Не стану перечислять твои необычные способности — ты их и так знаешь — остановлюсь только на твоём быстром развитии. Это может быть опасно и мы предлагаем тебе медицинский контроль за твоим организмом. Когда человек взрослеет бывает так, что его организм развивается неравномерно. От этого у него могут возникнуть различные заболевания внутренних органов. Ты — человек уникальный и мы хотели бы, чтобы у тебя не было этих проблем.

Рамзин посмотрел на меня. Я уже доел картошку с мясом и смотрел в пустую тарелку. Его подход мне понравился.

— Что ты скажешь на это?

Я помолчал ещё немного.

— То есть, вы отказались оттого, чтобы меня сажать в золотую клетку и проводить на мне испытания?

Рамзин утвердительно кивнул.

— Отказались. Если бы ты был взрослым, так бы и сделали. Но у тебя организм растущий, особенность которого — неустойчивая психика. А нам не нужен гениальный сумасшедший. Наоборот. Мы хотим помочь тебе сохранить психическое равновесие. Ещё раз повторю — ты очень уникальная личность и мы хотели бы воспользоваться твоими уникальными умственными способностями.

— Это хорошо, — проговорил я. — А то я думал, что меня закроют в какую-нибудь лабораторию и станут… Ну, вы поняли уже…

— Понял. Ты слишком неординарен. Тут и песни твои… Я, кстати, слышал, как ты сегодня музицировал. Это было шедеврально…

— Почему-то я в этом нисколько не сомневался, — хмыкнул я.

— И Сёма совершенно прав… Не бывает так, что у композитора все песни — шлягеры. А у тебя — так и есть. Вот, как это у тебя получается? Можешь сказать?

— Не могу, — покрутил головой я.

— «Не могу» — не можешь, или не хочешь?

— Я не знаю, как вам объяснить. Они просто у меня внутри. И их очень много. Очень…

Я вздохнул, потрогал чайник-кофеварку рукой, встал из-за стола и отнёс тарелки и чайник на кухню. Вода уже остыла — я люблю пить крутой кипяток — и пришлось снова включить кофеварку. Подождав, пока вода вскипит, перенёс кофеварку в зал.

— Понимаешь, Евгений, у тебя и сознание взрослого человека. Мало кто из детей любит кипяток. Может быть это подсознательный страх обжечься, но дети не любят сильно горячее, или перчёное. Например — горчицу. А ты — наоборот. Как так? Вот это мы тоже хотим прояснить. Ты не просто взрослеешь физически, но и взрослеешь разумом. Вернее, ты уже взрослый, Евгений, согласись? Твой мозг имеет такие же ритмы, как и у взрослого человека. Вот что настораживает наших эскулапов. Такое ощущение, что в тебя вдруг вселился чужой разум — так они говорят — и этот разум, управляя твоим телом, подтягивает тело до своего взрослого состояния. Почему я и не опасаюсь говорить с тобой на прямоту. Знаю, что ты меня поймёшь адекватно.

— А как же «неустойчивая психика»? — усмехнулся я.

— Опасность «сдвига по фазе» существует именно из-за того, что детский организм слишком быстро перестраивается. Так понимаю, что ты согласен с выводами наших эскулапов?

Я глубоко вздохнул, выдохнул и кивнул головой.

— Ну вот и отлично! — спокойно сказал Рамзин.

Мы пили чай с сушками, а я рассказывал, как во мне, после того, как очнулся после утопления, вдруг открылся безразмерный кладезь знаний.

— Каких знаний? — спокойно спросил Рамзин. — Какого плана?

— Да, всякие. Не фундаментальные. Так… То-сё, пятое-десятое… Словно библиотека какая.

Хотелось мне сначала сказать, что залез в чужую голову, но вовремя передумал. Сразу бы посыпались вопросы: «В какую чужую? Чья это голова? Что за человек? Где живёт? Какой национальности? Мужчина, женщина?»

Трудно там разобраться. Да и лень на бесполезные копания время тратить. Захотел я стать сильнее, потому, что во дворе дразнили, нашёл там знания самбо и бокса с карате. Захотел музыку, — усилитель спаял…

— А космический корабль сможешь? — усмехнулся Рамзин.

— Космический корабль не смогу, а вот гидроакустическую систему соберу. И вообще… Такое ощущение, что то, что мне нравится, те знания ко мне и приходят. Я очень звуки люблю. С детства заслушивался птичьими голосами. В поле жаворонка слушал, в лесу других птиц. А ещё с детства сильных хотел стать, но… Тело у меня было подстать фамилии. Думаю, что мне просто после моей смерти открылось… То, что мне надо то и открылось. Не больше и не меньше. И повзрослеть быстро хотел.

— Ну, ты даёшь! — рассмеялся Рамзин. — Не хочешь же ты сказать, что на тебе дар Божий свалился? Даже не дар, а дары? Ты, получается, одарённый, что ли?

— Получается так. Вот учиться я категорически не хотел, а потому никакими знаниями меня не одарило.

— Да, как же? Ты же почти отличник? — удивился Рамзин.

— Учить приходится, Сан Саныч. Сижу и грызу гранит науки своими собственными зубами. Просто после утопления своего, понял, что жизнь даётся один раз. И так сильно жить захотелось, что в голове что-то перевернулось. Скучно стало дурака валять. Да и знания открылись такие, что грех было не воспользоваться.

— Ты про гидроакустику сказал. Что ты имеешь ввиду?

— Я звук понимаю, вроде как, спинным мозгом. И это понимание могу воспроизвести в приборах. И радиолокацию тоже, кстати.

В восемьдесят третьем году я распределился в ЦАГИ[22] и проработал в нём до девяносто четвёртого, помогая учёным повышать обороноспособность Родины. Потом по всем известным причинам, а именно многомесячным задержкам выплаты зарплаты уволился и стал зарабатывать на прокорм семьи кулаками. Тогда как раз стали организовываться первые платные поединки, называемые сначала чемпионатами по «фулконтакту», потом пом «миксфайт», ММА.

Но я не злоупотреблял поединками. «Кося» под травмированного, я отказывался от повторных боёв и кое как до девяносто девятого, с Божьей помощью, немного тренируя, дотянул. К тому времени закончил заочно Хабаровский институт физкультуры — там были знакомые — и совсем ушел на тренерскую работу в школу Штурмина.

В ЦАГИ мы занимались доработкой подводной ракеты «Шквал», поступившей на вооружение в 1981 году, а именно — систем гидроакустического наведения и целеуказания. Но наши разработки «легли глубоко в стол» и пригодились лишь в годах двухтысячных. Поэтому никаких премий и преференций за них мы не получили, хотя и ожидали. Да-а-а…

Зато на основе наших разработок изделия в габаритах «Шквал» могут двигаться с большими скоростями и глубинами с возможностью коррекции траектории в режиме кавитационного обтекания. Это позволит перевести такие ракеты в класс высокоточных. И я знал не только секреты целеуказания ракет в подводной среде, но и некоторые секреты самого их движения, над которыми сейчас бьются учёные, как рыба об лёд. Но как об этом сказать, чтобы меня не заподозрили в ереси и не сожгли на костре? Там есть нюансы на грани с мистикой, до которых мы дошли экспериментальным путём. И не хотелось бы сразу становиться секретоносителем особой важности. Да-а-а…

— И что же ты можешь подсказать нашим учёным, того, что они не знают? — чуть свысока спросил Рамзин.

Я дёрнул плечами.

— Я не говорю, что знаю то, что не знают они. Откуда мне вообще знать, что они знают? Это, наверное, военная тайна? — сказал я, специально рассуждая по-детски.

— Государственная, Евгений, государственная. И вот теперь мы подошли к самому главному. Ты, конечно, подписок не давал. Да и нет тебе ещё соответствующего озраста, чтобы нести ответственность, но ведь ты пионер и книжку про «Мальчиша — Кибальчиша» читал?

Я кивнул.

— Помнишь, как буржуины у него выпытывали военную тайну. Так и ты. Вроде маленький ещё, а уже знаешь такое, что может пользу принести нашей Родины. А то, что для нашей Родины польза, то враги знать не должны. Понятно?

— Понятно. Да, вроде, не выдал я пока военную тайну «проклятым буржуинам».

— Правильное тут слово — «вроде». Не можешь ты знать, насколько твои разработки передовые, — а поэтому, пожалуйста, показывай, если что новое соберёшь. Вот, например, твой кодировщик — памяти — очень продвинутая вещь.

— Так я её никому и не показываю.

— То есть, ты понимаешь, что это технологии продвинутые? А как ты это понимаешь? Ты видел что-нибудь подобное?

— Где бы я видел? — усмехнулся я. — Просто подумалось, как звук запихнуть в радиосхему, и придумал. Вот и всё.

— Вот и всё, — задумчиво произнёс Рамзин. — Понятно. Хотел спросить… Ты почему на вечернюю тренировку не пришёл. Мы тебя ждали.

— Не буду я ходить к вам. Не интересно мне пока что-то специфическое изучать. А спарринговать мне с вами мужиками — себя калечить. Вы сами сказали: блоки, то сё… Мне пока и макивары хватит, что бы силу удара и резкость поставить. Мешки повешу и буду нарабатывать комбинации. Вы про спортивный зал не шутили?

— Шутили, конечно, — ответил Рамзин. — Кто нам позволит?

— А кто вам запретит? — спросил я удивлённо. — Эти помещения нигде не учтённые. Скорее всего это был общий с кафетерием зал. Сейчас он им точно не нужен. Да и мне, собственно.

Рамзин покрутил головой.

— У настаак нельзя. Нужно делать всё по закону. Верхние помещения отойдут жилфонду, а нижние — тресту ресторанов и кафе.

Я скривился, пожал плечами, но промолчал. За верхние две комнаты меня душила жаба.

— Там и канализации нет, — пробормотал я.

Рамзин улыбнулся.

— Есть возможность оставить эти комнаты у тебя, Евгений. Если у нас получится убедить руководство в необходимости проведения эксперимента.

— Надо мной эксперимента?

— С тобой эксперимента. Во-первых, оставаться тебе в шестом классе опасно. Вернее, шестой класс ты кое как ещё дотянешь, а вот в седьмой класс идти тебе, Евгений, наверное, не придётся. По темпам роста и взросления идти тебе надо будет класс в десятый.

— Вы серьёзно? — удивился я.

— Ну, или в девятый… Если не вытянешь по знаниям. Будешь второгодником, — улыбнулся Рамзин.

— Не хочу я быть второгодником, — возмутился я в бешенном темпе прокручивая, что мне лично даёт такой резкий «скачок» во взрослую жизнь. Вместо седьмого класса в десятый. Ничего себе прыжок!

— А мои одноклассники? Не удивятся?

— Можно сказать всем, что ты после долгой болезни отстал и этот год навёрстывал упущенное. Тогда всем станет твоё упорство в учёбе. Только руководство школы будет в курсе того, что ты перескакиваешь, но придётся сдавать экстерном. Вытянешь?

— Хе-хе! — покачал я головой. — Значит вы у меня воруете три года детства и сразу подводите меня под уголовный кодекс.

Рамзин посмотрел мне в глаза и пожал плечами.

— А как по-другому? По-другому не получается, Евгений. Нельзя тебе с таким умищем и… Э-э-э…

— С таким счастьем и на свободе? — хохотнул я. — Да-а-а… И в чём будет выражаться наш эксперимент?

— Не уполномочен пока говорить, но просто мы берём под контроль твоё умственное и физическое развитие. Медициной займутся медики ДВОРАН, психолог будет наш, спорт инструкторы — наши. Если ты согласен, я докладываю наверх и мы намечаем цели и задачи, составляем план. Одно скажу. В рамках этого плана ты должен победить на чемпионате мира по боксу в семьдесят восьмом году.

— А что не в семьдесят четвёртом? — пошутил я.

— Маловат для него ты, — серьёзно сказал Рамзин. — Сам говоришь: блоки, то-сё… Вот прокатишься в по Союзу по юношеским турнирам, там видно будет.

— А если я не хочу? — спросил я, с интересом и улыбкой глядя на Рамзина.

— Что не хочешь? — удивился Рамзин.

— Не хочу «кататься» по Союзу. Не хочу становиться чемпионом мира. Ни по самбо, ни по боксу, ни по карате. Мне с радиодеталями интересно ковыряться, на гитаре играть. А спорт это… Я же сказал… Мне захотелось сильным стать, но не сильнее всех и не чемпионом мира. Мне не нравиться кого-то бить. Ловко двигаться нравится, обыгрывать на ринге или на ковре, нравится, но не становиться чемпионом.

— Так одно другому разве мешает? — удивлённо спросил Рамзин. — Играй на ринге и выигрывай. Это же любительский бокс, а не профессиональный.

— Не смогу я. Играть это одно, а сражаться это совсем другое.

— Боишься?

Я помолчал, обдумывая, что сказать.

— Сказать, что не боюсь, не могу. Боюсь, конечно, но дело не в боязни. Дело в нежелании. Мне не интересно и я не вижу в этом смысла. Ну что мне может дать победа на чемпионате мира? Кроме потери здоровья…

Рамзин хмыкнул и недовольно покрутил головой.

— А тебе обязательно нужна выгода? А интересы страны? Престиж? Олимпиада? По-моему начистить физиономию какому-нибудь американцу — это весело! Нет? Это как рыцарские поединки! Без войны победа это тоже престиж. Ежегодно проходят матчи СССР — США. Разве победить американцев не интересно?

Я покрутил головой и слегка поморщился.

— Не интересно. Да и профанация этот ваш матч СССР — США. Также, как и Олимпийские игры. Это любители. Вот если бы в этих соревнованиях участвовали профессионалы, тогда другое дело… Как можно получать удовольствие от того, что ты стал чемпионом мира среди, э-э-э, дворовых команд? И знать, что есть кто-то, кто, скорее всего, сильнее тебя? И главное, — не смочь с ним посостязаться. Потому, что нельзя любителям драться с профессионалами. Кто это придумал, знаете?

— Кто? — удивлённо глядя на меня спросил Рамзин.

— Странно, что вы не знаете. Любительский бокс придумали английские аристократы. Им, видите ли, неуместно было получать по мордасам от плебса. Разделение по происхождению, вот, что такое — этот ваш любительский бокс. Классовая несправедливость.

— Интересно ты рассуждаешь. Значит, ты считаешь, что у нас, в стране рабочих и крестьян, должен был получить развитие профессиональный спорт?

— Да, ничего я не считаю. — отмахнулся я запальчиво и продолжил в том же тоне. — Для нашего государства спорт — здоровье народа и у нас спорт по-настоящему любительский, но не наше государство диктует правила поведения. Что в спорте, что в других международных нормах, кстати. Нам сказали: «Будет так! Не хотите — валите!», вот мы и участвуем… Олимпийское движение было создано как альтернатива войнам с девизом: «О. спорт, ты — мир!» Но очень скоро это движение будут использовать против СССР. Назовут нас «Империей Зла» и Олимпиаду, которая будет проходить у нас в Москве, попросту бойкотируют.

— Э-э-э… Это ты про какую Олимпиаду говоришь? — нахмурившись, спросил Рамзин.

Я сделал вид, что засмущался.

— Ну… Это… Я так… Никакую!

Становиться провидцем не хотелось, но ничего не попишешь. Попытаться не допустить «Перестройку» я был обязан. Для чего ещё я подставлялся под Комитет государственной безопасности? Иначе мог бы сидеть тихо, как мышь под веником, и жить себе припеваючи во всех хороших смыслах этого слова. Особенно с золотым запасом немаленькой «банановой республики».

Рамзин хмыкнул.

— Да, ладно тебе! Что назад-то отрабатываешь? Интересно ведь, что ты имеешь ввиду. А-то начал и не закончил. Я ж от любопытства спать не буду.

— Олимпиаду тысяча девятьсот восьмидесятого года, что в Москве пройдёт, — буркнул я «нехотя».

— Есть первый пробный шар, — подумал я. — Интересно, как он в лузу войдёт?

— Так страну-столицу олимпиады «восемьдесят» только в семьдесят шестом выбирать будут. Откуда у тебя информация, что она в Москве проходить будет? Никто ещё не может знать. На эти летние игры СССР хотели, да Монреаль выбрали. Так и откуда сведения? Колись, шпион!

Рамзин рассмеялся.

— Откуда-откуда? — пробурчал, нахмурившись я. — Оттуда!

Я показал большим пальцем в «небо».

Рамзин не удержался и присвистнул.

Несколько секунд он разглядывал меня через прищуренные глаза, а потом спросил:

— Так ты провидец, что ли? Можешь будущее видеть?

Я поморщился, словно от боли и пожал плечами, но промолчал, пряча глаза.

— Так-так-так, — проговорил Рамзин. — Так-так-так…

Я сидел, насупившись, и катал по столу хлебный мякиш, что должно было означать мою нерешительность, стеснение и, главное, детскость.

— И в каком виде приходят к тебе такие сведения? Видения?

Я хмыкнул.

— А, как и музыка с песнями… Оно — есть и всё. Да ещё и играть умею. Так и это… Просто есть… Но таких знаний не много. И они то всплывают, то тонут. Не могу объяснить. Вот сейчас говорили про Олимпиаду и всплыло. Так и радиосхемы всплывают картинками и с пониманием процессов в них происходящих.

Вралось легко и гладко. Самому себе нравилось, как я оплетал ложью комитетчиков. Потом меня, словно током ударило. А ведь проверять будут меня, на враках ловить, на полиграф посадят.

— Интересно, есть сейчас в «конторе» детектор лжи? — подумал я. — И если есть, то как я на нём себя буду чувствовать?

Не было у меня в будущем опыта общения с «полиграфологами». А в настоящем, наверное, придётся приобрести. Сыворотка правды ещё есть какая-то… «Расколят» они меня… Хотя, разве я, по большому счёту, вру? Нисколько! Говорят, что надо себя убедить, что ложь — это правда и тогда детектор лжи ложь не распознает. А мне и убеждать себя не надо…

— Так-так-так, — снова проговорил Рамзин. — Многие знания — многие печали?

— Во многой мудрости много печали. И кто умножает познания, умножает скорбь, — процитировал я строки из Книги Екклесиаста[23].

— Ты читал еврейскую библию? — спросил Рамзин.

Я в знак отрицания покрутил головой.

— И откуда эти знания? Тоже оттуда? — Рамзин усмехнулся и показал большим пальцем правой руки вверх.

— Так и да… — тяжко вздохнув-выдохнув, сказал я.

Рамзин отчего-то разулыбался.

— Так ты можешь предсказать, кто из наших боксёров станет первым чемпионом мира? Знаешь? Победит кто-нибудь?

Я кивнул.

— В весе до шестидесяти Василий Соломин побьёт Симиона Куцова из Румынии. Третьим будет кубинец Луис Эчайде, четвёртым — Хосе Льюис Веллон из Пуэрто-Рико. В весе до семидесяти пяти килограмм победу над Алеком Нэстаком из Румынии одержит наш Руфат Рискиев. Бронза достанется Бернарду Виттенбургу из ГДР, а четвёртое место — Драгомиру Вуйковичу из Югославии.

— Поня-я-я-тно, — задумчиво протянул Рамзин. — Ты смотри, какие Румыны упорные! Да-а-а… И что же нам со всеми этими знаниями, которые преумножают печали, делать, а, Евгений?

— Не знаю! Вы мой куратор, вам и решать, — брякнул я.

Рамзин только раскрыл рот.

— Да-а-а…

— Ну, хорошо. Допустим! А помимо спорта, что значимое произойдёт в мире в этом году, можешь сказать? А мы потом посмотрим, насколько верны твои предвидения. Убедимся, так сказать…

— Я уже убедился, — вздохнул-выдохнул я. — В марте на Филиппинах сдался последний Японский солдат, спустя двадцать девять лет после окончания второй мировой войны. Так вот об этом я знал ещё в том декабре.

— Да? Интересно! Ну вот и мы проверим-убедимся.

— Не знаю, что в этом году будет, — пробурчал я.

И действительно, я не знал. Ничего не было у меня в памяти. И про боксёров-то я знал, потому, что интересовался боксом и память у меня всегда, даже в старости была хорошей. Но не интересовался я в семидесятых годах глобальными событиями. Даже футбол и хоккей меня мало интересовали. Спроси про канадскую хоккейную серию — ничего не помню. Какие-то имена, фамилии помню, а в частности если вдаваться, то — ни бум-бум.

Про каких-то «черных полковников» в Греции помнил, что они с конца шестидесятых, до середины семидесятых правили и с коммунистами боролись и то, потому помнил, что политинформацию в школе читал по этому событию. Как раз в шестом классе и читал. А значит в этом году.

— Что- то в Греции произойдёт с «Чёрными полковниками»… А-а-а, — я вдруг, действительно вспомнил, — Турция на Кипр нападёт летом и поэтому эти полковники в отставку уйдут. Другая власть в Греции будет в этом году. Вот! Как-то так… Больше ничего не помню. Ой! Не знаю! А нет! Знаю, что группа АББА выпустит альбом, который будет называться «Ватерлоу». На пластинке будут песни: Хани-хани и Ватерлоу. Ещё, конечно, какие-то будут песни, но про те, ничего в памяти нет.

— Странная у тебя память, какая-то… Как в песне поётся: «Всё, что было не со мной помню».

— О, ещё вспомнил! — рассмеялся я. — Президент США Джеральд Форд приедет осенью во Владивосток и встретится с нашим любимым Леонидом Ильичом Брежневым.

— В смысле, во Владивосток? Брежнев приедет во Владивосток? Форд? Джеральд? Президент Соединённых Штатов?!

— Ага! — произнёс я злорадно.

Я улыбался во всё лицо, потому что вспомнил, как мы, пацанятами стояли на Океанском проспекте и махали флажками эскорту Форда и Брежнева. Собрали всех учеников моей школы и поставили встречать президента, мать его, Форда. Школа-то не простая была. В ней дети Владивостокской партийно-хозяйственной аристократии учились.

И тут меня словно молотом по голове ударило и открылся поток созания. Не моего, кстати, сознания и не Женькиного.

— Пограничник в Запорожье в начале ноября «по пьяной лавочке» захватит арсенал и расстреляет прохожих. А четырнадцатого декабря, находясь в Канаде на гастролях, сбежит наш балерун Барышников, — медленно проговаривая слова, словно находясь под гипнозом, сказал, ничего не понимая. Это были не мои знания. Не знал я ничего о пограничнике. Про Барышникова слышал, но когда он дал дёру на запад, не то что не помнил, а и не знал никогда.

— Что за хрень? — произнёс я вслух, задумчиво отправив взгляд куда-то вглубь себя. — Только что в голове ничего не было, и вдруг появилось.

Видимо у меня был такой вид, что Рамзин налил мне в кружку остывшей воды из кофеварки.

— Ты не переживай так сильно. Наши эскулапы разберутся. Ты побелел даже.

Он взял мою руку и проверил пульс.

— Побелеешь тут с вами! — нахмурился я.

— Учащённый, — задумчиво сказал Рамзин. — Примерно сто ударов… Хм! Вот сейчас бы не помешали приборы.

— Детектор лжи? Как в «Ошибке резидента?» — усмехнулся я.

— Что-то типа того. А знаешь, что такое «детектор лжи»?

Я покрутил головой.

— Это группа приборов, которые измеряют разные показатели человеческого организма: рульс, давление, частоту дыхания, ритмы мозга. Много чего. И они бы показали, что в твоём организме переключилось, что ты вдруг «вспомнил» то, чего не можешь знать. Если это психические отклонения, а не факты из будущего — назовём это пока так — то можно понять от чего это происходит и, возможно, придётся лечить. Ведь жить с такими «знаниями», в кавычках, трудно. Согласен?

— Это не психические отклонения, а факты из будущего.

— Хорошо, если это так, — пожал плечами Рамзин. — Но в этом надо убедиться, правильно?

— Правильно, — вздохнув, произнёс я.

— Мы, как-то незаметно, перешли от спорта к музыке и будущему. А ты так и не сказал, как тебе предложение стать шестнадцатилетним?

Помолчав, сказал:

— Я против обмана, но если это будет необходимо, чтобы не взбудоражить общество, то я согласен. Думаю, что за лето я осилю программу седьмого и восьмого классов и смогу их сдать экстерном. Но тогда может быть мне лучше уехать в деревню к бабушке? Там меня редко видят. Бабушкин дом на отшибе деревни стоит. Ну, то есть, совсем на отшибе. Там только их с дедом дом стоит. Дальше пастбище совхозное. Хотя… А как им объяснить что я вдруг вырос и родственникам? Не-е-е… Фигня… Получается, что здесь легче затеряться.

— Наши физиогномисты полагают, что ты сильно изменишься внешне к концу лета.

— Но если сработает «легенда» про моё долгое лечение и адаптацию в шестом классе, то можно и так, как вы говорили…

— То есть, ты не против?

Я кивнул.

— Только, как мать отреагирует, когда ей скажут про… Э-э-э… Мои проблемы с организмом? Она пока, вроде и не замечает. А изменения в документах, это уже с её согласия…

— Поговорим… Думаю, ничего страшного. Скажем, что бывает такое. Убедим, что случай хоть и не ординарный, но не парадоксальный.

— Да, уж, не парадоксальный, — хмыкнул и крутнул головой я.

— А про бокс… Может всё-таки в рамках эксперимента выступишь на соревнованиях?

— На соревнованиях-то я выступлю. Куда мне деваться? Я Юдину обещал. Но в их дурную тренировочную соковыжималку я не полезу. Я и сам себя гоняю — мама не горюй. Мне нужна стратегия и тактика боя, комбинаторика[24] и… И вес гонять не буду. Это основные условия.

Я вдруг вспомнил, как читал про какого-то советского боксёра[25], как того заставляли сгонять вес, а сгонять было нечего. Согнать-то он согнал, но, то ли чемпионат мира, то ли Олимпиаду, проиграл.

— Ты Юдину условия ставь. Мне нужно принципиально понять твою позицию, чтобы выстраивать тактику нашего поведения. Но я понял тебя. Всё-таки ставим цель — чемпионат мира семьдесят шестого?

— Ставим, — вздохнул я.

В Союзе было не мало боксёров, которые за год тренировок за счёт своего таланта достигали высоких вершин. Поэтому я был каким-то «из ряда вон выходящим явлением». Только никто не знал, что я был не просто «талантливым», но и многоопытным поединщиком. Не по боксу, правда, а по самбо и «боям без правил». На самом деле, мне нравилось ощущение боя. Особенно любительского боксёрского боя.

Спортивный шотокан хоть и выхолостил боевую составляющую, но выносливость воспитывал сумасшедшую. Мои ученики, помнится, на тренировках в двухтысячном году прыгали на скакалках и отжимались по тысяче раз, на одной ноге приседали раз по пятьдесят за подход. Именно так я себя готовил сейчас. А психологически я был готов не только бить, но и быть битым.

— А ты знаешь, — вдруг сказал Рамзин, — может быть то, что ты не хочешь чемпионства тебя к нему и приведёт. Вполне себе может быть. Ладно. Что-то мы засиделись, а у тебя режим. Вечерняя тренировка. Ты, кстати, уроки сделал?

— Я их сделал уже все до конца года. Письменные у меня не проверяют. Устные тоже прочитаны. Перед уроком пробегусь глазами…

— Я посмотрю, как ты тренируешься?

— Ничего силового не будет. Перед сном у меня растяжки, китайская гимнастика «тайцзицюань» и медитация. Это что-то похожее на каратековские ката в очень медленном темпе.

— Понятно. Я не буду мешать твоей медитации?

— Сядете за спиной в уголочке. Я в подвале тренируюсь, там очень тихо и вентиляция хорошая. Пол — шлифованный лиственничный брус. Отличное помещение для тренировок. Даже наличие обилия колонн не мешает. Наоборот. Если на них навесить макивары и подушки, будет просто здорово. Можно было бы гулять между колоннами и лупить хоть руками, хоть ногами.

— Если там делать спортзал, то спортсменам придётся ходить через твою квартиру, — усмехнулся Рамзин. — Не устанешь двери открывать?

— Сколько их будет-то тех спортсменов?

— Вполне возможно, что несколько. Но не будем забегать вперёд. Будем считать, что мы договорились.

Я кивнул и, переодевшись в дзюдогу и кеды, спустился в подвал.

— Значит, полагаешь, он не водит нас за нос?

— Уверен в этом на девяносто процентов. Слишком его реакции на «прозрение» были естественные. У него даже испарина на лбу выступила, когда он «вспомнил» про стрелка-пограничника. Процессы у него в голове проходят явно естественные, а вот на счёт правдивости, не уверен.

Полковник посмотрел на листы рапорта, провёл по строчкам пальцем, мотнул головой.

— Надо же, Брежнев с Фордом и во Владивостоке. С чего бы это? Почему во Владивостоке? Не уточнил потом?

— В рапорте изложена вся наша беседа с объектом: до тренировки и после.

— Как тебе его медитация? Он, что, и вправду полчаса сидел в позе, э-э-э, дзен?

— Так точно. Едва удержался, чтобы не уснуть.

— Так, может быть и он спал сидя?

— Бубнил что-то себе под нос и гудел горлом. Я спросил, что он делал? Объект сказал, что, чтобы не уснуть и поднять энергию «цы» к горловой чакре, использует горловое пение буддистов. В рапорте указано.

— Ну да, ну да… Он не буддист?

— Нет.

— Прямо сегодня договаривайся с «машиной пыток» и пытайте его на счет предсказаний.

— Объект настаивает на высшей категории секретности и доставке его на территорию управления в автомобиле.

— Это понятно и правильно. Если те события, о которых он заявил, будут иметь место, то этот малыш станет нашим секретным оружием. Переплюнем мы тогда Москвичей с их «экстрасенами» Пятого управления. Ха-ха-ха…

Полковник побарабанил пальцами по столешнице.

