Это пиздец. Решил вести записи, пока смогу и сколько смогу.

У меня жопа, дорогой дневник, как в демотиваторе с двужопым кентавром. Одни ягодицы — человечьи, ими он обращён к зрителю, другие — лошадиные, на них озадаченно смотрит. Полная жопа, двойной комплект.

Башка у Макса давно протекала, но всё по мелочи, он был смешным и мирным чудиком, объектом для шуток всей лаборатории, с ведром в тележке, пылесосом позади и тряпками: сухой и влажной. Редкие пегие волосёнки с проседью топорщились на макушке, высокий лоб украшали залысины. Часто улыбаясь, он показывал крупные, желтоватые, тесно сидящие в дёснах зубы.

Утром он зажал меня в вивариуме, среди клеток. Там повсюду громоздились вольеры, боксы и банки, стоял запашок мелочных жизней и величественных смертей во имя науки. Ещё там стояли электрооградки зверских углов, два стола с компами, анализаторы и закрытые боксы для крыс, получивших инъекции раньше. Из тех никто не выжил. Трупики я собирался сжечь в лабораторном мусоросжигателе и начинать новый опыт: намедни привезли вполне земных мартышек. Конечно, животных было жалко, но ещё жальче — многих и многих больных людей, с надеждой ожидающих нового препарата. Мы работали над созданием мощнейшего биостимулятора, запускающего эффективную регенерацию в поражённых органах и системах организма. Как на это подписался я, обычный инфекционист, простой человеческий медик, которых в каждой ручейной больничке навалом? Да очень просто — корешился с фармацевтами «Нealthy nation», а те сманили тайной. Предложили пойти в новую иномирную лабораторию врачом. Покрутили перед моим любопытным носом не деньгами, а открытием. Профильные статьи в ведущих скопусах, вероятная кандидатская и, о чудо — Нобелевская премия в случае успеха грезились мне в вечерних мечтах, но если и мечтать — то по-крупному, дорогой дневник, как в поговорке о королеве и миллионе.

Гостил в вивариуме на передержке и абориген — на полу стояла клетка с неким водоплавающим существом, довольно крупным, пушистым и тихим, кажется беззубым, которое на коптере привёз рыбнадзорный рейнджер Дмитрий. Рыболовная артель поймала животное сетью и вызвала его по рации, а тот усыпил для института.

— Только до обеда, — заверил Дмитрий, с хитринкой шурясь. — Потом придут зоотехники и заберут в ксенозоо, это что-то интересное, типа местной выдры.

— У нас объект закрытый, собственно, — осторожно заметил химик Костя, по совместительству инженер по ТБ.

Рейнджер расстегнул свой рюкзак и вынул вязанку вяленой рыбы, чистейшей, свежайшей, прекрасно просоленной, с набитыми икрой жирными животами, дорогой и деликатесной, отливающей янтарём и солнцем.

— Пожалуйста! — умоляюще сказал он. — У меня в ксенозоо родная тётка завкафедрой работает, так очень просит подгонять новинки в контактный зоопарк…

Разумеется, наш химик тут же сдался — очень тараньку любил. Клетку он велел поставить к другим, Дмитрий ушёл, и мы благополучно забыли о местной фауне, занимаясь собственной работой.

Кого что интересует, дорогой дневник. Меня, к примеру, зверушки никогда особо не занимали, как и выходы «на природу» с огороженного ксенорешёткой двора. Кровь мозгоеда приносила специально обученная сотрудница в холодильнике, затем пробирка отправлялась в центрифугу, где превращалась в сыворотку, коей кололи животных. Пока, увы, безрезультатно.

Жил я в медотсеке, где имел раскладной диван, компьютер и полку с молекулами, собранными из конструктора. На праздники и выходные «ходил в мир» с единственной в округе нулевой точки ручейников — своей лаборатории не полагалось, как поговаривали, по причине тотального контроля Ручья.

На танцы Тенго выгнала сестрица Иса, хотя она не делала ничего плохого, просто вылизывала шубу.

— Поди прочь! — заявила она, толкая её лапами. — Плыви знакомься, приманивай самца!

Дом был ещё папашкин и помнил родителей, и вот теперь сестра её прогнала лишь потому, что была голосистой и замужней. А Тенго — так, приживалка одинокая. Она обиделась настолько, что из задних лап сами по себе вылезли шипы, как в момент любви или опасности. Будто не сестрица перед нею хорохорилась, а настоящий сухопутный хищник, к примеру, или роскошный холостяк. Без насмешек и язвительного внимания сестрицы не остались ни сами шипы, ни толстые блестящие капли яда на их концах.

— Ну вот, супруг и господин мой Белрой, посмотри на эту психопатку! — со злорадным удовольствием воскликнула Иса, обращаясь к мужу. — У неё капает на нас с тобой да на племянника!

Белроя ни удивить, ни ошарашить, ни расшевелить было невозможно, он, как обычно, неподвижно сидел у окна и, зажмурившись на окружающий домашний мир, волной рассматривал стайки разноцветных рыбок, выискивая форель. Стоило ему эту форель узреть, как зять оживлялся и выпрыгивал прямо в окно, чтоб вернуться с рыбой в лапах, а дальше уж совал её в садок, если не был голоден, или ел, подолгу перекатывая с мелкими камнями во рту — как ели все дакнусы. Работал он в улиточном общинном хозяйстве, вместе с Тенго. Ничего сложного: мусор ластой вымести, водоросли дать, хищных рыб отогнать.

— Где капает? — закричал полугодовалый племянник Тюк.

Смешно переваливаясь на четырёх пока ещё лапах, волоча широкий, лопаткой, хвост, он выполз из детской — ни дать, ни взять — ящер, когда ещё на ножки встанет? Взрослели дакнусы не так чтоб и быстро.

— Тебе такую гадость видеть нечего! — брезгливо ответила его мамаша и запихнула Тюка назад в детскую.

А Тенго вытолкала взашей. Лепестки дома неохотно расступились, пропуская её тело наружу и немного воды во внутрь.

— Без зятя не возвращайся, глупая! — крикнула сестрица вдогонку.

Тенго поплыла прочь под злорадными взглядами и смешками соседей, кучно живущих в ближайших домах, которые дакнусы устраивали в бутонах гигантских кувшинок, устилающих дно. Выбросит кувшинка бутон — его растят, приручают с мелкого, подкармливают остатками пищи в сосало, потом — какашками, и постепенно выращивают новый дом. Если семья хорошо кормила свою кувшинку и приходили гости — она вырастала просторной, из двух, трёх комнат, с прозрачными оконными лепестками. Тенго с удовольствием жила бы одна, да кто ей, без пары, даст? Одиноким дом не полагался — живи с роднёй, испражняйся с ними вместе, да не забудь раз в два-три дня сходить в большую кувшинку совета старейшин…

Самки у дакнусов ценились звонкие и сварливые, так и назывались — голосистые. Почему-то считалось, что голос прямо пропорционален плодовитости, хотя прямой связи Тенго никогда проследить не могла, сколько ни смотрела. У голосистой сестры вылупился из яйца один единственный ребёнок, а у молчаливой соседки муж выносил два яйца и вылупилось сразу двое — большая редкость.

Сама Тенго выросла не только глупой, но ещё молчаливой и тихой, оттого непопулярной, на танцах её никто ни разу до сих пор не выбрал. Но такая же соседка нашла себе мужа, он сам приплыл, значит, и Тенго однажды повезёт. Просто её счастье где-то плавает. Вот встретит того самого, единственного, сразу поймёт: это судьба. Тогда Тенго скажет по всем правилам:

— Я нашла тебя! — и ужалит шипом, чтобы утащить и отложить яичко.

«Пересижу у водопада, или нет, возле устья другой реки, — подумала она, — пару дней. Лягушек наемся, там хорошие лягушки, жирные. А у водопада нет лягушек. Потом скажу Исе, что была на брачных танцах, смотрела, как танцует холостёжь, но самец не попался. Сестрица прокричится и простит…»

Увы, возле устья Тенго попала в ловушку кожаных. Залезла в штуку вроде садка, полную вкусной живой форели, а назад протиснуться не смогла — застряла. Там и задохнуться можно было запросто, ведь дакнус — не рыба, ему хоть изредка, да нужен воздух. Но, не успела она испугаться, как вместе с рыбой Тенго вытянули из воды прямиком на твёрдое плавучее гнездо. Она ослепла на солнце, забилась среди рыбы и затихла, глубоко дыша.

Семнадцать лет — много или мало? Если человеку, к примеру, в субботу исполнилось семнадцать, и его мамка ставит на стол первую легальную бутылку портвейна, то «сущая фигня», «какие твои годы» и «всё впереди». А вот если судья впаял тебе семнадцать лет с конфискацией имущества за создание, участие и руководство преступной организацией с противозаконной добычей природных ресурсов, то впереди у тебя только негуманная, растянутая по времени смертная казнь.

— Что-то скучно, братцы, тишина эта зловещая, — сказал на перекуре бригадир, дядя Толик, обращая к зекам красное лицо. — Давай-ка, Петрович, свою запой!

Сам он был из вольнонаёмных, хоть работал в колонии уже много лет и на мраморе, и на янтаре. Он всякий день уходил к жене через нулевую точку. Остальных работничков вохровцы сгоняли в бараки, чтобы утром снова, как скот на выпас, отправить в мраморный карьер. По субботам была баня. Шульга кашлянул, сплюнул вязкую слюну, и затянул:

— Наколи мне, кольщик, ноль-портал, рядом с полевыми фазотронами! И рубильник, чтоб его включал, с переливами и перезвонами…

— Наколи мне домик у Ручья, — подхватил напарник Тим, с которым Шульга по очереди стоял на перфораторе, выдалбливая глыбы из глинистой породы, — Пусть течёт янтарной струйкой тонкою, чтобы от него портной-судья не отгородил ксено-решёткою!

— Нарисуй алеющий рассвет, кактус за колючкой электрической, строчку: «Лана, на хуй этот бред!» наколи, чтоб лазером не вычистить!

В оригинале пелось «мама», но мать Алексей по понятным причинам упразднил — она была ни в чём не виновата и, как могла, в одну душу продолжала вести на свободе его собственный, порядком захиревший нелегальный бизнес по рогам и копытам. Всё, что числилось на нём самом: дом, землю, нулевую точку и мебельную фабрику — отжало государство. Мать с тёщей, Златой и детьми теперь проживали на съёмной квартире, понемногу продавали и проедали янтарную его подушку — пускай, родным не жалко. Но не жировали.

— Если места хватит — нарисуй ящик, с янтарями, солнца полными! Унесу, волки, и вот вам хуй, чтобы навсегда меня запомнили! — пропел он. — И сняло немного, как рукой. Гладит мама седину курчавую! Ноль коли, чтоб я забрал с собой память, от которой полегчало бы…

«Не доводи, ма… — за пару камней раздобыв у вохровца наручный комп, писал Шульга домой. — Чем я только не жил, но всегда верил — ты меня ждешь. Тёще, детям и моей фригидной курице привет передавай. Да, янтаря в варенье не шли — тут его хоть жопой жуй, мы подбираем, потом меняем на хлеб и табак. А вот сала с чесноком перекрути и чёрного перца не жалей. Срок, конечно, мне неслабый навесили, но я ж назло всем вернусь…»

Жизнь текла размеренно: скотская работа до изнеможения, тёрки с охраной да мужиками, трижды в день — баланда, на которой еле выжить впору, не то что пахать на износ. Если бы не янтари, которые доводилось выкапывать из глины, вокруг начался бы падёж двуногого скота. Не лицензированный мрамор для надгробий и унитазов, а нелегальный янтарь основным бизнесом вохровцев с кумом, как все называли начальника лагеря, и являлся. Шульга не подсчитывал чужие заработки, зачем ему, но собственное место под зарешеченным солнцем выгрыз, словно врождённый навык имел. Койку занял верхнюю к окну, кружку чая пил большую. Он добился, чтоб к нему не лезли охочие почесать кулаки да эго, докумекал, у кого из охраны что можно выменять на каменные слёзы сосен, и устроился терпимо, если не считать истории со стукачеством.

Кум его вызвал под конец рабочего дня, когда насквозь пропотевший Алексей мечтал лишь о баньке с ведром воды и кружкой. «Чего ему понадобилось? — думал он, глядя на постную мину провожалы-вохровца, — Снова-здарова, старая песня?»

В кабинете начальника Шульга побывал трижды, ещё в самом начале срока, когда его только перевели в заручейный лагерь после суда, и всякий раз от начальства Шульга попадал прямиком в карцер. Кум вызывал его, говорил доверительно, пел соловейком, птичкой серенькой, обещал организовать почёт и оказать всестороннюю помощь, попутно просил докладывать, кто ныкает янтарь, кто из охраны, почём и сколько принимает, не утаивают ли от него доходы. Доносить сплетни — кто и что говорит, кто чем дышит, кто кому раздвигает жопу. Стучать просил.

— Никогда такого не делал и начинать не собираюсь, — спокойно ответил Шульга в ответ на певчие трели, и получил в грудь электрошокером.

Затем вохровцы деловито, с большим знание дела отпиздили его, а зализывать тумаки оставили в изоляторе два на два метра. Через неделю процедура повторилась снова по прежнему сценарию: пропозиция, брезгливый отказ, электрошокер, тумаки и карцер. Разрулил ситуацию, как ни странно, бригадир отбойщиков, вольнонаёмный дядя Толик. Глядя на фингалы по морде Шульги, характерные следы от шокера над воротником, он подошёл к нему в конце обеда и попросту спросил:

— Начальник стучать предлагает?

— Да, — не стал скрывать Шульга, у которого до сих пор болел весь корпус.

— Тут все стучат. А ты что?

— А я сказал — не буду.

— А как сказал?

— Да так и сказал — не стучал и не планирую.

— Неправильно ты, дядя Фёдор, колбасу держишь, — заметил бригадир. — Надо понимать место, время, обстоятельства. Ты — отбываешь наказание. Они — собаки мусорской породы.

— И как отказать, чтоб отстали?

— Попросту на хуй послать, — на полном серьёзе ответил бригадир.

— И что мне это даст? — не поверил Шульга.

— Хуже уже не будет, — дядя Толик пожал плечами. — Они, конечно, опять тебя напиздят, но этот раз станет последним.

В результате, когда Шульгу в очередной раз позвали в кабинет начальника, в ответ на все вступительные сладкие речи тот раздельно произнёс:

— Иди на хуй.

Били в тот день сильнее, чем обычно, но сомнительные предложения прекратились, словно источник пересох. И вот, пожалуйста, снова теребят.

Начальник лагеря сидел за своим столом и с меланхолическим выражением лица кушал порезанный колечками солёный огурец. Напротив него сидело двое, при виде которых Шульга ясно понял сразу две вещи: гости приехали ради него, и обычно эти гости выглядят по-другому. На секунду ему даже померещились козырьки над квадратными, похожими друг на друга мордами, но Алексей моргнул и козырьки пропали, а морды остались. Впрочем, выражение они носили доброжелательное.

— Присаживайся, Алексей Петрович! — сказал начальник лагеря. — Бери огурец, очень огурцы привезли хорошие. Знакомься, это твой тёзка, тоже Алексей, а это Павлик. У них есть предложение. Работа есть для тебя, Алексей Петрович. Водки хочешь?

Кажется самое большое говно в жизни Шульги однажды началось именно с такого предложения. Теперь за тем говном, приведшим к сроку, робкой поступью следовало очередное…

— Что за работа? — настороженно спросил он, беря в пальцы холодную потную рюмку идеальной прозрачности.

— Говорят, ты за Ручьём любого зверя можешь добыть, — произнёс Павлик.

Шульга подавился водкой и мучительно закашлялся.

— А не совсем зверя? — уточнил второй.

— Нет, — сквозь кашель пробулькал Алексей. — Я теперь просто зек. Я мрамор в карьере добываю.

— Скостим срок, — заметил начальник лагеря. — Обнулим. Сделай работку — и будешь свободен, как ветер в поле, от решётки и от мрамора. Из петли тебя сниму, Петрович, ибо в тебе нужда у серьёзных людей.

Шульга задумался.

— Вам нужен мозгоед, что ли? — спросил затем. — Если да — то без танка я пас.

— Просто помогите поймать нашего… — квадратный Павлик замялся, — внештатного сотрудника.

Дорогой дневник, это пиздец. Первым делом я запер Макса в обезьяньей клетке, затем обработал руку так тщательно, что ни в сказке сказать, ни словами описать — едва зубами не грыз. Глобалом вмазался, какая-никакая, а прививка «от всего».

Первые часы чувствовал себя неплохо и лелеял надежду, что пронесло, затем, когда раненая рука начала болеть, надеялся, что доза была слишком маленькой, и всё обойдётся тривиальным воспалением с антибиотиком. В конце-то концов основные дозы прионов получили беззубый зверь да паркинсоник, сейчас надёжно запертые в клетках и сидящие под кодовой железной дверью.

Однако ни о каком рапорте на Макса речь уже идти не могла. Макса нужно было держать за семью замками, а лучше — запереть в грибковом инфобоксе. «Усыплю его дистанционно, — думал я, — перетащу и закрою в инфобоксе», да так и не успел, потому что явились зоотехники, парень с девушкой, ничего такой, симпатичной блондиночкой, срочно пришлось разбираться с ними. В лабораторию я их не пустил, привитую фауну не отдал.

— Сбежала, — говорю.

— Как так?! — хлопает ресницами блондинка.

— Вот как-то так, — развожу руками. — Между прутьями пролезла, в двери шмыгнула и нет её, сам в шоке.

Если бы я сказал, что новый зверь испарился — эти идиоты поверили бы, уж слишком специфическими порой бывали местные обитатели, взять тех же мозгоедов и цефалотов. Развёл их как лохов, напоил кофе — как раз кофемашину починили — и спровадил с наилучшими пожеланиями.

После ухода этой пары сильно поплохело — поднялась температура, тогда я лёг на капельницу в медкапсулу и остаток день промывался физраствором, слушая Вагнера, там и задремал. Утром продрыхся, слышу — пищат приборы, сняли мои показатели. Давление было повышенным, но терпимо, сердцебиение нормальным, чуть ускоренным, температура 37,2, самочувствие казалось приличным, только хотелось ссать. Ну разумеется, сколько капался.

Выполз я из капсулы и пошёл в санузел медотсека. Шёл осторожно, вдруг голова закружится, но чувствовал себя нормально, даже хорошо. Во рту только непорядок был, предметы какие-то, словно камней нажрался. Сплюнул два импланта и все свои зубные пломбы. Ну, пусть так, малой кровью — думаю. Поставлю снова. Открыл рот перед зеркалом и обалдел — все зубы были целёхоньки, как у подростка, а вместо имплантов торчали верхушечки молодых, новых, собственных. Только странными какими-то были эти зубы, не совсем человеческими, и борода за ночь как-то уж слишком быстро выросла. Чёрт побери, а прионы-то работают?! Знал бы — укололся бы раньше!

Подошёл к толчку, снял штаны — а члена-то и нет, а члена-то и нет! Я стал орать. Не в смысле смеяться, а испугался до одури. Где мой всегда весёлый, жизнерадостный огурчик? Где краснолицый толстячок?! Вместо него, над яйцами, теперь была лишь небольшая выемка. Я полез туда пальцами и с облегчением вздохнул: драгоценный петушок прятался внутри. А вот достать его никак не получилось, как живот не втягивал и пах не напрягал, и я помочился сидя. Очень, кстати, удобно. В общем, теперь я внутрихуйный. Что дальше? И что там с Максом? И его, и зверя следовало запереть в отдельных герметичных инфобоксах…

Поражаясь своей волосатости, я надел чистую медформу вместо пропотелой и со страхом пошёл в лабораторию.

Дорогой дневник, я уже писал, что это пиздец? Так вот, когда я писал впервые, пиздецом оно ещё не было, но стало, пока я спал. Картина открылась апокалиптическая настолько, что шерсть на загривке встала дыбом.

В коридоре всё было покрыто кровью, словно дурной художник взял широкую кисть и ведро с багровой краской, и обрызгал стены, пол и потолок, метался и волочил за собой эту кисть, понамалёвывал зловещих иероглифов и бросил за ненадобностью: в конце коридора лежал изувеченный труп Натальи Павловны, зав лабораторией, я узнал её по серёжкам — лицо было съедено и мозг, вырван живот и обглоданы пухлые ноги. Я в полнейшем шоке смотрел на труп, когда в животе заурчало от голода. Это отчасти обрадовало: значит, ел не я. А отчасти напугало: я понял, что вижу не только мёртвую начальницу, но и почти ещё свежий белок. И понял, что дело плохо. Дальше не пошёл, а вернулся в медкапсулу, проколол палец и сделал анализ, потому что стало любопытно.

Дорогой дневник, кажется, адаптивность в первую очередь сказывается в накоплении ресурсов защиты, кровь моя оказалась насыщена кислородом, также в анализе присутствовал лейкоцитоз и тромбоцитоз… Фибриноген был повышен сразу в два раза. А форма эритроцитов получилась какая!!! Кажется, это особые, прионные эритроциты.

Есть хотелось, будто после многодневного вынужденного поста. К счастью я вспомнил, что оставил на столе яблоко. Схватил — и раздавил, словно к новому телу следовало заново привыкнуть после прионной метаморфозы. Недолго думая, я полез в томограф, там и охуел страшным хуем. Моё тело однозначно больше не было моим. Кости черепа утолщились, увеличилось количество извилин, а мозжечок вымахал размером с добрый кулак. Кости стали плотнее, мышцы добавили волокон, копчик подозрительно вытянулся, а член удобно так разместился в тазу. Я нашёл сухой завтрак и пожрал овсяных хлопьев. Очень, кстати, вкусно. Затем расставил по-новому свою коллекцию 3-Д молекул разных химических веществ, я сам их мастерил в свободное время и уставил целую полку.

Постепенно я осознал, что готов бесконечно возиться в медкапсуле и заниматься чем угодно, лишь бы не идти в лабораторию по кровавому коридору, но сделать это требовалось. Я вооружился сомнительной пользы усыпителем, на всякий случай зарядив в него сразу два шприца, обошёл по кругу Наталью Павловну и пошёл дальше.

Так она еще в жизни не болела, как худо стало от укуса пиявки. Тенго страдала чудовищно, она полностью уверилась, что умрёт: не было частички тела, которая огнём не горела, пока яд разливался по жилам и безжалостно проникал в каждый закуток. Тем временем в своём садке бесновался запертый кожаный, которому от пиявки было гораздо хуже, чем ей. Тенго ничего не понимала — зачем ему было делать это с собой, и зачем бросали пиявку в неё? За что её так мучают? Просто за то, что она — дакнус? Выходит, кожаные ненавидят дакнусов просто так. Или не любят всех, кто несёт Хранителей? Но себя — за что?! Когда кожаный разломал свой садок — Тенго притворилась мёртвой, что ещё оставалось? Зажмурившись, пускала волну, волной наблюдала, как он терял остатки разума, пока не превратился в бешеного и безумного хищника, словно лягушка из головастика вылупилась. Он выжрал всех животных, разбил все штуки кожаных и все растения, а потом увидел Тенго.

«Когда начнёт ломать мой садок — ударю шипами», — выпуская в лапы брачное оружие, решила та. Такого огромного, пожалуй, не убьёт, он не рыба, но морду и лапы парализуют, смотря куда бить.

Только безумный зверь её не тронул. Просто начал нюхать, долго, очень долго нюхал со всех сторон, изучал. Тогда и она принюхалась со страхом и осторожностью. «Этот — свой, в нём Хранители», — сказал ей собственный нос. Тенго не поверила, перестала дышать, закрыла глаза и послала волну. «Он не дакнус», — возразила волна. «Но пахнет собратом!» — настаивал нос.

Больше не пугаясь, Тенго потянулась к нему через садок и принюхалась снова, теперь глубже и тоньше. Он был Больной и несчастный, этот Братец. Болезнь его чудовищем и сделала, а не пиявка. Да, пиявкин яд изменил обоих и сроднил, что ли, яд признал другой яд, братец тоже почуял в Тенго родню, вот и не тронул, но старая болезнь наградила несчастного вечным голодом. Чего-то не хватало у него в крови и белой жидкости. От братца пахло усталостью и голодом, хотя он был полон сырого мяса. Поглощённое не насыщало, что-то глубоко в его голове, там где рождаются соки, движущие тело, работало неправильно. Братец думал об этом странными словами: «дофамин, синдром». Пиявкин яд не смог восполнить недостачу, но отчасти возмещал, как мог — когда Больной Братец поглощал чужую плоть, то мог обходиться чужим соком. Совсем недолго: кровь слишком быстро бежала в его жилах, и облегчение быстро проходило, тогда голод возвращался, а вместе с ним и боль, и ярость. Так от него и пахло — безумием, болезнью, голодом, готовностью умереть и принести смерть, болезненным наслаждением редких минут сытости. Он был словно дакнус, укушенный донной гадюкой, умирающий, и перед смертью ненавидящий всех вокруг. Таких община запирала в бутоне, после смерти их не закапывали в ил, как всех, а бросали в омут. Оставалось только понять, почему в нём чудятся Хранители, и где они взялись, впрочем, Тенго никогда не отличалась сообразительностью, всё давалось ей с трудом. Сестра часто говорила, что она глупая.

— Открой садок, — попросила Тенго, и Больной Братец понял — ударом лапы сломал прутья. Тогда она выбралась. Впервые за два дня выпрямилась во весь рост и встала на задние лапы. Потянулась, прогоняя из тела остатки боли. Братец попятился, настороженно щурясь, его по-прежнему терзал голод, но яд в крови говорил: самку трогать нельзя.

— Зачем пиявка? Зачем ел? — сказала Тенго и перепугалась. Яд изменил и её саму, во рту выросли зубы и затронулось что-то в голове, там, где всегда жила волна. Или может она просто спит наяву, как давно спала больная сестра зятя, наевшись грибов у Сосновой суши? И правда, как во сне, она говорила и понимала.

А братец ответить не мог. То ли яд лишил его речи, то ли он сам по себе был молчуном и тугодумом, потому что промолчал. Затем случилось страшное: кожаная женщина подошла ко входу в комнату и заглянула в окно. Братец учуял её и снова обезумел. С дикой яростью он набросился на вход: со всей силы ударил телом и когтями в загородку. От удара комната заходила ходуном, но Братец разбежался и ударил снова! Загородка изогнулась, будто мягкая. Третьим ударом Больной Братец выбил её из стены и вырвался наружу, под переливистые птичьи трели и громкий визг из круглых красных штук, вдруг поднявшийся со всех сторон. Тенго зажала уши лапами и стала искать, куда спрятаться. Она метнулась прочь из комнаты и сразу наткнулась на труп одного из кожаных, на котором, урча, пировал Больной Братец. Отпрянула в сторону и уткнулась в тёмную щель. «Прячься!» Из щели пахло резко, как от Братца. Там лежали куски шкур и стояли разные неживые штуки кожаных, они с грохотом посыпались, когда Тенго забралась в темноту и резкий запах. «КЛА ДОВ КА» — слово пришло откуда-то изнутри. Может, яд продолжал подсказывать мудрёные звукососочетания? «ЩЁТКА, ВЕД РО, ПОЛИ ХЛОР СИДОН…»

Она подтянула хвост, захлопнула за собой выход и затаилась, ожидая, пока шум и вой снаружи стихнут. В кладовке было холодно, напуганная и взвинченная Тенго впала в ступор, стала вялой и сонной, словно внезапно пришла зима и озеро покрылось льдом. Тогда, повинуясь инстинкту, она свернулась в клубок и задремала. Ей приснилось, что она приплыла на брачные танцы в родимом озере. На самых почётных местах сидело трое старейшин и перекатывали камни во рту — жевали молодые побеги бродилых водорослей, музыканты дудели в раковины и ритмично стучали лапами, холостёж, как обычно, выделывалась на песчаном танцполе: самцы толкались жопами, кое-кто и шипы выпускал для пущей наглядности, самки громко кричали и переругивались, хвалясь голосами и густыми шубами. Каждая ждала, пока самец подплывёт знакомиться, чтоб поймать себе мужа: ударить брачными шипами и парализовать. Вот одна пара сложилась, за нею сразу же — вторая! Самки потащили самцов за бутоны. У Тенго стало тепло в животе и сердце, впервые в жизни её наполнило ощущение неизбежной женитьбы. Она увидела, что к ней приближается молодой и сильный самец, она собралась. Вот он ближе, совсем рядом… Плывёт к соседке Сюи? Тенго мерещилось, что она кружится в брачном хороводе среди лилий. Нет, самец плыл прямиком к Тенго!

— Я нашла тебя! — громко крикнула она, выпуская шипы.

Впилась в мужа всеми лапами враз, и… проснулась. В убежище хлынул свежий воздух и свет. Кожаный самец, с которым она вчера пыталась заговорить, рухнул сверху, парализованный и неподвижный, как бревно, и мелко затрясся. Впрочем, теперь он был не совсем кожаным — начал покрываться шерстью.

— Я нашла… тебя?! — отталкивая его покорное, готовое к оплодотворению тело, в ужасе повторила Тенго.

Дорогой дневник, это пиздец.

Сегодня я думал, что сдохну и больше ни строчки не напишу, однако всё ещё жив и самоотверженно веду записи для потомков и науки. Надеюсь, когда-нибудь сюда придут ручейники и найдут тебя, дорогой дневник. Кто-то наверху прочтёт весь этот треш, сделает правильный вывод и проект закроют. Плазма мозгоедов — не лекарство, она не подходит для людей. Это не комплексы биостимуляторов, это то, чего мы боялись — прионная асимметрия. Только очень уж целенаправленно действующая. Будь у меня ещё день жизни и целая, неразгромленная лаборатория — выявил бы и сам агент. Хорошо искать, когда знаешь что. Прионы меняют нас, отнимая человеческую природу, превращая во что-то иное, может записанное в их структурах и запакованное глубже первичной структуры белков. Они проникают в тело и дава-а-ай вводить собственный гомеостаз. Эти мелкие монстры-перевёртыши не лечат болезни, просто адаптируют организм под мир снаружи, что-то добавляя или отнимая по собственному усмотрению. Паркинсону дали голод и тело убийцы, а мне только зубы и перепонки между пальцами, спрятали член и нарастили шерсть.

Каждый час жизни ДВА_ТОЧКА_НОЛЬ пугал меня новой физиологией, но особым сюрпризом стала аборигенка.

Сидел я, значит, посреди разбитой вдребезги лаборатории, смотрел на Максовы выкрутасы в кино и рыдал, как тут услышал шорох в боковой кладовке у входа. Паркенсон держал там пылесос, пустые вёдра, химию в баллончиках и ветошь, а климат-контроль поддерживал мелкий минус. Может он там отсыпается после погрома, задремав в холодке? Сердце ускорилось. Я проверил заряд транквилизатора в шприце — слона на боковую уложит.

Взять Макса, бегающего по станции с непредсказуемым биогеном в крови, следовало живым или мёртвым, и либо умертвить потом, либо надёжно изолировать, он был проблемой. С транквилизатором наперевес я открыл кладовку, готовый тут же выстрелить, но на секунду замешкался: там сидел не чёртов Паркинсон, а пропавший зверь, если так можно назвать аборигена, потому что пушистое его тело было явно прямоходящим, пусть и не гуманоидным. Животное увидело меня и закричало:

— Я нашла тебя!

И со всей дури вцепилось когтистыми, перепончатыми лапами в моё бедро. Напрыгнуло, как гепард на антилопу. Меня словно током прошибло, дыханье спёрло, ноги подломились и я рухнул прямо на пол и прямо на зверскую эту сволочь. Какие-то мгновенья было так больно, что всё на свете забыл, даже не поразился тому, что оно разговаривает, а я его понимаю. Потом тело заледенело, а мысли успокоились и затихли. Почему-то я думал лишь о том, какая мягкая и густая у милой моей шерсть, и как приятно будет чесать её шелковистый загривок долгими вечерами. О прионы, срань господня, о чём я думал?! Надо было бежать, но я не мог пошевелить и пальцем. Тем временем милая ощупала меня и стала раздевать.

— Подожди, что ты делаешь? — воскликнул я, когда перепончатые лапки ловко спустили с меня форменные штаны.

— Не бойся, я быстро! — шепнула милая виноватым голосом и я завизжал от ужаса: у него, или у неё, у этого существа вылезал тентакль такого вида и формы, что ни сомнений, ни надежд у меня не осталось.

— Это яйцеклад, — пояснило животное. — Это моя первая кладка, много яиц не будет, — добавило оно, вылезая на меня, пушистое и тёплое.

И с хрустом вонзило яйцеклад мне в пах. Я просто услышал, как рвутся мои мышцы и снова завизжал от ужаса, спасибо, хоть кричать мог в знак протеста. Затем почувствовал — не больно. Зверь обездвижил меня, заодно и обезболил.

— Почему я тебя понимаю?! — воскликнул я.

— Яд сроднил нас. Ты и пахнешь как дакнус, — сказало животное. — Привет, Здоровый Братец, теперь ты — мой муж.

Морда, застывшая надо мной, напряглась, глаза покраснели, вдруг оно задышало быстро и часто, а потом упало мне на грудь, будто женщина, которая кончила в позе наездницы.

— Всё? — спросил я.

— Подожди, кажется, яиц будет два, — стыдливо отводя глаза, сказала милая.

Она самозабвенно задёргалась на мне и во мне, ведь вместе с пушистым телом двигался и пульсировал тентакль, выдавливая дряблое кожистое яйцо куда-то вглубь моего тела. Вскоре милая закатила глаза, забилась и упала.

— Хранители крови, как прекрасно яйца класть! — выдохнула она. — Такое облегчение…

Я сплюнул пучок её шерсти, оказавшийся во рту, и спросил:

— Когда я смогу двигаться?

— Не знаю, я ещё не была замужем, — ответила она и лизнула меня в нос.

Ощущать ноги я начал только к вечеру, как и тупую, распирающую боль внизу живота. Когда оттаяли руки — ощупал себя там, внизу. Она ничего не порвала, целостность тела не нарушила, просто отложила два тёплых яйца в выемку к моему пеструнчику, к моему краснолицему толстячку.

— Ты голоден? — спросила милая. — Я голодна. Хочешь крысу? Смотри, у меня есть зубы: ы-ы-ы! — она показала острые, частые зубы, — а раньше-то и не было! Знаешь, как мы жуем? С камнями перекатываем.

