© ООО «Издательство «Вече», 2024

Ни летописи наши, ни устные предания не помнят, когда и откуда появились в Европе предки русского народа – славяне. Древнему миру они были известны очень мало, а потому немногочисленные записи греческих и римских писателей очень туманны и сбивчивы; то, что они записали, дошло до них самих, как можно думать, через третьи руки; читая их записи, часто можно только догадываться, что речь идет о славянах. Первые письменные свидетельства русской летописи о жизни древних славян составлены частью по греческим записям, частью по своим народным преданиям и легендам лишь около конца Х века, т. е. много времени спустя после того, как славяне обосновались на восточно-европейской равнине.

Кроме письменных памятников, о прошлой жизни народа позволяют судить вещественные следы его быта – то, что он строил и выработал. Разбирая эти видимые остатки, можно судить о степени древности народа, об его распространении по лицу земли, об его быте, нравах, вкусах и наклонностях. Древние люди имели обычай хоронить со своими покойниками те вещи домашнего обихода, к которым человек привык, когда был жив. Древние верили, что человек и после смерти продолжает жить под землей так же, как жил на земле. Поэтому, заботясь об удобствах умершего, они клали с ним в могилу оружие, охотничью и рыболовную снасть, сосуды, украшения, закалывали над могилой и клали туда же домашних животных и даже людей – рабов и жен покойного. Когда разрывают такие могилы, то находят в них более или менее сохранившиеся остатки положенных туда предметов и по ним судят, как жил, чем занимался народ, к которому принадлежал покойник.

Ничто не сохраняет так долго в человеческом общежитии свою форму, внешний вид и качества, как предметы домашнего обихода. Если внимательно сравнивать предметы, отрытые в очень древних могилах, с отрытыми в могилах более новых, уже известно, какому народу принадлежавших, то можно установить более или менее достоверно, какому народу принадлежали древнейшие могилы: тому ли самому, что и новейшие, известные, или другому. Таким-то вот путем, исследуя могильники тех стран, которые и по сие время обитаемы славянами, сравнивая при исследовании древнейшие могильники с позднейшими и принимая в расчет древнейшие письменные известия, ученые установили, что первоначальным населением славянства в Европе были северо-восточные склоны Карпатских гор, та часть их, где берут свое начало Днестр, оба Буга, правые притоки верхней Вислы и правые притоки верхней Припяти; отсюда поселки продвигались на средний Днепр, к Березине и Десне. Здесь, в теперешней Галиции и Волынской губернии, славяне обитали еще в то время, когда им не было известно добывание и употребление железа, и все свои орудия: топоры, ножи, скребки и т. п., они делали из кремня, из костей и рогов животных. Сколько-нибудь устойчивых известий об этой поре жизни славян не сохранилось. Можно только сказать, что жизнь их в то время, наверное, ничем не отличалась от жизни народов, стоящих на такой ступени развития, которую принято называть «каменным веком».

Долго сохраняются в жизни народов обычаи и обряды, празднества, выражения общественной и семейной радости и горя, песни, сказания, сказки, приметы, пословицы, поговорки. Прислушиваясь к ним, сравнивая разные описания обрядов в разное время у одного и того же народа, ученые легко выделяют древнейшие черты от позднейших, которые прибавляет жизнь, и могут более или менее отчетливо представить себе, как жили, во что и как верили древние люди. Сохранившиеся в обиходе черты древности принято называть пережитками. Часто бывает, что такой пережиток потерял уже давным-давно всякий действительный смысл своего существования, а между тем держится среди людей, и все его исполняют. Случалось ли, например, вам обратить внимание на те две-три пуговицы, которые портные пришивают к нижней части рукава? Какой в них толк? Ни застегивать, ни пристегивать тут нечего, да и красоты никакой нет. Обычай пришивать эти пуговицы унаследован от тех времен, когда обшлага рукавов шились с большими отворотами, которые пристегивались к рукаву пуговицами. На картинках, изображающих людей начала XVIII и конца XVII века, можно видеть костюмы с такими отворотами у рукавов. Давно уже они вывелись из моды, а пуговицы все-таки пришиваются!

История начинает ближе знать славян около IV века после P. X., когда они уже умеют владеть сделанным из железа оружием. К этому времени славяне продвинулись с Карпат на юг до Дуная, на восток до нижнего Днепра, жили на Висле и к северу от Карпат. Страна, заселенная славянами, лежала на пути тех азиатских орд, которые в первые века после Рождества Христова стремительным потоком обрушились на европейские страны. То были: готы, авары, гунны и др. Они вовлекли в свои ряды и славянские племена Прикарпатья. Вслед за ними славяне прознали пути в богатые владения Византийской империи, лежавшие по нижнему Дунаю, в соседстве с которым славянские племена, спустившись с Карпат, утвердились очень давно и жили очень долго, настолько долго, что летопись наша, напр., не помнит настоящей прародины славян – Карпат, и считает Дунай тем местом, откуда вышли предки восточных славян в обитаемые ими страны.

Придунайские славяне постоянно сталкивались с греками. Первоначально это были хищнические набеги дикарей-славян на богатые, но слабо защищенные границы Византийской империи. Набеги эти славянские племена предпринимали под предводительством сильнейшего племени. Таким считалось у них около VI века племя дулебов, кстати, и обитавшее ближе других к византийским владениям. В VI веке, во второй его половине, союз славянских племен под верховенством дулебов был разрушен нашествием аваров, воспоминание о котором сохранила и наша летопись в следующей записи: «Си же обре (авары) воеваху на словенех и примучиша дулебы, сущая словени, и насилье творяху женам дулебским: аще поехати будяше обрину, не дадяше въпрячи коня, ни вола, но веляше въпрячи три ли, четыре ли, пять ли жен в телегу и повезти обрина. Тако мучаху дулебы. Быша бо обре телом велици и умом горди, и Бог потреби я: помроша вси, и не остася ни един обрин. Есть притча на Руси и до сего дне: погибоша аки обре».

Авары погибли, сметенные следовавшей за ними волной варваров, но и дулебы были так обессилены, что не могли более стоять во главе славянских племен. К этому времени относятся смутные известия о ссорах и раздорах славянских племен друг с другом. Каждое племя живет с этого времени как бы само по себе, и общая связь поддерживается только общими верованиями, обрядами, обычаями и языком.

Набеги славян на греческую империю, однако, не прекратились и продолжались до первой четверти VII века. Опасности, которым подвергалась империя от нападения славян, заставили образованных греческих людей ближе присматриваться к своим врагам, чтобы узнать, как они живут и управляются, каковы их обычаи и нравы. Свои наблюдения над жизнью славян они записывали. Благодаря их записям, а также вещественным памятникам славянского житья-бытья, сохранившимся в могилах, можно составить себе некоторое представление о том, как жили предки русского народа, славяне, около VI века по P. X. Но эти наблюдения были довольно случайны, а потому отрывочны и неполны.

По неясным и скудным известиям византийцев, славяне управлялись многочисленными царьками, или филархами, т. е. племенными князьками и родовыми старейшинами, и имели обычай собираться на совещания об общих делах; вместе с тем византийские писатели указывают на недостаток согласия и частые усобицы среди славян. Эти известия относятся к VI и VII векам по P. X. Неизвестно, что это были за князья и княжения, как и в чем выражалась власть князя в племени, как относились к его власти люди, составлявшие племя. Вероятнее всего, что это были мелкие родовые князьки, выбранные отдельными родами, или союзами больших семей, чтобы вести порядок в племени, предводительствовать на войне и на большой охоте, держать третейский суд и приносить торжественные жертвы богам.

Описывая жизнь славян, греческие писатели всегда отмечают, что славяне «часто переселяются». Причин тому было много: увеличивалось количество народа, так что жить и кормиться в Прикарпатской стороне становилось трудно; слишком участились набеги диких племен, делавших жизнь здесь опасной и тревожной. Особенно должно было подействовать на славян в этом смысле аварское нашествие. Современник-византиец рассказывает, что после нашествия аваров славяне разделились на отдельные племена. Наконец, собственная страсть славян к набегам приучала их все меньше дорожить родиной и все больше влекла на чужбину. А из Прикарпатского края, благодаря вытекающим отсюда во все четыре стороны света рекам и речкам, открывался широкий и свободный путь на север, юг, восток и запад.

Ушедшие к западу племена славян поселились в нынешней Чехии и отсюда вверх по pp. Саве, Драве и Мораве проникли далеко на запад. От этих славян произошли нынешние чехи, моравы, словаки, хорутане и другие племена западных славян. Ушедшие на Вислу и там поселившиеся славяне сделались родоначальниками нынешних поляков. Двинувшиеся на север от Карпат племена сели, главным образом, по реке Эльбе, которая тогда называлась Лабой; отсюда и сами они получили название полабских славян. Часть их ушла еще далее на север и заселила южное побережье Балтийского моря – северо-восточную часть нынешней Пруссии. Эти племена прозвались поморянами. Обе эти ветви славянства, полабские славяне и поморяне, столкнулись здесь с немцами и после долгой борьбы с ними не устояли, подчинились немцам и мало-помалу путем браков и насильственного подчинения слились с немцами, образовав с ними один народ – прусский.

Спустившиеся к югу от Карпат славянские племена проникли за Дунай и заселили почти весь Балканский полуостров. От этих племен произошли нынешние сербы, болгары, черногорцы, босняки и герцеговинцы. Немало славянской крови влилось путем браков и в жилы нынешних греков.

Отошедшая на северо-восток от Карпат ветвь славянства по Припяти достигла Днепра и, расселяясь по этой могучей реке и ее притокам, столкнулась и смешалась с другой ветвью славянства, проникшей на Днепр с юга, от Дуная. Здесь славяне осели сначала по нижнему и среднему течению Днепра, заняв западный его берег, затем они овладели и верховьями его. Часть их перебралась и на восточную сторону реки и достигла, постепенно распространяясь, до Оки и Средней Волги; другие же двинулись по Западной Двине и, идя далее к северу, за Западную Двину, добрались до Ильменя-озера, до Ладоги и Невы.

Восточные славяне разделялись на несколько племен. То были: поляне, обитавшие по среднему Днепру, около нынешнего Киева; древляне, жившие по Припяти; дреговичи – по Березине; полочане – по Западной Двине; северяне – по Десне; радимичи – по Сожу; вятичи – по Оке и Угре; кривичи – между Западной Двиной и верхним Днепром; часть их проникла на Ильмень-озеро и получила название ильменских славян; тиверцы и уличи жили по южному Днепру и Днестру; дулебы и волыняне – по Бугу.

Эти-то вот племена, расселяясь постепенно все дальше на восток и север, заняли всю северо-восточную половину Европы и создали русское государство.

Каждое племя восточных славян состояло из соединения многих родовых и семейных союзов. Выражался этот союз тем, что старейшины, или князьки отдельных родов, собирались вместе на сходки, на которых обдумывали и решали дела всего племени, затевали и обсуждали различные военные предприятия или охоты сообща.

Жили славяне отдельными поселками – небольшими одиночными и семейными, или большими – родовыми.

Об этом знает и наша летопись. Там читаем, что славяне «живяху кождо с родом своим и на своих местех, владеюще родом своим». Жить родом значило то, что все люди, происходившие по родству от одного родоначальника, жили вместе, вместе работали, все имели общее и работали – пахали землю или охотились – сообща.

Во главе рода стоял родоначальник, старейшина, которым всегда бывал самый старейший по летам из всех родичей. В тех случаях, когда трудно было решить, кто старейший по летам, старейшину выбирали из взрослых и почтенных по годам и жизни родичей. Родовой старейшина наблюдал за сохранением мира и порядка в роде, был судьей в мирное время и предводителем на войне.

Итак, следовательно, родом называлось собрание родственных по происхождению семей, живших под управой старейшего родича – родоначальника, родового старейшины.

В семейной жизни славян господствовало единобрачие. Многоженство, хотя и встречалось, было в общем редко. Браки у разных славянских племен заключались не одинаково. В то время как одни, по словам летописи, «умыкаху у воды девица», другие же «схожахуся межю селы на игрища и ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещашеся», у третьих «жених по невесте не хожаше, но привожаху (ему невесту) вечер, а заутра приношаху по ней, что вдадуче», т. е. у этого племени славян жених покупал себе невесту, давая за нее ее родичам, терявшим работницу, выкуп – вено.

Брачные обычаи, особенно умыкание, т. е. воровство девиц, вносили немало разлада во взаимные отношения родов. Каждый род берег своих девушек как работниц. Умычка работницы приносила убыток роду, и род искал возместить свой убыток с похитителя, требовал вознаграждения с укравшего и его родичей и в случае отказа брался за оружие. Обыкновенно похититель соглашался заплатить выкуп, и тогда все улаживалось мирно. Иногда жених заранее уговаривался с родителями невесты о плате за нее, и тогда умычка была только исполнением старого обычая, если только считали нужным его соблюсти. Невесту, по выплате вена, передавали жениху с рук на руки. До сих пор в народных свадебных обычаях сохранились отголоски тех отдаленных времен, когда брак являлся куплей-продажей невест. Так, в некоторых местностях России соблюдается следующий обычай: подле невесты перед приходом жениха садится брат ее или другой родственник. Дружка спрашивает его: «Зачем сидишь здесь?» – «Я берегу свою сестру», – отвечает тот. «Она уже не твоя, а наша!» – возражает дружка. «А если она теперь ваша, то заплатите мне за ее прокорм. Я одевал ее, поил, кормил». – «Сколько же она тебе стоила?» – спрашивает дружка. Сидящий возле невесты начинает перечислять, что он истратил на ее прокорм. Дружка, выслушав, дает ему монету, но тот говорит: «Мало!» Дружка дает еще, и так до трех раз. Потом сидящий встает, и на его место садится жених.

Если обиженному роду, у которого чужаки похищали женщину, они отказывались уплатить ее рабочую стоимость, то начиналась вражда родов. Проливалась кровь. А так как у славян было в обычае мстить за убийство, причем обязанность эта переходила от одного родича к другому и каждое новое убийство вызывало и новых мстителей, то понятно, что происходило: члены отдельных родов резались насмерть, подстерегали и убивали друг друга, и это длилось иногда до тех пор, пока один из родов-соперников не бывал вырезан дочиста, до последнего человека. Родовая месть возбуждалась и по всякому другому поводу – нечаянное убийство, ссора, кража, словом, всякое столкновение грозило разрешиться этим страшным обычаем. Умычка невест и обычай родовой мести поселяли и поддерживали большую рознь между отдельными родами. Византийцы, наблюдавшие этот чуждый им строй жизни, утверждают, что славяне не умели жить в мирном согласии и «между ними господствовали постоянно различные мнения; ни в чем они не были между собой согласны; если одни в чем-нибудь согласятся, то другие тотчас же нарушают их решение, потому что все питают друг к другу вражду и ни один не хочет повиноваться другому».

По мере того как разрасталось количество членов отдельных родов и увеличивалось родовое имущество, родовые связи слабели. Старому, дряхлому родоначальнику становилось не под силу управлять сильно разросшимся родом. Все труднее и труднее становилось и родичам решать, кто из них старше. Стали часты случаи, когда племянник по годам оказывался много старше своего дяди, или слишком дряхлый старейший родич явно не годился быть главой рода. Первое время в таких разросшихся родах стали допускать, чтобы старейшина избирал себе преемника при жизни и правил вместе с ним, как бы узаконил таким путем его власть после своей смерти. Но случалось, что родоначальник умирал неожиданно, внезапно, бывал, например, убит на войне и не успевал назначить себе преемника. Тогда родичам разросшегося рода приходилось самим избирать себе родовладыку.

Распадению родового быта больше всего способствовала необходимость переселения под напором врагов. Уже на Поднепровье племена славян должны были прийти с нарушенным строем родовой жизни. Передвигаясь под натиском аваров с Карпат и Дуная на Днепр, они, вероятно, в очень редких случаях доходили сюда целыми родовыми группами. А если доходили, то в новом краю, глухом и лесистом, находили крайне неблагоприятные условия для жизни целыми родами. Большому роду трудно было найти здесь место, на котором он мог бы сразу поселиться всей кучей достаточно тесно, чтобы не рисковать расставить отдельные семьи слишком далеко одна от другой и уже этим одним ослабить родственную связь. Отдельным семьям невольно приходилось здесь отбиваться от рода в поисках удобного местожительства; самое переселение не было свободной перекочевкой не спеша, заранее обдуманной и налаженной: люди бежали, спасая свою жизнь от свирепых аваров, – тут было не до сохранения родовой связи. Отдельные семьи иногда очень далеко отбивались от рода, и тогда власть старейшины рода, так сказать, не достигала их. У такой отделившейся семьи появлялось и свое отдельное имущество, так как работать, добывать себе пропитание ей приходилось одной и только на себя, на свой страх и риск и своими только средствами.

Но одной семье было трудно бороться за свое существование – в той суровой и новой обстановке, какую создавали для жизни естественные условия Поднепровья. Под давлением нужды отдельным семьям и лицам различных родов, случайно основавшимся на новых местах близко друг от друга, пришлось соединиться для совместной работы и для самозащиты. Такие союзы семей, связанные не столько родством и происхождением от одного родоначальника, сколько взаимной выгодой и сотрудничеством, скоро стали господствующей формой общежития у восточных славян. У черногорцев и герцеговинцев можно еще теперь наблюдать существование таких союзов-семей, которые называются у них «задруги», «велики кучи», «заедины».

Основные задруги были, вероятно, очень немногочисленны, заключая в себе человек 20 или 25 взрослых мужчин-работников, не считая стариков, женщин и детей; бывали, конечно, задруги и более обширные, заключавшие одних взрослых мужчин до 50 и более человек.

Но вот большая семья еще разрастается. Рождаются и вырастают младшие, принимаются или «присуседиваются» новые насельники. Так как почти всегда родится и выживает людей больше, чем умирает, то количество взрослых в большой семье и в группах отдельных семей, живущих вместе, все увеличивается.

Становится тесно и работать, т. е. охотиться и обрабатывать землю. В те времена землю под пашню подготовляли тем, что выжигали росший на ней лес. Удобренная золой земля давала богатый урожай лет пять-шесть подряд, а потом истощалась, и тогда приходилось выжигать новый лесной участок; земли для такого способа ведения хозяйства требовалось очень много, и потому не мудрено, что семьи рода стремились селиться как можно реже. Охота и бортничество, самые распространенные тогда промыслы, требовали тоже больших пространств земли на каждую семью.

По вычислениям и наблюдениям одного ученого, пока люди занимаются только охотой, которою живут и кормятся, каждому охотнику, чтобы просуществовать и прокормиться, нужен огромный простор; у охотников-эскимосов, например, на каждые сто кв. километров (1 кв. километр – 0,878 кв. версты) приходится всего только два человека населения; даже в неизмеримо более богатой всеми естественными благами, нежели родина эскимосов, Амазонской провинции Бразилии на том же пространстве живет 3 человека охотников. Когда люди занимаются скотоводством, то та же площадь земли может прокормить по-прежнему немного людей; так, в Киргизских степях на 1 кв. километр приходится по 1 жителю, а в некоторых местах Туркестана один житель приходится на 2 кв. километра. Когда люди занимаются земледелием, то могут жить значительно гуще: тогда на одном кв. километре могут жить до 40 человек. При занятии промышленным трудом, когда искусственно удобряется земля, когда можно удобно и скоро продать в городе хлеб и купить платье, обувь и прочее, на одном кв. километре могут прожить и прокормиться до 160 человек. Наконец, когда люди занимаются только торговлей, т. е. получают хлеб из других стран и платят за него своими промышленными и фабричными изделиями, тогда на одном кв. километре земли может просуществовать громадное количество населения.

Благодаря тесноте, возникавшей по мере разрастания отдельных задруг, среди них увеличиваются случаи взаимного недовольства. Охотники одной задруги, сталкиваясь в своих скитаньях с охотниками, членами чуждой им задруги, не всегда могли мирно разойтись. Начнут, например, гнать зверя одни, а его переймут нарочно или нечаянно соседи. Подымается ссора, спор, драка. То же происходит и у земледельцев. Запалят огонь на облюбованном участке земли в одной задруге, но не рассчитают силы и направление ветра, глядишь, огонь перекинуло дальше намеченной черты, сгорела огромная площадь леса, выгорели и те участки, где, может быть, через год или два решили жечь лес соседи. Опять недоразумение, ссора, драка, есть раненые, даже убитые. А по старому обычаю за убийство надо мстить. Начинается охота за людьми, и создаются новые поводы для мести. Род восстает на род, семья режется с семьей, члены одной задруги организуют поход на соседнюю задругу. Жить становится невмоготу – и тесно, и беспокойно, и опасно.

Тогда отдельные семьи уходят подальше, направляясь обыкновенно вверх или вниз по течению той реки, у которой жили, и на новом месте устраиваются жить по-старому.

Где-нибудь у опушки большого леса, неподалеку от реки или озера, на высоком сухом месте располагалось жилье. Жилье побольше, обнесенное земляным валом, служит домом старшин; здесь же, внутри вала или возле него, собираются задружники для совещания об общих делах. В студеную зимнюю пору здесь горит всегда огонь в прочном очаге, и каждый задружник может прийти сюда из своей на живую нитку смётанной хибарки погреться. Жилья остальных семей разбросаны вокруг в беспорядке: всякий ставит свое жилье там, где ему удобнее, окружая его земляным валом как для тепла, так и в целях безопасности от дикого зверя и злого человека.

Самые жилища славян этого времени, как можно судить по раскопкам, – полуземлянки, над которыми делались надстройки, огороженные вроде шалаша из жердей и тонких бревен, сколоченных деревянными гвоздями, связанных лыком и скрепленных смолой, хворостом, дерном; крыша поддерживалась крепким столбом, возвышавшимся посреди жилья; пол жилья был земляной, плотно убитый, посыпанный песком; внутри «жилитва» находился глиняный очаг, истопка; отсюда произошло наше слово «изба» – истба, т. е. жилье с истопкой. Из домашней обстановки в таком жилье, кроме печи-очага, над которым в крыше было прорезано отверстие для выхода дыма, имелись «лавы» – лавки и стол; «стол» в современном его значении, т. е. в смысле мебели, почти несдвигаемой с места, за которой сидят, выработался довольно поздно, и столом в древности называли низкую передвигаемую подставку, одинаково годную и для того, чтобы ставить на нее пищу, и для того, чтобы сидеть на ней; низкие «лавы», неподвижно устроенные у стен, были покрыты «коврами», т. е., вероятно, просто шкурами зверей, трофеями охоты. Жилье обносили обыкновенно высоким земляным валом.

По всему пространству нашей равнины находятся многочисленные остатки земляных валов. Иногда эти насыпи еле заметны, стертые всесокрушающей рукой времени, но часто и очень явственны и сохранились сравнительно хорошо. Валы рассеяны обыкновенно на расстоянии 3, 4, 5, даже 8 верст один от другого. Их принято называть городищами.