— Хотя… Ерунда всё это! Не верю я в экстрасенсов. Вот в инопланетян верю, а в экстрасенсов — нет!

— Одно другого стоит, — подумал Рамзин, но промолчал.

— Разрешите готовить план мероприятий? — спросил он.

— Готовь, Саша! Да… Подключи УВД! Пусть они Карпа возьмут в работу. Не нравится мне его заинтересованность нашим объектом. Если надо будет — устраняйте. С цыганом беседу провели?

— Провели и не одну. Он сам заинтересован в нашем объекте. Получает от него радиоаппаратуру и продаёт её среди своих пока.

— Вот поражаюсь я, как у него получается сделать аппаратуру высшего качества буквально «на коленке». Не понимаю… И наши спецы из научно-технической контрразведки не понимают. Они, кстати, готовят сборник задач для решения.

— Полагаю, основные мероприятия спланировать на летние месяцы. Надо дать объекту закончить учебный год. Чтобы не нервничал.

— Да, похоже, он и не нервничает совсем. Слушал я сегодняшнюю прослушку. Спокоен, как удав.

С утра я нервничал, как никогда. А когда я нервничаю, то пою. Арии всякие, гаммы, распевки. Медитация в таких случаях не помогает. Не научился здесь ещё отключать мозг от стресса. Как, впрочем, и там, в будущем. Никогда не мог побороть эмоции. А тут — на тебе!

Только что я перестал переживать из-за своего попадания в тело малолетнего «дрыща» и взрывного взросления тела, как поступила новая вводная: «Ты — экстрасенс!». И мало того! Выдал ту информацию, которую не стоило. Запорожский пограничник, мать его, мучал меня сновидениями всю ночь!

Не та это информация, которая могла попасть в мозг малолетнего провидца. Леонид Ильич с Фордом — да! Барышников? Ну, так себе, конечно. Но тоже вполне значимая информация. Мирового значение событие. А напившийся погранец? Причём, отличник, сука, боевой и политической подготовки. И я об этом знал. А раньше ни бум-бум! Они же меня сейчас засношают своими вопросами. Особенно, если всё, что я напредсказывал, сбудется. А оно, почему-то я был в этом совершенно уверен, точно сбудется.

Другое, из-за чего я злился на себя, это то, что я, видимо в удивлении от обнаружения в себе такого дара, не смог удержаться, и проговорил, всё, что всплыло в памяти, вслух! Дзен-буддист, блин, штопанный! Маленький внутренний диссонанс выбил из состояния «дзен» на раз-два. От этого я распереживался даже больше. Хотя… Ничего себе маленький!

С каких бы херов я стал знать будущее, в котором не участвовал и про которое не читал и не слышал? Ладно, тот же, мать его, Барышников, или наш Любимый Леонид Ильич. Но погранец?! О нём-то я никак не мог знать. И откуда тогда у меня о нём знания. Что это вообще, мать твою, твориться!

То перенос в чужое тело и в прошлое, по послезнания. Очень не нравилось мне суета вокруг Женькиного тела. Ведь кому-то же понадобилось, чтобы он жил! Кому? Вот вопрос, на который у меня ещё не было ответа. В Господа Бога, которому есть дело до какого-то Женьки, я не верил. А тем более кому, какое дело до меня, болезного, чтобы переносить сознание в чужое тело и давать ещё одну жизнь.

Не заслужил я всей своей прожитой жизнью такого подарка. Не то, чтобы был злодеем, а просто, извиняюсь, за что? Не все же умершие переселяются? Не все! А мне за что такой подарок? То, что это был подарок, мне стало понятно уже через примерно месяц. Тело пёрло, как на дрожжах. Память работала, как компьютер. Учить, то есть заучивать, ничего не надо было. Прочитал, значит запомнил. Ну и то, что осталось в памяти в момент перехода, тоже помнил. Но там, честно говоря, осталось только то, что знал и умел хорошо. От школьной программы остались только законы Ома. Да-а-а…

И вот что это было вчера? Да меня сейчас, как морскую свинку… Но, с другой стороны… Кажется, нет худа без добра. Эти знания я точно могу отнести к тем, что всплыли сами. Любой детектор лжи скажет, что до вчерашнего дня я об этом ничего не знал. С призёрами боксёрского чемпионата мира тоже херня, честно говоря, вышла. Не помнил я призёров. Наших чемпионов помнил, а другие места, особенно четвёртые, точно не помнил. А вот оно… Проявилось дополнительное знание.

Весь день в школе я был задумчив до того момента, пока не встретился с руководителем школьного ансамбля Дмитрием Барановым, учеником десятого класса, гитаристом. Это был парнишка «южной» наружности: носатенький, глазастенький, кучерявенький.

Мы посмотрели друг-другу в глаза и я понял, что тут не уместен.

— Меня послала директриса, чтобы я передал вам свои песни. Надо?

Баранов отрицательно покрутил головой.

— Но я всё-таки передам тебе одну, чтобы директриса меня не вздрючила. Вот!

Я отдал ему папку с фотографиями страниц нотной тетради, где была расписана по инструментам песня «Когда уйду со школьного двора». Мне однажды надоело переписывать нотные закорючки и загогулинки, и я отснял все, написанные мной партитуры, на фотоплёнку.

— Будут вопросы, обращайся. Там есть мой номер телефона.

Баранов скривился, но папку взял. Я же, словно сбросив тяжёлую ношу, пошёл домой доделывать микшерский пульт.

Роман, специально подгадав свой приезд к нашему выступлению в филармонии, привёз мне кучу транзисторов, несколько четырёхканальных магнитофонных головок, фейдеры и диоды-стабилитроны[26]. Теперь я смогу сделать и установить на каждый канал в пульт нормальные компрессоры[27].

Тот компрессор, что был у меня, во-первых был один, а во вторых был несколько резковат. Одного его мне хватало. Я-то всё равно писал инструменты по очереди. А вот мои ребята, уставшие от уроков и окрылённые успехом на концерте, требовали песен. Можно было бы музыку записывать сообща, но с одним компрессором, это было не реально.

Самое смешное было то, что запись нашего новогоднего вечера, сделанная вообще без компрессора и звучавшая, также паскудно, как и многие ВИА Советского Союза, шла по рукам нарасхват. Просто не знали эти люди музыки лучше.

Записи, сделанные мной с использованием компрессора, получились намного лучше, потому что выпирающий обычно солирующий голос компрессором «задавливался». Как, впрочем, и иные ненужные всплески. Не любили, почему-то, советские звукорежиссёры уравнивать звук.

Слушал я пластинки этих годов в двухтысячных. Были у меня и «Песняры», и «Весёлые Ребята». Вроде и состав «Весёлых Ребят»: Малежик, Антонов, Барыкин, Буйнов, Слободкин, Алёшин, и играют хорошо, а звучит просто жутко. Голос вокалиста выпирает так, что им стёкла можно резать. А уж что говорить про духовые? Даже сам Вячеслав Малежик, будучи у меня в гостях и послушав эту пластинку, едва не заплакал от стыда. Он сказал:

— Помнится, тогда это слышалось довольно органично, а сейчас ощущение вставного, пусть и «золотого», зуба вызывает, во всяком случае у меня, стариковский дискомфорт. Да, спеты и сыграны ноты весьма профессионально (помню, что упорно репетировалось все это), но зачем это делалось — нынче мне не очень понятно. А тогда мы, аж, светились от собственной крутизны.

Этот диск — писали прямо с концерта. Мы, желавшие поиграть на хорошем звуке и хотевшие показать публике, как мы умеем играть рок-н-ролльную музыку, включали в аранжировку наших песен целые инструментальные куски из композиций «Led Zeppelin», «Grand funk rail road» и иже с ними. И вот этот винегрет с фирменными кусками в аранжировках я услышал сегодня. Хотя винегрет тоже съедобен, сегодня мне он был не ко столу.

Вот такой винегрет получился и у нас на новогоднем вечере, но он нашей неискушённой публике пришёлся по вкусу. Теперь я хотел поднять уровень советской звукозаписи ещё на один уровень. Хе-хе-хе…

Вот чем, собственно, я хотел бы заниматься. Звукорежиссированием… Это и приятно и денежно. А для этого нужны два образования: музыкальное и радиотехническое. А поэтому, надо и музыкальную школу экстерном сдавать — пусть гэбэшники и там договорятся — и в Политехнический поступать. Придётся учиться второй раз, а высшую математику совсем не помню. Да-а-а…

Ещё и научный коммунизм с философией учить. Труды Ленина конспектировать… Эхэ-хэ… Хотя, Ленина почитать интересно будет. Читал некоторые его работы в старости. Отличное впечатление оставили труды Владимира Ильича. Великолепное! Выхолостили его учение! Подорвали авторитет! Специально, наверное… Я им дам про*раться на семинарах преподавателям. С такой памятью, как сейчас, я цитировать классиков марксизма-ленинизма буду страницами. Да-а-а…

Дожить бы. Так, если мне добавят два года… Да, чего мелочиться? Пусть добавляют три, я и девятый за лето освою. Заканчиваю десятый класс и поступаю в институт. Да-а-а… А вдруг, хе-хе, и дальше стареть буду? Вот же, млять! Но, не будем думать о плохом.

У меня этот неполный год и вправду, как полжизни отнял. Столько событий произошло! Главное — я запустил новые советские мелодии, которые зазвучали из окон домов. Сейчас был май и в тёплые, солнечные деньки горожане открывали, мыли окна. Оттуда и «звучала музыка та», как в «Вальсе Бостоне». Звучал и Джо Дасен, и другие англо-французские песни. Но больше звучали наши, русские песни. Сейчас мы с ребятами планировали переписать всё начисто с чуть изменённой аранжировкой. Что я зря занимался музыкой почти всю жизнь. Да и в кабаке мы немного интерпретировали некоторые музыкальные произведения. Тогда ещё не было термина «кавер», но мы, как настоящие музыканты, что-то играли чуть-чуть не так, как в оригинале.

С моей «джаз бандой из будущего» мы очень хорошо переделывали известные песни на блюзовый манер. Особенно мы изгалялись над «Битлами». У них же простой рисунок, а мы добавляли красок. Сейчас Битлов переигрывать и перепевать я не собирался. Одному не интересно и муторно играть блюз, а ребята мои ещё не могли. А вот «Deep Purple» переиграть мне «заново» хотелось. Тем более, повторюсь, что сам Ричи Блекмор беззастенчиво воровал не только рифы, но и целые куски старых и новых музыкальных тем. Например, самый основной риф из «Смок он зе воте» Блекмор украл у Astrud Gilberto и не стыдился этого. Да и на гитаре играл Ричи Блекмор, откровенно говоря, не очень чисто. У него явно не было профильного музыкального образования и на гитаре он учился играть где-то в подворотне. Правда, писали, что его отец настоял, чтобы Ричи брал классические уроки игры на гитаре и мальчик выдержал их аж целый год. Вполне возможно, что на классическом инструменте Ричи играл лучше, чем на электрогитаре, но я не знаю.

Моим гитаристом-кумиром был ранний Ингви Мальмстин[28] — хотя и в двадцатых годах второго тысячелетия он играл[29] намного лучше любого Ричи Блэкмора — и учился игре на гитаре я у него. По видео урокам, правда, и в более позднем возрасте, чем хотелось, однако, кое чему, а главное, распознавать «грязь» и избегать её при игре на гитаре, я научился… Но приблизиться к его звукоизвлечению и виртуозности я не смог даже на десятую долю, конечно[30]. Да-а-а…

Зря учитель пения считала, что у Женьки не было музыкального слуха. Да, он не попадал в ноты на пианино при проверке, но это говорило о другом. У него не была развита музыкальная память, но это дело поправимое — во-первых, а во-вторых, мало у кого из детей музыкальная память дана с рождения. У меня, например, тоже поначалу имелись такие проблемы, но они исчезли с изучением инструмента. В последствии в детстве, когда мне купили гитару, я даже стал подбирать довольно сложные мелодии. Правда были у меня друзья-музыканты, которые из полнейшей какофонии слышали все звуки и могли разложить их на табулатуре[31]. У меня такого таланта не было. Как, в прочем, и у Женьки.

Женька и голосом воспроизвести звуки не мог. До моего в нём проявления, впрочем. Правильные тренировки голосовых связок с привязкоой к внутреннему уху, дали хороший результат уже на второй день занятий в лесу, где я грузил своё тело, практиковал дыхание «ибуки» и «тренировал связки» криками «киа». Там же мне пришло в голову петь голосом гаммы. Дыханье и труд, всё перетрут. Да-а-а…

Пример наших безголосых певцов доказал, что голос тоже можно натренировать. Пример? Да пожалуйста: Юрий Антонов, Кристина Орбакайте, Пол Маккартни, со всем его Битлз, чёрт возьми! Ведь петуха давали и пели «мимо» на концертах только «шуба заворачивалась». В студии — да. Выравнивали, подгоняли, правили. А в живую спеть и сыграть дано не каждому любителю. Учиться вокалу надо десять лет, чтобы в любой момент взять нужную ноту. И не всякий у нас Александр Градский… Да-а-а…

В отличие от меня «старого», у Женьки была худосочная фигура и пальцы были такие же худосочные и длинные. Музыкальные пальцы были у Женьки… Я сразу им обрадовался. Особенно, когда приладил их к гитарному грифу. Поначалу из аппликатуры на вырезанном мной из фанеры грифе чаще всего получалась «фигура из трёх пальцев», но после пары дней занятий я понял, что мне с такими пальцами повезло. Так я и начал тренировать Женькино тело, нагружая его не только спортом, но и игрой на гитаре, а, в дальнейшем, и музицировать.

Поковыряв микшерский пульт, я разложил детали и спаял четыре платы с компрессорами, привязав их к потенциометрам, которыми регулировался сигнал. На каждую плату требовалось аж четырнадцать транзисторов. Теперь мой пульт на четырёх каналах мог не только регулировать громкость, но и срезать слишком громкие и усиливать слишком тихие звуки в границах регулируемого диапазона. С четырьмя подкомпрессированными каналами уже можно было выступать на концертах без звукооператора, писать сразу несколько инструментов на один канал, и сводить сразу нескольких инструментов.

К четырём часам пришли ребята. Мы попили чаю и немного вместе поиграли песни Юрия Антонова: «Родные места», «Шире круг», «Горят костры», «Поверь в мечту[32]». Я решил «собрать патриотический концерт» и, утвердив его на худсовете филармонии, проехать по краю, выступив в клубах и домах культуры районных центров. К нам, как школьному любительскому коллективу, не претендующему на зарабатывание денег, по моим соображениям, должны были отнестись со снисхождением.

О своих соображениях я рассказал ребятам. Они ещё, по сути своей были и вправду детьми, а поэтому, восприняли те песни, которые я им показал в партитуре и которые напел, наигрывая на гитаре, показались весёлыми, жизнерадостными и современными. Песни, пока я их с чувством исполнял, впитывались ребятами словно свежий воздух и их лица светились.

— Ну, ты и молодец, Женька, — первым похвалил Гришка-басист, после того, как я спел «Родную землю». — Клёвая песня.

— Точно — молодец. Как они из тебя выходят? — восхищённо глядя на меня, спросила Лера. — И стихи хорошие и музыка.

— Он, как курица, несущая золотые яйца, — пошутил Андрей-барабанщик.

— Сам ты курица! — замахнулась на него Лера. Похоже, она уже была в меня влюблена и не первый месяц. Да-а-а…

— Ладно, ладно! — замахал на неё руками Андрей. — Пошутил я! Пусть не курица, а, этот… Олень, бьющий копытом, из под которого вылетают золотые монеты.

— Серебряное копытце? — спросил я улыбаясь.

— Во-во! Кстати о деньгах… За концерты обычно деньги платят. Мы что-нибудь заработаем, надеюсь? И ещё… Нам с Гришей вступительные экзамены сдавать, а потом в колхоз ехать. Если поступим, конечно.

— Чёрт! Не подумал! — выругался я. — Да-а-а… Но, думаю, можно будет отмазать вас от колхоза, если программу утвердят в крайкоме. Попробуем, чем чёрт не шутит. В любом случае, эта программа пригодится, если вы со мной останетесь. Вы со мной, вообще, или нет? Что за настроение, Андрюха? Может мне искать других музыкантов?

И Андрей, и Гришка взглядов не отвели. Однако Андрей, пожав плечами, сказал:

— Фиг знает, Жека. Как учёба покажет. Да и какой смысл в нашем ансамбле? Песни поёшь только ты. Мы только играем. Песни расходятся по рукам. Кто-то с них собирает тугрики. А нам даже и сказать, что это мы там играем, нельзя. Так любой может заявить.

— Тугрики, как ты говоришь, это не проблема. То, что гуляет по рукам, нормальной музыкой назвать пока нельзя. Сыромятина. Песни сначала утвердить нужно на худсовете, а потом с ними выступать, или записывать на радио, или на пластинки. Но для этого нужно играть и сыгрываться. Знаешь, из скольких кусков мне приходится склеивать те песни, которые мы играем вместе? Мне проще самому сыграть все партии, честное слово. И это не дольше получится, а быстрее. И не обижайтесь пожалуйста. А вот для выступления с концертами, тут без вас мне не обойтись. Но для того, чтобы на концертах не «обделаться» нам надо пахать по двадцать часов в сутки.

— И зачем нам это надо? — спросил спокойно Андрей. — Лично я не собираюсь после окончания института играть в ансамбле и зарабатывать на жизнь игрой на барабанах. А ты, Гришка?

Гришка пожал плечами, поморщился и сказал:

— Мне нравится наша музыка. Вернее, та музыка, которую придумывает Женька и которую играем мы. И мне нравится играть на басухе. Опять же Женька показал несколько интересных ходов. Бас-гитара мне нравится. Не знаю, пригодится она мне? Но я люблю музыку. Не знаю. Не думаю, что Женька собирается посвятить музыке всю жизнь. Он, вроде как, тоже собирается стать инженером. Но для чего-то ему нужно с нами возиться? Он на басу играет лучше меня раз в десять. И, действительно, может сыграть партии всех нужных ему инструментов. На барабанах он перебивает тебя, Андрюха, и это факт. Давай его послушаем?

Андрей пожал плечами. Его настрой мне не нравился. Он после того, как услышал моё «Драм-машину» как-то сник. Упал духом, что ли. И мой с ним разъяснительные беседы ни к чему не приводили. Андрюша тух, как испорченное яйцо. Это если про куриц вспоминать, кто какие яйца несёт… Да-а-а…

Однако про куриц я говорить не стал, а сказал следующее:

— То, что мы сейчас играем, и главное, как я это записываю, рывок в пространстве и времени. Уже сейчас можно сказать, что мы с вами оставили след в истории. Никто из ваших знакомых и одноклассников таких следов не оставили, а, возможно, и не оставят. Их следы затеряются в общей массе, а, скорее всего, будут затоптаны следом идущими. Наша музыка новая, вы это заметили?

Я сделал паузу и оглядел музыкантов. И каждому из них пришлось как-то реагировать на мой вопрос и взгляд.

— Мало у нас в городе музыкальных групп? — спросил я и сам ответил. — Дохренища! И где их песни? Есть у кого-нибудь из вас их песни? Максимум, что они могут, это кое-как передирать Битлов и Дипов. Писать свой музон на однодорожечный «ревер» и тешить этой записью своих друзей и своё самолюбие.

Я снова глядел друзей и немного перевёл дух.

— А нас, между прочим, уже слушает полгорода. Даже новогоднюю запись, которую я писал прямо со сцены. Правда и там каждый инструмент писался по отдельности на несколько магнитофонов, переделанных под многодорожечные. А потом я эти звуковые дорожки тщательно сводил. Думаете, это легко? Ха-ха! И только благодаря этой записи мы попали на сцену филармонии и нас услышали краевые власти и горожане. Разве это плохо, что у каждого из вас есть грамота крайкома партии?

Снова переведя дух и хлебнув из стакана тёплого чая, продолжил.

— Чтобы вам были до конца ясны мои помыслы, скажу, что и сам не собираюсь тратить всю жизнь на профессиональную музыку. Только не думаю, что и потом у меня получится выбивать копытами новые шлягеры. Надо ковать железо пока оно горячо, правильно? Нам выпал шанс оставить свой яркий след в истории. Мы сейчас её пишем, понимаете. И ваши имена тоже будут в неё вписаны. Надо только ещё чуть-чуть поработать, чтобы получилась запись высший сорт. Эти песни очень нужны нашему социалистическому обществу. Нашим людям. Очень нужны эти песни! Такая вот наша программа. Со мной вы, или без меня, но я считаю, раз мне выпал такой дар, я должен им воспользоваться на полную катушку.

— Репетировать будете?

— Я буду, — сказал Гришка.

— И я, — сказала Лера.

Андрей промолчал, но развёл руками, вроде как говоря: «Куда мне деваться с подводной лодки?»

— Ну и отлично, — воспрянул я духом. — Дождитесь меня, а я вам такой «Имеджин» покажу, закачаетесь. Для Леркиного голоса как раз. Договорились? И всем остальным по песни найдётся, не переживайте. Главное — растите над собой.

— У нас, почему-то, без тебя хуже получается, — сказала Лерка, потупив взгляд. — Мы уже не раз это обсуждали с ребятами.

— Это нормально, — успокоил я и рассмеялся. — Есть такой эффект. Называется «присутствие лидера». В любой сфере совместного труда. Даже когда солдаты стройбата копают траншею, в присутствии командира это у них получается почему-то лучше.

Засмеялись все. Однако приходилось иметь ввиду этот фактор моего влияния на коллектив. День ото дня он становился всё сильнее. Специально оставляя магнитофон на записи, и прослушивая что они наиграли, я убеждался в этом всё сильнее и сильнее.

Что это было, я не понимал, так как специально на них не воздействовал уже давно. Поначалу было, признаюсь. Очень хотелось, чтобы у нас всё получилось хорошо сыграть на новогоднем вечере. Потом я «расслабился» и «вожжи» отпустил. Вот они и скисли. Похоже, что почувствовали мой расслабон? И потерю к ним интереса?

— А про песню Джона Ленона «Имеджин» вспомнилось вовремя, — подумал я, двигаясь по направлению к спорткомплексу «Динамо». Кавер-версия в исполнении Евы Касиди[33] мне очень нравилась. Я и сам предпочитал исполнять эту замечательную песню в таком варианте.

— Что же ребятам подобрать? — думал я. Почему-то я не хотел отдавать никому новые песни. Причину такого нежелания объяснить сам себе не мог. Не то, что жадничал… Но… Не разобрался, короче, ещё.

— Тоже какой-нибудь кавер надо подобрать… Подумаю.

Я сам сколько раз переигрывал и перепевал старые иностранные хиты, интерпретируя их по своему. Того же Фрэнка, «нашего», Синатру, Элвиса Пресли. Приходил к друзьям-музыкантам в кафе «Аренберд», что между кинотеатром «Комсомолец» и «Кукольным театром» образовалось в девяностых годах. В той подворотне, где нас с Татьяной чуть не кончили гопники и где мне довелось убить человека. Да-а-а…

Так вот… Приходил с уже готовыми версиями старых песен и пел. В своё удовольствие, так сказать… Ну и для повышения самооценки. В девяностых я попытался пустить корни во Владивостоке, но столкнулся с очень мощной преступной средой. Спорт в городе находился под полным контролем преступных группировок. Впрочем, как и любой «публичный» бизнес.

Можно было, конечно, уйти под милицейскую «крышу», но и там всё равно пришлось бы платить, если не уходить под погоны и тренировать в «школе милиции». Куда Полукаров меня, в том времени, «сватал». Но я уехал обратно в Москву и «прибился» к Штурмину, который тренировал под прикрытием комитетчиков. Да-а-а, были времена… И здесь всё к ним идёт, чёрт побери!

Вот и думай, что делать? Или вовремя смыться, или придумать как пережить ещё более трудное мирное время? Вот я и думал, думал, думал. Голова уже пухла от мыслей о невесёлом настоящем и не очень «светлом» будущем.

Полукаров встретил мой выход на ковёр пристальным изучающим взглядом.

— Что-то ты раздобрел, Семёнов. Сколько уже весишь?

— Шестьдесят, Анатолий Александрович.

— Да-а-а… Жалуется на тебя Халиулин. Тяжёлый ты уже для него. Не надо уже тебе с ним бороться. Может потянуть себе что-нибудь. Сам тренироваться будешь. Не хочешь поучаствовать в чемпионате СССР?

Я поразмыслил немного над словами тренера и рискнул сказать:

— Я, наверное, пока переключусь на бокс, Анатолий Александрович. Меня просят на нём сконцентрироваться. Вы в курсе?

Полукаров прищурился и усмехнувшись, кивнул головой.

— В курсе, что у тебя ударная техника лучше идёт. Почему не пришёл на вечернюю тренировку?

Я улыбнулся, хмыкнул, скривившись, и полушутливо сказал.

— Побоялся, что поколотят мужики. Косточки у меня хрупкие, не сформированные…

Полукаров тоже хмыкнул.

— Не бойся. Там не все «Ильи Муромцы». Есть и твоей комплекции. Приходи.

— Я пока по макиварам и мешкам луплю. Резкость и силу удара нарабатываю.

— Интересно посмотреть, — крутнул головой тренер. — Там у них, кстати, очень сильный каратист тренирует. Из Москвы специалист. У какого-то японца тренировался. Приходи. Себя покажешь и сам посмотришь. Не можешь же ты всё делать правильно, если никто тебя не учил.

— Ха! Меня и самбо никто не учил! — Разоткровенничался я.

— Да?! — удивился тренер. — Но ты говорил…

— Я соврал, чтобы вы меня взяли.

— Дела-а-а… — протянул Полукаров. — Тогда я ничего не понимаю в спорте. Тебе лет-то сколько?

Я вздохнул.

— Теперь уже и не знаю.

— Ах! Ну да! Слышал-слышал о твоей проблеме. Ты у нас, оказывается, с гипертрофированным развитием мальчик. Встречал я однажды такого. Но у него всё очень плохо случилось. Не гармонично развивался. У тебя, я вижу, — он оглядел меня, как манекен, — проблем не наблюдается. Молодец. Такие дети, обычно, под контролем медиков растут.

— Вот и меня под них загоняют, — вздохнул я. — И боксом грузят.

— Ну, ничего-ничего. Ты заходи сюда, когда захочешь потренироваться. Самбо много даёт того, что не даёт бокс или, э-э-э, карате.

Последнее слово он произнёс шёпотом. И тут у меня что-то «бзынькнуло» в голове.

— Э-э-э… А как того тренера, что вечером тренирует, фамилия не скажете? — спросил я. — Что из Москвы?

— Ты всех Московских тренеров знаешь? — усмехнулся Полукаров. — Жириков его фамилия, а что?

— Ни хрена себе! — подумал я. — Вот, где собака порылась?! Так Рамзин у Жирикова учился?! Ха-ха! Надо же, как ученики берут у учителей только то, что им надо. Ведь Сан Саныч только к двухтысячным немного приблизился к классическому карате. Инте-е-ре-е-е-сно…

— Спасибо, Анатолий Александрович. Обязательно воспользуюсь вашим приглашением. Какие наши годы?!

— Ну, хорошо! — как-то облегчённо выдохнув, произнёс Полукаров. — Давай тренироваться.

В этот вечер получилось неплохо потренироваться со своим весом. Были в этой группе крепкие ребята, с которыми мне пришлось повозиться и которых получалось «брать» только на контрприёмах. Моё преимущество всё же было неоспоримым, так как всё-таки их я знал куда как больше, чем самбисты даже с трёх-пятилетней подготовкой.

Время от времени ловил на себе внимательный и задумчивый взгляд тренера, но я уже не скрывал от него свои навыки. Полагал, что комитетчики рассказали ему мою тайну. А нет, так расскажут… Полукаров делал какие-то пометки в своём журнале тренировок, а я мысленно улыбался. Это он записывал за мной приёмы, которые потом будет давать мне.

Подумав о «себе любимом», я прикинул, что с моим весом, я как раз могу попасть в одну категорию. Тот «я», что занимался с пяти часов и с которым мне совсем не нравилось встречаться, сейчас весил пятьдесят шесть или пятьдесят восемь килограмм. Но со следующего года перейдёт в категорию до шестидесяти двух.

Наша встреча с «двойником» состоялась ещё в ноябре. Я и не понял, сначала, что белобрысый самоуверенный мальчишка ведущий себя на ковре, словно у себя дома, это прежний «я». Уже год занятий и крупный вес давали этому «я» преимущество над другими ребятами. Оказалось, что «я», был несколько более упитанным, чем мне казалось. Странно, те свои в детские годы себя я толстым не ощущал. Однако складочки у этого тела имелись. Ха-ха…

К примеру, Женькино тело не имело ни жиринки и было вполне себе рельефным, потому, что я работал над ним, как кузнец над раскалённой заготовкой и свою работу над ним прекращать не собирался. А что оставалось ещё делать? Чем жить?

Хорошо позанимавшись и имея в уме цели и перспективы дальнейшего движения, я вернулся домой, где застал одну лишь Леру.

— О, мля! — сказал я, не увидев в прихожей мальчишечьих вещей и обуви. — А где пацаны?

— Уморились они. Гришка всё печенье слопал, а Андрюха вообще разоспался на твоём волшебном диване. Едва его растолкала.

— И зачем растолкала? Сейчас бы растолкали и поболтали. Есть у меня для них предложение, от которого они не смогут отказаться.

Что за предложение? — спросила Лера, но по её напряжённому взгляду, я понял, что этот вопрос её интересует меньше всего и что-то случилось.