Длинным прыжком она выпрыгнула из кладовки, чтоб вернуться с радостным видом добытчицы и дохлой крысой во рту.

— Мы не будем есть крыс, — строго ответил я. — Выплюнь. И тащи меня на пищеблок.

— Как скажешь, мой господин! — легко согласилась милая. — Как тебя зовут в твоей семье?

— Николай…

— Слишком длинно, будешь Нико.

Она подлезла мне под руку, ловкая и сильная, хоть и мелкая — едва до плеча макушкой доставала, заставила подняться и помогла сделать первые шаги. При ходьбе упиралась на хвост.

Она оказалась на редкость разумной животиной, тонко чувствующей эмоции и интонации. Мы и полдороги на пищеблок не прошли, как я понял, что по уши влюбился, по мои волосатые, покрытые густой и жёсткой шерстью уши.

Вояка-тёзка сухо попрощался и отбыл куда-то в сторону старой вырубки, про координаты базы Шульгу не уведомили, но что из лагеря забрали — земной поклон. Второй, майор и Павлик, остался с Алексеем — просвещать и посвящать в дело. Оба через нулевую точку отправились «в мир», а «в миру», по Лёхиному же настоянию, первым делом — в баньку. Парились долго, со знанием дела, потом перебрались в номер.

— Да ну нафиг, — сказал Шульга. — Я на это не подписываюсь.

По экрану наручного компа у Павлика скакал натуральный вурдалак, каким его рисуют в комиксах и фильмах, с человеко-звериным телом, с одной небольшой разницей: вместо волчьей башки носила тварь башку мозгоеда, с длинным носом и кожаными отростками вдоль ушей.

Вурдалак был словно в истерике и совершенном неадеквате — всё подряд громил и жрал, и вряд ли что-то понимал.

— Это и есть ваш внештатный сотрудник? — уточнил Шульга. — Так сами и ловите!

— Сноровки нет живьём, — майор развёл мускулистыми руками.

Торс у него был идеально накачан, а пресс покрыт тренированными кубиками. Шульга презирал мышцы из зала. Сам-то был худым и жилистым от природы, охоты, ебашки.

— Убить мы можем, но захватить? Вот ты, Петрович, и поможешь.

— Что с ним стало? — спросил Шульга.

Майор промолчал.

— Нет, Павлуша, так дело не пойдёт, — змеясь недоброй усмешкой, произнёс Алексей. — Я ж у вас тут золотой пизды колпак. Либо ты мне всё как попу на исповеди выложишь, либо сами это хуемырло ловите.

Павлик вздохнул, посмотрел в пустой угол гостиничного номера, где они с Шульгой, беседуя, сидели в полотенцах после баньки и пили пиво с толстыми креветками, сырыми устрицами и щупальцами осьминогов, в ожидании прекрасных дам из массажного салона.

— Лаборатория Нealthy nation. Ну, знаешь, прививка Глобал? Большой концерн, напрямую связанный с Ручьем. Работала лаборатория на территории иномирья, — сказал он. — Пять фармацевтов, два медика, два химика, один физик, один уборщик. Им в портативном холодильнике приносили кровь мозгоеда из заповедника. Есть там типа ферма мозгоедов.

— Знаю.

— В лаборатории отделяли плазму и перегоняли на сыворотку. У них стояла задача найти лекарство от всех болезней, которое смогло бы мёртвого поднять на ноги. Мы внедрили туда своего человека. Тот снимал видосики да пиздил дохлых крыс, мы их у себя на базе морозили.

— А вам что надо было? — Шульга со смаком высосал устрицу.

Хорошо всё-таки на свободе, мозгоед раздери! Тут тебе и условия, и жрац приличный, и бабьё. К родным он явится по окончанию шарашки, но в рудники больше не вернётся, или будет последним лохом. А значит, работу надо сделать киши вон.

— Идеального солдата конечно, — ответил майор. — Сотруднику нарезали любой ценой раздобыть порцию прионов, либо получить её лично. Он устроил драку, разбил сыворотку и выжрал с пола.

— Еба-ать распроебанец, — философски заметил Шульга.

— И за ночь стал идеальным солдатом, — закончил Павлик.

— Только неуправляемым…

— Управимся, — уверил майор. — Отдрессируем, нормальный корм, крепкий вольер, у нас хорошие кинологи есть. Добыть живьём надо.

Они выпили ещё по несколько глотков ледяного пшеничного пива и закусили острым от соуса щупальцем. Затем Алексей снова взял наручный комп и стал в десятый, наверное, раз смотреть видео с вурдалаком, подмечая малейшие детали — как резко и быстро двигался зверь, какой дьявольской силой он обладал, как использовал когти и зубы. Что-то в просмотренном особо беспокоило его, и он перемотал назад.

— А это что за скотина в клетке? — понял наконец. — Впервые вижу такую тварь. Пушная однозначно, знатный воротник.

— Не могу знать, — майор пожал плечами. — Но могу увеличить и распечатать.

Жаль, что внештатный сотрудник заметил камеру и разбил.

— Что по снаряге, Алексей Петрович? — спросил майор. — Что просить у начальства?

— Сетемётные мины проси, — подумав, ответил Шульга. — Штук десять. Пусть закупят те, что с паучьим шёлком и волокнами титана.

— Десяток? Давай попросим больше.

— Проси, минобороны потянет. Зато едва ваш внештатный в неё ступит — она шпок, и умотала его, а потом сама свистит в эфир — квадрат один-девять-три, забирайте.

Майор засуетился, полез в наручный комп записывать. Кто-то, видимо, ему ответил, потому что он уточнил:

— Прапор спрашивает, брать липкие паучьи сети или обычные? Липкие выйдут дороже.

— Дороже — значит лучше, — рассудил Алексей. — Седатив проси хороший, ружья с транквилизатором. И команду надо собрать из парней покрупнее.

— Секретность, — вздохнул майор. — Людей не возьму. Ты, Петрович, да я, да мы с тобой вдвоём пойдём ловить. После подписки о неразглашении.

Шульга покачал головой от майорской тупости, пересел к нему поближе и по-свойски обнял за шею, пригибая голову к собственному рту.

— Нам нужны запасные люди, как в поход консервы, Павлик, — тихо сказал он. — Ваш внештатный хочет жрать. Вот на мясо его и приманим. Не своими же телами жертвовать.

— А-а-а! — догадался майор. — А вот и девочки!

В дверь робко постучали, а затем и вошли два вагинальных массажёра в халатиках, одна — брюнетка с глупо накрашенным кукольным лицом, с румянцем прямо под глазами и наклеенными ресницами, другая, помоложе, была рыженькой и пахла ванильным цветом.

— Поди сюда, — Алексей махнул рыженькой, отпуская майорскую шею.

Она оказалась послушной и очень мягкой, с тем тонким жирком едва минувшей юности, что не успел ещё сгореть в пожаре излишеств. Нежной и сочной, как живая устрица.

Дорогой дневник, это пиздец, как смешно моя милая ест, зажимая пищу обеими перепончатыми лапками, как долго и тщательно жуёт каждый кусочек, морща носик и закатывая глазки. Кормил бы и кормил. Звала она себя Тенго и была разговорчивой и шумной, как трещотка.

С большим трудом, отдыхая каждые десять минут, потому что ноги (или лапы уже?) до сих пор едва держали, а руки были слабы, я синтезировал тушку лосося, хотя она уверяла и даже настаивала, что для перекуса подойдут и черви, и лягушки, и личинки с гусенью. Что найдём, даже молодые побеги водорослей. Прости, дорогая, таких опций в синтезаторе не предусмотрено, кроме ламинарии, разве что. Зато в опциях был лосось, она недоверчиво ждала, приплясывая, затем получила и вцепились намертво.

— Кто добывал? — спрашивает. — Кто ещё живёт в доме? Родня?

— Машина сделала, — отвечаю, указывая на синтезатор. — Из белковой смеси и воздуха.

Я показал, как кладётся био-смесь, как запускается машина, и обрисовал, что рыба рождается и зреет внутри, словно в яйце. Как с ребёнком мелким разговаривал. Тенго не верила, смотрела глазками-пуговками, нюхала подолгу машину и рыбу, искала подвох. Я все думал, как подойти к главной нашей теме, но не хотел травмировать дикарскую душу, ждал, пока Тенго обгрызёт рыбий хвост и прекратит шнырять по пищеблоку с рыбой в лапах.

— Ешь! — вдруг опомнившись, подскочила ко мне дикарка, ткнула в лицо остатком рыбьей тушки.

Разумеется, сырой.

— Зачем? — отвёл её лапку.

— Для яиц надо! — она тревожилась и в нетерпении прижимала рыбу к груди. — И утьи яйца, или черепашьи, сразу с кожурой!

— Понимаешь, я могу их не выносить, — наконец осторожно решился я.

— Почему? — она сморщила шёлковый серо-коричневый лобик и насторожила ушки.

— Мы с тобой разных видов, — сказал я. — Они останутся неоплодотворёнными. Разный код ДНК.

— Ерунда, — отмахнулась Тенго. — Много слов, не понимаю. Пусти волну, они живые.

Я уже знал, что волной она называла свой электроимпульс, которым владела подобно утконосу или слепой акуле — она болтала без умолку и выкладывала всё подряд о своём народце, об их подобии биологической цивилизации, шаманизме и родовом строе, не забывая открывать шкафы и проверять содержимое. Над электронными дверцами подолгу зависала и нюхала лампочки, трогала пальцем, лизала языком и была шокирована. Эдакая водоплавающая кроманьонка янтарного мира.

— Я могу и умею сам пускать ультразвук, — сказал я, — но не головой, а машиной, такой же, как та, что делает пищу. Надо пойти в медотсек, лечь в аппарат.

— Как скажешь, господин мой Нико, — легко согласилась Тенго. — Вставай! Пошли пускать волну.

Внезапно меня взбесила её легкомысленность и покладистость, словно больше не было бед, а беспокойство в жизнь принёс не Паркинсон, а лишь она. Очень раздражала.

— Почему ты ко мне так обращаешься? — резко спросил.

— А как надо? — удивилась. — Ты — мой муж и господин, ты греешь наши яйца и вынашиваешь детей. Мой долг — тебе служить и помогать переносить тяготы яйценосца!

— Почему ты бесконечно болтаешь?! — вдруг крикнул я.

Вместо того, чтоб успокоить, эта тирада меня окончательно вывела. Честное слово, захотелось её пинками выгнать с базы.

— Молчу, мой господин, ой, Нико… — Тенго с виноватым видом опять подставила плечо.

Я был сердит и не хотел её помощи, но, срань Господня, как чудесно пахла её шубка! И я положил руку на пушистую спинку. Может и хорошо, что она решила, что замужем, будет относительно послушной. Может, не гнать её, а застроить, надрессировать под себя?

От вида крови в коридоре Тенго даже не морщилась, просто поводила с неприязнью носом и чуть подёргивала хвостом.

— Больного Братца нет в гнезде, — поведала. — Волной смотрела. Он в лес ушёл, голодный. У него нет сока, дофа-мин…

Этого как раз и не хватало. Попробуй поймать Паркинсона в лесу!

— Ничего не трогай здесь, — велел в медотсеке. — Здесь всё очень важное. Модельки молекул не трогай. В шкаф не лезь, — добавил, ибо Тенго первым делом сунулась проверять фармацею, безошибочно найдя её по запаху.

— Яды? — уточнила.

— И травы с грибами.

— Это комната шаманки, — решила тут же. — А где шаманка?

— Я шаманка.

— Ты-ы-ы-ы?! — поразилась. — А так бывает?

Видели бы вы её глазки, я не удержался и погладил пальцем по маленькому, выпуклому лбу и круглым небольшим ушам. Также имелись густые белые усы и широкий безгубый рот с чёрным носом сверху. Очень милая фауна, если не считать странного способа размножения… Я сразу вспомнил, зачем пришёл.

Включил аппарат УЗИ, лёг на кушетку, смазался гелем и стал смотреть свой малый таз.

Оба яйца теснились в выемке, внутри яиц плавали две крохотные точки, их и зародышами назвать язык не поворачивался. Яйца следовало чем побыстрее удалить, но они сидели очень крепко, со всех сторон зажатые. Можно было только пальцем залезть и потрогать. Это неприятно огорчало. Впрочем, имелся старый-добрый варварский вариант со спицей, если целые яйца я удалить не придумаю как, то проткну их и пусть вытекают.

— Я не уверен, что это мои дети, — сказал я. — Ты могла где угодно забеременеть.

Челюсть у Тенго отвисла, обнажая ряд острых зубок, а глаза стали совершенно круглыми, даже белок за радужкой показался.

— Как это? — только и спросила.

— Если тебя трахнул какой-то дакнус, то я не буду вынашивать его яйца! — язвительно ответил я.

Не знаю почему, но эта мысль казалась неприятной и обидной. Растить чужое потомство и тратить на него ресурсы своего организма я никогда не собирался.

Несколько минут она смотрела, не понимая, потом начала гудеть без умолку низким глоточным гулом, прихлопывая лапами. Я испугался, что разозлил дикарку и сейчас она нападет с шипами, которые у неё сидели в специальных чехлах в основании лап, и с которыми я уже разок познакомился самым неприятным образом, затем понял — она смеётся.

— Как такое возможно? — закричала Тенго. — Самка откладывает, самец оплодотворяет и носит! Самка за это кормит его и служит! Если бы я отложила яйца в другого, мужем стал бы он! Зачем бы ты тогда был?!

Пришлось на пальцах ей объяснить, как размножаются люди, что у нас с тентаклем ходит самец и откладывает яйцо в самочку.

— Не верю! — заявила дикарка. — Если у тебя есть свой яйцеклад, то покажи!

— Не могу! — воскликнул я нервно. — Ты его яйцами привалила! Едва поссать могу!

— Ну так и не кричи, носи детей спокойно, — деловито решила она.

Подошла на задних лапах, балансируя хвостом, как ходила чаще всего, и посмотрела на экран.

— Это они, такие мальки? Плохая маши-ина, слабая волна. Там самец и самочка, брат с сестрой, а здесь не видно.

Я гневно промолчал.

— А-а-а, вот я глупая! — сказала Тенго затем. — Ты такой злой, потому что яйценосец. Белрой тоже на Ису кричал поначалу. Это от яиц нервы, тяжело. Тебя не тошнит?

И тут я понял, что меня в самом деле мерзко и подленько подташнивает. И хочется солёного огурца, скользкого во рту, хрустящего и кисло-сочного. И мела, которым пишут на доске. Можно было бы порезать огурец вдоль, покрошить сверху мела и схрумкать прекрасным бутербродом…

Дорогой дневник. Я подтянул ноги к животу, закрыл лицо руками и заплакал навзрыд.

Ох и с тяжёлым характером муженёк ей попался, повезло так повезло. Во-первых — молчун, каких поискать, слова не вытянешь, хуже Белроя. Каждое объяснение любой непонятной штуки или слова Тенго когтями вырывать приходилось. Во-вторых — вспыльчивый и нервный. Ты скажи спокойно, чего тебе надо: камней собрать мелких, рыбы словить, червяков накопать, Тенго всё сделает. Ну, рыбу в МА ШИНЕ, пожалуй, пока не высидит, потому что сколько ни смотрела — понять не смогла, как МА ШИНА делает рыбу из пакетика вонючей жижи, которая и едой-то не пахла. Чудилось Тенго в этих делах что-то высшее, хорошо, что муж ей достался — кожаный шаман, и умеет недоступное прочим. Как и все дакнусы, она верила в Высших Яйценосцев: Первомужа, в собственной мошонке греющего целую вселенную со множеством Мировых яиц, а в них-то леса, реки, озёра и горы, со всей птицей, рыбой и зверем, а отложила те яйца Первожена, теперь она кормит Первомужа, греет тёплым дневным светом, баюкает тёмной ночной шубой. То же делать должна и Тенго.

Она оставила Нико в МЕД ОТ СЕКЕ, а сама выбралась наружу, посмотреть, что в округе сгодится на корм, кроме сухопутных зверей, которых попробуй ещё поймай. Плохо на суше! В воде она куда ловчее. Затем Тенго вспомнила, как, ловкая, ухитрилась ошибиться. По сути её даже трижды ошибиться угораздило: попасть в садок, попасть под пиявку, внезапно выйти замуж не за дакнуса. Теперь имеем, что имеем, с тем жить и приходится.

Она выкопала и опробовала съедобные коренья — с зубами можно есть и без камней, главное песок сплёвывать, вот это неприятно, как на зубах скрипит. Тенго пустила волну, учуяла в старом пне скопище личинок, расковыряла лапой и съела парочку, остальных оставила для мужа — отличные питательные соки, жаль, количество ограничено. Если МА ШИНА сдохнет, Тенго придётся целыми днями искать еду, чтоб прокормить своего господина. Главное найти шамана, который вытащит детей, иначе самец и самочка съедят его самого, как случалось у древних дакнусов, которые не умели забирать детей у отцов вовремя, или как случилось у сестры зятя Белроя, слишком поздно приплывшей с обрыбления, а муж уже и мёртвый. От первого яйца умер, ай, нехорошо! А хорошо было бы добраться к своим, там тебе и помощь сродников, и рыбы много, и шаманка, мамаша Сьё. Хорошо, что теперь есть зубы, она сможет без камней жевать детям жирные рыбьи животы.

Тенго сорвала большой лист и стала собирать туда личинок на ужин.

Песня была заунывной, звучала она вдалеке, на грани слышимости слов. Странных, рваных слов:

— Покотом, побегом, по лесу… По лицу, по бокам, по ногам,

Ветками в зубы и в волосы, г-голова гудит пополам.

Пожог, побег, повет, пор-раненный поест.

О-о!

Холодно, людоньки, холодно…

Голодно, р-родные, голодно-о!

Он очнулся во влажной известняковой пещере, сочащейся грунтовой водой, в груде прелых листьев, и понял, что сам ворчливо пел нескладную песню, тогда умолк. Он был голый, весь покрытый засохшей, зловонной кровавой коркой и собственной тёмной рвотой, замёрзший и едва живой. Тремор? Нет. Руки, лапы, что это? Не дрожали. Когти. Длинные, изогнутые. Холод. Пещер-ра, сыро, кудрявая плесень. Растёт грибница, брызжет водица. Гр-русть. Пусть. Светляки переменчивы, тлен. Он — кто тут? Кто? Он — тонет. В ознобе и холоде.

Вдруг словно по ушам ударило: раздались звуки. Он слышит слишком далеко, и шум чужих дыханий оглушает. Он знает: в их жилах и мясе дофамин. Что это? Вдруг задрожали гр-рязные руки, как тогда, давно. Когти бескр-ровно впились в огрубевшие ладони — ни капли кр-рови, лишь чистая, как ярость, боль. Ему нужна плоть. Чужая, сырая, сладкая, сочащаяся, свежим соком, в плоти дофамин. Свело пустое брюхо. Как больно, гудит голова, ломит хребет, р-распирает дёсны. Он схватился за голову — шерсть. Лица нет, не его лицо — мор-рда, маска. За что? Не делал плохо.

Он всё забыл, мозги залило, затопило горечью. Кто он? Как его имя? Не помнит…

Чу? Уши дыбом.

Идёт…

Пахнет…

Всего она делала два выхода: во вторник и пятницу, каждый длился три-четыре часа, при том, что платили-то Алине за целую рабочую неделю. Сперва ей казалось, что устроиться за Ручьём — подарок судьбы, потом привыкла к комфорту и стала считать за должное. Скажи теперь начальство Алине, что за кровью придётся ходить трижды — открыла бы возмущённый рот и честно высказала всё, что думает об их шарашкиной конторе! Хотя, если разобраться, не такой уж и шарашкиной. Платили вовремя, с надбавкой за сложность, квартиру дали в новострое, как сотруднице, под самую низкую выплату. Далеко не социальное жильё — шесть комнат, две ванные, два туалета, выход на цветочную террасу. А уж как мать гордилась и жильём дочери, и работой — не передать! С каким бахвальством рассказывала тёткам о количестве санузлов и мебели! К тому же привирала, что Алиночка теперь начальница. Тётки молча кивали — племянницу не любили и за глаза называли Локатором, потому что одно ухо у неё оттопыривалось. Кто-то, видимо, болтанул о кличке на работе, потому что прилипло. Локатор то, Локатор сё, Локатор сплетни разводит, Локатор стучит начальству. А сами-то — сука на суке злой в той лаборатории, да и на ферме не лучше. Алина со всеми разругалась и всех ненавидела, что немудрено. Особенно во вторник и пятницу, когда приходилось с ними общаться.

К работе прилагалась амуниция и предметы. Во-первых, ярко-алый защитный костюм, униформа. Ни в чём ином за пределы станции выходить не полагалось, настрого запрещали отключать станционную ксенорешётку, пока защитный шлем не напялишь, забрало не опустишь и не застегнёшься на все замки. Алина чувствовала себя рыцарем в доспехе.

Во-вторых, скутер, на котором она могла слетать на ферму, в лабораторию, и вернуться на станцию. Тут имелась сложность: кроме нее скутер брали то рейнджеры, то лабораторники, по своим делам мотались, и был он не всегда.

В-третьих — корзина, портативный холодильник. В него фермерша клала ёмкость с кровью, которую Алина относила упырям и токсикам, чтоб они подавились своими подъёбками про ухо. Там же лежала бутылка с мочой фермерши. Ею полагалось облиться не далее входа в заоведник, чтобы пахнуть для животных, как она. Тогда не трогали. Раз забыла, точнее, побрезговала обливаться, если уж сказать положа на сердце руку, так чуть не затоптали, собрались в шевелящийся комок и давай жевать доспехи. Алина крепко в тот раз испугалась — прогрызут, но фермерша отогнала зверьё метлой.

— Где моча, тупица?! — кричит.

В пизде. Хамка. Яжемать, сука некрашеная, чтоб ты сдохла.

Однако, худо-бедно фермерские животные хамку слушали, терпели конусовидный воротник и порой давались нацедить пять миллиграмм крови. Дальше дело оставалось за малым — сесть на скутер и отвезти, быстро со всеми поругаться и до пятницы ковырять пальцем в носу в управлении. Порой Алина даже скучала, отчего брала на работу вязание.

Скутер сломался на выезде из фермы — что-то стряслось с электроприводом и железная лошадка перестала заводиться. Не иначе кто-то из лабораторных упырей его испортил, возможно специально или спьяну. Алина с полчаса провозилась, включая и выключая стартер, конечно же, безрезультатно. Тогда плюнула — позвонит начальству, попросит дрон-эвакуатор для техники.

— Пешком пройдусь! — приподняв забрало, крикнула Алина фермерше, которая стояла далеко, у дома.

— Мой возьми! — предложила та. — Потом вернёшь!

— Не надо!

Фермерша пожала плечами.

Лабораторный инженер по ТБ за пешие нарушения протокола ругался, но Алина плевать хотела на мнение этого педика. Она уже дважды ходила пешком в те дни, когда скутер брали другие, и ничего не боялась. Армированный комбез давал надёжную защиту, к нему прилагался электрошокер, к тому же крупных хищников в округе заповедника выбило фермерское зверьё, от которого, в свою очередь, защищал запах мочи их хозяйки. Идти до станции было два часа средним шагом и три — совсем неторопливо. Алина была высокой и считалась хорошенькой, однако за зиму разожралась, так что прогулка не повредит. А если долго, долго, долго, если долго по дорожке вдоль вырубки, если долго по тропинке мимо известняковых пещер, долго ехать и бежать, то уже к обеду можно будет попасть в лабораторию, а потом вернуться в управление. Два часа ходьбы вместо спортзала!

С консервами вышла заминка, ибо майор упёрся:

— Не буду брать своих людей!

— Ты жопу не прятал за спины ребят? — ерничал Шульга.

Впрочем, без толку, Павлик был непоколебим. Довольно скоро приехала снаряга: внедорожник, зверь-машина с полным багажником добра, мощным переносным аккумулятором, сетевыми минами, устройствами слежения, ружьями-парализаторами, холодным оружием, с ящиком фармацеи. Была даже царь-приблуда, новейшая охранная хрень с собственным периметром. А людей не было.

— Своих бери, — категорически отрезал майор.

Шульга и сам задумывался, не поискать ли да не привлечь оставшихся охотников, но не решился. В плане контингента большой урон колыбе нанесли чёртовы мозгоеды. Забери он сейчас на ловлю парней, оставшихся при его мамке с захиревшим бизнесом — и на рогах-копытах можно ставить жирный крест. Порой удавалось ребятам добыть рогача или саблезуба, а матери — сбыть. Хорошо хоть не попрекала, ведь мать её, бабушка Лала, упокой Господи её светлую душу, была чистокровной цыганкой, а у тех принято вести мужской бизнес, если сын или муж застрял в тюрьме, что случалось нередко. Нет, так дело не пойдёт.

Выручил начальник лагеря. Узнав, что для ловли нужна команда покрупнее да посильнее, выделил своих двоих вохровцев и снял с бульдозера Сан Саныча, здоровенного бугая из зеков.

Сан Санычу, как и Лёхе, скостили срок, а вохровцы написали заявление на отпуск. Им Павлик тупо заплатил из Минобороновского янтарного фонда, половину дал авансом, половину обещал по завершению дела. Потом эти камни осядут в его собственном кармане, потому что консервам зарплата не нужна. На вохровцев Алексей без усмешки взглянуть теперь не мог, а на Сан Саныча, наоборот, старался не смотреть, чем-то ему нравился этот мрачный здоровяк с рыжей бородой, раздери тя мозгоед. Проскальзывало порою в нем, сквозь напускную грубость, что-то глубоко интеллигентское и правильное, словно вырос в хорошей семье. О себе тот не трепался, сидел повторно за тяжкие телесные. Ничего, даст бог, отделаются малой кровью, тогда Саныч выйдет по УДО, а Шульга выйдет благодетелем. Каламбур! Историю пишут победители, а он целился в яблочко.

Алексей любил пружинистую мягкость палой хвои, свежайший воздух молодого сосняка, такой прохладный ранним утром и жаркий, благоухающий горячей смолой в полдень. Любил пение птиц в верхушках, поближе к солнцу, там, где могучие секвойи возвышались над соснами, такие высокие, словно с богом говорить собрались, и тот особый тихий хруст, с которым ступали по тонким палым веткам его высокие берцы. Любил он тяжесть ружья в руке и кованых тяжёлых ножей за поясом и в нарукавье. Последние годы Шульга больше бухгалтерию вёл, чем по лесу ходил, малость обленился, но в памяти свято хранил сладкое чувство поиска добычи, нетерпения и азарта, подобное первому свиданию с красоткой, и так и эдак в мыслях бьётся: завалю, не завалю? Встреча с прекрасным, ловушка, ну, чья судьба сильнее? Погоня по кровавому следу и, разумеется, победа, когда ты первый раз целуешь её теперь податливые губы или подходишь к подстреленному зубарю с ножом в руке, для акта милосердия. Он вздохнул и понял, что незамысловато и тупо счастлив, как бывало в детстве, когда его, сопляка, отец водил на первые промыслы. От рогатых букашек на листке и червей в траве, от ветра, с запахом разжаренной на солнце крови сосен, от редких, припозднившихся нежных ландышей и молодых побегов, выброшенных подлеском. Неотвратимо и совершенно бесплатно счастлив, и не надо ни шмоток, ни баб, ни денег, ни фальшивого уважения и того подобия почёта, что имел Алексей Петрович прежде. Купить бы новую колыбу, да в ней осесть сиднем, жить охотой, быть безусловно, бесплатно, бесконечно счастливым, БББС.

Он как раз отхлебнул из термоса чаю, чёрного, терпкого и сладкого, с рюмкой коньяка для вкуса, когда на землю шмякнулся парализатор.

— Дай огнестрел, Шульга, — подходя ближе, сказал вохровец по имени Тарас, с тарасовскими же висячими усами. — Что за пукалка? С этим разве вашего брата сторожить.

— А пососать тебе не завернуть? — Шульга ухмыльнулся. — Все вопросы к майору.

— Бери, что выдали и не выёбуйся, а то пойдешь с царь-приблудой, — поддержал Павлик.

Тот быстро жрал и не курил на привалах, подобно остальным мужикам, а всегда держался на стрёме и сохранял бдительность, помня о сотрудничке. Тарас молча поднял парализатор и уселся на землю, всем видом показывая — да я ничего, я так спросил…

Приблуда весила килограмм тридцать и местилась в специальном рюкзаке с толстыми брезентовыми лямками. Самая тяжёлая часть снаряги. Первые пятьсот метров нести рюкзак было нормально, вторые — терпимо, а дальше путь становился ебаным трешем. Вохровцы, единодушно отказавшись, рюкзак навесили на Сан Саныча, отчего теперь тот, обливаясь рясным потом и такой же обильной ненавистью, замыкал шествие, а на перекурах бросал ношу первым.

— Слышь, Шульга, нахуй оно вообще? — тяжело дыша, спросил Саныч как-то раз, на тропе.

— Создаёт на расстоянии электропериметр, — пояснил Алексей.

— Не в курсе, что за поебень… — пропыхтел Саныч. — Ебал я в этой вашей хуерге разбираться, мне оно в хуй не впёрлось.

— Тебя гнус кусает?

— Нет.

— А чего?

Саныч задумался.

— Я ебу? — ответил затем. — Не кусает — и слава богу.

Шульга доброжелательно рассмеялся.

— Потому что даже комар к нам не подберётся — сдохнет на подлёте. Шибанёт любого зверя, вздумай он полезть. Можно с пульта мощность увеличить и периметр раздвинется, а можно уменьшить, и он сожмётся, но станет крепче.

Саныч ещё покумекал.

— То есть, ко мне вурдалак… этот внештатный не подберётся?

— К тебе — последнему, — заверил его Шульга. — Если заряд не сядет, а он не сядет. Царь-приблуда!

Больше Саныч не гундел, тащил царь-приблуду, потея с чувством гордости и безопасности.

Вохровец Тарас нёс сетевые мины, за плечом — два ружья с транквилизатором, а в руках держал экран от коптера чуть больше стрекозы, который жужжал у края периметра, спереди, снимал кусты на прогалинах, валежник с буреломом, да поросшие сырыми, обильными бородами мхов стволы вековых секвой и сосен. И поросший грибами скелет рогача.

Путь лежал, само собой, в лабораторию, но сперва Шульга планировал привал. Найдёт укромное местечко, нагреет кашу на микропечке, поле снимет, запустит коптер повыше да рассмотрит округу получше, как и что, нет ли где вурдалака. Хотя, учитывая пропавшую утром ручейницу, о чём майору сообщили по рации, сытый Макс где-то отсыпался. А был ли он сытым? На видео они видели бездонную бочку…

Вохровец дядя Коля, битый жизнью хрыч с хитрым лисьим прищуром, далеко за полтинник, тащил фармацею, как Шульга называл патроны к парализатору, яды, сонники и да, аптечку первой помощи. В далёком прошлом дядя Коля был медиком. Также его нагрузили специальным электрическим ошейником и электрической же клеткой на вакуумной подушке, лёгкой, но и в свёрнутом виде объёмной. В прошлой жизни, как сам говаривал, он читал офтальмологию в медколледже, а в охрану его загнала нужда — первым сдох колледж, за ним — политическая партия, при которой хрыч начал харчеваться. Социальный фонд кормил посредственно, тем временем дочка принесла в подоле двойню внуков. Позор? Нет, потребность в отдельном жилье для них и стимул к действию для деда. Хобби дядя Коля имел активное, был чёрным археологом и социалистом. Работал в лагере не без энтузиазма, за что его не любили зеки, да и коллеги, что греха таить. Тарас, к примеру, парень из бывших ментов, держался ближе к майору, чем к нему.

На вторую ночёвку стали заранее, затемно, у опушки, на половине пути от карьера. Инструктаж по обращению с амуницией Шульга провёл с консервами в первый же день. Показал, как и что устроено, минимально надрочил. Показал объект на распечатанном фото, а видео утаил. Многие знания консервам — многие печали.

— Ты и ты, двое, — сказал Шульга, ткнув в вохровцев пальцем. — Поставьте сетевые мины вокруг стоянки, четырёх по квадрату хватит. Я периметр расширю, а потом сожму, как вы вернётесь.

Они с майором переглянулись.

— Как далеко можно безопасно отходить? — спросил Тарас.

— Пятьдесят метров, — не моргнув глазом, ответил Шульга. — Один ставит — второй страхует с парализатором. Увидите зверя — сразу двойной заряд в него, а сверху усыпить. Не ссы, мужики, — добавил он, глядя на их вытянутые рожи, — во-первых, я так носорога брал. Во-вторых — царь-приблуда работает.

Словно в подтверждение его слов, что-то гулко стукнуло и затрещало справа, в подлеске. Все, кроме Саныча, похватались за оружие и бросились на звук, но это была всего лишь ксенолисица, крупный, взрослый лис. Оглушенный электрополем, он хаотично дёргал ногами. Затем медленно встал, как паралитик, и убрался, волоча лапу. Добивать его никто не стал. «Пушнина пропадает», — подумал Алексей, но вслух произнёс:

— Механизм защиты ясен? Вперёд, выполняем задание. Ставите мины по квадрату, возвращаетесь, и сразу поле сужаю.

Он выключил его полностью, едва понурые спины вохровцев скрылись между деревьями.

— Проснись! Ну же! — она в отчаянии тряхнула Нико за плечо, но тот крепко спал, отравленный пиявкой с именем ШПРИЦ.

Тенго с омерзением отшвырнула её, приникла к груди мужа. Дышал он мерно и тихо — живой. Тем временем чужаки приближались, нужно было прятаться.

— Я спасу тебя, слышишь? — едва не плача сказала она, хотя знала, что муж её не слышит. — И тебя спасу, и яйца!

Она юркнула вбок, отбежала недалеко и притаилась за твёрдой машиной — НА-СОС. Рядом валялся БРЕ-ЗЕНТ. Забившись под оттопыренный край, легла навзничь, вжалась в НАСОС спиной и лапами, выпустив полупустое своё брачное оружие, смотрела краем глаза, что творится, изнывая от беспокойства о семействе. Убежать в лес Тенго не могла — садок не пускал. В гнездо вернуться — тоже. Оставалось, как детёнышу, сидеть неподвижно и ждать. В детстве с ней такое случалось, однажды в общину забрался ящер и стал вскрывать гнёзда одно за другим, кувшинки рвал, дома портил, а кого из родичей ловил — лопал заживо. Пока ещё шаманка Сьё приплыла, пока его задурманили и обездвижили — малышам пришлось прятаться и дышать через раз, потому что сразу три дома затопило.