«Древнейшие городища, – говорит проф. Д.Я. Самоквасов, – за немногими исключениями, расположены на наиболее высоких пунктах высоких побережий, защищены с двух или трех сторон естественными оврагами или крутыми спусками к реке, а со стороны, примыкающей к ровному открытому полю, обведены искусственными укреплениями, валами и рвами. Немногие городища, представляющие исключение, поставлены в местах низменных, на лугах, и в этом случае всегда на местах, со всех сторон окруженных или окружавшихся водою. Городищ, удаленных от рек, я нигде не встречал». Особенно излюбленными местами для городищ были возвышенные мысообразные уступы, образующиеся при слиянии рек; тогда две стороны треугольника защищали реки, а третью, основание его, образовал высокий вал, с широким рвом перед ним.

«Внутренняя часть или площадь городищ, расположенных на высоких побережьях, всегда представляет собою отрезок горы, отделенный от прилегающего поля насыпным валом и выкопанным рвом, а со стороны естественных укреплений ровно обрезанный, так что подход к городищу с луговой стороны очень затруднителен, а подъезд невозможен. Величина площади большей части исследованных мной городищ изменяется от 300 до 450 шагов в окружности; но встречаются меньшие – до 200 шагов, и большие – до 1000 шагов в окружности»; в среднем чаще всего встречаются городища, вал которых охватывает пространство, еле достаточное для того, чтобы внутри его мог уместиться современный средний крестьянский двор. Меньшие городища в большинстве случаев оказываются при исследовании древнейшими.

Форма площади определяла внешний вид городищ; встречаются городища треугольной формы, более или менее отчетливо выраженной прямоугольной, но чаще всего встречаются круглые почти правильной формы и овальные или яйцеобразной формы. Вход во всех городищах помещен обыкновенно с той стороны, которая выходит на открытое поле, отделенное от площади городища рвом и валом, и обращен почти всегда на восток. Обыкновенно городища окружены только одним валом со рвом, но встречаются и такие, где земляные укрепления устроены сложнее: от главного вала выдвинуты полукружьем валы в сторону, ров идет вокруг двумя поясами, разделенными тоже валом, и т. п.; высота вала в отдельных случаях достигает 2 арш. 10 вершк.; по валу вбивали иногда частокол.

При раскопках внутренней площадки городищ исследователи наталкиваются на целые слои всякого мусора и щебня, неизбежно образующегося из разных твердых отбросов хозяйства на жилых местах. Тут попадаются черепки, щебень, уголь, зола, кости животных, птиц и рыб, которыми питались обитатели, случайно затерявшиеся предметы обихода – какие-нибудь маленькие сосуды, обломки ножей и рогатин, грузила от рыболовных сетей, медная и серебряная мелочь – кольца, запястья, серьги, служившие украшением у женщин и мужчин, костяные иглы, топоры каменные и железные и т. п. вещи, часто самого неожиданного вида, а порой и совершенно неизвестного нам назначения. Все такие находки попадаются часто среди золы, угля, что свидетельствует о пожаре, во время которого они погибли и потом остались погребенными в земле. Количество угля и золы иногда бывает так велико, что позволяет смело заключить, что внутри городища были деревянные избы или шалаши, служившие жильем и, быть может, сожженные беспощадным врагом, мстившим «за своих». Около таких городищ почти всегда находятся курганы – это древние кладбища, в которых обитатели городищ хоронили своих покойников.

Раскопки древних курганов и городищ прежде всего свидетельствуют, что они возникли в разное время, и эпохи возникновения их отстоят в отдельных случаях на целые столетия одна от другой. Рассеянные по всему огромному пространству России курганы и городища являются делом рук различных племен, и в науке далеко еще не выяснено с достаточной обстоятельностью и точностью ни время возникновения, ни принадлежность тем или иным племенам этих земляных свидетелей далекого прошлого. Далеко не всегда на бесспорных основаниях приписываются отдельные могилы и городища, или группы их, славянским племенам, финским или иным.

«Могилы славянской эпохи, – говорит проф. Л. Нидерле, – представляют собой группу, до сих пор во многих отношениях еще загадочную. Здесь встречаются тот и другой похоронные обряды – и погребение и трупосожжение; но как они относятся друг к другу хронологически и географически, до сих пор еще с точностью не выяснено. Данные археологии и свидетельства истории противоречат здесь друг другу. Начальная летопись, например, рассказывает, что славянские племена кривичей, вятичей, радимичей и северян сожигали своих мертвых. А на территории, где жили эти племена, мы находим большое количество могил с костями и очень часто находим оба обряда в могилах одной и той же группы. Одни ученые думают, что могилы с костяками принадлежат одному славянскому племени, а могилы с остатками трупосожжения – иному. Другие исследователи полагают, что могилы со следами трупосожжения следует относить к более древнему периоду, а могилы с костяками, судя по находимым в них византийским и арабским монетам, не древнее X века, стало быть, можно думать, что погребение сделалось всеобщим обычаем только под влиянием христианства».

Проф. В.Б. Антонович разделяет славянские курганы на три группы: 1) курганы древлянские, где костяк находится почти на уровне почвы и по контуру окружен воткнутыми в землю гвоздями; оружие и целые сосуды редки, больше мелких бытовых предметов – железные ножики, оселки, украшения – бусы и кольца, клочки одежды и обуви; 2) курганы полянские, где покойник погребен большею частью верхом на лошади, в яме, при нем много оружия и украшений; 3) курганы северянские, где встречаются почти исключительно только сожженные костяки и пострадавшее от огня вооружение и украшения. Но это подразделение особой точностью не отличается, так как в стране полян, например, встречаются погребения, характерные и для северян и для древлян, а в северянской области встречаются и полянские и древлянские.

Курганы ильменского или новгородского края достигают иногда до 15 и более аршин высоты; обыкновенно это крепкие крутобокие насыпи, окруженные по подошве крупными валунами. Распространение христианства не нарушило обычая насыпать курганы над могилами покойников, но несомненно прекратило обычай сжигания трупов. Тогда в силу старого обычая, от которого трудно было отстать, стали жечь только костры на могилах, сжигая при этом иногда остатки «тризны», т. е. поминального пира. Понемногу вывелось и это, но до сих пор во многих местах России, как бы в воспоминание старого обычая, посыпают вырытую могилу золой; существует также обычай посыпать пеплом тело почившего после и даже во время церковного обряда погребения.

Гробницы с остатками трупосожжения считаются более древними. Но и они бывают двоякого рода. В одних, по размерам всегда бульших, труп умершего, как видно по обстановке, был сожжен тут же, на месте, и над его прахом и пеплом и был насыпан курган. По устройству других, всегда меньших по размеру, можно думать, что труп был сожжен где-нибудь в другом месте, может быть, особо для того предназначенном, а затем пепел был собран в небольшую урну, глиняный сосуд, и перенесен на место погребения. Обряд похорон в курганах того и другого вида может быть восстановлен на основании сделанных раскопок довольно отчетливо.

При похоронах, когда курган насыпался на том самом месте, где предавали огню труп умершего, приготовляли сначала насыпь от одного до шести аршин отвесной высоты и от 50 до 200 аршин в окружности. На этой насыпи устраивали кострище из различного дерева – дуба, березы, ольхи, сосны, как можно судить по угольям. Кострище сколачивали железными гвоздями. Что костер складывался очень большой, видно по множеству остатков различных предметов, которые находят в золе и пепле, и по толщине слоя этого пепла, который достигает в некоторых курганах до полуаршина и более. Положив труп в сани или в ладью, о чем свидетельствуют записи очень древнего происхождения, ставили все это на костер.

Труп одевали возможно пышнее. На костер складывали вооружение покойного, сбрую, разные домашние орудия, игральные кости, монеты, хлеб в зерне, домашних животных, особенно лошадей, собак. По некоторым раскопанным курганам можно заключить, что жену умершего постигала горькая участь быть сожженной с мужем. «В Черной могиле (в Черниговской губ.), – пишет проф. Д.Я. Самоквасов, – явственно можно различить два сожженных трупа; характерные человеческие кости: зубы, кости пальцев, позвонки, попадались в двух частях кострища, отстоящих на расстоянии около трех аршин одна от другой, причем при одном костяке были найдены преимущественно вещи, свойственные мужчине: пряжки и бляхи пояса, грудные застежки, массивные пуговицы, стрелы, копья, мечи, щиты, тогда как при другом костяке изобиловали предметы, более свойственные женщине: серьги, бусы, кольца, дутые серебряные пуговицы, ножницы, гребенки. Судя по расстоянию, отделяющему кости, при которых были найдены вещи, более свойственные мужчине, от костяка с предметами женского обихода, надо думать, что трупы возлагались на костер не рядом, а на расстоянии около двух аршин один от другого. После сожжения пепелище засыпали слоем земли, от полуаршина до пяти и более аршин, смотря по предположенной величине кургана. На этом слое в центре его ставили глиняный сосуд с костями животных, быть может, принесенных в жертву при погребении или просто сожженных в честь умершего, с глубокой верой, что эти животные понадобятся в его новой жизни. Тут же клали иногда оружие и кое-что из домашней утвари. Жертву сожигали не возле трупа умершего, а где-то в другом месте и в курган ставили только перегоревшие кости и пепел. Ни в одном кургане не было замечено следов сожжения жертвенных вещей и животных на том месте, где их находили. В Черной могиле, в жертвенной части, между вещами, несомненно сожженными (обугленные кости и шерсть барана, две кольчуги, два длинных ножа), найдены два кованных серебром рога и две золотых монеты, на которых не видно следов огня – значит, эти вещи были положены после того, как жертвенные дары сгорели. Поверх жертвы насыпали землю, иногда перемешанную с камнем и щебнем, слоем от двух до шести и более аршин, смотря по тому, какой величины курган предполагался. Вершину кургана тщательно обделывали, придавая ей сферическую форму». На вершине Черной могилы проф. Д.Я. Самоквасов обнаружил «явные следы памятника, разрушенного временем». По мнению этого ученого исследователя, «может быть, и на других курганах этой формы ставились какие-либо знаки или памятники», потом исчезнувшие. Но вообще на вершинах курганов каких-либо сооружений, знаков и памятников не находят. Только на курганах дальнего юга южнорусской степи[1] до сих пор еще красуются грубо сделанные из песчаника или гранита изваяния, изображающие сидячую или стоячую человеческую фигуру с руками, прижатыми к передней части тела и держащими чашу или рог. Одни такие изваяния изображают людей в одежде, другие – обнаженных. На лицах фигур, изображающих мужчин, можно различить усы, на голове шапку, за поясом нож или меч – с одной стороны и колчан – с другой, на ногах сапоги. Женские фигуры изображены в высоких головных уборах. Географическое распространение этих памятников достаточно говорит за то, что они не могут принадлежать славянам: такие же изображения находят в Монголии, на Алтае, в Кульдже, в Киргизской степи, на Иссык-Куле, что и дает возможность считать курганы, украшенные этими изваяниями, прозванными в народе «каменными бабами», – принадлежащими какому-нибудь из монголо-тюркских племен, которых так много и такой непрерывной волной выбрасывала на простор южнорусских степей монгольская Азия.

Итак, на вершинах несомненно славянских курганов никаких памятников или остатков их не находится. Зато подошва курганов, особенно на севере, почти всегда бывает обложена большими и малыми валунами, что делалось в целях воспрепятствовать кургану осыпаться. Возле многих курганов сохранились или легко чувствуются при исследовании местности так называемые охранные рвы – шириной от двух до десяти аршин, а глубиной до пяти. Эти рвы должны были охранять вершину могильного холма от всякой дерзновенной попытки ступить на нее ногой: еще и сейчас в народе считается большим грехом и недостойным, приносящим несчастье делом ступить на могилу.

Обряд погребения в тех курганах, где находят сожженные кости умершего в особых урнах, несколько разнился от того, когда покойника сжигали на месте кургана. В таких курганах, всегда сравнительно небольших, нет следов самого кострища: покойника сжигали где-нибудь поодаль вместе с жертвами, потому что в урнах среди обугленных останков можно различить кости человека и животных. Так как среди костей находят сплавившиеся и сильно пострадавшие от огня металлические украшения – пряжки, кольца, гривны-ожерелья, то можно заключить, что покойника сжигали в полном наряде.

И летописное предание в своем рассказе о языческом быте славянских племен не противоречит археологическим свидетельствам. «Радимичи, вятичи и север один обычай имяху… – читаем в летописи. – Аще кто умряше, творяху трызну над ним и посем творяху кладу велику и възложахуть и на кладу мертвеца, сожьжаху; а посем, собравше кости, вложаху в судину малу и поставяху на столпе»… Столп, возвышение, надо понимать здесь как курган. Человек, более близкий по времени к описываемой эпохе, нежели летописец, очевидец ее, арабский писатель Ибн-Даста, писавший в X веке, не оставляет сомнения, что это были за «столпы», на которых ставили урны с сожженным прахом покойника. «Когда умирает кто-либо из них, – рассказывает о славянах Ибн-Даста, – они сожигают труп его. На следующий день по сожжении покойника отправляются на место, где оно происходило, собирают пепел и кладут его в урну, которую ставят затем на холме»… «Си же обычаи творяху и кривичи и прочии погании не ведуще закона Божия», – замечает летописец.

Рассеянные около городищ курганы, в недрах которых покоились отцы и деды обитателей городищ, представляли собою видимую памятку об умерших. А для нас эти городища и курганы, памятники далекого прошлого, живые свидетели жизни, быта и нравов наших далеких предков.

Общий вид городищ и находки, сделанные при исследовании их, позволяют заключить, что городища служили укрепленным жильем, а количество городищ свидетельствует, что укрепленное городище было типичной и обычной формой жилья на заре нашей истории у тех славянских племен, из соединения и слияния которых образовался впоследствии русский народ и выросло русское государство.

«От Твери почти вплоть до Ярославля, – говорит исследователь здешних городищ, г. Беллюстин, – по обеим сторонам Волги, столько городищ!.. Так, при устье р. Дубны – городище, теперь село Дубенское-Городище; против него остатки вала, окопов, которые доселе называются городищем; при устье Хатчи – городок, теперь село Белгородок; при устье Медведицы весьма значительные остатки городищ и укреплений; на противоположном берегу от села Пухлимского, на пространстве 9 верст почти непрерывная цепь окопов и укреплений, явно сделанных руками человеческими, которые и доселе называются городищами»… Множество городищ рассеяно по рекам и озерам приновгородского края, по всем мелким и средним рекам, тянувшим к Днепру и верхней Волге, словом, по всей территории, которую летописи наши обозначали, как населенную и славянскими племенами.

Страна славян была усеяна, по бороздившим ее во всех направлениях речным путям, такими городищами, каждое из которых служило укрепленным жильем большой или малой семьи. Окрестный лес, река, озеро, поле составляли владение семьи, и в это владение не могли проникать слабые, невооруженные чужаки. По выражению Н.М. Карамзина, «каждое такое семейство было маленькою независимою республикою» – особенно во всем том, что касалось внутреннего быта и уклада жизни большой семьи, построившей себе городище.

Укреплять свои жилища заставляли тогдашних людей разные обстоятельства. Страна была дикая, глухая, лесная, обильная всяким хищным зверьем, не боявшимся человека. Оградиться самому, спрятать за высоким валом домашний скот заставляла прежде всего эта нужда – страх перед зверьем. Еще страшнее, может быть, были люди, исконное население края, естественно встречавшее враждебно новых насельников, как новых соперников по охоте и лесным промыслам. Тут всегда можно было ожидать нападение с мечом и огнем: за крепким валом, обороняясь за его крутой насыпью, легче было отбить вражеское нападение, дороже продать врагу свою жизнь и жизнь своих близких. Сюда, в укрепленное дворище, сносилась вся добыча охоты, войны, мирного труда, здесь легче было ее охранять и беречь.

Когда с VIII века стало развиваться торговое движение по Днепру и по Волге, когда в стране, заселенной славянами, стали появляться большими и мелкими ватагами иноземные купцы-хазары, арабы, а особенно варяги, укрепленное жилище не потеряло своей полезности. Одной из главных статей тогдашней торговли были рабы. Этот товар пришлые гости, а потом и свои единоплеменники, занявшиеся торговлей, приобретали разными путями; возможность напасть на малочисленную семью, принадлежавшую к другому племени, нежели нападающие, была слишком соблазнительна, так как сулила легкий успех, и потому тогдашние купцы не могли не пользоваться таким соблазном, нападали на отдельные городища, сопротивлявшихся обитателей убивали, захваченных врасплох женщин и детей забирали в полон и везли и вели на продажу туда, где был спрос на такой товар. Поэтому-то в VIII и IX веках укрепленное жилище являлось не меньшей необходимостью для тогдашних людей, чем для их предков. Даже и еще позднее эта необходимость не миновала, особенно в землях ближе к степи, когда падение Хазарского царства открыло дорогу в приднепровские степи сначала печенегам, а потом половцам: все-таки хорошо укрепленное рвом и валом городище не так-то легко могло стать добычей степных наездников. Пока они займутся осадой, пока будут пытаться под меткими стрелами, осыпающими их с валов, пробиться через рвы и насыпи внутрь, пройдет время, может подоспеть помощь осажденным от соседей, да и сами хищники, потерпев урон, потеряв достаточно коней и людей, авось не выдержат и уйдут.

Вот почему городище долго оставалось излюбленной формой жилья в стране восточных славян.

Из таких городищ, служивших жильем отдельным семьям или родам, при благоприятном стечении естественных условий вырастали целые города. Члены всех задруг данной области – люди одного племени, говорят одним языком, имеют одни обычаи, живут одинаково, и потому, как бы ни была сильна внутренняя вражда отдельных частей племени, им легко сговориться действовать вместе, когда им всем грозит одинаковая опасность, например, нападение чужеземцев, или представляется одинаковая выгода, воспользоваться которой можно только сообща.

Внешняя опасность, боязнь нападения людей чужого племени или инородцев заставляет отдельные задруги сообща позаботиться о том, чтобы под рукой у них было такое верное и крепкое место, куда, в случае опасности, можно было бы спрятать имущество, укрыть женщин и детей, наконец, где могли бы с оружием в руках отсиживаться воины.

Для этого где-нибудь на высоком берегу реки, на полуострове, образуемом впадением в эту реку ее притока, на месте, с которого далеко и широко видно во все стороны, единоплеменники насыпают высокий и широкий земляной вал, плотно утрамбовывают его, укрепляют плетнем и по вершине вбивают стоймя частокол – ряд заостренных дубовых бревен. В такой стене проделывают ворота, строят даже башни, конечно, тоже деревянные – камня нет на той равнине, где они живут.

Внутри такого огороженного пространства можно поставить жилища и жить в них под защитой стены. Такое крепко огороженное пространство называют городом – от слова «городить».

Немало и таких остатков больших древнеславянских укреплений рассеяно на нашей равнине. Некоторые из них занимают по поверхности до двух квадратных верст. Собственно, эти остатки большой городьбы и следует называть городищами. Такие большие города являются укрепленными средоточиями для целого племени: тут происходили собрания племени для различных совещаний и суда, здесь же приносились общие жертвы богам. Жить возле города – это значило не только жить близко к месту, где при опасности можно укрыться, но и близко к средоточию жизни всего племени, где и поживиться легче и новостей узнать можно больше. Благодаря этому города становятся обширными и населенными. Если городище стояло на перепутьях торговых дорог, если естественное положение его было прочно, представляло хорошо от природы расположенную позицию, с которой удобно было направить торговый караван, то превращение крепости в торговый город при оживлении торгового движения по славянским рекам не могло заставить себя долго ждать. Естественные удобства привлекали к такому городищу людей, основывавшихся около него на жилье, и тогда вырастал город.

Летописная запись сохранила легендарный рассказ о том, как был основан Киев, ставший потом средоточием всей политической и экономической жизни страны, заселенной славянами. Предание, записанное летописцем, рассказывало, что на горном берегу Днепра, на трех соседственных холмах поселились три брата, занимавшиеся звероловством и всяким лесным промыслом в окрестных лесах, а может быть, державших перевоз через Днепр, как о том глухо упоминает летопись, оспаривая это известие. Эти три брата, Кий, Щек и Хорив, построили себе три жилья и общими усилиями насыпали себе «градок мал» – городище, которое было названо, по имени старшего из братьев, Киевым. Это и был впоследствии Киев. В основе старинного деления Новгорода на пять «концов», частей, тоже можно подметить, что сначала каждый из этих концов был самостоятельным городищем, и лишь впоследствии, но тоже в незапамятные времена, все эти городища образовали один город – Новгород Великий.

Управлялось древнеславянское племя «вечем», т. е. сходкой всех домохозяев. «Обо всем, что им полезно или вредно, они рассуждают сообща», – пишет о славянах грек-современник, и наш летописец говорит, что так было у славян «изначала».

Как не было у славян единой постоянной власти, так же не знали они разделения по сословиям или по богатству; это и понятно: сначала они жили родами, потом большими семьями, и каждый род, семья, сообща занимались всяким делом. Все, что добывалось ими от земледелия, скотоводства, пчеловодства и охоты, шло, главным образом, на собственную потребу семьи или рода, а не для продажи на сторону. Редко-редко представлялся случай выменять у заезжего купца-иноземца на добытые шкуры пушных зверей какой-нибудь товар иноземного производства. Каждая семья сама строила себе жилище, женщины в семье сами делали ткани, необходимые для одежды, «жили скудно и беззаботно, постоянно пребывая в грязи», как говорит, описывая жизнь славян, византийский писатель-современник.

Расположенные всегда вблизи от воды, на берегу реки или озера, городища одним этим указывают, какую важную роль имела в обиходе их жителей река: по реке не только пролегала дорога-путь к соседям, возможная, впрочем, только летом, – река еще круглый год кормила обитателей городищ своими рыбными богатствами. Что обитатели городищ были рыболовы, доказывают многочисленные находки грузил от сетей, обломков острог и даже как будто рыболовных крючков, изготовленных из костей. Обилие находимых в раскопках наконечников стрел, копий, топоров, рогатин свидетельствует, с одной стороны, о воинственном укладе жизни обитателей городищ, а с другой – говорит и о том, что важным для их быта занятием была охота в окрестных лесах за диким зверем и птицей; кости кабаньи, рога оленьи, лосьи и т. п., находимые в городищах, подтверждают догадку об охотничьих занятиях жителей городищ.

Главным занятием славян, кроме охоты, было земледелие. Арабские писатели рассказывают, что у славян хлеб составлял главную их пищу, и особенно любили они просо, что отмечают также и греческие авторы. По словам Константина Багрянородного, хлеб и мясо были обычным жертвоприношением, а следовательно, и обычной пищей, потому что у всех народов издавна велось приносить в жертву богам то, чем сами питаются, выбирая лучшее. Еврейский путешественник X века Ибн-Якуб отмечает, что земля славян обильна всякого рода жизненными припасами, что славяне народ хозяйственный – и занимаются земледелием усерднее, чем какой-либо другой народ. И наши летописные сказания сохранили черты, рисующие славян как земледельцев. «Все наши городи… делают нивы своя и землю свою», – говорила Ольга древлянам.