— Всё в порядке? — спросил я. — Вы не переругались случайно?

Лера поморщилась.

— Ну, как тебе сказать?

— Как было, так и говори. Или, вернее, как есть, так и говори. С конца начни. Мы ещё вместе?

Лера посмотрела на меня прищурившись и усмехнулась. Потом глубоко вздохнула и отвела взгляд.

— Хороший вопрос. И я бы тоже хотела это знать. Мы вместе?

У меня пробежал по спине холодок. В голове зашумело. Проклятые юношеские гормоны хлынули в кровь и ударили в мозг. Блокировка, которую установил мой взрослый разум, треснула.

— Мы-то вместе, если ты со мной, — сказал я, словно не понимая на что она намекает, — а ребята с нами?

— Гришка — да, а Андрей, наверное, нет, — прежде вздохнув, сказала Лера. — Иди в душ, ты слишком пахнешь мужиком. И у меня от твоего запаха кружится голова.

Девушка приблизилась совсем близко и тронула меня, прикоснувшись ладонями к груди. Вроде как толкая, но на самом деле, притягивая меня к себе. Словно магнитом. Меня даже качнуло к ней.

— Чёрт побери! — выругался я вслух, не обращая внимание на её заигрывание. — Совсем ноги не держат. Устал словно лошадь. Пойду приму ванну. Отмокну. Ты не торопишься?

— Время детское. Девять часов.

Рванув в сторону ванной комнаты, чтобы скрыть оттопырившуюся штанину, я быстро разделся и встав под душ, включил воду на максимум. Струи хлестали по моему телу с силой три килограмма на сантиметр квадратный, а я стоял словно в тумане не от брызг, а от вороха мыслей. Юношеских гормонов в этом теле тоже было чрезмерно много даже для моего взрослого разума. Честно говоря, мне туманило голову даже простое присутствие Леры, а её прямой намёк на близость выключил разум совершенно.

Я сначала стоял под струями воды, потом сидел, даже не собираясь мыться, пока не услышал «обеспокоенно»: «с тобой всё в порядке?».

— Млять! — мысленно простонал я.

— Всё в порядке, — проговорил я стуча зубами, не понимая, что сижу под холодными струями душа. Горячую воду я так и не включил.

— Что с тобой? — также «озабочено» произнесла девушка, заглядывая в ванну.

— Ты офигела?! — стуча зубами, проговорил я. — Пошла вон!

— Ага, — сузив в хищном прищуре глаза, прошептала девушка и скользнула во внутрь.

— Ты чего?! Ты чего?! — запаниковал я, разумом понимая близость катастрофы, но телом желая её.

— Ничего-ничего, милый, — прошептала она, и мгновенно скинула с себя юбку и блузку.

Мазнув рукой по струям, она ойкнула и, крутнув кран горячей воды, шагнула в ванну. Меня словно ударило током, когда она присела и прикоснулась ко мне. Я не выдержал и, схватив её, развернул её спиной и посадил себе на колени. Хотел я одного, а получилось совсем другое.

Девушка, развернувшись, присела и… По моему телу пробежала очередная волна «телотрясения», мы оба ойкнули, девушка вздрогнула и мир для меня «погас» в ярких вспышках «фейерверка».

Как мы оказались на моей постели, лежащими под одним одеялом, я не знал. Очнувшись, я увидел огни проезжавших мимо моих окон автомашин и свет уличных фонарей. Даже не я, а, наверное, Женька, сказал:

— Ну, ты и дура… Ты что натворила?

Я бы так никогда не позволил себе обратиться к девушке, подарившей мне себя. Поняв, что «погорячился» и от моей претензии девушка напряглась, я, уже более разумно, внёс в свой «посыл» корректировку.

— Ты же можешь «залететь»! — сказал я и приподнялся на локте, нависая над ней.

Девушка отвернула голову к стене и я поцеловал девушку в ушко. Лера дрогнула плечом. Потом развернула лицо ко мне и прошептала, ловя своим взглядом мои глаза:

— Ничего не будет. Я подсчитала.

— Чего ты подсчитала?! — удивился и возмутился я.

— Того! — она хихикнула. — Мне девчонки рассказали и научили. Сегодня пятый день. Сегодня всё можно!

— Ну, ты, блин, даёшь! — не удержался я от удивлённого возгласа. — А они откуда знают, твои девчонки?

— Они давно с парнями ходят. Светка с восьмого класса живёт с Серёжкой. Залетела, правда. Сейчас жениться будут. Людка тоже давно.

— Во-во, залетела, а советует!

— Они специально. Давно жениться хотели, а им предки не разрешали. Вот они и того. Не предохранялись…

— Офигеть, — только и смог сказать я. — Не знал, что у вас у десятиклассников уже всё по-взрослому.

— Я в девятом, — тихо проговорила Лера.

— Фу, мля! Из головы вылетело!

— Слушай, а ты?

Лера толкнула меня в грудь и, уронив на спину, сама нависла надо мной.

— Что с тобой твориться? Ты же в настоящего взрослого парня превратился! Я же помню тебя по осени. Ты совсем пацанёнком к нам пришёл. А потом как на дрожжах… И вверх вымахал, и в плечах, и в…

Лера смело тронула меня за…

— И запах! Совершенно одуряющий! Что произошло?!

— Взрослею, — просипел я, придавленный Леркиной, вполне сформировавшейся грудью второго размера.

Да… С запахом исходящим от моего тела я боролся. Не то чтобы он был противным, но он имел место, а это лично мне не нравилось. Дезодоранты в это время в магазине продавались, но такие, что от них самих нужно было применять другие дезодоранты. Я пользовался купленным в ГУМе более-менее «приличным» «Рассветом», но Ирина Григорьевна, как-то понюхав меня, на двадцать третье февраля подарила мне восточно-германский дезодорант в баллончике с распылителем «Экшн».

— Так быстро не взрослеют! — угрожающе произнесла девушка. — А ну признавайся! Ты американский шпион?

— Почему сразу американский? Может я Японский шпион, а на наших борщах меня разнесло?

— А-ха-ха! — рассмеялась Лера.

Потом она замолчала и, вглядевшись в мои глаза, сказала: «Я тебя люблю!» — и поцеловала в губы. Меня снова обдало жаром, губы сами приоткрылись и мы слились в поцелуе. Голова, словно от хорошего вина, снова закружилась, и я на некоторое время выпал из реальности.

— Ты сумасшедшая, — сказал я, едва отдышавшись. — Тебе разве не больно.

— Уже нет, — сказала она, отворачиваясь. — Я немного посплю.

— Какой посплю?! — возмутился я. — А домой?! Мать тебя убьёт!

— Я к Наташке отпросилась. Сказала, что буду помогать ей билеты учить, — прошептала Лера и тут же засопела.

— Вот, безобразница! — нежно обозвал я девчонку, обнимая со спины.

— Ой, что будет! — с ужасом подумал я, вспоминая свой прежний опыт ранней любви. — И что мне теперь с ней делать? Ведь наши с ней взаимоотношения ещё только начинаются?! Ведь её не остановить!

Я реально страшился последствий любовной «горячки». Мы тоже тогда, вроде как, Хе-хе, «предохранялись», а как моя подруга-одноклассница «залетела», так и не поняли. А дело было в десятом классе. Да-а-а… Узнав о «залёте», и решив на девушке жениться, даже пришёл к её родителям с покаянием и предложением «руки и сердца». Отец подруги сдержался, а вот её мать надавала мне по лицу. Потом они увезли Светку в другой город и сделали ей аборт. Да-а-а… Такие дела…

Сейчас мой взрослый разум должен был сопротивляться юношескому кипению страстей, но со своей задачей явно не справлялся. А я рассчитывал на него. Однако инстинкты победили…

— Такого, как было вчера, быть не должно, — сказал я, войдя на кухню, где Лера жарила яичницу с луком. Об этом говорил сладковатый луковый запах, распространившийся по всей квартире.

Девушка посмотрела на меня и прыснула от смеха в полотенце, что было у неё в руке.

— Ты такой смешной! Тебе ещё газеты не хватает и очков на переносице. На моего папу был бы похож, когда он на маму сердится. Ха-ха!

— Что смешного? — насупился я. — Вчера детство кончилось! И отношения детские тоже.

— Так, мы и не дети уже давно, вроде, — продолжая улыбаться, сказала Лера. — По тебе вон, совсем не скажешь, что ты дитя.

Лера показала глазами на оттопыривающиеся спортивные штаны и снова прыснула в полотенце. Я нахмурился ещё больше, но не зная куда девать «демонстрацию» моего к ней «желания», которое возникло сразу, как только я проснулся и вспомнил вчерашние постельные сцены, спрятался за кухонный стол.

Честно говоря, проснувшись, я немного полежал и подумав, решил решительно поговорить с девушкой о «происшествии» по-взрослому. Однако теперь она сбивала меня своими насмешками с правильного настроя.

— Так же нельзя, ты понимаешь? А вдруг, кто-нибудь узнает? Это видно, когда люди, любят друг-друга…

— А ты меня любишь? — вдруг спросила она меня серьёзно. — Вчера ты что-то шептал совершенно невнятное. Как я тебя не пытала. Ты — точно японский шпион! Молчал, как партизан! Так любишь, или нет?

— Ну, как тебе сказать? — промямлил я и, опустив глаза в пол и сделав над собой усилие, добавил, словно извиняясь. — Ты красивая, но у меня голова сейчас совсем другим забита. Не могу я ни о чём другом думать, кроме музыки. Там у меня такая каша! Ты даже не представляешь!

Я так глубоко вздохнул, как только мог. Девушка сжала губы, прищурила левый глаз, словно целилась в меня из пистолета, и сказала:

— Так я и знала, что ничего не получится, — она тоже глубоко вздохнула. — Слишком ты этой своей музыкой озабочен. А Светка — дура! И я дура!

Лера вдруг закрыла лицо полотенцем и, сев на стул, тихо заплакала. Плечи её дрожали в такт всхлипываниям. Обойдя стол, подошёл к ней сзади, положил руки на плечи и попытался прижать девушку к себе, но спинка стула была слишком фигурной, а девушка наклонилась немного вперёд, поэтому получилось всего лишь положить руку голову. Я попытался её погладить.

— Я тебе не кошка, — гнусаво от слёз и соплей бросила она сквозь полотенце и движением головы уклонилась от моей ладони.

Моё сердце разрывалось, но ум был холоден. Да, я готов был схватить девушку на руки и носить по комнатам, с восторгом говоря ей всякие любовные глупости. Мне она очень нравилась. И мама у неё была спокойная и добрая, и отец не самодур, но я знал, что не люблю её по-настоящему и знал также, что любая первая «такая» любовь для девочки обернётся серьёзной психологической травмой. Когда я её «брошу».

Именно поэтому я не мог себе позволить «серьёзно влюбиться»! Во-первых, я не верил в «серьёзную раннюю любовь», так как точно знал, что в парнях просто бурлят гормоны, когда любое лицо женского пола, воспринимается как сексуальный объект. Любое, имеющее определённые половые признаки! Да простят меня женщины, но это правда!

Теперь мой разум был холоден. Я не давал Лере повода даже подумать, что она мне нравится. В ней я всегда видел всего лишь музыканта, соратника и единомышленника и чётко показывал это. Тем более, что она какое-то время дружила с моим другом Славкой. Дружба у них после нового года, вроде как, закончилась. Мне не было известно, что между ними произошло, но не спрашивал и продолжал делать вид, что не в курсе их разрыва, и даже передавал через Леру Славке приветы.

Моя холодность и отказ от её любви после того, что между нами произошло вчера может показаться подлостью, но другого варианта развития дальнейших отношений между мной и любой девушкой я не видел. Не мог я воспользоваться чувствами глупой девчонки, серьёзные они, или она себе что-то выдумала, главное, что я не испытывал к ней «настоящей любви».

— Понимаешь, ты мне очень нравишься, но я не знаю, что такое любовь. И ты тоже, скорее всего, тоже не знаешь. А просто заниматься тем, чем занимались вчера мы, — это не правильно. Ты же не хочешь сейчас иметь детей?

Девушка перестала всхлипывать и оторвала лицо от полотенца. Даже зарёванная она была прекрасна и я подумал, что нужно убрать с лица «влюблённость», но опоздал. Лера, что-то увидев в моём лице, неуверенно улыбнулась и шмыгнув носом спросила:

— Значит я тебе всё-таки очень нравлюсь? — она сделала ударение на слове «очень».

— Конечно нравишься, — поняв, что снова вложил в её сознание надежду, буркнул я, но продолжил «гнуть свою палку». — Только мы с тобой не взрослые, чтобы заниматься «этим».

— Да и ладно! — вдруг обрадовалась Лера. — Это Светка, дура… «Отдайся ему и он будет твой», — передразнила она, вероятно туже Светку. Она снова шмыгнула носом.

— Я сказала ей, что ты со мной, как с другом общаешься, а не с подругой, вот она и посоветовала соблазнить тебя.

— Хрена себе у неё советы! От такого «соблазнения» не только такой пацан как я, а любой бы мужик умом тронулся. Нравится не нравится — иди ко мне моя красавица. Но такими поступками влюбить в себя невозможно. Извини…

Лера снова «сдулась» и уткнулась лицом в полотенце. А я подумал, что что-то надо делать кардинальное и опустившись перед ней на колени, прижал свою голову к её животу.

— Прости, прости, прости, — шептал я ей в живот. — Прости, прости…

Поза была очень неудобная, но я терпел и ждал, когда она положит на неё свои руки. Минуты две стоял я скрючившись, но всё же дождался. Но не того, чего хотел. Лера вдруг заёрзала на стуле и захихикала.

— Щекотно, — сквозь смех проговорила она. — Перестань! Щекотно!

Поняв, что «нащупал» её «слабое место», я продолжил просить прощение у её живота.

— Прости, прости, прости.

Моё дыхание сразу становилось горячим и щекотало и мой нос, но я терпел, опасаясь чихнуть. Вот был бы казус! В конце-концов я сделал глубокий вдох и просто подул ей куда-то в район в пупка. Девушка вдруг прижала мою голову к своему телу и тихо вскрикнула, несколько раз конвульсивно дёрнувшись.

— Пи*дец, доигрался хрен на скрипке, — подумал я, правильно поняв, что произошло. — Это же девочка, мудак, а не сорокалетняя «девушка»!

Она прижимала мою голову так, что я боялся перекоса шеи. Мы сидели замерши несколько минут, потом руки девчонки ослабли и они погладила меня по голове, а я, уже ничего не опасаясь, положил голову ей на колени.

— У, ты какой хулиган, — проговорила она неуверенно. — Что натворил… Довёл девушку.

— Я случайно, — выдохнул я ей в колени.

— Тихо-тихо! — прошептала она и оторвала мою голову от себя. — Я ещё вся горю.

Поднявшись с колен, я взял Леру на руки и отнёс в спальню, а там, обещая себе, что «это в последний раз», с «холодной головой» уложил девушку на постель. Она лежала плотно зажмурив глаза, а я медленно снимал с неё юбку, трусики и кофточку с блузкой. Снимал и думал: «Ну, ты и скотина, Джон!» Думал, но ничего не мог с собой поделать.

После перехода наших с Лерой отношений в другую плоскость, я думал, что наш музыкальный коллектив распадётся, однако ошибся. Андрей и Гришка сначала позвонили по телефону, а потом пришли на репетицию к обеду. Мы немного перекусили «чем Бог послал»: борщом, жаренным минтаем, выловленным и замороженным ещё зимой, с толчёнкой из картофеля и компотом.

Сухофрукты — целый мешок, присылал цыганский барон, а минтай, добываемый в Охотском или Беринговом морях я покупал в центральном гастрономе на углу Ленинской и Океанского проспекта. Минтай в это время во Владивостоке никто за рыбу не считал и она залёживалась на прилавках, приобретая ещё более неприглядный вид.

Я же, зная как его надо готовить, покупал минтай, идущий на экспорт в страны Варшавского договора с удовольствием. Через заведующую «Радиотоварами» Ирину Григорьевну, которую тоже подсадил на «минтай под маринадом».

Кстати, как раз в эти годы в Москве распробовали минтай, как рыбу и правительство поручило разработать и внедрить комплексные линии по переработке этой рыбы с целью получения помимо рыбной муки и рыбного жира, высокобелковой продукции в виде балыка, фарша, печени и икры. Я знал, что в следующие годы, вплоть до развала СССР, добыча и переработка минтая будут увеличиваться из года в год.

К жаренному минтаю мои друзья уже привыкли и употребили его с удовольствием. Потом мы посидели немного, переваривая, а я поставил запись наигранных и спетых мной «патриотических» песен Юрия Антонова. Я всегда писал то, что играл. Плёнок уже скопилось более ста бобин. В моей комнате цыгане установили деревянные полки во всю стену со встроенным шкафом для одежды, книг, пластинок и магнитофонных плёнок. Там же стоял музыкальный комплекс «Текникс», практически подаренный Ириной Григорьевной: вертушка, магнитофон, усилитель и колонки.

Пока мы слушали песни, Лера «шуршала» на кухне. Причём я её отговаривал, но она взяла в свои руки бразды «хозяйки дома». Андрей с Гришкой переглядывались, перемигивались и улыбались, кивая в сторону кухни, а я тяжело вздыхал, кляня себя за «слабохарактерность».

— «Поверь в мечту» буду петь сам, — сказал я, когда прослушали все песни. — Она пойдёт первой на концерте. Остальные разбирайте себе.

— Тут хорошо вписалась бы «У берёз и сосен», — почему-то пряча глаза, сказал Андрей. — Я мог бы её спеть.

— Её? — удивился я. — В роковом исполнении? Не пропустит худсовет.

— Зачем в роковом? Упростим гитару, а я своим «вторым» голосом и спою. Мне и не вытянуть её, как ты орал. Такой глотки так у тебя нет во всём Владивостоке.

Андрей неуверенно улыбнулся. Я играл её дома на гитаре. Она мне очень нравится.

— А ну ка, возьми гитару? — кивнул я на инструменты, стоявшие у стенки на специальных подставках, сваренных из прутка на «Владивостокском судоремонтном заводе». — И иди к микрофону.

Включив аппаратуру на запись, вернулся в кресло «зрительного зала». Обеденный стол стоял ближе к окну и дальнему левому углу, ближайшему к кухне. Новый кожаный диван и кресла стояли у ближнего левого угла и вдоль обеих стен, образуя «треугольник покоя», как называл его Гришка. Он у нас ещё тот философ. Хе-хе…

— Лер, иди послушаем Андрея! — крикнул я, пересиливая шум струящейся из крана воды.

Девушка выглянула из кухни и заинтересованно глянула на нас с Гришкой, рассевшихся в кожаных креслах, а потом на настраивающего инструмент Андрея.

— Что вы ещё придумали? — спросила девушка, совсем по-взрослому вытирая руки о передник.

— Да вот! — показал я рукой на Андрея. — Садись. Сейчас «У берёз и сосен» слушать будем.

— Да? — удивлённо вскинула брови Лера и, хмыкнув, добавила. — Серьёзная заявка.

Андрей не отличался голосом и не претендовал на сольные вокальные партии. Барабан — такой инструмент, что играть на нём и петь, не для всех занятие.

— А! Так он на гитаре будет играть?! Я думала, на барабанах.

— Я и на барабанах могу! — чуть усилив голос через микрофон, произнёс барабанщик. — Там не очень сложный бой. Но песня спокойная и гитара удобнее.

— А кто тогда на барабанах сыграет? — продолжила вопрошать Лера, примеряя себя на должность «хозяйки» коллектива.

Мы с Гришкой переглянулись. Я неуверенно улыбнулся. Гришка нахмурился.

— Лер, ты сядь пока. Давай послушаем.

Девушка пожала плечами и села на диван.

Андрей начал простой перебор и спел песню так, как пел сам Юрий Антонов[34]. Я даже удивился тому, как ладно у Андрея это получилось. Наверное потому, что песни Антонова очень гармоничные, гармоничные и естественные, для обычного голоса.

— Ну как? — спросил он, положив ладонь на струны.

— Как, Гриша? — спросил я, поворачиваясь к бас-гитаристу.

Он посмотрел на меня, усмехнулся и сказал:

— По моему в самый раз. Можно прямо так и оставить. Немного клавиш добавить, там, где твои гитарные рифы шли. Для колхозников среднего возраста сойдёт, а для молодёжи твой вариант прокатит. Тут и менять ничего не надо. Просто Андрюху на второй план отправить…

— Согласен. Утверждаем. Твоя это песня, Андрей, только предупреждаю, что это песня не моя, а Юрия Антонова. Садись за барабаны.

— На барабанах я могу постучать, — предложил Гришка.

— Да? — удивился я.

— Да!

— Не-е-е. Тут твой синкопированный бас нужен для акцента вокала. Я сам сяду за барабаны.

— Не надо мудрить, — подал голос Андрей. — Я сам буду стучать и петь. Нормально получится. Да и на гитаре ты, Джон, лучше сыграешь. Соляк твой фирменный, опять же… Куда без него? С ним любая песня звучит фирмово.

Я посмотрел на Гришку, на Леру. Они оба пожали плечами.

— Пусть играет, если хочет, — «разрешила» Лера.

— Пусть, — согласился Гришка.

— Короче, — улыбнулся я. — Оставляем всё, как было, только второй голос выводим вперёд. Отлично!

— И репетировать не надо, — потёр ладони Гришка.

— Репетировать надо всегда. Вот увидишь сколько раз он собьётся, когда вместе играть будем.

— Не собьюсь!

— Спорим?!

— Спорим! На что?

— На твоё пиво чешское!

— Ну ты хитрый!

Четыре бутылки пиво привёз Роман.

— Ладно, договорились!

Поспорили. Сыграли. Не сбился. Достали пиво и всё выпили.

Потом порепетировали «Поверь в мечту» и все остальные песни. Ни Андрей, ни Гришка себе взять песни не захотели. Ни репетицию потратили два часа. Лера, стоя за клавишами, так и не снимала кухонного кружевного передника и это смотрелось так пикантно, что я вспомнил про «Имеджин».

— Покажем наш «Имеджин», Лера? Сможешь? — сказал я, когда последние ноты «Шире круга» отзвучали более-менее прилично.

— Если поможешь. Привыкла я уже к тому исполнению. А репетировали вчера мало, — сказала она и покраснела.

Ага, репетировали. Если не считать, что я поставил ей слушать «Имеджин» и ушёл в ванную, мы и не репетировали вовсе. На той бобине она была записана двенадцать раз, вот и звучала, пока мы не уснули. Да-а-а…

— Интересно. Я вчера весь вечер и всю ночь думал, что из него можно сделать кроме того, что сделал Леннон.

— Конечно помогу, — виновато улыбаясь, согласился я.

Ребята ушли в «зрительный зал», а мы с Лерой остались.

Я играл перебором, Лера первый куплет спела очень «рядом» и фразу «And no religion too» я спел высоко. Ну и дальше «правил» уже не стесняясь, ведя партию самостоятельно. Лера подпевала и в конце концов, когда мы повторили её, песня получилась.

— Круто! — сказал Гришка новое слово, которое не однократно слышал от меня. — Круче Ленноновского. Даже жалко, черт побери, что я не девушка. Хе-хе… Она так нежно её поёт, что мурашки по телу вот такие.

Гришка показал первую фалангу указательного пальца, отмерив указательный большим.

— Ну, да, — согласился я, женский романс получился. Только ты, Лера, пой с таким акцентом, как я пою. Не выделяй английский «прононс». Мягче. Некоторые звуки пропускай. Короче, слушай, как пою я, и будет всё окей. Не хочешь мня слушать, копируй Леннона. Он тоже много слов не выговаривает. Их английский на наш английский совсем не похож.

Воскресный день прошёл продуктивно и весело. После репетиции мы с азартом поиграли в «Монополию», расчерченную мной на куске ватмана, наклеенного на картон и разрисованного яркими типографскими красками. Рисованием я серьёзно не занимался, постепенно набивая руку на трафаретах, которые продолжал печатать, и на поздравительных открытках небольшого формата. Именно на открытках я учился писать акварель.

Первую открытку нарисовал на «Восьмое марта». Открытки рисовали все. Такое задание дала учитель по рисованию. Эти же открытки мы должны были подарить своим мамам. Девочкам класса, которых распределили путём жребия, мы должны были подарить покупные открытки и что-нибудь ещё. Пупса какого-нибудь, или другую какую игрушку.

Моя открытка понравилась не только учителю рисования, которая попросила подарить её ей, но и мне самому, одновременно зародив идею. Купив в магазине для художников хорошего картона я за один вечер нарисовал штук десять китайско-японских пейзажей с сакурой, горой Фудзи, бегущими с гор ручьями и птичками. «Тонны» сюжетов лежали в моей памяти невостребованными. Пока. Они ждали своего времени. И вот дождались. У меня появилась, как любили говорить в наше время, мотивация.

Маме я нарисовал картинку в формате А-4, вставил её в простенькую рамочку и подарил. Она была очень довольна. Двум девочкам, которые выпали мне по жребию, я нарисовал открытки-раскрывашки обычного размера, стандартно, но каллиграфически с соблюдением всех отступов подписал и торжественно вручил вместе с маленькими сшитыми мной из старой меховой шапки «Нафанями».

Что открытки, что «Нафани» на девочек произвели фурор. Открытки были очень похожи на настоящие «японские». Так сказала одна девочка, у которой «такая» была. А непонятные яйцеобразные лохматые существа с руками, ногами из верёвочек и бусинами глаз понравились своей необычностью. В магазинах продавались игрушки, откровенно говоря, не удовлетворяющие потребность детского народонаселения страны. Во-первых, их было мало, во-вторых, — ассортимент очень небогатый, в третьих — это были: мишки, зайцы, ёжики, куклы. А у моего «нечто» не было даже рта, а ноги, руки и маленькие ушки выходили прямо из «головы». Забавный получился домовёнок. Я так и ответил, когда девочка Наташа спросила:

— А кто это?

— Это — домовые. Вернее — домовята. Этого зовут Нафаня, а этого — Кузя, Кузьма. Они будут охранять ваши дома.

— Как мило, — проговорила Наташа и с благодарностью посмотрела на меня.

— Спасибо, — прошептала затюканная классом «серая мышка» Ирина Пономарёва, едва не плача. Она и досталась мне, потому, что никто из мальчишек не хотел её «брать».

— Да, пожалуйста! — небрежно бросил я улыбаясь.

— А где ты это всё взял? — спросила Наташа.

— Сам сделал. Делов-то! На один вечер.

Классная во время процедуры дарения стояла и улыбалась так, будто ей самой подарили хрустальный сервиз. Её глаза лучились одобрением и добротой. Хорошая у этого класса была классная руководительница. Она любила детей и не скрывала этого.

С того времени я и медитировал над акварельными миниатюрами. А потом нарисовал «Монополию». Как-то на ум пришло. Да-а-а… «Денежки» «напечатал», вырезав из резины простенькие штампы. Фишки сделал из деревянных «чурбачков», напиленных из реек разного профиля и покрашенных разной краской. Канал поставки типографской краски я поддерживал в постоянном рабочем режиме, так как футболки продолжал трафаретить. Роман забирал их сотнями. Не знаю почему, но они ему нравились больше тех, что стали печатать к него в таборе. Хотя… Я предполагал, что он продавал и те и мои. Поезда ходили в обе, так сказать, стороны. Оттуда он вёз товар, вроде как, из Европы, а отсюда, вроде как, из Японии. Тем более, и тематика штампов, как раз соответствовала «востоку»: дзюдоисты, каратисты, Брюс Ли.

Монополия получилась «фирмовая» и сразу понравилась ребятам. Нас как раз было четверо и мы с удовольствием провели время аж до девяти вечера. Потом мы вызвали такси и они уехали, забрав с собой Леру, которая, похоже, намеревалась снова остаться у меня, объясняя тем, что она учится со второй смены. Эх! Такие вот дела-а-а…

На завтра после школы меня встретил Рамзин, посадил в машину и отвёз в больницу ДВО РАН. На голодный, млять, желудок, паразит. Но и слава, как говорится, Богу, ибо пихали там в меня всякое разное во все имеющиеся слепые и не очень слепые отверстия.

По причине того, что мой мозг был готов к подобной экзекуции, перенёс «пытку» достойно, воспринимая процедуры, как стихийное погодное явление. После медицинских «экзекуций» мея подвергли проверке на «детекторе лжи», во время которой я говорил только правду и ничего кроме правды. Вопросы были лояльными. Наверное, для того, чтобы я привык к «допросу» и расслабился. Электроника «детектора» настроена на всплески эмоций, а они не возможны без неожиданности. И хотя мне были известны опасные для меня вопросы, их, заданных неожиданно я опасался до дрожи в коленках и сердечной аритмии. Да-а-а…

Я убеждал себя, что «хуже уже не будет, ибо не куда хуже», но подспудно знал, что может… Может быть и много хуже. «Там» работали специалисты могущие делать хуже, хуже и хуже. Рассказывали мне друзья-товарищи, побывавшие под гнётом репрессий, связанных с запретом карате.

Не знаю, где всё это время находился Рамзин, но как только со мной закончили эксперименты, он появился в дверях врачебного кабинета, в который меня перевели после «детектора» и в котором продолжили исследования моего мозга, ибо я был облеплен датчиками, как космонавт.

— Всё, молодец! — с порога сказал Сан Саныч. — Пойдём я тебя покормлю!

— Пойдём, — сказал я устало и несколько раздражённо, так как терпение моё было уже на исходе. — А куда?

— Тут хорошо готовят.

— Тут?! — удивился я. — Судя по запаху варёного минтая — не очень чтобы и хорошо. Может поедем ко мне? У меня позавчерашний борщ и мясные котлеты. Сам готовил. Не отравимся — точно!