«Не войдут», — мелькнуло в мыслях, ведь и сама Тенго выйти не могла: муж объяснил, что в большом садке ТОК, как кожаные называли невидимую силу искры, которая журчит как ручеёк во всём живом, но в ПРО-ВО-ДАХ гудит водопадом и даже убивает, как искрители древности. Только пришлые умели всё, наверное, среди них был шаман или даже искритель. Тенго с ужасом наблюдала, как они МАШИНОЙ отключили ручеёк, откусили замки длинной острой штукой и вошли с грохотом, не прячась и не таясь.

Было их четверо, и каждый нёс ОРУ-ЖИЕ с ядом и ПУ-ЛЯМИ. Она выхватывала отдельные слова, как рыбу из потока, отчасти не понимая, зато чутко улавливая эмоции.

РЕЙН-ДЖЕ-РЫ. Иногда внутри её сознания рождался тот либо иной образ слова, словно пиявкин яд подсказывал, который тоже ШПРИЦ, а эмоции она и раньше ловила. Эти были поражены. Эти были злы и кого-то искали. Они имели право сюда зайти — считались своими. Но не для Тенго.

Рейнджеры стали ходить по гнезду и кричать. Один выблевал, видно, съел что-то гадкое. Кажется они решили, что это муж сделал то, что они увидели внутри, потому что Нико сразу связали гибкими штуками: лапа к лапе, а потом ещё и завернули в тонкую твердую шкуру его безвольное тело. Замирая от страха, Тенго пустила волну, но яйцам ничего не угрожало. Рейнджеры пока не поняли, что виноват Больной Братец, а не её драгоценный яйценосный муж и господин. Может, если узнают, что Нико вынашивает, то отпустят его? Стоит ли выпрыгнуть и закричать «Он с яйцами!», или лучше дальше прятаться?

— Диспетчер! — сказал один в собственную лапу, видно, с Первомужем говорил или с Хранителями, как и полагается шаману, значит, шаманом и был. — Диспетчер! Код три ноль семь! Повторяю, три ноль семь! Нужна развёрнутая группа!

Кажется, Высший ему что-то ответил, раздалось ворчание, бурчание и треск, затем шаман опять закричал:

— Это чёрт знает что, но есть выживший! Да! Инфобокс. А лучше клетку… Подозреваю, он это и сделал.

Высший снова разворчался. Озёрной-то шаманке, старой Сьё, Первомуж ни разу вслух не ответил, как и Хранители, всегда только в голове говорили, и Тенго ужасно возбудилась от любопытства. Она вылезла из-под брезента, чтоб лучше видеть, слышать, и хоть что-нибудь понять. Слово ИН-ФО-БОКС она представила как твёрдый, тесный пузырь, в котором бьётся, запертый, не в силах выбраться, её драгоценный муж и господин, а клеткой кожаные называли садок. Она чуть не заплакала от горя и беспокойства.

— Высылай группу с техникой!

Шаман просил у Первомужа новые МАШИНЫ и клетку, чтоб запереть и забрать с собой её Нико! Один, без неё, он точно не выносит яйца, он будет неправильно питаться и нервничать, а если и выносит, то дети его съедят. В нём росли особые дети. Тенго не раз пускала в них короткую волну и знала, что у них будут острые зубы и сильная волна. Им нужна мать, им нужна будет шаманка! Требовалось действовать, и срочно. Тенго только недавно использовала весь брачный яд, теперь шипы её были пусты, как выброшенные на берег старые ракушки. Положим, одного РЕЙН-ДЖЕ-РА обездвижить кое-как сможет, если напрыгнет повыше, но остальные трое? Те, что сейчас кричат и суетятся внутри дома?

Думай, Тенго! Что ты можешь ещё? Разве что волновидеть дальше их всех… Им нужен Больной Братец, а не муж, который ни в чём не виноват. Пусти волну-ка, жёнушка!

Она внутренне собралась, закрыла глаза и пустила волну как могла далеко, осматривая, ощупывая окрестности. За нею, сразу же, вторую — ещё сильнее и дальше. И третью, тонкую и самую длинную, острую как СКАЛЬ-ПЕЛЬ, о который поранила перепонку. Ею и нащупала новых кожаных, пока далеко, но у тех была своя МАШИНА, ОРУЖИЕ и КЛЕТКА. Плохо дело, Первомуж уже направил помощь к РЕЙН-ДЖЕ-РАМ. Сильный у них шаман, что тут скажешь. Но Тенго не собиралась сдаваться. Она схватилась лапами за уши, зажмурилась изо всех сил и снова послала волну.

Больной Братец метался в пещере за оврагами, пел о смерти и грусти, вдруг лёг, завозился, пытаясь зарыться в листья — продрог. Вскочил и снова лёг, его горло сводило стонами и плачем — выл.

— Встань, — тихо сказала Тенго.

Братец не услышал, а сжался в комок, подобрав лапы и хвост. Конечно не услышал, ведь волна не умела передавать голоса.

— Встань, — упрямо повторила Тенго, мучительно напрягаясь.

Больной Братец в самом деле поднялся и осмотрелся по сторонам, настораживаясь. Он услышал?!

— Вернись в старый дом, — сказала Тенго.

Но Братец снова лёг и свернулся. Он не слышал её слов, просто мучился, и Тенго разочарованно уронила волну.

Тем временем из дома выскочил один из рейнджеров и крикнул шаману:

— Стас, иди сюда! Просто глянь, он их жрал!

— Не пойду, я блевать буду, — отказался шаман. — Я группу вызвал.

Рейнджер подошёл к нему, оба зависли над её несчастным яйценосным Нико.

— Это же человек? — спросил кожаный.

— Ёбу дал? — возразил шаман. — Ты видел таких людей?

— Но он в униформе… — не понимал тот.

— Может, он как волк в сказке про Красную Шапочку, бабушку сожрал, а потом надел её очки и чепчик… Вон, жирный какой…

— Смотри! У него электронный блокнот в кармане! Нафига вы его плёнкой примотали? Теперь не достать.

— А как обездвижить было? Вдруг очнётся? В клетке размотаем. Но если это человек, то я — папа римский.

«Глупые, вы поймали не того!» — хотелось крикнуть Тенго. Им нужен был Больной Братец, и они его получат.

Тенго зажмурилась, хотя глаза у неё уже болели так, словно собирались лопнуть, и голова болела, и лапы немели от чрезмерных усилий, даже нос пустил струйку крови, её слизнула языком. Она бросила последнюю волну через ВЫРУБКУ, через лес, поле, овраги, пустые и полные пещеры, и вновь нащупала Больного Братца. Тот спал, угревшись в листьях, метался и дрожал во сне.

— Встань! — твёрдо сказала Тенго, и Больной Братец вскочил на ноги.

— Иди ко мне, — сказала Тенго.

Тот принялся озираться. Он слышал её!

— Иди в гнездо, — сказала Тенго, но тот колебался. — ДО-ФА-МИН! — добавила она, вспомнив заветное слово.

Больной Братец опрометью выбежал из пещеры и бросился вскачь.

Он слышал голос, что звучал в голове, но там всегда и всё звучало, слишком много, он слышал и не слушал — пускай. Больно, скука, о-о-о! И как здесь сыр-ро, в логове. Зачем? Он тут — зачем? Тянуло в сырость. Раз плохо, др-рожь. Устало тело, не его, устало, спать. Как холодно, как сводит брюхо, нет запахов, есть звер-ри, ходят, дышат, в тех мало важного, того, что надо, нужны незвери. Где все? Во сне не больно и бывает сыт, и даже помнит имя.

— Встань! — голос снова.

Где он? Где?! Р-рвать, жрать, заткнуть! Мешает, как овод гудит, как укус. Р-раздражал.

— Сюда! — звал голос.

Куда бежать? Не видит его глаз тела, не слышит его нос плоти, а ухо — стука сердца. Нет никого, но голос есть — бьёт его током, требует подняться, он увечит, больно, боль! Р-р-рвать…

Чу? Плоть?

Жена Стаса работала диспетчером у них же в отделении, там и познакомились. За Лизой, смешливой, изящной и такой общительной, ухаживали все рейнджеры по очереди, но Стас ухитрился оттереть коллег, хоть и потратился. Те, олухи, просто грубо подкатывали, а он на кривой козе подъехал с умом — цветы, конфеты, на все праздники подарки, причём нехилые. То часы подгонит на восьмое марта, то на Пасху торт в два этажа, на именины купил супервизор, это всё и решило, Лиза согласилась на свидание.

Дальше было просто: Стас пел и танцевал, как павлин в брачный период, может, голос и нехорош, зато хвост каков! Всего себя показывал с лучших сторон, тщательно прятал плохие, ту же ревность, а других рейнджеров отделения обрисовывал скверно. Словно случайно обмолвился пару раз: Мойша, дескать, пьёт, частенько с будуна приходит и работает через силу; Антон — гуляка, бабник, уже в разводе и алименты платит; Томаш норм пацан, только в тотализатор поигрывает, отчего всегда без денег. Один лишь Стас в отряде пуп земли и сладкий приз, мечта любого диспетчера.

В любви все средства хороши. Сработало, стали встречаться, потом с родителями перезнакомились и весь официоз прошёл терпимо, те приняли выбор сына и дочери. Сотрудникам-молодожёнам Ручей давал льготы: месячный оплачиваемый отпуск, жильё вне очереди, минимальные платежи по ипотеке без первого взноса, плюс хорошие подъёмные новой семье. Прикинули вдвоём — по деньгам получалось весьма прилично.

— Поженимся? — спросил Стас словно в шутку, но всерьёз.

Лиза ничего не ответила, только губы надула — плохо позвал, некошерно, нарушил все каноны. Как скажешь, моя королева, всё ради тебя. Он купил янтарное колечко, к нему же в тон — браслет, запасся букетом огромных разлапистых ромашек с вкраплениями деликатных васильков, и повторил всё заново, теперь — в кафе, под аплодисменты других посетителей. Встал на одно колено, протягивая коробочку, а Лиза заплакала и согласилась.

На свадьбу не тратились, скромно расписались в присутствии ближайшей родни и свидетелей с работы, наелись шашлыков и суши в ресторации да укатили на моря. Они были счастливы самым обычным образом, как и все молодые семьи в Ойкумене: ссорились и мирились, что-то выясняли, в чём-то уступали, притирались друг к другу, обучаясь управлять моторным катером быта. Лишь одно обстоятельство Стасово счастье омрачало: однажды он увидел товарища, Антона, выходящим из его подъезда. Того самого, разведённого, с маркером «ходок».

— К кому забегал? — спросил Стас.

Антон замялся, отвёл глаза и что-то промямлил, вышло неловко. Получается, ходил к нему? Пока его дома не было? Лиза всё отрицала, но Стас уже держал ухо востро, и на работе, в управлении, подметил, что Антон к её столу подходит чаще, чем следовало, и не всегда по делу.

С тех пор Стас жизни не имел и мучился адски. Одна его часть желала выяснить начистоту, насколько он рогат, чтобы понять, пан или пропал. Спала с Антоном Лизка, или ему мерещится? С другой стороны, пока Стас ничего не знает, то этого «ничего» вроде как и нет. Насколько надо это знать? Он купил и поставил скрытые камеры в спальной и гостевой комнате, одна ютилась в глазу игрушечного медведя, вторая притворялась лампочкой в системе климат-контроля. Но, судя по записям, дома никого не было в рабочее время, а если в графиках случался разнобой — жена занималась своими делами. Казалось бы — успокойся, всё путём, но нет, Стасу мерещилось, что его хитро обманывают, может, на кухне вакханалии устраивают или прямо в прихожей.

Ладно, Стас спросит Антона напрямую. Подойдёт и в лицо задаст вопрос: ты с ней спишь? А дальше станет действовать по обстоятельствам. Убивать обоих и в тюрьму садиться он не собирался, но к драке морально приготовился, хотя частенько приходило в голову, что попросту придумал всё и накрутил ненужного и лишнего от ревности, такое уже бывало в его с бывшей девушкой отношениях. а на деле-то и нет ничего, мало ли к кому Антон мог забегать? В доме жило с десяток общих коллег, комплекс-то ручейный…

Шеф вызвал рейнджеров внеурочно, когда ребята уже готовились сдавать смену.

— Пропала наша сотрудница, — сказал он, — не вернулась из-за Ручья. Должна была забрать контейнер с препаратом и отнести на биостанцию. Ферму мозгоедов она покинула в восемь сорок.

— Локатор, что ли? — спросил Мойша. — Я вижу — нет Алинки, хотя с утра мелькала.

— Тем временем лаборатория не отвечает на телефонные вызовы со вчерашнего дня, — продолжил устало шеф. — Возможно слетела связь, а возможна и внештатная ситуация. Идите туда, проверьте, всё ли хорошо, в чём проблема, что случилось, о результатах сообщите диспетчеру. И Алину ищем, — шеф вздохнул, — безусловно.

— Кто за старшего? — спросил Томаш.

— Стас, — подумав, ответил шеф. — Как самый благонадежный.

Стаса повышение не обрадовало, он переглянулся с ребятами. При лучших раскладах такое задание означало, что домой он вернётся только к ночи. Не выдержал, бросил взгляд на Антона, но курносое и губастое лицо товарища ничего не выражало. Что же, задание получено — надо приступать к исполнению.

— Я слыхала от сестрицы Исы, она — от мамки, а той шаманка Сьё рассказала, которая подслушала Хранителей. Однажды Первожена захотела сделать Первомужа самым счастливым, таким, чтобы счастья хватило на все уголки мира! Рассказать?

Нико грустил, а может, ещё от яда не отошёл, но слушал рассеянно и плохо, смотрел куда-то в угол ПИЩЕ БЛОКА, теперь тоже разбитого и сломанного, с кусками мёртвых тел на полу, словно умел пускать волну, и что-то там, в углу, выискивал, но Тенго знала, муж не умеет волновидеть, только глазами видит, которые ещё и БЛИЗО РУКИЕ, а на одном АСТИ ГМАТИЗМ. Ничего, зато красивый. Сейчас Нико источал печаль и тревогу, и она как могла его поддерживала: совалась под руку, и ела вместе с ним невкусную рыбу по имени КОН СЕР ВА, потому что главную машину Больной Братец тоже сломал, и развлекала историями. «Заодно и научу самому важному, — думала она, — а то, вроде, и шаман, но знает только кожаное, а про то, как мир устроен — совсем ничего…»

— И поплыла Первожена искать сияющую ракушку, одну во всех водах. И отплыла от Первомужа так далеко, что видно уже не было, ещё чуть отдалится — супруг и господин её перестанет искрить во тьме! Как можно бросить яйценосца? Но та подумала — рискну. Оставила его, поплыла на Край Воды и ухватила со дна яркую ракушку счастья!

Она радостно запрыгала, словно сама такую ракушку ухватила. С какой-то стороны так и было. Теперь Тенго семейная, она получила цель и смысл, а не как раньше. Правильно сестрица Иса из гнезда выгнала. А вот ел её Нико плохо, наотрез отказывался от полезных личинок, предпочитая пустую пищу кожаных, которой осталось совсем немного.

— Свет счастья пронизал её, но счастье сменилось ужасом: она потеряла Первомужа и не знала, как быть. Поэтому стала одно за другим откладывать яйца во тьму, рассылая во все стороны, пока последнее не осветило в холоде вод лицо её грустного супруга и господина, который искал её много эонов. Она потянулась за ракушкой счастья, но та давно потерялась среди яичного света. «Ничего, — сказал Первомуж. — Я выношу мировые яйца и обрету этим счастье для всего живого». С тех пор Первожена никогда не бросает его, чтобы не грустил. И я тебя не брошу!

— Звезды появились не так, — сказал муж и вздохнул.

— А как?

— Газ, сжатие, термоядерная реакция.

Он сказал много слов, Тенго ни единого не поняла, хотя старалась, ни единого образа не возникло, хотя ловила, видно, муж говорил слова, которых сам не понимал. Тогда подлезла под руку, чтоб погладил. Тенго заметила, что он любит гладить её густую шубу и всегда веселеет, как нагладится.

Ночью кого-то из лесных обитателей долбануло периметром, судя по рёву — ксенобыка. Звуки, раздавшиеся затем, сказали Шульге, что оглушённую скотину нашёл саблезуб. Не успел тот окончить поздний ужин, как и сам стал ранним завтраком для некой твари, ещё более яростной и злой. Внештатный пожаловал? Алексей уповал, что тот угодит в одну из ловушек. До самого рассвета вокруг периметра ревела, рычала и плакала хищная ночь. Никто в лагере не спал — слушали кровавую рапсодию гиблого леса. Лишь на рассвете шум стих, а Шульга ненадолго забылся.

Утром первым делом обошел ловушки и старые добрые стальные капканы. Сопровождал его Павлик, единственный из всей компании, кто официально носил огнестрел, и Сан Саныч с царь-приблудой на спине. Вохровцев оставили собираться. После того, как группа побывала на биостанции, Шульга начал расставлять не выборочно, а все до единой ловушки, бывшие в наличии. Также перестал выключать царь-приблуду, чему не раз уже порадовался, как и сейчас, потому что туша саблезуба оказалась обезглавленной и рядом лежала куча дерьма.

Одна ловушка стояла пустая и нетронутая, словно сотрудничек был в курсе дел и умел обходить сетевые мины, вторую попусту испортил годовалый ксеноволк, которого удавило паучьей сетью — не на этот вес сеть была рассчитана. А вот в капкане лежала нога. Просто нога, без остальной туши, задняя правая лапа, грубо отгрызенная. Очень специфическая, с острейшими, твердейшими когтями. Шульга не мог сказать, какому хищнику она принадлежит, но жопой чуял — нога майорского внештатного сотрудника.

Все молча встали вокруг. Шульга почесал густую кудрявую бороду, которой зарос в считанные дни, отчего стал похож на истрёпанного жизнью Будулая. Плевать.

В самой по себе конечности ничего особого и не было. Лапы звери порою себе отгрызали, чтоб вырваться, сбежать и сдохнуть в лесу от ран, не в силах больше защититься и охотиться, разве что ксеноволки кормили своих калек. Удивляло Шульгу другое: это была уже ВТОРАЯ задняя правая лапа, которую он нашёл в капкане за последние несколько дней. И если первая лапа, найденная намедни, охотников обрадовала, то эта напугала.

— Я когда-то на куриной фабрике работал, — пробасил Саныч. — Машина кур рубает, и по разным конвейерам, на упаковку, разные части идут. По одной ленте — только правый окорочок. По другой — только левый. И кажется, что все куры на ферме — одноногие мутанты.

— Мы не на фабрике, — с досадой сказал Шульга и сплюнул сквозь зубы. — Слышь, майор, их может быть двое? Трое? Если да, то у нас проблемы.

Павлик взглянул на Алексея увлажнившимися глазами.

— Он один, — ответил счастливым тоном.

— Идём дальше, — бросил Санычу Шульга, забирая в мешок и капкан, и лапу. — Иди вперёд.

Саныч тяжело потопал, громко хрустя ветками и сгибаясь под весом царь-приблуды, Шульга подождал, пока тот отдалится, а сам приблизился к майору.

— Чего ты лыбишься как поц? — негромко спросил. — Говори, Павлик, я своей башкой рискую. Таких зверей много?

— Один.

— Что за хуйня с ногами?

— Регенерация, — пояснил майор. — Это же идеальный солдат. Представь таких взвод, дивизион. Его крайне сложно убить, он самовосстанавливается, понимаешь?

Алексей осмыслил и вздохнул. Он совершенно не разделял восторга своего спутника. Чем больше мест «воинских подвигов» внештатного сотрудника он находил, тем больше сомнений в его голове селилось. Но, что поделать, не в карьер же возвращаться, срок мотать до седых яиц? Да, зверь жесток, умён, силён, но тем слаще станет победа, когда удастся его взять. Всё-таки хорошо, что местами этими Алексей раньше хаживал, и был достаточно предусмотрителен, чтоб заныкать там и сям пару схронов, один такой он вскрыл. Небольшой, однако, с пистолетом чувствовал себя спокойнее.

Они вернулись в лагерь.

— Собираемся, — велел Шульга, — пока внештатный ранен — надо преследовать.

Он пошёл впереди, подмечая капли крови, сперва частые, после — редкие, вскоре и они прекратились. Слишком быстро. К счастью, оставались сломанные ветки подлеска, клочья шерсти в кустах, следы остальных трёх лап, и помёт, который попадался так часто, словно зверей в самом деле было несколько.

Следы вели к оврагам, за которыми начиналась известняковые холмы с карстовыми пещерами. У оврагов нашли объеденный падальщиками безголовый скелет в обрывках комбеза — недавний. Рыжие муравьи уже добрались до него и теперь обгладывали белые кости, но мох нарасти не успел.

— Он в одной из пещер, — сказал Шульга. — Тарас, пускай свой коптер.

Вохровец запустил стрекозу, Алексей с майором прилипли к экрану.

Стрекоза полетела по склону, вдоль холмов, поросших белыми цветами и кривыми соснами, вдоль заболоченого ручья, фиксируя птиц, насекомых, растения и серые камни. Добралась до пещер и стала нырять в каждую по очереди. Зверь нашелся в третьей с краю. Он залёг далеко, не мог видеть и слышать группу, он был плохо различим через крохотную камеру коптера, дающую всего лишь рябое изображение, но Шульгу пробрала дрожь от его вида и от того, что обе задние лапы, точно такие, как та, что валялась в мешке, были на месте.

— Ах ты, дьявольское отродье… — пробормотал Алексей. — Подведи-ка поближе камеру…

Тарас подвёл стрекозу к куче палых листьев, в которых лежал монстр, но зверь настороженно поднял голову, затем молниеносно вскинулся и сбил её ударом лапы — всё потухло.

— У меня есть запасной коптер, запускать? — спросил Тарас.

— Не надо…

Дерево было са-а-амым высоким, влезть на такое — подвиг во имя Первомужа и, отчасти, необходимость: снизу волна тормозилась деревьями, искажалась каменными скалами. У яйценосного её супруга и господина Нико имелся КОМПАС, но не было КАРТЫ, отчего они свернули не туда и по заросшей тропе выбрались к такому же заросшему лесному пруду. Компас был не так уж виноват: она сама чуяла манящую воду, оттого и сбилась. Тем временем, до озера оставалось много дней пути. Дела обстояли неважно, от пиявкиного яда дети росли слишком быстро, скоро могли вылупиться, а они не успевали вернуться к общине. К тому же, РЮКЗАК Нико набил стишком туго, медленно бежал и быстро уставал, а теперь и заплутали.

Не дело дакнуса — лазать по деревьям. Пустите Тенго в воду, такое мастерство покажет!

Она не сразу разобралась, как ползти, чтоб не упасть и двигаться вверх, но потом приловчилась. Следовало делать медленные плавательные движения, при этом цепляясь когтями, а потом подтягивать задние лапы и упираться на хвост. Перепонки между пальцами теперь не помогали, а мешали хвататься за сучки и выемки, но Тенго упрямо цеплялась и постепенно стало получаться, хоть вся испачкалась в древесном соке и коре.

Нико остался где-то далеко и давно пропал из виду, как в легенде. Ай, нехорошо! Она села, чтоб отряхнуться в развилке ветвей, как вдруг на неё, хлопая крыльями, с хриплым криком и клёкотом напрыгнула здоровенная птица, в половину её ростом, а как крылья растопырила — стала ух, какая страшная! И быстрая, как змея. Тенго едва смогла отскочить от удара и удержаться на ветке, но летучка раскрыла здоровый загнутый клюв, и снова бросилась атаковать, крича на весь лес. Видно жила тут в гнезде, и решила, что враг ползёт за яйцами.

— Тенго, что там? — завопил снизу муж.

Ах глупец! Кричать нельзя, это не озеро, мало ли, кто явится на звуки?! Каждый миг, пока Тенго здесь, он подвергает опасности себя и яйца. За беспомощного Нико Тенго сильно испугалась и, не иначе как от страха, что-то сделала.

Всякий дакнус по природе беззуб и безобиден, брачное оружие не в счёт, к тому же, попробуй попади шипом по быстрой летучке! Разве что шаманка Сьё могла запеть и усыпить врага. Раньше бы Тенго попыталась убежать и спрятаться, но теперь пиявкин яд изменил её. Она распушилась как шар и стала собирать крохотные искры из воздуха, из дерева, из мха на коре, ведь искра есть во всём на свете, и Тенго потянула её своей шубой, искра сама потянулась к ней, а потом сама не поняла, как сделала живую блескавку. Просто трескучий огонёк вдруг появился в сжатых лапах, в сплетённых пальцах, и вырвался наружу. Бах! Запахло грозой. Птица сложила крылья и кубарем свалилась вниз. Тенго сама чуть не свалилась от неожиданности, но заставила дыханье успокоиться, собралась с силами и полезла выше.

Цеплялась и думала, ведь не может она стать искрителем? Те жили только в легендах, ни сама Тенго, ни даже бабка её отродясь таковых не видали, лишь старейшина, голосистая Зу рассказывала, что, когда только вылупилась на свет, в общине был один, такой старый, что скоро ушёл к Хранителям Яйца. По слухам, живой искритель был в Солёной общине, гонял акул, но кто поплывёт в такую даль, поднимаясь руслами рек и подвергаясь опасности, чтоб проверить? Один холостяк уплыл вверх по реке, впадавшей в озеро, да так не вернулся. Все в общине думали, что погиб в пути, пока солёные по большой кувшинке не передали, что добрался, но внезапно там у них женился, уже и с яйцами ходит, так что останется в море. Старейшины тогда уж попросили хорошо его кормить и не лупить, как сами, случалось, лупили. А как иначе? Ужасно непутёвый был самец, обрыблением не занимался, жениться не хотел, по мелочи работал на сборе водорослей…

Почти на верхушке нашла гнездо жужелиц и съела, сколько могла, только с собой набрать было не во что. А когда вылезла так высоко, что ветки стали гнуться под её тяжестью, уцепилась за ствол, зажмурилась и пустила волну, всматриваясь в волнующееся под нею море леса, и дальше, сколько хватало сил. Верхушка раскачивались, и Тенго словно плыла по воздушному течению. В синей пустоте кружили птицы, ветер в самом деле нёс и баюкал их, подобно воде.

В стороне, откуда они пришли, что-то ярко светилось и двигалось, она послала тонкую волну и поняла — это кожаные несли МАШИНУ, которая создавала блескавку гораздо сильнее той, что получилась у Тенго. Искали её мужа? Она без устали жмурилась, приоткрывала рот и раз за разом пускала волну в поисках озера, пока, наконец, не поймала тонкую волну большой кувшинки старейшин, даже слабое эхо услышала — голоса неразборчиво сердились. Когда совет сердился — в домах всегда громко было, дома по общим корням передавали, а те дакнусы, что не смогли прийти лично, могли послушать, как обрыбление не ладится ибо губка развелась, жрёт икру, снова кто-то выпустил. Жаль, так далеко не слышно новостей. Но теперь Тенго знала направление! Она споро спустилась к мужу, и путь вниз занял гораздо меньше времени, чем наверх. По дороге нашла гнездо злой летучки с двумя большими яйцами, одно сама съела, второе взяла в зубы и понесла Нико.

Тот сидел со своей шаманской штукой и делал пальцами знаки. В неприятности не лез, врагов не привлекал, хвала Хранителям — не убегал, а то сестрицын муж, Белрой, дважды терялся, пока шаманка не заговорила. Хорошо, что птицу общипал и съел, значит не голодный.

— Устал? — спросила она. — Как на счёт перекуса?

Они прошли с полдня и опять встали. Конечно же, Нико с яйцами, потому и тяжело! Тенго усадила его отдыхать, и тот сразу полез в БЛОК-НОТ. Он писал там ДНЕВ-НИК. Пускай, раз нравится, хоть и пользы нет никакой от такого занятия, лучше бы яйца чесал или вылизывался, а то Тенго сама его лижет, чтобы шуба хорошо росла.

Она снова бросила мужа и, пуская мелкие волны, чтоб удостовериться в безопасности, пошла к пруду неподалёку, ведь еда сама не найдётся.

В воде лежал огромный зверь, обдирал камыши, черпал водоросли и жевал бесконечную жвачку, иногда поворачиваясь тушей. Над водой торчал его косматый горб и голова, над нею кружило облачко гнуса, а зверь лишь ушами поводил, да, судя по засохшей на лбу тине, иногда опускал морду в воду. Кажется, он жил в пруду всё свтлое время года, а с холодами переходил на тёплые места, потому что огромные рога его покрылись мхом. При виде Тенго зверь вяло пошевелился, глаза с отвисшими веками выражали презрение к мелкому хищнику. Пускай! Он не был любопытен ей как мясо, не представлял опасности как враг, вздумай зверь подняться — Тенго успела бы сбежать, а вот лягушки её вполне интересовали. Они были шустрыми, но Тенго — шустрее, она быстро хватала их и сразу прикусывала у основания головы, хорошо быть с зубами, её дети родятся с зубами, и дети их детей, они принесут общине пользу. Снулых лягух увязывала травинкой лапка к лапке. Собрала здоровенную вязанку!

— Поешь! — попросила она Нико, и тот, наконец-то, перестал капризничать.

— Давай, — согласился.

Счастью её предела не было, Тенго показала, как расправиться с лягушкой и, прыгая вокруг, смотрела, как он ест, сперва недоверчиво и осторожно, затем — в охотку, потом сама доела мягкие животики, которые Нико не понравились, а зря. Так, понемногу, приучила его к вкусной и полезной пище.

Выбрасывать консервы муж, тем не менее, не стал, а переложил в дупло и сверху запихнул своими шкурами, которые раньше носил, а теперь ему не надо стало — своя шерсть хорошая отросла, не мёрз по ночам, но Тенго всё равно его грела. В рюкзаке остались маленькие МА-ШИНКИ и шаманские яды, идти сразу стало легче, в тот день они прошли много. Если искроволна находила на пути хищника — останавливались и прятались, либо обходили далеко по кругу.

Тенго шла и думала, что стала совсем взрослой, редкой умницей и Почтиискрителем — её муж и дети в полном порядке. Когда-нибудь умрут они с Нико, но дети в озёрной общине и долгие годы спустя продолжат играть в искрожену, которая смогла вернуться домой и привести своего яйценосца.

Дорогой дневник, это пиздец. Намедни начал расти широкий, лопаткой, хвост — мои метаморфозы продолжались. Копчик дико чесался и я весь крестец раздёр, а изогнуться как следует, чтоб зализать, не мог — яйца мешали, в самом прямом смысле. Они существенно подросли, отвердели и опустились, даже немного выглядывать стали. Хожу вперевалочку, как пациент с хромотой Дюшенна, бегаю медленно, на четвереньках передвигаюсь чутка быстрее, чем традиционным способом, но так рюкзак не понесёшь. Как-то несправедлива, если честно, эта незапланированная беременность с первого и единственного секса, о котором в памяти остались только страх и неловкость. Я понимаю, что чувствовали невинные девицы в средневековье, которых похищали и насиловали: за что такое, как с этим жить?

Зато милая моя шустра и подвижна за двоих. Заботится Тенго даже чрезмерно, но, глядя на её старания, я порой грущу о потере человеческого облика. Неужели я обречён прожить остаток жизни среди её диких примитивных соплеменников? Чем мне там заниматься? Я не терял надежду: пусть детёныши вылупятся, а уж тогда попробую заняться поиском антидота. Не просто так я взял с собой реактивы, центрифугу и малый портативный анализатор в водонепроницаемых пакетах. Вдруг подходящие материалы найдутся?

Думаю, я понял, почему с Паркинсоном случилось то, что случилось, и почему такого не произошло со мной.

Во-первых, из всех нас он получил наибольшее количество сыворотки. Во-вторых, он отхватил её в чистом виде. В-третьих, он изначально был больным и дурковатым. Однако, сперва сыворотку получила Тенго, значит, на игле осталась её кровь, которую уже я получил совместно с сывороткой. Поранься я не иглой, а куском стекла, к примеру — стал бы подобием Макса. Милая называла его больным братцем, а сыворотку — пиявкиным ядом.

Но у Тенго, кажется, есть собственные адаптанты, которые поладили с прионами препарата самым позитивным образом, усилили её собственную адаптацию и улучшили гомеостаз. Кто из невольных «подопытных» выиграл — так это она. Обрела зубы, усилила электромагнитный импульс, сперва я думал, что зачатки телепатии тоже появились, потом отнёс дополнительные некие способности, в частности, угадывание слов, к тем же усиленным процессам в коре головного мозга. Намедни поразила меня тем, что собрала статическое электричество и трансформировала в электрический разряд, по её уверениям, такими способностями владели воины древности, так что моя глупенькая жена теперь воин. Обосраться. Жаль, не вышло обследовать Тенго подробнее, когда была возможность. А теперь её и нет.

Что же вышло со мной? Вследствие отсутствия лаборатории могу лишь предполагать. Скорее всего, прионы крови Тенго определили меня как самца, а прионы выделенной сыворотки адаптировали к потребностям вакантной половозрелой самки в зоне доступа, а затем и к яйценоству, которое, в свою очередь, ускорило метаморфозу. Потому что яйца ДЕЙСТВУЮТ НА МЕНЯ САМЫМ СТРАННЫМ ОБРАЗОМ! Я не шучу и не преувеличиваю.

С одной стороны они реально мешают передвигаться, сковывая движения и прыжки, также по утрам меня всё ещё тошнит. Но с другой — вбрасывают в кровеносное русло эндорфины, потому что мне приятно их наличие и, вдвойне приятно при поглаживании. Чёрт побери, да я с ними счастлив! Я люблю мои яйца всем сердцем! Всё идёт естественно — до безобразия, и это порядком пугает.

В пути у нас времени много, а милая моя говорлива чрезмерно, если не запретить ей трещать, без устали выкладывает свои представления о мире и делится подробностями жизни своего народца, при всей примитивности, довольно-таки разумного, пусть у них нет ни письменности, ни технического прогресса.

— Я хочу пройтись в тишине вон до той скалы, — порою просил я, и Тенго убегала вперёд, чтоб добраться первой.

— Да ты что, я молчунья! — обижено говорила она оттуда. — Самка должна кричать чем погромче и почаще, чтобы все её услышали, быть голосистой и уметь постоять за себя и мужа, самая голосистая на старости войдёт в совет старейшин! Моя сестрица — так непременно, её никто перекричать не может!