Археологические находки подтверждают эти записи. В могилах страны полян, древлян, северян и других племен находят железные серпы и зерна ржи, ячменя, овса, пшеницы. Надо думать, правда, основываясь на данных XI века, что известны были славянам еще: горох, лен, мак; из земледельческих орудий письменные памятники знают рало, или соху, плуг, борону, мотыгу, цеп. Пахали лошадями и волами. Судя по археологическим находкам костяков, лошади были неважные, малорослые и слабые. Соха представляла собой подобранный удобно по своему искривлению сук или корневище, круто обожженное там, где соха наших времен имеет сошники. Такое орудие, конечно, еле царапало землю. Но мы и не должны думать, что сельское хозяйство тех времен по своим приемам и орудиям стояло на очень высокой степени развития. Скотоводство тоже с давних пор было одним из занятий славян, и археологические данные – остатки костей домашних животных: лошадей, овец, свиней, волов, коз – свидетельствуют об этом. Остатки птичьих костей, между прочим, кур, и яичная скорлупа позволяют говорить даже о птицеводстве у древних славян. Записи арабских и византийских писателей, говоривших о жертвоприношении у славян, упоминают быков, собак, петухов, овец и тем совпадают с данными археологии. Что скотоводство было вообще широко распространено, указывают свидетельства, говорящие о широком употреблении мясной пищи, материал для которой доставляла и охота. Мясо ели не только воловье и овечье, но и конское, «по тонку изрезав конину ли, зверину ли или говядину, на углех испек, ядяше». Крупный скот, волов и лошадей, славяне юга приобретали у своих степных соседей, как о том рассказывает Константин Багрянородный. Скот разводили и держали славяне не только ради мяса, но и для молочных продуктов. Такие слова, как млеко, сыр, творог, масло – очень древнего происхождения, так же как слова «руно» и «вълна» (волна), обозначавшие шерсть и свидетельствующие, следовательно, о том, что славяне умели стричь овец и изготовлять шерстяные ткани.

В раскопках древних могил в стране северян, полян и древлян частую находку составляют остатки шерстяной материи, полотна как грубого, так и тонкого, тканого узорно и просто. Прясла, т. е. каменные кружки от веретен, надевавшиеся на деревянную палочку для размаха при вращении, очень часто попадаются в древних могилах. Встречаются часто следы и остатки кожаной обуви различных фасонов, куски ременных поясов, кожаных мешочков, сумок, полуистлевшие и совсем истлевшие куски шерстяных остатков, быть может, тулупов и шапок, а может быть, и грубых ковров. Находили и ножницы для стрижки овец. По позднейшей летописной записи видно, что кожу мяли руками, а для обработки ее – дубленья – употребляли особый состав «квас уснян». В рассказе о походе Олега на Царьград отчетливо противопоставляются греческие ткани, шелковые и льняные – «паволоки» и «кропины» – грубым славянским тканям «толъстинам».

Сосуды и разные предметы домашнего обихода, имевшие, так сказать, кухонное назначение, славяне изготовляли из дерева и из глины. Глиняные сосуды изготовлялись сначала без помощи гончарного круга, а просто руками, но потом, и тоже еще в очень древнюю пору, в употребление вошел и гончарный круг. При раскопках остатки глиняной посуды в виде больших и малых черепков, а то и в цельном виде, самая частая и самая обильная находка. Раскопки дают очень много остатков различного рода поделок из дерева, чаще всего встречаются остатки деревянных ведер с железными обручами и дужками. О процветании древодельного промысла среди славян, жителей глухих лесов, много говорят и письменные памятники, повествующие о том, как славяне делали челны и лодки такой величины и прочности, что эти суда выдерживали далекое и опасное морское путешествие к византийским берегам. Умели славяне делать телеги, сани – все это слова, которые встречаются в самых ранних памятниках нашей письменности, а перечисление известных славянам древодельных инструментов служит свидетельством, что их не пугали довольно сложные и громоздкие плотничные работы.

Обработка металлов тоже была хорошо известна славянам. «Ковач» и «ковать» – очень старые слова в языке славян, как и «железо», «медь», «олово», «руда», «злато», «сребро». Археологические находки только подтверждают сравнительно высокое развитие техники по металлу у славян в IX и X веках. В древлянских могилах особенно часты как находки обработанного металла, так и следы самой работы. Здесь находят остатки перегоревшего железа из горнов, большие молоты, наковальни, большие, грубо выкованные железные гвозди, ножики, огнива. Доставали железо, пользуясь болотной рудой, а каких высоких результатов достигала обработка, свидетельствуют находимые остатки и целые предметы вооружения – мечи, копья, окованные железом деревянные щиты, шлемы, кольчуги. Один арабский писатель утверждает, что мечи славянской работы вывозились на продажу даже в Византию. Не было чуждо славянским «ковачам» и искусство обрабатывать благородные металлы. В знаменитой черниговской Черной могиле, насыпанной, судя по найденным в ней византийским монетам, никак не позднее IX века, найдены два окованных серебром турьих рога. В другой могиле были найдены маленькие наковальни и молоточки, двое весов с разновесками и окованный железом ящичек – все предметы, которые могли быть в употреблении только у человека, занимавшегося обработкой благородных металлов. В курганных находках сравнительно нередки украшения из серебра – кольца, обручи, пряжки, медальоны, несомненно славянской работы; найдены также формочки, в которых отливались украшения.

Из других промыслов, но уже разрабатывавшихся не дома и даже не возле дома, а требовавших по свойству своему ухода более или менее далеко от «своих», среди славян было распространено «бортничество» – добыча воска и меда от диких, лесных пчел. Самое слово «борть» обозначает выдолбленное в дереве дупло, которое занимали во время роя пчелы. Эти борти промышленники ставили в богатых пчелами местах, выбирая высокие кряжистые деревья. Борть устраивали довольно высоко, руководствуясь желанием затруднить к ней доступ лихому человеку, а больше того лесному лакомке медведю, который самое свое прозвание получил от того, что хорошо ведал вкус меда. Собственник борти, как можно думать по позднейшим памятникам, сохранившим, однако, в своих записях свидетельства об очень древних обычаях, ставил свои знаки на найденных или заготовленных им бортях. Кража меда или использование борти, отмеченной чьим-либо знаком, не ее собственником считалось за большое преступление. Кроме бортей в дуплах деревьев, славяне очень рано умели устраивать ульи, похожие на те, какие ставят пчеловоды нашего времени.

Охота, можно сказать, была самым распространенным, наряду с земледелием, промыслом у славян. «Ловы деяти», «ловити» – выражения очень старые в славянском языке. Повествуя об основателях Киева, легендарных братьях Кии, Щеке и Хориве, летописное сказание замечает относительно образа их жизни, что они «бяху ловяще зверь». По арабским писателям, «скора», т. е. шкуры диких зверей, меха, являются главным предметом вывоза из страны славян. По свидетельству наших летописных известий, поляне, северяне, вятичи платили хазарам дань «по белей веверице[2] от дыма»; древляне платили дань киевским князьям «по черьне куне» – по черной кунице. За зверем гонялись верхом, вероятно, с собаками, били его из руки – рогатиной, стреляли, особенно птицу, из лука, ловили сетями – тенетами, растянутыми в определенных местах, к которым гнали зверя, сцепив определенный участок загонщиками – участниками охоты. За каким зверем тогда охотились? Да, конечно, за тем же самым, о котором пишет Мономах, перечисляя труды и опасности своих охотничьих подвигов. «В Чернигове, – пишет он, – связал я (т. е. поймал арканом) 120 диких коней; по Роси также ловил я диких коней собственными руками; два тура поднимали меня на рога вместе с конем; олень бил меня рогами, а два лося – один топтал меня ногами, а другой бодал рогами; дикий кабан оторвал у меня меч от пояса; медведь вырвал у меня кусок седла под коленом; лютый волк бросился на меня и повергнул меня вместе с конем… и с коня много падал, голову разбил себе дважды, случалось, что вредил себе руки и ноги». Если князю так тяжко доставались его охотничьи трофеи, то тем тяжелее и опаснее был охотничий промысел для простых людей. Охота была тогда столько же промыслом, сколько и необходимостью; дикое зверье, обильно населявшее дремучие леса славянской страны, порой, надо думать, положительно держало в осаде разбросанные одиночные жилища славян древнейшей поры, и ходить на охоту значило тогда предпринимать целые экспедиции против зверя, беспощадно избивая его и тем создавая хоть какую-нибудь безопасность для жизни около самых поселений. Важной статьей охоты были тогда еще бобры, обильными стадами засевшие по приднепровским рекам и речкам.

Одежду славян составляли ткани и шкуры диких и домашних животных. Мужчины одевали на ноги порты из холста, а на плечи рубахи; в холодное время окутывались «кожухами» и «мехами»; на ногах носили лапти, сплетенные из липовых лык, или кожаные сапоги; в качестве верхнего платья, служившего защитой от холода и непогоды, был в ходу плащ – четырехугольный кусок какой-либо ткани, который накидывался на левое плечо так, чтобы оставалась свободной, готовой к защите и нападению, правая рука. Люди богатые, после того как широкое развитие торгового движения по Днепру и участие в торговле самих славян создавало богатство, носили одежды более пышные и богатые, как свидетельствуют могильные находки. Византийские писатели отмечают, впрочем, что славяне особой роскошью в одежде не отличались. По словам Прокопия, писавшего о славянах конца VI века, – некоторые из них не имеют ни сорочки ни плаща и идут в битву, надев только штаны. «Это могла быть, – замечает проф. М. Грушевский, – какая-либо пограничная голытьба, а может быть, это являлось известного рода военным шиком, как впоследствии, много веков спустя, у запорожцев». Но что одежды в общем были очень просты, свидетельствует непосредственная запись современника-очевидца, рассказавшего встречу Святослава с Иоанном Цимисхием, когда князь Святослав прибыл на свидание с императором, одетый в простую белую рубаху, надо думать, рубаху и порты, которые только чистотой отличались от одежды его спутников.

Что касается внешнего облика наших предков славян, то это вопрос, о котором много спорят до сих пор. Брили ли славяне-мужчины себе головы или носили длинные подстриженные волосы, отпускали ли бороды или нет – все это очень спорные вопросы, а косвенные свидетельства говорят и за и против. Арабский писатель Ибн-Хаукал говорит, что у славян «некоторые бреют бороду, некоторые же из них свивают ее наподобие громадной гривы и окрашивают ее желтой или черной краской». Другой араб, Аль-Бекри, тоже говорит, что «иные из руссов бреют бороды, другие же из них закручивают свои бороды наподобие кудрей». Про Святослава, описывая его свидание с Цимисхием, Лев Дьякон сообщает, что «бороду он имел оголенную, и с верхней губы вдоль висели густые большие пряди волос (усы); голова же была вся оголенная, только сверху ее в сторону развивался кудерь (оселедец), означающий благородное происхождение… вид лица его был мрачный и зверский; в одном ухе висела золотая серьга, двумя жемчужинами украшенная, между ними вставлен был червчатый яхонт». Но сообщение арабских писателей относится, может быть, и не к славянам, а к болгарам, например; Святослав же, наверное, в своем облике сохранил еще черты своего норманского происхождения. Остается думать, что славяне данной поры и брили головы и бороды, и не делали этого. Что касается археологических данных, то в большинстве могил находят длинные головные волосы.

Византийские и арабские писатели VI, VII, VIII и IX веков описывают славян как высоких блондинов. Прокопий говорит, что славяне очень сильны, высокого роста, цвет волос имеют не темный и не слишком светлый, но все они рыжие. У арабов славяне всегда именуются русыми. «Славяне народ с румяным цветом лица и русыми волосами», – говорит Абу-Мансур. Даже своих за высокий рост, белокурые волосы и голубые глаза арабы называли в шутку славянами. Но, вероятно, эта подчеркнутая белокурость славян казалась таковой на арабский взгляд, по сравнению с их собственной смуглостью и темным волосом, так как археологические находки свидетельствуют, что у славян преобладал темно-русый цвет волос.

О нравах славян византийские и арабские писатели говорят надвое – многое одобряют, но многое и осуждают. «В них нет ни зложелательства ни коварства, – говорит один византийский писатель, – они любят свободу, не выносят ига рабства и повиновения, соблюдают целомудрие и исполнены мужества и кротости; честность их такова, что им вовсе неизвестны воровство и обман». В особенности хвалят древние историки гостеприимство славян. «Они ласковы к чужеземцам, – пишет о славянах византиец Маврикий, – принимают их у себя, провожают от одного места в другое, куда гостю нужно, и даже если ему приключится какая-либо беда по вине хозяина, то тот, кто принял после него гостя, выступает против своего нерадивого предшественника, считая честью для себя заступиться за гостя». «Русь, – говорит арабский писатель IX в., – чтит чужеземца и приветливо обходится с отдающимися под ее попечение либо часто бывающими у нее и охраняет их от всяких опасностей». Пленных славяне обращали в рабство, но пленники не оставались у них рабами целый свой век, как у других народов, а по прошествии известного срока вольны были или возвратиться к своим, дав выкуп, или остаться жить между славянами. Родителям славяне оказывали почтение, заботились о них в старости.

Далеко не так снисходителен был к нравам древних славян русский летописец; как христианин и монах, он с омерзением смотрел на все, что напоминало о язычестве. Только о полянах отзывается он благосклонно, говоря, что они имели обычаи кроткие и тихие; нравы других славянских племен летопись изображает, напротив, мрачными чертами: древляне жили «по-скотски», «зверинским образом», убивали друг друга, ели все нечистое. Радимичи, вятичи и северяне имели одинаковый обычай – жили в лесу, как звери, ели все нечистое; так же жили и кривичи. В большой упрек славянам ставят древние авторы, греческие и арабские, склонность к лишнему питью меда. Об этом одинаково говорит и писатель-византиец V века, и араб, писавший в X веке. Ибн-Фоцлан рассказывает о купцах, прибежавших из Руси, что «они очень любят вино, пьют его днем и ночью, так что, случается, некоторые умирают с кружкою в руках». Запасали пьяного напитка по многу. «У одного человека бывает по сту жбанов меда», – говорит о восточных славянах арабский писатель Кардизи.

Но выгодное впечатление древних писателей относительно нравов славян меняется, когда заходит речь о войне со славянами и их воинственности. На войне славяне, как и все дикие народы, были сущими варварами: жгли, грабили, убивали, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков. Пленных они предавали мучительной смерти: вбивали им в голову железные гвозди, вырезывали из спин ремни, сажали на заостренные колья, словом, совершали над беззащитными людьми всякие зверства и насильства. Но с рабами, как сказано выше, обращались сравнительно хорошо.

Древнейшим оружием славян, как и у всех народов, было копье; сначала это был просто заостренный кол с обожженным концом в качестве острея; потом стали прилаживать каменные, костяные и металлические острея; затем в большом ходу был нож и секира – боевой топор, тоже сначала каменный, а потом железный, насаженный на сравнительно длинную рукоять; лук со стрелами и тула – колчан, хранилище запаса стрел, довершали запас наступательного оружия древнейших времен; меч – большой, широкий и обоюдоострый, считается оружием, которое сравнительно поздно, лишь в X веке, вошло в большой обиход у славян. В одном черниговском кургане был найден меч длиной около полутора аршина, довольно широкий, обоюдоострый, с массивной, мастерски отделанной и, вероятно, посеребренной ручкой; там же было найдено и несколько мечей более коротких. Оружием защитного порядка служили броня, шелом и щит.

Византийские и арабские писатели, повествуя о военном быте современных им славян, в общем не очень лестного мнения о славянском вооружении. По словам Прокопия, славяне идут в бой по большей части пешие, с небольшими щитами и копьями, без брони; Маврикий и Лев Дьякон говорят, что славянские воины имели обыкновенно по два коротких копья, одно метательное, а другое боевое; луки у них небольшие с мелкими отравленными стрелами; у некоторых бывают щиты, но очень большие и неудобные в ручном бою. Арабская запись, относящаяся к IX веку, также говорит, что вооружение славян состоит из метательных дротиков, щитов и копий, но называет также мечи и кольчуги. Курганные находки, особенно в курганах, где погребены были люди простые, в качестве оружия содержат копья, ножи, стрелы и топоры.

Сражаться стройными отрядами славяне не умели и редко были в силах выдержать правильный бой. Они больше предпочитали нападать на неприятеля врасплох или из-за засады. «Славяне любят схватываться с неприятелем, – пишет грек, наблюдавший военную жизнь славян, – в узких, трудно проходимых и утесистых местах. Они умеют пользоваться засадами, неожиданными нападениями и ловушками, дневными и ночными, и не затрудняются в придумывании всевозможных уловок. Они превосходят кого угодно в уменье переправляться через реки и могут подолгу оставаться в воде. В случае неожиданного вторжения в их страну, они погружаются в глубину воды, держа во рту длинные, нарочно для того сделанные, полые внутри стволы тростника. Лежа навзничь в глубине, они выставляют стволы на поверхность воды и через них дышат, так что могут по нескольку часов оставаться в этом положении, не возбуждая никакого подозрения: неопытные, видя тростник, считают его растущим в воде. Но, кто знает об этой уловке, может догадаться по виду и по положению надрезанных стеблей и проткнуть им рот тростником, или вытащить его из воды и этим лишить их возможности долее скрываться под водой… Не подчиняясь общей власти и находясь во взаимной вражде, славяне не умеют сражаться в строю и не любят встречаться с неприятелем в открытом и ровном месте. Если же и случится им отважиться на рукопашный бой, они поднимают общий крик и понемногу подвигаются вперед. Если неприятель начнет отступать перед их криком, они неудержимо устремляются на него. Если же нет, они поворачивают назад, нисколько не спеша изведать силу врагов в рукопашной схватке. Они предпочитают держаться лесов, приобретая там значительный перевес, так как умеют искусно сражаться в теснинах. Очень часто, неся с собой добычу, они при малейшей тревоге бросают ее и бегут в лес; когда же неприятель столпится около брошенной добычи, они с тою же легкостью возвращаются и наносят им вред».

Что касается религиозных верований славян, то они, как и все первобытные народы, обоготворяли силы природы и умерших своих предков. Они чтили мать-сыру-землю и светлое небо. Небо обоготворяли они под именем Сварога, а все небесные знамения и явления – гром, дождь, ветер, радугу и т. п. – приписывали детям Сварога, Сварожичам. Особенным почетом пользовался у них один из Сварожичей – Перун, которого они чтили как бога грома и молнии. Возможно, что этот Перун, владевший, по понятиям славян, громом и молнией, был богом воинственным, которому приходилось бороться с злыми силами, поэтому он считался у славян и покровителем войны. Заключая мир с врагами, славяне клялись Перуном не начинать новой ссоры и в знак этого полагали перед изображением Перуна оружие. Другим богом Сварожичем был у славян Даждь-бог – бог огня и солнца, как сил благодетельных и животворящих. Губительную силу огня и солнечного зноя почитали славяне под именем Хорса. Богом ветра и бури был у них Стрибог.

Не умея себе многого объяснить из того, что видел в природе глаз, слышало ухо и наблюдал разум, славяне все приписывали богам, а чудного, вещего, для первобытного ума кругом было много, и славянин видел и слышал особых богов в шелесте листьев, в плеске реки, в шорохе травы, в шуме зреющих колосьев. В реке, по верованиям славян, жил и плескался водяной, в лесу стонал и свистал меж деревьев леший, в поле шуршал травой полевик, на пашне шумел колосьями житный. Наблюдая, что лес, река, поле, пашня то дарят человека своими благами, то, несмотря на все его старания, не дают ничего, древний славянин приписывал такую изменчивость капризам богов и старался умилостивить их жертвами и празднествами. Каждому богу шла особая, им любимая жертва. Так, водяному приносили в жертву черного петуха, убивая его над омутом; чтобы умилостивить лешего, загоняли в непроходимые дебри черного козла и т. п. О славянах VI века византийский писатель Прокопий говорит, что «они признают одного бога, создателя молнии, считают его владыкою всего и приносят ему жертвы. Не знают рока и совершенно не верят, что он имеет какую-либо власть над людьми; если кому грозит очевидная смерть от болезни или на войне, он обещает, если не погибнет, жертву богу и, спасшись, приносит в жертву обещанное и думает, что этою жертвою купил себе жизнь. Почитают они реки, нимф и некоторые другие божества, приносят им всяческие жертвы и по этим жертвам гадают».

Празднества древних славян находились в соответствии с сознанием зависимости человеческой жизни и существования от благодетельных или дурных воздействий природы. Славяне наблюдали, как солнце каждое утро прогоняет тьму, а вечером тьма как бы подавляет солнце. Они видели, как солнце, распространяя тепло и свет, пробуждает деятельность матери-сырой-земли, кормилицы людей и животных. Они видели, как живительный дождь, нагоняемый Стрибожиим сыном – ветром, поит землю. Страшное явление грозы, непонятное затмение солнца и луны, наводнение, мор, лесной пожар – все это сильно отзывалось на жизни человека тех отдаленных времен, зависевшего от природы гораздо больше, чем человек нашего времени. Поневоле приходилось близко приглядываться ко всему, что совершалось вокруг, и, по свойству человеческого ума, стремиться объяснить себе все. Древние видели прежде всего, что все в природе движется. Привыкнув представлять себе, что движение свойственно лишь тому, что живет, они и окружающую природу стали считать живой. Явления этой жизни, действие сил природы, поражали первобытный ум своей силой и величием. Не умея объяснить себе эти явления, древний человек приписывал их воле – гневу или милости – каких-то сверхъестественно сильных и могучих существ. Зная, что сильного и сурового человека можно умилостивить дарами и покорностью, они перенесли это представление и на те существа, от воли которых, по их мнению, зависела природа, и старались умилостивить их празднествами, выражавшими перед этими существами преданность и покорность человека, мольбы и надежды. Празднества эти сменяли одно другое, следуя круговороту времен года.

Радостно встречали славяне красавицу-весну. Еще с зимнего солнцестояния, с декабря месяца, начинались у них празднования близкого пришествия весны – колядование. Тогда гасили на очаге старый огонь и зажигали новый, разжигая круглое дубовое полено, означавшее солнце. Второе весеннее празднество совершалось в феврале. К этому месяцу приближение весны начинало чувствоваться сильнее, поэтому с торжеством топили чучело зимы в проруби, а весну возили на санях в виде разряженного мужчины, сидевшего на колесе. С появлением первой травки на пригорках «шли на горы», т. е. на холмы и пригорки, по склонам которых прежде всего показывается первая весенняя травка. Здесь пировали и кликали с «гор» весну, распевая особые весенние песни. Когда солнце входило в полную силу, а поля и лес одевались зеленью, тогда справлялись у древних славян «зеленые святки» («святки» значит праздники). Девушки убирали разными украшениями березку и несли ее на поле. Об эту пору заключали браки, устраивая «иггрища» (игры) «межю сел», как говорится в летописи. Во время этих игр – завиванья венков, горелок и др. – парни сговаривались с теми девушками, которые им нравились, и те уходили с ними в их семьи.