— Да? — вопросил Рамзин. — Мне твой борщ нравится. Ты фасоли много кладёшь.

— И на двух «мясах» и долго варю бульон: на свинине, говядине и «куче» разных мослов костей, в том числе и мозговых.

— Ну ты и эстет! — восхищённо проговорил Рамзин. — Тогда, конечно, едем к тебе.

Я, действительно варил бульон долго и много, разливая потом его по небольшим кастрюлькам. Получалось что-то вроде холодца. Часть бульона я и делал холодцом, а часть замораживал. Пластиковой тары сейчас не было, поэтому пришлось закупить металлическую. Потом я брал замороженный бульон и варил на нём всё, что угодно, кроме компота, конечно. Даже рис, или какую другую крупу. Получалось и питательно, и вкусно. А холодец тоже можно было на бульон пустить, при необходимости. Но я любил холодец в будущем, и продолжал любить его и в настоящем.

Долго ехали в машине молча — от улицы Кирова до центра города километров десять — потом я спросил:

— Я вы, Сан Саныч, тренируете противодиверсионные группы?

Некоторое время он не отвечал, потом спросил:

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю. Уточняю ту информацию, которая только что появилась у меня в голове. Как и майор Жириков Александр Андреевич?

Тут Рамзин поперхнулся и закашлялся, а откашлявшись, спросил:

— Так может ты и моё звание угадаешь?

Я мысленно улыбнулся. Про Рамзина я знал почти всё. Интернет, мать его, страшная сила. Да и общих знакомых у нас было очень много.

— Вы сейчас, скорее всего, старший сержант, потому что у вас высшего образования нет. А на пенсию уйдёте милицейским капитаном. В тысяча девятьсот девяносто первом году.

Рамзин снова нервно покашлял.

— Почему милицейским? Снова объединят, что ли, ведомства?

— Милицейским, потому, что вас отправят под крышу краевого управления внутренних дел, в командировку. Для тренировки антитеррористических групп, координации и взаимодействия. А военное и гэбэшное звание у вас будет майор. Милицейская должность не позволит.

— Понятно, — хмыкнул Рамзин. — Ты как прорицательница Ванга, что в Болгарии живёт. К ней, говорят, паломники со всего мира едут.

Я покрутил головой.

— Не-е-е… Я про людей не знаю. О каждом судить или предсказать будущее не могу. Я в общем…

— Так я же тоже, вроде, «люди», — усмехнулся Рамзин. — Про меня же знаешь.

— Нас, видимо, жизнь связала, поэтому я о вас будущее узнал. И с Жириковым… Вы — каратисты, а мне этот спорт интересен. Вы в девяносто первом уедете в Японию карате изучать.

— Уйду на пенсию и уеду в Японию? С такой формой допуска? Кто же меня выпустит?

Я скривился.

— Что-то меня терзают смутные сомнения, что после девяносто первого года за границу будут свободно выпускать и с «особо важной» формой допуска к государственным тайнам.

— С чего бы это? — усмехнулся Рамзин, наверняка мысленно прикинув, что если то что я сказал — правда, значит его отправят за кордон «работать».

— А развалится Советский Союз! — сказал я небрежно. — И контора ваша развалится. ЦРушники по коридорам комитета будут ходить как по своим пенатам и указания будут давать тем, кто останется. Большинство офицеров уволятся, останутся немногие. Кто-то реально перейдёт на службу к потенциальному противнику, кто-то заляжет на дно в качестве «спящего» патриота, кто-то… Да там много чего будет. Такой замес, что мне и не разобраться в той каше, что булькотит в моей голове.

Я замолчал, считая, что «мавр сделал своё дело» и может поспать, и задремал.

— Приехали, — услышал я спокойный голос Рамзина.

Открыв глаза и оглядевшись, я тяжело вздохнул.

— Борщечка не покушаем? — спросил я с сожалением. — Сразу в казематы?

— Вылазь-вылазь, тётушка Ванга, — с усмешкой проговорил Рамзин. — Тут тебя и покормят и напоят…

— И спать уложат, — «пошутил я».

— Если надо, то и спать уложат. Тут у нас всё есть.

— Ну да, ну да… — вздохнул я, выбираясь из «Жигулей».

Помещение, где стояла машина, походило на бетонный гараж на два грузовика. Как в него мы заехали я не видел, для чего плотно закрыл свои глаза. А Рамзин воспользовался, тем что я «спал» и сквозонул секретным туннелем через кондитерскую фабрику прямо в подвалы Управления КГБ. Уж шоколадно-ванильный запах фабрики спутать с чем-либо иным было сложно. Однако, даже если меня начать пытать, секретного въезда в тоннель я не видел.

— Я серьёзно хочу есть, — пробурчал я, идя в след за Рамзиным.

— Я и сам хочу. Сейчас нам из столовки принесут. Просто ты наговорил такого, что мне срочно нужно опросить тебя. Это сведения чрезвычайной важности. Сегодняшние исследования показали, что ты ничего не выдумываешь и не сошёл с ума. А поэтому, то, что ты сейчас мне рассказал — вполне возможные события будущего, затрагивающие интересы государства. Вот я и решил, что доложить об этом наша обязанность. Ты же не против?

— Я не против, — вздохнул я, — но очень кушать хочется.

— Покормлю-покормлю. Сам голодный.

— Да, вы можете неделю не есть и пят дней не пить. Вас специально тренируют. А у меня организм растущий! Причём, очень быстро растущий. Мне по три пять раз в день питаться надо, а я даже в школе не успел поесть. Вот пожалуюсь на вас врачам.

— Они тебя «подкормили» витаминами и глюкозой. Я знаю. Так что, не пудри мне мозг, — усмехнулся Рамзин, нажимая на кнопку вызова лифта.

— Это мы в ваших казематах, на глубине ста метров?

— Почему ста? — явно удивлённо спросил Рамзин.

— Так говорят, — пожал плечами я. — Говорят, что из вашего здания можно сесть на подводную лодку, что стоит на «запасном пути», как бронепоезд.

Я сочинял без зазрения совести. Для чего? Да, так, прикалывался. Пытался отвлечь Рамзина от тяжких мыслей по поводу его печального будущего, печального будущего его «конторы» и печального будущего нашей страны.

— Враки! — задумчиво, но уверенно сказал Рамзин.

— Ага! Так бы вы и сознались. Да, и нет у вас, наверное, такого допуска!

— Ха! — не выдержал Рамзин. — Что ты знаешь о формах допуска?

— Ничего, — успокоил его я, — но про подводную лодку точно знают немногие.

— И ты в их числе? — наконец улыбнулся Рамзин.

— Не знаю, а предполагаю, — подняв указательный палец вверх «значительно» произнёс я.

— Этого в твоей голове нет? — снова усмехнулся Рамзин. Его всё-таки немного «отпустило».

— У-у, — покрутил головой я.

Лифт тем временем остановился на третьем этаже, мы вышли. Рамзин показал удостоверение сидевшему за столом дежурному и что-то шепнул ему в ухо. Тот покрутил головой и показал указательным пальцем на телефонный аппарат. Рамзин вздохнул и набрал какой-то номер.

— Это Рамзин я на седьмом посту. Мальчик со мной… Очень… Жду.

Рамзин трубку положил и отошёл к лифту и ко мне. Меня от страха поколачивало. Всё-таки управление комитета государственной безопасности это не «Дом пионеров и школьников» и даже не драмтеатр. Тут решались дела государственной важности и вершились судьбы многих. И что для них моя судьба, моя жизнь? Да-а-а… Намеренно идя на обострение ситуации ради возможности рассказать о будущем моей страны, я понимал опасность моей правды.

После того, как подтвердятся иные мои «предсказания», у комитетчиков, посвящённых в перспективы «развития» государства будет два пути: либо доложить, как говориться, по команде, либо ликвидировать меня. Теперь, когда меня Рамзин привёз в «контору» я склонялся с большой долей вероятности ко второму варианту.

Ещё полчаса назад, я рассчитывал на то, что окажусь дома, но чуть-чуть поторопился. Вернее не поторопился, а намеренно сказал, то, что сказал именно в машине. Чтобы проверить, на сколько Рамзин верит в мои предсказания. Оказалось, млять, что он слишком верил в них. Чего вдруг?!

И вот теперь я ощущал себя агнцем добровольно идущем на заклание. Не Христом, конечно, ибо он шёл на крест во искупление первородных грехов человеческих. Я же шёл на свою «Голгофу», хрен ради чего. И ещё не факт, что, в случае изменения истории, России, вернее СССР, будет лучше, чем ей стало в моём будущем. Ой, не факт…

Из-за угла, появился офицер с капитанскими погонами, который передал дежурному бланк пропуска и кивком головы показал, чтобы мы следовали за ним. Мы последовали и оказалось, что за углом находилась металлическая дверь, выходившая в длинный коридор. А сразу с этой дверью была большая деревянная дверь которую и открыл капитан, пригласив и нас за собой. Снова кивком головы. Мы вошли и Рамзин сразу прошёл в другие — двойные двери, оставив меня в приёмной. Капитан молчаливо остался стоять рядом со мной и чуть позади меня.

— Вот так вот, — подумал я. — Почти, что задержан.

Меня продолжало потряхивать. Я приблизился к вершине, но осталось сделать ещё несколько шагов. А там, или вниз, или…

В голове зазвучала песня Владимира Высоцкого «Вершина»:

— Мне не верится, что вмешавшись сейчас, кому-либо удастся остановить процесс развала СССР. В 1965 году в советское народное хозяйство были внедрены элементы рыночного хозяйства, которые в итоге значительно дезорганизовали экономику СССР, затормозили развитие научно-технического прогресса, вызвали дефицит и имели другие негативные последствия. Эта реформа называлась Косыгинской, но знатоки обзывали её «реформа Либермана».

Однако, ухудшение экономической ситуации произошло ещё в 1962–1964 годах и было сопряжено с ошибками Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва, его чрезмерным упором на машиностроительную отрасль, многочисленными и непродуманными реформами политических и государственных институтов.

В рамках неоднозначной экономической реформы 1957 года на замену отраслевым министерствам были созданы территориальные совнархозы, контролировавшие каждый на своей территории предприятия разных отраслей.

В начале 1960-х годов совнархозы были укрупнены, их количество стало меньше; в 1962 году был создан СНХ СССР, а в 1963 — Высший совет народного хозяйства СССР, «суперминистерство» с исключительно широкими функциями в области экономики. Эти крупные реорганизации проводились поспешно, усложняли и запутывали управление экономикой.

Да и «Косыгинская» реформа остановилась лишь на принципе планирования предприятиями прибыли и отчетом о выпущенной продукции не в штуках, а в денежном выражении. Что позволило предприятиям перестать выпускать дешёвую, но нужную смежникам «мелочевку», а перейти на выпуск дорогой продукции, нужной не смежникам, а «рынку». Из-за этого встали целые отрасли машиностроения, которым, например, нужна была маленькая копеечная пружинка, которую просто перестали выпускать из-за низкой рентабельности.

А перешедшие на полный или частичный хозрасчет предприятия быстро воспитали «рыночников», понявших вкус больших денег и искавших пути развала социалистической экономической системы. Не переломите вы их. Рыночная зараза заразила многих партийных старцев.

Так «умничал» я, после слов полковника: — И что, по твоему, надо делать, чтобы не развалился наш Союз нерушимый?

Меня позвали в кабинет полковника минут через десять. Рамзин выглянул из открывшейся двери и сказал: «Заходи!». Я зашёл. Он сказал: «Рассказывай!». Рассказал. Всё рассказал. Коротко уложился в полчаса. Потом полковник — невзрачный мужик лет пятидесяти — попросил снова рассказать но с подробностями и уточнениями. Полтора часа допроса я выдержал, а потом запротестовал.

— Слушайте, имейте совесть! Я голодный! У меня быстро растущий организм! Я скоро потеряю сознание от голода!

Тут Рамзин, до этого сидевший как мышь под веником, стукнул себя по лбу и посмотрел на полковника.

— Скажи порученцу, чтобы заказал три обеда, котлет побольше и компота ведро.

— Прям таки ведро? — удивился Рамзин.

Полковник скривился и махнув на Рамзина рукой, так и спросил меня:

— И что, по твоему, надо делать, чтобы не развалился наш Союз нерушимый?

Он вставил между словами «что» и «по твоему» витиеватую матерную комбинацию, но я её не запомнил.

— Если бы не твои чеканные фразы, словно взятые из передовиц, я бы тебе никогда не поверил. А так… Даже я не читал таких аналитических материалов. Предполагать, что тебя накачали различные «голоса» или цэрэушные агенты влияния — глупо. Мы тебя «пасём» с октября прошлого года, в связях, как говорится, порочащих тебя со этой стороны ты замечен не был. Да и слишком ты «последователен» в своём «паранормальном» развитии, чтобы предположить. Не ввели же тебе цэрэушники некую сыворотку роста? А может инопланетяне? Тебя не забирали инопланетяне? Или во сне как-нибудь не влияли на тебя?

Наверное я так удивился, что полковник, вздохнув, отвернулся к окну.

— Да-а-а… И что теперь со всем этим мне делать? — сказал он, постукивая по столу простым карандашом. — Что де-е-е-лать? Задал ты нам задачку! Сам говоришь, что вмешиваться бессмысленно.

— Знаете, я сам себя сегодня — прежде чем вывалить «будущее» на Сан Саныча, неоднократно спрашивал: «Чего ты добьешься своим „Вангованием“? Честно говоря, я просто снял с себя груз ответственности за развал СССР».

Полковник поморщился так, словно взял в рот кусок чего-то такого мерзкого на вкус, что его едва не стошнило. Он сглотнул, нахмурился и снова уставился в окно. В кабинет снова зашёл Рамзин.

— А может послать всё к ебене Фене, а Александр. Закрыть пацана в психушку, получить нужное заключение врачей и положить дело в архив?

— А вдруг всё сбудется, как он сказал?

— Тогда придётся застрелиться. Если, как он сказал, цэрэушники будут по нашим архивам и оперативным учётам лазить, придётся стреляться. Хотя… Я могу и не дожить до девяносто первого. Мне сейчас пятьдесят два, плюс семнадцать — шестьдесят восемь… Блять! Наверное доживу… Да-а-а… Вот, сука! Откуда ты на мою голову свалился, Евгений Дряхлов?!

Я тяжело вздохнул. Откуда свалился мне было известно, а вот как и зачем — нет.

— Мама такая хорошая! Про паровоз поёт… — пошутил я.

— Чего? Какой паровоз?

— «Берегись автомобиля» — напомнил я.

Полковник отмахнулся. Ему явно было не до шуток. Он принимал решение и это решение давалось полковнику ох, как тяжело.

— То есть, получается, что в девяносто первом в России произошла ещё одна революция… — проговорил полковник не спрашивая, а утверждая, однако я решил поправить.

— Не в девяносто первом, а в восемьдесят седьмом. Или даже раньше, но в восемьдесят седьмом появился негосударственный сектор экономики в виде кооперативов. Вот они и подорвали экономику. Но основная революция произошла во время правления Хрущёва. Именно тогда он ликвидировал система материальных и моральных стимулов повышения эффективности производства, внедренная ещё в 1939 году во все отрасли народного хозяйства и обеспечившая в послевоенный период рост производительности труда и национального дохода существенно выше, чем в других странах, включая США, исключительно за счет собственных финансовых и материальных ресурсов. В результате ликвидации этой системы появилась уравниловка в оплате труда, исчезла заинтересованность в конечном результате труда и качестве производимой продукции. Уникальность хрущевской революции заключалась в том, что изменения растянулись на несколько лет и прошли совершенно незаметно для населения.

Я вещал, словно радиоточка, просто «читая» то, что всплывало в голове. Как это получалось мне, естественно, было совершенно непонятно. Просто вещал и всё. Аки оракул.

Полковник, мрачно хмурясь, дослушал «вести с полей» и несильно пристукнул ладонью по столу.

— Ты это прекращай, Евгений! У меня, чувствую, сейчас расстройство кишечника случится. Давно я, старый контрразведчик, так хреново себя не чувствовал. Словно сам под допросом на Лубянке.

— Оно само как-то, — проговорил я, не особо «кривя душой». В голове всплывали знания и мне было страшно, что они исчезнут, а беседа наша, я был точно в этом уверен, записывается. Вот я и «вещал», чтобы ничего не стёрлось из памяти.

Тут наконец-то посыльный закатил большой такой, еле пролезший в двустворчатую дверь, сервировочный столик со снедью. Пахло от него очень даже неплохо. Пришлось даже сглотнуть обильно выделившуюся слюну.

Столик закатили в смежную комнату «отдыха» с диваном обычным обеденным столом, стульями телевизором и холодильником.

— Там туалет и умывальник, — сказал полковник, показывая на ещё одну дверь.

Я понял, что мне надо не только помыть руки, и быстро использовал санузел по двойному назначению.

Обедали молча. Я старался не поднимать взгляд от еды, а вот полковник то и дело поглядывал на меня, периодически дёргая головой и хмыкая каким-то своим, явно тяжёлым, мыслям. Не таким эмоциональным представлял я начальника управления КГБ.

Доев первое (куриный супчик), второе с гречкой и тремя мясными рубленными котлетами, я только тогда откинулся на спинку стула и потянулся к компоту.

— Попал бы к ним во вторник — были бы рыбные котлеты. И почему сейчас не могут их жарить? — подумал я, поднимая взгляд на сидевшего напротив полковника. Тот свой компот давно выпил и разглядывал меня словно «окопную вошь». С омерзением на лице — это точно.

— Ты, говорит Рамзин, и его будущее знаешь? А моё?

— Ну, вот, началось, — мысленно вздохнул я и спросил. — А как ваша фамилия?

Полковник прищурился левым глазом и назвал. Меня словно током прострелило. Прямо в голову. Вздрогнув телом и поморщившись, я вздохнул.

— Знаю. Сказать?

— Что, такая хреновая судьбина, что и говорить не хочется? — хмыкнув, спросил полковник.

— Да нет, нормальная. Вы ведь сейчас не начальник этого управления, а занимаетесь аналитической работой по паранормальной тематике, одновременно координируете создание антитеррористических групп?

Полковник расширил потом снова прищурил глаза, покрутил и покачал головой, недовольно скривив губы, и хмыкнув выдавил:

— За один такой вопрос тебя бы на кукан надо вздёрнуть, но статус твой пока не определён… Да-а-а… Продолжай.

Я тоже скривился.

— В июне этого года вас назначат начальником и пробудете вы в этом «статусе», — подколол его я, — до девяносто первого, когда закроют вас в этих ваших казематах по делу ГКЧП. Со всеми вытекающими закроют.

Полковник откинулся на спинку стула и спокойно посмотрев на меня спросил:

— Какое-такое «гэкачэпэ»? Что за зверь? И почему закроют?

— Госуда́рственный комите́т по чрезвыча́йному положе́нию в СССР (ГКЧП) — самопровозглашённый политический орган в СССР, существовавший с 18 по 21 августа 1991 года. Включал в себя ряд высокопоставленных должностных лиц правительства СССР. Члены ГКЧП выступили против проводившейся президентом СССР Михаилом Горбачёвым политики перестройки, а также против подписания нового союзного договора и преобразования СССР в конфедеративный Союз Суверенных Государств, куда планировали войти только 9 из 15 союзных республик. Главными оппонентами ГКЧП были сторонники президента РСФСР Бориса Ельцина, объявившие действия членов Комитета антиконституционными.

Полковник выслушал мою «справку», вздохнул.

— У меня, когда ты так начинаешь говорить, в кишках начинается бурление. Ты не можешь по простому? Своими словами… Ты словно читаешь откуда-то.

Так и было. У меня перед глазами открылась страничка «Википедии», млять, которую я терпеть никогда не мог.

— Пока не могу. У меня только сегодня этот дар открылся. Боюсь, что если буду пытаться анализировать, что-то опущу, — почти что правду сказал я.

— Откуда ты читаешь? В тебя словно гипнозом информацию заложили. Наш ничего не нашёл в его голове? — спросил он вдруг Рамзина. — Никаких закладок?

— Ничего, — ответил тот и покрутил головой.

— Странно, — пробурчал полковник. — И дальше что?

— В смысле, что? — удивился я.

— Ну, закроют и что дальше? Расстреляют? Какие такие «вытекающие последствия»?

— А-а-а… Да нет. Попинают немного и отпустят. Даже в должности восстановят. Но в девяносто втором уволят на пенсию. «Уволен приказом МБ Российской Федерации № 13 от 6 февраля 1992 г. по 60 п. „А“ в отставку. 9 марта 1992 г. исключён из списков личного состава», — процитировал я. — Что такое пункт «а»?

— По здоровью, — буркнул полковник и вздохнул. — Ну и слава Богу.

— Умрёте вы на девяносто третьем году жизни, — добавил я ложку мёда в бочку дёгтя.

Полковник нахмурился.

— Врёшь небось?

— Ей Богу! — перекрестился я так органично, что собеседник разулыбался.

— Ну, ты, брат… Хе-хе-хе… Рассмешил. Ты ж пионер?!

— Вы тоже партийный, а в Бога верите, — тоже хмыкнул я. — Кстати, генерал-майора вам «дадут» в семьдесят пятом, а генерал-лейтенанта в восемьдесят втором.

— Охренеть, — произнёс полковник и посмотрел на Рамзина. — И что мне с ним делать, а Саша?

— Он и мне моё звание назвал, — только и успел произнести «куратор», потому, что вдруг мягко зазвонил телефон. Но от его «нежного» звука меня словно подкинуло, такой я был заведённый. Хорошо, что в руках уже ничего не было.

— Ты чего так нервничаешь? Успокойся, — по-доброму успокоил полковник и взял трубку. — У аппарата… Спускаюсь через двадцать минут.

Он положил трубку.

— Всё, други мои. Идите к себе. Пусть всё рассказывает… Или читает… Хрен его знает, что он там в голове своей делает.

— Я спать хочу, — проныл я. — Мне здоровый сон положен.

— Мне тоже, Евгений, положен здоровый сон, а я иду на совещание, чтобы защищать интересы Родины.

— Так вы на это учились и работа у вас такая, а я школьник простой.

Полковник улыбнулся.

— Простой? Ха-ха! Ну-ну… Простой! Ха-ха!

Потом улыбка сошла с его губ.

— От себя его не отпускать, — сказал он Рамзину. — Если надо, селись в его доме.

— Тогда меня моя Ирка из дома выгонит, — пробубнил Рамзин.

— Считай себя в командировке.

— Ага… Она вычислит, что я в городе. Вычислит и «высушит».

— Слушай, Рамзин, я понимаю, что она тоскует по Москве. Моя тоже рвётся на родину. Тем более, что у меня там и дети, и внуки. Но… Работа у нас такая, понимаешь?

Он вздохнул.

— Всё! Идите! Мне документы почитать надо к совещанию. Засиделись мы…

Рамзин всё-таки дал мне подремать с полчаса исчезнув из своего кабинета на это время. Да, у этого старшего сержанта имелся маленький, но свой персональный кабинет, ядрён батон! И он был приближён к будущему начальнику КГБ Приморского края. Такие дела…

С Рамзиным мы проговорили до самой ночи. Он ещё пару раз уходил, а я в это время использовал правильно — дремал. Причём, вырубался мгновенно. Только закрыл глаза и бац, провалился во тьму. Никогда я так раньше не засыпал. Всегда что-нибудь успевал подумать. А тут — нет. Видимо, организм и, в частности — мозг, работали на пределе возможного.

Задвинул я ему и идею о советской «рокгруппе», исполняющей современную музыку. Слово «рокгруппа» ещё не было в ходу в СССР. Вернее, так зарубежные ансамбли называли, а вот свои обзывали только ВИА. Хотя, по правде сказать, и звучали они как ВИА, а не «рокгруппы».

— И зачем нам это? Союзу, я имею ввиду, зачем? Зачем нам копировать западную культуру?

— Как зачем? — сделал удивлённый вид я. — Молодёжь всё равно будет слушать рок. Особенно сладок запретный плод. И ей наплевать, о чём поют эти «рокгруппы». Никто не вдаётся в перевод песен. Даже если в них будет петься про… Да, про что угодно! Всё равно будут слушать. Важен новый, необычный звук. Нам уподобляться западу в «чернухе» никак нельзя, но ведь можно нести чистое, доброе, вечное и на английском языке. Чтобы нас не считали варварами.

— А нас считают варварами? — усмехнулся Рамзин.

— Конечно. Западная молодёжь считает, что по Москве медведи бродят. А уж про Владивосток вообще никто не знает. Сибирь — одним словом…

— Ты-то откуда это знаешь? — усмехнулся Рамзин.

— Понимаете, Сан Саныч, я сейчас себя ощущаю стариком, который знает об этой жизни всё. И о прошлом, и о будущем. Раньше просто ощущения такие были, а сейчас эти ощущения отяготились знаниями и в соответствии с древней мудростью — печалями.

— Сочувствую тебе, — вроде как искренне проговорил Рамзин. — Я бы не хотел себе таких знаний.

— Почему? — сделал удивлённый вид я. — А наши разведчики? Они сообщали о начале войны 22 июня сорок первого года. Им ведь тоже не верили. Не верили, но готовились.

— И что оно нам дало? — хмыкнул Рамзин. — Чуть Москву не про… не потеряли.

— Ха! Но не потеряли же!

— Надо было заранее отводить дивизии с Дальнего Востока, — буркнул куратор.

— Ага! Чтобы японцы напали на нас?! Большие знания — большие печали… Мало знать будущее, надо иметь ресурсы и смелость для его изменения.

— А ты точно уверен, что рыночная экономика — плохо? — вдруг спросил Рамзин.

— Не уверен, — покрутил головой я. — Но тогда о социальной справедливости надо забыть. Рынок — это точно не коммунизм и даже не социализм. Рынок вдруг может закрыться и тогда мы будем грызть свой хрен. Те, у кого нет подсобного участка, родственников в деревне или дачи. Мы, например, выживаем только за счёт деревенской картошки, что всем скопом выращиваем у бабушки. Без неё и солёных огурцов с помидорами, было бы тяжко.

— Ну, ты не прибедняйся. В последнее время ты сколько заработал на футболках и усилителях? «Волгу» уже можешь купить? — сказал и пробасил Рамзин.

Осуждающе глянув на него и хмыкнув, я сказал:

— Прошу заметить, что ключевые слова в вами сказанном — «в последнее время». И, ещё заметьте, я ничего не украл, а сделал своими руками.

Дальше эту тему я продолжать не хотел, а Рамзин и не пытался.

— Но ведь это тоже рынок? Ты сделал, продал, обогатился и живёшь намного лучше других. Где, как ты говоришь, социальная справедливость?

— А её и нет, потому, что Хрущёв уничтожил ту рыночную нишу, которую создал Сталин. Уничтожил подсобные хозяйства и кооперативы. А Сталин регулировал рынок. Зачем рынок совсем убивать? Вот, убили, и результат? Повсеместный дефицит. Да и не могут все в строю идти. Всегда найдутся индивидуалы: портные, сапожники, столяры. Страдивари и Амати, например.

— Или радиомеханики…

— Или, мать его! — согласился я, выругавшись. Я не понимал к чему клонит Рамзин. Или он просто хотел вывести меня из психического равновесия, а потом и на «чистую воду», и «расколоть» меня, как какого-нибудь «агента влияния»?

— Таких, как я, раньше сажали в «шаражки» и заставляли работать на государство, — с сожалением сказал я.

— Почему это раньше? И сейчас сажают. Целые города закрытые есть.

— Прям таки и сажают?! — удивился я.

— Сажают-сажают. Всегда есть за что посадить. Любого. Человек ведь грешен, да? — вопрос Рамзина прозвучал зловеще.

— Наверное, — пробурчал я.

— Но не пугайся. Некоторые, действительно, добровольно заточаются. Там и снабжение получше.

— Вот! — вскинул я палец вверх. — Справедливость — справедливостью а уравниловки быть не должно. Каждому по труду! Вот в чём справедливость. И это есть — социализм. Поэтому, то, что я стал зарабатывать своим, замечу, трудом и на эти деньги стал лучше жить — это и есть социализм. Нельзя допустить эксплуатацию человека человеком, а всё остальное — да пожалуйста. Взять, например, артели. Золото добывают, охотятся. Работает же схема⁉ Работает!

— Работает, — согласился Рамзин. — А будет что?

— Будет то, что запад разрушает СССР и ему не важно, какой в нём строй. Хоть здесь будет капитализм, им всё равно. Они хотят нас иметь. В смысле, не нас именно. Народ наш им не нужен. Как германцам во время второй мировой войны. Ресурсы — вот их цель и вожделенный пирог. Для этого они и разрушают государственность, чтобы грабить. Так было всегда. От смуты семнадцатого века, революции семнадцатого года, и грядущей «перестройки». Вывезут всё, нахрен! Нефть, золото, стратегические резервы. Народ ограбят денежными реформами, заводы, фабрики, сельское хозяйство. Всех ограбят и всё, что можно будет вывезут. Как то так…

— Это пи*дец! — не выдержал Рамзин.

— И, главное, что кое кто там наверху, — я ткнул пальцем вверх, а у самого пробежал по спине мороз, — кое кто наверху выстраивает эту комбинацию ещё от Хрущёва.

— И ты знаешь кто? — спросил он.

Я кивнул.

— Тогда тебе надо делать ноги, малыш, — хмыкнув, сказал Рамзин. — За твою жизнь теперь никто не даст и копейки. Впрочем, как и мне… Да и товарищу полковнику. Да-а-а… Вот ты нас подставил, Евгений.

— Ещё никто ничего не знает. Только вы с полковником. А записи, — я обвёл взглядом комнату, — можно и размагнитить.