Дорогой дневник, кажется, мне повезло, ведь рыбаки могли поймать её сестрицу…

— А самцы в совете есть? — спросил я, потому что не совсем понимал, к чему готовиться.

— Это самый почётный яйценосей общины! — как нечто разумеющееся сказала милая и выпучила глазки. — А иногда ещё шаман, если он самец.

На ночлег мы устроились в валежнике — во время урагана могучая сосна рухнула с корнями, теперь они топорщились во все стороны, словно щупальца, готовые схватить добычу. Под ними прятался лаз в глинистую полость, глубокую, прохладную и сухую. Я потыкал туда палкой, но никто не выскочил.

— Здесь безопасно, — сказала Тенго, зажмурившись и оглядевшись своим сканером, как умел их народец.

Мы залезли под сосну и как-то сразу нашли в глине отличных червей, светло-розовых, сочных и лёгких, буквально проскальзывающих между губами. В последний раз с таким удовольствием я кушал бургер-терияки в KFC. Уверяю, дорогой дневник, черви были не хуже, и я вмолол какое-то дурное количество, пока не понял, что, в принципе, сыт.

Когда совсем стемнело, я заткнул вход рюкзаком и улёгся на боковую, такой усталый, что сразу бы уснул, не начни Тенго лизаться. Шубе она уделяла много внимания, если не болтала, то чистилась, и сразу после ужина занялась своей гигиеной, а затем и моей. Вылизала уши снаружи и внутри, морду и лапы, не скрою, было так приятно, что я стал мурчать — горло само по себе издавало низкие рокочущие звуки. Потом грудь, живот, покрытый самой густой шерстью, и ниже, ещё ниже… Вот тут я испугался и стал её отпихивать.

— Подожди, — говорю. — Там не лижи!

— Чего это ради хранителей? — удивилась. — Это же мои яйца!

— Знаем мы эти штучки! — покивал я. — Сейчас налижешься, тентакль вылезет, прионы тебя знают, куда ты мне яйцо отложишь на этот раз, я и этих ещё не выносил…

Она загудела, смеясь, я тоже немного погудел в знак осторожной шутки, но продолжал опасаться эдакой интимности.

— Какой ты глупый, а я сперва-то думала, что шаман и всё знаешь! — воскликнула Тенго. — Расставь-ка лапы.

И я расставил, дорогой дневник. Отчасти из любопытства, а отчасти — помятуя об отравленных шипах в основании её лап. Я, всё-таки, изнасилован и похищен, дело всякого похищенного — повиноваться… Головка Тенго склонилась к моему паху и шершавый язычок лизнул выпирающие яйца. Срань господня, как же стало хорошо от движений её быстрого и влажного языка! Не знаю, с чем сравнить острые уколы наслаждения и фейерверк прекрасных чувств, с кокаиновым приходом, или прошлогодним человеческим ещё сексом с анилингусом в дорогом массажном салоне? Нет, тот секс даже в подметки не годился моим искромётным ощущениям — я словно в цветущих райских садах очутился. Больше ни о чём не думал, просто мурчал и постанывал, изгибаясь и прижимая её голову к своему паху, а затем крепко обхватил Тенго за спину обеими задними лапами и прижал ещё крепче. Оба яичка напряглись и ещё больше выдвинулись навстречу горячему и влажному, восхитительно-шершавому языку милой, и до кончиков усов накачали меня эндорфином. О, продолжай, дорогая Тенго, не останавливайся, умоляю! Мне хотелось, чтобы это длилось вечно. Однако, вот последняя плёская волна острейшего наслаждения окатила меня всего, и отступила, унося с собою мелкие камни и ракушки, оставляя за собой чистый и гладкий песок спокойствия и довольства.

Мы уснули, свернувшись большим клубком. Дневные мои мечты о Нобелевской премии за открытие адаптанта, о возвращении в социум, цивилизацию и родную среду обитания стали казаться мне нелепой чушью.

Шульга ладонью вытер кровь с лица и бороды, пультом врубил приблуду и перевёл дух. Зверь ушёл.

Безголовый майор лежал, широко раскинув руки, одна так и держала стаканчик, накрепко в него вцепившись в последней судороге. Земля под ним напилась щедрого подношения и стала чёрной, на траве дрожали рубиновые брызги. Алексей сидел ближе всех, вот его и окропило. «Чувак помер счастливым, — подумал он. — С чувством победы, в мечтах про орден, с кайфом опостограмившись. Даже испугаться на успел…»

Чего нельзя было сказать о консервах. Дядя Коля стоял смертельно бледный, его нижняя губа мелко тряслась, отчего он походил на огорчённого старого пса, вдруг получившего от хозяина по морде вместо мозговой кости со стола. Тарас сцепил руки и дрожал всем своим крупным телом, бесконечно озираясь по сторонам, рот под вислыми усами приоткрылся. И только Саныч держался норм, стоял у майорского трупа почти такой же, как всегда — нагруженный рюкзаком, с мрачной складкой между мясистым лбом и круглым коротким носом.

— А ну-ка, что тут у нас… — Шульга присел на корточки и пробежался по карманам, положил на землю нож и винтовку, снял наручный комп майора.

Тот был забит барахлом. Довлели кофейные картинки «с добрым утром», трогательные дневные зайцы и украшенные серповидным месяцем «спокойной ночи» от пожилой уже мамы Павлика, мемасики для женщин майора, тупые и маскулинные мемасики для товарищей. В «Действии» нашёлся паспорт, документы на дом, на второй дом, оружие, даже доступ в заповедник. Алексей стал искать скрытые файлы и нашёл папку с порно, в котором превалировали трансы, но вкраплялось и БДСМ.

— Фу, блядь, фу, нечисть, — сказал дядя Коля, приходя в себя. — Нахера ты это смотришь, Петрович?

— Заткнись, — бросил Шульга.

В порнухе пряталась ещё одна папка, та была под паролем и зайти никак не получалось. С отпечатком пальца Шульга справился — просто взял равнодушную, пока ещё тёплую майорскую руку и приложил. Но следом выскочило окошко «введите цифры», и для Алексея всё заканчивалось. Ни одна из придуманных комбинаций не совпала.

— Так, все идёт назад, в колонию, — сказал вернувшийся к жизни Тарас. — Там ксенорешётка.

— В хуёнию, — огрызнулся Алексей. — Ты взял задаток? Нужен и расчёт. Или ты думаешь, что вояки с тебя свой янтарь обратно не стребуют?

— Я жить хочу, — гнул Тарас. — Я сам отдам задаток, на хуй он мне, мёртвому?

— Завали хлебало.

— Тебя никто старшим не назначал, — поддержал коллегу дядя Коля. — Покажи-ка документ, в котором написано, что в случае гибели начальника группы ты принимаешь полномочия!

— Вот мои документы! — Шульга развёл руками. — Я здесь бил зверьё ещё в те времена, когда у тебя на баб стояло. Кочай бренчать, как хуй в бидоне! Надо дело делать.

— А где печать? — осведомился Тарас.

Шульга подпрыгнул, словно пружина разогнулась, и врезал со всей силы в мясистый нос. Тот с хрустом сломался, Тарас осел на землю, но сразу встал, вытирая усы ладонью. Дядя Коля отступил на пару шагов. Шульга тряхнул кулаком.

— Ничего личного, — сказал с улыбкой. — Чисто рабочий момент.

Он оглядел консервы, нет ли новых признаков бунта. Затем взял майорскую рацию, думая, как связываться с его коллегами и что говорить. Возвращаться в карьер Алексей не собирался, он мысленно уже построил заново на годы вперёд свою жизнь и был готов даже пуститься в бега, лишь бы не долбить проклятый мрамор. Вдруг рация сама завибрировала в руке.

— Соло, приём! — сказала рация.

— Соло вне радиуса, — ответил Алексей. — Несчастный случай на охоте. Группу веду я.

Рация замолчала.

— Приём, — добавил Шульга.

— Кто говорит? — спросила рация другим уже голосом.

— Хуй в пальто, — ответил Шульга. — Нужна амуниция, чтобы выполнить задачу.

— Есть возможность взять объект живьём? — спросила рация.

— А если мёртвым? — уточнил Алексей.

— Тогда нужен труп целиком, — ответила рация после паузы. — Но оплата минимальная. Труп мы сами можем.

— Значит живьём. Этот зверь — то, о чём ты и мечтать не мог, — сказал Шульга. — Он принесёт тебе погоны генерала.

На том конце замолчали. «Вдруг погоны в хуй ему не впёрлись, — подумал Шульга, — может есть уже…»

— Так что вам надо? — уточнила рация. — Приём?

Шульга оглядел враждебные, настороженные лица консервов, и перечислил всю необходимую снарягу.

— Янтарь умножь на два, расценки изменились. — добавил он. — Не ссы, генералом станешь — отобъешь поболее.

Баю-баюшки, бай-бай,

Спи, зверёнок, засыпай.

Придёт вкусный дурачок,

Сунет в пасть твою бочок.

Сунет в пасть твою бочок

И нажмёт на кадычок…

Баю, баю, не боюсь,

Зубки остренькие — кусь!

В бок я лапками упрусь -

Рёбрышко парное — хрусь!

Баю-баюшки, бай-бай,

Потихонечку глотай.

Не спеша грызи, зверёк,

Есть ещё окорочок.

Баю-баюшки, баю,

Дурачок уже в раю,

Потому что в твою пасть

Посчастливилось попасть.

А-а-а-у-у-у…

В колдовство, привороты и сглаз Женька не верил, зато верила его мама. Женьке казалось, что для человека с высшим образованием, пусть и лингвистическим, предрассудки такого рода неприличны, потому что на поверку у любой потусторонней и необъяснимой магической хрени находились простые и естественные причины, кроме, пожалуй, двух загадок.

Первая: как Наташа Сурикова могла сойтись с этим чмошником из фиксиков, то есть, инженеров технического отдела, а не с ним, Женькой, который весь из себя красавец и герой?! Мама считала, что это приворот, потому что лучше Жени парня не сыскать. Он фыркал и отмахивался — техники не по этим делам, в плане магии они способны разве что микросхему припаять да принтер заговорить. Однако это было очень странно. Соперник едва до плеча Женьке дотягивал ростом, носил толстые очки и был ебланом: другие фиксики выяснили, что он тырит домашнее хрючево из лотков в холодильнике, словно не было синтезатора прямо рядышком и бесплатной кухни-фуршета в цокольном этаже. А уж там — всё вкусное, поваров сразу двое плюс один сушист, жри от пуза. Нет, чудилу тянуло к чужой, принесённой с собою хавке, то пирожок у народа пропадет, то котлета, однажды, блядь, гороховую кашу выжрал! И действовал скрытно. Не из жадности, а от несправедливости пропаж фиксики взъярились и кругом натыкали скрытых камер, но вор был хитёр, явно имел навыки и ни разу не попался. Тогда Семёныч, предпенсионного возраста фиксик, попросил жену нажарить ему куриных отбивных, густо пропитал их «Каролинским жнецом», поставил в холодильник и стал ждать. По диким воплям, неукротимой рвоте и последующему коллапсу злодея и вычислили. Даже не били — и так досталось как следует, а уж прославился на всю контору, кличку получил — Гороховый вор. И вдруг предмет давних Женькиных симпатий, Наташа, начинает встречаться с Гороховым вором! Мистика, не иначе.

Вторая: почему на их участке постоянно творится какая-то хрень, которой на чужих участках нет? Он пытался обсудить это с Жулем, но у того, как и в случае с первой загадкой, было неприятное объяснение. По мнению напарника хрень творилась там, где появлялся сам Женька, она была особенностью восприятия личной Женькиной реальности, отчего отображалась в общей действительности, подобно кипе у еврея-ортодокса, которую тот всегда несёт на себе и с собой, куда бы не пошёл.

— Просто измени точку зрения, — советовал француз. — Сбрось свою шапочку.

Горохового фиксика он подозревал в наличии огромного члена, а чтоб проверить и убедиться, в этом ли дело, предлагал заманить его в сауну. Гороха с собой наварить, чтоб точно пошёл. Оба варианта Женька с негодованием отверг.

— Где Жуже? — спросила диспетчер Юки, просунув голову в дверь комнаты рейнджеров. — Шефиня зовёт.

Женька пошёл с четким ощущением грядущей «шапочки», и ничуть не обманулся.

— Повезёте группу безопасников на биостанцию, — сказала Татьяна Игоревна. — Там что-то дикое. Четвёртый отдел сперва сотрудницу потерял, затем четверых рейнджеров, и только следующая группа нашла кучу тел в разной степени сохранности и вызвала подкрепление, потому — максимальная готовность.

— Опять… грибок? — спросил Женька.

— Повреждения для «грибка» нехарактерные, — ответила шефиня, сарказмом выделив грибок. — Этот объект представляет опасность для экосистемы и людей, он должен быть уничтожен.

Она включила и показала им видео, от которого Женька прихуел, да и Жуль, кажется, не меньше. В лесу и заповеднике они повидали всякое зверьё, только к вурдалаку их жизнь не готовила. Что ж, придётся подготовиться…

— Мальчики! — окликнула Татьяна Игоревна, и оба обернулись. — Вы уж там поосторожнее.

К полудню воздух так наполнился небесной искрой, что всякий раз, когда Тенго пускала волну — шерсть вставала дыбом по телу, а в голове что-то стискивалось. Муж сказал — внутри ЧЕРЕП-НОЕ ДАВЛЕ-НИЕ.

— Первожена сердится, — сказала она, прислушиваясь к миру и себе. — Скоро ух, как заругается, как блескавки метать начнёт! Надо найти укрытие.

В грозу дакнусы прятались на дне, в домах, и пережидали в безопасности гнев Сотворцов. Изредка случались трагедии — зазевается кто-то на поверхности, притянет блескавку шкурой, тут ему и конец. Зато перед грозой отлично ловилась рыба, потому и рисковали, плавали наверх, чтобы запастись как следует.

Поскорее бы накормить Нико форелью. Теперь он хорошо питался, ел всё, что ловила Тенго, отчего его шерсть блестела, он пребывал в хорошем настроении и прошел для яйценосца много. Если бы согласился выбросить РЮКЗАК, то пошли б ещё быстрее. Зачем ему в озере эти МАШИНЫ? Рыбу они ловить не могут, улиток разводить не станут, стенки дома вместо губки не оближут. Бесполезные вещи.

Тенго не теряла надежды сделать Нико настоящим дакнусом. А вдруг и он однажды пустит волну, если Тенго будет его учить? Тогда муж сможет сам охотиться и кормиться.

— Приоткрой рот, — объясняла она, — совсем чуточку. Прижми язык к нёбу и ти-и-ихо гуди…

Он всё делал правильно, но безуспешно, Нико оставался совсем беспомощным. Он даже не боялся, что в него попадет блескавка, и тогда погибнут яйца! Кажется, приближение грозы не чувствовал.

Как назло им не встретилось подходящего убежища, только барсучья нора, совсем бесполезная — положим, хозяина Тенго парализует, но Нико не пролезет в проход, ещё застрянет, а если не застрянет, то внутри им втроём с барсуком будет тесно. Как бы не пропасть всей семьёй…

— Стой, — велела.

Она зажмурилась и пустила длинную, тонкую волну, осматривая округу. Сухая берлога — но с хищником, не годится… Пещеры? Слишком далеко, не успеть, тоже не подходит. Вдруг увидела малую воду, а рядом что-то знакомое… Кажется, у них будет укрытие от грозы! Впрочем, весьма странное…

Она торопливо повела Нико за собой, и к первым небесным каплям успела к ручью.

Дикий дом, кувшинка, угнездился у самой воды. Тело росло глубоко в грунте, там и зимовало, а снаружи пузатился створчатый бутон. Такое случалось, когда детку от корня уносило потоком при наводнении. Бывало, что и детёнышей у нерадивых родителей уносило, но кувшинки — чаще, за ними попробуй уследи.

Дикий дом представлял опасность, эту кувшинку оторвало от корней давно, дакнуса она отродясь не видела, хотя, как могла что-то видеть, если и глаз у неё нет? Питалась, чем Хранители пошлют, а её никто не ел, несъедобную. Губки не знала, вкусной пищи и какашек — тоже, вот и выросла себе, и торчит, растопыренная. Все лепестки мясистые и жёсткие, покрытые волосками, прозрачных окон, как у домашних, вовсе не было.

— Дикий дом! — с гордостью пояснила Тенго.

— Близко не подходи, — осторожно сказал муж, останавливаясь поодаль. — Это цефалот, хищник растительного мира. Хотя, технически, двоякодышащий моллюск. Они растут у водопоев, ловят мелкое зверьё. Хап! И нет косули. Ишь какой здоровый…

— Это мелкая, — отмахнулась Тенго. — Вот у нас в озере знаешь какие кувшинки?

Она храбрилась, чтоб приободрить мужа, но и сама боялась дикаря. Как он себя поведет? Ведь Тенго не шаманка, чтоб заморочить песней. Она не помнила историй, в которых кто-то приручал дикую кувшинку, да и не видела их раньше, знала только домашних, сызмальства к губке приученных. Дикарей никто не одомашнивал? Ну что же, значит, о ней расскажут и такую историю.

Тенго приблизилась к бутону, вполне большому, чтоб вместить их обоих на время грозы, и положила лапу на волосатый жёсткий бок.

— Откройся! — приказала, посылая волну.

Кувшинка открылась неправильно, слишком быстро, и схватила её — цап! Тенго шмякнулась на мягкое влажное дно и ушибла хвост. У неё возникло странное чувство — ДИССО НАНС — ощущение жилья, и, одновременно, ужасное беспокойство — дом был домом лишь по форме, не по сути: непослушный, запущенный и грязный, зловонный и полный слизи. Его никто не чистил, не чесал и не кормил, и вот теперь дом замкнул её внутри и тянул к ней бордовое грязное сосало самым угрожающим образом! Тенго выпустила шип. В крайнем случае, решила она, просто врежет по сосалу и парализует его, но тогда бутон замрёт и Нико не сможет забраться! Нет, так действовать не годится… Тенго прижалась к склизкой стенке, чтоб сосало не дотянулись, собралась и послала волну к вросшему в землю телу дома с сердцем и желудком.

— Я своя, — шепнула она.

Дом не понял и не поверил, что взять с дикаря? Он по-прежнему пытался заглотить Тенго как обычную и привычную пойманную добычу. Снаружи вопил и пинал бутон Нико.

— Выплюнь, уёбок! — кричал муж и бил стенки дома лапами.

Вот глупый, как тебе поможет шум? Кувшинку разве что зубатый ящер может вскрыть или о-о-очень большая рыба, а у Нико даже яда не было.

Она собралась и распушилась, как тогда, на дереве, вспоминая и вызывая испытанное ранее чувство. Искра забегала по шерсти, закололо в пальцах и Тенго сцепила лапки.

Бах! Маленькая блескавка вырвалась с треском и врезалась в сосало, то отпрянуло и сморщилось, но тут же потянулось снова. Глупый голодный дом!

— Не смей! — строго сказала Тенго и сжала лапы.

Шерсть так напиталась предгрозовой искрой, что блескавки получались сами по себе, почти без усилий. А вот контролировать их силу Тенго пока не умела. Трысь!!!

Белая блескавка врезалась в хищный рот. Сосало задымилось, обожжённое, и с писком уползло, сжавшись в морщинистый валик, такой же, как у домашней кувшинки. Теперь дом боялся ее и раздумывал, не выплюнуть ли невкусного злого зверя. Не давая кувшинке опомниться и решиться на это, Тенго подошла к сосалу и испражнилась в него, как делала всегда. Ела она мало, стараясь досыта кормить мужа, так что дому досталось совсем немного экскрементов. Растерянная кувшинка проглотила непривычную пищу и замерла, раздумывая, что же это, такое вкусное, ей дали. Шершавой губки у Тенго не было, и она поскребла стенку лапой. Дом, в котором она жила с сестрицей Исой и её семейством, очень любил чесаться. Этот тоже завибрировал, от удовольствия пуская светоискры.

— Я своя, — опять сказала Тенго, посылая волну к телу в корнях. — Откройся! Получишь вкусной пищи.

И кувшинка робко раздвинула лепестки, разрешая странной добыче хозяйничать.

Дорогой дневник, это пиздец. Я уже думал, что остался в гиблом лесу один, но выяснилось, что народец Тенго давным давно приручил цефалотов и использует в качестве жилья. Испугался я страшно по началу, чуть кирпичей не наложил. И ножом кувшинку ковырял, и пинал, и тряс — всё без толку, будто банковский сейф вилкой открыть пытаешься. Вцепился в цефалота, дурак дураком, тем временем дождь пустился нешуточный, полило как из ведра, потекло по шерсти, того и гляди смоет, ведь маленький ручей превратился в быструю речушку, в которой я стоял по колено, цепляясь за ворс хищного растения. Осознание того, что милую сожрали, родило острое чувство горя и утраты, которое тут же подавилось беспокойством о яйцах. Что теперь делать, я даже не представлял, но продолжал напрасные попытки открыть бутон. Здесь электрический резак нужен был или бензопила! Вдруг цефалот раздвинул волосатые лепестки, и Тенго, живая-живёхонькая, помахала изнутри лапкой. Не просила о помощи, а звала к себе: лезь сюда. Я и полез. Протиснулся между лепестками и бутон тут же плотно закрылся — типа проглотил. Универские ботаники вскрывали дохлых цефалотов, так говорили, что у этих сейфов мощнейшие мышцы, как у моллюска, так что технически, кувшинка не растение, просто их так называли из-за цветка, который, технически, даже не цветок, а створки.

Внутри воняло падалью и было темно, как в заднице у дьявола. Если бы милая не искрилась изредка, я б её и не увидел. Но вот она поскребла стенку, и та мягко завибрировала, по ней цепочкой побежали крохотные жёлтые искры, и стало чуть светлее. Милая чесала цефалота изнутри, а тот кайфовал.

— Как ты это делаешь? — поразился я.

— Дом выделяет слизь, вечно пачкается и чешется, — пояснила она. — В озере мы губок держим, те ползают по стенкам, чистят и скребут, тогда внутри чисто, а дом доволен и светится. А этот губки отродясь не знал. Представляешь, как ему зудит?

Я с опаской положил лапу на стену и тоже почесал. К большому изумлению, стенка мягко задрожала, потянулись новые огоньки, стало ещё светлее.

— Ты должен его покормить! — сказала Тенго, пальцем показывая на сморщенный, подобно анусу, рот в центре цветка.

— У меня ничего нет, — перепуганно забормотал я. — Консервов не оставил…

Тенго загудела, смеясь, я тоже с нею погудел.

— Дурачок, дома любят наши экскременты, они от них… — она запнулась, подбирая слово из моего собственного лексикона. — Кайфуют!

Если б я имел коня — это был бы номер! Если б конь имел меня — я б, наверно, помер! Наши биологи с ума сошли бы от радости, обладай моими знаниями. Однако, судьба обделила их возможностью насрать в рот хищному растению-моллюску, а меня — нет. Я присел над сморщенным анусом и навалил туда от души без ложной скромности — давно терпел. Цефалот покорно сожрал подачку, пожевал морщинистыми губами, и вдруг весь заколдобился, дрожа, а слизкие стенки осветились сотнями огоньков-искорок. Стало совсем светло и почти уютно, если не считать некоторой липкой грязи. Когда-то, ещё в студенчестве, я жил в квартире с кухонькой такого размера — ровно на двоих, плюс тараканы.

Снаружи бушевала стихия: гремел гром, трещал лес, бурлил бешеный поток воды, в который превратился скромный ручеёк, барабанил проливной ливень, но волосатому бутону с телом-амфибией, сидящим глубоко в почве, всё было нипочём, а нам — вместе с ним.

— Кажется, ты нравишься кувшинке больше, чем я! — с восторгом воскликнула Тенго и радостно запрыгала. — Это значит, мне достался домовитый муж, что большая редкость!

Есть нам было нечего, что очень тревожило милую, но, быстро осмотрев наше убежище, она не нашла ничего, пригодного для еды, а нырять в бурлящий поток побоялась.

Мы тщательно вылизали друг другу морды и устроились на живом и мягком, хоть и липком «полу».

— Как вы в них живёте? — спросил я.

— Отлично живём, — Тенго с умным видом покивала милой, усатой головкой. — Будь мы в озере — к нам ходили бы гости и этот дом ещё как подрос бы. Чем больше дакнусов в него испражняется — тем больше кувшинка. А в дом Совета Старейшин мы всей общиной испражняться ходим — так надо. У них огромная многокомнатная кувшинка, очень высокая, с переходами и сильной волной, аж с моря ловит. Такую старейшинам самим не прокормить, помогать приходится. Это обязательно для всех. И остатки рыбы тоже годятся.

Мы помолчали. Я осмысливал услышанное. То, что какие-то ферменты в кале дакнусов особым образом пёрли цефалотов — дело объяснимое, имей я прежние лабораторные возможности, смог бы выяснить, какие именно, но о социальной подоплеке тут же придумал анекдот!

Встречаются два дакнуса.

— Ты откуда? Я вот с яйцами.

— Да срать ходил в Совет Старейшин, налог отнёс.

— И я им срать хотел! Да собственный дом проголодался, жене идти пришлось.

Я загудел — теперь смеяться выходило только так.

— Что? — спросила Тенго.

Анекдот показался забавным и я рассказал, но милая не стала смеяться, кажется, не поняла соли.

— И что? — настойчиво повторила она. — Мы тоже будем срать в Совет, как иначе?

Я чуть не умер от смеха. Тенго не понимала иронии ситуации, зато была рада, что рад я, и мы погудели вместе.

— А губки ползают по стенам и чешут дом, — рассказывала она сонным голосом. — Тогда и чисто, и не пахнет. Садок для рыбы можно вырастить, как ловушку. Это когда просто шишка в полу, а там водичка. Ты поймал форель — и туда. Живая рыба долго хранится. А в другую шишку жевальные камни складываем. А в третью — водоросли. Ну, нам с тобой камни не нужны, у нас с тобой — ы-ы-ы-ы — зубы. И АТ-МО-СФЕРУ создаёт, дышать. Выделяет воздух. А на зиму впадает в спячку с нами вместе, только воздух делает, и сны передаёт по корням.

— Да ладно! — воскликнул я. — Как кино?

Я уже показывал ей видео: музыкальные клипы и эротику, а то не верила, что люди размножаются иначе. Она задумалась.

— Ну да, только лучше, у вас в машине просто смотришь, а во сне — ты словно там. Хорошие сны, без хищников. Прошлой зимой смотрели льды и крабов, так скучно было. А этой зимой хороший сон, про рыб в солёных рифах и морских крыланов, они тоже с яйцами ходят. Так интересно, как птенец вылупится, а родители его кормят!

Она опустила лапку и почесала мои собственные выпирающие твёрдые яйца, отчего по телу мгновенно разлилась волна удовольствия.

— А бывает, губка убежит у кого-то, и давай вредить, — сказала Тенго затем. — Вот, весной, на зарыблении, чья-то потеряшка на икру налезла и много съела. И так уже не первый год! Старейшины сердятся, виновного ищут и ругают. Глаз да глаз за нею нужен. Хорошо, что губки медленные, а то бы рыбу выели.

— А чем ещё вы занимаетесь? — спросил я.

Тенго с радостной готовностью открыла рот, рассказывать, когда в бутон что-то врезалось с грохотом. Тряхнуло сильно, мы даже подпрыгнули с перепугу. Кувшинка закачалась, затрещала глубоко внизу, но выдержала удар и устояла. Тенго зажмурилась и послала ультразвуковую волну во все стороны.

— В нас деревом попало! — крикнула она. — Поток бурлит, валежник тащит. Держись!

И вцепилась всеми лапами в мягкий пол. А я не успел, и при следующем же толчке шмякнулся на хвост, как мешок с мукой. Удары посыпались один за другим, снаружи грохотала вода и тащила древесные стволы и сучья. «Погибнем», — успел подумать. Всё вокруг тряслось, скрипело и стонало. Створки сжались плотнее, цефалот напрягся, изо всех сил цепляясь за камни и корни. А потом бушующая вода вырвала его из земли и потащила за собой.

Люди вкусные, сочные, надо! Не их — так животных, искать больших, чтоб мозга много. Но. Людей вкуснее соки, да. Пусть больно бьются, пусть кусают и жгут его тело, вкус! В их головах полно хорошего — дофамин. Потому что разумные.

Его звали Макс, он вспомнил, как выел голову того, последнего. И полегчало! Помнить стал. Того, что послал Макса за сыр-рой… Сыро-ваткой! Он дрался и добыл. И выпил. Кем стал?! Животное, мерзость, больное животное! И раньше жил один, никого не любил, без родни, без друзей, теперь совсем изгой. Вдруг самку вспомнил и самца — чуть близкие, найти бы? Грусть. Но зачем искать, раз есть нельзя, а нужен дофамин? Других людей найти бы. Он нюхал, слушал и не слышал — жаль. А то б убили, тоже хорошо — тишина, покой, забыться. О-о, тот Макс, что сидел внутри, в душонке, он сам искал смерти, хотел исчезнуть, а вер-рнулся! Выл. Не мог ни сдохнуть, ни в себя прийти. Затих, забылся в звере.

Шёл по следам тех, злых и вкусных, что сперва поймали, да сбежал. От которых вспомнил имя, но сбился вдруг. Нашёл больших тупых зверей, топтали, били, злы! Макс тоже зол, и бил, и рвал, и жрал, и гнал! О-о-о, как тяжко жить, как голодно. Бежал за ними — хоть добыть. Вдруг дождь пустился. Вода потекла по морде, он пил, срасталось тело. Зажили раны, но весь больной остался, боль с ним всегда, и тремор, и страх, что не найдет людей. Устал, отстал, не видно, запахи слабы. И вдруг нашёл других. Так много…

Зверя отбросило выстрелом, или сам отпрыгнул? Тут же загрохотали пулемёты в железных руках спецов, посылая свинец в тяжёлую стену дождя, туда, где темнело упавшее тело.

— Граната! — гаркнуло в наушниках.

Женька услышал выход и взрыв. Оглох. Отряд палил в противника из всех стволов сразу, щедро рассылая смерть вокруг, а широкая тропа и пропитанный влагой подлесок поглощали её. Во все стороны летели скошенные ветки и листья. Затем стрельба стихла, и только дождь по-прежнему хлестал из равнодушных ко всему на свете туч. Неужели всё так просто кончится? Нет, на земле тела не было, лишь лежало искрошенное выстрелами бревно. А зверь исчез, растворился в листве, палили впустую…

— Отставить!

Группа заняла круговую оборону, спрятав Женьку с Жулем за спинами. Вперёд он не лез — ума хватало, стоял и слушал, как звенит в ушах, глядел на железные горбатые спины людей-роботов и головы в закрытых шлемах людей-роботов. Женьке впервые в его взрослой жизни рейнджера было пиздецки страшно иррациональным детским страхом, и стоило больших трудов этот страх не показать, не облажаться перед группой. Все напряжённо всматривались в дождь.

— На девять часов! — крикнул сканерщик, и пулеметы заговорили снова, басовито зачастили тяжёлым языком.

Вурдалак выпрыгнул из-за туши рогачихи, но не напал, просто вильнул в сторону и скрылся в стене дождя. Высоко над головой пророкотал раскат грома, длинная белая молния с оглушительным треском разорвала пополам небо.

— За ним! — приказал главный. — А вы стойте здесь, — бросил рейнджерам.

Половина спецов пустилась в погоню, могучие фигуры экзоскелетов с грохотом скрылись за пеленою ливня в зелёной чаще. Кажется, они догнали вурдалака, потому что снова засвистели пули, сотрясая и кроша подлесок, загрохотал гранатомёт, и сразу же раздался вопль:

— Сука, я триста! Филипп, уёбок! А-а-а…

Филиппом звали гранатомётчика, кажется, попал в своего. Женька бросил взгляд на товарища — Жуль был собран и сдержан, без малейшего следа паники он высматривал противника. Вдруг схватил Женьку за шею и прижался к уху ртом:

— Малой, — зашептал, отключив микрофон и наушник, — просто греби отсюда, слышишь? Беги на базу, прямо сейчас, ты ж совсем пацан, вся жизнь…

— Я рейнджер, — отрезал Женька зло.

Напарник улыбнулся с особенным оттенком теплоты и хлопнул по спине.

— Хуеджер.

Дорогой дневник, это пиздец. Я простился с жизнью в который раз с тех пор, как Паркинсон устроил апокалипсис в моём уютном мире. А ведь сидел бы в своей лаборатории, в свободное время собирал бы свои модельки молекул — отлично занимает, по выходным ходил в цивилизацию, а там — в массажный салон и на концерт. Блаженная скука! Святая рутина! Надеюсь, Макс сдох, впрочем, спросить всё равно было не у кого, мы с милой ушли достаточно далеко для того, чтобы проклятый придурок пропал с её радара. Кстати, говоря о радаре, я практически не шучу.

Трясло нас и бросало нешуточно, однако природа готовила цефалота к таким катаклизмам, и судно потерпело минимальный ущерб, если так можно выразиться. Моллюск потерял пару щупальцев-листьев, поломанных валежником, но створки лишь в одном месте треснули — милая сказала, что это ничего и зарастёт. Течь была минимальной, воду цефалот поглощал и выбрасывал. Однако, кажется, всё равно ушибся и обалдел. Когда буря стихла, а валежник прошел стороной и самораспределился, цефалот не стал цепляться корнями и закапываться в землю, а просто закачался на воде.

— Я на разведку, — сказала Тенго, — может, сильно дом побило и сдохнет…

Она вручную раздвинула створки и рыбкой нырнула, только круги по воде и пошли, а кувшинка замерла в приоткрытом виде. Я осторожно вскарабкался следом, цепляясь когтями за стенки, высунул голову и осмотрелся.

Вечерело. Мы дрейфовали по воде, заполнившей пространство сколько видел глаз, до самого леса. Отнесло нас далеко, почти к известняковым скалам — так разлилась в низине и затопила луг грозовая река.

Что-то ласково коснулось моего хвоста, и я чуть не свалился. Это цефалот очухался и тянул ко мне сосало, как Тенго называла его ротовой аппарат. Я злобно отмахнулся ногой, отчего сосало сморщилось складками и спряталось, затем скупо испражнился — больше дом покормить было нечем, в собственном животе урчало от голода и я подозревал, что дети в яйцах тоже хотят есть.