Накануне начала летних полевых работ – сенокоса и жатвы – справлялся праздник Купалы, во время которого купались ночью в реке и прыгали через огонь, как бы омываясь и очищаясь перед началом такого святого дела, как жатва. Пора полевых работ оканчивалась тоже торжеством: первый сжатый сноп – «житного деда» – украшали всякими уборами и вели с песнями в жилище, где и ставили его на почетном месте. Когда опадал лист с деревьев, наступало время проводов лета: бабы развевали по ветру соломенное чучело, а девушки жалобно причитали, припадая к земле, по которой уже кружились ранние снежинки, грозя одеть ее на всю долгую зиму тяжелым снежным покровом. Как только лед оковывал реки и снег плотно покрывал увядшую и иссохшую траву, славяне знали, что наступало холодное царство зимы – Кощея Бессмертного да Бабы-яги.

Умерших своих славяне также обоготворяли. Каждый род и каждая семья чтили своего предка-основателя под именем щура, или чура. Речения эти сохранились у нас в слове «пращур» и в присловии: «чур меня!» (разумеется: чур, меня сохрани). Называли щура и просто родом, а всех остальных умерших предков – рожаницами, или навью. Славяне верили, что умершие продолжают жить после смерти невидимо для живых и охраняют своих живых родичей от всяких напастей. Щур или чур – основатель рода – жил тут же в доме со всеми живыми и охранял их; другим названием щура было поэтому домовой. Славяне верили, что на зиму покойники улетают в рай, потому оставшимся на земле живым без помощи предков и жилось зимой холодно и голодно. Весной они опять, по верованиям славян, приходили на землю. Как только появлялись признаки весны, как только оттаивавшие прежде всего пригорки и высокие могилы начинали куриться легким паром под горячими лучами весеннего солнца, славяне говорили: «Родители из могил теплом дохнули!», и шли на могилы покормить и поблагодарить их за это. Как только начинали шелестеть первые листья по деревьям, славяне говорили, что это «людки», или «русалки», прилетали, т. е. возвратились умершие, и чествовали их также праздником. Когда поздней осенью ветер шумел и завывал в оголившемся лесу, славяне думали, что это жалуются умершие, покидая на зиму землю и улетая далеко от своих.

Так тесно переплеталось в сознании древнего человека обоготворение сил природы и умерших предков. Но в то время, как обоготворенные силы природы были богами общими у всех славянских племен, умершие предки обоготворялись каждый только своим родом. Не надо только думать, что один род не признавал за богов умерших другого рода. Нет, для всякого рода умершие чужеродцы были существами сверхъестественными – «навью», богами, но только чужими, у которых не стоило просить помощи, так как они помогают только своим, но сердить их непочтением тоже нельзя. Иначе «навь» жестоко мстит за себя, избивая живых; так объясняли себе древние славяне мор и всякие повальные болезни. Быть может, этому верованию, этой боязни оскорбить чужих умерших обязаны мы той сохранностью, в которой дошли до наших времен древние могилы. Очень часто раскопки и исследование городищ – жилищ живых – показывают, что городище погибло, разоренное вражеским нападением; но окрестные могилы всегда целы и невредимы, хотя тогдашние люди и знали, что в могилах зарыты ценные вещи – и золото, и серебро, и оружие.

Такая сохранность могил дает возможность нам, через тысячу лет после того, как миновала та жизнь, во многом восстановить, наглядно представить себе ее обстановку и быт.

Храмов у славян не было. Изображений богов они тоже долгое время не делали никаких и молились богам неба и земли на поле, под развесистым деревом, где ставили камень или колоду для жертвоприношений. Позднее появились и идолы, грубо сделанные из дерева фигуры богов. Домашним богам – щуру и рожаницам – они приносили жертвы на «огнищи», т. е. на очаг. Жрецов, особых посредников между богами и людьми, тоже не было у славян, и жертвы мог приносить всякий, кто хотел. Зато существовали у славян волхвы-ведуны или кудесники-люди, умевшие по различным, якобы известным им признакам и приметам узнавать волю богов. Они гадали о будущем и думали, что умеют путем заговоров и наговоров так настраивать волю богов, что те посылают, чего у них просят.

С конца VIII века после Рождества Христова многое в быте, нравах и образе жизни восточных славян начинает меняться, потому что изменяются внешние и внутренние условия их жизни.

Главнейшие пособия: А. Нидерле «Человечество в доисторические времена»; С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. I; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; Ф.И. Леонтович «Задружно-общинный характер политического быта Древней Руси»; А.А. Шахматов «К вопросу об образовании русских наречий и русских народностей»; А. Спицин «Расселение древнерусских племен по археологическим данным»; А.Л. Погодин «Из истории славянских передвижений»; М. Довнар-Запольский «История русского народного хозяйства»; М. Грушевский «Киевская Русь»; Д.Я. Самоквасов «Древние города России»; В.Б. Антонович «Черты быта русских славян по курганным раскопкам»; А. Афанасьев «Поэтические воззрения славян на природу»; П.В. Владимиров «Введение в историю русской словесности»; Н.И. Костомаров «Славянская мифология».

Днепр к концу VIII века по Рождестве Христове стал славянской рекой, и на всем течении его слышалась славянская речь. По удачному сравнению одного ученого, Днепр в то время являлся как бы становым хребтом, а притоки его – ребрами, и на этом скелете прочно, одним телом, держались племена восточных славян. Удобство сообщения друг с другом по воде, один язык, одинаковые обычаи и верования – все это способствовало более или менее тесному единению отдельных племен восточных славян.

Днепр дал им всем еще и одинаковое занятие, которое требовало постоянной близости отдельных славянских племен. То была торговля. Надобно только присмотреться к карте течения Днепра, чтобы понять, как и отчего возникло здесь торговое движение.

Своими верховьями Днепр близко подходит к Западной Двине и к притокам Ильмень-озера, т. е. к двум важнейшим исходным дорогам с восточной равнины в Балтийское море, впадает же Днепр в Черное море. Притоки Днепра – все большие, многоводные реки, издалека идущие к нему справа и слева; с одной стороны они приближают поднепровские страны к Днестру и Висле, т. е. к путям в Западную Европу, а с другой – к притокам Волги и Дона, т. е. к Каспийскому и Азовскому морям.

При тогдашнем значении рек, как удобнейших путей сообщения сквозь дремучие непроходимые леса, покрывавшие большую часть русской равнины, Днепр, естественно, сделался большой столбовой дорогой между Балтийским и Черным морями – с одной стороны, между Каспийским морем, т. е. среднеазиатским востоком, и Западной Европой – с другой.

В начальной русской летописи так описывается этот великий водный путь: «Бе путь из Варяг (шведское побережье Балтийского моря) в Греки и из Грек по Днепру, и верх Днепра волок (перетаскивали суда посуху) до Ловати, и по Ловати внити в Ильмень озеро великое, из него же потечет Волхов и втечет в озеро великое Нево (Ладожское), и того озера устье (река Нева) внидеть в море Варяжское (Балтийское море), и по тому морю идти до Рима (т. е. стран Западной Европы), а от моря прийти по морю же ко Царю-городу, а от Царя-города прийти в Понт море (в Черное море), в него же втечет Днепр река. Днепр бо потече из Волковьского леса и потечеть на полъдне, а Двина из того же леса потечеть, а идеть на полунощье и внидеть в море Варяжское; из того же леса потече Волга на восток и втечеть семьюдесятью жерел (устий) в море Хвалисское (Каспийское). Тем из Руси можно итти по Волзе в Болгары (Прикамский край), и в Хвалиссы (Закаспийские страны), и далее на восток дойти в жребий Симов (арабы), а по Двине в Варяги (Швеция и Прибалтийские страны), из Варяг до Рима, от Рима же и до племени Хамова (север Африки)». Так подробно и точно знал древний русский летописец направление путей в те отдаленные страны, которые он называет. Не один век должен был уйти на то, чтобы вызнать эти направления от области среднего Днепра.

По северному берегу Черного моря еще в глубокой древности основались греческие поселения – Херсонес, Феодосия, Оливиополь, Танаис и др. Эти колонии были житницами эллинских государств. Отсюда шел хлеб, которым питались Афины, Коринф, Милет и другие города. О плодородии и обилии этого края существовали у греков легендарные рассказы. Реки славились рыбой, а дальше к северу от моря в лесах водилось множество пушного зверя – бобров, лисиц, куниц, соболей, а диких пчел было столько, что рои их, рассказывали греки, заграждали пути дальше на север. Драгоценные меха, мед и воск, смола были главнейшим товаром, который греческие поселенцы на северном берегу Черного моря скупали и выманивали у жителей Поднепровья, Дона, Днестра и Буга и с большой для себя выгодой продавали в Элладе. Жители этих колоний и положили начало торговому движению по Днепру. Греки еще до Р. X. проникали далеко по Днепру и Висле на Балтийское побережье, где приобретали столь ценимый ими янтарь. Вслед за греками этот путь хорошо прознали и римляне. Таким образом еще за много веков до расселения по Днепру славян эта река была торговой дорогой. Незаметно втянулись в эту торговлю и племена славян, когда сделались обитателями Поднепровья. Сначала они только продавали пришлым купцам-грекам то, что добывали на своих лесных угодьях: меха, воск, мед, а потом понемногу и сами стали ездить с товарами в чужие страны и обменивать там произведения своей суровой родины на такие товары, в каких нуждались сами и для себя и для перепродажи. Находки в курганах и городищах Поднепровья греческой посуды, ювелирных изделий и монет разных, иногда очень отдаленных эпох, живо свидетельствуют о древности и широте размеров торгового движения по Днепру «из варяг в греки». В черноморских степях речные пути с юга на север близко соприкасаются с речными путями на запад и на восток, там, где системы притоков Днепра сближаются с притоками Днестра и Вислы и с системами Дона и Волги. Посредниками тут служили, начиная со скифов, все иранские и тюркские племена, сменявшие одно другие во владении степью. Эти пути, особенно на европейский запад, часто бывали засорены при той смене кочевых племен, которая составляет все содержание истории южнорусской равнины в степной ее части с V века до Р. X. и более тысячелетия после. Но эти пути никогда не забывались и были хорошо известны в римскую эпоху. Находки по всей территории, населенной славянами, римских сребреников конца I, II и III веков свидетельствуют о старинном значительном торговом движении через страну славян с европейского запада. Особенно важное значение для истории приднепровских славян получило развитие торговли по речным путям на азиатский восток.

На этом направлении двигателями торговли были арабские купцы. Появление арабов в стране славян относится к тому времени, когда арабы под управлением ближайших преемников Магомета далеко расширили свое государство. От пределов Индии, через все побережье Северной Африки, до самых Пиренеев простиралась власть арабов. Столица их Багдад сделался в VIII веке средоточием торговли между Индией, Африкой, Китаем и северными странами. Арабские купцы ездили в Китай и глубь Индии, ездили и в южную Африку, а Каспийским морем и Волгою через всю нынешнюю Россию проникали до стран средней Европы.

На севере арабские купцы ездили через страну хазар. Хазары были племя монгольско-тюркского происхождения. Еще во II веке по Р. X. кочевали они в степях по нижнему течению Волги и у северных отрогов Кавказа. В V веке они были покорены гуннами. Гуннское нашествие отбросило хазарские кочевья в прикаспийские степи. Отсюда началась упорная борьба хазар с персидским государством. С VII века хазары снова господствуют в приволжских и придонских степях. На Волге они овладели страной булгар и тогда же утвердились в северной части Крыма и вошли в столкновение с Византией. Продолжались и их набеги на Персию, где в это время утверждался арабский халифат. Эти набеги хазар на владения арабов и Византию постепенно прекращались, потому что полудиким кочевникам хазарам была не под силу борьба с могущественной Византией и с арабским халифатом. Тогда наступила пора сравнительно мирного общения хазар с этими своими соседями. Уже с конца VII века арабские купцы появляются на Волге, в стране хазар. Отсюда они проникают к булгарам и славянам. Славянские племена, обитавшие по среднему Днепру, были покорены хазарами. Это обстоятельство имело очень большое значение для славян. Как подвластные хазарам, они должны были пускать в свою страну чужеземных купцов, приходивших из Хазарии, и в то же время сами получили возможность ездить с товарами, со своей лесной добычей, в хазарские города. Таким образом хазары вовлекли племена поднепровских славян в круговорот тогдашней мировой торговли. Кроме древнего великого водного пути в Греки, славяне скоро освоились и с новыми путями на восток.

Средоточиями торговли славян с востоком были город Булгары, неподалеку от слияния Волги с Камой, хазарские города Саркел, или Белая Вежа, между Доном и Волгой, где эти реки сближаются, и Итиль в устьях Волги. Итиль был столицей Хазарского царства и главным местом обмена товаров; с арабского востока, из Персии, из кавказских стран, из Византии шли сюда плоды человеческого труда, а с севера стекалась всякая лесная добыча. В Итиль сходились для торгового обмена люди разных национальностей, разных вероисповеданий, различной степени образованности. Арабы были магометане, среди арабских купцов было очень много евреев, греки были христиане, славяне – язычники. В условиях тогдашней торговли иноземные купцы подолгу заживались в стране хазар, устраивали здесь свои склады, поселяли своих приказчиков, и таким образом устанавливалось тесное общение и хазар с пришельцами и иноземных гостей разных вер и национальностей друг с другом. Хазары многое перенимали у более образованных арабов, евреев и греков. В VIII веке хазарский каган принял еврейскую веру, в низших слоях хазарского народа заметно стало распространяться магометанство, появились среди хазар и христиане. Один арабский писатель рассказывает, что в Итиле было установлено каганом семь судей – двое для магометан, которые судили по Корану, двое для христиан, которые судили по Инджилю, т. е. по Евангелию, двое для исповедывавших еврейство, судившие по законам Торы, и один для язычников, «судивший по законам разума». Среди язычников арабский писатель называет и славян.

По Каспийскому морю арабские купцы приходили на своих кораблях в Итиль. Отсюда вверх по Волге плыли они в страну булгар. Здесь в Великом городе был большой торг. Сюда приходили со своими товарами славяне, а с Балтийского моря – северные купцы-воины, норманны, которых греки называли варягами, а арабы – руссами. Эта торговля наметила и проторила речные пути из стран прибалтийских и славянских в страну хазар. Славянские гости со среднего Днепра шли до нынешнего Киева по Днепру, потом по Десне добирались до Оскола, впадающего в Донец, и по этой реке и Дону добирались до Белой Вежи, где перетаскивали свои суда в Волгу и спускались к Итилю. В страну булгар, в Великий город, шли они по Днепру, Десне и Сейму, перетаскивали суда в Угру, приток Оки, и Окой попадали на Волгу. Северные купцы-воины шли из Финского залива в Неву, потом Ладогой и Свирью в Онежское озеро, отсюда реками Вытегрой и Ковжей в Белоозеро и Шексной направлялись на Волгу. Были, конечно, и другие речные пути. Торговым средоточием в стране днепровских славян арабы называют город Кухбу, т. е. Киев. Это «ближайший город руссов к мусульманству, – говорит один арабский писатель X века, – место благодатное и местопребывание царей; отсюда вывозят разнообразные меха и ценные мечи». Знали арабы и Новгород – северный исход великого водного пути: «Склябе (т. е. город словен) город благодатный. Из него приходят торговать в страну булгар, когда бывает мир».

Славяне не только торговали с пришлыми к ним иноземцами, они и сами ездили торговать в отдаленные страны. Один арабский путешественник писал в 860 годах, т. е. уже во времена Рюрика и Аскольда, что славянские купцы возят товары из отдаленнейших краев своей страны к Черному морю, в греческие города, где греки берут десятину с их товаров, что те же купцы ходят на лодках по Волге, спускаются до хазарской столицы, владетелю которой тоже выплачивают десятину, выходят затем в Каспийское море, проникают на юго-восточные берега его и даже иногда привозят свои товары на верблюдах в столицу арабского царства – Багдад. «Руссы постоянно торгуют с хазаром и румом», т. е. Римом, Византией, говорит арабский писатель Ибн-Хаукал. В страну булгар славяно-русские купцы приходили в лодках целыми дружинами; здесь они строили свои балаганы и раскладывали в них товары, ожидая покупателей. В числе этих товаров главное место занимали меха, которые ценились очень дорого у арабов и считались царским украшением. Кажется, весь торг у них со славянами шел на меха; куньи меха шли со стороны славян вместо монеты; слово «куны» долго, до татар, значило у нас – деньги. Две куньи шкурки равнялись 2 ¹/₂ арабским диргемам, потому что «чеканеной монеты своей у них нет, – замечает араб-современник, – и звонкую монету заменяют им куньи меха». Особенно ценили арабы мех чернобурых лисиц, и, когда татарское нашествие прекратило всякую торговлю с Русью, арабы отметили с сожалением это прекращение отсутствием привоза в их страну меха чернобурых лисиц.

Продавали славяне дары своего леса: меха, кожи, мед, смолу, а также и плоды военной удачи – «челядь», т. е. рабов. В те суровые времена пленные всегда становились рабами своих победителей.

Покупали славянские купцы у греков шелковые ткани, золото, кружева, всякие лакомства, вина, мыло, губки; у хазар и арабов приобретали они бисер, драгоценные камни, сафьян, сабли, ковры, пряности; с Варяжского моря привозили они янтарь, бронзовые и железные изделия, олово, свинец и особенно славившееся тогда северное оружие – мечи и топоры. Купленным у одних они торговали с другими, и таким путем число предметов их торга было очень значительно.

При торговле с образованными народами славяне употребляли иностранную монету – «арабчики», или греческую – «златницы». Впрочем, чаще всего меняли товар на товар. С дикими народами они вели исключительно меновую торговлю.

Торговое общение с арабами оставило следы и в нашем языке. Ткани шли к нам из Византии и от арабов – вот почему некоторые части одежды у славян носят восточные названия: сарафан, парча, камка, армяк, корзно; от арабов шла знаменитая дамасская сталь и изделия из нее, а также драгоценные камни; отсюда в русском языке слова: сабля, кинжал, харалуг (вороненая сталь), алмаз, бирюза, яхонт, сапфир; все эти слова арабского происхождения и утвердились в нашем языке с давних пор.

Заходя часто в такие страны, языка которых не знали, славянские купцы вели так называемую немую торговлю. Летопись сохранила одно воспоминание о такой торговле. «Есть горы около моря, – читаем там, – высота их до небес; в горах тех живут люди, и языка их нельзя понять: показывают на железо и помавают рукой, прося железа; и если кто даст им нож или топор, дают в обмен меха».

Один арабский писатель так рассказывает о торговле приволжских булгар с дикими народами, населявшими леса к северу от средней Волги. «Булгары, – говорит он, – приносят свои товары для продажи, и каждый, отметив свой товар знаком, оставляет его на том месте, куда приходят туземцы, а сами удаляются. Спустя немного времени купцы приходят опять и находят на том месте товар, какой продают жители этой страны. Если купец доволен количеством и качеством положенного туземцами, то оставляет свой и берет то, что принесли туземцы; если же недоволен, то берет обратно свой товар». Так же торговали с дикарями, вероятно, и славянские купцы.

Что торговля велась славянами большая, видно из того обилия кладов, которые находят в земле по всему пространству нынешней России. По монетам этих кладов и можно судить, с кем торговали славяне. Много попадается в кладах арабских монет, причем некоторые клады достигают семи и более пудов весу. Большая часть находимых в кладах монет относится к IX и X векам, ко времени наибольшего развития восточной торговли в стране славян. Но есть клады, в которых самые позднейшие монеты не позже начала IX века, а ранние восходят к началу VIII века; изредка попадаются монеты VII века, и то лишь самых последних его лет. Все это наглядно свидетельствует, что именно в VIII веке завязалась торговля славян днепровских с хазарским и арабским востоком. «Но этот век был временем утверждения хазар в южнорусских степях; ясно, что хазары и были торговыми посредниками между этим востоком и русскими славянами». Возле г. Мурома, Владимирской губ., был найден, напр., клад, состоящий из 11 077 монет, почти исключительно арабских. Одновременно с арабскими монетами, иногда в одних кладах с ними, находят немалое количество монет западноевропейских, а на юге, в Малороссии, часто находят в земле монеты греческие и древнеримские; у тамошних крестьян явилось даже особое название для этих находок; они называют их «Ивановы головки», находя, вероятно, сходство в изображении на монетах голов римских императоров с изображением усекновенной главы Иоанна Предтечи.

Зарывали тогдашние люди свои деньги в землю потому, что в то тревожное время нельзя было найти хранителя-банкира вернее. Уходя торговать или воевать далеко на чужую сторону, славянин хоронил свое добро в поле, около жилища, в лесу, на берегу реки, словом, где ему казалось укромнее. Делал поблизости знак – набрасывал камень или садил деревцо. Возвратившись домой, часто после многолетнего отсутствия, он по оставленным приметам легко находил зарытое добро. Но если зарывший клад человек не возвращался, убитый на войне или погибший как-нибудь иначе, что в тогдашней жизни было совсем не диковина, то безответный банкир мать сыра земля навсегда сохраняла в своих недрах вверенную ей тайну, и только случай, иногда через сотни лет, обнаруживал клад.

Находки монет арабских, греческих, римских и западноевропейских по всему пространству России ясно говорят о размерах и распространении древнеславянской торговли. Находят клады чаще всего поблизости старинных городов, вблизи от больших рек, на волоках, т. е. на тех местах, где перетаскивали лодки посуху из одной реки в другую[3], на местах, где, по преданию, стояли большие селения. Все это показывает, что не грабеж, не военная добыча, а именно торговля была источником этих кладов.

Благодаря развитию торговли, по всей земле, заселенной славянами, стали появляться большие торговые города. Тогда возникли Ладога, Новгород Великий, Смоленск, Полоцк, Любеч, Киев, Чернигов и др.

Города эти стоят цепью по великому водному пути «из варяг в греки», т. е. по Днепру и его притокам, и далее по Двине, Волхову. Некоторые из них забираются очень далеко к востоку, на верхнюю Волгу, как, например, Суздаль, Ростов Великий. К 900 годам в стране восточных славян насчитывалось более 20 крупных городов, мелких же было столько, что скверные соседи славян, норманны-варяги, называли славянскую землю на своем языке «Гардарик», что значит страна городов.

Очень может быть, что города эти возникли из тех крепостей, которые каждое племя строило для себя и куда «затворялось» на случай нападения врагов.

За крепкой изгородью городов люди тех времен отсиживались, пока не минует опасность. С развитием торговли к прежнему военному значению городов прибавилось значение торговое. Расположенные на самом великом водном пути или вблизи от него, т. е. всегда на большой торговой дороге, города эти сделались складами, в которые изнутри страны свозились для продажи добытые там товары. Здесь налаживались караваны-артели купцов, отсюда они отправлялись в чужие страны, сюда же приезжали и иностранные купцы.

У каждого из таких больших городов вырастал понемногу, так сказать, свой приход из более мелких торговых и промысловых поселений, забиравшихся далеко в сторону от большой реки, в глубь лесов и полей. Эти мелкие торгово-промысловые места назывались погостами; сюда сходились для торговли, для «гостьбы», как тогда говорили, звероловы, бортники, бобровники, смолокуры, лыкодеры, словом, всякие лесные промышленники.