— У тебя есть решение, — утвердительно произнёс полковник. — Почему то я уверен. И почему-то мне кажется, хоть я и не люблю это слово, что ты не сегодня узнал о грядущих событиях.

— Конечно не сегодня. Я рассказывал Сан Санычу.

Мы сидели на камнях и смотрели в море. Вдвоём. Катер типа «Горбач» — разъездной катер контрразведчиков — дрейфовал в бухте Джигит метрах в пятистах от косы, ведущей с острова Русский на остров Шкота. Нас высадил, а сам отошёл и лёг в дрейф, ожидая сигнала полковника.

— Ты рассказывал о всякой чепухе… Олимпиада, там, погранец пьяный. Про «перестройку», мать её, ты не говорил. Или не знал про неё? Только не ври!

Я вздохнул.

— Знал, товарищ полковник.

— Можешь звать меня по имени отчеству, — разрешил собеседник.

— Не хочу.

— Почему? — удивился полковник.

— Вы не мой родственник и не друг мне. И отношения у нас сугубо профессиональные.

Полковник, мотнул головой, хмыкнул…

— Спасибо за откровенность. Ну, так как?

— Знал, конечно. Не так как вчера, но знал. Образы всплывали, события, видео всякое. Танки в Москве, жертвы. Три человека погибнут под танками. Ельцин, как Ленин на броневике и Кержаков в бронежилетом. Много всего было. Тревожно, но не понятно.

Я врал задумчиво с толком и расстановкой. Самозабвенно врал, но с творческим подходом, осторожно.

— И что ты придумал? Вижу же, что придумал!

Голос полковника тоже был ровный и даже безразличный. Он смотрел в море и бросал в него мелкие камешки. Не далеко бросал. Буквально сразу у берега. В набегающую волну.

— Хотел удрать к цыганам, — врал я. — Спрятаться у них и лепить контрафакт.

— Что такое контрафакт?

— Это когда выпускают свою продукцию с эмблемой известных брендов. Э-э-э… Известных марок.

— А-а-а… Понятно. И что не сбежал?

Я помолчал, а потом тихо сказал:

— За державу обидно…

Полковник обернулся ко мне и примерно с минуту смотрел мне в глаза. Мне, действительно, было обидно за нашу державу, а потому я смотрел ему в глаза смело, и с некоторым вызовом. Потом я криво улыбнулся, а он, сжав губы и нахмурив брови, отвернулся и продолжил бросать в море камешки.

— Да-а-а… И всё-таки… Ты так и не ответил на вопрос. Что делать?

— Спустить штаны и бегать, — сказал и рассмеялся я. — Что я вам, Дом Советов? Нет у меня для вас готового решения. Мне-то по себе ничего не ясно. Пру, как на дрожжах. В зеркало смотреться страшно. Монстр какой-то растёт. А вы меня спрашиваете, что вам делать? Нормально? Работать, наверное. Шпионов ловить и разведывательную информацию добывать.

— Ага, — помолчав, сказал он. — Добыли уже. Только что с ней делать, с этой информацией?

— А по моему всё у вас всё должно быть предельно просто. Главная ваша ценность это что? Правильно — информация и её источники. Так?

Полковник снова посмотрел на меня.

— Ну, так.

— Значит, что? Прятать надо и то и другое… Источники в первую очередь. Агентуру прятать, сотрудников.

— Ха! — развеселился полковник. — Как же её спрячешь?! Все учёты там! У нас тут мелочёвка. Многих нелегалов мы и сами не знаем. Только псевдонимы и почтовые ящики.

— Это уже много. Консервировать надо агентуру. А всех новых, завербованных вами, переводить на тайный учёт и финансирование.

Наконец-то я произнёс ключевое слово.

— Финансирование? Это вообще не наша прерогатива.

— А сделайте своей. Как «Коминтерн».

Тут полковник не выдержал и, вскочив с камня, забросил все оставшиеся камешки в воду. Камешки вылетели и с характерным звуком «фрых» врубились в набегающую волну. Потом полковник взял камень побольше и зашвырнул его максимально далеко. Видимо ему было, что мне сказать, но он не мог себе этого позволить.

— Глупости говоришь, — наконец сказал он. — У меня и денег таких нет.

— А я? — спросил я наивным тоном. — Забрасываете меня за кордон, я открываю фирму по радиотехнике. И составляю конкуренцию западу. Куда-нибудь в Югославию, например. Они не входят в Варшавский договор.

— Ты не знаешь Югославский.

— Я хорошо знаю английский.

— Югославия далеко от нас, — покрутил головой полковник, явно задумавшись над моим предложением. — Если только Сингапур… Там у нас и банк есть, который кредит даст на развитие.

Я промолчал на счёт банка и кредита. У меня на этот счёт было своё мнение.

— Нужны Британские или Американские документы, — сказал я. — И всё. Мы создаём свою фирму. Если я говорю свою, то это именно «своя» фирма. Наша фирма, товарищ полковник. Она сканет выполнять роль донора… Или как там у вас это называется?

— И что ты будешь выпускать? Усилители? И твои, как их, примочки?

— Да, — кивнул я головой. — А ещё буду записывать музыку и печатать на конвертах русские названия. ВИА «Молодость», например. А вы будете искать во Владивостоке этих музыкантов, которые посмели записаться за границей. Хе-хе…

Полковник смотрел на меня с ужасом на лице, но постепенно этот ужас таял. Растекался-растекался, и вдруг его лицо просветлело.

— А ведь ты дело говоришь, Женька! Денег категорически не хватает. Валюта же. Выбиваем с треском, млять! Так-так-так… А ведь это решение всех проблем. И с тобой, и с агентурой… Тебя отправим в интернат для одарённых детей. Куда-нибудь в Новосибирск…

— Только не надо, чтобы я умирал для матери. Она не перенесёт.

— Мать твою мы так спрячем, что её никто не найдёт. Есть у нас официальные основания её спрятать, но мы обойдёмся без них. Вот её мы, действительно, спрячем в каком-нибудь «ящике». От туда и выезд сложный и заезд. И тебя мы не в интернат, а в «ящик» спрячем. Ты, вроде как, вундеркинд. Она поймёт. Главное, писем побольше напиши. А мы ей слать будем два раза в месяц. Во-о-от… Как-то так, как ты говоришь… А ну ка, расскажи подробнее, что ты станешь выпускать? Неужели твои запасы радиотехнических новинок так обширны, что ты сможешь поддерживать интерес к своей продукции.

— На самом деле, усилители и другая бытовая аппаратура, это для начала. Дальше видно будет. И, это… Надо будет получать патенты, а для этого придётся позиционировать себя легальным бизнесменом и чьим-то гражданином с железобетонной легендой. Нужно будет получить образование. Желательно где-нибудь в Европе. Например в Хельсинском университете.

— Ха! Тогда, дружок, тебе придётся отслужить в армии нашего потенциального противника.

— Какого?

— Финляндии. Если ты станешь её гражданином.

— А если я буду гражданином Британии, например, или США? Там же нет воинской повинности?

— В Британии нет, а в США сейчас есть. Они воюют во Вьетнаме. А на момент военных конфликтов они граждан призывают.

— Война закончится в следующем году, — проговорил я машинально.

— Да? — удивился полковник. — Ну и ладно. Тебе сейчас всё равно больше шестнадцати не дашь. Хотя, что с тобой дальше будет? Не изве-естно. Допустим, — Британия. Есть у меня туда каналы. Было дело, когда я ещё в сорок шестом году опером во втором главке Британию курировал, встретился я с одним нашим нелегалом, который остался в Британии. Там в Британии и встретился. Поговорили и ликвидировать я его не стал. А должен был… Да-а-а… Короче… Есть у меня там сейчас надёжный канал и надёжные документы. Настоящие документы, Женя. Настоящие…

Полковник замолчал, что-то обдумывая.

— Не думал, что придётся использовать их так. Всё думал в главк вернуться и на это направление сесть. Но, видимо, не судьба. Ты точно уверен, что мне тут сидеть придётся? До девяносто первого?

— Точно, товарищ полковник.

— Тогда тебе придётся в Британии в колледж поступать. Осилишь?

— У меня, говорят учителя, Лондонский акцент.

— А! — полковник махнул рукой. — Много они понимают ваши учителя! Покажу я тебя кое кому. Послушают, оценят.

Он посмотрел на меня и его лицо мне понравилось. Полегчало полковнику. Явно полегчало.

— Спасибо тебе, Евгений, что доверился мне. Такое доверие дорогого стоит. И спасибо тебе, что сам предложил такой разворот. Почему-то я уверен, что у тебя получится стать нелегалом. Это очень сложная работа, Женя. Очень сложная. И я тебе сам её хотел предложить, но немного потом и по другому профилю. Но так будет даже лучше. И тебя мы спрячем, и воспользуемся твоими умениями на благо Родины. Да и знаниями будущего, что ты озвучил, мы тоже воспользуемся. Только аккуратно. Без шума и пыли.

— И вам спасибо, товарищ полковник, что поверили.

— Не поверишь тут! — мотнул головой полковник и достал из внутреннего кармана куртки небольшой коричневый эбонитовый цилиндр.

— Сигнальная шашка, — подумал я.

Раскрутив с одной стороны колпачок, он дёрнул его и из открывшегося отверстия цилиндра повалил оранжевый дым. Полковник бросил шашку в воду, где она продолжила активно дымить, а катер увидев сигнал, начал приближаться к нам. Тут я почувствовал, что солнце, стоя в зените, жарит почти по летнему. А во время разговора меня морозило. Да-а-а… Вот, что значит — субъективное восприятие реальности.

Репетиции шли своим чередом, а подготовка к нелегальной работе за рубежом своим. Как, в прочем и учёба в школе и тренировки по боксу. Я реально готовился к какому-то международному чемпионату в Белоруссии с какой-то гэдээровской командой тамошнего «Динамо».

Скорее всего, я на эти соревнования не поеду, но это будет потом, а сейчас надо делать вид, что я на них рвусь со страшной силой. Да и организм мой требовал критических нагрузок, на которые моя психика пойти не могла, жалея своё тело. А тренер, которому поставлена задача свыше, мог. И грузил меня по полной. Причём, как я заметил раньше, чем сильнее я нагружаю организм, тем скорее он взрослеет и мужает. А мне оно уже было надо.

Как сказал полковник, у него для меня имелись документы на некоего Джона, — Надо же! — Сомерсета — якобы внука того нашего перебежчика. Оказалось, что его «усыновил» сам известный английский писатель Сомерсет Моэм, отдавший, как все английские аристократы, несколько лет жизни разведке. Традиции у них такие, у английских аристократов. Как и гомосексуализм. Хе-хе… Вот на не традиционных для СССР сексуальных отношениях и погорел наш разведчик. Сначала вовлёк его Сомерсет в интим, потом перевербовал, а потом и «усыновил», когда наш разведчик «спалился».

Однако, оставаясь идейным «коммунистом», нелегал продолжал работать на нашу разведку, поставляя интересные и полезные сведения о Великобритании и её сателлитах. Однако не знал Джон Сомерсет, — его тоже назвали Джоном при «усыновлении», что работает он не на СССР, а, фактически, на одного человека.

У Джона Сомерсета появилась жена, дети, внуки. Он на самом деле не был гомосексуалом. Он посчитал правильным «стать им» с целью вербовки Моэма, а попался на этот «крючок» сам. Хе-хе… Так бывает, что рыбака съедает рыба, если эта рыба — акула. Моэм Сомерсет был акулой разведки.

Моэм Сомерсет умер в шестьдесят пятом году, оставив «небольшое» наследство единственному его «сыну». В 1962 году Моэм выручил на аукционе «Сотбис» 1,5 млн долл. за своё собрание французского искусства и получил при этом хороший доход: картину Гогена, приобретённую в 1917 году за 400 франков, удалось продать за 104 720 долл.; Моне и Тулуз-Лотрек за 12 лет выросли в цене более чем в 7 раз; Матисс и Ренуары — в 2 раза. Наиболее дорогим лотом стала ранняя работа Пикассо («Смерть арлекина», 1905). Эта распродажа предназначавшегося ей имущества вызвала возмущение дочери Моэма, которая отсудила у отца часть полученного дохода. Усыновлённый Джон судиться не стал, хотят и мог, и за это получил по завещанию виллу в Ницце, где Моэм и умер.

С шестьдесят пятого года Джон Сомерсет проживал в Ницце, а его дети и внуки кто в Лондоне, кто в других городах Британии, а кто и в Австралии, или даже в Европе. У Джона было много детей, а ещё больше внуков. Такова была установка «партии и правительства» в лице его советского куратора. Все они, как и их «предок» обучались в Королевском колледже Лондона. Мне тоже придётся учиться в этом престижном учебном заведении по документам одного из «внуков» Джона. Где находился настоящий внук Джона и почему меня должны принять все его многочисленные сыновья и дочери, я не знал, но предполагал, что все они работают на СССР. Хотя, может быть, и не все…

Самое интересное было то, что у Джона Сомерсета была своя частная не государственная школа, основанная ещё Моэмом, но получившая государственную лицензию уже после его смерти. Школа предназначалась для детей с различными отклонениями по здоровью. В том числе и излишне одарённых.

Вообще в Англии примерно с сорок четвертого года, когда был принят закон об образовании, стали возникать «школы иного образа обучения». Государство пыталось с этим боролся, но всё больше и больше родителей хотели давать образование своим детям самостоятельно. В начале 1950-х некая Джой Бейкер стала одной из первых родителей, отказавшихся от школьной системы образования в пользу «иного пути». Она провела десять лет, борясь с властями, которые настаивали на том, чтобы ее дети посещали школу. В итоге она победила и частные школы стали одна за другой получать лицензии. Школа Моэма получила лицензию одна из первых[36]. Инициатором идеи открытия частной школы выступил Джон. Он долго убеждал «усыновителя», обосновывая необходимостью индивидуального обучения одарённых детей и детей с отклонениями. Наконец, к концу жизни Сомерсет старший помог Джону организовать частную школу. Именно потому, что школа Сомерсета давала необходимые Джону документы, поступление в Королевский колледж было возможным. Главное — соответствовать стандартам обучения и указанным в документах квалификационным баллам.

Чтобы поступить в KCL (так сокращали название колледжа), абитуриенты должны соответствовать стандартным требованиям для курса, который они собираются изучать в университете. А каждый курс, предлагаемый в колледже, имеет свои особые требования для поступления, и абитуриенты должны получить требуемые оценки.

Мне нужно было поступать на факультет естественных, математических и инженерных наук, а поэтому кроме высших оценок по математике, физике (уровень «А»), нужно будет пройти практическую проверку по всем естественным предметам, чтобы поступить на этот курс. Да-а-а… Меня начинало колотить только от мысли об этом и я с радостью погружался в тренировки по боксу и музыку.

Заявления принималось колледжем с первого сентября до тридцать первого декабря, и рассматривалось примерно полгода. Процент поступивших в колледж едва достигал десяти процентов, но меня, как «отпрыска» семейства Сомерсетов, многие поколения обучавшегося в колледже, это не касалось. Главное — пройти проверку знаний именно по выбранной мной специальности. Ну и не погореть на «косвенных», как сказал полковник.

Хотя сильно «косвенных» я не страшился: культуру британцев я изучал ещё раньше тщательно, ибо общался с ними многажды, а вызывать у них брезгливость не очень хотелось, знал Лондон, как свои пять пальцев — о чём полковник, естественно, не знал. Так что… Мне «повариться» немного в том бульоне, пообщаться с родственниками, которых «долго не видел». Я ж откуда-нибудь из Австралии приеду? Или Новой Зеландии? Или Индии? Не определился пока полковник. Ждал подробностей от Сомерсета.

На мою «дикость» и отдалённость от «Великой Британской Родины» можно будет и мои погрешности в культуре общения извинить. У англичан очень всё сложно с общением. Они вопросы не задают прямые о работе, о проблемах… О многом. Например, даже о том, далеко ли находится дом собеседника они спрашивают намёками. «На каком автобусе приехали?», допустим. Ну и много ещё есть тонкостей в общении «истинных» и хорошо воспитанных англичан.

Эти тонкости я когда-то знал, и сам стал с возрастом сдержанным, а здесь, по причине моей «необычности», мне как-то удобно было общаться с окружающими именно так, как общались англичане. Я не лез в чужие дела и проблемы, и сам не делился своими. Не жаловался, соблюдая, как говорят англичане, «твёрдую верхнюю губу». Ни с кем, по правилу «вежливого согласия», не спорил. Зачастую преувеличивал чужие достоинства и преуменьшал свои, например с моими музыкантами. Джоном, всё-таки Женьку прозвали не зря. Он и раньше отличался индейской сдержанностью. Джо, если кто помнит, звали индейца в «Томе Сойере». Женька своей сдержанностью был похож на этого индейца.

Сейчас, разглядывая себя в зеркало и примеряя маску британца, я вполне себе нравился. У меня был высокий лоб и красивый затылок. Оттопыренные уши не портили внешность, тем более, что я прятал их в отросших до плеч волосах. Нос прирастал горбинкой, но был тонок, хоть и длинноват, челюсть не сильно выпирала, но и не была «запавшей». Губы имели чётко очерченную форму. Сейчас я внешне походил на короля Карла Третьего в молодости, когда он был ещё принцем Чарльзом. Или на Ринго Стара. Ха-ха!

— Вот забавно будет взять в к себе барабанщиком Ринго, — подумал я, разглядывая себя в зеркало. — У него не очень будет получаться сольная карьера. А деньги, для его найма у меня, я надеюсь, найдутся. Из тех тонн золота мне причиталось, по последним подсчётам пять тонн. Семь взял себе Роман, около двадцати осталось в подвале и изъяты гэбэшниками. И надо иметь ввиду, что песок и самородки надо ещё переплавить, а это около десяти процентов технологического угара. Плюс изготовление ювелирных изделий — ещё четыре-пять процентов угара. Так, что в итоге у меня должно остаться около четырёх тонн.

Официальный курс — пять миллионов долларов за тонну, но кто же мне их даст? Дадут, от силы четыре. Но всё равно, сумма у меня должна скопиться приличная. Думаю, на «покупку» Ринго Стара миллиона должно хватить. Запишем с ним альбом. Ему должна понравиться работа со мной и тот эффект, что альбом произведёт. Как-то так.

У меня, естественно, имелась и своя заначка. Вынес из подвала и спрятал, прикопав в разных местах за городом, около двадцати килограмм золотого песка. Была у меня привычка бегать с утяжелителями на ногах и поясе. И об этой привычке знали многие, кто мной интересовался. Вот я и бегал по лесу в районе городского кладбища, раскинувшегося от «Академгородка» до Седанки. Причём, я примерно знал, где в двухтысячные годы станут возводить коттеджи, и прикапывал золотишко чуть дальше.

Земля в начале весны не отличалась мягкостью, да и не была от обилия корней «пухом», а потому, использовав для укрытия несколько камней и сместив маршрут пробежки к кладбищу, я нашёл хранилище для своего богатства там. Чего проще положить сокровище под могильную плиту? Тем более, что я нашёл там тяжёлый лом и использовал его при каждом посещении погоста.

Я и сейчас продолжал совершать кроссы по пересечённой местности в том районе, периодически пробегая мимо «хранилищ». В центре города совершать пробежки было опасно для здоровья. Малое наличие машин на улицах города, компенсировалось большим количеством ядовитых выхлопов и дымом ТЭЦ-1. На Тихой тоже имелась ТЭЦ-2, но её дым зимой уходил в море, а летом от моря. Муссоны, однако… Да-а-а… Поэтому, там можно было заниматься пробежками, а в центре города далеко от моря бегать не хотелось, а вдоль моря не побегаешь. Нет вдоль моря дороги. Скалы, склады какие-то ТЭЦ-1, с закрытой территорией.

В камнях на обрывистом склоне сопки, спускающейся к морю, где была набережные Динамо и спортивного общества ТОФ — летом я там нырял с вышки[37] — сделал несколько небольших золотых «нычек». В банки от леденцов «монпансье» — такие, что нашёл главный контрабандист в фильме «Брильянтовая рука» — насыпал песочек и положил баночки под камешки. Делов то…

В крайкоме КПСС согласовали репертуар наших концертных гастролей легко, похвалив меня за отличные песни, и в июне мы с Лерой «прокатились» вместе с артистами филармонии по городам и весям края. Андрей и Григорий от поездки, отказались сославшись на вступительные экзамены. Я их понимал и даже не расстроился. Музыканты, что ездили с нами были вполне себе профессиональны и новые партитуры разобрали мгновенно.

Руководитель ансамбля «Фрегат» пытался навязать мне свою аранжировку песен, но я категорически отказался. Тогда он отказался «давать» своих музыкантов и мы с Лерой первые два концерта отыграли на фонограмме. Очень даже неплохо отыграли, между прочим. Публика города Артёма, ближайшего к Владивостоку городка, не избалованная хорошим исполнением восприняла нас на «ура» и в первый день, и во второй. Второй концерт прошёл даже более горячо. Пришли и новые слушатели, и, вероятно, вчерашние. Так как зрителей было много больше, чем в первый день.

Мой гитарный звук понравился музыкантам и они, плюнув на своего руководителя, стали расспрашивать «почему». Я показал аппаратуру и в городе Спасске они уже играли через мой пульт. Шумы в колонках исчезли, звук из них лился, словно из радиоприёмника. Ровно и чисто.

Основным эпитетом, которым награждали музыканты мою аппаратуру было слово: «е*ануться!». То один из музыкант, придя из зала, где он слушал звук, говорил это слово, то другой, то третий. И все с одной и той же задумчивой интонацией и с немым просом в глазах обращённых ко мне. Я только посмеивался.

На гастроли мы потратили три недели и все сильно устали. Лера, уехала уже через неделю. Просто сказала: «Да, нафиг мне это нужно?!», села на поезд в Имане[38], и покинула наш мужественный и терпимый к невзгодам коллектив. Да и слава Богу. Женщина в мужском коллективе к раздору. И хоть музыканты в каждом городе или селе находили себе женщин и девушек, готовых скрасить вечер и ночь, почти все музыканты попытались «подкатить» к Лере, не смотря на то, что ей едва исполнилось шестнадцать лет.

А Лера, не смотря на то, что я ей запретил «делать мужикам глазки», продолжала кокетничать на право и налево. Вот я и высказал ей всё, что о ней думаю. Она обиделась и уехала. Я мысленно перекрестился, так как собирался сразу после возвращения из гастролей из Владивостока исчезнуть на долго.

Июнь во Владивостоке месяц традиционно туманный и скучный, но у меня он прошёл насыщенно и весело. На «материке» вовсю бушевало лето и домой я вернулся загорелый и, как не странно, отдохнувший морально. Да и физически я не особо вымотался. Организм требовал нагрузок и я ему их давал. Поперетаскивай ежедневно аппаратуру из машины в клуб из клуба в машину…

Почти в каждом населённом пункте приходилось драться с местными. Первую неделю за Леркины перемигивания, остальные разы за мои перемигивания с местными девчонками. А как мне не перемигиваться с девушками, если я исполняю, например: «Гляжусь в тебя, как в зеркало…». Что мне на луну выть?

Под предлогом, что уехала Лера, я «сочинил»: «Зеркало», «20 лет», «Анастасия», «Я иду тебе навстречу» и «Море»[39]. Коллектив был хороший и «срисовали» партитуру мгновенно. Немного повозились с «Я иду тебе навстречу». Там вступать надо «поперёк ритма», но так как пел песню я сам, то в конце концов всё у нас получилось. И конечно же я всё писал, если не играл под фонограмму или не устраивал дискотеки. Бывало и такое.

Музыканты настолько поверили в мои силы, что иногда позволяли себе пропускать концерты, особенно если они проходили где-нибудь в деревне «Осиновка» на танцплощадке. Они иногда от души «нарезались» ещё днём и вечером на сцене только изображали «артистизм». Я же старался от души, иногда выдавая на сцене кренделя, как Марти Макфлай в «Назад в будущее». Ха-ха… Пьяных музыкантов не трогали, а меня за это почему-то иногда пытались бить. Хулиганил, короче, я, ибо на третью неделю гастролей по Приморью мне стало скучновато.

По возвращении во Владивосток в почтовом ящике меня ждала телеграмма от Романа, в которой он сообщал, что радиодетали привёз и они находятся у Ирины Григорьевны. Я перезвонил ему. Он подтвердил, что посылка уже прибыла к Ирина, так как она ему об этом сообщила по телефону. И посылка тяжёлая. Мы с ним поговорили немного о погоде в Молдавии и во Владивостоке и я рванул в «Радиотовары». Ещё было не поздно.

Посылка оказалась очень тяжёлой, килограмм тридцать, и доставили её явно не почтой, а поездом. Не собираясь волочь тяжёлый ящик, я разломал его и переложил радиодетали в сумку. Там же лежали «паспорта» на квадрафонические головки, которые я просмотрел при Ирине Григорьевне, небрежно засунул себе за пазуху и оставив часть деталей у неё в кабинете, отправился домой. Вместе с паспортами на магнитофонные головки у меня во внутреннем кармане куртки лежал паспорт гражданина Румынии, приехавшего в Молдавию «погостить» к родственникам.

— Молодец, — похвалил меня полковник. — Хорошие документы. Настоящие. И мы не засветимся. И будет у тебя запасной канал выхода. Главное — под румынскую разведку не попади. Тебя могут на границе ждать. Британский паспорт получишь только в Греции и то только после того, как поймём, что тебя ни кто не ведёт.

— Роман поможет, — успокоил я. — Он с табором тоже выезжает в Румынию за день до моего перехода. Там встретит, пристроит в таборе, выдаст следующие документы.

— С румынским языком как?

— Да, никак, — махнул я рукой. — Обычные фразы выучил. Заикаться буду. Дадут сопровождающего, он объяснит пограничникам.

— Ну-ну… Так банально, что может сработать. Не боишься?

— Конечно боюсь, — сказал я. — Трясёт, как зайца. Не видно разве?

Полковник внимательно посмотрел на меня, а я на него.

— Не видно, — пожал плечами он. — В Югославии получишь документы, по которым вылетишь в Грецию, а от туда в Британию. Путь долгий, но относительно надёжный.

— Поздравляю тебя, — сказал полковник.

— С чем? — удивился я.

— Твоё первое предсказание сбылось. Назначили меня начальником управления.

— Ну, теперь важно, чтобы другие предсказания по вам не сбылись, — хмыкнув, высказался я. — Что-то придумали по поводу «перестройки»?

Мы снова находились на косе, соединяющей остров Шкота с островом Русский. Снова в полумиле дрейфовал катер контрразведчиков.

— Думаем. За назначением летал в Москву. Поговорил кое с кем. Так… В общем по обстановке в стране… Да, я и раньше чувствовал, что не туда идём. Многие чувствовали, да мало кто говорил. Там в Москве такой бардак, если честно… Министерства рулят, кто куда хочет. Приписки сумасшедшие, количество плановых показателей с начала семидесятых годов снова выросло, предприятия переходят на теневой выпуск дефицита. Я не вникал в эти процессы. Моё дело была контрразведка. А оно вон оно что!

— Запомните… Со мной многое, что может случиться. Главное, это нельзя вводить ГКЧП. Из за него КПСС обвинят в попытке государственного переворота и запретят. А имущество конфискуют. Нельзя этого допустить. Похоже, ГКЧП — это была намеренная провокация реформаторов.

Из Румынии в Югославию меня переправили по румынскому паспорту, а из Югославии в Грецию по польскому. Роман снабдил меня валютой и сопровождающим. Предполагалось, что я совсем не знаю Европу и не имею опыта перемещения заграницу, поэтому сопровождающий взял на себя функции квартирьера. В каждой точке прибытия нас ждала забронированная гостиница и билет на самолёт.

Однако в Афинах мы с моим сопровождающим расстались прямо у дверей гостиницы. Он пожал мне руку, сел в машину-такси и куда-то уехал. Переночевав в одной гостинице, и получив на следующий день на «ресепшене» пакет с новыми документами, я перебрался в другую и заселился в неё уже под именем Джона Сомерсета.

Вместе с пакетом документов на ресепшене имелась и открытка с гербом Моэма Сомерсета. А открытке имелась надпись чернилами: «Дружок, если тебя не затруднит, навести своего дядюшку в Ницце. Адрес ты знаешь. Джон Сомерсет».

Вилла встретила меня лаем ротвейлеров из-за ворот. Потратив минут сорок на прогулку из центра Ниццы до «дома дядюшки Джо», я получил незабываемое удовольствие, связанное с воспоминанием своего первого посещения этого «достопримечательного» места в две тысячи пятом году. Тогда эта была открыта для посещения, как музей «Моэма» и в ней имелась небольшая галерея картин, собранных известным писателем.

— Тут ещё, наверняка, есть и картины Сислея, и висит прекрасный Матисс, и Ренуар, и Гоген, и Боннар с Пикассо, и, конечно, Тулуз-Лотрек, — подумал я. — В пятом году их осталось совсем немного.

Я нажал на кнопку вызова и через минуту меня спросили мужским приятным баритоном:

— Что вам угодно, господин?

— Я по приглашению, сэра Джона Сомерсета. Меня тоже зовут Джон Сомерсет, я звонил и предупреждал о своём визите около часа назад.

— Да-да, конечно, — сказал голос. — Одну минуту, мы отзовём собак.

Вскоре из динамика за воротами по-немецки «пролаяла» команда «домой» и собачий лай замолк. Ещё минуты через две ворота отворились, я прошёл на территорию виллы и увидел идущего мне навстречу высокого дородного господина с копной седых волос.

— Я как раз прогуливался, дожидаясь тебя, мой мальчик. Ты позволишь мне так тебя называть? — спросил он.