Тенго с плеском вынырнула из грязной стоячей воды, с мёртвой птицей в лапах.

— Я еду нашла! — сказала она. — Лягушек и рыбы нет, но много мёртвых зверей. У нас же зубы, поедим падали. А дом живой, хоть и побило его.

Милая споро забралась вовнутрь. Захлопываться цефалот не стал, так и стоял, растопыренный, отходил от бури. Мы ощипали и сгрызли птицу, почти совсем свежую, чуть пахнущую болотом, а кости с перьями бросили в сосало. Затем по настоянию Тенго почистили стенки кувшинки пучками травы.

— Не губка, но хоть как-то уютнее, — сказала она. — А то все перепачкались…

Тенго ещё раз сплавала «на разведку» и на этот раз собрала вкусных живых червей и водяных жуков, так что ужин удался. Когда спустились сумерки, цефалот захлопнул створки и мы прекрасно выспались, медленно дрейфуя по залитой водой равнине, в безопасности от хищников. Думаю, моллюск не закапывался потому, что искал для жизни бегущую воду: ручей или берег реки. Наводнение впервые залило равнину до самых скал, сухая ранее, она не годилась ему для жизни. М-да, такой бури, которую мы пережили, я отродясь не видывал и больше видеть не хочу.

Проснулись как обычно с рассветом. Цефалот приоткрыл створки, едва взошло солнце, высунул жадное сосало и навязчиво, хоть и без агрессии, щупал меня за ноги — вставай, шерстяной, корми меня! Хитрая тварь. Хотел я или нет, пришлось вставать, испражняться. За ночь стенки снова покрылись слизью, и милая, зевая, стала скребти их пучком травы.

Высунув из бутона голову, я осмотрелся, чтоб понять, где мы очутились теперь, и обалдел. Моллюск всё же нашёл берег реки. И не только. Водой размыло глинистую породу, обрушило кусок известняковой скалы, и в этом расколе, мать моя женщина! Торчал обнажившийся купол наподобие храмового. Ещё одна цивилизация? Да сколько можно?! Прямо к куполу и пригрёб за ночь моллюск.

— Тенго, что это?! — я заорал как резаный.

Милая мигом бросила труды праведные и вскарабкалась посмотреть. Глянула и вся затряслась, я даже испугался. Зажмурилась, как делала всякий раз, используя радар, и вся её густая шерсть встала дыбом. Я пересрал совсем. Кажется, купол был чем-то опасным, иначе объяснить её реакцию не мог.

— Это враги?! — спросил. — Что делать? Прячемся? Кажется, цефалот корнями к нему прицепился! Пусти! Фу, кому сказал!

Она взглянула на меня огромными и влажными глазами без зрачков, носик подрагивал. Кажется, Тенго была готова заплакать.

— Что это за строение?! — я продолжал паниковать.

— Это не стро-е-ние, — сказала Тенго. — Присмотрись… На что похоже?

— На купол церкви, — ответил я.

— А ещё?

Я стал придирчиво разглядывать купол, он и в самом деле что-то напоминал… Ёжик без ножек! Оно походило на крепко закрытые створки чудовищно огромного цефалота, подобного нашему временному дому. Только, почему-то, белого.

— Это гигантская кувшинка в скалу вросла целиком? — догадался я. — И окаменела!

— Это не обычная кувшинка, а Первоприют, — сказала Тенго еле слышно. — К нему давно утерян путь. Я и не думала, что увижу его своими глазами! О нём даже сны не показывают, даже самые древние кувшинки его не помнят, шаманка Сьё едва помнит шаманку, которая помнила дорогу сюда…

Тайны — моя страсть, моё лакомство, моя слабость, вода, ксилород и новогодняя гирлянда всего моего существа.

— Зальёт нас, Петрович, — с тоской сказал дядя Коля. — Так и эдак помрём. Не сожрут — так потонем.

— Как говорила моя цыганская бабка — унылых бог не любит, — ответил злой Шульга, которому буря перебила на корню все планы.

В ответ дядя Коля цинично ощерился вставными зубами того оттенка, который бывает у немолодого человека, имеющего привычку заваривать чай непосредственно в кружке и отцеживать зубами в процессе питья.

Они сидели в старом браконьерском схроне внутри пустой секвойи. Алексей давным-давно нашёл это дерево, ещё в те времена, когда у него не было команды, кума-ручейника и возможности забашлять за легальный промысел, чтоб чуток расширить его, нелегально, после. Он дважды пересиживал здесь грозу, второй раз — вместе с лесной ксенокозой, невесть как вскарабкавшейся по стволу и в безысходности оставшейся тет-а-тет с двуногим хищником. У Шульги с собой были сухие хлебцы, от скуки он скормил ей половину. Так и переждали, и мирно разошлись после, ведь в тот раз река не разлилась.

Теперь в пустом нутре векового гиганта разместилась вся их снаряга и трое взрослых мужчин — он сам и два широких вохровца. Невзирая на полость, дерево было живым и могучим, оно пережило не одну такую бурю и переживёт ещё немало. После грозы в козьей компании Алексей спрятал в секвойе заначку, втиснул в трещину пластиковый пакет — там ждала, есть не просила, винтовка в промасленной тряпке, коробка патронов, сдутая лодка с насосом и складные вёсла. Спрятал так ловко, что не сразу и нашёл, думал — забрал кто-то из его же ушлых парней, но всё-таки обшаривал гигантское дупло, поливая бранью дождь и спутников, с которыми дело движется, как хуй по стекловате, но вдруг отыскал и попустился. С винтовкой, хоть на внештатного сотрудничка пули и не действовали, он сразу почувствовал себя лучше, ведь в лесу хватало зубов и когтей кроме Макса. Взять хотя бы тех же мозгоедов. Конечно, заповедник с фермой далеко, но в болоте жила другая стая, его могло размыть водой и растащить зверей по лесу. Он стал представлять, что к секвойе подплыли мозгоеды и вдруг полезли скопом в дупло — и передёрнулся.

Снаружи хлестал ливень и рокотал гром. Очень скоро журчащие по выпуклым лесным венам-корням потоки воды раздобрели, вздыбились и понеслись, сметая всё на своём пути, вымывая зверьё из нор, круша и выворачивая с корнем подлесок. Вохровец Тарас сидел у залепленного клеёнкой выхода и периодически отодвигал её край, чтоб проверить, как высоко поднялась вода, не зальёт ли убежище.

Буря и разлив реки спутали Алексею все его планы касательно поимки вурдалака — наводнение с раскисшей почвой в них не предусматривалось. Ещё его тревожила потеря царь-приблуды. Шульга рассчитывал, что Саныч вернётся, едва поймёт, что приблуда не пашет, либо сдохнет через двести метров, и они приблуду подберут, но этого не случилось. Теперь всё пропало в буре, шансы Саныча добраться до карьера или хоть до скал, чтоб залезть повыше, были равны нулю. Дурной пизды ребёнок сгинул в лесу навеки. Хорошо хоть вояки успели прислать дрон со снарягой и жрачем. Шульга развернул белково-энергетический батончик и со злостью впился в него зубами.

Когда буря стихла и они выбрались наружу, оказалось, что воды по пояс, а в лодке имеется царапина с дырой. Откуда она взялась — Шульга не помнил, хоть убейте, он и юзал лодку самую малость. Кажется, ту и впрямь брал кто-то из охотников, а починкой заморачиваться не стал. Пока заклеили, высушили и загрузились — уже и солнце высоко взошло. За вёсла сел Тарас, дядя Коля умостился на носу с длинной палкой в качестве багра, Шульга с винтовкой на корме устроился, и поплыли с богом.

Лес изменился. Деревья стояли, осаждённые мутной водой. Могучие колонны стволов по-прежнему подпирали небо, где-то в вышине их переплетённые руки скупо пропускали солнце. Хвойные лианы стлались по влажной коре, водопадами струились с нижних сучьев, оборванные и мёртвые, плавали в воде вместе с мёртвыми птицами. Многие деревья вывернуло с корнем, они упали и собственным весом обрушили другие. В прогалины сочился свет, дробясь и преломляясь крохотными искорками в миллиардах капель. Вода уже нагрелась и парила в этих редких солнечных пятнах, словно суп в огромной кастрюле томился на медленном огне. Воздух был мокрым, едва пригодным для дыхания, и красный от натуги Тарас на вёслах то и дело застревал. Двигались медленно, мешал валежник. Подлесок был сломан, перемолот, уничтожен. Путь то и дело загораживали кучи мусора и упавшие огромные кроны. Встречались и трупы животных, вокруг них уже кипели мухи — торопились жить.

Лодку тряхнуло — напоролись на бревно.

— Глаза пиздой обшиты?! — рявкнул Шульга дяде Коле. — Сейчас лодка сдуется, поплывём пешком!

— Я стараюсь! — огрызнулся старый вохровец, отпихивая с дороги плавучую преграду.

— Через два хуя вприсядку! — фыркнул Алексей.

— Начальничек, мы двое работаем, а ты сидишь, — негодующе продолжил дядя Коля и с силой толкнул импровизированным багром в очередное бревно, заступавшее путь.

Бревно взметнулось в воздух с плеском, в прыжке распяливая огромную светло-розовую пасть, полную острейших, кривых и частых зубов. Оно всё тянулось в высоту, на глазах обрастая подробностями — короткими перепончатыми лапами, бугристой спиной, могучим, покрытым отростками хвостом реликтового крокодила. От неожиданности дядя Коля прянул в сторону, нелепо махнул руками и свалился за борт. Алексей вскинул винтовку и нажал спусковой крючок. Грохнул выстрел. Дейнозуб утробно рявкнул — пуля попала по назначению, но огромное стремительное тело обрушилось на лодку, пасть сомкнулась на плече Тараса, не успевшего прикрыться веслом, и ящер рванул его в воду. Шульга почувствовал, что падает, но успел ещё раз выстрелить в гигантскую голову, целясь в покрытый пластинами висок, а затем уже упал вместе с перевёрнутой лодкой и на какое-то время оглох и ослеп — нырнул с головой. Ударился затылком о ствол, вцепился в выпуклый корень, упёрся ногами и вскочил, взметая брызги.

Он дослал патрон в патронник, но стрелять не стал — дейнозуб, размером с три их лодки, простирался между секвойями и качался на воде грязно-жёлтым пузом кверху, задние лапы чуть подёргивались, по хвосту пробегали конвульсии. Был он метров трёх длиной — молодой, парни били и пятиметрового. Достал, походу, первой пулей. Что-то шевельнулось рядом с ящером, и палец Шульги дрогнул на спусковом крючке. На поверхность, щедро окрашивая бурую воду в багровый цвет, всплыла нижняя половина Тараса — жопа с ногами в ботинках. Штаны на нём лопнули и сползли до колен, словно перед половым актом. На чуть обвислой левой ягодице виднелась татуировка: сердечко с надписью «Анна». Передняя его часть торчала у дейнозуба из пасти, сжавшейся в последней судороге и перехватившей Тараса пополам.

Справа забулькало и Шульга снова чуть не выстрелил — нервы стали ни к чёрту, но это оказался трясущийся, мертвенно бледный дядя Коля, подбиравшийся к нему.

— Ну хоть не пидор, — кивая на татуировку, сказал ему Шульга и потёр затылок — там образовалась шишка, хорошо приложился, хоть бы сотрясения не было, не хватало свалиться. — Эх, какие сапоги пропадают, — показывая на ящера, добавил он. — А также сумочка жене.

Дядя Коля ничего не ответил, зуб на зуб у него не попадал.

— Чего встал?! — рявкнул Шульга и отвесил тому лёгкую, звонкую пощёчину. — Лодку переворачивай, собирай снарягу!

Вохровец очнулся и молча стал выполнять поручение, временами зависая, словно полусломанный механизм. Прищур куда-то делся, он стал похож на старый мем со скверно выделанным чучелом лисы. Аптечку дядя Коля найти так и не смог, она сгинула вместе с сухпайками. Долго пришлось искать и второе весло, застрявшее между корнями под водой, к счастью, его нашли. Алексей осмотрел лодку, ещё раз залатал пробоины и снова подкачал.

— Садись на вёсла, — велел он вохровцу, устраиваясь на носу с винтовкой в одной руке и багром в другой. — К вечеру должны до скал добраться или мы не жильцы.

Тот покорно, без слова, сел и стал грести — изжёванный лесом старый подлый лис, повёдшийся на деньги и попавший в капкан. На секунду Шульге даже стало жаль его, но лишь на секунду, ему своё дело делать. Как говорила цыганская бабушка: собаке — кости, хозяину — мясо.

Дорогой дневник, это пиздец. Пузо мне скрутило адски, и я совершенно не понимал, что происходит. Я что, рожаю?! А что хуже всего — не понимала, кажется, и Тенго, пришедшая в растерянность и ужас.

— Что мне делать, дышать, тужиться?! — подвывая от боли, орал я.

Но от супружницы не было никакого проку, она словно враз отупела.

— Я не шаманка, не шаманка, — бормотала гадкая дикарка, сотворившая со мной эту мерзость. — Это моя первая кладка!

— И последняя! Никогда! — кричал я, изгибаясь и корчась. — Никогда в жизни ты больше не всунешь в меня свой блядский яйцеклад!!!

О боги земные и янтарные, как же больно мне было, словно что-то жрало изнутри! Временами острая, резкая боль сменялась тупой, ноющей, затем вновь кромсала меня словно лезвием, и я кричал.

Тенго сунулась меня лизать — я оттолкнул. По её морде покатилась слезы.

— Мне тужиться, или что?! — взвыл я, садясь на корточки и раскачиваясь.

Она молча плакала. Облегчения не наступало ни в какой позе. Яйца лопнули, и теперь их кожица свисала из меня подобно тряпочкам. Детей видно не было.

— Мне где-то лечь? — я тормошил дикарку, пытаясь узнать хоть что-то полезное и, не добившись ответа, не сдержался: — Чего ты воешь?! Это мне больно, не тебе!

— Надо к шаманке, здесь нет шаманки, — только и твердила она, что было крайне странно — в нашей удивительной межвидовой паре тупил обычно я, Тенго, наоборот, являла расторопность.

Тогда я испугался настолько, что даже боль отступила.

— Что делает шаманка? — спросил резко.

— Заговаривает детей и отнимает у отца, — последовал ответ, — дальше родители кормят их жирными рыбьими животами, пока на ласту не станут. К полугоду у них зубы выпадут и сами есть начнут, с камнями…

Тенго снова заплакала. Я помолчал.

— Что случится, если не отнять?

— Они будут питаться жиром отца…

Я обмозговал и только теперь понял, что гарантированно сдохну.

— То есть, твои чёртовы дети меня сейчас тупо жрут? — уточнил, как хотелось — с максимальным упрёком.

Получилось жалко — голос дрожал.

— Наши, — робко поправила дикарка. — А у людей разве не так?…

Боги янтарного мира, как же я её возненавидел в тот момент! Тенго немедленно стала для меня средоточием мирового зла, словно была виновна в падении метеорита, грозе и наводнении. Только в метаморфозе был виноват уёбок Паркинсон. Проклиная роковую невезучесть, я взвыл от нового приступа боли — чудовища, которых я выносил, прогрызали себе путь не наружу, а в чрево, к нутряному жирку… О, бедный пенис! Мой краснолицый толстячок, несчастный дружочек, как ты там?!

— Когда ты собиралась сказать про это? — крикнул я в гневе.

— Никогда, — с невинным видом ответила Тенго. — Я думала, мы успеем добраться до озера, а там помогут.

Затем дикие боли утихли, теперь внизу живота просто ныло, видно, мелкие каннибалы временно насытились. Думать стало легче.

— Включи свой сканер, — приказал я. — Где тут комнаты шаманов? Как их можно отличить от других? Идём туда, может, что найдём полезное…

Тенго отёрла с морды слёзы, лапой отфутболила хищную губку, подкравшуюся сбоку и лижущую пролившуюся из меня жидкость, и зажмурилась, как всегда делала. О боги янтарного мира, — взмолился я мысленно, — помогите выкрутиться! Как, бывало, молился в юности, обдолбавшись фармацеей — Господи, пусть меня попустит! Теперь я молил о посторонней помощи.

— У шаманов были комнаты внизу, в теле кувшинки, — с удивлением сказала Тенго вскоре. — Там шишек много, больше, чем везде, у нашей шаманки тоже много шишек, она в них держит всякие полезности. За мной!

Проходили в своё жильё шаманы через сосало, куда дикая моя супруга лихо прыгнула рыбкой, а я сполз следом на жопе и хвосте, кряхтя и придерживая ноющее пузо. В общем, нырнули мы в старинный общественный туалет, только сухой и чистый, с покатыми гладкими стенками.

Внутри я снова убедился, что огромный цефалот всё ещё жив, хоть и находится в анабиозе. В желудке, размером с актовый зал, было влажно и тепло, а ноги по щиколотку ушли в вязкую как гель кислоту — пятки быстро стало покалывать. К счастью, флюоресцировал цефалот и здесь, совсем темно не было.

— Сюда, — Тенго потянула меня в сторону, и я с радостью выбрался из химически активной жижи.

Мы пролезли по гладкой короткой кишке и оказались в кишке большой — целом коридоре с ответвлениями — комнатами, которые, как назло, плотно закупоривали перепонки сродни тем, которыми в жару закрывается улитка. Как Тенго ни старалась — открыть не смогла, те держались на каких-то высохших соплях, очевидно, биологическом клее, прихватившем вход не хуже монтажной пены.

Стараясь медленно дышать и плавно двигаться для того, чтобы не потревожить утихших каннибалов, я вместе с нею стал обследовать перепонки одну за другой — все были накрепко закрыты. Вдруг меня озарило — как лучик тьму прорезал.

— Ты можешь желудочной слизи принести? — спросил я.

— Могу, мой дорогой супруг и господин!

Тенго схватила со стены подползающую к нам хищную губку и скрылась в узком проходе. Вскоре губка взвизгнула противным едким писком.

— Хранители! — завопила Тенго из желудка, кажется, её укусили. — Сдохни, сдохни, сдохни!!!

Раздался электрический треск и писк оборвался. Вскоре супружница как ни в чём не бывало появилась из лаза, в её лапах висела дохлая губка, обильно покрытая желеобразной кислотой.

— Мажь ею клей, — велел я, указывая на засохшие сопли.

Тенго как следует вымазала вход желудочным соком и, о чудо! Монтажную пену разъело на глазах. Подцепив когтями заслонку, мы с лёгкостью открыли вход и вошли в жилище древнего шамана.

Такой виток разговора мне совершенно не понравился. Едва я обрадовался, что встретил пресловутого шамана, как получил неприятный подвох: новую угрозу вместо долгожданной помощи, да ещё от такого милахи с глазками-пуговками. Он оказался кровожадным! Не успел я открыть рот, как крошка-шаман, круто наловчившийся копаться в моих мозгах, тут же покачал головой:

— Я не хороший и не плохой, не добрый и не жестокий. Я целесообразный. И делаю то, что должен, пу-усть с точки зрения твоей морали или личной пользы эти вещи неправильны. И в мозгах не копаюсь, как ты подумал, просто автоматически считываю твои электромагнитные импульсы и радиоволны, которые меняются в зависимости от эмоциональной окраски мыслительного процесса. Твоя слу-учайная жена умеет делать то же, пусть и в меньшей степени.

Что-то привлекло моё внимание и я обернулся. Крохотная губка проснулась вместе с хозяином убежища и ползала теперь по стене, слизывая слизь, а цефалот выражал удовольствие флюорисценцией.

— Можно не по сути вопрос? — спросил я. — Каким образом прионы обусловили знание языка? Ответь, или я умру от любопытства.

— Не знание, а понимание, — поправил первошаман. — А через него осознание су-ути слов. Это у вас, у-у-у, сначала было слово, но у нас слова рождаются для обозначения су-ути. Ты ведь тоже теперь чувствуешь волну и импульс. Иначе говоря — мы слышим эхо общения Первотворцов. И не мы с тобой говорим сейчас, это Творения через нас говорят друг с другом. Считай, ты выиграл бесплатный электронный переводчик, как в мобильном телефоне или наручном компьютере. Только он у-у тебя в голове.

— Раз я его выиграл, меня надо убить? — с горькой досадой спросил я, пытаясь оттянуть время и подыскать подходящий ответ. — Сам же сказал, что мы получили прионы от Первомужа.

Хоть бы Тенго проснулась — думал. Она бы смогла уболтать соплеменника и спасти мою жизнь! Куда там — милая сладко посапывала.

— Не всё так просто, Николай, — шаман покачал головой. — Есть воля Первосупру-угов, есть Первосупру-ужий рок — непредвиденная необратимость, а есть случайные прихоти, которые мы можем и вправе корректировать. Я тут, если честно, даже поду-умывал человечество уничтожить.

— За что?! — вот теперь я реально поразился, хотя, скорее всего, малыш преувеличивал.

Даже самый крутой шаман не сможет в одиночку стереть нашу развитую цивилизацию, — мелькнуло в мыслях, и мой странный собеседник немедленно ответил с детской непосредственностью:

— Но попробовать-то можно!

— И как бы ты это сделал? — не без сарказма спросил я.

Губка доползла до пола, уткнулась в шишку с растением и пошла на второй круг, бессмысленная и беспощадная. Малыш задумался, возведя горе свои хорошенькие очи.

— Я бы воззвал к Хранителям Почвы, — сказал он наконец своим нежным детским голосом, — они бы породили киллера из Малых, на прионной основе, с высокой степенью проникновения в ткани, с резистентностью ко всем известным антибиотикам и антисептикам, с невозможностью выделить антиген, ослабить и сделать вакцину.

У меня всё внутри похолодело. Теперь малыш пугал меня до одури.

— Я поместил бы в рыбу этого киллера из Малых, — продолжал первошаман, — её бы съела другая рыба, которую поймали бы люди. Я бы дал ему-у маскировку от ваших лимфоцитов — под обычную клетку крови, и длинный инку-убационный период, во время которого носитель разбрызгивал бы Малых с выделениями. Они бы попали в канализацию, водопровод, возду-ух. Вас бы выкосило за год, у-у-у!

— На протяжении своей истории человечество не раз сталкивалось с эпидемиями, — возразил я, — и мы выживали.

— Холеру-у, чуму, малярию, туберкулёз, эболу, ВИЧ, испанку, японку и корону я у-учёл, — заверил меня первошаман, лишая всех надежд.

— Но ты передумал?

— Да.

— Почему?

Шаман закатил глазки-пуговки и вся его детская мордочка приняла умильное и экстатическое выражение.

— Пломбир, — ответил он.

— А? — только и произнёс я.

— Мороженное в вафельном стаканчике, и ещё в брикете, такое, как было когда-то за малую какашку ценой, а стало дорогое. Я видел твой экстаз, я словно сам его испытывал! И хочу попробовать когда-нибудь, пока к Хранителям не у-уйду. Ещё на ядерный взрыв посмотрел бы, а то из ужасов кувшинка только древних ящеров показывает. Кстати, ваша система товаро-денежных отношений — настоящий у-ужас, редкая гадость, именно она человечество техногенным раком и сделала. Нет, чтоб испражняться друг у-у друга, а мороженое бесплатное для всех.

— Почему-же раком?! — обиделся я. — Чем мы так ужасны?

— Вы сделали трещины в Скорлу-упе! — строго сказал малыш. — Наше Мировое яйцо лежит в мошонке Первомужа рядом с вашим. Вы запустили коллайдер, и наши Скорлупки треснули! И что вы делаете, вместо того, чтоб залечить трещины? Крадёте искру-у! Качаете энергию, чтобы в ваших неживых домах стало светло и тепло! И пока вы забираете электроны, псевдопротоны скапливаются здесь и провоцируют изменения климата! Отсюда все эти бу-ури, отсюда изменения и гибель целых экосистем! Вам плевать на всех Больших и Малых кроме вас. В то время как всякий нормальный вид у-убивает только для жизни, еды и защиты. Но даже между собой вы в ладу не живёте и бесконечно истребляете друг друга. Я не понимаю, как вы могли придумать мороженое!

— То есть, нас надо истребить из-за бури и гроз?!

— Из-за трещин в скорлупе, — глядя на меня, как на дебила, терпеливо пояснил первошаман. — Трещин становится всё больше, вы открываете всё новые нулевые точки. Однажды это приведёт к тому, что яйца лопну-ут и миры родятся точь в точь как твои детишки.

— И что тогда случится?

— Первосупругам известно, — вздохнул малыш. — Одно я знаю точно: так, как было издавна, больше не будет ни для вас, ни для нас. Насту-упит апо-кали-псец! — он с трудом произнёс сложное слово, присмотренное в моём собственном словаре.

Да уж, радости было мало, впрочем, передо мной забрезжила слабая надежда выжить как минимум в ближайшей перспективе. Чем больше первошаман болтал, тем лучше я понимал его мотивы и подчинённую природным силам личность.

— Ты так говоришь, словно это я запустил коллайдер и качаю энергию, — обиженно заметил я. — Обычный доктор.

— Э нет, не совсем, — первошаман покачал пальцем. — Ты у-унизил Хранителей Крови. Ты неправильно искал, и… — он покрутил лапкой, подбирая слово. — Изнасиловал их!

— Что за чушь?! — фальшиво поразился я.

— Да! — настаивал малыш с неожиданной страстью. — Они сказали тебе, что хотят в центрифу-угу? Нет. Но ты их не спросил и насильно выделил в сыроватку-у. Ты и виноват во всём, что случилось затем. Такое неуважение! И это человек, который ел пломбир!

Вся его мордочка выразила крайнюю степень возму-у-ущения и непонимания. Я вспомнил индейское божество, персонажа Нила Геймана, простившего бледнолицым геноцид индейцев за Budweiser, и чуть подумал.

— Даже если я виноват в том, что делал свою работу и хотел принести пользу людям, — сказал затем, — казнить меня за это неправильно.

Шаман только фыркнул и лапкой махнул.

— Нецелесообразно, — уточнил я. — От того, что я умру, ничего не изменится, тем временем оскорбление Хранителям Крови нанесено и не заглажено. Я взял с собой центрифугу и реактивы, чтобы вымолить у них прощение…

— Почему ты со мной говоришь в таком тоне, словно я ту-упой дикарь? — малыш уставился на меня, клянусь, с неприязнью. — Вымолить прощение новым насилием над Творением? Своими действиями ты только больше оскорбишь Хранителей. Тебя не должно быть.

— И что? Нашлёшь на меня инфекцию? — осторожно спросил я, лихорадочно придумывая выход — в голове словно калейдоскоп крутился, цветные стёклышки метались и складывались в немыслимые и бесполезные узоры.

Научить их грамоте? Так им не надо, у них память поколений. Ввести календарь? Придумать колесо? На черта им колесо?!

— Нет, просто позволю твоим детям закончить начатое, — шаман пожал плечами. — Сейчас договорим, и я снова лягу-у сновидеть, а то прямо чу-увствую, как состарился, пока болтали. А вы оба забудете про меня, словно мы и не встречались. Дети проснутся и прогрызут выход в твою брюшную полость. Ты жирный, им надолго пищи хватит.

Жестокий мерзавец зевнул, словно в самом деле утомился и собирался вернуться в свою мокрую колыбель!

— Погоди-погоди, — забормотал я. — Если я умру, кто передаст информацию людям? Кто скажет, что нулевые точки разрушают скорлупу? Они ведь и не знают!

Меня сбивал с толку его юный вид, я не мог говорить с ним иначе, чем с ребёнком, пусть и умным, словно вундеркинд.

— У-увы, совет старейшин вашего мира, те люди, что имеют больше всех дерьма и наибольший почёт, ни за что не поверят тебе, Николай, — первошаман грустно покивал. — Они и собственных шаманов игнорируют. Эта причина не годится, скорее меня попробуют найти и у-убить для предотвращения пандемии, словно я один шаман на свете. Попробуй что-то ещё, мне пора спать.

Я подумал.

— Тенго стала искрителем, которых больше нет, — сказал я. — Наши дети родились с зубами и, возможно, собственной искрой. Ваш народ ослабел и выродился, ему нужны новые и сильные, сдобренные прионами гены — её и мои.

— У-уже лучше, — малыш сонно улыбнулся. — Только фишка в том, что Хранители Крови и без помощи Николая породят новых искрителей и шаманов в случае потребности. Они всегда так делают — усиливают нужные стороны, ослабляют бесполезные. Адаптируют, чтобы выжил весь народ. Сейчас искрителей мало лишь потому, что дакнусы живут сыто и в безопасности, а редкий ящер просто регулирует популяцию. Нет, не годится. Последняя попытка.

Его глазки медленно закрылись, кажется, он не лгал, и в самом деле собирался задремать.

— Я принесу тебе пломбир! — завопил в отчаянии я. — Эскимо, фисташковое мороженое, ванильное, клубничное, с кусочками ананаса и со вкусом дыни! Да целый холодильник мороженого притащу!

— А вот это совсем дру-угой разговор! — первошаман сразу оживился и встал на все четыре лапки. — Хранители, как же ты глу-уп, я уже ду-умал, не догадаешься.

И он снова запел, дорогой дневник. Теперь совсем другую песню — в ней не слышалось звуков моря. Эта песня звала, манила, обещала лучшую жизнь и лучший мир — царство божие здесь и сейчас. И была она такой сладкой, что я сам побежал бы на край света, чтоб попасть в дивное райское место, куда звал волшебный голос, только вот беда — физически лежал с расставленными ногами как овощ, не в силах пошевелиться. Тем временем малыш-первошаман зубами уцепился за свисающие из мошонки хвостики и вытащил обоих моих детей одним движением, без всякого сопротивления и боли. Словно кот, принёсший хозяину крыс, он положил мне на живот их тёплые короткошерстные тельца, и я автоматически прикрыл ладонью спящих крох, мягких и беззащитных, обманутых ложным обещанием рая на земле. Как никто другой я понимал, что рая не будет.

Первошаман зевнул во всю свою крохотную пасть и полез назад в шишку-колыбель. Ну уж нет, у меня осталось слишком много вопросов!

— Подожди, — взмолился я. — В чём целесообразность пломбира?!

— Не мешай, — вяло сказал шаман, закрывая глазки. — Сам поймёшь. И не забудь убраться за собою… Паркинсон… Баланс. Экосистемы…

Он затих и я молча ждал, пока удивительное существо в детском теле решит свои важные вопросы, чтоб добиться ответов на свои, не менее важные и по-прежнему нерешённые. Тишину цефалота нарушало только дыхание спящей Тенго да слабое шуршание губки, подобно живому пылесосу ползущей по стене.

— Шаман? — спросил я вскоре, поднимая голову. — Спишь?

Пленка срослась и сомкнулась над его головой. Шишка наполнилась жидкостью. Первошаман крепко спал, посасывая собственный палец и облизывая перепонку. Наверное ему снился пломбир.

Когда нулевые точки ещё не отгремели в качестве сенсации: технический прорыв, иномирье — новый шанс человечества, мы не одни во вселенной? — у мелкого ещё Алексея был кролик… Именно после кролика батька впервые дал ему в руки ружьё по пьяни: «На-ка, поцвирок, подержи!», и Лёша взял с замиранием сердца под смех отца и встревоженный монолог матери, к которому ни он, ни отец не прислушивались.

Он помнил, каким тяжёлым и восхитительно опасным было это ружьё, как дивно оно пахло железом, маслом, удачей, настоящей мужской солидностью, которую даёт только огнестрел и ничего более. И как он, мелкий, держал внезапное чудо так крепко, словно от этого жизнь зависела. Именно тогда Алексей понял, что писюна для мужественности недостаточно, нужен ствол в руках. Мать всё стрекотала, как растревоженная котом сорока, но бабушка Лала, мамина мама, всегда открыто поддерживала зятя. Она восхитилась видом внука, поцокала языком и проговорила:

— Настоящий мужчина, те дел о дел бут бахт, зор ай састимос!

Мать сдалась и позволила ему покрасоваться.

Позже Шульга думал, что тот дивный день случился бы гораздо позже, если бы не было кролика. Кролик был изначальным, как Слово, которое Иисус. И так же, как Иисус, он принес себя в жертву во имя осознания человеческого главенства и высшего права высокоразвитого существа отнимать жизнь у прочих.

Пушок родился в земляной яме, где бабушка держала кролей, Лёша заприметил сразу крольчонка с большим черным пятном в виде ровного почти сердечка, одного из всего помёта. Таскал, как водится в сельских домах с хозяйством, бродил по двору в трусах и босиком, в одной руке Пушок, в другой — огурец, который Лёша ел сам и давал покушать другу. Хранитель всех секретов, молчаливый исповедник и товарищ по шалостям, ведь брата ему не досталось, а старшая сестра уже имела свои девичьи интересы и давно гнала со своей комнаты. Постепенно кролик вырос так, что и поднять его получалось с трудом, однако дружба продолжалась до того самого дня, в который его товарища стушили в сметане и съели.

Алексей не мог поверить, что куски мяса с костями в белом соусе — и есть его драгоценный Пушок, которого он с утра потерял и никак не мог найти, сколько ни лазил в самых труднодоступных местах в крапиве и под крыльцом, и как ни звал. Он с гневом бросил вилку на пол и заревел от великого горя, мгновенно переполнившего сердце. Самое ужасное состояло в том, что никто не разделял его беды — семья ела Пушка вполне себе с аппетитом, словно не стряслось ни великой, ни малой трагедии. Сам Лёша отказался наотрез. Отец, глядя на залитое слезами его лицо, заметил:

— Он родился просто для ужина. Будет тебе наука — не дружи с едой.

— А теперь поешь, будь мужчиной, — добавила бабушка, и сотворившая с Пушком это зверство — готовкой в доме занималась, преимущественно, она.

Как бабушка Лала могла так жестоко поступить, такая неизменно добрая и полная любви?! Он ненавидел их всех, не желал быть мужчиной и при попытке его накормить омерзительно мягким и сладковатым, бело-розовым мясом с комочками моркови и лука, блеванул на стол, за что был изгнан за ухо. Когда он лежал в кровати без сна и горевал о жестокости мира, отец заглянул к нему.

— Есть люди, — сказал он, — а есть еда.

— Но почему?!

— По качану, — хохотнул отец. — Не привязывайся к тем, кого сожрут. Тебе нравится твой новый велик?

— Да, — осторожно ответил Лёша.

— Чтоб купить его тебе, а матери с сестрой справить на осень пальто и обувь, я завалил ксенопантеру с её семейством и сдал три шкуры.