С распространением христианства на этих рынках, как на местах привычных людских сборищ, начали ставить церкви: тогда погост получил значение места, где стоит сельская церковь; при церквах хоронили покойников, отсюда значение слова погост как кладбища.

На погосты наезжали купцы из больших городов, скупали и выменивали у приходивших сюда добычников плоды их труда и удачи и увозили в города, где продавали дары леса пришлым купцам или сами везли их в чужие страны.

Торговля в то время была делом опасным и трудным. Не считая опасностей самого пути, шедшему или ехавшему с товаром купцу всюду угрожали враги. Могли ограбить недобрые люди, могли налететь со степи кочевые хищники и, перебив купцов, увезти товар в свои становища; приходилось отбиваться и от дикого зверья, которым полны были тогдашние леса. Купцу тех времен надо было умело владеть мечом и копьем.

Так как очень ценным товаром на иноземных рынках тех времен были рабы, то славянские купцы выступали иногда, надо думать, и в роли охотников за людьми, нападая на беззащитные поселки чужого племени и уводя в плен их обитателей. Недаром же по всему тогдашнему миру славились славянские рабы. В Царьграде, если кому нужен был раб, шли покупать его на тот рынок, где русские купцы[4] «приходяще куплю деяше». Рабов-славян можно было найти тогда в Италии, Испании и Египте.

Это торговое движение, утвердившееся и все более развивавшееся в стране восточных славян, надолго определило промысловый и торговый характер жизни восточных славян. В IX, X и XI веках торговля и промысел для торговли – основное и важнейшее занятие народа.

До нас дошло живое описание самого круговорота торговой деятельности русских городов, принадлежащее перу византийского императора Константина Багрянородного. В 9-й главе своего сочинения «Об управлении государством», написанного около половины X века, Константин рассказывает, что «люди, прибывающие в Константинополь из нынешней Руси (т. е. из стран, лежащих за Киевом), идут частью из Новгорода… частью из города Смоленска, из Любеча, Чернигова и Вышегорода. Все они плывут вниз по Днепру и сходятся у города Киева, называемого также Самватос. Славяне же, платящие дань Руси, так называемые кривичи, лучане и другие, рубят у себя в горах древесные стволы в зимнее время, обтесывают их и весною, как только лед растает, свозят в ближайшие озера. Спустив суда в Днепр, они отправляются вниз по реке и плывут к Киеву. Здесь они вытаскивают ладьи на берег и продают их руссам. Последние покупают только самые суда, которые сами снабжают веслами, скамьями для гребцов и прочими снастями от старых ладей. В июне месяце они (руссы) пускаются в плавание по Днепру и плывут до Витичева – города, находящегося под властью руссов. Здесь они собираются в течение двух или трех дней; когда же соберутся все ладьи, они отправляются далее и плывут вниз по Днепру. И сперва они приплывают к первому порогу, называемому Есупи[5], что значит по-русски и по-славянски “не спи”. Хоть этот порог настолько узок, что имеет только ширину циканистериона (одного здания в Византии), но посреди его возвышаются крутые, высокие скалы, имеющие вид островов. Когда волны приливают к ним, то высоко поднимаются и низвергаются (со скал) вниз с сильным ревом. Поэтому руссы не решаются плыть прямо между скалами, но, остановившись вблизи их, высаживают людей, оставляя все на ладьях. Раздевшись, они идут в воду, ощупывая ногами дно, чтобы не наткнуться на какой-нибудь камень, причем одни двигают вперед шестами нос, другие – среднюю часть, третьи – корму судов. Так они минуют со всевозможною осторожностью этот первый порог, обходя его угол и держась около берега реки. Прошедши этот порог, они снова забирают остальных (высаженных) с берега и плывут далее ко второму порогу, называемому по-русски Ульворси, по-славянски Островунипраг, что значит “остров порога”[6]. Он так же опасен и труден для проезда, как и первый; и они опять высаживают людей и тащат ладьи, как и в первый раз. Таким образом подходят они к третьему порогу, по имени Геландри, что значит по-славянски “шум порога”[7]. Затем они подходят к четвертому, большому порогу, называемому по-русски Айфор, по-славянски Неясыть[8]… У этого порога все суда останавливаются, люди, выбранные для того, чтобы стоять на страже, выходят и отправляются на свои места: эту стражу они отбывают очень внимательно, по причине близости печенегов. Остальные вытаскивают груз, имеющийся в ладьях, выводят оттуда также скованных невольников и ведут их по суше на протяжении 6000 шагов, пока не минуют порога. Таким же образом они или тащат за собою, или несут на плечах свои ладьи, пока не придут по ту сторону порога. Там они спускают их опять в воду, снова нагружают свои меха и сами садятся в ладьи. Достигнув пятого порога, называемого по-русски Баруфорос[9], по-славянски Вульнипрах, потому что он образует большой водоворот, они опять проводят суда, держась берега реки, как у первого и второго порогов. Затем они приходят к шестому, который называется по-русски Леанти, а по-славянски Верутци, т. е. бурление воды[10]. Подобным же образом они минуют и его, и плывут отсюда к седьмому порогу, называемому по-русски Струкун, по-славянски Напрези, что означает “малый порог”[11]. И они прибывают к так называемому Крарийскому перевозу, у которого херсониты переправляются из Руси, а печенеги в Херсон. Этот перевоз имеет ширину ипподрома, и высота берега, которую видит глаз снизу, такова, что пущенная оттуда стрела как раз попадает в плывущих. Поэтому печенеги приходят сюда и нападают на руссов. Прошедши это место, они пристают к острову, называемому именем Св. Григория; на этом острове они совершают свое жертвоприношение, так как на нем стоит очень высокий дуб. Они приносят в жертву живых петухов. Они также втыкают в землю кругом стрелы, другие кладут хлеб и мясо и что каждый из них вообще имеет при себе, сообразно с их обычаем. О петухах они бросают жребий, резать ли и есть их, или оставить живыми. Прошедши этот остров, руссы не боятся более печенегов, пока наконец они приплывают в реку Селину».

Добравшись до Царьграда, славяно-русские купцы могли торговать там шесть месяцев. Останавливались славяно-русские купцы не в самом городе, а в одном из его предместий. В городе они продавали свои товары и покупали греческие, не платя пошлин. По окончании торга греки должны были давать славяно-русским купцам съестные припасы и нужные корабельные снасти для обратного пути. Еле-еле к октябрю попадали купцы обратно в Киев, а в ноябре им приходилось уже ехать по внутренним торгам и торжкам, распродавая купленные летом заморские товары, скупая для будущего летнего похода за море лесные продукты.

Так совершался в те отдаленные времена круговорот торговой жизни в стране восточных славян.

Описание Константина Багрянородного было составлено им в ту пору, когда в славянских городах утвердились и княжили норманские, варяжские князья. Но еще полного слияния варягов-руссов и славян не произошло. Константин очень определенно различает ладьи славян и руссов, а в описании порогов не забывает привести русские, т. е. норманские, и славянские имена порогов.

Варяги тоже издавна появились на великом водном пути. По Неве, Ладоге, Волхову, Ловати и затем по Днепру большими и малыми ватагами пробирались они в Византию, где нанимались на военную службу к византийскому императору. По дороге они могли подолгу засиживаться в славянских городах в качестве то гостей, то более или менее временных хозяев, когда им удавалось силой завладеть тем или иным городом; но по большей части они заживались в славянских городах в качестве наемников, вооруженной стражи славянских торговых караванов и складов. Вместе со славянами они стали участниками торгового движения и на восток, в страну булгар и хазар.

Славяно-русские и иноземные купцы, в целях скупки нужных им для вывоза товаров, бродили большими и малыми артелями по всей стране восточных славян. Покупая и выменивая то, что им было нужно, гости распространяли по всей стране и местные и иноземные товары. Наибольшее распространение из иноземных товаров, судя по археологическим находкам, имели разные украшения, особенно стеклянные бусы и мелкие поделки из серебра. Но насущное значение для внутренней торговли имели, как можно думать, соль и металлы, «так как во всем остальном, – замечает проф. М. Грушевский, – главнейшие потребности народной жизни удовлетворялись местными продуктами и изделиями». Соли не добывалось в стране восточных славян, и этот необходимый для человеческого существования продукт везли издалека – из Крыма, с берегов Балтики, из теперешней Галиции. Известия о доставке соли в киевские края из Галиции сохранились в летописной записи, относящейся, правда, к концу XI века, когда в Киеве случился острый соляной голод: «не стало соли во всей Русской земле», – шла война у киевского князя с галицким, и торговым людям не стало пути из Галича и Перемышля к Киеву. Но, несмотря на поздний характер этого известия о ввозе соли в страну славян из Галиции, можно смело думать, что так дело обстояло и в более древнее время. Что касается металлов, то славяне несомненно умели добывать железо из болотной руды, но его не хватало, и железо приходилось тоже покупать на стороне. Арабский писатель Аль-Бекри утверждает, что свинец и олово привозили в страну славян торговцы с запада. С запада шла к славянам и медь. Другим источником, снабжавшим славян металлами, могли быть пермские и приуральские страны, где находят следы очень древних разработок тамошних богатых руд. Отсюда железо и медь попадали в страну славян через финнов.

Торговым центром как для внутренней, так и для внешней, заграничной торговли давно, может быть, еще в VIII веке, обозначился в стране славян Киев, возникший на южном исходе великого водного пути по Днепру. Поместившись ниже устьев главных притоков Днепра – Припяти и Десны, Киев естественно становился сборным пунктом для всего, что двигалось по днепровской системе рек. А эта система своими разветвлениями близко соприкасалась с системами других больших водных путей. Припять соединяла систему Днепра с системой Буга и Вислы, Сейм – с системой Дона, Десна – с системой Оки, верховья самого Днепра близко подходят к верховьям Западной Двины, Волги и соприкасаются с водными путями, ведущими в озерную область.

Киев же являлся перекрестком и сухопутных путей. Через Киев шел путь из Волыни и «из Ляхов», а также и более южный из Чехии и Венгрии через Галицию. От Киева шел путь на северо-восток в Курскую область и на юго-восток к Переяславлю Южному, откуда и получали свое направление три знаменитых впоследствии пути – «греческий», имевший направление по Днепру в византийские владения в Тавриде, «западный», шедший по Днепру вниз и сворачивавший где-то не выше Канева к юго-востоку, и «соляной» – торная дорога в крымские солончаки за солью. Соль в Крыму добывалась с очень давних пор и вывозилась отсюда даже в Малую Азию. «Кроме вывоза соли, в Крыму, – говорит проф. М. Грушевский, – должен был происходить такой же обмен русских продуктов на греческие и вообще южные товары, какой лишь в большем размере велся в Константинополе».

Константин Багрянородный говорит, что в таврических городах сосредоточивалась греческая торговля со степными кочевниками, что херсонесцы покупали у печенегов шкуры и воск; шкуры действительно могли быть печенежским товаром, но воск к печенегам мог попадать только из славянских рук, так как печенеги были дикие кочевники и пчеловодством вряд ли могли заниматься. Во всяком случае наличность целых трех сухопутных путей на юг, в Тавриду, и возникновение впоследствии даже особого русского города и княжения в Тавриде – Тмутараканского, настолько обширного и богатого, что счастливый соперник Ярослава Мудрого, его брат Мстислав, не захотел переехать из Тмутаракани в Киев, свидетельствуют о большом значении торговом, а впоследствии и политическом, этих путей, ведших от Киева к Тавриду.

Путь на европейский запад тоже шел от Киева. Германские хроники X века знают русских купцов, доставляющих воск, рабов и лошадей в пределы восточной марки, т. е. нынешней Австрии; есть известие от этого же времени о русских купцах, приходивших в Прагу; через Киев в Прагу попадали мусульманские и еврейские купцы из страны хазар. Через Киев шли на запад и византийские товары. Немецкие купцы тогда же, т. е. около X века, появляются в Киевской, Волынской и Галицкой земле. Средоточием торговли немцев с Русью в XI веке становится город Регенсбург. Довольно оживленная торговля на этом пути длилась до конца первой четверти XII века.

Развившееся с VIII века в стране восточных славян торговое движение имело большие последствия не только для всего строя и склада тогдашней жизни, но и оказало решительное влияние на будущее восточных славян. Торговля, создав большие города с тянувшими к ним областями, заменила прежнее разделение славян на племена новым, по городовым областям; объединив эти города одинаковым интересом, торговля способствовала вместе с тем слиянию этих областей в одно целое, когда тому приспело время. Торговое движение, шедшее по Днепру и далее по северным рекам, связывавшее Черное море с Балтийским, привлекло на Днепр северных витязей, варягов, под руководством которых и произошло слияние городовых славянских волостей в одно государство; создав новый городской строй жизни со свойственным ему накоплением богатств и неравномерным распределением их, торговля внесла неравенство во взаимные отношения людей, разделив их на богатых и бедных; явилось понятие о частном имуществе, принадлежащем только тому, кто его добыл или заработал, создалось понятие работы одних на других за плату и зависимости работающих за плату от тех, кто им дает работу; наконец, благодаря торговле создавалось общение с другими народами, тем самым расширялись взгляды на мир и человечество, образовались привычки к более удобному устройству внешней жизни, а все это вместе расширяло, подымало и усложняло культурный уровень народа, как принято говорить.

Благодаря торговому общению с греками, восточные славяне узнали христианство, и оно издавна делало в их среде большие успехи. Христианство же принесло с собой грамотность, образование и просвещение.

Главнейшие пособия: И.Е. Забелин «История русской жизни»; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; М. Грушевский «Киевская Русь»; М.В. Довнар-Запольский «История русского народного хозяйства»; Гаркави «Сказания мусульманских писателей».

Появление торговых городов с тянувшими к ним пригородами нарушило прежнее разделение восточных славян на племена. Торговые города возникали там, где это было удобнее для торговцев и промышленников: на большой реке, близко к Днепру, в такой местности, куда было удобно свозить свою добычу семьям и задругам различных племен. А это привело к тому, что отдельные семьи различных племен отставали от своих, соединялись с чужими и привыкали к такому соединению.

К XI веку почти забываются старинные племенные названия – древлян, полян, кривичей, северян, и славяне начинают называть себя по городам, в которые ездят торговать: киевляне, смольняне, новгородцы, полочане… Вся страна восточных славян стала, таким образом, распадаться не на племенные земли, а на городские области, или волости. Во главе каждой стал большой город. Мелкие города, находившиеся в волости крупного, назывались пригородами и во всем зависели от «великих», т. е. старших городов, самых богатых и сильных. Не во всех землях славянских племен одновременно образовались городовые волости. Возникновение их происходило постепенно; в то время как в одних частях населенной славянами страны появлялись большие города и образовали вокруг себя волости, собирая людей торговым интересом и выгодой, в других краях славяне продолжали жить по-прежнему разбитыми на мелкие общества, около своих маленьких городков, «пашуще нивы своя».

Возникновение городов и образование городских волостей в стране славян положило начало разделению славян на горожан и сельчан, или смердов, как тогда называли земледельцев. Главным занятием первых сделалась торговля, смерды же занимались лесными промыслами и земледелием, доставляли, так сказать, тот материал, тот товар, которым торговали горожане с иноземцами.

Большому торговому городу было, конечно, очень важно, чтобы на его рынок доставлялось как можно больше товару. Поэтому обитатели городов издавна стремятся привлекать к себе и лаской и оружием население своей округи, чтобы оно только в их город свозило и приносило для продажи плоды своих трудов. Не довольствуясь естественным тяготением окружного населения к городу, как к месту сбыта товара, добываемого в лесу и на пашне, горожане начинают силой обязывать смердов, «примучивать» их платить известную дань или оброк городу, как бы в уплату за ту защиту, какую дает им город в минуту опасности, пряча их за своими стенами или ограждая мечом, и за ту выгоду, которую обеспечивает смердам город, давая возможность верного сбыта всего, что они добудут в своих лесных угодьях.

В целях наилучшей защиты главному занятию жителей – торговле и промыслам, весь город устраивался, как укреппленный торговый склад, и обитатели его являлись оберегателями и защитниками этого лагеря-склада.

Во главе большого города, а следовательно и всей его округи, стояло вече, т. е. сходка всех взрослых горожан, которые и решали все дела по управлению. На вече выбирали и всю городовую старшину, «старцев градских», как называет их летопись. Торговля, разделив людей на богатых и бедных, отдала малоимущих в услужение более состоятельным или поставила в денежную зависимость от них. Поэтому большим значением в городе и на вече пользовались те, кто были богаче, самые богатые. Они держали в руках всю сходку, из их среды выбиралось все начальство города, они воротили, как хотели, городскими делами. Это и были «старцы градские», старейшины города, наиболее богатые и сильные горожане.

Отправляясь торговым караваном в далекие страны, купцы тех времен снаряжались как в военный поход, составляли целое военное товарищество – артель, или дружину, и шли походом под начальством выбранного вождя, какого-нибудь опытного воина-купца. К торговому каравану славянских купцов охотно примыкали направлявшиеся в Византию большие и малые партии северных купцов-воинов варягов, или норманнов. Военная помощь и сотрудничество варягов стали особенно важны для славянских городов с начала IX века, когда хазары, не справившись с уграми, а потом с печенегами, должны были пропустить их чрез свои владения в черноморские степи. Степняки и засели по торговым путям: по Днепру ниже Киева, по побережью Черного моря от днепровских устьев до дунайских, и своими нападениями сделали небезопасным путь «в Греки».

Варяги были жителями Скандинавского края, нынешних Швеции, Норвегии и Дании. Суровый край рано заставил варягов искать средств для жизни на стороне. Прежде всего они обратились к морю и занялись рыболовством и грабежом поморских жителей. На легких судах, с малолетства привыкшие к борьбе с бурями и к тягостям военно-морской жизни, варяги дерзко налетали на побережья Балтийского и Немецкого морей.

Еще в VI веке грабили они берега Галлии. Карл Великий не мог справиться с отважными пиратами; при его слабых потомках норманны держали в страхе и осаде всю Европу. С начала IX века не проходило года без норманских походов в Европу. На сотнях судов, реками, впадающими в Немецкое море и Атлантический океан, – Эльбой, Рейном, Сеной, Луарой, Гаронной, – даны, как еще называли в Европе норманнов, пробирались в глубь той или иной страны, опустошая все вокруг, не раз жгли Кельн, Трир, Бордо, Париж, проникали в Бургундию и Овернь; они знали дорогу даже в Швейцарию, грабили Андалузию, овладели Сицилией, опустошали берега Италии и Пелопоннеса.

В 911 году норманны овладели северо-западной частью Франции и заставили французского короля признать этот край его государства норманским владением, герцогством норманским; эта часть Франции и до сих пор известна под именем Нормандии. В 1066 году норманский герцог Вильгельм покорил Англию. Отдельные дружины норманнов завладели Исландией, а оттуда проникали даже до берегов Северной Америки.

На легких парусных и гребных судах забирались они в устья больших рек и плыли вверх, пока было можно. В разных местах они высаживались на сушу и жестоко грабили прибрежных жителей. На мелях, перекатах, порогах они вытаскивали свои суда на берег и волокли их по суху до тех пор, пока не миновали препятствие. Из больших рек они вторгались в меньшие и, перебираясь из реки в реку, забирались далеко в глубь страны, всюду неся с собой смерть, пожары, грабеж. В устьях больших рек они занимали обыкновенно острова и укрепляли их. Это были их зимние квартиры, сюда сгоняли они пленников, сюда же сносили все награбленное добро. В таких укрепленных местах они водворялись иногда на много лет и грабили окрестную страну, но чаще, взяв с побежденных откуп, сколько хотели, шли с огнем и мечом в другую страну, заливая кровью и уничтожая пожарами все на своем пути. Известны случаи, когда одна какая-нибудь норманская шайка, хозяйничавшая по одной реке Франции, обязывалась франкскому королю за известную плату прогнать или перебить соотчичей, грабивших по другой реке, нападала на них, грабила и истребляла, или соединялась с ними и вместе отправлялись грабить дальше. Норманнов очень боялись в Западной Европе, потому что двигались они необыкновенно быстро и сражались так храбро, что устоять против их стремительных натисков казалось невозможным. На своем пути они ничего и никого не щадили. Во всех церквах Западной Европы возносилось тогда одно моление к Богу: «От свирепости норманнов избави нас, Господи!»

На запад отправлялись большею частью норманны – обитатели Дании и Норвегии. Норманны же Швеции нападали преимущественно на побережье Балтийского моря. Устьями Западной Двины и Финским заливом проникали они в страну восточных славян, Невой плыли они в Ладожское озеро и оттуда Волховом и Ильменем доходили до Новгорода, который назывался у них Голмгард, т. е. островной город, может быть, по тому острову, который образует Волхов при выходе из Ильменя-озера. Из Новгорода, пользуясь великим водным путем, норманны пробирались до Киева. Они знали хорошо Полоцк, Ладогу, и названия этих городов встречаются в их сказаниях – сагах. Упоминают саги и о далекой Биармии, т. е. Перми, Пермском крае. Что норманны часто и большими отрядами проникали в страну славян, говорят и надгробные памятники, встречающиеся в юго-восточных провинциях Швеции и относящиеся к X и XI векам. На этих памятниках древним норманским письмом, рунами, стоят надписи, гласящие, что покойный пал «в битве на Востоке», «в стране Гардар», или «в Голмгарде».

Добираясь до верхней Волги, норманны спускались вниз по реке, торговали и воевали с камскими болгарами и доходили до Каспийского моря. Арабские писатели впервые отметили их появление на Каспии в 880 году. В 913 году норманны появились здесь целым флотом, будто бы в 500 кораблей, по сто человек на каждом.

По свидетельству арабов, которые именовали норманнов руссами, это был народ в высшей степени деятельный, неутомимый и до безумия отважный: они рвутся наперекор опасностям и препятствиям в отдаленные страны Востока и являются то мирными купцами, то кровожадными воинами, нападают врасплох, с быстротой молнии, грабят, убивают и уводят пленников. В отличие от других воинственных племен, руссы никогда не передвигались по суше, но всегда водой в ладьях. Попадали они на Волгу и из Черного или Азовского морей, поднимаясь по Дону; около нынешнего Калача перетаскивали они свои суда в Волгу и плыли на Каспий. «Руссы производят набеги на славян, – рассказывает арабский писатель Ибн-Даста, – подъезжают к их поселениям на лодках, высаживаются, забирают в плен славян и отводят пленников к хазарам и болгарам и продают их там… пашен они не имеют, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян. Когда у кого из них родится сын, отец берет обнаженный меч, кладет его перед новорожденным и говорит: “Не оставлю тебе в наследство никакого имущества, а будешь иметь только то, что приобретешь себе сам этим мечом”»… «Они мужественны и храбры. Напав на другой народ, они не отстают, пока не уничтожат его совсем, насилуют побежденных и обращают их в рабство. Они высокорослы, имеют красивую наружность и выказывают смелость в нападениях; но смелость эту проявляют не на коне, а совершают все свои набеги и походы в ладьях». «Я видел руссов, – пишет другой араб, Ибн-Фоцлан, – я не встречал людей более развитых по телосложению: они стройны, как пальмовые деревья; они рыжи; не носят ни курток, ни кафтанов; мужчины надевают грубую ткань, которую накидывают с одного боку, и одну руку выпускают из-под нее. Каждый из них имеет при себе всегда меч, нож и секиру. Мечи же их широки, волнообразны, с клинками франкской работы; на одной стороне их, от острея до рукоятки, изображены деревья и различные фигуры»…

Таким образом и арабские писатели рисуют нам норманнов теми же чертами, как и европейские летописи, т. е. как речных и морских воителей, которые живут тем, что зарабатывают мечом.