— Конечно.

— Могу я посмотреть твой паспорт? — В его голосе чувствовалось волнение.

— Конечно, — снова ответил я и протянул ему книжецу со львами.

Старик внимательно исследовал паспорт и возвращая его мне, пафосно сказал:

— Для меня большая честь приветствовать вас в моём доме. Это означает, что мне, действительно доверяют. Столько лет у меня, фактически, нет связи с Союзом. Это очень тяжело. Но я уже привык.

В глазах старика стояли слёзы. Я подал ему ладонь для рукопожатия и он её с благодарностью принял. Однако стоял он с прямой спиной и со стороны кто-нибудь вряд ли бы заметил его излишнюю эмоциональность.

— Вас очень ценят на Родине, — посмел соврать я. — И рассчитывают на то, что вместе мы сделаем много чего интересного. Я готов сейчас озвучить наше задание. Хорошо, что у нас есть возможность сразу его обговорить в общих чертах.

— Вы так молоды, — удивился Сомерсет. — Сказать, что я удивлён — ничего не сказать. Вам, действительно, шестнадцать лет?

— Чуть-чуть больше, — улыбнулся я.

— Я так и подумал. И намного больше?

— Не намного.

— Очень интересно. В наше время, тоже на задание отправляли совсем молодых ребят, но тогда была война. Не думал, что сейчас…

— Ничего не меняется, дядя. Вам ли не знать? В британской разведке ведь тоже ничего не изменилось?

— Наверное — пожал плечами Сомерсет. — Я давно отошёл от дел. У тебя хороший английский.

— Спасибо, у вас тоже.

Сомерсет улыбнулся. Мы пошли по дорожке, обходя виллу слева и выходя на террасу с шикарным видом на лазоревое море, корабли, быстроходные катера и яхты с разноцветными парусами.

— Красиво тут, — со вздохом констатировал я. — Говорят, что Моэм в своём кабинете отворачивался от окна, когда работал, чтобы не отвлекаться.

Это я выдал россказни гидов из двухтысячных годов.

— Кто говорит? — удивился хозяин виллы. — Скажу тебе, что мало кто вообще был в кабинете Моэма. Даже его, э-э-э, сексуальным партнёрам вход в кабинет был категорически запрещён. А со служанки он брал подписку о неразглашении с громадными штрафными санкциями.

Я пожал плечами.

— Он работал по-разному. Иногда зашторивал плотные портьеры и включал электрическую лампу, иногда наоборот распахивал окна. Моэм был творческой личностью и он любил жизнь.

— Вам нравится здесь?

— Нравится, но содержать эту роскошь очень дорого. У меня из-за неё появились долги… Думаю её продать.

— Она может стоить миллионов двадцать, — задумчиво произнёс я. — Но, кстати, о деньгах… У нас с вами задание организовать бизнес по изготовлению полупроводников и компьютеров.

Сомерсет удивлённо воззрился на меня.

— Что такое полупроводники я примерно представляю. Это что-то типа радиоламп, только железные. А ваот, что такое «компьютеры» я совершенно не понимаю.

— Это что-то типа электрических счётных машин. Термин «калькулятор» вам знаком?

— Что-то слышал. А-а-а… Это вы имеете ввиду такие огромные электронно-вычислительные машины? Интересно! Но я совершенно ничего в них не понимаю.

— Я понимаю.

Сомерсет нахмурился.

— Вы уверены?

— Конечно.

— Но ведь вы намерены поступить в королевский колледж.

— У меня уже есть за спиной наш университет и необходимый опыт.

Сомерсет с всё большим удивлением разглядывал меня. Но вы совсем молоды. Не может быть у вас необходимого опыта организации бизнеса.

— Вы, Джон, не переживайте. Ваша задача — помочь мне купить фирму, которая производит поолупроводники и кое-какое оборудование. Организовать в вашей школе курс программирования и электронных технологий. Остальное я беру на себя. Как вы понимаете финансовые вопросы и обучение, я беру на себя. Ваша же школа находится, как я понимаю, в Лондоне?

— В центре Лондона. Не очень далеко от Королевского колледжа на Шелтон стрит и под его протекторатом, кстати.

— Очень хорошо. Краткая программа такая… В школе происходит отбор математически одарённых ребят и обучение их элементарным основам программирования. С помощью них мы готовим программное обеспечение для наших микро эвээм. Примерно через год собираем первый компьютер на изготовленном нашей фирмой чипе.

— Микро эвээм? Что значит «микро»?

Сомерсет был ошарашен и, судя по всему, едва держался на ногах.

— А то значит «микро», что компьютеры по размеру не будут превышать пишущую машинку. Вы не переживайте так. Всё будет идти постепенно. Одно за другим.

— Ничего себе, — «постепенно». Через год, как я понимаю, появится то, чего ещё никто не выпускает.

— Ну, как не выпускает? В семьдесят втором году Computer Terminal Corporation (CTC) выпустила персональный компьютер с дисплеем Datapoint 2200 на однокристальном микропроцессоре Intel 8008. C 1973 года выпускается Xerox Alto. В 1974 году фирма MITS начала производство компьютера Altair 8800, который, как считается, положил начало всем любительским персональным компьютерам. Так, что мы не одиноки в этом бизнесе.

— Понятно. И вы в этом развивающемся и, как я понимаю, сложном предприятии, можете предложить что-то особое? ТО, что будет покапаться лучше, чем у других? — удивлению Сомерсета не было предела.

— Да. У нас очень хорошие перспективы.

Хозяин виллы пожевал губами и покрутил недоверчиво головой.

— Но почему, тогда, этим не заниматься в Союзе?

— Санкции, — коротко сказал я и добавил. — Союзу не продают нужное оборудование. А сами мы долго раскачиваемся. Вот и принято решение создать в Британии буферное производство, захватить рынок, и внедрить наши системы в оборонную промышленность.

Сомерсет уставился остановившимся взглядом в лазоревое море. Я не хотел ему мешать.

— Не хочу сказать, что это авантюра, так как не знаю ваших способностей, но если у вас это получится, я сниму перед вами шляпу.

— У нас, Джон! У нас, а не у меня. У нас всё получится. Главное сейчас не терять времени. Мы уже отстаём, но если мы купим ту фирму, на которую я вам укажу «пальцем» до конца года, в начале следующего года у нас уже будет прототип. Я соберу его сам. Можно собрать первый компьютер уже сейчас, но я хочу его сделать на своём процессоре. Он будет сильно отличаться от тех, что производят сейчас. И это сразу привлечёт к нам массовую клиентуру.

— Процессор… Компьютер. Я уже стар, наверное, для таких новинок, — задумчиво произнёс Сомерсет.

Я покрутил головой.

— Вы удивитесь, тому, что увидите, Джон. И удивитесь тому, как вы легко в это новое вникните. Я вам так просто объясню, что вам понравится наш бизнес.

У тебя есть бизнес проект? — спросил Джон Сомерсет.

— У вас есть пишущая машинка? — спросил я.

— Конечно есть. Пишущая машинка Моэма Сомерсета тебя устроит? — хозяин усадьбы усмехнулся.

— Конечно устроит, если она в рабочем состоянии.

— Моэм любил свои вещи, одухотворял и поэтому аккуратно содержал. Словно своих детей. Даже виллу он называл своим ребёнком. Но, думаю, вилла была не ребёнком, а любовницей. Буквально все «партнёры» Моэма ревновали его к вилле. Да, что говорить! Даже первая и единственная жена Моэма посетив виллу после ремонта, в который было вложено несколько миллионов, подала на развод. Ха-ха…

Я оглядел территорию и здание и тоже усмехнулся. Вокруг всё выглядело идеально с любого ракурса. Удивительно, но «золотое сечение» присутствовало везде.

— Я понимаю её, — усмехнулся я. — Тут всё предельно гармонично. Женщина чувствовала бы себя тут ущербной.

Сомерсет вскинул брови.

— Ты очень правильно и красиво формируешь фразы. Попробуй писать.

— Обязательно, но позже. У нас слишком много дел. И хотелось бы, чтобы они начались прямо с сегодняшнего дня. У вас много своих планов?

— Я специально постарался расквитаться с делами и взял в клинике небольшой отпуск. Я хирург-косметолог. Или как сейчас принято говорить — «пластический хирург». В моду входит правка телесных изъянов.

— Отлично. Мне говорили, что живёте вы в Лондоне? Когда мы туда поедем?

— Ты не хочешь посмотреть Ривьеру? — удивился Сомерсет. — Пару дней отдохнуть?

Я покрутил головой.

— Хочу, но не сейчас. Действительно, теперь каждый день на вес золота. Нам нужно купить три фирмы.

— У тебя хватит на это денег?

Меня удивил такой прямой вопрос о чужих финансах. Мои брови озабоченно взлетели и Сомерсет это заметил и улыбнулся.

— Я воспитан Моэмом, а он не любил англичан и даже боялся их чопорности. Он родился и долгое время жил во Франции, а потом, когда его родители — отец служил в Британском посольстве — погибли в автокатастрофе и Моэм был вынужден уехать в Англию, он жил у младшего брата отца в весьма стеснённом состоянии. Потом он так много путешествовал, что и не стал англичанином. Наверное поэтому он выбрал своим жилищем юг Франции. Вот и я… Хе-хе… Совсем не англичанин. Хотя и не был им изначально.

— Тогда понятно, — улыбнулся я. — Денег пока хватает на покупку завода по производству радиотехники. Нас интересует несколько компаний: «Ферограф», «Бренелл», «Вилмот». Две последние находятся в Бирмингеме, Ферограф не знаю где.

— Это не проблема, но, за какую цену ты рассчитываешь их приобрести?

— Тысяч за сто фунтов.

— У тебя есть такие деньги?

— Есть. Но мы сделаем иначе. Надо зарегистрировать фирму по производству радиоаппаратуры и снять небольшое помещение, где я соберу несколько образцов усилителей и генераторов звука для электро-инструментов, архитектуру и компоновку которых мы залицензируем. Потом наймём подмастерьев и организуем сборку. У вас есть знакомый юрист?

— Конечно есть.

— Сразу поручите ему изучить вопрос лицензирования и авторского права в компьютерного программирования и патентного права в области науки и техники.

— Вы серьёзно подготовились. С этим проблем не будет. Хотел спросить, какое помещение вам требуется? Если на первом этапе ты будешь работать один, то может тебе подойдёт одно из помещений нашей школы? До сентября занятий не будет, да и, честно говоря, аудитории, в основном, пустуют. У нас дети, в основном, проходят домашнее обучение. Собираются в основном в конце года на аттестацию. Но необходимое количество и объём помещений содержать школа обязана. И в аренду их сдавать мы не можем. Даже мастерские имеются и спортивный зал. В мастерских станки разные — я в них не разбираюсь. Там Пьер Бельмондо заправляет.

— Не брат Жана Поля? — спросил я.

— А? А, нет, не брат. Хозяйство в школе приличное, и без своей мастерской никак не можно. Котельная своя… Часто ремонтировать надо. Много денег уходит. Не ожидали мы, когда школу открывали, а теперь закрыть не можем, пока последний ученик не покинет, э-э-э, пенаты.

— Сейчас курсы откроем с гарантией трудоустройства, отбоя от учащихся не будет.

— Вы меня поражаете, молодой человек. От вас исходит такая мощная уверенность, что у вас всё получится, что меня пробирает дрожь… Неужели ты не боишься, что задуманное провалится?

Я посмотрел на Сомерсета и улыбнувшись, сказал:

— Что провалится задуманное, не боюсь. Не чему проваливаться. Я и сам соберу, что угодно. День работы и…

У Сомерсета увеличились глаза.

— Шучу-шучу, — улыбнулся я. — За день компьютер спаять можно, но подготовка займёт месяц. Да патентирование года три. Лицензирование операционной системы, программного обеспечения, опять же. А до этого продавать ничто серьезное нельзя. Если только мелочёвку.

Под мелочёвкой я имел ввиду компьютеры первых вторых поколений. Но их сейчас будут собирать все, кто ни попадя используя конструкторы «Альтаир-8800», выпущенный американской фирмой «Micro Instrumentation and Telemetry Systems» в семдесят пятом году. Ха! Ещё не выпущенный, кстати! Ждёмс с нетерпением! К «Альтаиру» Уильям Генри Гейтс, мать его, Третий, более известный как Бил Гейтс с напарником Полом Аленом создадут компилятор на основе языка «Бэйсик». Вот на этом «Бэйсике» и будут народные умельцы писать программы для «Альтаира».

У «Альтаира» не будет клавиатуры и надо будет переключать какие-то тумблеры, расположенные на передней панели. Только ближе к концу семидесятых появятся терминалы в виде клавиатуры и «мышки». Но это в «нормальном» настоящем, где нет меня любимого в этом теле и в Британии. Но я есть, и в Британию очень хочу. Мекка компьютеризации конечно — Соединённые Штаты Америки. Те ввалили в «Интел» и «Майкрософт» Била Гейтса немалую сумму, захватив мировое компьютерное первенство на долгие годы.

Потом ещё и «Аппл» перехатят. «Линукс» тоже им отойдёт, хоть Линус Торвальдс вороде как когда-то был финном. Когда-то, ага…

Не стану я им пока мешать. Во-первых, не успею, а во-вторых, ядра и тело «Майкрософта» я знаю только до версии «XP». Можно было бы Америкосам встать поперёк дороги, отбивая у них хлеб насущный, но ведь они заподозрят меня в шпионаже. У них сидят и корпят над операционной системой тысячи наёмных «рабочих», а я вынырну, такой довольный, с уже готовым продуктом. Ага!

Британская контрразведка меня первая в оборот возьмёт, ибо у них с «пиндосами» планирование общее и Майкрософт работает и на Британское правительство тоже. А вот я выпрыгнул, как чёрт из табакерки. Хе-хе!

А поэтому сначала «разработаем» операционку «Эппл Дос», запатентуем восьмиразрядный компьютер «Эппл-1», «Эппа-2», а к тому времени, как получу патент уже и колледж закончу и патент получу. Только так нам будет счастье. А им не очень. Мы их возьмём качеством и разнообразием ассортимента.

Здание «Сомерсет Спешиал Скул» находилось на перекрёстке Шелтон-стрит с Арн-стрит, по адресу Шелтон-стрит семьдесят шесть — семьдесят семь. Это было длинное трёхэтажное строение из столетнего кирпича с большими зазеркаленными окнами, выходившими в узкий пешеходный проулок.

Фасад, выходивший на Шелтон стрит, изгибающуюся в данном месте, имел широкие двустворчатые двери, впускавшие посетителя в небольшой холл, имеющий один длинный коридор, четыре двери справа в коридоре вели в классные комнаты, левые в мастерские и химико-физическую лабораторию. Центральная дверь коридора вела в спортзал.

Второй этаж имел жилые комнаты для ста учащихся, менторов и учителей, а так же столовую. На третьем этаже, являвшимся мансардой в половину основного корпуса здания, находились кабинеты и жилые комнаты для администрации школы. Об этом мне рассказал Джон, пока мы летели в самолёте.

В Лондон мы прилетели с Джоном Сомерсетом около двух часов дня. Джон прямо с аэропорта куда-то позвонил, выбрал на стоянке такси и мы приехали на Шелтон-стрит. В холле школы нас встретил сонный охранник, вставший из-за стойки «ресепшена», когда Джон позвонил в дверной звонок.

— Добрый день, мистер Сомерсет, — сказал охранник. — Мистера Билла сегодня не будет. У него какие-то дела. Ключи от мастерских у меня имеются.

— Да, я знаю, вчера с ним разговаривал. Он уехал на озёра.

— Ну, да. Постоянно пропадает там. Замучил нас своей еврейской рыбой.

— Жена Билла — еврейка и ужасно любит готовить фаршированную рыбу. Билл, кстати, мой сын и твой дядя.

— Понятно, — кивнул головой я.

— Это — наш дневной охранник. Его зовут — Самуил. Он тоже еврей. Живёт он тут на втором этаже вместе с женой и сыном, который учится здесь же. Как, впрочем, и другие дети членов нашей общины. Они все живут на втором этаже.

Сомерсет рассказал, что для того, чтобы разрешили школу, в которой дети получали стандартное образование в ускоренном порядке, энтузиасты сплотились в «Общину», и сами обучают своих и чужих детей. Однако в школе есть и профессиональные преподаватели. Они работают по контракту и осуществляют контроль знаний. Некоторые дети, с какими-нибудь отклонениями физического и умственного развития, учатся дистанционно, и сдают экзамены по почте.

Потому, что преподаватели лишь принимают экзамены, а учителя-члены общины не получают зарплату, а наоборот, платят за проживание, «концы с концами» школа кое как сводит. Правда, за счёт выпускаемой школой продукции — неплохой кухонной мебели. Во дворе между двумя рядами зданий расположенных на Шелтон-стрит и Беттертон-стрит имелись школьные склады материалов и готовой продукции.

Мастерские мне понравились.

— Начнём всё с нуля, — подумал, вздохнув я. — Электро-гитары, усилители, колонки, «примочки», микшеры. Кстати, с микшеров можно начать. Хотя, нет! Нужно начать с синтезаторов-сэмплеров, а то скоро кто-то в Англии такой выпустит и Питер Габриэл с ним запишет свой третий альбом.

Мой синтезатор-семплер, собранный без единой микросхемы, мог не только синтезировать, но и записывать внешние звуки и проигрывать их с любой частотой, в том числе и в виде аккордов и запоминать до тридцати шести тактов любых звуков. Правда он был размером с небольшой холодильник, но и фиг с ним. Он спокойно подключался к клавишам и управлялся с них. При наличии микропроцессоров, габариты аппарата уменьшатся до размеров небольшого чемоданчика. А если не уменьшать, то семплер сможет запоминать не тридцать шесть тактов любых звуков, а сколько угодно много. Всё будет зависеть от размеров аппарата. Правда процессоры 8008, вышедшие в семьдесят втором году сейчас стоят около тридцати долларов (а стоили сто двадцать). Вот и считайте… Хе-хе! Если учесть, что первый семплер с успехом продавался за пятьдесят тысяч зелёных денег, то тысячи три долларов на один из них я бы потратил.

Только Питер Габриел, который один из первых купит купил в будущем семплер, ещё сотрудничает с Филипсом, Бэнксом, Резерфордом и Стюартом в составе группы «Генезис». Но может быть наличие у него моего ритмбокса сподвигнет Габриела на сольную карьеру раньше. Хотя он, как говорил сам, ушёл из «Генезиса» не за «сольными пирожками», а просто от того, что его в группе не любили. Ха-ха!

А моя драм машина и без процессоров уже позволяет программировать и сохранять свои собственные образцы ударных и имел предустановленные ритмы: вальс, босса-нова и румба. По уровню «развития» она подходила под «Роланд ЦР-78».

Для семьдесят четвёртого года этот уровень технического развития соответствовал уровню горы Эверест.

— Мы можем спортзал урезать и из одной его половины сделать магазин? — спросил я, когда мы закончили осмотр школы, сидели в кабинете директора и пили кофе с крекерами, купленными нами в аэропорту.

— Смотря какой магазин, — задумчиво произнёс Сомерсет.

— Электро-музыкальных инструментов, и аппаратуры. Мы будем производить и продавать электрогитары, усилители, акустические системы и модуляторы звука.

— Можем, конечно.

— Отлично! Тогда я нарисую эскиз и мы начнём переустройство спортзала. Но сначала, конечно я утроюсь. Вы говорили, мне можно будет занять одну из пустующих на третьем этаже комнат? Какую? Покажете?

— Конечно. Я не стану дожидаться Билла, а поеду, навещу жену. Мы с ней с месяц не виделись. Да и приезжал я в тот раз всего на пару дней.

Сомерсет улыбнулся.

— Она меня тоже ревнует к Ревьере. Как Моэма его первая и единственная жена. А вечером приходи на ужин. Я вызову тебе такси сам. К семи вечера, окей?

— Окей, — кивнул я головой и остался в здании школы почти один, не считая охранника, который со словами: «Не высыпаюсь я с ними», добросовестно устроился в кресле продолжать дрыхнуть. Во всём здании школы мы с охранником остались вдвоём, так как и семья Сэма тоже уехала в Принстон, как он успел сообщить довольным тоном пока не уснул.

Я порадовался этому, так как меня ожидало не много работы, а очень много.

После более тщательного осмотра школы моё настроение категорически улучшилось. В физико-химических лабораториях можно будет организовать массовое производство печатных плат и сборку аппаратуры. В каждом помещении, а их было целых три, хоть и небольших, имелись водяные и электрические коммуникации, столы, оборудование. ДВ одном кабинете стояли даже довольно большой фотоувеличитель, телескоп и микроскоп. Это была лаборатория оптики. Под микроскоп, кстати, можно будет положить разобранный процессор, чтобы показать студентам, что у него внутри всё тоже самое, что и в других радиоприборах.

Проверив наличие необходимых мне химикатов, я с удовлетворением потёр ладони. Уже сейчас здесь можно сделать многое из мной задуманного. А задумал я здесь организовать обучение и подготовку специалистов по трафаретной печати методом шелкографии — раз, и фотолитографии — это два. Первое — даст понимание процесса печати микропроцессоров, второе — понимание архитектуры микросхем и принципов их структурирования.

У себя дома в «будущем» шелкографию я освоил с целью изготовления, перенося свои картины на ткань, сначала художественных «китайско-японских» полотен, которые с удовольствием раздаривал, а потом печатных плат. Это была технология, пришедшая из древнейших веков и пригодившаяся сначала в изготовлении плат, а потом воплотившаяся в современнейшем производстве микрочипов методом фотолитографии.

Честно говоря, мысль обучить студентов шелкографии пришла ко мне чуть позже «фотолитографической» и была корыстна. Когда я увидел школьные лаборатории, то подумал, а почему бы не выпускать «мои картины»? На них и подзаработать можно будет немного и у меня будет присутствовать во всей этой «коммерческой чехарде» творческая составляющая.

С собой я привёз фотоплёнку со схемами той аппаратуры, что я уже делал в Союзе, её, словно переснятые «советские секреты», через границу перевезли цыгане, а вот компьютерная «материнские платы» придётся рисовать на больших листах ватмана самостоятельно. Вот была моя главная задача. Причём первые «микрокомпьютеры» собирались из выставленных на продажу производителями конструктора элементарно, а вот «Эппл-1», выпущенный в семьдесят шестом году, отличался тем, что включал в себя схему видеодисплейного терминала[40] и клавиатурный интерфейс на одной плате, что позволяло подключать его к недорогому композитному видеомонитору вместо дорогого компьютерного терминала по сравнению с большинством существующих компьютеров того времени. Это был один из первых компьютеров с таким видеовыходом.

На «материнской плате» первого «Аппла» было много микросхем 74s257 и микропроцессоры «МОС 6502», которые выйдут в семьдесят пятом. Мы сделаем первый «Аппл» на 8080- восемь тысяч восьмидесятых. Они помедленней, но технологию застолбить хочется. И не только в Англии. «Штатникам» глубоко наплевать даже на Британские патенты, а поэтому, патентовать буду не только в Англии, но и в Америке. Да-а-а… А пока, надо готовиться.

Потирая мысленно ладони, я узнал у Сэма местонахождение ближайшего супермаркета и сходил за едой, немного наполнив совершенно пустой холодильник.

Вечер встречи с моими новыми родичами прошел скромно. «Бабушка» Лиз встретила меня радушно, но у меня до конца ужи оставалось ощущение театральности действа. А может я это себе выдумал, играя в шпионов.

Ладно, мои дяди и тети, которые меня точно не видели совсем, а брата, уехавшего в Индию, лет эдак двадцать и там погиб в автокатастрофе вместе с женой и двумя сыновьями. Но моя бабушка, мать его, то есть моего отца, и меня видеть то была должна. Хотя бы на фотографиях, мать их, в семейном альбоме.

Да! Я смотрел на этот театр и мысленно матерился, так как не понимал свою роль. Только видя перед собой удовлетворенную физиономию дедушки, я понимал, что все под его контролем и не особо нервничал. Однако, в конце концов, по вопросам дядюшек и тётушек до меня дошло, что они все, включая бабулю, считают не только живым меня, но и моих родителей с братом.

Наконец, я не выдержал и спросил об этом у Джона Сомерсета. Оказалось, этот безмерно циничный человек скрыл гибель своего сына и его семьи не только от других своих детей, но и от своей жены. И даже изъял из альбома их фото. Мозгстарого разведчика сработал по заложенным стандартам и требованиям. Основная задача разведки — поиск каналов проникновения и формирование легенды прикрытия не только для себя, но и для коллег — нелегалов. Вот он и подготовил сразу четыре легенды. Причем Сомерсет не зарегистрировал свидетельства о смерти и имел на руках все документы погибших. В том числе и «моё» свидетельство об окончании английской средней школы в Дели.

Я на столько был далёк от разведки, что меня, после того, когда мне стала понятна глубина цинизма этого человека, едва не стошнило. Передо взором вдруг встала могила с надгробной плитой на которой написано «моё» имя: «Джон Сомерсет», а рядом другие плиты и не три, а десятки, сотни… Жуть какая…

— Для матери регулярно приходят письма, — ответил Сомерсет, увидев мой немой вопрос. — И от. Тебя тоже. Я тебе дам их почитать.

К слову сказать гибель моего прототипа произошла всего два года назад и вполне возможно вскорости я могу обрести реальных родителей. Очень не хотелось бы, честно говоря чтобы они наложили лапы на мои авторские патенты. Честно говоря, я только теперь понял, что это не я обвёл вокруг пальца гэбэшников, а они меня. Ну, может пока не обвели, но готовятся. По крайней мере о том, что они у меня есть де-юре, меня никто не предупреждал.

— Да, ладно… Всё равно Линукс я собирался отдать Родине, — подумал я, мысленно махнув рукой.

Кстати, я понял, что родственники собрались не ради меня, а ради Джона Сомерсета старшего. Он, оказывается, долгое время практиковал во Франции, и только недавно, в ожидании меня, перебрался на Ривьеру.

На ужине я познакомился с дядюшкой Биллом, который ужасно обрадовался, что ему не надо будет целыми днями находится в школе, так как я объявил, что посвящу первое время нахождения в Лондоне подготовке к аттестации.

В сентябре меня должны будут проверить на соответствие моих отметок в аттестате английским критериям оценки знаний. А как же соответствие моих личных знаний по физике и математике требованиям колледжа. После этого мне должны будут выдать аттестат школы «Сомерсета», с которым поступить в Королевский колледж Лондона будет намного проще.

Уже на следующий день я «оседлал» директорское кресло, обзвонил радиомагазины и скупил все, имеющиеся в наличии новейшие «восемь тысяч восьмидесятые» процессоры по двести восемьдесят фунтов, восемь тысяч восьмые процессоры по двадцать восемь фунтов и дешёвые — всего по пять фунтов, выпускаемые с семьдесят первого года микросхемы «74LS», имеющие более низкое энергопотребление, чем аналоги. Помимо процессоров и микросхем, закупил другие радиодетали для другой аппаратуры, нужной для «заполнения» нашего будущего магазина.

И последующий день, и все остальные дней восемь я продолжал заниматься закупом комплектующих и размещением заказов по мастерским и фабрикам: корпусов усилителей и гитарных модуляторов, матриц для диффузоров и их держателей, алюминиевых радиаторов, отличной от существующих формы, ручек громкости и тембров и прочая, прочая, прочая. Заказал и печатные платы, чтобы не заниматься ими самому.

В отличие от СССР, в Лондоне с этим было абсолютно легко. Заказы вырывали из рук. Исполнители сами приезжали в школу с контрактами и сами привозили готовые изделия. Только плати. А я платил «налом», или как тут говорили «кэшем».

Динамики можно было бы купить готовые, что я и сделал, кстати, но мне хотелось заинтересовать школьников тем, что они своими руками из «ничего» соберут акустические колонки. Конкурентное отличие моих акустических систем было внутри колонок, а именно в небольших предусилителях и в особой настройке фильтров.

В течение этой недели Джон Сомерсет приезжал в школу ежедневно. Он меня не расспрашивал, но я сам «докладывал» ему о том, что мной сделано, зачитывая строки ежедневника, купленного мной в первый же день. Видно было, что Сомерсету нравилась моя пунктуальность и организованность.

— Мы оформим твои деньги, как кредит, выданный школе. Потом вернём его тебе с процентами. И ещё… Подготовь, у тебя это ловко получается, контракты и лицензии на право пользования твоей интеллектуальной собственностью сроком на год. Этого пока достаточно. Эти документы надо зарегистрировать в патентном бюро. Это не обязательно, но так будет считаться, что ты, вроде как запатентовал изобретение. И сразу готовь заявки на патенты.

— Да-да. Сейчас, разгребусь только с заказами. Хочу подготовить всё для того дня, когда вернутся ученики. И, хотел бы просить, Джон… Сделайте общий сбор всех учащихся, даже тех кто с, э-э-э, с отклонениями. Мне кажется, мы всем им найдём работу.

Джон Сомерсет с явным интересом посмотрел на меня и задумчиво покачал головой.

— Думаю, что у вас, то есть в Англии, существует порядок выделения льгот и субсидий предприятиям, дающим инвалидам работу?

— Есть такое, да. И мы пытались, но не смогли найти такую работу для них. Если у тебя есть, то это будет очень здорово.

— Сборка радиоприборов — это самое оно, для них, — усмехнулся я.

— Ты, я смотрю, уже и спортзал стал переделывать.

— Да там и переделывать ничего не надо, кроме стенки разделительной. Окно высокое. В нём просто убрали низ, вставили дверь и подвели железные ступеньки. Обещали вывеску со светящейся гитарой установить уже сегодня. Пусть весит, привлекает посетителей. Думаю, через неделю откроемся.