На пантеру ему было плевать, её, в отличие от кролика, Лёша не знал. Горькая обида держалась ещё неделю, она не проходила от ревнивых насмешек сестры, ласк матери и бабкиных религиозных увещеваний:

— Сказал Господь: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и весь скот земной, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они; все движущееся, что живет, будет вам в пищу…

Накормить у женщин Лёшу больше не выходило ни принуждением, ни уговорами — мяса он не ел принципиально. Но всё изменилось, когда ружьё попало ему в руки, словно отец инициировал его, превратил из детской гусеницы в подростковую куколку, внутри которой зрели новые приоритеты, настоящие правила жизни мужчины: стучать взападло, охотиться — годное дело, подкупить рейнджера — тоже норм. Азарт, погоня, ловушка, добыча, а если дом — то личная крепость. Остальное Алексей освоил сам, когда вылупился. И теперь, если поступал с человеком не по совести, изначально низводил его до ранга кролика, уродливого или дважды симпатичного, но рождённого для ужина, всё, точка. Да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и весь скот земной, все движущееся, что живет, будет вам в пищу.

Она переживала удивительное чувство, словно солнышко взошло в животе светлое и ласковое, а она сама с этим солнцем внутри плыла в тёплом течении, чистом как слеза, легко и быстро неслась над песчаным морским дном, полным яркой жизни. «Счастье, — поняла Тенго во сне. — Я счастлива…»

Но вот она увидела Первоприют, покрытый толщей воды. Кое-где, в тех местах, где лепестки были прозрачны, в глубины вод просачивалось внутреннее свечение. Она увидела старого дакнуса с седой мордой, попавшего в беду — он зажмурился и столбиком завис посреди акульей стаи, приплывшей на свет Первоприюта. Окружённый голодными убийцами, маленький, беспомощный и неподвижный, старичок притворялся водорослью, но вдруг поднял лапу к морде, словно передавая последний знак любви, и пустил вокруг себя блескавку такой силы, что несколько зубатых хищниц издохли и опрокинулись в воде, их алчные сестры тут же принялись рвать на куски трупы. Блескавка была необычной — круглой формы, без разветвлений, волна вскипела вблизи неё, прозрачная синь окрасилась багрянцем, Тенго ощутила кровянистый вкус во рту. Но вот искритель шевельнулся и снова что-то сделал, как-то совершенно по особенному махнул лапой, словно улитку детёнышу нарисовал, и сотворил водоворот: вода закрутилась улиточным вихрем, и была она огненно-белой. Грянула вторая, чудовищной силы блескавка, которая добила оставшуюся стаю хищников. Тенго ахнула — искритель был великим Умельцем своего дела.

Первоприют приснил невероятного искрителя древности, и это восхищало до дрожи и огорчало до слёз, потому что Тенго по сравнению с ним ничегошеньки не умела, такая же беспомощная, как Нико. Обычная самка со слабым голосом, рыбачка или заводчица улиток, хорошо хоть семейная. Свои крохотные шаги Тенго делала сама, как детёныш, впервые поднявшийся на задние лапки.

Ей захотелось не расставаться с искрителем, и словно в ответ гигантская кувшинка на волнах цепкой памяти показала комнату в своём нутре, всю в крохотных жёстких шишках и шипиках, наращенных Первоприютом для защиты от горячей искры постояльца. Теперь Умелец учил искрить малышей, их было много, не меньше пяти, и все — чужие дети, не его, словно самок сторонился. Слабой пока ещё собственной блескавкой малыши гоняли хищных губок: пушились, как она сама, и искрили, а Умелец наблюдал и подталкивал учеников крохотными искрами. Тенго встала рядом и стала наблюдать без страха, как всегда смотрела кувшиночные сны, как вдруг он поднял седой нос, огляделся и зажмурился, очевидно, пуская волну. Ничего не увидел и снова открыл глаза.

— Я тебя чувствую, — сказал Умелец. — Хоть не вижу ни зрением, ни волной. Ты здесь и не здесь. Покажись.

Тенго не знала, можно ли показаться в кувшиночном сне давным давно умершему дакнусу, который ей снился, и просто распушилась, как делала, чтобы потянуть искру из воздуха. Шерсть встала дыбом и слабо затрещала, собирая заряд.

— Можица, — сказал Умелец тут же, словно разглядел. — Но старая…

Это Тенго старая?! Кто бы говорил! У неё только первая кладка, а сам искритель весь поседел от носа до хвоста! Однако, что за странный сон?

— Ты со мной говоришь? — спросила Тенго. — Ты просто сон, который снит помнящая тебя кувшинка… Моя с сестрой кувшинка тоже снит про наше детство и родителей, их нет давно, ящер съел.

— Где мы по-твоему?

Тенго огляделась и снова удивилась: шишковатая и пупырчатая комната исчезла вместе с учениками и хищными губками. Они вдвоём, словно в толще воды, висели в серой пустоте без дна и края; пустыню пронизывали искрящиеся волны и блескавки, переплетённые как ветви деревьев.

— Во сне, — сказала Тенго. — Я уснула в Первоприюте, он мне снит и тебя, и это место.

— Когда-то очень давно, на заре жизни, когда Первотворцы только начали откладывать мировые яйца, Хранители уже существовали, — сказал Умелец и молнии собрались в узоры, похожие на нити водорослей. — Хранители тогда состояли из мельчайших частиц, увязанных между собой. Сейчас они изменились и живут в живом и неживом, в крови, земле и камне, но тогда, до отложения Мировых яиц Первоженой, жили в её яйцекладе, без прошлого и будущего, без тела и простора, но также в просторе изначальном и бесконечном. Наша волна, которой все мы смотрим и видим, состоит из тех же мельчайших древних частиц, наша искра состоит из них же. Мы в вечности, которая высекает искру из волны.

— Так ты всеможец? Как Первомуж? — поразилась Тенго.

— Я — сгусток памяти Хранителей, я — садок для искры, — ответил старый Умелец. — И после смерти тела в этом мировом яйце вернулся в яйцеклад Первожены, где вся искра сущего, — он обвёл лапами вокруг, — того, что было, и того, что будет.

— Так ты живой или мёртвый?! — воскликнула Тенго в величайшем непонимании.

— Я вечный.

Она ужасно возбудилась.

— Вечный шаман, вечный искритель, — сказала она, загибая пальцы. — Значит есть и вечный яйценосец с вечной голосистой?!

Умелец улыбнулся в пышные седые усы.

— Научи меня всему поскорее! — взмолилась Тенго.

Но удивительный собеседник покачал головой.

— Искрителя учат, едва он встанет на лапы, — возразил он. — Ты до сих пор можица, хоть и взрослая. Можешь, как ребёнок, и не умеешь, как и он. Почему тебя не учили?

— У моего народа больше не родятся искрители, — Тенго опустила нос. — Только яйценосцы и голосистые, изредка — шаман.

— Значит живёте безопасно и сыто, — кивнул Умелец. — Но вот родилась ты.

— Я не была такой, — стыдливо призналась Тенго. — Жила с замужней сестрой, ловила рыбу, разводила улиток, кормила кувшинку, как все дакнусы. Я попала в плен к людям и там получила пиявкин яд. СЫРО ВАТКУ.

В следующий же миг Умелец оказался рядом и схватил её за лапу. ТРЫСЬ! Тенго пронзил удар блескавки, её затрясло как кувшинку, которую кромсает ящер. Она попыталась вырвать лапу, но не смогла — прилипла к старику. Перед глазами сами по себе вспыхнули недавние воспоминания — она в садке — КЛЕТКЕ, она в ЛАБО РА ТОРИИ, пиявка, болезнь, Больной Братец, первая кладка, первая искра, гроза, Первоприют. И вдруг всё закончилось — Умелец отпустил её и теперь внимательно рассматривал чёрными глазами в обрамлении седых ресниц, в зрачках плескались искры.

— Нет разницы, как ты родилась, — сказал он. — Ты получила не яд, а лишённых дома Хранителей крови. Раз они создали искрителя, значит так было надо, и понадобишься скоро либо ты сама, либо твои дети. Грядут тяжёлые времена.

— Где брать искру для ракушки-блескавки? — спросила Тенго.

— Здесь, — умелец развёл лапами, указывая на светящиеся ветви. — Выбирай любую, мотай на лапу, бей.

— Ты научишь меня? — с надеждой спросила Тенго.

— На это нет времени, — Умелец вздохнул. — Шаман уже уснул. Слушай Хранителей крови, старайся не обидеть их непочтением, и всё освоишь.

Он вскинул обе лапы. ТРЫСЬ! Гиганской силы блескавка ударила Тенго в грудь, сжигая вибриссы и шерсть. Её отшвырнуло. Дыханье спёрло — не продохнуть, даже сердце на мгновенье остановилось. Тенго сдавленно вскрикнула, хватая воздух ртом, и села на ложе Первошамана, вся распушенная в шар.

Это пиздец, я даже представить не мог, что так привяжусь к этим жирососам, которые чуть не сожрали папашу. Они больше не были яйцами и не вбрасывали эндорфины в мою грешную кровь, но отлипнуть от них никак не получалось. Я все время либо вылизывал детей — они мне казались дико вкусными, либо жевал им рыбий жир, который выплёвывал аккуратно прямо в грызло, как научила супружница. И очень мне эта биологическая возня нравилась, даже хвост вилял сам по себе. В конце концов, это вылупилась моя первая кладка! Кажется, я окончательно расчеловечился. Впрочем, по утрам, если Тенго не видела, проверял своего краснолицего толстячка, дорогого пеструнчика, оставшегося на прежнем месте — глубоко внутри пустой яичной выемки, которая, к счастью, стянулась, а то поначалу отвратительно болталась при ходьбе и порядком болела со стороны брюшной стенки, в тех местах, где дети вгрызались грызлами. К счастью, прионы наделили меня прекрасным иммунитетом, и раны зажили сами по себе, без тампонов с антибактериальной мазью, о которых я на полном серьёзе поначалу думал и сожалел.

— Как ты их назовёшь? — спросила Тенго.

— Почему я?! — удивился, приятно стало.

— Ты выносил, тебя чуть не съели, называй.

Вот тут я весь извёлся в мыслях. Начал, конечно же, с самца. Вглядывался в слепую пока мордаху, покрытую мягким бежевым пухом, в розовое грызло, и думал.

Сперва хотел назвать сына Володей, потом Иосифом, но в конце концов плюнул и дал имя Карл. По крайней мере в сложных моментах смогу взывать к нему: «Это же электрический скат, понимаешь, Карл?!» А уж тогда понятно стало, что самочка — однозначная Клара.

Взятые с Первоприюта редкие виды мы больше не трогали, Тенго была чрезвычайно ловка в воде и охотилась со стабильным успехом, попеременно используя то электрический заряд, то «брачные» шипы, порой притаскивала добычу в два раза больше по размеру, чем сама, преимущественно травоядных рыб — у черепах и хищников было жёсткое обезжиренное мясо, в то время как дети постоянно ели, и я, к большой радости супружницы, ел вместе с ними. Если честно, я начал сторониться её — всё время опасался, что она отложит новые яйца.

С цефалотом у меня царил мир, дружба и жвачка, при том, что разумным его назвать я никак не мог, обычная собака, несомненно, умнее, но собака тебе не вырастит кресло, чтоб с комфортом плыть по реке и наблюдать за округой, а цефалот — да! Главное попасть усами в тычинки, растущие вокруг сосала, и как следует вообразить нужный предмет. Мы усиленно кормили дом экскрементами да остатками наших обедов и завтраков, он существенно подрос и совершенно забыл о хищных повадках. Теперь у нас была, так скажем, приличная студия-однушка, до блеска вычищенная первоприютской губкой. Этот биопылесос не покладая грызла трудился денно и нощно, пищи ему хватало, агрессии почти не демонстрировал — боялся Тенго. Я хотел сделать домашний кинотеатр и несколько раз детально представлял, уткнувшись в тычинки, телевизионный экран, показывающий фильм, но цефалоту телек оказался не по сосалу, он долго тужился и породил прозрачный прямоугольник в лепестке — окно. Ну что же, и на том спасибо.

Останавливаться на достигнутом я не собирался и надеялся, что скоро удастся раскормить цефалота настолько, что тот разрастётся и разделится на несколько частей-комнат, но Тенго умоляла подождать и сперва сплавиться по реке к её родичам. Которые, кстати, неизвестно как меня воспримут, этот момент тревожил. Другой тревожный вопрос состоял в том, что я оставался беспомощным, словно яйценосец, практически балласт на нашем корабле. Ел, что супружница приносила, случись с нею что — сам бы помер с голоду, уморил бы детей и цефалота, дорогой дневник! Пробовал охотиться, но ничего не поймал, вроде и плыву довольно быстро, гребу перепончатыми лапами, практически ласты надел, но не вижу нихрена со своим минус пять, даже улиток с трудом собрать могу — у меня по-прежнему не было волны, этого внутричерепного аппарата УЗИ, этого локатора, сканера, увеличителя. И если с цефалотом наладить контакт получилось, то эхолокация и не думала развиваться, как я не жмурился по совету Тенго и как плотно уши не затыкал. Печаль, беда, огорчение. Третий тревожный момент заключался в пломбире. Обещание, данное первошаману, следовало исполнить чем поскорее, только как это сделать?! А если обмануть, то не сожру ли я в один прекрасный день рыбу с индивидуально разработанным «киллером из малых», которая станет моей последней пищей? Параллельно я не мог не думать о том, какие дикие возможности открыло бы для человечества обладание аборигеном, способным сотворить как биологическое оружие, так и всевозможные медикаменты на прионной основе. Не «изнасилованных», продуцирующих Максов Паркинсонов, а «правильно упрошенных». Чёртов малец был ходячей суперлабораторией! Положим, похитить его особой проблемой бы не было, но как заставить сотрудничать? Да никак. Но можно попробовать его подкупить…

Я представил ручейные грузовики, полные мороженого, чередой стоящие к Первоприюту, забор под напряжением на всей территории, вышки, всё как у вояк. Внутри цефалота вокруг сосала сидят ручейные менеджеры высшего звена, проникаются мудростью биоцивилизации, временами испражняясь. Ручейные спецы в хим защите от желудочного сока лезут вниз с коробками пломбира, а там на ложе — раскормленный первошаман в первой стадии ожирения, он в плену своих желаний и не может отказать Ручью в новых и новых просьбах, поедая новые и новые виды мороженого. Специальный лаборант вылизывает шаману жопу, чтобы тот не нагибался. Я загудел от смеха.

Чем дальше мы отплывали от Первоприюта — тем чётче обрисовывались берега. Река постепенно вернулась в своё русло, полноводная, она катила свои волны к озеру Тенго, одному, кстати, из самых глубоких озёр янтарного мира. Там, где не разлилось наводнение, над самой водой глухой стеной стоял нетронутый лес, горбатился корнями, нависал сучьями. Мы видели могучих рогачей, смело заходящих в реку и пьющих воду, огромная самка подняла голову и проводила наш цефалот косым недобрым взглядом. Повстречали и ксенооленей, робкими стайками приходивших водопою, готовых в любой момент брызнуть врассыпную.

— Гляди! — Тенго ткнула пальцем в «окно», получившееся у меня вместо телека.

— Что? — я прищурился, раздвигая глаза пальцами, чтоб немного навести резкость.

Растяпа, забыл очки в Первоприюте, одурев от рождения детей и первошамана!

Сперва мои паршивые глаза ничего не увидели, затем заметили валежник у берега, но я уже видал так много валежника, что просто пожал плечами. Вдруг одно бревно подпрыгнуло, распахнуло пасть и ушло под воду с недостаточно расторопной оленихой. Остальные бросились прочь.

— Ящер! — с ужасом шепнула Тенго. — Хорошо, что не к нам прицепился, они вскрывают кувшинки как кон-сер-вы.

Я встревожился. Где есть один реликтовый крокодил — найдутся и другие…

— Ты же током бьёшься, — говорю. — Как электрический скат. Вот и врежь ему, чтоб обуглился.

— Я с таким большим не справлюсь, — зажмуриваясь для эхолокации ответила супружница, — я же просто можица, могу, но не умею, понимаешь? Вроде рядом с нами их нет… Есть жирный сом в яме… Ай, не пойду, боюсь.

Губка подползла к моей лапе и попыталась аккуратно прицепиться к мизинцу. Противный пылесос периодически имел ко мне дело! Также приходилось следить, чтоб она не забралась в колыбель. Тенго щёлкнула её искрой, губка съёжилась, отпрыгнула от нас и направилась в другую сторону, всем видом показывая: «А я-то что? Я ничего».

Полная, круглая луна в безоблачном, пёстром от звёзд небе освещала поляну так ясно, словно солнце ещё не село и длились сумерки. Дядя Кроля больше не кричал, кажется, потерял сознание, но всего произведённого ранее шума было достаточно, чтобы начало сходиться зверьё. Сперва пожаловала пантера, но не решилась выйти — Шульга узнал её издали по гортанному ворчанию и отблеску широко расставленных глаз. Огромная кошка постояла в тени разлапистой ели, нюхая воздух, и снова скрылась между стволами — всё показалось ей слишком подозрительным. Умная, шкура. За нею пришла ксеноволчья стая, матёрый самец с самкой и молодняком. Эти были нахальными и могли испортить ловушку, ставленую отнюдь не на них. Шульга отпустил приманкину верёвку и отогнал волков парой выстрелов, уложил одного переярка, ранил другого и напугал остальных. Он вдруг понял, что совсем не боится их, а ведь раньше, года два назад, существенно напрягся бы в подобной ситуации. Стая больше не пыталась приблизиться, но и не уходила далеко: волки то и дело мелькали между стволами сосен и секвой, суетились, внезапно выныривая из-за хвойных лиан, чтобы тут же с рычанием спрятаться в густой зелени. Но вот звери насторожились, уши и шеи напряглись, хвосты поджались, и серые тени сгинули в подлеске.

— Ёбушки-воробушки… — пробормотал Шульга, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Ветви раздвинулись, вурдалак неторопливо вышел из гиблой чащи и выпрямился во весь рост. Он стал полностью седым, нет, серебряным, потому что в лунном свете шерсть отливала белым металлом. Но это, несомненно, был ранее виденный зверь — та же голова с вытянутой мордой, та же статура, те же висящие до колен лапы сжимались и разжимались, как у человека. Серебряный зверь принюхался к запаху пороха, дерьма и крови, и медленно пошел вперёд, прямо к яме. Вдруг остановился, принюхиваясь.

Алексей ощутил страх перед зверем и перед тем, что всё сорвётся. Он понимал, что другого шанса не будет, либо Шульга возьмёт вурдалака сейчас, либо сдохнет вслед за дядей Кролей. Он весь напрягся и застыл как часть механизма, каждая нервная клетка трепетала от азарта и страха совершить фатальную ошибку, однако руки знали своё дело: крепко держали винтовку и паучью верёвку. Вдруг раздался тонкий громкий визг, подобный свиному, который в прежние времена (да и сейчас порою) звучал по хозяйствам на страстной седмице, когда рачительные хозяева готовили мясо к светлому празднику воскресенья господнего. Это очнулся дядя Кроля.

— Петрович! — верещал старый вохровец. — А-а-а!!! Спаси меня, Христом богом тебя молю! Пощади!!! Буду ноги тебе целова-ать!!!

— Целова-ать? — членораздельно переспросил вурдалак, очнувшись.

Он оттолкнулся короткими задними лапами и прыгнул к добыче, словно сам собрался расцеловать этого милого встречного человека.

Тонкий слой дёрна, держащийся на сухих опорных ветках, просел воронкой и с хрустом ухнул вниз. Серебряный зверь провалился в яму с тем характерным тяжёлым и сытым звуком, который издаёт летящая на скорости живая плоть немалого веса, и взвыл, нанизавшись на колья. Алексей со всей силы рванул верёвку и несколько томительных мгновений слушал низкий вой своей страшной добычи и визг приманки — ничего не происходило. Но вот колода, утыканная кольями, сорвалась со своего насеста в сучьях, полетела как ядро, и припечатала вурдалака сверху.

— В писечку! — крикнул Шульга.

Он вскочил под хриплый и беспрестанный вой из ямы под колодой. Хорошо хоть дядя Кроля замолк, может, снова вырубился.

— Как была ты молодой, как была ты резвой! Через хату по канату сама перелезла! — во всё горло запел Алексей, пускаясь в пляс. — Лап, тап, пара люба!..

Он махал винтовкой и хлопал свободной ладонью по груди и бёдрам, словно проверяя целостность организма, а ноги сами по себе выводили простые и быстрые цыганские па, которым его обучил двоюродный дядя, кузен матери, на свадьбе у сестры Алексея.

— Парап, пара люба! Парап, пара люба, пара люба ге-е-ей!..

Он подтанцевал к яме и включил налобный фонарь.

Зверь был пойман, о да-а-а, он был пойман и надёжно скован. Словно гигантская серебряная котлета, зафиксированная зубочистками между огромных кусков хлеба, он истекал кровью и стонал, утробно взрыкивая на каждом выдохе. Из-под колоды торчала голова, не попавшая под колья, и правая передняя лапа с плечом. Спина от холки до хвоста, живот, задние лапы, всё его тело было с двух сторон насажено на дубовые колья. Осталось поднять его лебедкой, увязать паучьей верёвкой и транспортировать на базу к военным. Свобода в кармане, деньги в кармане. Кто царь-охотник? Лёха, ёпт!

— Добей, — кося налитым кровью глазом на Шульгу, сказал серебряный зверь. — Хочу. Покоя.

— Э нет, братец, покой нам только снится, — со смехом ответил Шульга.

Он отдышался, вынул из кармана рацию и нажал на кнопку.

— База, приём, — сказал Шульга.

На той стороне зловеще молчали.

— Приём, как слышно? — повторил Шульга. — Задание выполнено. Нужен эвакуатор.

Что-то зашуршало в рации, запищали помехи, и вдруг включился — Алексей обалдел — автоответчик сродни телефонному. Видимо, какие-то умельцы таким образом настроили.

— Банно-прачечный. Комплекс. Приостановил работу. В связи с закрытием. Нулевой точки фирмы, — с паузами сказал механический голос. — Мы свяжемся с вами.

— Вы что там, ёбу дали?! — заорал Шульга. — Задание выполнено! Пришлите эвакуатор с лебёдкой!

— Банно-прачечный. Комплекс. Приостановил работу. В связи с закрытием. Нулевой точки фирмы, — повторил бездушный компьютер где-то далеко, быть может, в простом и желанном цивилизованном мире. — Мы свяжемся с вами.

Вне себя от ярости Алексей терзал рацию снова и снова, пока не прошла стадия неверия. А стадия принятия была подобна холодному душу. Воякам Ручей мог закрыть нулевую точку лишь в одном случае — если правда про их участие в эксперименте, породившем вурдалака, каким-то образом выползла наружу и стала достоянием общественности. Тогда Ручей бы отключил их нулёвку так же, как в своё время отключили его. Операция попросту накрылась пиздой.

— Чёрт, — сказал Шульга. — Чёрт, чёрт, чёрт!!! — заорал он, швыряя оземь и давя ногой бесполезную рацию. — Ах ты ж блядство, твою в душу бога мать!!!

Что теперь ему делать, он даже не представлял. Шульга забегал вдоль ямы, сам, как пойманный зверь, молча провожавший его взглядом.

— Не-е-ет, я на лагерь не вернусь, — сказал он дяде Кроле, но тот ничего не ответил, вновь погружённый в беспамятство.

В бега — так в бега. Уйдёт подальше. Сделает сруб, будет жить среди зверья, ставить силки. Или выйдет по компасу на дальнюю колыбу бывших конкурентов, наймётся охотником. Беглый зек на подхвате — не великая новость, однако жизнь, оружие, кров и жрачка, временами даже баба. Шульга подскочил к яме с адским бутербродом.

— Придётся сжечь тебя к хуям, — сказал он. — Сейчас будем жарить шашлычки.

Он с ненавистью посветил в яму фонарём и челюсть у него отвисла.

Голова и плечо с лапой, торчащие из-под колоды, словно больше высунулись наружу… Сперва Алексей решил, что ему мерещится движение в дьявольском бутерброде, скреплённом зубочистками, но присмотрелся внимательно и чуть не обоссался.

Серебряная плоть вурдалака словно стекала между кольями. Медленно, почти незаметно, однако вскоре ему стало очевидно, что голова с плечом и лапой отделились от остального тела.

— Да ты когда-нибудь сдохнешь, или нет? — сквозь зубы спросил Шульга, вскидывая к плечу винтовку.

Он прицелился как следует и разрядил весь магазин прямо в голову, практически в упор. От каждого выстрела голова дёргалась, но снова открывала пасть. Чудовищный монстр и не думал сдыхать. Наконец винтовка сухо и равнодушно щелкнула — это кончились патроны.

— Убей, — снова произнёс зверь. — Или я. Убью.

Лапа дёрнулась, острые когти вцепились в стенку ямы, и уродливый обрубок зверя чуть подтянулся вверх. А снизу, в правом нижнем углу ямы, уже скопилось порядком натёкшей серебряной плоти, и эта плоть тоже шевелилась. Вурдалак располовинился, поделился митозом, словно блядская амёба!

От неожиданности она уронила и рыбу, и детей, ведь дом заходил ходуном и ухнул вниз. Дети запищали, Нико упал и покатился прямо к сосалу, вцепился в тычинки, чтоб удержаться. Не было времени заниматься семейством — стена содрогнулась, из неё выросли длинные жёлтые зубы и тут же пропали, оставляя рваную рану в лепестке. В дыру хлынула вода. Тенго поспешно протиснулась между лепестками и выпрыгнула в окно, точь в точь как прыгал ловкий охотник, зять Белрой, при виде форели. Только Тенго шла не охотиться, а сражаться. «Ящер напал», — с ужасом решила она, вываливаясь в ранее спасительную, а теперь опасную воду, опустилась к илистому дню.

Это был не ящер. Дом атаковала зверюга в два раза больше, чем она сама, даже больше, чем её дорогой супруг Нико. Зверь походил на Тенго широким хвостом, перепонками между пальцами и ловкостью в воде, но был куда сильнее. Он яростно кромсал кувшинку длинными зубами, которые по два выступали сверху и снизу в его пасти, с каждым укусом делая всё новые дыры в стенах. Вторая зверюга вцепилась в беззащитное тело дома, одним укусом отхватила цеплятельный корень и тут же вгрызлась в следующий. Они явно сталкивались с кувшинками раньше и знали, как их убивать! Тенго зажмурилась и пустила короткую волну, озираясь.

Она виновата — проморгала опасность. Дом отнесло к запруде, у которой жили эти звери. Перед стеной, сложенный из больших ветвей и поваленных стволов, вдоль берега темнели жадные рты нор, обнажившиеся, когда упала вода. Там сидели другие такие же звери, и даже детёныши. Целое поселение! Кажется, это была плотина-выход, которой община ограничила свою территорию, а плотину-вход повредило и размыло паводком. Звери яростно защищали свои норы. Неизвестно сколько ящеров к ним заползло после грозы, да и дикая кувшинка была вполне способна сожрать наивный молодняк, потому стражи и напали.

Мимо проплыла любопытная стайка мальков сорной рыбы. Тенго зажмурилась, посылая волну, и крикнула:

— Прекратите!

С Больным Братцем это когда-то сработало, ведь в нём тоже жили Хранители, которых Тенго непочтительно называла пиявкиным ядом, но не в этот раз. Изо рта вырвались пузырьки воздуха, а зверюга просто заметила нового врага. Она оставила кувшинку и поплыла очень быстро, ловкая в воде, почти как Тенго, едва успевшая увернуться.

— Мы не опасны! — уговаривала Тенго, пуская новую волну и усиленно думая о мирной жизни рыболовов и собирателей дакнусов.

Она пыталась нащупать разум зверя, но нашла только комок инстинктов и грубых эмоций: злость, страх, намерение сражаться. Они защищали свою общину и были совершенно глухими к волне…

— Мы не едим детёнышей!

Острые зубы клацнули рядом с её ухом, отхватив клок шерсти с виска. Тенго наотмашь ударила брачным шипом, попала в спину врагу и поспешно отплыла. Полупарализованный зверь замахал передними лапами, стараясь удержаться на плаву, но задняя часть тела отяжелела и повисла, он стал опускаться на дно. Зато кувшинка перестала тонуть и медленно всплывала — внутри остался воздух.

Тенго пустила новую волну и убедилась: община зверей, к сожалению, была велика, стоило ждать остальных.

Вдруг она почувствовала удар, рывок и острую боль. Вторая зверюга бросила терзать кувшинку и вцепилась ей в бок, тупая и яростная. Они не понимали её, не хотели слушать и совсем не владели волной. Несмотря на какое-то внешнее сходство, с ними не говорили Хранители крови, в них не развился ум — просто безмозглое зверьё. Она вскрикнула от боли и ударила в ту сторону шипом, но яд ушел в густую шерсть зверя и воду, окрашенную её собственной кровью. В отчаянии она изо всех сил укусила врага зубами, вцепилась в щеку и глаз, и тот отпустил, отплывая.

Воздух в лёгких кончался и Тенго всплыла сделать вдох. Избитый дом слабо качался на волне, поднятой подводной дракой, кренился на бок, полузатопленный, и медленно приближался к запруде. Стены покрывали дыры от зубов, из них сочилась пенистая слизь — кувшинка пыталась зарастить раны. А от берега, усеянного ртами нор, уже плыли новые зубатые головы с тупыми и яростными мордами, в которых Тенго ни зрением, ни волной не видела ничего хорошего для себя и своего семейства. Она подгребла к кувшинке — ох как медленно! Протиснулись вовнутрь, щедро поливая лепестки кровью из распоротого бока.

В кувшинке было по колено воды из пробоин, дом не успевал поглощать её сосалом и выплёвывать. Драгоценный супруг и господин с ужасом таращился на Тенго, растерянно сжимая в лапах взволнованных и слишком громких детей. Тенго заметила, что они подросли, скоро глазки откроются. Откроются ли?..

— Ты ранена, — пробормотал Нико. — Надо перевязать…

— Потом! — крикнула Тенго.

Она встряхнулась, застонав от боли, разбрызгивая вокруг себя воду и кровь, попыталась распушиться, чтоб вытянуть из воздуха искру, но ничего не вышло — мокрая шерсть слиплась в комки и висюльки. Она пустила волну — неведомые звери окружили дом, скоро они всем скопом вцепятся в него и утопят, а под водой раздерут на части и кувшинку, и её обитателей…

— Хранители, помогите! — в сердцах крикнула она и зажмурилась, вспоминая Первоприютский сон.

Что делал мокрый искритель? Прикладывал лапу к пасти, словно посылая знак любви… Она приложила лапу подобным образом, разумеется, совершенно без толку.

— Не время для воздушных поцелуев! — закричал супруг. — Шибани их током!

— Не могу собрать искру! — едва не плача ответила Тенго.

— Сейчас бобры полезут!!! — Нико бросился к своему рюкзаку, вытряхнул его содержимое в колыбель, сунул в мешок пищащих детей и закинул за спину.

— Кто?!

— Бобры это! Гигантские реликтовые курвабобры!

Дом содрогнулся сразу от нескольких новых ударов, стенка жалобно скрипнула и порвалась, в дыре показалась усатая яростная морда.

— Получай! — крикнул Нико, выплёскивая прямо в оскал РЕ АК ТИВ.

Бобр взвизгнул и с плеском нырнул, но в дыру тут же сунулась новая мокрая морда, как две капли воды похожая на прежнюю. Кувшинка тряслась и ходила ходуном — её кромсали и грызли, на неё со всех сторон лезли обезумившие звери.

— Н-на, курва!!! — Нико ткнул в агрессивный нос ШО КЕ РОМ.

Затрещала искра, морда отвалилась от дырки, булькнула. И тут Тенго осенило.

— Не их бей! — крикнула она.

— А?! — удивился муж.

— Бей МЕНЯ!!!

Какое-то время Нико колебался, но затем приставил шокер к шее Тенго и пустил искру. Раздался треск и вонь горелой шерсти, дыхание мгновенно спёрло, как тогда, когда её схватил Умелец, живот и лапы сковало, словно реку крови стянуло льдом, сердце затрепетало в груди и погасло, мир перед глазами поплыл, погружаясь в ночь. Тенго утонула вместе с ним.

Несколько мгновений она висела во тьме, наслаждаясь внезапным покоем и тишиной, забывая о разочаровании, боли и страхе, но вдруг вспомнила о семействе, зажмурилась и пустила волну. Так и есть — иногда глаза обманывали Тенго, но внутреннее зрение не лгало никогда. Вдали теплилась искра — светил слабый жёлтый переменчивый огонёк, к нему Тенго и поплыла, отчаянно работая лапами и хвостом. Вскоре она увидела свет — с каждым гребком вокруг становилось всё ярче, и вот тьма расступилась: она оказалась в уже знакомом заветном месте, полным искры Мироздания.

— Умелец! — во всё горло крикнула Тенго. — Мне срочно нужна помощь!

Никто не ответил. Возможно, Умелец и в самом деле только приснился, вернее, его образ, сотканный из памяти Первоприюта, но место было настоящим. «Ну что же, попробуем сами, — решила Тенго. — Ведь, если не пробовать — никогда не узнаешь, можешь что-либо сделать, или нет…»

Она протянула лапу к ближайшей ветвистой блескавке и попыталась её схватить, но лапа прошла сквозь искру, даже в пальцах не закололо. Тенго сердито нахмурилась и схватила пустоту ещё раз — блескавка не давалась.

— Хранители! — завопила она в ярости. — Почему не получается?! Что я делаю не так?!

Она зажмурилась, пуская новую волну, которую муж называл УЛЬТРА ЗВУКОМ, и удивилась. Каждая блескавка ветвилась в ином месте, глазами Тенго видела только их отражение, но волна выявила и показала истинное расположение искрящихся нитей. Так вот в чём дело! С закрытыми по-прежнему глазами она протянула вперёд лапу, и пальцы сомкнулись на обжигающе горячей ветке. Та ускользала, текучая и гибкая, но Тенго обмотала её вокруг лапы и перехватила, удобно фиксируя.

— Волна с искрой всегда вместе, — пробормотала Тенго, хватая блескавку. — Сперва волна — следом искра…

Она зажмурилась так крепко, что из носа хлынула кровь, и пустила самую тонкую и самую длинную волну, на какую только была способна, затем раскрутила блескавку и хлестнула вслед ультразвуковой волне.

И грянул взрыв.