По Днепру норманны спускались в Черное море и нападали на Византию. «В 865 г., – сообщает летописец, – норманны осмелились напасть на Константинополь на 360 кораблях, но, не будучи в состоянии нанести вред самому непобедимому городу, они храбро повоевали его предместья, перебили народа, сколько могли, и затем с торжеством вернулись домой».

Кремонский епископ Лиутпранд посетил Константинополь в 950 и 968 годах. В своем рассказе о Греческой империи он упоминает и норманнов, которые незадолго до него сделали большое нападение на Константинополь. «На севере, – говорит он, – живет народ, который греки называют русью, мы же норманнами. Царем этого народа был Ингер (Игорь), который пришел к Константинополю более чем с тысячью кораблей».

В славянских землях, по Волхову и по Днепру, норманны-варяги появились сначала, так сказать, мимоходом; здесь они сперва мало застаивались, а больше направлялись по великому водному пути в богатые южные страны, преимущественно в Грецию, где не только торговали, но и служили за хорошее вознаграждение в греческой военной службе.

Из норманнов был набран отряд императорских телохранителей. Норманские наемники назывались в Византии варангами; за греками так называли их и славяне. Пишется слово варяг по-славянски через «юс малый» после «р», а «юс малый» произносился тогда, как слог «эн».

При их воинственном характере и пиратских наклонностях, варяги, по мере того как их все больше скоплялось в славянских городах, стали, конечно, определенно клонить к тому, чтобы сделаться господами славянских городов и овладеть великим водным путем. Араб Аль-Бекри около половины X века писал, что «племена севера завладели некоторыми из славян и до сей поры живут среди них, даже усвоили их язык, смешавшись с ними». Вот тогда-то и произошло то событие, о котором упоминает наша летопись перед повестью о призвании князей.

«В лето 6367 (859 г.) имаху дань варязи из заморья на чуди и на словенех, на мери и на весех и на кривичех», т. е. с новгородских славян и их ближайших соседей, славян и финнов. Утвердились, значит, на северном конце великого водного пути. В то же время хазары брали дань с полян, северян и вятичей, т. е. с обитателей южного конца водного пути.

Новгородские славяне не вытерпели и года через два, как читаем в летописи, «изгнаша варяги за море и не даша им дани, почаша сами в собе володети». Но тогда начались в стране ссоры и раздоры из-за властвования, и «не бе в них правды и въста род на род, – читаем в летописи, – и быша в них усобице и воевати почаша сами на ся». И вот тогда все северные племена «реша сами в собе: поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву. И идоша за море к варягом, к Руси: сице бо тии варязи звахуся русь, яко же друзии зовутся свие (шведы), друзии же урмане (норвежцы), англяне (англичане), друзии гъте (готы), тако и си». Посланные от славян, чуди, кривичей и веси сказали варягам руси: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да пойдете княжити и володети нами». Но, несмотря на такой зазыв, «едва изъбрашеся три брата с роды своими, взяли с собой всю русь и пришли» (862 год). То были три брата-конунга, так назывались по-варяжски князья, Рюрик, Синеус и Трувор.

Братья-князья, прибыв в страну, стали «города рубить и воевать всюду», т. е. начали оборонять славян от врагов их, для чего всюду воздвигали укрепленные городки и часто ходили в походы. Князья и поселились по краям страны: Рюрик – в Ладоге, Синеус – на Белоозере, а Трувор – в Изборске.

Немного времени спустя умерли братья Рюрика, и он, оставшись один, решил переехать на житье в Новгород. По преданию, это не очень-то понравилось новгородцам, и они стали говорить: «Быть нам рабами и много зло пострадать от Рюрика и земляков его!» Составился даже заговор среди новгородцев с целью прогнать Рюрика с его варягами обратно за море. Но Рюрик убил вождя этого заговора, «храброго Вадима», и перебил многих новгородцев. Это событие резко изменило взаимные отношения Рюрика и новгородцев. До того Рюрик был только призванный новгородцами князь-охранитель новгородской торговли и третейский судья в различных новгородских недоразумениях, и за это новгородцы платили ему условленную дань. Он и жил на границе новгородской области, в Ладоге; после победы над восставшими Рюрик переселился на житье в Новгород. Теперь Новгород сделался его военной добычей. Рюрик княжил в Новгороде «сильно», как князь-завоеватель, требовал дани, сколько хотел, и множество новгородцев бежало от него на юг.

А на юге, в Киеве, в это время тоже утвердились варяги. Как можно думать, в одно время с Рюриком нахлынуло в славянские земли много этих пришельцев с севера. Быть может, подражая Рюрику, они стремились тверже основываться в славянских городах. В Полоцке вокняжился тогда Рогволод, у племен, обитавших по Припяти, образовалось княжество некоего Тура, или Тора.

О занятии южного конца водного пути варягами наша летопись повествует так: «Были у Рюрика два мужа, не племени его, но боярина; и они отпросилися ко Царю-городу с родом своим». Пошли по Днепру, на пути увидели на горе городок и спросили: «Чий се градок?» Им объяснили, что городок прозывается Киев и платит дань хазарам. Аскольд и Дир, так звали этих Рюриковых бояр, предложили киевлянам освободить их от хазар. Те согласились, и Аскольд с Диром остались в Киеве княжить: «Много варягов собрали и начали владеть полянской землей. Рюрик же княжил в Новгороде».

Итак, значит, во второй половине IX века на обоих концах великого водного пути возникли варяжские княжества. Варяжские князья – Рюрик на севере, Аскольд и Дир на юге – заняты одним делом: строят крепости, берегут землю. До прихода Аскольда и Дира в Киев киевлян обижали древляне и другие племена. Аскольд и Дир, утвердившись в Киеве, предприняли борьбу с древлянами и избавили от них Киев. Когда греки обидели славянских купцов, Аскольд и Дир сделали набег на греческую землю. Все это, конечно, вызывало сочувствие населения и способствовало утверждению князей в занятых ими городах.

Но оба конца великого водного пути находились в руках разных князей. Неудобства от этого могли происходить не малые, и рано или поздно должна была возгореться борьба ее верных князей с южными за обладание великим водным путем.

Для северных князей и горожан было очень неудобно то, что исходный конец великого водного пути, Киев, находился не в их руках. Киев стоял почти на границе славянских земель, и южнее его начиналось царство степи. Через Киев шли сухопутные пути с Запада на Восток и в Тавриду. Ни одного сколько-нибудь крупного, текущего по населенной стране, притока не впадает в Днепр южнее Киева. Все большие реки, протекающие по населенным местам, впадают в него севернее Киева. От Киева начиналась прямая дорога к морю. К Киеву, следовательно, по бесчисленным рекам и речкам, притокам самого Днепра и притокам его притоков, сплавлялись богатства славянских земель. Обитатели всех городов, лежавших по северным притокам Днепра, направляя свои товары в Византию, должны были плыть мимо Киева. Следовательно, кто владел Киевом, у того в руках находились и главные ворота внешней русской торговли того времени, а кто держал в своих руках торговлю славянских городов – их главное занятие, тот, естественно, владел и всей славянской страной. Стоило задержать у Киева торговые ладьи с севера, и все города от Любеча до Новгорода и Ладоги несли огромные убытки. Таким образом центр и перекресток сухопутных и речных торговых путей, каким был Киев, естественно должен был стать и политическим центром страны, объединявшейся варяжскими князьями. Это значение Киева, как средоточие государственной жизни, выросло из его значения, как центра народно-хозяйственной жизни, тянувшей к Киеву и только из Киева имевшей выход на широту и простор международного обмена.

Рюрику не пришлось пробиться к Киеву. Овладел Киевом родич и преемник Рюрика – Олег. Из Новгорода, по издавна проторенному пути, по Волхову, Ильменю и Ловати спустился он до верховьев Днепра и овладел здесь, в стране кривичей, городом Смоленском. По Днепру добрался он до Любеча и захватил этот город. Подплыв к Киеву, он выманил из города Аскольда и Дира и убил их, а сам остался в Киеве – «матери городов русских», как он, по преданию, назвал этот город. Утвердившись здесь, Олег продолжал дело Аскольда и Дира; строил вокруг Киева новые городки-крепостцы для защиты киевского края от набегов со стороны степи, ходил в походы против хазар и других соседей Киева. Соединив под своей рукой ополчение всех занятых им славянских городов, Олег пошел на Царьград и, по преданию, пригвоздил свой щит на воротах великого города в знак победы над греками.

Следовавшие за Олегом князья – Игорь, вдова его Ольга, сын Игоря Святослав – с успехом продолжали объединение славянских городов и областей. Олег захватил всю страну древлян, северян и радимичей; Игорь продолжал захваты Олега и забрал под свою руку весь средний Днепр; Ольга окончательно «примучила» древлян, Святослав захватил вятичей.

Таким образом к половине X века большинство славянских племен и городов собралось около Киева и киевского князя.

Земля киевских князей занимает к этому времени обширное пространство. С севера на юг подвластная им земля простиралась тогда от Ладожского озера до устьев речки Роси – степного притока Днепра, а с востока на запад – от впадения Клязьмы в Оку до верхнего течения Западного Буга. В этом обширном крае жили все племена восточных славян и некоторые финские: чудь прибалтийская, весь белозерская, меря ростовская, а по средней Оке – мурома. Среди этих племен князья строили городки-крепости, чтобы из стен этих городков держать вооруженной рукой в повиновении инородцев и собирать с них верную дань.

В старых и новых городах князья сажали своих наместников, «посадников». Еще Рюрик после того, как «прия власть», «раздая мужем своим грады – овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Посадники должны были творить суд людям от имени князя, собирать дань в пользу князя и на прокорм себе, беречь землю, т. е. защищать ее от нападений врагов, и держать местное население в повиновении своему князю. Каждый год князь сам объезжал часть своей земли, собирая дань, творя суд и правду людям, «уставляя уставы и уроки», т. е. назначая новые дани и порядок их сбора. Местные жители были обязаны свозить следуемую с них дань в определенные сроки в раз навсегда установленные местности. Это называлось повозом. Так, «в лето 6455 (947) иде Ольга Новугороду и устави по Мсте повосты и дани», – читаем в летописи. Когда князь сам отправлялся «в дань», то это называлось «полюдье». Князь отправлялся на полюдье обыкновенно поздней осенью, когда станут заморозки и скуют невылазную грязь путей прочным ледком. Вся зима проходила в разъездах от города к городу, от погоста к погосту. Это было трудное, полное опасностей путешествие. В глухих диких лесах не было «дороги прямоезжие», приходилось пробираться по занесенным сугробами снега охотничьим тропинкам, с трудом разбирая «знаменья и места», которыми охотники обозначали направление своих троп. Приходилось отбиваться от дикого зверя, да и лесные жители далеко не всегда с покорностью и приветом встречали князя и его дружину. Дань часто приходилось «вымучивать», т. е. брать силой, а насилие встречало вооруженный отпор, и не всегда князю и его хорошо вооруженной и достаточно многочисленной дружине удавалось добиться своего, особенно когда князь допускал какую-либо несправедливость в сборе, хотел взять больше, чем уставил сам или его предшественник.

Сыну Рюрикову, Игорю, пришлось жестоко поплатиться за свою жадность к дани. В 945 году, когда «приспе осень», обычное время полюдья, Игорь, как читаем в летописи, «нача мыслити на древляны, хотя примыслити большую дань». Кстати, дружина Игорева указывала ему, что мало дани идет, что даже слуги Свенельда, воеводы Игорева, ходят наряднее княжеских дружинников. «Отроци Свенельжи изоделися суть оружием и порты, а мы нази, – жаловались Игоревы дружинники, – поиди княже с нами в дань, да и ты добудеши и мы». Игорь послушал своих дружинников и пошел в землю древлян; собирая с них дань, он «примышляше к первой дани», т. е. брал больше установленного. Дружинники тоже не теряли своего и вымогали дань с древлян. Собрав дань, пошли домой. Дорогой Игорь «размыслив, рече дружин своей: идете с данью домови, а я возвращуся, похожу и еще». С малой дружиной Игорь вернулся к древлянам, «желая больша именья». Древляне, услыхав о возвращении Игоря, собрались на вече и порешили: «аще ся въвадит волк в овце, то выносит все стадо, аще не убьют его; тако и сей. Аще не убьем его, то вся ны погубит»… А Игорю послали сказать: «Почто идеши опять? поимал еси всю дань!» Игорь не послушал древлян. Древляне напали на князя и «убиша Игоря и дружину его: бе бо их мало».

Собранная на полюдье и доставленная с погостов, привезенная туда данщиками дань поступала в княжескую казну. Дань собиралась преимущественно натурой, разным лесным продуктом, который добывали жители лесов. Эта дань, собираемая в очень большом количестве, делала князя самым богатым поставщиком лесного товара на тогдашний международный рынок. Князь был поэтому важнейшим и богатейшим участником торговли с Византией, с европейским западом и с азиатским востоком. В обмен на свои товары и рабов, т. е. пленных, которых он захватывал в борьбе с ближайшими соседями, князь получал в Византии и на восточных рынках драгоценные металлы, пышные ткани, вино, оружие, ювелирные изделия, с Запада серебро, ткани и оружие.

В погоне за добычей князь стремился подчинять себе земли ближайших соседей и облагал их данью. Заинтересованный в скорой и безопасной доставке своих богатств на иноземные рынки, князь заботился об охране путей, зорко смотрел, чтобы степные кочевники и свои разбойники не «засоряли» торговые пути, берег мосты и перевозы, устраивал новые. Так торговая деятельность князя тесно сплеталась с военной и обе вместе широко и далеко распространяли власть и значение варяжско-славянского князя, владевшего Киевом и всем великим водным путем «из варяг в греки». Это была суровая, полная лишений и опасностей, служба князя и своим выгодам и выгодам всей подвластной ему земли. О князе Святославе летописец рассказывает, что этот князь «легко ходя аки пардус войны многи творяше. Ходя воз по себе не возяше, ни котла, ни мяс варя, но по тонку конину ли, зверину ли или говядину на углех испек ядяше; ни шатра имяше, но подъклад постлав и седло в головах; такоже и прочии вои его вси бяху»… Святослав сложил свою голову в бою с печенегами у порогов днепровских.

Объединив под своим мечом славянскую землю, приняв деятельное участие в торговле – главном занятии этой страны, варяжские князья от имени всей земли отстаивают торговые интересы, когда им грозит опасность от иноплеменников, и, полагаясь на свой меч и совокупную силу подвластных им племен, умеют особыми договорами обеспечить выгоды торговли и интересы своих купцов на чужбине. В этом смысле особенно примечательны походы варяжских князей на Византию и договоры, какие они заключали с греками. За время с IX по XI век известно шесть таких больших походов: поход Аскольда и Дира, поход Олега, два похода Игоря, один Святослава и один Владимира, сына Ярослава Мудрого. Народное предание, записанное летописью, особенно запомнило поход Олега и разукрасило его легендарными сказаниями. «В лето 907, – читаем в летописи, – пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве. Он взял с собою множество варягов, славян, чуди, кривичей, мери, древлян, радимичей, полян, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев, си вси, – замечает летописец, – звахуться от грек Великая Скуфь». С ними со всеми пошел Олег на конях и на кораблях; число же кораблей достигало 2000. Когда Олег подошел к Царю-городу, греки заперли со стороны моря доступ к столице, а сами укрылись за стены. Олег, высадившись на берегу, начал воевать; множество греков было убито, многие палаты разрушены, церкви сожжены, из взятых в полон одних рубили, других мучили, иных расстреливали, иных бросали в море, и много другого зла причинили русские грекам, «елико же ратнии творят». И велел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на них корабли. Попутный ветер надул паруса с поля, и суда двинулись к городу. Видя это, греки испугались и послали сказать Олегу: «Не губи города, дадим тебе дань, какую хочешь». Олег остановил своих воинов, и греки вынесли ему кушанье и вино, но Олег не принял угощения, «бе бо устроено с отравою». И убоялись греки и сказали: «Это не Олег, а святой Димитрий послан на нас от Бога». И повелел Олег грекам дать дани на 2000 кораблей по 12 гривен на человека, а было в корабле по 40 человек. Греки согласились на это и стали просить мира, чтобы не воевал Олег греческую землю. Олег, отступив немного от города, «нача мир творити со царьма грецкими со Леоном и Александром, посла к нима в град Карла, Фарлофа, Вельмуда, Рулава и Стемида, глаголя: “имийте ми ся по дань”. Греки спросили: “Чего хощеши дамы ти”. И Олег предписал грекам свои условия мира, требуя не только выкупа для воинов, но и дани на русские города: “первое на Киев, та же на Чернигов, на Переяславль, на Полоцк, на Ростов, на Любеч и на прочие города, по тем бо городом седяху велиции князи под Олгом суще”. Затем были установлены условия торговли славяно-русских купцов в Византии. Мирный договор был скреплен обоюдной клятвой. Цари греческие целовали крест на верность договору, а Олег и мужи его клялись по русскому закону – оружием своим и Перуном богом своим и Волосом скотьим богом. Когда мир был утвержден, Олег сказал: “Сшейте паруса из паволок (шелковые) руси, а славянам кропинные (тонкого полотна)”. Так и сделали. Повесил Олег свой щит на вратах, в знак победы, и пошел от Царьграда. Подняли русь паруса из паволок, а славяне кропинные, и разодрал их ветер, и сказали славяне: “примемся за свои холстины, не годятся славянам паруса кропинные”… Пришел Олег в Киев и привез золото, паволоки, овощи, вина и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, ибо люди были поганые (язычники) и невежественные».

В 941 году князь Игорь напал на малоазиатское побережье Черного моря и разграбил всю страну за то, что греки обидели русских купцов. Но греки собрали достаточно войска и потеснили воинов Игоря. Русь отошла к своим лодкам и направилась в море. Но здесь Игоревы суда были встречены греческим флотом; греки «пущати нача трубами огнь на лодьи русские». Это был знаменитый греческий огонь. Почти весь флот Игоря погиб, и немногие воины вернулись домой рассказать «о бывшем огни»: «якоже молонья, рече, иже на небесех, греци имуть у собе и се пущающе жежагаху нас; сего ради не одолехом их». В 944 году Игорь, желая отомстить за поражение, «совокупив вои многи» снова двинулся на Византию. Греки, узнав об этом, предложили Игорю мир и дань, какую брал Олег. Дружина Игорева уговаривала князя согласиться, указывая, что лучше без битвы взять дань, «егда кто весть, кто одолеет, мы ли, они ли? ли с морем кто советен? се бо не по земли ходим, но по глубине морьстей; обча смерть всем». Князь послушался дружины, взял с греков дань и заключил с ними выгодный торговый договор.

Последний поход на Византию Русь предприняла в 1043 году. Князь Ярослав послал на греков сына своего Владимира и воеводу Вышату. До Дуная русские лодки дошли благополучно. Но когда двинулись дальше, то случилась буря «и разби корабли русские и княжь корабль разби ветр и взя князя в корабль Иван Творимирич воевода Ярославль»; 6000 русских воинов буря выбросила на берег. Эти воины должны были вернуться домой, но никто из воевод не хотел вести их. Тогда Вышата сказал: «Аз поиду с ними! и выседе из корабля к ним и рече: Аще жив буду с ними, аще погыну, то с дружиною». Греки, узнав, что русский флот разбит бурею, послали сильную эскадру, которая принудила Владимира отступить. Вышату и весь его отряд греки взяли в плен, привели в Царьград и здесь ослепили всех пленников. Через три года только отпустили они слепого воеводу с ослепленным войском домой.

Военные походы варяжских князей на Византию заканчивались мирными договорами. До нас дошло четыре договора русских с греками: два договора Олеговых, один Игорев и один Святослава.

По договорам Олеговым 907 и 911 годов греки обязывались: 1) платить дань на каждый из старших городов, 2) давать корм тем русским, которые приходят в Царьград, а купцам русским месячное содержание, причем полагалась и даровая баня. От Руси греки потребовали: 1) чтобы русские останавливались в цареградском предместье «у св. Мамы», т. е. у монастыря Св. Мамонта, 2) чтобы входили в город только через определенные ворота и в сопровождении греческого чиновника; все пришедшие из Руси должны быть переписаны.

По договору 911 года определялся еще: 1) порядок отношений по суду между греками и русскими, находящимися в Византии; по этому постановлению все обвинения должны были подкрепляться ясными свидетельствами; если свидетельство заподозревалось, то свидетель должен поклясться по своей вере; если русин убьет христианина, т. е. грека, или христианин русина, то преступник пусть умрет на месте, а если убежит, оставив именье, то оно отдается родственникам убитого; если же убежит, не оставив именья, то будет под судом, пока его не поймают и не казнят смертью; определялось, сколько надо платить за удар и побои; за кражу полагалось, что если хозяин украденной вещи захватит вора с поличным и он будет сопротивляться, то можно убить вора и взять свое назад; но если вор не сопротивляется, то можно только связать его и взыскать втрое за похищенное; 2) определялось, что русские должны возвращать имущество грекам, потерпевшим кораблекрушение у русского берега; 3) устанавливался взаимный выкуп и возвращение на родину рабов и пленных; 4) определялось, что в случаях смерти русских в Византии имущество их должно возвратить на Русь; так же должны были поступать и русские относительно греков; 5) разрешалось русским, желающим служить императору, делать это беспрепятственно.

По Игореву договору греки, очень опасавшиеся русских, добились некоторых ограничений в свою пользу. Пусть приходит Русь в Царьград, гласят статьи Игорева договора, но если придут без купли, то месячины не получают; да запретит князь своим словом, чтобы приходящая Русь не творила пакости в наших селах; входить в город разрешается не более пятидесяти человек за один раз; все приходящие в Грецию из Руси должны иметь особую грамоту от киевского князя, подлинно удостоверяющую, что русские пришли с «миром»; пришедшие торговать не имели права остаться на зиму и должны были осенью ехать домой. Греки, видимо, старались всячески отделаться от беспокойных гостей. Статьи судебного характера тоже изложены более в пользу греков, чем русских.