Это мы говорили с Джоном на восьмой день моего пребывания в Лондоне.

— Ты, — усмехнулся он, — просто сумасшедший. Ни от кого я не ожидал такой скорости становления бизнеса. И твои плакаты изумляют. Ты где сфотографировал эту аппаратуру?

— Это то, что осталось у меня дома, Джон. Эти усилители, гитара, модуляторы, колонки я делал сам вот этими руками.

Я протянул Сомерсету свои руки ладонями вверх. Плакаты, о которых сказал «дед», мне распечатали с цветной слайдовой фотоплёнки. На этих плакатах, в основном, был я со своей гитарой на фоне ударной установки и моего оборудования. Плюс каждый мой «агрегат» отдельно крупным планом на каком-нибудь фоне.

— Так ты ещё и играешь на гитаре? — ещё больше удивился Сомерсет.

— Играю. И, кстати, найди какого-нибудь продюсера. Хочу показать ему свои записи.

— Свои записи? Записи чего? Какие на них песни? Надеюсь — английские? Каких групп?

— Это песни мои и только мои, — чуть-чуть улыбнулся я. — Вот приведёшь его, я вам включу в нашем магазине. Магнитофон, усилитель и колонки, что продаются в Лондоне, я купил. Может быть успею собрать свои. Тогда вы почувствуете, как говорится, разницу.

— Хорошо, Джон. У Моэма было много знакомых в музыкальной среде и некоторых я хорошо знаю. Они даже после его смерти, а прошло уже почти десять лет, приезжают отдыхать на нашу виллу в Ривьере. Например — Филипп Спектор… Тебя же, думаю, продюсеры рок-музыки интересуют?

— Конечно. Спектор — это который последний альбом «The Beatles» «Let It Be» спродюсировал? Хороший диск.

Я «помнил», что именно Фил Спектор сотрудничал в семидесятых с Джоном Ленноном и Джоржем Харисом.

— Ха-ха! Интересно с ними пересечься в студии или на сцене, — подумал я.

Однако первым я собрал не усилитель с примочками, а ритм-бокс, на который потратил целых пять дней, так как напичкал его всеем, чем можно, вплоть до звуков битья посуды. У меня была целая семисотметровая бобина этого бесценного «мусора».

А через неделю позвонил Джон Сомерсет и сообщил, чтобы я ждал его и Фила Спектора завтра. К этому времени я купил себе «Фендер-стратокастер» и понемногу музицировал в магазине, привлекая случайных прохожих.

Большие окна бывшего спортзала, а теперь магазина, были заклеены прозрачной плёнкой с изображением музыкальных инструментов и меня «любимого» с гитарой собственного изготовления. До окон любопытные горожане дотянутся не могли, а поэтому счастливчики, в основном это была молодёжь тринадцати-шестнадцати лет, оккупировали площадку перед входной дверью. Я их не отгонял, а даже иногда приветливо махал им рукой, вызывая бурю восторга.

Вот такую картину и застали, приехавшие назавтра Джон с Филом. Причём, зрители даже не хотели расходиться и пропустить их, недовольно сетуя, что они, дескать, первые заняли эти места. Ха-ха! Я их потчевал музыкой уже давно. Сначала просто своими записями, а потом и гитарными композициями Мальмстина. Мне надо было тренировать пальцы, гибкость которых страдала от работы с паяльником и мелкими деталями.

— Что это у тебя за цирк? — спросил у меня Сомерсет, улыбаясь, проходя в помещение, стены которого были оклеены тёмно фиолетовой обивкой поверх звукоизоляционного материала.

В центре противоположной от двери стены я сделал небольшой подиум, на котором уже стояла ударная установка, простенький орган, магнитофон с усилителем и колонками, ну и гитарная колонка-комбик к «Фендеру».

— Да вот, музицирую в перерывах между подготовкой к аттестации, а они слушают, — махнул я на приникших к стеклу дверей подростков.

— Слушают? — мотнул головой Фил Спектор. — Интересно… И что они слушают? Мы слышали какую-то гитару. Это ты играл?

— Это Фил Спектор, Джон. А это, — он показал на меня — Джон Сомерсет, э-э-э, младший.

Фил подал мне руку и пожал.

Фил был совсем не стар, как я ожидал. Вспомнилось, глядя н а его улыбающееся лицо, что он был не на много старше Пола Маккартни. Шел семьдесят четвёртый год, а значит ему было не более тридцати пяти лет. Он был длинноволос, белозуб, носил тёмные очки, тёмно-синюю, почти чёрную рубашку и синие джинсы.

— Я играл. Показать?

— Покажи.

Я прошёл к гитаре, включил её, сел на стул и без особой экспрессии, а даже с несколько задумчивым видом, сконцентрировавшись на работе пальцев, исполнил «Arpeggios From Hell»[41].

Когда я закончил и поднял голову, на меня, приоткрыв рты и расширив от удивления глаза, смотрели оба «гостя». Через несколько секунд они оба отмерли и Фил спросил Сомерсета:

— Это что сейчас было, Джон? Ты слышал тоже самое, что и я?

— Я что-то слышал, но не понял, что. Это что было, Джон?

— Это моё арпеджио. Так я пальцы разминаю.

— Хрена себе! — выругался хитро Фил, но я перевёл ругательство для себя именно так. — Разминается он… Тебя кто на гитаре учил играть, малыш?

— Сам. Мне Ричи Блэкмор нравится.

— Ричи? — удивился Фил. — Что его играешь?

— Да, всё, практически. Могу «Смог он зе вота» сыграть.

Я ударил по струнам рифами Ричи Блэкмора. Фил поморщился.

— Не очень люблю Ричи. Может, что поспокойнее есть?

— Своё могу сыграть.

— Давай.

Я встал, включил на магнитофоне фонограмму, и, подтянув поближе микрофон, «дал на гора» «Отель Калифорния»[42].

— Это пи*дец, — так же хитро выругался Фил, но я перевёл его по своему.

— «Это», — продолжил Фил, — уже сейчас можно писать на сингл и сингл пойдёт нарасхват. Я отвечаю!

Продюсер поднял вверх указательный палец, как артист Мкртчан в фильме «Мимино». Они переглянулись с Сомерсетом. Потом оба одновременно развернулись ко мне. Я предполагал, какую реакцию у профессионалов могут вызвать «мои» песни, поэтому был внешне спокоен, но внутри меня всё пело от восторга.

— Что-то ещё есть подобное или чуть похуже, чтобы на большой диск собрать?

— Да, вроде есть, — сказал я неуверенно. — Показать?

— Показывай, только мы, наверное сядем.

Они взяли два стула и уселись прямо передо мной. Я улыбнулся, увидев за стеклянной дверью прижатый к ней компактный магнитофон.

— Пишут уже, — сообщил я и показал кивком головы на дверь.

— Херня, — махнул Фил рукой. — Мы прямо завтра начнём писать, а через неделю уже выйдет пластинка. Давай, показывай, всё что есть.

— Ха-ха, — подумал я и сыграл Криса Нормана «Stumblin in'»[43].

— Охренеть, — развёл руками Фил. — Так нельзя! Два хита на один диск — это расточительно.

— У меня ещё есть, — хихикнул я и сыграл «What Can I Do», и сразу следом «Lay Back In the Arms Of Someone» и «I’ll Meet You at Midnight»[44].

Когда я перестал играть и верещать в микрофон, пару минут «гости» молчали. Фил Спектор долго морщился потом сказал:

— Это будет, конечно, бомба, но нет ли у тебя что-нибудь попроще?

— А зачем? — искренне удивился я.

Фил снова поморщился.

— Понимаешь, потом будет сложно соответствовать уровню. Понятно, что продажи этого диска, сделают его «золотым». Но следующий, э-э-э, может не получится…

— Вы не переживайте, Фил. У меня столько песен, что их хватит минимум на десяток пластинок. Но все их я вам сейчас не покажу. Да и другие песни играть, думаю, сейчас здесь всё-таки не стоит. Я дам вам свою плёнку. Послушайте. Она записана на хорошей аппаратуре и неплохо аранжирована. По моему, её сразу можно писать на диск. Играл на всех инструментах и пел только я. И хотел ещё предупредить, Фил… Аранжировать темы не надо. От вас только — запись выпуск диска и продвижение.

Мне не нравился альбом Битлз «Лэт ит би». Как, впрочем, и Полу Маккартни. Улыбнувшись изумлённому Филу, я передал ему коробку с бобиной. Фил покачивая головой взял её двумя руками, как нечто ценнейшее.

— Вы меня поразили ещё раз, Джон. Я прослушаю запись и, если она так хороша, как вы говорите, она сразу пойдёт в печать.

Я улыбнулся.

— Только никому не показывайте её, Фил. Хорошо?

— Что б я сдох! — выдохнул продюсер так «искренне», что я понял, — обязательно покажет.

— Джон, Джон, — кричал в трубку Фил в этот же день. — Срочно приезжай в Лондон. Тут такой парень появился!

— Что за парень, Фил? Какого чёрта ты разбудил меня?

— Тебя всё равно депортируют, Джон, приезжай в Англию.

— Не дамся я им. Никсону уже кранты. Мы совершим в штатах революцию. И мне никак нельзя уезжать.

— Тогда послушай всего одну его песню…

— К чёрту, Фил! Я сплю. И Йоко ворчит… Это она играет? А ну ка, сделай по громче. Чёрт, и вправду неплохо!

— Он назвал её «Отель Калифорния».

— Кто? Тот парень? Хорошая мелодия. Пусть сам приезжает в штаты. Я отсюда не уеду пока мне не выдадут «гринкарту». Всё, пока, Фил. Ты меня приятно удивил. Даже Йоко навострила свои маленькие ушки на песню.

Потом Фил позвонил своему другу Тони Айоми, лидеру рок-группы «Блэк Сабат», исполняющей «хэви метал».

— Тони, ты в Лондоне?

— Нет, я в Бирмингеме. Что ещё надумал, Фил? Мы не твой стиль, ты же сам говорил.

— И не отрицаю, дружище. Ваша музыка слишком громкая для меня. Но я нашёл одного парня, который играет такой же тяжёлый рок как и ты. Хочешь послушать?

— Что зам парень? — зевнул Тони. — Откуда он?

— Из Лондона. Внук Джона Сомерсета, помнишь такого? Мы как-то с тобой гостили на его вилле в Ривьере.

— Это там, где шикарный белый рояль?

— Ага.

— Помню, конечно. Он хирург, помнится?

— Да-да. Вот его внук так наяривает на гитаре, что… Думаю лучше тебя, Тони.

Фил хохотнул.

— Я сегодня слушал его арпеджио чуть не захлебнулся слюной. У него одна песня есть в вашем стиле… Хе-хе… Но вокал покруче чем у вашего Ози будет. Да-а-а… Покруче, это точно. Послушаешь?

— Ты меня уже заинтриговал, Фил. Включай наконец запись.

Фил нажал кнопку паузы магнитофона и в телефонной трубке пошёл гитарный проигрыш с мощным тяжёлым ритмом ударных инструментов.

Песня длилась около шести минут и всё это время Фил из телефонной трубки слышал тяжёлое дыхание Тони. Он даже специально зажал своё правое ухо, чтобы хуже слышать музыку, а лучше Тони Айоми. Музыка прервалась и в трубке повисла тишина.

— А кто ему аккомпанирует, этому парню? Соло гитара у него и правда очень хорошая, но и барабаны звучат как надо. Что это за группа?

— Ха! — отозвался Фил Спектор. — Он говорит, что на всех инструментах играет он один.

— Да, ну, Фил. Мы же с тобой профессионалы. НИКТО ТАК ХОРОШО, — он голосом выделил слова, — не может играть на всех инструментах. Согласен?

— Согласен, Тони, но я видел этого парня и у меня такое ощущение, что он может ТАК играть на барабанах. Когда ты увидишь его пальцы, бегающие по грифу, словно солнечный зайчик, ты поверишь в чудо.

— Да-а-а… Ты меня заинтриговал. А он не продаст эту песню?

— Я поговорю с ним. У меня такое ощущение, что у него она не одна. По крайней мере он мне дал песен на полный диск и даже чуть больше, а эта… Она совсем другая… Словно он специально показал, что может играть по другому.

— Если я приеду в Лондон мы сможем встретиться с этим парнем, Фил? Как, кстати, его зовут?

— Ха-ха! Ты будешь смеяться! Его зовут тоже Джон Сомерсет!

— Действительно, забавно. У этих аристократов чёрте что с именами!

На следующий день мне позвонил Джон Сомерсет и сказал, что ему звонил Фил Спектор и сообщил, что он уже договорился со студией грамзаписи «EMI».

— Они готовы поговорить о правах на твои песни, — сказал Сомерсет.

— В смысле? Почему о правах на песни? Пусть делают пластинки, а песни останутся при мне.

— Э-э-э… Так в Англии не принято. Ты должен передать права на печать пластинок со своими песнями и будешь получать с них авторские проценты. Так и Битлз делали.

— Да их просто развели, — усмехнулся я. — И если такое предлагают мне, то я считаю, что и меня хотят развести. Пусть ваш юрист позанимается этим вопросом. На печать и продажу, это одно, а права на сами песни останутся при мне.

На завтра мы поехали в штаб-квартиру «EMI», располагавшуюся тут же в Вестминстере, всего в десяти кварталах от школы. На удивление, мы довольно быстро сговорились с менеджерами и составили контракт на изготовление матрицы и печати пробного тиража, за который мне даже не надо было платить. Все расходы брала на себя «EMI». От продажи дисков я получал сорок процентов от суммы оставшейся после гашения затратной части. Со своей доли я платил продюсеру. Права на песни оставались при мне. Да-а-а… Что-то меня напрягало в контракте, но я не понимал, что и контракт подписал.

По британскому законодательству любая личность достигшая шестнадцати лет, могла работать и получать доход, заводить личный счёт в банке и даже управлять некоторыми транспортными средствами, например машиной. Но мне по паспорту было уже почти восемнадцать и я буквально через пару месяцев смогу полностью дееспособным, то есть заключать юридически обязательные контракты, типа, брать в банке кредит.

Контракт который был составлен в «EMI» как я понял потом, рассматривая и перечитывая его «дома» в школе, не был обязательным. Меня им ни к чему не обязывали, не желая связываться с моими родителями. Наверное Фил поговорил об этом с Сомерсетом. Однако из-за моего не полного совершеннолетия права на песни не могли быть зарегистрированы. Хотя… Если обратиться к нотариусу и зарегистрировать песни у него… По крайней мере, в контракте обозначено, что автором песен является Джон Сомерсет сын Анны и Питера Сомерсетов и так далее.

Почитав немного контракт, я мысленно «махнул» на него рукой и, отложив в сторону, представил, как уже завтра исполненные мной песни — не важно что их написал не я — будут сначала записаны на воске, а потом отлиты на медной матрице. Я, не смотря на то, что не был автором песен, гордился собой. Сыграть и спеть хорошо, тоже ведь не каждому дано. На «EMI» обещали позвать меня и Фила «обмыть» матрицу и первый пробный диск. С шестнадцати лет в Англии можно употреблять лёгкое пиво, медовуху и лёгкие вина. Так что дня через три будем «бухать» по поводу. Ха-ха!

В середине августа вышел в продажу диск группы «Радуга». Он назывался просто: «Радуга Джони Сомерса». На конверте была нарисована радуга, а под ней нарисованный замок.

Начинался диск песней «The Temple of the King». Далее шли «Self-Portrait», «Sixteenth Century Greensleeves», «Catch the Rainbow», «Man on the Silver Mountain», «Stargazer», «Snake Charmer», «If You Don’t Like Rock „n“ Roll», «Black Sheep of the Family»[46].

В общем, Фил и менеджер «Эми рекордс» раскрутили меня на хард рок. Им обоим понравилась песня из не спетого репертуара группы «Блэк Сабат» и упросили показать ещё. Пленок у меня был воз и маленькая тележка. Я подумал-подумал, и привез ещё одну бобину с наигранным и перепетым мной первым диском «Rainbow». Запись менеджеру «EMI» понравилась и они сразу взяли её в работу.

Конечно же, моя запись сильно отличалась от ещё не вышедшего «оригиинала». Звук был плотнее и гитара играла чище и, я бы сказал, виртуознее. Ну и голос. Он был «немножко» другой, хоть я и подражал Дио. Голос был выше и ещё с более выраженной хрипотцой. Голос Женьки, разработанный мной сложными и упорными тренировками, больше походил на голос Криса Нормана.

В день выхода пластинки Фил организовал небольшую пресс-конференцию в нашем магазине с демонстрацией каталогов продукции и кое-чего из собранного мной: микшерский пульт, драм-машина, «коробка» для гитариста с кучей примочек и педалей.

Кроме того, что я вживую сыграл и спел «Темпл», ещё и анонсировал выход первого компьютера с монитором и клавиатурой. Мы выпили с корреспондентами каких-то газет и журналов шампанского и пошли с Филом и Джоном отмечать выход моего первого диска в соседний ресторан.

— Это ты здорово придумал, Джони, поиграть вживую, когда магазин был ещё закрыт. Сейчас каникулы и детворы слоняется на улицах Лондона немеряно. Вот они к тебе и стеклись. И ты правильно сделал, что заранее вывесил плакат про новый диск. Уже сегодня, я посчитал примерно, стояло на улице в очереди за дисками примерно пятьсот человек. И каждый возьмет не по одному. Я точно знаю. Жаль, мы по радио не успели закрутить рекламу…

— Да, ладно, Фил, и так продастся, — улыбнулся я. — Жаль, нельзя по два диска сразу издавать.

— Не торопись жить, Джони. Ты лучше подумай над тем, что я тебе сказал на счёт продажи твоих песен.

— В «Блэк Сабат»? Тони Айоми? Нет! Продавать ничего я не буду. Пусть выпускают под моим именем. Да и не споёт её Ози Озборн. Кстати, ты говорил, что Тони хочет со мной встретиться.

— Он хотел, но застрял в Бирменгеме. Да и не хочешь ты продавать песни, о чём вам говорить?

— Два музыканта найдут о чём поговорить, — усмехнулся я. — Например о моих песнях. Я могу наиграть их ему целый вагон. Не хочет играть мои, пусть пишет свои. Тексты у них — говно и Ози Озборн тоже не фунт изюма. Вечно тянет одеяло на себя. Бог с ним, возьму его в соавторы музыки, если он что-нибудь своё к ней добавит. А ещё лучше, пусть берут меня в группу.

— В смысле, «меня в группу»? А твоя «Радуга»? — испуганно спросил Фил.

— «Радуга», сама по себе, а я в «Блэк Сабате», сам по себе. У меня записей для «Радуги» еще на пару дисков — это точно.

— По-моему, это звучит очень интересно, — задумчиво проговорил Фил, — но не думаю, что они готовы менять вокалиста. У них, вообще-то всё идёт очень неплохо. Группа сейчас вернулась из мирового турне. Девять платин в Штатах за четыре года — это очень хорошо.

Я, зная, что больше новых треков, получивших платиновый статус у группы не будет до восьмидесятого года, пожал плечами.

— Думаю, что на этом у них всё. Да и бог с ними. Не звони Тони. Не надо. Давай ещё один диск выпустим с другим названием группы. У меня же может быть две группы?

— Ха-ха! — Фил рассмеялся, подавился куском мяса и зашёлся в кашле. — Давай я всё-таки поговорю с Тони. Пусть он приедет и послушает твою музыку.

— Ну, пусть, — согласился я, пожимая плечами. — Ты нашёл Сьюзи Кватро?

— Нашёл. Она была в Австралии с гастролями. Я дал ей послушать то, что ты наиграл и напел. Она заинтересовалась и готова встретиться с тобой. На следующей неделе они приезжают в Лондон. Будут писать новый диск на «RAK-Records».

— Хорошо.

— Слушай, я всё спросить тебя хотел… Ты говорил, что сам записывал те плёнки, что мне показывал. И говорил, что записывал на аппаратуре, которую сам собрал. Пульт, там, четырёхдорожечный магнитофон… Это понятно… Но сводил тебе кто?

— Сам и сводил. Я потом тебе покажу. Пульт ты видел, уже собран. Мне бы магнитофон шестнадцати, или хотя бы восьми-полосный. А лучше два синхронизированных. Мы бы сами себе писали.

— Это очень дорого стоит. Двадцать, тридцать тысяч.

— Да знаю, — скривился я и вздохнул. — Придётся снова четырёхдорожечные магнитофоны переделывать.

— Закажи себе пару квадрофонических «Тиков», — посоветовал Фил. — Они всего около пятисот фунтов стоят.

— Не… Я лучше что попроще и подешевле куплю и переделаю. Всё равно перекраивать. Что «Тик», что «Сони»…

— «Тик» переделывать? — изумился Фил. — Ну, ты, Джони, даёшь! Не уж то и вправду? Тик хорошая фирма.

— Хорошая, — согласился я. — У меня усилители лучше. Вот соберу хотя бы один, услышишь.

Фил недоверчиво покрутил головой, но тут меня поддержал Сомерсет, до этого скромно молчавший «в сторонке».

— Джон у нас в школе настроился сделать фабрику по сборке радиотехнических приборов. Ты же слышал, что он сказал журналистам про компьютер?

— Так это не ради «красного словца»? — удивился Фил. — Тогда, какой тебе «Блэк Сабат»? Ты же весь в бизнесе будешь?

Я усмехнулся.

— Вот, кто у нас в бизнесе будет, — показал я рукой на «Джона Сомерсета». — Вернее — его дети. Я — только голова. Двое-трое сборщиков, и весь бизнес. Ты мою драм-машину ещё не слышал, — мечтательно произнёс я. — Вот что с руками отрывать будут.

Машина и, впрямь, получилась на загляденье.

— Слышал барабаны, когда я для Сьюзи Кватро песни играл? Это она звучала, моя драм-машина.

— Да, иди ты?! — не поверил Фил. — А я думал, фонограмма.

— В живую играл, ты же видел.

— Хорошие там барабаны и ритм такой… Роковый… Слушай, Джони, а тебе менеджер не нужен?

— Ха-ха! Это ты деда спрашивай. Я ему лицензию на первые «Компьютеры» передам.

— Да, меня не интересуют твои, э-э-э, компьютеры. Меня интересует твои экзерсисы в звукозаписи. Чувствую я в тебе потенциал, Джони. Так писать музыку не каждому дано. Я ведь и сам играл и сам был звукоинженером. Про мою «Стену звука» слышал?

— Слышал. Хорошая идея уплотнить звук, микшируя повторы разных дублей одной и той же партии, немного их меняя. Но я пишу звук по-другому. И ты, Фил, мне нужен не как продюсер, а, действительно, как музыкальный менеджер. Мне, в первую очередь, нужны твои связи и знакомства.

— Ты — точно не британец, Джони, — осклабился Фил Спектор. — Ты прямолинеен, как янки. А я терпеть не могу бритов. Янки мне симпатичнее. У них — всё проще. Надо — едем, не надо — стоим. Так что, пишем контракт?

— Пишем, Фил. Озвучу свои хотелки.

— Ты, кстати, так же, как янки, придумываешь слова. С тобой забавно общаться.

Я отмахнулся.

— Мне от тебя нужно, Фил, чтобы мой музыкальный багаж приносил деньги. Ты можешь прослушать все мои записи, но только в стенах нашего магазина или моей комнаты. Можешь поселиться на пару дней в свободную комнату и слушать.

— На пару дней? — ужаснулся Фил. — Сколько же у тебя записей?

— Много. Часов на сорок.

— Мама мия! — воскликнул Фил и неожиданно икнул.

Он несколько минут сидел выпучив глаза и, прикрыв рот ладонью, судорожно икал. Официант, увидев такое дело, принёс стакан с водой и передал его Филу.

— Так у тебя же ещё и не записанные есть? — поборов приступ утверждающе спросил Фил.

— Есть, и вот что со всем этим делать я не знаю. Поможешь?

— Я… Я… Я… — снова заикал Фил.

— Ну и хорошо, — одобрительно покивал головой я. — Готовь контракт, но не зверствуй в процентах. Продюсерские ставки мне известны, а ты даже не продюсер. И да… Контракт годичный подпишем, а там видно будет.

— Я! Я! Янки! Настоя! Ащий. Я! Анки! — проикал Фил.

— Думаю, что тебе хватит времени на всё. И на продьюсирование Харисона с Ленноном и на менеджмент меня.

— А ты откуда про них знаешь?

— Йптыть, — чуть не сказал я.

Про Леннона, Харисона, и Ринго с Полом мне было известно всё. И даже кто у них был продюсером. Ха-ха… Почему я и остановился сразу на Филе Спекторе, как толькоо нём упомянул Джон Сомерсет, что надеялся пересечься с Джоном Ленноном. Легенда всё-таки. Может удастся его спасти? Пол Маккартни, кстати, так испугается, что и его убьют, что прекраил всякие гастроли и его группа «Вингс» распалась. А так, глядишь, может что и Пол и Джо принесут в мир доброго вечного… Эхе-хе…

Поле выхода первого диска «Рэйнбоу» Фил, по моей просьбе, выпустил ещё один под названием «Радужные баллады Джони Сомерса», где, кроме выше заявленных: «Отель Калифорния», «What Can I Do», «Lay Back In the Arms Of Someone», «I’ll Meet You at Midnight», были и другие песни группы «Смоки»: «Living Next Door to Alice», «Oh Carol», «If You Think You Know How To Love Me», «Don’t Play Your Rock „n“ Roll to Me», «Wild Wild Angels»[47].

После праздников, обычно наступают будни. Наступили они и для меня. Я пахал, как лошадь, собирая аппаратуру и чертя матрицу для первого настоящего микрокомпьютера.

Несколько раз испортив чертёж, я разозлился и нарисовал схему проще. Хотя, казалось, чего уж проще-то? Ну, не то, чтобы проще, а… Мне подумалось:

— Вот я сейчас «трахаюсь», а потом снова буду это самое, а потом снова. А не послать бы все условности по ветру и не сделать ли мне, что-то по-настоящему прорывное? Пусть пошевелят мозгами. И я, быстро так, начертил, схему чуть изменённую «Apple-II», но сразу со встроенными платами расширений для работы с масштабными таблицами и увеличенным объемом оперативной памяти. Для этого пришлось чуть увеличить площадь платы, чтобы разнести компоненты и обезопасить их от перегрева, что стало причиной провала «Apple-III» и сделать толстостенный, ребристый для пущей надёжности, алюминиевый корпус. На передней панели «системного блока» имелись два «приёмника» гибких дисков. Монитор, как и клавиатура, должен был являться отдельным компонентом внешней периферии. Мне не нравился принцип моноблока.

Я так увлёкся «своими» делами, и делами школы, что сильно удивился, когда примерно через неделю после выхода диска с балладами, в самом конце сентября, когда я вёл урок по кибернетике, в класс постучались и вошли Джон Сомерсет, Фил Спектор и Сьюзи Кватро.

Её я узнал сразу, хоть она и была не в одном из своих блестящих кожаных комбинезонах. Мы познакомились с Сьюзи, когда ей было уже почти семьдесят. Она приезжала на ежегодный концерт «Дискотека 80-х» и я попросил одного из устроителей шоу нас познакомить. Нас познакомили… Ничего для нею знаменательного не произошло, а я её… не сказать, чтобы любил с юношества, но в сердце какая-то аноза сидела лет с тринадцати. Да-а-а…

И вот сейчас вдруг в класс зашла двадцати четырёхлетняя «старушка» Сьюзи. У меня едва не отнялись ноги и я едва не сел на пол.

— Мля-я-я… — подумал я.

— Мы, Джони, приехали немного пораньше, — сказал Сомерсет. — Может ты свернёшь занятие. У Сьюзан не очень много времени.

— О-о, оф коз, — пробормотал я и поманил одного паренька. — Барри, продолжи читать вот с этого места.

Потом я, для того чтобы немного успокоиться, а то мои пальцы дрожали, выбивая «секстоли», показал Сьюзи свою гитарную машинку, продемонстрировав её эффекты, включил барабанную «ковырялку» и наиграл под их ритм немного «Мальмстина». Совсем немного, чтобы не утомить. Музыканты чаще всего не любят слушать чужое творчество.

— А вот, что я хотел предложить тебе, Сьюзи.

Творчество Сьюзи Кватро мне не очень нравилось, но я его знал, потому, что, э-э-э… Потому, что, она сама мне очень нравилась! Вот! Поэтому я легко наиграл и напел её песню «If You Can’t Give Me Love» написанную для неё Майком Чепменом и Ники Чинном в семьдесят восьмом году.

— Хорошая песня, — сказала Сьюзи и улыбнулась. — Что за неё хочешь?

— Поцелуй, — сразу сказал я.

Брови Сьюзи резко взметнулись вверх, глаза округлились. Потом она широко улыбнулась и указательным пальцем правой руки почесала правый висок. Мне показалось что сначала она просто хотела покрутить пальцем возле головы, но передумала. Она критически осмотрела меня с верху до низу, характерно выпятила нижнюю губу и рищурилась.

— И всё? — спросила она. — Не мало за шлягер?

— Сдача — на твоё усмотрение, — дерзнул продолжить я в том же тоне и пожал плечами. — Думаю, ты и без моих песен справишься, а так, хотя бы твой поцелуй.

Девушка посмотрела на меня совсем по другому, с большим интересом.

— Молодец! — похвалила она. — Не люблю молодых нахалов.

— Я не нахал, — тут же отреагировал я.

— Э-э-э… Тебе сколько лет, мальчик? — спросила она мило улыбаясь.

— Почти восемнадцать.