Это пиздец, дорогой дневник. Я едва успел понять, что цефалот заплыл в бобровник, как реликтовые курвабобры напали на мою плавучую студию, заботливо вскормленную говном и требухой, и завертелся весь этот трэш, включая ранение Тенго.

— Ударь меня шокером! — молила истекающая кровью милая.

Её перевязать требовалось, а не добивать! Но вдруг она знала, о чём просила? Может, шокер сработает с Тенго как повербанк с подсевшим вне дома наручным компом — зарядит? С максимально странным и противоречивым чувством я приставил шокер вплотную к её телу, треснул и, разумеется, вырубил. Тенго затряслась, рухнула как подкошенная, да так лежать и осталась. В её боку зияла глубокая рваная рана, оттуда в воду, покрывавшую пол, натекло порядком крови. Безмозглый пылесос быстро нашёл по запаху и лизал эту кровавую воду, я даже и не отгонял его — не до того было. Цефалот скрипел, трещал и ходил ходуном, я упал пару раз, защищая лапами рюкзак с детьми — проклятые бобры, чтоб им ни дна, ни покрышки, терзали нашего бедного Бобика острейшими зубами, привыкшими валить огромные деревья. Порою мерзко оскаленная зверская рожа, размером с медвежью, просовывалась в прогрызенную дыру, тогда я делал, что мог — бил шокером или угощал химией. Извёл реактивы и антисептики, одному реликтовому гаду достался сульфадиакзин, другому йод, третьему зелёнка, угробил всю свою фармацею, но атака не прекращалась! Тогда уверился, что теперь гарантированно погибнем все: пиздец котятам, больше срать не будут.

Вдруг вижу — Тенго загребает лапами, словно плывёт… Я испугался, решив, что начались агональные судороги, но та вдруг села с закрытыми глазами и как сомнамбула стала крутить перед собой лапой. Глаза её были крепко зажмурены, как она делала, когда включала свой внутренний сканер, пасть приоткрыта, из носа текла кровь. Несчастный, изгрызенный Бобик вытянул дрожащее сосало, раскрыл изжёванные курвабобрами лепестки и из последних, кажется, сил приподнял её, выставляя наружу. Я обеими лапами обхватил сосало и придерживал всем своим весом, помогая вытянуться. Я ничего не понимал, дорогой дневник! В лапах Тенго вдруг откуда-то появилась плазменная плеть, которую она свила, будто рисовала ракушку. Ещё секунду назад этой плети и в помине не было. А потом бахнуло так, что я ослеп и оглох. Последнее, что мельком увидел в ослепительно яркой вспышке — как мгновенно вскипела вода вокруг цефалота. Плавучий дом подбросило в воздух, а затем мир погрузился в тишину.

Очнулся от гула и звона всё в той же тьме. Гудело и звенело в моих собственных ушах. Что-то трогало меня за лапу и ощупывало хвост. Я оттолкнул чёртов пылесос и со стоном сел, держась за голову. Открыл глаза… Не поверил им, закрыл, протер пальцами и снова открыл — вокруг царила кромешная тьма. Может я долго провалялся без памяти и наступила ночь? Но почему не вижу флюоресценции цефалота? Или какой-то завалящей небесной звёздочки? Хоть чего-нибудь?! Понадобилось время, чтобы догадаться: я ослеп и оглох после взрыва. Осознав это, заплакал.

— Тенго? — позвал.

Вроде громким голосом сказал, но даже сам себя не услышал. О прионы, мини-боги янтарного мира!!! Я принялся щупать вокруг лапами и нюхать носом — всё, что мне оставалось. Я был в мёртвом цефалоте, неподвижно застывшем в наклонённом виде, очевидно, на берегу, по крайней мере движения и качки я не чувствовал, только вонь речной воды. Тенго лежала тут же, ещё тёплая, но неподвижная, безвольная как тряпочка, она не встала, сколько я не тряс и не звал. Ощупал — кровь всё ещё сочилась из её прокушенного левого бока, наверное, прошло не так и много времени. Я прижал лапу к её груди и ощутил слабое биение сердца. Жива! Нужно было что-то делать, и я сделал, что мог — вылизал рану.

Вдруг словно кипятком окатило — дети!!! Я стал на ощупь двигаться по цефалоту, усиленно нюхая всё вокруг и поражаясь тому, какими жёсткими и шишковатыми стали мягкие прежде стены. Нанюхал остатки разбитых взрывом реактивов и, о чудо! Нашёл свой рюкзак. Лапы тряслись, пока его расстёгивал, дыхание замерло, я сунул туда лапу и… нашел два шевелящихся тёплых тельца. Тогда лишь дышать и смог. Принялся вылизывать беспомощных крох, очевидно голодных, я физически чувствовал их голод, хоть и не слышал писка. Радость от того, что мелкие живы, длилась недолго — я теперь был попросту инвалидом, не способным ни покормить, ни как-либо защитить семейство. Слёзы сами по себе полились из слепых моих глаз и потекли по морде.

Мне было жаль этих крох, жаль умирающую, очевидно, Тенго, по-своему любившую меня, и которую я несомненно полюбил, и дело было вовсе не в прионах с феромонами, а в том, что в вожделенном человеческом социуме, уже безвозвратно потерянном, я никому не был нужен, как и сам особо ни в ком не нуждался. Одиночество не пугало и не огорчало, потому что всегда находилось занятие. Я знал, что ничего не знаю, и бесконечно искал истину не в диспутах, а в пробирках. Однако, манящие загадки и тайны, которым я всецело поклонялся, с которыми играл и заигрывал, которыми отгораживался от бессмысленного, в сущности, круговорота жизни, без меня разгадают другие. Если уж говорить о тайнах — в мире Тенго их водилось никак не меньше, если не больше. Ручей легко найдёт врача на замену, немногочисленная родня оплачет и забудет. Может кто-то из друзей вспомнит добрым словом, мол, тусил когда-то с нами Коля, приКольный долбоёб, сгинул за Ручьём, да и хуй с ним.

Все настоящие, хоть и невольные мои близкие жили здесь, в янтарном мире, а теперь их время неумолимо заканчивалось. Пусть не гуманоидные, так что же? Ведь кем теперь был я сам, если не метаморфом? И вполне функционировал, стоило лишь приноровиться! По крайней мере жилось совершенно не скучно. «Ты ведь тоже теперь чувствуешь волну и импульс, — вспомнил я слова первошамана. — Иначе говоря — мы слышим эхо общения Первотворцов…» Без разницы, по «воле» или «прихоти», как говорил нахальный малец из биокапсулы, но близкие у меня появились и наполнили смыслом жизнь.

Вдруг безумная мысль пришла в мою грешную голову. Если физиологически я теперь подобен сородичам Тенго, а я им подобен, раз смог оплодотворить и выносить эти яйца, значит и в башке всё подобным образом перестроено? Речь ведь понимал?

Я положил голодных детей в костенеющую уже и жёсткую, всю шишковатую колыбель, предварительно выбросив из неё осколки оплавленной, разбитой техники и, сев на задницу, зажмурился изо всех сил, словно это в самом деле могло изменить окружающую тьму.

— Хочу видеть, — беззвучно произнёс, мысленно представляя окружающий ландшафт — реку и берег с бобровыми карандашами. — Я. Хочу! ВИДЕТЬ!!! — заорал с такой силой, что заболел затылок, а где-то внутри черепа возникла лёгкая вибрация и что-то щёлкнуло, словно лопнул сосуд. Отнюдь не за глазами, скорее над пастью, в районе нёба…

Я прижал язык к трепещущему нёбу, открыл пасть, и вдруг ясно и чётко увидел, как губка бродит по пупырчатой стене цефалота. Картинка была чёрно-белой, но удивительно объёмной и чёткой. Я не только изнутри увидел цефалот, как видел обычно, но и сквозь стены.

Бобика выбросило прямо на остатки запруды, разрушенной взрывом. Сквозь пробоину свободно текла вода, ещё больше размывая плотину, к её остаткам течением прибило целую кучу мёртвой рыбы и несколько огромных бурых тел, теперь неподвижных. И дальше увидел, так далеко и глубоко, что ни в один бинокль не разглядеть: крупных бобрячьих детёнышей в норах, сомов в глубоких омутах, небольшого, неопасного по молодости ящера, греющегося на солнце, ксенокоз с козлятами, пришедших к воде… Я вскочил, распахнув глаза, и дивная картина пропала, без следа растворившись во тьме слепоты, словно напряжение скакнуло, и ламповый чёрно-белый телек отключился. Скрипнув зубами от разочарования, я снова зажмурился, упёрся в нёбо языком, вызывая прежнюю вибрацию, и дивное зрение вернулось.

Кажется, теперь моё горло издавало тончайший, неслышимый гул, тишайший смех, по крайней мере чувство было похожим на то, которое я испытывал, когда гудел, хохоча. Этот смех возвращался со всех сторон картинками прямо в мозг. Ну, если и не так — какая разница?! В любом случае, сообразив, что не всё потеряно, я преисполнился воодушевления.

Первым делом, всё так же неслышимо гудя, я выбрался наружу и собрал у плотины мёртвой рыбы, совершенно свежей по запаху. Не удержался и отвесил пару пинков бобровым трупам. Разжевал жирные рыбьи брюшки и покормил детей, периодически снова теряя зрение, потому что жевать и пускать волну одновременно никак не получалось. Странное дело — теперь я вполне чётко ощущал исходящее от Карла с Кларой удовольствие. Я поспешно облизал их и снова сунул в рюкзак — в колыбели ещё оставались мелкие осколки нехитрой техники, взятой в поход. От взрыва погибла центрифуга, сгорел портативный анализатор и те реактивы, которые я не успел выплеснуть в озверелых бобров. Уцелел лишь ты, дорогой дневник, и то потому, что электронный блокнот лежал в прорезиненном толстом рюкзаке. Удивительно, но это не встревожило меня и не огорчило, даже аппетит проснулся. Я доел за детьми спину прекрасной форели, а хребет и требуху с плавниками по привычке бросил в сосало. То вяло вздрогнуло и проглотило. Прожорливый и выносливый мой Бобик был жив, хоть и крепко погрызен снаружи и обожжён внутри! Ну, раз жрёт — значит не сдохнет, эта истина известна всем, кто держал когда-либо домашнего питомца! Попеременно пуская волну, я собрал сколько мог дохлой рыбы и покидал кувшинке. Цефалот подожрал и к вечеру раздуплился — пустил жидкую струйку огоньков по стене, а вокруг сосала проклюнулись новые ментальные усики взамен сгоревших. Аве Первотворцы! Я совсем ожил. Из биокапсул, которые вырастил для рыб и моллюсков, какие-то лопнули и погибли, но пара штук оставались целёхоньки, в них по-прежнему хранились редкие виды.

Больше всего меня беспокоила Тенго, предельно слабая, скорее всего от кровопотери. Её рана больше не сочилась, однако восполнить запасы потерянной жидкости организму было нечем. Я бы поставил ей капельницу с физраствором, да не имел ничего подходящего. Пуская во все стороны волну и нюхая носом, нашёл плоды, полные чистейшей, отфильтрованной растением воды, содержащей по моим ощущениям нечто полезное, возможно, витамины и микроэлементы. Я смастерил импровизированный зонд из полой лианы, продув её как следует от собственного содержимого, вставил ей в пасть и в горло, до желудка, прокалывал эти плоды острым прутиком и поил Тенго понемногу, очень часто. Как ребёнку жевал ей рыбий жир и кормил через тот же зонд, но в большей степени уповал на прионы: ну же, Хранители Крови, поставьте милую на ноги! Был бы с нами первошаман, он бы мигом привёл её в чувство, но я мог просто ухаживать. Эх, да что тут говорить, был бы с нами крошка шаман, бобры и не напали бы…

Так, в заботах о беспомощных домашних, я дни и коротал. Бобрята нам не докучали. Дезориентированные, лишённые взрослых, они выбирались из нор пожевать травы и листьев, но к цефалоту близко не подходили, а меня боялись и, едва заметив, прятались.

Бобик пришёл в себя первым: зарастил пеной дыры в створках, выбросил новые усики вокруг сосала и выпустил корни, которыми уцепился за остатки плотины, там же окопался и выровнял бутон. Внутренние створки осталась жёсткими и шишковатыми, что, в принципе, флюорисценции не мешало. От трупов курвабобров я постепенно избавился — сплавил вниз по течению на харч крокодилам. Однако цефалот капитально стрессанул: начал ночь за ночью снить повторяющийся кошмар. Как ни лягу вздремнуть — непременно увижу день атаки и рожи агрессивных нападающих, да что за беда, хоть совсем не спи! Кувшиночный ПТСР во всей красе… За ним очухался и я — в один прекрасный день услышал птичий щебет, затем без всякой волны близоруко увидел, что у детей открылись глазки. У Карла — тёмные пуговки с янтарной радужкой, но у Клары — с серой, чуть зеленоватой — мои. Прионы работали, дорогой дневник! Обеспечивали регенерацию, как ручейники изначально и хотели. Так что теперь я был почти как раньше, но улучшенный, а-ха-ха, прокачанный, с волной.

И только Тенго по-прежнему пребывала в коматозе, и я совсем не понимал, в чём причина, явно не в потере крови и не в ране, довольно быстро и без воспаления зажившей. Что-то сломалось у неё внутри, а как это починить, я и понятия не имел. Просто вылизывал, поил, жевал ей улиток, которых наловчился искать волной и собирать — всё без толку. Если честно, то даже шоковую терапию пробовал: кусал, царапал, садил на неё тупорылый пылесос и насильно удерживал, чтобы тот присосался, как вспомню — так совестно. Наверное, помог бы шокер, но тот погиб при взрыве. Что я имел? Детей, волну и морально травмированного цефалота. И тут меня осенило — а не использовать ли Бобика? Вот эту самую его способность транслировать сны?

На ночь я вытащил из Тенго зонд и переложил её так, чтобы голова уткнулась прямо в усики цефалота, подобным же образом устроился сам, и стал усиленно вспоминать, как мы вдвоём пробирались по лесу, болтая о её сородичах и постоянно прячась от хищников. Постепенно сознание спуталось и вскоре я снова оказался в своей плавучей студии: бобры лезли со всех сторон, а Тенго, с кровавой дырой в боку, умоляла ударить её шокером. Я впервые обрадовался повторению кошмара, ведь в этот раз чётко знал, что сплю.

— Тенго, — сказал как можно мягче, бросая шокер и хватая её за лапу. — Проснись пожалуйста…

— Нет времени! — твердила милая. — Ударь меня скорее!

— Тенго, всё закончилось…

— Мы в опасности!

— Больше нет опасности, ты всех убила, — пояснил. — Вообще всех! Ты молодец!

Бобровые морды исчезли, цефалот словно понял вместе с Тенго, что враги подохли, и прекратил снить атаку, успокоился и не снил ничего. В этом ничём мы с милой и зависли…

— Я всех убила, — повторила Тенго и заплакала. — Я — неправильный искритель! Нельзя так оскорблять Хранителей, дающих жизнь всему сущему! Меня не должно быть…

Так значит, причина комы крылась в психосоматике!

— Они первые напали! — с жаром возразил я. — Нечего было к нам лезть! Давай просыпайся, я тут умахался один, весь похудел…

— Я должна была их просто напугать, — рыдала Тенго, — но не смогла рассчитать сил, я ужасно виновата перед искрой, Хранителями крови и Первотворца-а-ами-и-и!!!

Увещевания с нею не работали, надо было попробовать что-то иное… Я умолк и стал думать. Выход напрашивался сам, и я со всеми подробностями представил зал суда. На главном месте возвышался крошка шаман в судейской мантии, я вообразил молоток в его лапке. На скамье подсудимых сидела понурая, рыдающая Тенго. У двери в качестве стражей порядка стояли мёртвые бобры, такие же сидели в зале. В углу застыл искорёженный цефалот. Прокурором выступал огромный курвабобер с обожжённой мордой и вытекшим глазом, в глазнице шевелились черви. Себя же я представил адвокатом в очках и с галстуком. В одной лапе я держал Карла, в другой Клару.

— Ваша честь! — сказал курвабобер, почесал за ухом и стряхнул личинку. — Подсудимая Тенго обвиняется в преднамеренном массовом убийстве бобровой колонии и геноциде взрослого населения! Обвинение требует высшей меры наказания — смертной казни. Вот красноречивые доказательства её преступления…

Он обвёл лапами вокруг себя, указывая на мёртвых бобров в разной степени разложения тел.

— Ваша честь! — вклинился я. — Моя подзащитная всего лишь защищала свой дом и потомство. Потерпевшие напали первыми!

— Вы заплыли на частную территорию бобров! — закричал прокурор.

— И никого не трогали, — парировал я. — Просто плыли по течению.

— В хищной кувшинке, пожирающей молодняк!

— В нашем до-ме! — твёрдо возразил я. — Который вы повредили. Бобик, покажи!

Цефалот растопырил изгрызенные створки. Тенго от удивления перестала плакать и только глазами хлопала.

— Ваша честь, — обратился я к судье. — Цефалот перевозил редкие виды рыб и улиток, находящихся на грани вымирания!

— Вы представляли опасность для колонии! — курвабобер злобно оскалился. — Вот свидетель обвинения… — он указал в зал.

— Клянусь говорить правду и ничего кроме правды! У меня кувшинка съела малыша прошлым летом! — вскакивая, завопила мёртвая бобрица.

— Протестую! Это была посторонняя кувшинка! — возмутился я. — Наша не ест бобров, о чём подзащитная сообщила нападавшим!

Поднялся гвалт и судья несколько раз стукнул молотком по трибуне, призывая собравшихся к тишине.

— Что вы можете сказать в своё оправдание? — спросил первошаман, поворачиваясь к милой.

— В жизни такого странного сна не смотрела, — пробормотала Тенго в полнейшей растерянности. — Я половины слов не понимаю…

— Обвинение не принимает этого факта в качестве оправдания! — взвизгнул курвабобер. — Мы требуем смертной казни!

— Ваша честь, прошу учесть наличие новорожденных детей на попечении у подзащитной!

Я высоко поднял Карла с Кларой для демонстрации присутствующим и самой Тенго. Те беспомощно дёргали лапками, словно пытались плыть. Первошаман кашлянул и встал, путаясь в огромной не по размеру мантии. Шум в зале стих, все поднялись вместе с ним.

— Суд рассмотрел предъявленные обвинения и доводы защиты, — сказал он своим мелодичным голоском, — и постановил следующее. Смертная казнь не компенсирует убытков для пострадавшей колонии. Суд постановляет. Пункт первый — происшедшее считать досадным несчастным случаем. Пункт второй — обвиняемая Тенго обязуется детально освоить искрительство и не провоцировать новых геноцидов. Пункт третий — обвиняемая обязуется компенсировать принесённый колонии ущерб и стать приёмной бобровой матерью.

— Что за ерунда?! — вне себя от волнения воскликнула Тенго. — Каким образом я могу ею стать?!

— А именно, — строго продолжил первошаман, — расчистить заваленные норы, обеспечить всех детёнышей кормом, а также защитой от ящеров путём отстройки обоих повреждённых плотин.

— На это мы согласны, — кивнул курвабобер, — пусть защитит молодняк и отстроит, что разрушила.

— Да будет так!

Судья грохнул молоточком с такой силой, что мы оба подскочили, выдёргивая головы из усиков цефалота, и во все глаза уставились друг на друга.

— С возвращением, я тревожился, — осторожно сказал.

Тенго поражённо молчала, глядя так, словно и не рада была проснуться.

Вместо её ответа, где-то глубоко внутри сознания и очень, очень тихо, обрывок ускользающего кувшиночного сна моей собственной инсценировки шепнул со смехом: «У-у-у, какой ты хитрый, Николай, у-у-у!!! Я, кстати, жду пломбир…»

Боль всегда была с ним, вечная. Когда тупая, тяжкая, когда (сейчас) — остр-рая. Чуть отбегала иногда, как пугливая добыча, но неизменно возвращалась, как самый стр-рашный враг, которого не мог убить. На волне острой боли он снова вспомнил имя, пока лежал в яме, на кольях, с истекающей в песок и глину кр-ровью, и вместе с нею — сывороткой. Его зовут Макс. Он — болен и нуждался в лекарстве. Он мечтал о смерти, но та всё не приходила. Он хотел сдохнуть, но ещё больше хотел жр-рать, и раз человек, поймавший его, причинивший новую боль вдобавок к неизживной и постоянной, не может дать смерти — так даст лекарства, которое в еде. ДОФАМИН.

Колья держали кр-репко, словно зубы, не вырваться. Но сыворотка в кр-рови сделала его текучим. Макс стремился прочь — и тело откликнулось. Пр-рочь!

Тянутся мгновения в ловушке, тянется плоть. Там сверху пища — ходит, кричит, говорит, злится. Манит сладкая, свежая плоть с вожделенным дофамином, лекарством, с которым боль уходит. Пр-рочь из ямы! Он уцепился когтями и вырвался. Не весь — кусок, башка, плечо, кусок груди и лапа. Разор-рвался пополам, но не сдох, цеплялся и полз… Еда-лекарство поняло его, убежало, но другой человек остался. Больной и слабый, он страдал от боли как сам Макс, жалко было его, отпустил бы, но тело тр-ребовало пищи, чтобы заново себя растить, и он ел. Не помногу за р-раз, с жалостью ел, что кончится. Сперва еда выпадала, потом отрос желудок и кишки, быстрее пошло. Человек долго был живой и говорил, кр-ричал — не так одиноко, можно было смотреть, как дышит или гадит, говорить с ним — так легче. Сыворотка работала, обр-рывок Макса чесался, болел, рос сам из себя, опять проклюнулись лапы, как раньше, но маленькие. Регенер-рировал!

Но потом из ямы выползло голодное брюхо с задними лапами, стёкшее с кольев, в нём тоже бур-рлила сыворотка и не давала сдохнуть без башки, без Макса.

Старые кишки покрылись шерстяными космами — зажило. Сыворотка вырастила брюху короткие передние лапы, пасть и зубы, и нюхалку там, где был пупок. Глаза проклюнулись, сперва слепые, с бельмами, потом прозрели, ими цепко пялилось на него, на друга.

Вдруг тупое мерзкое брюхо напр-рыгнуло и одним ударом убило его пищу, его друга! Макс укусил брюхо, то в ответ впилось в старую переднюю лапу, сплелись с р-рыком, с воем.

— Бр-р-рось!!!

Без ушей, глухое, Макс кричал — не слышало. Они катались и ревели, грызя друг друга. Бил брюхо новыми лапами, то рвало его свежую мягкую шкуру, но унюхало собственный запах и сдалось, тупое. Вдвоём дожр-рали пищу. Жаль, как жаль! Не с кем говорить, не с ним же? Макс главный, ему — голову, брюхо кости разгрызло, подчистую дожр-рало плоть и тр-ребуху, тогда затихло, сытое, как детёныш. Спали в куче, друг на друге. Проснулись от голода, вечного голода, но теперь вдвоём добычу гнали, нашли звер-рей, убили, ели, пусть не то пальто. Однако быстрое, нюхало, смотрело, загоняло, хватало, р-рвало, вдвоём добыли-съели больше. Или он один в двух телах? Макс запутался.

План — одно, даже хороший, а не такой отчаянный и «авосьный», как часто говорила мама на Женькины придумки, но обстоятельства — совсем другое, и реальность, конечно, внесла коррективы. Сперва Женька не попал на ферму потому что втроём, со спецом и беглым зеком, спешно эвакуировали убитых и раненых после провала операции. Не смог их Женька бросить с гуляющим неподалёку метаморфом и отправиться сразу, помогал, как мог: паковал, носил, грузил, транспортировал. Затем река разлилась и затопила всё низинное пространство, разумеется, куча нулевых точек прекратили подачу энергии. Офис наводнили жалобщики из бизнеса и обесточенных государственных чиновников, телефоны и коммуникаторы разрывались. Пока переподключали целый район, он взял последний свободный катер, срочно плыть, эвакуировать насмерть перепуганного смотрителя хлебозаводской нулевой точки, которую замкнуло и вырубило, а кроме Женьки вообще никого в отделе не осталось, хотя начальство вызвало все смены сразу, внеурочно, плюс запросили подкрепления из республиканского центра координации Ручья. Толпа озабоченных рейнджеров разбрелась по иномирью, пришлось функционировать и ему, с оглядкой, нет ли поблизости метаморфа, и включённым высокочастотным отпугивателем.

Сперва спасённый смотритель, мужик престарело-неформальной внешности, восторженно молился обрывками молитв, потом запел «Ой, чьё это жито», что было максимально странно, ведь и пострадать совсем не успел, сидел на чердаке в доброжелательной компании ксенолисьего семейства, от которого защищался шваброй, при том, что никто его не трогал, все спасали свои жизни.

Едва Женька прибыл, его немедленно взяли в оборот и промурыжили несколько дней. Пришлось многократно излагать случившееся устно, писать отчёт письменно, наговаривать перед камерой и в аудиозаписи, вести томительные беседы с начальством, со следаками из безопасников, ксенозоологами и простой ручейной полицией.

Дело тут же засекретили, трупы и раненых увезли, единственного целого спеца забрали посрамлённые, хмурые свои, а счастливого зека, Сан Саныча, закрыли в ручейном психиатрическом санатории. Женька повстречал его позже, намного позже, когда попросил перевода и совершал добровольно-принудительные визиты к психиатру в связи с потерей напарника. Санаторий был высшего класса: с вежливым персоналом, новыми блестящими корпусами посреди еловой посадки, с термальными бассейнами, теннисным кортом, танцполом, спортзалом и мини-диснейлендом. Сан Саныча приспособили в этот самый диснейленд санитаром. Женьке он обрадовался, рассказал, что корм хороший, порой даже пиво давали на нычку, жил он там же, в закрытом режиме, и был совершенно по-детски счастлив: не свобода, но и не карьер, а словно в садик заново пошёл.

По поводу метаморфа начались совещания с самыми важными шишками всех мастей, включая взъерошенного армейского генерала, готового взорвать в иномирье тактическую ядерку, лишь бы задвухсотить монстра. Женька злорадно смотрел на его красное, озабоченное лицо — вот у кого проблемы, вот чьё ведомство эту дрянь и замутило! Конечно же, какие-то погоны сразу полетели, против кого-то завели уголовные дела, но сам генерал являл большое рвение, стараясь усидеть на должности: я — не я, свинья не моя.

Женьку на совещания не взяли — чином не вышел, но и домой не отпустили, обязали не покидать офис, периодически по новому кругу допрашивая. Он вынужденно поселился в своём отделе: спал в дежурке, ел в бесплатном кафе, отрываясь на роллах, пока не объелся ими до омерзения. От скуки даже к Гороховому фиксику ходил, сказать, что серебряными пулями никакой мистики подстрелить не удалось, наоборот, метаморф словно прокачался. Тот поохал, покивал, вдвоём порадовались, что через нулевую точку без скафандра не пролезть. Норм пацан вроде, пусть себе встречаются с Суриковой, насрать. На всё насрать, кроме мести за напарника. Пырился в телек и просто в стенку, пока там, в иномирье, текла вода, текло время — самое ценное, и бегал апокалиптический монстр, убивший и Жуля, и многих, многих других…

Женька еле дождался разрешения покинуть офис.

Первым делом сунулся в биологический институт, при котором ксеноферма процветала на ручейных дотациях. Легальным путём, через их нулевую точку, его без пропуска не пустили, хотя уже суетились: про метаморфа, видать, слышали. Своё решение проблемы Женька кому-попало излагать не собирался. Пришлось дождаться патронажного выхода в иномирье и уплыть в самоволку на катере, затем, когда вода просела, — пешком идти от ельника. Он взял звуковой отпугиватель, облился хозяйкиной мочой, как полагалось по инструкции, чтобы не поели — типа свой, семейный.

Ферма, устроенная из старой станции ОЗЖД, стояла на холме, всё ещё осаждённая водой, но совершенно не пострадавшая от наводнения. Он сразу отметил, как разросся запущенный сад, а новый, двухэтажный, выкрашенный в приятный зелёный цвет корпус заприметил издали, и этот корпус, с клумбами вокруг, поразительно контрастировал с огромными костями во дворе, густым запахом неопрятных хищников и ржавой местами, давно отключенной ограды, теперь оплетённой плющом и виноградом.

У леса Женьку встретили стражи и повели на почтительном расстоянии, переговариваясь на своём наречье. На ограде сидели остальные взрослые члены стаи, любопытные и зоркие. Женька вспомнил разгромленную колыбу и поёжился. Звери стали подходить, нюхать его и цокать, но не тронули: пахло хозяйкой… Внутренне содрогаясь, весь покрытый мурашками, он прошёл до самой двери, а мозгоеды сбегались со всех сторон, вылезали из нор и пристроек, пока серые спины (господи, сколько вас тут?!) не заполонили двор. У дверей стояла крайне удивлённая хозяйка в рабочем комбезе, с ящиком синтетической форели в руках — пришло время кормления. Тут же хлопнула дверь и выскочила любопытная старшая дочь, со страшной куклой, не подходящей девочке по возрасту, сколько ей было, лет восемь? Может, с сестрой ею играла. На шее девочки красовалось вычурное янтарное колье, видно было, что не бедствуют.

— Здрасьте, дядь Жень!

Женька угостил её батончиком из сухпайка, извинился за неожиданный визит и пояснил свою просьбу, важнее которой ничего на свете не было. Изложил по пунктам, почему на зачистку метаморфа надо выделить всю стаю мозгоедов.

— Нет, — ответила хозяйка и прищурилась. — Во-первых, как вы себе это представляете? Я их позову, и ветерки по команде «фас» пойдут рвать вашего монстра? Это так не работает, в стае решаю не я, а старая самка, королева-мать. Затем, где гарантия, что мои звери выживут? Нет, нет, и ещё раз нет! Любые монстры — отдельно от заповедника, как мухи от котлет, пока они не пришли на ферму.

Женька занервничал.

— Во-вторых, — продолжала хозяйка, — я здесь не одна, у меня приказ о немедленной эвакуации людей через нулевую точку, очевидно из-за вашего метаморфа, чем мы сейчас и занимаемся, я просто вышла накормить ветерков, они всё последнее время не могли охотиться из-за наводнения.

— Ма, я покормлю, — сказала дочка и, зажав подмышкой куклу, стала раздавать рыбу, бесстрашно пачкая руки и розовое джинсовое платье.

Ветерки — так ласково стали называть мозгоедов люди, выделив отдельно от кровожадных качеств тварей быстроту и лёгкость движений. Пытались сделать няшным и неопасным собственный страх? Женька прекрасно помнил, на что способны эти популярные и распиаренные теперь зверушки, неизменно присутствующие в обзорах, рекламе и новых героических мультфильмах. Их качества были ужасны, они шокировали, и он нуждался именно в этих, отнюдь не няшных качествах. Никакой ветерковости — только жесть и хоррор.

Его до одури пугала хозяйка фермы, было в ней что-то жуткое. Может то, как она щурилась, рассматривая его внимательными серыми глазами? Или то, что один из трупов в разгромленной и сожранной мозгоедами колыбе оказался с огнестрельными ранами? Или то, что одинокая мать, живя с детьми, в одиночку держала стаю хищных убийц? Или не в одиночку?! Окно на втором этаже распахнулась, из него высунулась полная женщина в медицинском халате, с волосами, собранными в хвост, и закричала:

— Молодой человек, вы сильно спешите?!

— Да! — крикнула в ответ хозяйка и сделала нервное движение, словно хотела, чтобы Женька ушёл побыстрее.

— Нет! — ответил он.

— Нам только на минуточку, помочь кое-что перенести! Светочка, прошу, пусть зайдёт…

Та сдалась и поставила ящик с рыбой на землю, к вящей радости дочери, с удовольствием кормившей хищников: сперва — самок, затем — самцов…

Помочь Женька был готов, ещё как! Это давало какой-то шанс упросить хозяйку вмешаться в процесс поимки серебряного монстра. Если не мозгоеды, то кто?

— Что там у вас? — спросил он, снимая перчатки.

От этого простого движения стоящий у правой ноги хозяйки зверь, с седым уже носом самец, с головы до ног покрытый шрамами, поднял верхнюю губу, показывая алмазно-острые зубы. Тот самый зверь, Женька видел — его уважают даже самки.

— Роддом, — коротко ответила хозяйка.

Женька надеялся, что она пошутила.

Оказалось, нифига…

— И солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь… — пробормотал Шульга.

Он затёкшими руками из последних сил цеплялся за край круговой плахи металлической вышки Теслы, столба со стеклянным покрытием, на котором Шульга угнездился у самого верха. Лежал плашмя на этой самой плахе, понемногу сползал от ударов и тряски адских тварей, но всё равно держался.

Мышцы быстро устали, и он попеременно немного расслаблял то руки, то ноги. Так было легче, но всё равно дико больно, и всё чаще приходило в голову отпустить руки, расставить, словно крылья, и разом со всем покончить. Шульга хохотнул.

Внизу бесновались и грызли столб адские звери, осколки стекла летели во все стороны, но металл пока держался. Алексей знал, что звери рукотворны, что один прежде был больным человеком, павшим жертвой неловкого эксперимента, а второй зверь — о-о-о, второй был его собственным детищем! Но видел их не иначе, чем потусторонними тварями, библейской саранчой, которой была дана власть убить треть людей.

— На головах у ней как бы венцы, похожие на золотые… — сам с собой продолжил он, рассматривая серебряные с желтизной переливы косматых шкур, — лица же её — как лица человеческие, и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов…

Он вспоминал библейские отрывки, неплохо знакомые с детства, и слова дядя Кроли: не рой другому яму, сам упадёшь, не будь ловцом — добычей станешь… Старый вохровец проклял его перед смертью, несомненно, мучительной, вот Алексей и превратился в презренное, гонимое животное, одержимое одним желанием — выжить.