Договоры были написаны в двух экземплярах, на хартиях, и каждая сторона получала свой договор. Договор Игоря 945 года был заключен его послами в Царьграде. Послы Игоревы возвратились домой в Киев, и с ними пришли послы греческие. Игорь спросил их: «Что вам говорил царь?» Греки отвечали: «Царь послал нас к тебе и велел сказать, что он рад миру и хочет иметь любовь с князем русским; твои послы водили нашего царя к присяге, и царь нас послал привести к присяге тебя и твоих мужей». На другой день Игорь позвал послов и повел их на холм, где стоял Перун; здесь мужи Игоревы положили оружие свое, щиты, украшения; таким образом присягал Игорь и все люди его, сколько было некрещеной руси; христиан же приводили к присяге в церкви Св. Илии, которую летописец называет «соборной»; значит, на Руси было уже много христиан. Игорь отпустил послов, одарив их мехами, рабами и воском.

Договоры варяжских князей с греками важны и интересны тем, что являются древнейшею у нас записью законов и судебных обычаев; они свидетельствуют о том первенствующем положении, которое занимали в тогдашнем обществе князья и их варяжская дружина; затем договоры очень важны тем, что сохранили черты торговых сношений и международных отношений; далее, в них мы имеем древнейшее свидетельство о распространении христианства; наконец, договоры хранят в себе черты бытового значения, когда описывают, например, присягу, или рассказывают об условиях суда над похитителями чужой собственности.

В тех же торговых целях первые князья ходили войной на хазар и камских болгар. Торговля с этими народами была тоже значительна. В 1006 году Владимир Святой, победив камских болгар, заключил с ними договор, в котором выговорил для русских право свободного проезда в болгарские города с печатями для удостоверения от своих посадников и предоставил болгарским купцам ездить на Русь и продавать их товары, но только в городах, а не по селам.

Своим мечом, заботами о внешней безопасности и устройстве внутреннего мира, участием в главной жизненной деятельности страны и охраной ее торговых интересов варяжские князья довольно прочно соединили в одно государство отдельные славянские волости и племена, тянувшие к Днепру. Это новое государство получило свое название по племенному прозвищу варяжских князей – Русь.

В договорах, как и в других местах летописи, повествующей о времени первых варяжских князей, «русь» почти всегда противопоставляется названию «словене»; для летописца это не одно и то же.

Самое слово «русь» загадочного происхождения. Ближайшие соседи словен ильменских и кривичей – прибалтийские финны называли норманнов ruotsi. От них, можно думать, и славяне стали называть русью норманских находников. Когда варяжские конунги утвердились в славянских городах, славяне называли русью дружину князей; когда варяжские князья со времен Олега утвердились в Киеве и отсюда держали всю землю, Русью стали называть Киевскую область, прежнюю землю полян.

Описывая расселение славян, летописец замечает: «…тако разыдеся словеньский язык (народ), тем же и грамота прозвася словеньская». А далее, под 898 годом, рассказав уже о призвании князей и о походах на Царьград, летописец, точно желая предупредить какие-либо сомнения, говорит: «А словеньскый язык и русьскый одно есть, от варяг бо прозвашася русью, а первее беша словене».

Но было время, когда умели различать оба языка. Различие между ними было еще очень заметно в X веке. И в летописи и в других памятниках нашей древней письменности славянские имена чередуются с «русскими» и отличаются, как слова чуждого один другому языка. Отмечает славянские и русские названия днепровских порогов в своем описании русской торговли и Константин Багрянородный. Среди имен первых князей и их дружинников насчитывается около 90 имен скандинавского происхождения; Рюрик, Синеус, Трувор, Аскольд, Дир, Олег, Игорь, Ольга – это все скандинавские, т. е. варяжские или норманские имена: Hroerekr, Signiutr, Torwardt, Hoskuldr, Dyri, Helgi, Ingvar, Helga.

Сами князья и пришлая с ними их дружина быстро ославянились. Арабский писатель Ибрагим «людей севера», т. е. норманнов, называет руссами, отличает их от славян, но замечает при этом, что эти «люди севера», завладевшие славянской страной, «говорят по-славянски, потому что смешались с ними». Внук Рюрика, Святослав – истый варяг по всем своим поступкам и привычкам, носит чисто славянское имя.

Пришедшие в страну восточных славян варяги, можно сказать, растаяли в славянском море, слились в одно племя со славянами, среди которых поселились, и пропали, оставив по себе незначительные следы в языке славян. Так, от варягов сохранились в славяно-русском языке следующие слова: гридь (младший дружинник), кнут, ларь, лавка, стяг, хоругвь, ябедник (судебный чиновник), тиун (дворецкий из холопов), якорь, луда (плащ), витязь (викинг), князь (конунг) и некоторые другие.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. I; К.Н. Бестужев-Рюмин «Русская история», т. I; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; В. Томсен «Начало русского государства»; М. Грушевский «Киевская Русь»; Д.И. Багалей «Русская история», т. I; А.М. Стрингольм «Походы викингов».

Развитие торговли по всему Поднепровью, деятельное участие в ней всех славянских племен, сближая их одно с другим, в то же время сближало славян и с теми народами, с которыми они торговали.

С половины X века, после того как пути торговли с арабским Востоком оказались сильно засоренными со стороны степных кочевников – ясов, косогов, торков и печенегов, главное значение приобрела для славяно-руссов торговля с Византией; больше всего, следовательно, знакомились и сходились обитатели Поднепровья с греками, исповедывавшими христианскую веру и стоявшими на высокой степени образованности. Много христиан было и среди варягов; христианами были западно-славянские и немецкие купцы, с которыми славяно-руссам приходилось вести торговые дела.

Торговля знакомила славян с исповедывавшими магометанство арабами и приволжскими болгарами. От хазар, среди которых было очень распространено еврейство, славяне могли познакомиться с основами этого вероучения. Ко всем этим религиям язычники славяно-руссы относились терпимо. Вероятно, как и все первобытные язычники, они признавали, что всякий народ имеет своих богов и что, придя в чужую землю, не лишнее почтить и чужого бога. Они свободно позволяли молиться в своей стране любым богам. В Новгороде с давних пор приезжие немецкие купцы имели свою церковь – «варяжскую божницу». В Киеве издавна существовали особые польские и еврейские кварталы, где постоянно и временно жили иностранцы и, конечно, отправляли обряды своей веры.

Соприкасаясь так близко с людьми разных вер, славяно-руссы не могли не заинтересоваться другими верами, особенно христианством, потому что с христианами-греками им приходилось больше всего иметь дела. Христианство было довольно заметно распространено среди славяно-руссов задолго до Владимира Святого. В самой княжеской семье бывали христиане. Крещение приняла бабушка Владимира Святого – княгиня Ольга. В дружине его деда Игоря было так много христиан, что когда этому князю пришлось заключать мирный торговый договор с греками, то часть его дружины клялась соблюдать мир Перуном, а другая – по христианскому обряду. Уже в то отдаленное время существовала в Киеве церковь Св. Илии, были, вероятно, и другие церкви. Смутное предание указывает на то, что Аскольд и Дир были христиане. По свидетельствам летописи чувствуется, что славяне-язычники настолько не чуждались христианства, что даже вводили в свою семью христиан; так, Святослав дал в жены своему старшему сыну Ярополку греческую монахиню, взятую в плен; среди жен Владимира упоминаются «чехиня, болгарыня и грекиня», которые, наверное можно сказать, были христианками.

Ко времени Святослава христианство оказывается очень распространенным в Киеве. Как можно думать, под покровительством его матери, св. Ольги, христиане из славян деятельно стали проповедовать христианство среди своих соплеменников-язычников. Сама Ольга усиленно склоняла Святослава принять христианство, но он отказывался.

Сторонники язычества косо смотрели на успехи христианства и насмехались над обратившимися; по крайней мере, Святослав, как запомнила летопись, ответил матери на ее увещание креститься: «Како аз хочю ин закон прияти един? а дружина моя сему смеятися начнут!» Суровый, непреклонный воин, каким был Святослав, не понимал учения кротости, любви, всепрощения и воздержания. Ему, вероятно, как говорит летопись вообще об язычниках, «вера христианская уродьство бе», поэтому он и отказывался «во уши принимати» то, что ему говорила мать. Мало того, по преданию, он даже поддался чувству вражды к христианству, когда потерпел неудачу в войне с христианами-греками. Тогда он легко поверил языческой молве, обвинявшей в неудаче похода христиан, и был готов воздвигнуть на них гонение. Но в общем отношение князя-воителя к христианам было скорее равнодушное, и в его время, как свидетельствует летопись, «аще кто хотяше креститися, не браняху (т. е. не возбраняли), но ругахуся ему».

Его наследник был человек совсем другого характера. Святослав, занятый постоянно войной, мало и редко бывал дома, так что воспитание двух его сыновей, Ярополка и Олега, находилось в руках его матери-христианки, св. княгини Ольги. Ясно, какие внушения должны были получать от нее молодые князья. Третий сын Святослава, Владимир, еще малолетним ребенком был отправлен в Новгород, где язычество было гораздо сильнее христианства.

По смерти Святослава в Киеве стал княжить старший сын его, Ярополк. Воспитанный бабушкой-христианкой, женатый на христианке, Ярополк был, судя по летописному преданию, иного нрава, нежели его отец. Он любил христиан, и если сам не крестился, то только из боязни дружины, другим же креститься не препятствовал. Ругавшаяся над христианами и потерпевшая на войне с ними неудачу дружина отца его, Святослава, не любила молодого князя, приверженного к неприятной ей вере, и явно склонялась на сторону княжившего в Новгороде Владимира, которого знала, как ревностного поклонника старых богов.

Киевские сторонники язычества воспользовались возникшей между Ярополком и Олегом распрей и довели дело до того, что Олег был убит. Это обстоятельство поселило вражду между Ярополком и Владимиром. Последний, опасаясь, чтобы его не постигла участь Олега, и желая по обычаю мстить убийце, пошел на брата войной. Когда дело дошло до решительного столкновения между войсками братьев, то киевская языческая дружина стала на сторону Владимира, и Ярополк погиб. Владимир остался тогда единственным представителем княжеского рода и сел в Киеве.

Так как торжество Владимира было торжеством языческой стороны над христианской, то новый киевский князь ознаменовал начало своего княжения сильной ревностью к язычеству. Он поставил идолов на киевских высотах; на холме, вне своего двора, воздвиг статую Перуна, деревянную, с серебряной головой и золотыми усами, поставил также идолов других богов и усердно приносил им жертвы, даже человеческие. Вот что рассказывает об этом летопись.

Когда Владимир победил ятвягов (983 г.), то старцы градские и дружина сказали: «Мечем жребий на отрока и девицу; на него же падет, того зарежем богом!» Жребий пал на сына одного варяга-христианина. Варяг отказался выдать сына. «Не суть то бози, но древо, – говорил он, – днесь есть, а утро изгнееть; не ядять бо, не пьют, не молвять: суть делани руками в дереве; а бог есть един, ему же служат греки и кланяются, иже сотворил небо, и землю, и звезды, и луну, и солнце, и человека, и дал есть ему жити на земли; а си бози что сделаша? сами делани суть! Не дам сына своего бесом!» Народ разъярился на такую отповедь и убил обоих варягов, дом же их разрушили.

Сам Владимир жил по-язычески, без меры предавался всяким излишествам и на войнах отличался неумолимой жестокостью. От природы он был человеком умным, наблюдательным, рассудительным и потому не мог не замечать тех успехов, какие делало и продолжало делать на Руси христианство… В Киев по-прежнему приходили отовсюду по торговым делам люди различных вер: и евреи, и магометане, и варяги, и греки. Владимиру приходилось со всеми ими беседовать. Пришлые гости заводили разговоры о вере, и каждый восхвалял свою. В этих разговорах затрагивались вопросы о будущей жизни за гробом, о наказании за грехи злых, о блаженстве добро творивших, говорилось о грехе, о едином Боге, Невидимом и Вездесущем. Своя языческая вера не знала этих вопросов и не умела дать ответа на них, тогда как христианство давало ответы поучительные и определенные.

У Владимира на советах его с дружиной и старцами градскими заходила речь о христианстве, и тут советники, склонные к христианству, говорили князю: «Аще бы лих был закон греческий, то не бы баба твоя прияла Ольга, яже бе мудрейши всех человек!»

Люди, имевшие случай присутствовать на торжественном христианском богослужении, свое впечатление выразили замечанием, что не ведали тогда, где находились: на земле или на небе.

Увлекаемый волной все шире и шире распространявшегося христианства, Владимир мало-помалу склонился к принятию греческого закона.

Современник сына Владимирова, Ярослава, первый митрополит из русских, св. Иларион, в своем «Слове о законе и благодати» особенно выдвигает то обстоятельство, что Владимир принял христианство, не будучи никем просвещен, не слышав никаких проповедников и руководствуясь только своим наблюдательным и великим от природы умом. «Не видя апостола, пришедша в землю твою, – говорит св. Иларион, прославляя князя Владимира, – не видя (проповедника) беса изгоняюща именем Христовым, болящии здравствующа, огня на хлад прелагаема, мертвых встающе: сих всех не виде, како убо верова? Дивное чудо! Иние цари и властели, видяще все бывающа от святых муж, не вероваша; но паче на страсти и муки предаша их, ты же, о, блаженниче, без всех сих притече ко Христу, токмо от благаго смысла и остроумия разумев, яко есть Бог един, Творец видимым и невидимым, небесным и земленым… И си помыслив, вниде во святую купель; и иже иним юродство мнится, тебе сила Божия вменися». Живший около 1070 года мних Иаков написал «Похвалу» князю русскому Володимеру. В этой «Похвале» мних Иаков говорит о причинах, расположивших Владимира оставить язычество и принять христианство. Ничего не зная о послах от народов разных вер, будто бы приходивших к Владимиру убеждать его оставить идолослужение, автор объясняет поступок Владимира, «во-первых, тем, что Сам Бог, провидев доброту сердца его и призрев с небеси милостию Своею, просветил сердце его принять св. крещение», во-вторых, тем, что Владимир очень чтил бабку свою, княгиню Ольгу, принявшую крещение, и хотел подражать ей.

Опровергая в этом отношении обычный летописный рассказ, составленный много позднее того, как писали св. Иларион и мних Иаков, эти древнейшие авторы разрушают и легенду о принятии Владимиром христианства после войны его с греками, когда он взял город Корсунь. Мних Иаков говорит, что Владимир крестился не в Корсуне, а где-то в другом месте, года за два до похода на Корсунь, который предпринял, уже будучи христианином. Ничего не знают о крещении Владимира в Корсуни и греческие летописцы, хотя и упоминают о женитьбе его на их царевне.

По всем вероятиям, Владимир был расположен к принятию христианства киевскими христианами и крещен славяно-русскими священниками.

Составитель летописи предпочел вместо простого рассказа о крещении Владимира включить в свое повествование разукрашенную легенду, но не мог не считаться с фактами, и ему пришлось самому поставить в подозрение перед нами свой легендарный рассказ; летописец делает для своих современников такое замечание, что это «не сведуще право глаголют, яко крестися есть (Владимир) в Киеве, инии же реша в Василёве, друзии же ино скажють». «Нам кажется, – говорит историк русской церкви Е. Голубинский, – что в этом, по мнению автора повести, неправом на самом деле и нужно искать правого, а именно – нам думается, что вероятнейшим местом крещения Владимира должно считать Василёв… Свое название последний, очевидно, получил от христианского имени Владимира (Василий): не весьма ли естественно предположить, что Василёв получил это название в память крещения там князя?»

Приняв христианство, Владимир воодушевился желанием распространить христианскую веру в стране, в которой княжил. Вслед за князем крестились многие дружинники. В народе все это не могло оставаться неизвестным. Пошли толки. Одни были против «уродьства», другие говорили, что если бы вера христианская была не добра, то князь и дружина не приняли бы ее. Должно быть, вторых было больше, и вот Владимир, приняв Христову веру, решил утвердить христианство в стране. Но прежде, чем сделать это, он вошел в сношение с греками, так как для будущей русской церкви нужны были епископы и весь церковный чин. Получить это правомерно всего естественнее было у ближайших соседей-христиан, у греков, от их царя и константинопольского патриарха. Но греки имели обычай считать всех принявших от них христианство своими подданными. Этого, конечно, не хотел Владимир и потому решил начать переговоры с греками об устройстве у нас церковного чина не иначе, как победителем.

Византийские и арабские историки рассказывают, что около конца 987 года император Василий, не будучи в силах справиться с восставшим против него полководцем, обратился за помощью к киевскому князю Владимиру. Киевский князь согласился помочь императору, но поставил условием выдать за него замуж царевну Анну, сестру императора. Руссы были врагами императора, когда он обратился к ним за помощью. Князь руссов и обусловил свою помощь браком с сестрой императора Василия, чтобы навсегда закрепить добрые отношения с Византией. Греки согласились на это, но потребовали, чтобы Владимир принял христианство. Владимир согласился и крестился вместе с семьей и боярами, «а может быть, и народом». «Уже христианином киевский князь оказал военную помощь императору Василию и спас ему колебавшийся трон. Но, когда пришло время расплаты, со стороны императора Василия, очевидно, произошла какая-то заминка, а может быть, и отказ в выполнении обещаний. Это заставило Владимира прибегнуть к осаде Корсуня, т. е. начать враждебные действия против бывшего союзника». Это произошло в первой половине 989 года. Император должен был уступить, и тогда состоялся брак царевны и киевского князя; вместе с тем согласно с видами Владимира был решен и вопрос об устройстве церковной иерархии на Руси.

О крещении Руси летописец рассказывает, что оглашенные к принятию христианства славяно-русскими и греческими священниками киевляне с радостью и ликованием шли креститься. Несомненно, были среди них и такие, которые крестились только потому, что все это делали; были и такие, которые не хотели креститься. По словам св. Илариона, «благоверие (Владимирово) со властию сопряжено бе»: это значит, что упорствовавших креститься принуждали к этому и силой. Владимир велел истреблять идолов. Перуна привязали к хвосту лошади и поволокли с холма, на котором он стоял, в Днепр. Княжьи приставники колотили идола палками, приговаривая: «Много ты ел и пил, Перунище, будет с тебя». Делали все это «не для того, чтобы дерево чувствовало, а на поругание бесу, который в этом образе прельщал людей; пусть от людей же и возмездие приемлет», замечает в заключение рассказа об этом летопись. Многие из некрещеных бежали по берегу вслед за уплывавшим Перуном и молили его: «Выдыбай, боже, выдыбай (т. е. выплывай)!»

Во главе отдельных городов Владимир поставил в качестве посадников и наместников своих двенадцать сыновей, разослал с ними священников и епископов и повелел крестить всю землю. Не везде это, однако, было легко сделать. В самом Киеве нашлись упорные приверженцы язычества. Страшась мести князя, они бежали в леса и горы и занялись разбоем. По преданию, некто Могута собрал большую шайку таких недовольных, и Владимиру пришлось вести серьезную борьбу с ними.

Чем дальше к северу, тем глуше была страна, тем невежественнее были ее жители и тем приверженнее они были к языческой старине. Самый север Руси, Новгородская земля оказала особенно сильное сопротивление намерению Владимира утвердить здесь христианство. Подстрекаемые волхвом, прозванным за красноречие Соловьем, новгородцы с оружием встретили посланных крестить их Добрыню, дядю Владимирова, и Путяту. Но и в Новгороде были уже христиане и существовала церковь Преображения. Новгородцы-христиане стали, конечно, на сторону Добрыни, и сопротивление язычников было сломлено. Язычников силою тащили к Волхову креститься. Долго потом дразнили новгородцев жители других краев, говоря: «Вас Путята крестил мечом, а Добрыня огнем».

Как думают, Владимиру после того, как он установил «чин церковный», т. е. церковную иерархию, удалось окрестить новгородских славян, всю Русь заднепровскую, начиная с кривичей и кончая частью тиверцев, сидевших на нижнем Днепре, и славян, расположившихся по правой стороне Днепра, т. е. северян. Только вятичи и радимичи не были окрещены при Владимире. Обитая в стране, далекой от днепровского водного пути, окруженные почти сплошь инородческими, преимущественно финскими племенами, вятичи и радимичи остались в стороне от того просветительного движения, которое из Киева шло вверх по Днепру, а соседство с ярыми язычниками и тесное, то мирное, то боевое общение с ними только поддерживало эти два племени в их приверженности к язычеству. Среди вятичей христианство распространялось особенно туго: киево-печерский инок св. Кукша был замучен ими во время своей проповеднической деятельности; есть предание, что жители города Мценска, лежащего в древней области вятичей, окончательно приняли христианство только в XV веке; ростовские язычники прогнали от себя первых епископов, Феодора и Илариона, и едва не убили третьего – св. Леонтия.

Нескоро могло утвердиться христианство и в Муромской земле, несмотря на старания св. Глеба, которому Владимир поручил эту область. Князю Глебу пришлось даже жить вне Мурома, так как муромцы оказались ревностными приверженцами язычества.

В Курской области христианство стало распространяться только в начале XI века, в Вологодском и Вятском краях – в XII веке, а в Олонецком лишь в XIII веке.

И при Владимире и после него вождями сопротивления язычества успехам христианства были волхвы – прорицатели будущего и чудотворцы по представлению язычников.

Под 1071 годом летописец рассказывает, как пришел в Киев волхв и говорил, что ему явились пять богов и сказали ему: «Иди, скажи людям, что в пятое лето потечет Днепр вспять, и земли все переступят на иные места: станет земля греческая на место русской, а русская на место греческой, и все земли также переменятся».

«Невегласи послушахуть его, – замечает летопись, – верьнии же насмехахуться, глаголюще ему: бес тобою играет на пагубу тобе!»

Кончилось все это тем, что волхв «в едину нощь бысть без вести», т. е. исчез; сам ли он ушел, или был устранен христианами, князем и духовенством, мы не знаем.

В 1074 году явился волхв в Новгород, «творился аки бог», говорил, что знает будущее, хулил веру христианскую и в доказательство своей правоты обещал пройти со всеми ему верными по Волхову, как посуху. Новгородцы заволновались, почти все стали на сторону волхва и хотели убить епископа. Епископ, облекшись в ризы и взяв крест, вышел на площадь и сказал: «Кто хочет верить волхву, пусть идет за ним, а кто верует во Христа, пусть идет ко кресту». К епископу подошел только князь Глеб Святославич со своей дружиной, а весь народ, «производя великий мятеж», устремился за волхвом. Тогда князь Глеб, спрятав под полой своей одежды топор, подошел к волхву и сказал: «Знаешь, что будет завтра поутру и во весь день до вечера?» – «Все знаю!» – ответил волхв. «А знаешь ли, что будет сегодня?» – «Сотворю великие чудеса!» – сказал волхв. Тогда князь выхватил топор и рассек ему голову. Тем все и кончилось. Толпа рассеялась.