— Ах, — печально вздохнула Сьюзи. — Когда-то и мне было «почти восемнадцать». Хорошо, договорились. Раз тебе нет восемнадцати, значит только поцелуй, но очень хороший и долгий поцелуй. Так и быть, иди сюда.

— Не-не-не, — замахал я руками выставив перед собой ладони. — С красивыми девушками, предпочитаю целоваться только приватно.

— Приватно?! Ух ты какой! — Сьюзи с ещё большим интересом посмотрела на меня. — Наглых не люблю, а дерзких и уверенных в себе — обожаю.

— Приглядись ко мне, может быть я такой?

— Может бы-ы-ыть, — потянула она. — У меня сейчас мало времени. Мы много работаем в студии. Эту песню я бы записала. Ты, действительно не хочешь, чтобы на диске значилось твоё имя?

Я покрутил головой и покраснел.

— Ты, что, влюблён в меня?

Я молча кивнул.

— Честно, — удивлённо мотнула головой Сьюзи. — Но у меня есть бой-френд. Он наш гитарист. Лен Таки… Слышал?

Я кивнул. Она улыбнулась.

— Ну, вот. Теперь, наверное, я с песней пролетела?

Я фыркнул.

— Вот ещё! Делов-то, бой-френд. Главное, что не гёл-фрэнд. С парнем ещё можно помериться, э-э-э, у кого, э-э-э, ну ты поняла… А вот с девушкой мне мериться нечем!

— Что?! — расширила глаза Сьюзи. — Ну, ты! На что меня называют грубой и «говорящей по-мужски», но ты… Мериться он собрался. Ха-ха! Слышали?!

— Не собрался, — потупив глаза от стыда, которого нисколько не бывало, отказался от соревнования я. — Но мало ли… Но я не склонен разбивать удачные союзы. Особенно творческие. Так, что не переживай.

— Да-а-а… Всё-таки ты наглец, — с каким-то удовлетворением сообщила Сьюзи. — Но, знаешь, ты мне всё равно понравился. Давай, приходи на студию. Вон, Фил знает где. Он тебя приведёт.

В студию я принёс плёнку на которую записал «Da Ya Think I’m Sexy?»[48], сворованную мной с альбома «Blondes Have More Fun» Рода Стюарда. Песня была явно гомофильская. В ней Стюард намекал на свою нетрадиционную ориентацию. Однако, исполненная девушкой-блондинкой, песня приобретала совсем иной очень пристойный смысл. Я знал, что продюсеры Сьюзи Кватро пытаются найти для неё европейский «звук и ритм» и решил помочь. Ни в Англии, ни в США творчество Сьюзи и раньше не поднималось выше тридцатой позиции. А потом и подавно. Они сейчас записывали третий и последний относительно «роковой» альбом. В последующих они скатятся на фанк и другую, по моему мнению, лабуду.

На удивление, Майк Чепмен и Никки Чинн заинтересовались и этой песней и следующими, тоже содранной мной с того же диска. Вообще-то, за этот диск, Род Стюард критиками был изгнан из «Рок-Эдема», а я, вроде как, его «спасал». Ха-ха… Следующие песни, которые с явным удовольствием послушали Сьюзи и её коллеги были: «Blondes (Have More Fun)», «Last Summer», «Attractive Female Wanted»[49] и переделанную мной под лёгкий рок с частотой сто двадцать ударов в минуту песню Мадонны «Everybody»[50].

— Ты продаёшь эти песни? — спросил Майк Чапмен.

— Я их специально написал для Сью, — соврал я.

— Да? — удивился Чапмен.

— Он в меня влюблён, — кокетливо стрельнув глазками в мою сторону и хихикнув, сказала Сьюзи.

— Да кто в тебя не влюблён, детка? — хмыкнул Майкл. — Даже я… Но раздаривать хиты лично я не намерен. Слышишь меня?!

— Слышу, злюка, — продолжала кокетничать певица.

— Ты думаешь, это хиты? — спросил Ники Чин.

— Все, кроме последней. Эта — супер хит. Молодёжь хочет танцевать и она будет у нас танцевать. Они устали от рока. Те, кто вырос на рок-н-роле, требуют движения, а рок-н-рол мёртв. Кто против, пусть попробует бросить в меня камень. Сто двадцать ударов — вот ритм молодёжи. А он ловко ухватил и рок, и диско. Сьюзан не так тошно будет играть эту песню. Ведь так, Сьюз?

— Мне нравится. Только он ведь потребует большую плату, чем за предыдущую песню.

Сью явно теперь кокетничала со мной, пытаясь таким образом сбить цену.

— Ты про «приватный поцелуй»? — хмыкнул Ники Чин. — Да, парень не промах. Поймал тебя, на интересе и теперь будет повышать ставки.

Они говорили обо мне словно меня тут не было.

— Смотрите, как он покраснел, — недобро прищурив левый глаз и хохотнув, сказал гитарист, и я понял, что это и есть бой-френд Сьюзи Кватро.

— Ша, ребята, — выдохнула Сью так сексуально, что я «поплыл» — Не вспугните мне мальчика. Он мне нравится.

— Я вот кому-то надеру задницу, — начал «бой-френд».

— Отвянь, Лен. Ты вот готов померяться с ним, э-э-э, вашими мужскими, э-э-э, «приборами»?

— Зачем это мне? — почему-то покраснел Лен.

— А он готов! Так же, Джони Сомерс?

Залившись краской о бровей до пяток, я стоял и потел, пока не нашёлся, что сказать.

— У нас есть, чем с ним меряться.

Я показал пальцем на свою, ещё лежащую в кофре, гитару.

— Куда воткнуть? — спросил я, вскрывая коробку с Фендером.

— На, — с вызовом сказал Лен, и выткнув из своей гитары штекер, подал шнур мне. — Сыграй, ка…

Я сыграл всё тоже «Адажио» Мальмстина и передал шнур Лену. Тот вставил его в свою гитару, но играть не собирался, а посмотрел на меня с деланным удивлением.

— Ты чего? — обозлилась Сью. — А ну, играй, давай!

Она даже сжала кулачки, и я заметил, что таким кулачком если вмазать, мало не покажется ни кому.

— Вот ещё! Это он хотел меряться, а я согласия не давал. Просто послушал, как он играет. Хорошо играет, признаюсь. Я так не смогу.

— Ты сразу сдался, да? — расширила глаза Сью. — А если надо будет мериться этими?

Сью ткнула пальцем, почти коснувшись, сначала на ширинку Лена, потом на мою. От прямого взгляда красивой девушки на мою промежность и руки, находящейся в сантиметрах от объекта её внимания, в штанах у меня «что-то» дрогнуло, напряглось ипривстало, словно приподнял голову до этого спящий пёс. Если бы в штанах зарычало, я бы в этот момент не удивился.

— Ну, пусть покажет. Ха-ха! А там видно будет.

В штанах шевельнулось сильнее.

— Тоже сбежишь? — презрительно скривилась Сью.

— Ну, мало ли что там у него…

Мужики в студии заржали.

— Так, ребята, прекращайте, — сказал Чак. — А то мы договоримся, что Сью нас всех заставит помериться членами с Джони. Хотя, зачем? Что она хочет себе доказать? Вот будем вместе купаться голышом и посмотрим. А пока, работаем! Ты не сказал, Джони, сколько хочешь, за шлягер. И, это… Думаю, тебе лучше самому сыграть и записать партии гитары. Там есть такие моменты, которые и можно опустить, но без них будет скучновато. А Лен сыграет ритм партию. Ты не захватил, кстати, табы[51], Джон?

— Захватил, — сказал я, радуясь перемене темы и ныряя в корф.

Порешали, что меня примут в группу на время записи нового альбома. Авторство слов песен и музыки останется за мной, а Чак с Майклом — запишутся аранжировщиками. Договорились и о проценте с диска, так как «моих» песен на диске оказалось пятьдесят процентов, да и участие в записи мне предстояло принимать непосредственное.

Наиграв гитарные партии, я засобирался «домой».

— Ты куда, — удивился Чак. — Сейчас писать будем.

— Это? — спросил я, включил гитару и из колонок послышался шум. — Я такое писать не буду.

— Потом уберём, — махнул рукой Чак.

— Ага! И с ним половину частот? Не-е-е… Я лучше свой усилок привезу и гитарный модулятор. Да и пульт, наверное, свой привезу.

— Зачем? У нас есть студийный. Очень неплохой.

— Вот то-то что неплохой, — буркнул я, собирая гитару.

Естественно, я привёз всё, что у меня было, даже драм-машину от которой офигел барабанщик.

— Давно мечтал, чтобы ритм за меня держал кто-то другой, — восторженно и удивлённо распахнув глаза, выдохнул он.

— Интересная штука, — задумчиво нахмурившись, — выразил своё мнение Майкл Чапмен. — А что она ещё может?

Я понажимал на кнопки, извлекая всякие «психоделические» звуки и вызвал у всех присутствующих бурю эмоций от «полная хрень», до «охренеть, как здорово».

— «Everybody» я писал вот с этими барабанами, сказал я и набрал комбинацию номера «сэмпла». Из моего усилителя послышался барабанный ритм диско. Я подхватил его гитарой. Барабанщик добавил собственного «мяса» и синкопических сбивок. Сьюзи запела, считывая слова по моей бумажке. Пока меня не было они, видимо, несколько раз прослушали запись, потому что мелодию подхватили и остальные участники группы.

— Как хорошо, — облегчённо выдохнул барабанщик закончив стучать. — Не надо думать, что куда-то убежишь или отстанешь. Мне нравится твоя машинка. Сколько стоит?

— Двести, — поскромничал я. — Для тебя, как для первого покупателя. Только не говори никому, ладно? Там напихано столько, что запросто можно записать куплет и припев.

— На плёнку пишет?

— Не-е-е… Нет там плёнки. Вот на эти слоты памяти.

Я выключил машину и, нажав на клавишу, вытащил слот с конденсаторами и микросхемой.

— Тут сейчас записано двадцать готовых песенных ритмов. Можно втиснуть ещё парочку. Такой слот стоит около двадцати фунтов. Зато тебе можно даже и не барабанить.

— Очень полезная машинка. Он частенько у нас на гастролях того, — проворчала Сьюзи. — Это не он её купит, а я. Ты же мне продашь её дешевле?

Я потупил глаза.

— Тебе, красавица, я не могу продать дешевле номинала.

— Почему? — надула губки Сью.

— Не хочу, чтобы ты из Сендерелы превратилась в злую волшебницу.

— Так я и за номинал превращусь к неё. Как стану на кнопки нажимать и тёмные силы призывать.

— Не! Не превратишься. Это дорого!

— Сколько?

— Пятьдесят.

— Чего?! — выпучила глаза девушка.

— Тысяч фунтов.

— Чего?! — вскрикнули все присутствующие сразу.

— А вот того…

Я открыл коробку с клавишами и подключил их к драм-машине. Да, я совместил драм машину с сэмплером и клавишами простенького синтезатора. Всё это подключил к пульту, а его к моей гитарной колонке и нажал кнопку пуск.

Из колонки раздались характерные звуки печатания звонкой монеты. Я запел:

Зрители видели, что у меня не было магнитофона, а значит, звуки, действительно, издавались синтезатором, в кнопки которого я, периодически, продолжая играть на гитаре, тыкал. Раскрыли они рты ещё шире, когда я на гитаре исполнил партию саксофона. Гитара тоже была воткнута в мою «драм-машину».

— Это же он «The Dark Side of the Moon» хреначит! — «раскрыл глаза» на происходящее всем Лен.

— А то мы без тебя не слышим. Молчи уж! — огрызнулась на него Сьюзи. — Придётся мне самой проводить сверку.

— Чего? — удивился Лен.

— Того! Ваших с Джоном членов. Не захотел, участвовать в групповом сексе, так что теперь отвали. Мы тебя вычёркиваем.

— А кто говорил про секс?

— Всё, отвали! Не мешай слушать!

— Да, цыц вы оба! — прошипел Майкл Чепмен.

— Обворожительно, — прошептал Чен.

— Хочу такую машинку, — прошептал клавишник Алистер Маккензи. — Папа, купи машинку.

Он задергал за рукав Дейва Нила, барабанщика.

— Купи-купи.

Когда я закончил, некоторое время все молчали. Потом Майкл Чепмен, откашлявшись, спросил:

— Значит этот аппарат ты Дейву продашь за двести фунтов?

Я покрутил головой.

— Не весь. Только драм-машину. Это немного другой аппарат. Не этот. Но и просто драм-машина стоит десятку — точно.

— Да? — разочарованно протянул барабанщик. — А она будет также барабанить и записывать?

— Всё тоже самое, кроме нюансов, но они барабанщику не нужны.

— Эту надо Питеру Габриелу показать. Тот сейчас экспериментирует со звуками. Ему должно вкатить.

— Кстати, про Питера Габриела, — вспомнил я, вставил в машинку другой слот памяти, Подключил к своему пульте микрофон, понажимал кнопки на синтезаторе, сверившись с «каталогом», нажал пуск. Из динамика полился ритм, а я заиграл на клавишах[53] и подтянув ближе микрофон, запел. Голос тоже проходил через синтезатор и казался стеклянным. Я не смог полностью переиграть песню, ка, впрочем и «Деньги», но основной окрас Габриеля сохранить удалось.

Снова после окончания песни все молчали и сидели потупив головы. Видимо задумавшись о смысле текста.

— Так, — наконец сказал Майкл Чепмен. — Что-то вдруг захотелось бухнуть. Давайте, свернём на сегодня запись, а вскроем свои заначки. Знаю, у каждого есть. А у кого нет, пусть бежит сам. Ты, Джони, что предпочитаешь в это время суток? Джин с тоником или пиво?

Я ухмыльнулся и достал из кофра литровую фляжку.

— Что это? — сделал заинтересованное лицо Майкл.

— Виски.

— Отлично. Правильный выбор для вокалиста. А то некоторые, — он посмотрел на Сьюзи, — пивом голос садят.

— Сам дурак, — сказала девушка и, дурачась, показала ему язык.

— Но мы тебя и дальше хотим слушать, да, ребята?

Энтузиазма особого я в голосах музыкантов не услышал, но мне хватало блеска глаз Сьюзи Кватро, которые она не сводила с меня.

Сделав прямо из горла фляги пару глотков вискарика, я снова подошел к клавишам и затянул Габриелевскую «Dont Give Up»[54], причём, на женскую партию звук переключался тут же на синтезаторе и получилось очень душевно. Исполняя песню, я вспоминал клип, на котором Питер, крепко обнимая Катю Буш, танцует с ней танго. Естественно вместо Кати Буш я представлял Сьюзи, а вместо Питера Габриеля себя.

Почти не останавливаясь я перешёл на его же «In Your Eyes»[55]. Этот слот памяти я забил песнями Питера Габриеля, так как думал всучить семплер с синтезатором ему. И тут свой голос я чуть-чуть поправил, «приблизив» его под тембр Питера.

— Хорошо сидим, — совсем по-русски довольным голосом сказал барабанщик, явно мысленно обмывая «свою» драм-машину.

— Душевные песни. Хоть сейчас на диск, — сказал Майкл, и, посмотрев на Фила, который показал ему кулак, тяжело вздохнул.

— Да берите! — сказал я, чувствуя, что тону в серых глазах Сьюзи. — Пишите.

— Да кто угодно. Берите в аренду синтезатор и пишите. Голос любой можно настроить. Хоть Фреди Меркури.

— Точно, что ли?! — не поверил Чепмен. — Сможешь его «Killer Queen» сделать?

— Легко и почти без изменения. Почти.

— Она мне очень нравится, — прошептала Сьюзи.

— Дурацкий английский, — подумал я. — То ли «это мне», то ли «песня мне»… Хрен пойми, что нравится девушке.

Вставив третий слот с подборками ритмов группы «Queen», над которыми я корпел примерно с месяц, переключив кнопки согласно записанных в каталоге, и снова подойдя к клавишам, заиграл «Killer Queen»[56]. Мой голос разделялся на четыре в нужных местах и в нужных тональностях, гитарное соло на клавишах получилось «так себе», но…

— Получилось не плохо. Представляю, если бы ты был не один. А голос очень похож.

— Нормально? — спросил я, ожидая похвалы от Сьюзи.

— Великолепно, — восторженно воскликнула певица и захлопала в ладоши. — Ещё хочу Меркури.

— У меня есть пародия. Хочешь?

Я замахнул ещё граммов сто виски и находился в прекрасном настроении. Я торопился, так как алкоголь из меня «выветривался» быстро.

— Хочу-хочу!

— Щас, — кивнул я пьяненько головой и хотел назвать её «крошка», но передумал. — Будет исполнено, Сью. Щас, Сью.

Снова сверившись с листком бумаги и потыкав в аппарат пальцем, я на три голоса затянул: «Is this the real life? Is this just fantasy? Caught in a landslide, no escape from reality»[57]. Во второй части «рапсодии» я ловко и вовремя перехватил из-за спины гитару и исполнил соло, а в третьей снова перешёл на клавиши.

— Фу-у-ух, — выдохнул я.

— О-о-ох! — вдохнули слушатели.

— Это — нечто! Это — нечто! — буквально заверещал Ники Чин. — Мы покупаем её у тебя, Джон. Пусть эту песню поёт Сьюзи. Это — бомба! Атомная бомба! Мы возьмём в аренду у тебя твою чёртову машинку и захреначим эту песню! Да, Мик? Раз она так раскладывает голоса… Это ведь и несколько голосов можно разложить?

— Мало того, — усмехнулся я. — С ней даже можно и в ноты не попадать. Ха-ха! Я же сказал, для концертов незаменимая вещь.

— Охренеть! — схватился за голову Ники Чин. — Это бомба, бомба!

— Ха-ха! Ты только не сойди с ума от предвосхищения событий. Надо у Джона Самерса ещё спросить, продаст он нам эту песню?

— Я, лучше, помогу её вам исполнить. Машинка у меня сложная. Её осваивать месяц надо. И то, не все функции поймёшь. Говорю же, напихано в неё столько… Для себя делал.

— Ты сам это сделал? — выпучил глаза Ники Чин.

До него только сейчас дошло, что перед ним стоит изобретатель и радиоинженер в моём лице, и певец, и музыкант, и композитор, и поэт.

Я сам аж икнул, от осознания своей масштабной значимости.

— Ну, ик, да, ик… Я ещё, ик, крестиком вышивать могу, ик.

Тут все хором рассмеялись.

— В тональности ми минор, — отметил я мысленно.

Я давно заметил, что люди чаще всего, особенно музыканты, даже разговаривают гармонично.

— Думаю, никто не против, чтобы Сомерс исполнял эту песню и играл на своей чёртовой драм-машине.

— Это не чёртовая драм-машина, это «семплер-синтезатор», — еле ворочая языком пробормотал я, и подумал. — Что-то я набрался, ха-ха!

На душе у меня пели птички.

На улице Шепеткова во Владивостоке находится психоневрологический диспансер.

«Железка» — клуб «Железнодорожников». Рядом с «железкой» существовала «культурная барахолка», где продавали и меняли книги, марки, пластинки, монеты.

«Этот город» (Браво) — https://youtu.be/iMTc7JqOsp8

«Et Si Tu N’Existais Pas» — https://youtu.be/cvlAatpk3zo

«L’été indien» — https://youtu.be/cN-OCHlfRTU

«A Toi» — https://youtu.be/u90MEMk5908

«Siffler sur la colline» — https://youtu.be/VtR0B3Rtbz0

«Le Chemin de Papa» — https://youtu.be/XQoDR-3ZDI4

«L Amerique'» — https://youtu.be/6kl8xN7Udts

«Si tu t’appelles mélancolie» — https://youtu.be/5TObSD_9MU0

«The Road to Hell» — https://youtu.be/OcW-BSEB3ng

«Driving Home For Christmas» — https://youtu.be/uSjq7×67kzM

«And You My Love» — https://youtu.be/wTgWX_62paE

«Looking for the Summer» — https://youtu.be/5mFd6FNVnI4

«Shape of My Heart» — https://youtu.be/NlwIDxCjL-8

«Fields Of Gold» — https://youtu.be/KLVq0IAzh1A

«Fragile'» — https://youtu.be/lB6a-iD6ZOY

«Туман» — https://rutube.ru/video/838465801d8e7d18126661e5f33dc65d/?r=plwd

«Комбат — батяня» — https://youtu.be/BiXs0UmsLGE

«Там за туманами» — https://youtu.be/XDs3H6_Z27Q

«Приходите в мой дом» (Круг Михаил) — https://youtu.be/YnUGfvB4ERw

«Танька» (Трофимов Сергей) — https://youtu.be/Xwns7VoJiG8

«По самому по краю» (Трофимов Сергей) — https://youtu.be/-JlDKm812eI

«Ты мой свет» (Трофимов Сергей) — https://youtu.be/dc86cCGetRo

«Боги мои боги» (Трофимов Сергей) — https://youtu.be/sZh6_yULzUU

«Звезда По Имени Солнце» (Виктор Цой) — https://youtu.be/jQV5VXfKDYc

«Кукушка» (Виктор Цой) — https://youtu.be/Ra0ozaE-oy0

«Когда Твоя Девушка Больна» (Виктор Цой) — https://youtu.be/s6bj-jixn1w

«Кончится лето» (Виктор Цой) — https://youtu.be/8L9twaOEYhY

«The Thrill Is Gone» (B. B. King) — https://youtu.be/SgXSomPE_FY

Бинауральные ритмы — иллюзия головного мозга, воображаемые звуки, которые мозг воспринимает («слышит»), хотя реальные звуки этой частоты отсутствуют.

Для наблюдения бинауральных ритмов потребуется применить дихотическое прослушивание — на одно ухо нужно напрямую подать звук одной частоты, а на другое ухо — другой частоты. Частота подаваемых звуков должна быть не выше 1500 Гц, а разница обеих частот не выше 30 Гц.

«Вези меня извозчик» (Александр Новиков) — https://youtu.be/DanrEYWmrqw

Александр Розенбаум — Попурри («Заходите к нам на огонёк», «Извозчик», Зойка, «Крещатик», «На улице Марата») — https://youtu.be/TQK5Jk1LWzQ?list=RDQMaoAIGEMybiA

«Пусть нету ни кола и не двора» — https://youtu.be/nnbJPhxj25w

«Вальс Бостон» (Александр Розенбаум) — https://youtu.be/xBMFvVMmF-w

ЦАГИ — Центральный аэрогидродинамический институт имени профессора Н. Е. Жуковского.

Экклезиаст (др. — греч.) — «оратор в собрании»; книга, входящая в состав еврейской Библии (Танаха) и Ветхого Завета. Седьмая книга раздела Писаний (Ктувим) Танаха.

Наш герой имеет ввиду не раздел математики, а наработку ударных и защитных комбинаций.

Виктор Григорьевич Рыбаков. Перед Олимпиадой-1980 Рыбаков просил тренеров о возможности перейти в более тяжёлую весовую категорию, однако те настояли на том, чтобы Виктор выступал в категории до 57 кг. Рыбаков был вынужден «сгонять вес» перед соревнованиями, и в итоге проиграл в полуфинале немцу из ГДР Руди Финку, у которого выиграл за год до этого на чемпионате Европы в Кёльне. Через год Виктор всё же перешёл в категорию до 60 кг и выиграл золото чемпионата Европы.

Фейдер — орган управления параметрами физического или виртуального устройства, регулятор ползункового типа (в отличие от вращающейся ручки — поворотного энкодера).

Полупроводнико́вый стабилитро́н, или диод Зенера — полупроводниковый диод, работающий при обратном смещении в режиме пробоя. До наступления пробоя через стабилитрон протекают незначительные токи утечки, а его сопротивление весьма высоко. Основное назначение стабилитронов — стабилизация напряжения.

Компрессор — это прибор, который меняет соотношение входного и выходного сигнала, уменьшая динамический диапазон трека.

Yngwie J Malmsteen — Far Beyond The Sun Live 1985 — https://youtu.be/wvGQ9jzTbB0

Yngwie Malmsteen — Black Star — https://www.youtube.com/watch?v=dmFzT_BtVLk

Yngwie Malmsteen — Adagio — https://youtu.be/N25AStSA1GU

Табулатура — тип музыкальной нотации, схематическая запись музыки для клавишных, некоторых струнных и (редко) духовых инструментов. Табулатура оперирует рабочими элементами музыкального инструмента (клавишами, струнами, ладами). Для сокращения записи в табулатуре применяются буквы, цифры и специальные символы.

Юрий Антонов «Родные места» — https://youtu.be/uuh5LOPX_dg

Юрий Антонов «Шире круг» — https://youtu.be/npTC7Ko6A0c

Юрий Антонов — «Не гаснут костры» — https://youtu.be/bfs3RJgc4Kg

Юрий Антонов — «Поверь в мечту» — https://youtu.be/zyl2LVPbt0o

Eva Cassidy — Imagine (Written by John Lennon) — https://youtu.be/uvgPZH4XfXs

«У берёз и сосен» — 1973 г. — Юрий Антонов и оркестр «Современник» под управлением Анатолия Кролла. — https://youtu.be/fyOK-5y5irI

«Вершина» — Владимир Высоцкий — https://youtu.be/1gTZVVtuM88

Вымысел автора.

https://go.2gis.com/x25n2

Город Иман — сейчас носит название Дальнереченск.

«Зеркало» — Юрий Антонов — https://rutube.ru/video/ab50792001c434318a1d703b0ca6fbcb/?r=plwd

Ю. Антонов — «20 лет спустя» — https://rutube.ru/video/c342c01aef68a3a08c3a4bd4190a24c0/?r=plwd

Ю. Антонов — «Анастасия» — https://rutube.ru/video/2d6486bacbfa755fd36cf78300353886/?r=plwd

Ю. Антонов — «Я иду тебе навстречу» — https://rutube.ru/video/6d9ea074ecf667069ca3e8ccce9f632d/?r=plwd

Ю. Антонов — «Море» — https://rutube.ru/video/64d2d74577b219231518052b28c000b7/?r=plwd

Компьютерный терминал — это электронное или электромеханическое аппаратное устройство, которое может использоваться для ввода данных в данные с компьютера или вычислительной системы.

Yngwie Malmsteen — «Arpeggios From Hell» — https://rutube.ru/video/689dc5fe1729d752a22e32d10030795d/?r=plwd

«Отель Калифорния» — Eagles — https://rutube.ru/video/a386318d7fafd03044f3d4b3f0f4504d/?r=plwd

Chris Norman Suzi Quatro — «Stumblin' in» — https://rutube.ru/video/d4ef7074de2950262928929c798eb852/?r=plwd

«What Can I Do» (East Berlin 26.05.1976) — https://youtu.be/G09uH4p1rFY

«Lay Back In the Arms Of Someone» — https://youtu.be/9BU6jQ5PLVc

«I’ll Meet You at Midnight» (East Berlin 26.05.1976) — https://youtu.be/7d4WtlGtKmE

Black Sabbath — «Heaven And Hell» — https://rutube.ru/video/2fc6b132f3952726103c0c9e2a606a31/?r=plwd

«Temple of the King» — https://music.youtube.com/watch?v=B7nKzCRL_oo

«Self-Portrait» — https://music.youtube.com/watch?v=lL0kT5P3HgA

«Sixteenth Century Greensleeves» — https://music.youtube.com/watch?v=wwTKtMQ-O7Y

«Catch the Rainbow» — https://music.youtube.com/watch?v=V5QukAC-jqE

«Man on the Silver Mountain» — https://music.youtube.com/watch?v=ORnvO1VyYMk

«Stargazer» — https://music.youtube.com/watch?v=YmJIccPWnEk

«Snake Charmer» — https://music.youtube.com/watch?v=coZVchUjb64

«If You Don’t Like Rock „n“ Roll» — https://music.youtube.com/watch?v=5xOHhxI3E3s

«Black Sheep of the Family» — https://music.youtube.com/watch?v=_4Rg6BuN4Zk

Smokie — «Living Next Door to Alice» — https://youtu.be/Z6qnRS36EgE

Smokie — «Oh Carol» — https://youtu.be/Tnxb45PeYAs

Smokie — «If You Think You Know How To Love Me» — https://youtu.be/rRFzCNnBINs

Smokie — «Don’t Play Your Rock „n“ Roll to Me» — https://youtu.be/q_dJhBJyE18

Smokie — «Wild Wild Angels» — https://youtu.be/RXrFM_rm0PQ

«Da Ya Think I’m Sexy?» Rod Stewart — https://youtu.be/Hphwfq1wLJs

Род Стюард — «Blondes (Have More Fun)» — https://youtu.be/5DfYpzHevkQ

Род Стюард «Last Summer» — https://youtu.be/Z3KpaDvqYB4

Род Стюард «Attractive Female Wanted» — https://youtu.be/HL4SM3OLm-c

Madonna «Everybody» — https://youtu.be/vD7FEILKwV0

Табы — табулатура, т. е., ноты.

Pink Floyd «Money» — https://rutube.ru/video/5301de69e65e949dd37984c63787750a/?r=plwd

Peter Gabriel — «Red Rain» — https://rutube.ru/video/7bf0f578bffd4e51d4978b2cdadb464e/?r=plwd

Peter Gabriel Kate Bush — «Dont Give Up» — https://rutube.ru/video/50c5a6a78c26c6103aaeb9dac7d54f35/?r=plwd

«In Your Eyes» (Peter Gabriel) Acoustic Cover by Adam Gontier of Saint Asonia — https://rutube.ru/video/c6b4f92bf94c5442d89756c99f2d6108/?r=plwd

Queen — «Killer Queen» — https://rutube.ru/video/7985c57d213f4de13abb43f7fb87cb90/?r=plwd

Queen — «Bohemian Rhapsody» — https://rutube.ru/video/8a6b63b5977df3c952e44bd5989e5836/?r=plwd