Она теперь боялась своей собственной искры и новой блескавки гораздо больше, чем гордилась ею. Во-первых, Тенго уже знала, что пиявкин яд никаким ядом не был, а нёс в себе Хранителей Крови, наделивших её искрой, как сказал малыш шаман — по прихоти Первомужа. Кстати, так Хранители в Нико с Больным Братцем и попали, хорошо, что Нико всё растолковал, ведь она всё не могла увязать Хранителей с ВАКЦИ НОЙ. И плохо, что он так некрасиво поступил — выделил Хранителей, лишил их дома, сделал Братца чудовищем, немудрено, что первошаман сердился. Во-вторых, после разговора с Умельцем она стала понимать, что наделена ответственностью. Осознав, сколько убила живого вокруг, сколько зверей и рыбы бессмысленно погибло, и как оскорбила этим Хранителей, Тенго чуть не умерла от горя и заснула смертным сном, из которого разве что шаманка выведет. Не специально, просто так случилось, и хорошо, как ей казалось, потому что такой глупой, безответственной и вредоносной можицы Мировое яйцо не видывало. Но её замечательный супруг и господин Нико, выносивший их драгоценных детей, очень здорово придумал, как её разбудить. Тенго не просто так решила поначалу, что он шаман. Нико в самом деле был умный, как шаман! А теперь ещё и волну пускать научился, умел найти пищу и увидеть опасность, вообще стал молодец. Так вот, Нико придумал, как не только кувшиночные сны смотреть, но и самому их показывать. Он сказал: осо ЗНАНОЕ сно ВИДЕНИЕ. Для того, чтоб знать и видеть во сне, следовало лечь вибриссами прямо в усики дома, а когда уснёшь — понимать, что спишь, и как следует думать, максимально подробно. Вот он и придумал СУД.

Суд походил на совет старейшин, когда разбирают, кто выпустил хищную губку, пожравшую икру форели, и теперь должен возмещать обрыблением, только шаманка не выносит ПРИГОВОР, а ищет виновного, если тот не признаётся — подходит к каждому и в усы усами тычется.

Порой случались конфузы: престарелый двоюродный кузен, бессамочный холостяк, ни разу не ходивший с яйцами, уличённый во вредоносности, отчаянно уверял, что никакую губку не выпускал, а на обрыбление идти отказался. Он смертельно боялся, что кто-то из холостячек подкараулит его у икры, парализует и отложит яйцо — в молодости его дружок умер от первого же яйценоства, с тех пор кузен панически боялся самок и в каждой видел алчную хищницу, даже в собственных сёстрах. Как-то по-хитрому его тогда старейшины наказали, Тенго точно не помнила, кажется, пристроили смотреть за чужими детьми в кувшинке совета… В общем, суд ей муж приснил такой настоящий, что Тенго мигом пришла в себя. А тут и в самом деле скопилось дел невпроворот: валить искрой деревья, дробить валежник, ломать сучья, таскать на реку и восстанавливать запруды, которые без сноровки не особо и строились, и ни волна, ни искра в этом деле не помогали. Еле сделали первую запруду вверх по течению!

Плюс был один — она НАТРЕ НИРО ВАЛАСЬ, научилась контролировать силу искры, а также быстро попадать в хранилище и выбирать небольшие блескавки. Она больше не нуждалась в ШО КЕ РЕ для подзарядки, а словно запомнила дорогу в Яйцеклад Первожены, сходив туда дважды: во сне, в Первоприюте, и в своём первом бою. Волна, искра ей вслед, и вот огромное дерево с треском рухнуло как раз в нужную сторону, кроной перегородив реку, даже дробить и тащить не пришлось, им просто повезло.

Потом Тенго нашла и прогнала ящерицу, которая приплыла по течению, а потом взяла и кладку на отмели отложила. Зачем бобрятам такое соседство? Выведутся, начнут безобразничать, всё и всех подряд жрать, ну уж нет. В озерной общине, если ящерную кладку находили, то непременно забирали — нечего нестись где ни попадя, к тому же вкусно, если яйца свежие, с полупрозрачной кожурой. Эти были хороши, они с мужем съели белки, а жирные желтки скормили детям.

Бобрята быстро привыкли к новым соседям и перестали прятаться. Тенго радовалась, глядя, как они выбираются из нор, чтобы набить животы травой, как длинными зубами грызут веточки подлеска или играют на отмели. Она насчитала не меньше десятка детёнышей, уже сейчас по размеру больших, чем она сама, это значило, что бобровнику вымирание не грозило. С одним понюхалась нос в нос и разошлась в мире. Тенго пыталась их рыбой кормить, но те не знали иной пищи, кроме растительной и не ели, а паслись в траве. Она тешила себя мыслью, что эти звери запомнят: дакнус — не враг, даже если бобровой матери лично из неё не вышло, что немудрено, ведь где дакнусы, с Хранителями крови, а где бобры.

Пока суд да дело, то есть, пока Тенго спала, а после строила запруды, дом успел глубоко закопаться. Он стал странным, ни у кого в общине такого дома не было: весь шишковатый изнутри из-за искры, как комната Умельца, и криво сросшийся снаружи, в местах укусов: битый, дёртый, ломаный и самый бывалый на вид, словно не кувшинка, а стайный хищник. Тенго удивлялась, как он не сдох вообще. Дом нашел проточную воду с влажным берегом и решил, что тут ему самое место, а когда пришла пора сплавляться дальше — ничего не получалось сделать, хоть искрой его бей, хоть зубами грызи, он только выбрасывал все новые защитные шишки и деревенел. В озере покалеченные ящером, но выжившие дома на всю жизнь запоминали ужас нападения. Жить в таком доме нельзя, даже если стенки срослись, держали воду и дышали воздухом — он постоянно снил кошмары, и бедные, выжившие после атаки дакнусы, раз за разом видели во сне гибель близких. Порченый дом отлучали от общих кувшиночных корней и выставляли на отмель, там они зарастали слизью, дичали и жили ловлей малька. Их же дом теперь боялся бобров. Однако муж и тут справился! Домовитый Нико полюбил кувшинку и дал ей имя — Бобик. Он улёгся вибриссами в усики и приснил кувшинке, что бобрята выросли и разрывают её на части. Бобик понял, что здесь ему не выжить, и к восходу солнца сам по себе выкопался.

Это пиздец. Я не верил, что мы доплывем до конечной станции, однако добрались с ветерком, точнее, с течением, и даже не разбились, прыгнув с водопада — вдвойне удивительно. Отличный питомец этот цефалот, что бы там биологи не говорили и как бы не ругали этого хищного моллюска за бесполезность. Они просто не знали, куда следовало срать, а куда усами тыкаться, хе-хе. Я легко представил счастливого, чрезмерно усатого биолога, пишущего диссер по цефалоту, а также другого, от природы скверноусого неудачника с десятком жидких волосин на верхней губе, и загудел от смеха. Знал бы раньше — я б себе на даче такую животинку завёл, чтоб не строиться. Подвести воду, вокруг тепличку непрозрачную поставить и кормить вдоволь — вот бы выросла домина! Эх, что теперь говорить…

Мы с Тенго бодро толкали Бобика к центру озера, но как его опустить на дно — даже не представляли, как вдруг дело пошло быстрее и цефалот словно сам по себе нырнул, как тогда, когда его схватили курвабобры. Я не понял причины, даже испугался поначалу, но затем оглянулся и увидел кучу дакнусов, вцепившихся в кувшинку вместе с нами.

Соплеменники Тенго помогли затащить цефалота на глубину и, о чудо: Бобик сразу уцепился за общий корень и закопался рядом с другими представителями своего вида, словно понял — тут его законное место. Какими корявыми и побитыми казались его грубые створки по сравнению с ровными и гладкими, местами прозрачными боками озёрных домов! Но я не завидовал — именно в Бобике мы пережили самые захватывающие приключения в жизни.

Дорогой дневник, сколько видел глаз, дно озера покрывали купола цефалотов, образовывающие, если сверху смотреть, витки, подобные спиральным. Прозрачные лепестки светились от внутренней флуоресценции, между ними колыхались нити водорослей и плавали стайки разноцветных рыбок. И в каждом жили дакнусы, высыпавшие нам навстречу! Мы словно в косяк селёдки попали. Я то и дело чувствовал, как моего сознания недоверчиво касается чужая волна, и сам их трогал своею, но тут же робко прекращал, словно лапу отдёргивал.

Было удивительно видеть вокруг себя сплошные копии супружницы и совестно, что поначалу только самца от самки отличить и мог — у самцов были большие усы с бородой, как у меня, и широкие жопы, опять-таки, как… Затем стал отличать молодых от старых, по цвету шерсти и резвости движений. Но все они были мелкими. Намного меньше меня, раза в два! Это пугало тоже.

Подивившись на безобразный и корявый наш дом, дакнусы стали толкать нас носами и лапами, пока не затащили в большой цефалот старейшин. Лепестки раздвинулись, пропуская всех желающих, которых было совсем немало. Вместе с нами вплеснулась вода, которую цефалот тут же втянул сосалом и выбросил прочь.

Если бы я не видел Первоприют, то поразился бы размерам этого моллюскообразного растения со светящимися створками, со множеством губок, чистящих стены, но теперь удивить меня было сложно, словно столичного жителя, который вдруг оказался в клубе провинциального райцентра.

Вокруг огромного, цивилизованно сморщенного «по-домашнему» сосала, сидело на шишках трое старых, седых дакнусов: один самец и две самки. Я уже достаточно знал из жизни моего-чужого народца для того, чтобы определить: это были почётный яйценосец, выносивший наибольшее количество детей, самая голосистая самка и шаманка, у которой не было ни бубна, ни перьев, ни детской милашечности моего супернаглого знакомца. У стен кучно толпились остальные сородичи, и только мы с супружницей стояли в отдалении и держали возбуждённых, перепуганных детей. Обниматься никто не лез — толпа сдержанно шумела. Наконец кто-то не выдержал и закричал громким тонким голосом:

— Ты где была? Ты кого привела?! Это не дакнус!!!

— Кого надо — того и привела! — бойко закричала в ответ Тенго, делая шаг вперёд и сжимая кулачки. — Я замуж вышла, как ты и хотела!

Шульга уже видел работу мозгоедов, тогда, давно, на арене. Теперь их было больше, гораздо больше, но и звери стали иными — сытыми, культивированными. Фермерскими, блядь. Земля покрылась их разорванными мёртвыми телами, которые расшвыривал серебряный безголовый монстр.

Однако волна живых и яростных бестий окатывала адскую тварь — и отступала; окатывала, и снова отступала, словно водоросли и рыбу оставляя на земле погибших и раненых.

Когда-то тонкий вой, издаваемый в бою их глотками, привёл Алексея в ужас, но с тех пор он слышал ангельскую трубу и в целом получил такой переизбыток ужаса, что больше ничего не боялся, будто какой-то кувшин внутри наполнился, и теперь ни капли страха в него не помещалось. Страшно было только, что пострадает чужой ребенок там, внизу. Её мамка недвусмысленно дала понять, что Шульга умрет, если заявится. Ну, плевать, это роли не играло.

Он ещё немного повисел на покренившейся вышке, затем пополз вниз — пан или пропал. Причём уверен был, что нихуя не пан, просто хотел успеть увести девчонку. Подождав, пока боевая волна чуть откатится в сторону, он слез. Босиком прошлёпал к ней, попеременно оглядываясь и припадая на левую ногу. Он где-то ушиб пятку, Алексей и не помнил, каким образом и когда, но теперь нога болела. Боль — это хорошо. Боль — верный признак того, что ты жив. Боль и есть жизнь, Господь подарил ему ещё немного жизни.

— Идём скорее, пока монстр занят, — быстро сказал Шульга, подходя.

Дочь Светланы посмотрела на него как на безумца, закусила губу и крепче вцепилась в куклу. В её глазах стояли слёзы, но было там и что-то ещё.

— Не пойду! — произнесла она. — Я не брошу ветерков.

— Глупая! Монстр регенерирует. Это мутант. Его не убить! — с досадой воскликнул Шульга.

— Стая всегда побеждает! — и вдруг: — Дядя Лёша, это ты?!

Голубые глаза распахнулись. Кажется, только сейчас она разглядела его и узнала в потрёпанном и грязном, заросшем густой неопрятной бородищей лице знакомого когда-то щеголя, облаченного в кожу ящера, увешанного янтарём. Алексей вообще сомневался, что девчонка его вспомнит, всё-таки три года прошло, и теперь не знал, рад ли…

— Я, раклэ. И ты меня спасла. А теперь скорей пошли отсюда…

Он взял её за плечо, но та с гневом вывернулась из-под руки и отскочила.

— Я не вернусь без ветерков! Посмотри, сколько их погибло! Я не побегу, это низко.

Алексей сделал вид, что смирился и стал искать свою обувь. Левый ботинок нашёлся неподалёку, но правого не было, один дьявол знал, где ботинок мог находиться. Тогда Алексей расстегнул комбез, стянул через голову зловонную футболку, разорвал по шву и обмотал босую ногу, а комбез надел на голое тело.

— Где твоя мать? — спросил.

Девчонка не ответила. Стиснув зубы и тяжело дыша, она смотрела на побоище, и он посмотрел вместе с нею.

По влажной, пропитанной водою глине стекала кровь, кругом лежали мёртвые мозгоеды, но и безголовый монстр теперь покрылся глубокими ранами. Сперва дыры в его теле зарастали, однако вскоре что-то изменилось, звери будто поняли, что так врага не одолеть, и стали жрать его заживо. Удар, укус, уход, прыжок, рывок, уход. Тот всё чаще ревел от боли и бессильной ярости, сбивая их с себя, кроша, увеча — слишком быстрый и сильный, но не бессмертный, нет. Словно шершень в муравейнике, он выдыхался. Кусок за куском таяла плоть, набивая серые животы. Всё меньше падало мёртвых, когда откатывалась боевая волна: оставшиеся учились в процессе боя, но и стая таяла — Шульге казалось, что полегла половина. Однако страшная работа двигалась, хоть и медленно: серебряный зверь не успевал восстанавливаться. Как прах возвращается к праху, кровь мозгоедов возвращалась к ним же, чтобы с ними остаться.

Вдруг комок кишащих хищных тел перетёк для нового удара и девочка что-то увидела. Она ахнула, швырнула куклу и подбежала к павшим. Упала на колени, пачкаясь глиной и кровью, стала поднимать и гладить мёртвых зверей — разумеется без толку. Внезапно с громким визгом, как фурия, девчонка вскочила и ринулась в общую драку. Сердце ухнуло, Шульга побежал за ней. В последний миг успел перехватить в прыжке и поволок в сторону.

— Ты что, — бормотал он, — ты что! А ну прекрати!

Она билась как бешеная и до крови укусила в плечо, словно не ребёнок, а маленький дьявол в его руках оказался. Пиналась ногами, попала в живот и в пах — тогда отпустил, бормоча проклятья, а девчонка снова кинулась в гущу битвы. Без оружия, без зубов, без когтей. Таким беспомощным морально и физически Алексей давно себя не чувствовал, он плюнул с досады и упрямо похромал за нею следом, как суицидник.

Стая отгрызла серебряному монстру лапу, и та извивалась на земле, намертво вцепившись когтями в какого-то зверя. В последнем укусе тот вонзил в неё зубы, да так и сдох. Девочка с ненавистью принялись топтать лапу, била ногами и прыгала по ней, пока та не разжалась, а потом впилась зубами и стала рвать с рычанием, с остервенением, сама как дикий зверь. Шульга с ужасом увидел, как содрогнулась её горло — по нему прошёл кусок проглоченной плоти. Он схватил чёртовку, потащил в сторону, потому что волна мозгоедов снова катилась на них, преследуя и разрывая хаотично мечущуюся, страшную свою добычу — обглоданный кровавый остов адского зверя. Тот больше не сражался, ослаб. Шульга снова получил второй болезненный укус рядом с первым.

— Нихуя, дорогая, так не пойдёт…

Невзирая на боль, отволок девчонку в сторону. Разжав зубы, засунул два пальца в кровавый рот и дальше, в горло, нажал на корень языка. Девчонка выблевала кусок сырого мяса с серебристыми волосками, резко вдохнула и подавилась рвотой.

— Это мой Серый! — яростно закричала она, едва откашлявшись. — Монстр убил его! И королеву убил! Пусти, ублюдок, или сдохнешь!

— Не пущу, — сказал Шульга. — Я по-любому мертвец, раклэ. Посиди со мной.

Она как-то сразу обмякла в его руках и зарыдала, а он сидел и гладил её по голове.

Нужно было что-то сказать, и он вспомнил фразу собственного отца: «Есть люди, а есть еда», или цыганскую бабку: «Сказал Господь: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и весь скот земной, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они; все движущееся, что живет, будет вам в пищу…» Но девчонка, только что пожиравшая сырую плоть монстра, его не поняла бы правильно. К тому же эти мысли принадлежали не ему, а разбойнику, которого Шульга похоронил. Нет, это не был её персональный кролик, Алексей с гадливостью отверг эту мысль и сказал:

— Я знаю, как тяжело потерять друга, раклэ.

И он не лгал ни капли. Чёрт, Капелька, так её зовут.

— Твой зверь дрался за тебя и погиб в бою, как мужчина и воин, — сказал затем. — Это правильная смерть.

— Не бывает правильной смерти, — зло ответила Капелька. — Любая смерть — неправильная.

Это пиздец, где мне достать пломбир? Нужен либо портативный пищевой синтезатор в зоне доступа, либо простой человеческий человек с синтезатором у себя дома. В идеале — найти выход на молокозавод и сделать ручейный спецзаказ. Однако, как сунуться к людям без того, чтоб меня не закрыли в изоляторе за семью замками? Я представил бывших коллег в совокупности с юными институтским ветеринарами, восторженно тычущих в меня иголками, сующих трубки во все биологические отверстия, роющихся в моей яичной ямке с драгоценным пеструнчиком в глубине, берущих многочисленные пробы, заставляющих пускать волну под сотню записей, и стало как-то нехорошо, неуютно, понимаете? Нет, к людям ни хвостом, ни ластой, как говорила милая.

Тем временем в озёрной общине я и вправду полноценно зажил прямо с порога, не скучал от слова совсем, дел было по горло, уж поверь.

Во-первых, я сталкерил шаманку, старую Сьё, она же — мамаша Сьё, правда, столкнулся с тем, что её, мерзавку, не особо и посталкеришь. Она сразу начинала хрипло петь, любопытство пропадало и я уходил. Гипноз, мать его внушение! Кажется, я ей не нравился и она терпела меня как неизбежное зло, вроде больной, криво сросшейся лапы. Она подсмотрела в моём собственном словаре слово «душнила» и теперь прозывалась. И ничего я не душный, а весёлый и находчивый.

Во-вторых — я вливался в коллектив, точнее, поначалу вжёвывался, потому что до самогонного аппарата никто из дакнусов не додумался, хотя, казалось бы, всегда цефалотов использовали. И раз вы растите пузыри-аквариумы для рыб и моллюсков, и вырастили бродильную ёмкость в старой психической кувшинке, отлученной от общей корневой системы, то почему бы не сделать напиток покрепче? Да потому, что они априори напитков покрепче не знали, в отличие от меня. Однако, с продуктом брожения знакомы, значит не сопьются. Возрадуйтесь, аборигены, к вам снизошёл прогрессор Николай, сейчас он принесёт цивилизацию…

Вернувшись в Бобика, я обнаружил полный дом самочек. О, прионы, как они все кричали! На полу было мокро и натоптано, значит — лепестки не закрывались. Я что, теперь так буду жить? Нет, не пойдёт, у нас только одна комната, мне даже некуда спрятаться от гостей и гвалта, который они поднимали. Кто-то принёс нам еду, кто-то хотел испражниться в цефалота в знак уважения, кто-то просто из любопытства явился, но большинство хотело выпросить либо выменять редких рыб и улиток, большую часть которых мы отдали на развод, но пару штук оставили и себе, рыба даже была с икрой. Хищная губка представляла особый общественный интерес — со своим грызлом она гораздо лучше чистила цефалот, чем их домашние губки с обычным сосалом. Помню, бабка рассказывала, как люто завидовали соседки на моющий японский пылесос, привезённый из загранкомандировки дедом, кто-то даже под двери срал, когда она его включала, звонил и убегал. Также и тут все хотели себе детку от хищного пылесоса и готовы были за него срать в цефалота с самыми благими намерениями, в отличие от соседок бабушки. Подумать только, субстанция одна, действие одно, но какова бездна противоречия в нравственном посыле! Тем временем губка и не думала почковаться, более того, она до сих пор была прибитой и волочила хвост, ведь я на неё упал, когда мы прыгнули с водопада.

— Милые леди, — сказал я, — вам пора по домам.

Дорогой дневник, я думал, что оглохну. И что хуже всего — они по-прежнему казались одинаковыми, чтоб мне треснуть. Пожалуй, Тенго отличалась шубной пушистостью и более фактурной, за счёт зубов, мордой, но рост, размер и схожие повадки моего дорогого племени ставили меня в тупик.

— Это сестра! — радостно закричала супружница, чтобы я её гарантированно услышал, тыкая пальцем в какую-то самку, — а это соседка Лизу! А это Маро, она вместо меня теперь общинных улиток разводит, так из тех, что мы привезли, уже две сдохли!

— Сделайте пробы воды, — буркнул я.

— Мы постоянно воду пробуем! — завопила Маро гораздо громче, чем супружница, — Мы же в ней живём!

— А улиткам не подходит. Разводите в пузырях! — хватаясь за голову, взмолился я.

Но тут меня спас какой-то самец, кажется, из джентльменов, но это не точно. Он просунул голову между лепестками и коротко сообщил:

— У затоки ящера видали!

— У которой? — всполошились самки. — Где креветочные камни? Тенго! Врежь ему искрой! Наподдай ему скорее!

И цефалот мигом опустел, все ушли и увели с собою Тенго, остался мокрый грязный пол, я и Карл с Кларой. Несчастные мои уши! Несчастный ящер, горька твоя судьба! Я изловил губку и пересадил со стены на дно — пусть отгрызает нанесённую лапами мокрую грязь. И только затем увидел, что Бобик существенно подрос и даже выбросил зачатки перегородки для новой комнаты. Ничего себе! Походу, все эти голосистые его и в самом деле активно кормили. Интересно, если у меня будет своя комната, смогу ли я её сделать звуконепроницаемой? Как объяснить цефалоту, что я хочу, если он глухой?

Дети тоже были сыты и спали в новой мягкой колыбели, которую я вырастил взамен старой, обожжённой и твёрдой, в той теперь хранилась кое-какая растительная пища и жевальные камни для гостей. Дети плевать хотели на шум, видимо, самки возились с ними, многократно давали им жир и вылизывали, но я ещё раз вылизал, прежде чем завалиться спать, а тогда уж вырубился, и как вернулась Тенго даже не слыхал. Просто вдруг почувствовал её тёплый бок рядом, её язык на своей морде, и заснул ещё крепче.

Удивительное дело — общественный сон. Теперь, когда Бобик подключился к общим корням других цефалотов, я сновидел то же, что и вся озёрная община. Сегодня показывали далёкое поселение дакнусов на атолле — кольце кораллов, окружающих водную лагуну, в которой рос общественный цефалот сродни Первоприюту. Интересно, каким образом они передают информацию на большие расстояния? Цефалоты-гиганты не только корнями связаны? Что мой Бобик «переписал» у Первоприюта, к которому «присоединился» как флешка, пока мы там бродили? Может ли наша община что-то передать остальным, или крутит только ролики из памяти большого цефалота, а по факту — вне сети?

С этими всеми вещами мне только предстояло разобраться.

Вода у атолла была чистейшая, дно — необычайной красоты, а рыбки — такие яркие, что я с огромным удовольствием поначалу их рассматривал, но потом задолбался, и стал думать собственный сон. Выбор стоял между «Чужими», «Властелином колец» и «Звёздными войнами». Недолго колеблясь, я как следует вспомнил и приснил себе первый эпизод. Хвала прионам, что не додумался до «Чужих», потому что проснулся от хлопка и треска. Тенго сидела с выпученными глазами и вздыбленной шерстью, дети пищали, цефалот выбросил пару новых защитных шишек по стенам, а моя собственная густая шерсть слабо дымилась на боку и холке, я поспешно прихлопнул её лапой. Болван, забыл о трансформаторе…

— Тут только что было полно кожаных разных пород, — промямлила она, — со странными мордами, они нападали…

— Это просто сказка, — миролюбиво пояснил я. — Попробовал приснить…

Голова болела. Крепкая штука эта камышовка. Камышиха. Этот самогон!

— А старейшина Падме Амидала спаслась? — спросила Тенго сразу. — А почему Энакен раб?

Я хотел объяснить, но пришли старейшины. В цефалот не срали, а долго кричали в мою и без того больную голову, запрещая снить «кожаные сны» под угрозой побоев, а сновидеть рыбок со всеми вместе. Оказалось, Бобик ретранслировал «Скрытую угрозу» на всю общину и дакнусы пришли в смятение. Я снова оказался в центре внимания, причём неприятного — никто ничего не понял, все косили глазом и шептались. Вот досада, я-то думал пиарнуться!

Отчасти морально реабилитировали мои джентльмены. В обед, когда бригада перекусывала в бродильном цефалоте лягушками и плавунцами, разумеется под ласту камышовки, они стали мяться и переглядываться, а потом Умник отвернулся и спросил, не слишком ли я устал от сбора водорослей. И не желаю ли вздремнуть? А если мне чего-нибудь приснится кожаного, к примеру, победа Энакена в великом заплыве по воздуху, то никто в общине не узнает, ведь дом бракованный и от общих корней отлучён… Разумеется я им доснил эпизод до конца. Они тоже ничего не поняли, дорогой дневник, и замучили меня вопросами. Снить достижения современной человеческой культуры надо было с колобка и репки, впрочем, кого-то привлекла новизна и необычность, пара-тройка даже морду мне лизнули в знак благодарности, и это был последний позитив за этот день, потому что вечером меня позвали на совет старейшин, где снова стали чехвостить.

Я делал покаянный вид и радовался, что никто ещё не знает про камышовку. Впрочем, несколько самок подозрительно принюхивались к своим самцам из числа джентльменов, те были веселы и энергичны, пытались толкаться жопами — заигрывали. Надо будет Тенго толкнуть, кажется, так здесь принято шутить и комплиментить…

— Нам не нужны кожаные знания, ценности и беды, — сурово заявил почётный яйценосец. — Теперь ты с нами и должен вести себя как дакнус. Мы тебя приняли лишь потому, что твоя жена — искритель.

— Понял, больше не буду, — я смиренно кивнул в надежде, что от меня отстанут.

— Не верю, — прищурилась мамаша Сьё. — Ты не искренен…

Я уже открыл рот, чтобы уверить её в своей совершенной искренности, как вдруг большой цефалот содрогнулся от удара — кто-то вцепился в крышу.

— Ящер!

Все как по команде сбились в кучу, выставив вперёд шаманку и Тенго, обо мне забыли в тот же миг.

Створка треснула, из неё проклюнулись чёрные когти огромной лапы. Мощнейший рывок — и кусок лепестка отвалился прочь. В дыру сунулась башка большого сухопутного хищника, следом плечи и кудлатый серебряный торс. Чудовище, которым стал Макс Паркинсон, а это был именно он, дорогой дневник, свалилось вниз. За ним потоком хлынула вода.

«П. Поешь…» — я вспомнил нашу последнюю встречу и содрогнулся. До сих пор не знаю, почему не испугался до смерти, почему яичная ямка не сжалась от страха. Просто вдруг ощутил ужасный стыд и колоссальную неловкость, словно на всеобщее обозрение выставили мой позор вроде грязного исподнего. Я и в самом деле был виноват перед прионами, сиречь Хранителями. И вот явилось живое воплощение моей вины, увечное и неизбывное напоминание. Как он нас нашёл? Что ему надо?! Увы, ответ на это знали, кажется, все. Я потянулся к нему волной и тут же отдёрнул: от серебряного Макса несло болью, голодом и смертью. И да, это сделал я, пусть непреднамеренно.

— Больной Братец! — тихо произнесла Тенго.

Шерсть на её загривке встала дыбом и начала потрескивать. Она сжала лапки и шагнула вперёд.

Все вокруг загалдели — были наслышаны, ведь свою историю Тенго многократно рассказала всем соседкам, сёстрам и сотрудницам, а те разнесли остальным. Макс обвёл взглядом публику, принюхался и увидел меня.

— П. Привет… — исторгла его глотка.

Он был омерзителен, ужасен и жалок в одно и то же время. Я не нашёлся с ответом. Только поразился тому, что Паркинсон всё ещё говорит, а я всё ещё понимаю слова человеческой речи.

— Врежь ему, Тенго! — завопил кто-то. — Убей его! Ис-пе-пе-ли!

— В нём Хранители, — едва не плача, ответила Тенго. — Очень много Хранителей. Я не могу…

Макс зарычал и дакнусы бросились врассыпную. Кто-то полез на стенки, протискиваясь между лепестками, впрочем, без особой паники, словно они не понимали опасности, или были уверены в защите. Не раздумывая, Макс метнулся к ближайшему. Трысь! Завоняло озоном и он рухнул в полёте, но тут же вскочил на лапы. Опалённая, седая его шерсть дымилась.

— Максим, успокойся! — в отчаянии крикнул я, выходя вперёд и становясь рядом с Тенго.

С тем же успехом можно было взывать к Слезе Первожены! Его глаза налились кровью, Макс глухо рявкнул и снова прыгнул, теперь в нашу с Тенго сторону, ведь за нами пряталось с десяток соплеменников. Сверкнула молния, раздался оглушительный хлопок, завоняло озоном и палёной шерстью, Паркинсона отшвырнуло электрическим разрядом, он проехался на брюхе, взметая брызги, когтями тормозя и вспарывая мягкое дно кувшинки совета, и опять поднялся. Чтобы уложить его навечно, требовалась молния дикой силы, способная сжечь цефалота изнутри и разрушить всё вокруг. Тем временем озёрная вода из дыры хлестала с дикой силой, её скопилось по щиколотку, дыра затягивалась пеной слишком медленно, сосало не успевало всё втягивать.

— Опомнись! — крикнула Тенго, жмурясь. — Мы — свои!

— Убей, — глухо ответил тот, опускаясь на четвереньки и приседая. — Или умри.

Жена сжала зубы, зажмурилась и подняла лапу, свивая плазменную ракушку. Пожалуй, эдак она и в самом деле сама угробит всех, кто не успел скрыться! Вдруг старая Сьё бесстрашно подошла к ней и коснулась её плеча.

— Не так, — мягко сказала шаманка.

В тот день специальная комиссия собрала и увезла все до единого трупы мозгоедов и остатки съеденного монстра: клочья серебряной шерсти, когти и зубы. Безопасники допросили браконьера и несовершеннолетнюю дочку фермерши в присутствии мамы. В протоколе написали, что опасный для человека и окружающей среды объект был уничтожен стаей мозгоедов. Молодцы, мозгоеды, получите дополнительный ручейный грант, молоко за вредность и благодарственную грамоту в янтарной рамочке от обосравшегося министерства обороны, которое ни сном ни духом, ни задом ни передом к метаморфу было непричастно. Да, так Женька и поверил. Он-то знал правду, которую выложил дезориентированный и одуревший поначалу, побитый, одичалый и босой, до глаз заросший бородищей браконьер, руками жрущий творог на пищеблоке фермы — от тушеного мяса и котлет он с омерзением отказался. И про военных в неслабых чинах, и про «консервы» рассказал, и про то, как «адский зверь» распочковался подобно бактерии, поделился надвое, и одна его часть сбежала от «ангельской трубы», в то время как вторую заело зверьё.

— Не выдумывай, — строго сказала фермерша.

Она функционировала быстро и слаженно: одновременно готовила станционную медкапсулу, латать пробоины и травмы в этом чудом уцелевшем человеке, и торопилась к раненым зверям, которым по протоколу лечения грела натуральное козье молоко.

— Что за бред? Капелька видала одного. Просто признайся, что почкование тебе примерещилось от страха. Это не стыдно и совсем не удивительно. Укладывайся, голову сюда. Вытяни руки. Плед принести?

— Спасибо, не надо, здесь тепло… — обронил браконьер с видом мученика, и Женька вспомнил, что эти двое прекрасно знакомы…

И вот, день спустя, на допросе, мутантов стало меньше на одного! Женьке дали прочесть протокол и расписаться о неразглашении. Плюясь и мысленно костеря высшее руководство, он подписал. Чёрт с ним со всем, он давно уверился в отсутствии на свете правды и справедливости. Однако прекрасно помнил изначальный рассказ и, что самое главное — верил в вероятность почкования, потому что с проклятым метаморфом всё казалось возможным и необратимым.

Он снова сунулся на ферму, к браконьеру, которому ручейники запретили выход в мир, а предложили на выбор: закрытое учреждение — либо остаться по месту. Тот и остался. Особо не горевал, что-то помогал по хозяйству: гвоздь забить, дверь починить, говно за стаей убрать в защитном комбезе, облитом мочой хозяйки. Фермерша ему выделила флигель: комнату с кухней и, кажется, даже платила минималку из жалости. «Абы дома не без хуя» — говаривала Женькина мама о чужих бесполезных мужчинах. Про отца так никогда не говорила, наоборот, отзывалась с большим уважением.

Браконьер оказался тем ещё упрямцем, он твёрдо держался ложных показаний: метаморф был один, второй померещился. На тумбочке Женька заметил толстую библию, старый завет в совокупности с новым, кажется, у мужика от пережитого кукуха тронулась. Он не добился ровным счётом ничего, кроме пары-тройки заковыристых матюков, которые в браконьере вполне мирно уживались вместе с библией и ложью.

Женька стал искать серебряного монстра в одиночестве, колеся по тропинкам на скутере. Искал с дронами и с коптером, а поскольку коптера ему никто давать не хотел — ведь дело закрыто — взял его самостоятельно, за что получил выговор и лишился премии. Именно тогда шефиня и согласилась на его перевод в другое отделение, хотя поначалу и слышать не желала.

— Куда ты хочешь? — с сочувствием глядя на него, спросила шефиня. — В какую локацию? Выбирай, я напишу ходатайство.

Кажется, она решила, что после смерти напарника Женьку хватанул жестокий нервный срыв. Порой и такое случалось — взять того же браконьера. Раньше чел, по слухам, делами ворочал, а теперь ворочает метлой и радуется койке с пищевым синтезатором.

Женьке было плевать, куда переводиться, лишь бы подальше из этой проекции, где всё напоминало о неудаче, невозможности отомстить за Жуля и ликвидировать по-прежнему реальную опасность. Он подошёл к голографической карте, не глядя ткнул в неё пальцем и попал в большое пресноводное озеро вниз по реке. Шефиня созвонилась с местным ручейником и выяснила, что нужен рейнджер в рыбнадзор, прежний сотрудник от чего-то оглох и теперь лечился в закрытом санатории. В один день Женька сдал амуницию и перевёлся по приказу.