В сказании летописи под 1071 годом о появлении волхвов в Ростовской области особенно отчетливо выступает столкновение христианства, далеко еще не победившего в своих носителях стародавних языческих воззрений, и язычества, потерявшего веру в свою силу… «Бывши бо единою скудости (т. е. голоду) в Ростовьстей области, – повествует летописец, – въстаста два волхва от Ярославля глаголюща, яко ве свеве, кто обилье держит», т. е. мы знаем, кто скрывает обилье. Пошли они по Волге и в каждом погосте указывали на «лучшая жены», говоря, «яко си жито держит, а си мед, а си рыбы, а си скору» (мясо). И приводили к ним люди сестер, матерей и жен своих. Волхвы «в мечьте», т. е. делая вид, прорезывали у приведенных к ним женщин за плечами одежду и вынимали то жито, то рыбу. Таких уличенных в сокрытии «обилья» убивали, а именье их брали себе. И пришли волхвы на Белоозеро, и было с ними людей более 300 человек. В это время на Белоозере собирал дань посадник князя Святослава, Ян Вышатич. Белозерцы пожаловались ему на волхвов: вот-де два кудесника сгубили уже много женщин по Волге и по Шексне, а теперь сюда пришли. Ян спросил, чьи эти кудесники смерды, и, узнав, что его князя, послал к спутникам волхвов приказание: «Выдавайте мне волхвов, ибо они смерды мои и моего князя». Но увлеченные волхвами люди не послушались приказания Яна. Тогда Ян сам пошел к ним, не взяв с собой оружия. Отроки Яновы говорили ему: «Не ходи без оружия, осоромять тя!» Ян послушался доброго совета, велел 12 отрокам взять оружие и пошел с ними в лес. «Они же сташа, исполчившеся противу Яна». Ян один с топорцем вышел вперед; к нему навстречу выступило трое и, подошедши к Яну, сказали: «Разве не видишь, что идешь на смерть? Не ходи». В ответ на это Ян велел своим отрокам бить этих доброжелателей, а сам пошел к толпе. Один из толпы бросился на Яна с топором, но Ян отразил удар, ударил нападавшего топорцем и велел отрокам «сещи я». Началась схватка, во время которой был убит «попин Янев». Волхвы бежали в лес, а Ян вернулся на Белоозеро. Войдя в город, он сказал белозерцам: «Аще не имате волхву сию, не иду от вас и за лето», т. е. останусь у вас на все лето. Белозерцам это грозило большими расходами, так как им пришлось бы кормить все лето Яна и его дружину. Они снарядили экспедицию, поймали волхвов и привели их к Яну. Ян спросил волхвов: «Чего ради погубили столько людей?» – «Да ведь они держат обилье, – отвечали волхвы, – и если мы истребим и перебьем их, то будет всего вдоволь; хочешь, мы при тебе вынем из них жито или рыбу и еще что иное?» – «Поистине лжете, – ответил им Ян, – Бог сотворил человека от земли, есть в человеке кости, и жилы, и кровь, и больше ничего в нем быть не может». – «А ты знаешь, как сотворен человек?» – спросили волхвы. «Как?» – спросил Ян. «А вот слушай! – сказали волхвы. – Мылся Бог в бане, вспотел, отерся полотенцем и бросил его с неба на землю. И стал спорить сатана с Богом, кому из этого полотенца сотворить человека, и сотворил человека дьявол, а Бог душу в него вложил; вот почему если умрет человек, то в землю идет тело, а душа к Богу». – «Ну, как же не бес прельстил вас, – возразил Ян, – какому же это богу вы веруете?» Они отвечали: «Антихристу!» – «Где же это он?» – спросил Ян. «Сидит в бездне!» – отвечали волхвы. «Что же это за бог, сидящий в бездне, – сказал Ян, – то не бог, а бес. Бог же сидит на небесах на престоле, славимый ангелами, которые предстоят Ему со страхом и не могут взирати на Него. Тот же ангел, которого вы назвали антихристом, за величанье свое был свержен с небес и действительно сидит в бездне, как вы утверждаете, ожидая, когда снизойдет Бог с небес, свяжет его узами и посадит в огонь вечный с слугами его, которые в него веруют: и вы здесь муку от меня примете, а там по смерти». – «Нам боги сказали, что ты ничего не можешь нам сделать», – возразили волхвы. «Лгут вам ваши боги!» – сурово заметил Ян. «Веди нас на суд к князю Святославу, – потребовали волхвы, – ты нам ничего не можешь сделать». В ответ на это Ян приказал бить волхвов и повыдергать им бороды. Когда это было исполнено, Ян снова спросил волхвов: «Ну, что вам боги говорят?» – «Веди нас к князю Святославу», – повторили волхвы. Ян велел вложить им деревянные обрубки в рот, связать, привязать к лодкам и «пусти пред собою лодья, и сам по них иде». Когда приплыли к устьям Шексны, Ян подошел к волхвам и снова спросил: «Ну, что вам боги говорят?» – «Вот что нам говорят боги: не быть нам живыми от тебя!» – «Вот это вам правду боги сказали!» – перебил их Ян. «Но если пустишь нас, – продолжали волхвы, – много тебе добра будет, а если погубишь нас, много печали и зла приимешь». – «Если я пущу вас, – возразил Ян, – то накажет меня Бог, если же погублю вас, то великую мзду получу от Бога!» И, обратившись к «повозникам», Ян спросил: «Не убили ли у кого из вас эти двое родных?» – «У меня сестру, у меня жену, у меня мать, у меня дочь!» – закричали спрошенные. «Так мстите за своих!» – решил Ян. Обиженные волхвами бросились на них, убили обоих, а трупы повесили на дубе; «тако отмьстие приимеша от Бога по правде», – замечает летописец, сам, очевидно, вместе с Яном далеко еще не отрешившийся от языческого взгляда на необходимость мести.

Что же это были за волхвы? В приведенных рассказах они выступают, как противники христианства и поклонники тех богов, идолы которых пали под секирами христиан, считавших этих богов за бесов.

Язычество славян находилось еще в той поре развития, которая не знает жречества. Но, конечно, у славян были особые ведуны воли богов, знатоки всего чудесного и сверхъестественного, что древняя мудрость присвояла всякой близости к божеству. Это были старцы, от своих дедов навыкшие к обращению с сверхъестественной, как им казалось, силой, познавшие, по преданию, значение примет и признаков, в которых выражалась воля божеств; это были знатоки тайных врачебных и ядовитых сил травы, произрастающей на благо и зло людям; таких людей боялись и уважали: боялись за зло, которое они могли делать, благодаря своему ведовству, уважали за близость к божествам, за ведовство тайных сил природы. Вероятно, это были люди с той же психической и физиологической организацией, какой обладают шаманы у теперешних инородцев Сибири. Черты шаманизма у волхвов вскрываются из другого рассказа летописи под 1071 годом с особенной отчетливостью. «Приключилось, – читаем в летописи, – некоему новгородцу прийти в землю чуди, и пришел он к кудеснику, желая волхованья от него; тот же, по обычаю, начал призывать бесов в храмину свою. Пока новгородец сидел на пороге храмины, кудесник лежал, оцепенев, и ударил им бес; кудесник же, встав, сказал новгородцу: “боги не смеют прийти; нечто имеешь на себе, чего они боятся”. Новгородец вспомнил на себе крест и, отойдя, положил его прочь (в стороне) от храмины той; а волхв начал призывать бесов, бесы же трясли его и поведали, чего ради пришел новгородец. Затем начал он спрашивать кудесника: “Чего ради боятся боги, что носим мы на себе крест?” А тот сказал: “Это знаменье небесного Бога, его наши боги боятся”. – “Какие же ваши боги, где они живут?” – спросил новгородец. А тот сказал: “В безднах; суть же образом (с виду) черны, крылаты, хвосты имеют, восходят же и под небо, слушаясь ваших богов; ваши ангелы на небесах находятся; если кто умрет из ваших людей, то его возносят на небо, а если из наших кто умирает, его относят к нашим богам в бездну”»…

Чудь славилась своим волхованием, уменьем призывать себе на помощь своих богов. Этих богов христианин-летописец отожествил с бесами, вражьей силой. В этом качестве определились и свои славянские боги, когда христианство окончательно утвердилось у славян.

Приведенные рассказы летописи позволяют заключить, что христианство в низших слоях народа, особенно в разных медвежьих углах, в лесах и болотах севера и северо-востока, распространялось с большими, сравнительно, затруднениями. Среди принявших новую веру было много таких, которые крестились, но христианами все же не делались, оставались двоеверами: ходили в церкви и к христианским священникам, но и старых богов не забывали. А так как вообще человек трудно расстается с теми верованиями и обрядностью, в которых вырастал и воспитывался, то известного рода двоеверие долго еще существовало в народе.

Многие из языческих верований и обрядов продолжали жить до самых московских времен, среди принявших крещение. Даже при царе Иване Грозном духовенству приходилось жаловаться на приверженность простонародья к несомненно языческим верованиям. Кое-что из этих верований, правда, потеряв весь свой религиозный смысл, сохранилось и дожило до наших времен в разных обычаях, поверьях, празднествах.

В первое же время распространения христианства «язычество» и «языческое» жило в народе и как верование. «В первое время после принятия христианства, – говорит проф. Е. Голубинский, – наши предки в своей массе или в своем большинстве, буквальным образом став двоеверными и только присоединив христианство к язычеству, но не переставив его на место последнего, с одной стороны, молились и праздновали Богу христианскому с сонмом Его святых, или, по их представлениям, богам христианским, а с другой – молились и праздновали своим прежним богам языческим. Тот и другой культ стояли рядом и практиковались одновременно: праздновался годовой круг общественных праздников христианских и одновременно с ним праздновался таковой же круг праздников языческих; совершались домашние требы чрез священников по-христиански и в то же время совершались они через стариков и через волхвов и по-язычески; творилась домашняя молитва Богу и святым христианским и вместе с ними и богам языческим»… «Как долго продолжался у нас период открытого и настоящего двоеверия[12], это один из тех вопросов, на которые нельзя отвечать прямым и положительным образом. В различных местах он кончился в разное время, имев разную и весьма разнообразную продолжительность, от сравнительно очень недолгой до сравнительно весьма долговременной»…

Постепенно, по мере того как поколение сменялось поколением и люди воспитывались и росли в законе христианском, древние боги отходили все дальше в глубь прошлого, и почитание их прекратилось само собой, как бы умерло. Но совершавшиеся в честь этих старых богов празднества, составлявшие языческий культ, религиозные обычаи и обряды, оставались в виде празднеств, обычаев и обрядов народных, причем слились и смешались с празднествами и обычаями христианскими. Народный быт нашего времени полон такими остатками язычества, как бы вкрапленными в обиход христианской жизни.

Языческий праздник коляды, или нового года, первый в году из праздников солнцу, которое с декабря начинает долее оставаться на зимнем небе, соединился с христианским праздником Рождества Христова. Народные обряды, игры и увеселение наших «святок» полны забытыми уже в их происхождении остатками язычества. Самое слово «святки» очень старое и значило в языческой древности просто – праздники. Народная встреча Рождества особой обрядовой трапезой является отзвучавшим отголоском языческой трапезы Солнцу и Перуну, которым приносились жертвы в эти дни, когда прибывало солнце, с молением о плодородии и благополучии; гаданья святочные выражают желание людей узнать свою судьбу в наступающий год. На святках принято «рядиться»; в языческую старину переряживанье имело символический смысл – под чужим видом и искаженной внешностью язычник думал укрыться от злых богов, которые зимой одолели солнце и становятся особенно злы, когда солнце начинает прибывать, и они видят, что их козни не удались.

Праздник наступления весны и торжества Солнца и Перуна, приходившийся на Великий пост, был перенесен на неделю, предшествующую посту, и напрасно церковь старалась внушить, что неделя мясопустная есть неделя подготовления к посту молитвой, и в воскресенье этой недели во всех храмах читалось то место Евангелия, где говорится о Страшном суде Христовом; народная память не поддавалась этому церковному внушению, и мясопустная неделя всегда была и осталась неделей особого веселья и разгула. Пасха соединилась с языческим торжеством весны, когда и посейчас поют «веснянки», особые весенние песни, играют свадьбы: «женить на Красную горку» – это значить повенчать молодых после Пасхи, когда все горки и пригорки становятся «красны», т. е. красивы, от одевающей их свежей травы и весенних цветов. Летний праздник Солнцу соединился с празднованием дня Иоанна Крестителя (24 июня). Праздник богу Велесу, «скотьему богу», отожествился с днем памяти великомученика Георгия (23 апреля), когда впервые после долгой зимы выгоняют в поле на свежую траву оголодавшую за зиму скотину. Все случаи домашней жизни русского народа – рождения, свадьбы, похороны – в своей обрядности полны остатками языческих религиозных обрядов.

«Праздновав и празднуя все помянутые языческие праздники и совершая при всех указанных случаях религиозные языческие обряды, – говорит проф. Е. Голубинский, – народ язычествовал и язычествует нисколько не сознательно: но языческое тем не менее остается языческим»… И чем далее заглянуть в прошлое народа, тем яснее, живее, жизненнее представится историку этот переживший язычество языческий быт и тем в меньшей степени он окажется слитым с христианством. «Был отдел верований языческих, который целиком должен был перейти в христианство и навсегда остаться в народе в своем подлинном виде. Это вера в богов черных. В богах черных язычество признавало начало зла, подобно тому, как христианство признает его в демонах. По общему признаку носителей зла, черные языческие боги были отожествлены с христианскими демонами, а потому и вполне остались в верованиях народных, как будто бы даже признаваемые учением христианским»… В приведенной выше беседе Яна Вышатича с белозерскими волхвами это отожествление сказалось особенно ярко. «Удерживая языческие понятия и представления, простой народ и до настоящего времени верит, что физические бедствия являются действиями нечистой силы, прежних богов черных, и сообразно с этой верой борется с болезнями и бедствиями старыми языческими средствами – заклинаниями, заговорами, совершением языческих обрядов; стоит вспомнить одно опахивание селений во время моровых поветрий». Вместе с самими черными богами осталась и дожила до наших дней вера в их орудия – колдунов, ведьм, оборотней, вампиров и упырей. В домашней жизни старый покровитель рода-семьи, домовик, дух предка основателя семьи, дожил до нашей поры под именем домового, хотя подчас и проказливого, но в общем расположенного к живущим в доме духа. Так прочны и долговечны оказались старые верования в нашей жизни домашней и общественной, сохранившись в ней, как пережитки седой языческой старины.

Замедленное распространение христианства и слабое в первое время вкоренение начал его в жизни русского народа во многом объясняются и состоянием христианского вероучения в тех формах и толкованиях, в каких Русь приняла его от греков, и довольно низкой степенью развития русских людей той отдаленной эпохи.

Благая суть Христова учения плохо воспринималась язычниками. Язычники-славяне чтили своих богов больше за страх, нежели за совесть. С языческими богами можно было торговаться, и за обильные жертвы, как думали язычники, боги охотно давали свое благоволение; если же они не исполняли мольбы жертвователя, то он не стеснялся и наказать своего бога-идола. Зато какими нарядами украшал он его, какие тучные жертвы приносил, если бог помогал молившемуся в его просьбе! А бог, по тогдашним верованиям, помогал всегда, если его молили много и долго и при молении строго соблюдали все обычаи и приметы.

Принимая христианство, далеко не все русские люди того времени понимали, что христианский Бог хочет милости, а не жертвы. Мало доступны были тогдашнему славянину и заветы Христа: любить ближнего, как самого себя, полагать душу свою за други своя.

Для большинства тогдашних людей евангельское учение оставалось мало понятным. Доступнее и понятнее были строгие требования церкви хранить и исполнять обряды, те внешние формы, в каких выражается христианское учение. Ничто так не действовало на чувство новокрещенов, как христианский храм: он поражал своим благолепием, позолотою, освещением, иконами, торжественностью службы. При тогдашней простоте построек и незатейливости домашнего обихода, человек не видел вокруг ничего, что по величию и красоте могло бы сравниться с церковной обстановкой. Мысль невольно поражалась видимым и, ослепленная им, не умела заглянуть за видимые формы. Бывавшие в Византии люди тех времен больше всего поражались величием и красотой христианских храмов, торжественностью и блеском патриаршего служения в храме Св. Софии. Во внешнем величии и блеске церковного благочиния тогдашние люди увидели всю суть новой веры и как прежде хранили языческие обряды, так теперь, по принятии христианства, сделались хранителями обрядов церковных. То обстоятельство, что в тогдашней греческой церкви, давшей Древней Руси свет Христова учения, вопросы церковной обрядности и догматики имели особенно важное значение, только способствовало тому, что мысль новокрещенов-славян крепче уцепилась за внешние формы, в которых вероучение выражается.

В Византии с давних пор все, от императора до последнего раба, были заняты богословскими и обрядовыми спорами. «Византия, – говорил еще св. Григорий Богослов, – наполнена ремесленниками и рабами, глубокомысленными богословами, которые проповедуют в своих мастерских и на улицах. Если ты придешь к меняле разменять серебряную монету, то он не упустит случая объяснить тебе, чем, по его мнению, в Троице отличается Отец от Сына; если ты у булочника спросишь, что стоит фунт хлеба, он тебе ответит, что Сын стоит ниже Отца, а на вопрос, спечен ли хлеб, ответит, что Сын сотворен из ничего». Так обстояло дело в Византии и после. Возникали бесчисленные ереси, расколы; шли постоянные утомительные толки и споры, созывались соборы для решения недоумений, но, как только принималось соборное решение по одному вопросу, немедленно возникали тысячи новых, и тогда на почве религиозных разногласий начинались преследования, казни, война одних против других.

Конечно, мысль новокрещенов не могла обратиться сразу к сложным богословским вопросам, но тем усиленнее обратилась к вопросам обрядности. Эти вопросы были ближе уму тогдашних людей и по сходству их с языческими взглядами на обрядность. Были, конечно, светлые исключения, для которых внутренняя, духовная сторона учения не заслонялась обрядовой, но большинство, люди рядового ума и способностей, по старой языческой привычке, на первое место поставили обрядность. У священников и епископов они меньше допытывались объяснения каких-либо вопросов вероучения, а больше спрашивали, что надо есть и пить в тот или другой день поста, какие поклоны творить, очень ли грешно до обедни постучать яйцом о зубы, можно ли есть удавленнику, можно ли служить обедню на одной просфоре, можно ли служить священнику в одежде, в которую вшит женский плат, и т. д.

От греков научиться иному пониманию вероучения было нельзя. Источник свободного знания и мысли давно иссяк в Византии, и греки тех времен не были греками времен расцвета Эллады, когда греческая мысль, греческая образованность царили в мире, двигали вперед науку и знание. Смешение с другими племенами испортило самый язык греческий, увлечение церковно-обрядовыми вопросами сосредоточило на них всю мысль, заставило греков византийских времен даже презирать прежнюю языческую образованность. «Не по незнанию того, чем восхищались древние философы, но по презрению к таким бесполезным трудам, мы мало думаем об этих вещах и обращаем душу к лучшей деятельности», – говорил один византиец. Богатейшие собрания древних рукописей просто сжигали. Плоды древней мысли и знания признаны были ненужными. «Языческие мудрецы, – говорит преп. Исидор, – хотели решить, что такое справедливость, что приличное, что законное, что истинное на свете. Но длинными, противоречивыми суждениями своими они водят как бы в лабиринте читателей своих и оставляют их еще в больших недоумениях. Сколько ученейший Платон написал разговоров, стараясь объяснить, что такое справедливость? Однако же не убедил никого. Сколько написал Аристотель против Платона, обращая в шутку мысли его? Но и сам не принес пользы, а только увеличил словопрение. Как много писали другие философы, опровергая Аристотеля, но и их учение пало. Пусть считающиеся мудрыми сравнят со всем этим ясность божественных слов и да перестанут пустословить и да примут учение божественное, имеющее целью не удовлетворение тщеславию, но пользу слушателей». Сосредоточившись на вопросах церковных и обрядовых, греческая мысль византийских времен почти совсем оставила другие области знания, стала относиться к ним пренебрежительно. «Разыскивать причины естественных вещей, – говорит один византийский писатель тех времен, – исследовать: так ли велико солнце, как оно кажется, выпукла луна или вогнута, остаются ли звезды неподвижными на небе или плавают свободно в воздухе; как велико небо и из чего оно сделано, остается ли оно в покое или движется; как велика земля, на каких основаниях она повешена в воздухе и находится в равновесии, – спорить и делать предположения об этих предметах значит совершенно то же, как если бы мы стали рассуждать, что мы думаем о каком-нибудь городе в отдаленной стране, о котором мы не знаем ничего, кроме его имени».

Подводя итоги своей оценке византийской образованности, знаменитый историк Гиббон говорит: «Константинопольские греки держали в своих безжизненных руках богатства своих предков, не заботясь о приобретении того духа, который создал и облагородил доставшееся им сокровище знания. В течение десяти веков они не сделали ни одного научного открытия; ни одно историческое, философское или поэтическое творение их не было свободно от недостатков в красоте языка, чувства, не страдало отсутствием фантазии».

Понятно, как и чему должны были поучать такие учителя своих учеников. Нужды богослужения и церковного обихода заставили новокрещенов переводить с греческого богослужебные и церковные книги. Эти книги и остались долгое время на Руси единственными проводниками знания и образованности. В силу этого знание и образованность Древней Руси, исходя из церковного источника, не могли быть иными, как только церковно-религиозными.

Но если византийская церковная образованность покоилась на наследственной от древности культуре, передавшей византийцам способность и уменье мыслить, разработанный язык, навык и потребность к мышлению, заставлявшие их творить в этой области, создавать новые и новые сочинения, то в Древней Руси, стране, где в X веке многие обитатели едва переставали жить «зверинским обычаем», церковная образованность приняла другой характер: характер веры в книгу, в то, что написано «богомудрыми мужи». В этом смысле Древняя Русь не поднялась выше ученика, принимающего на веру все то, что говорил учитель, да еще по-своему упрощавшего слова учителя, доводя их до уровня своего мало развитого понимания. Если грек-византиец отметался от языческой философии и ставил на ее место христианское учение, то русский его ученик проклинал эту философию. «Братие, не высокоумствуйте, – гласит одно старинное поучение, – но во смирении пребывайте, по сему же прочая разумевайте… Аще кто тя вопросит: веси ли всю философию? – ты же ему противо того отвещай: учился буквам благодатного закона, еллинских же борзостей не текох, риторских острономов не читах, ни с мудрыми философы в беседе не быках; философию ниже очима видех. Учуся книгам благодатного закона, аще бы мощно моя грешная душа очистити от грех». В другом поучении еще решительнее отвергается всякая свободная наука и знание. «Богомерзостен пред Богом, – читаем здесь, – всяк любяй геометрию и прочая таковая; се душевнии греси: учитися астрологии и еллинским книгам… проклинаю прелесть тех, иже зрят на круг небесный; своему разуму последующий удобь впадает в прелести различныя; люби простыню (простоту) паче мудрости; величайшего себе не изыскуй и глубочайшего себе не испытуй, а елико ти предано от Бога готовое учение, то содержи».

Прежняя языческая вера в приматы процветала во всей своей силе, и пастырям церкви приходилось не мало бороться с ней. «Не язычески ли мы живем, – говорил еще на самой заре христианства на Руси преп. Феодосий Печерский, – веруя во встречу? Если кто встретит чернеца или свинью, то возвращается назад»… В борьбе с язычеством подвижники христианства указывали новокрещенам на высоту новой веры греческого исповедания. Но греческая церковь того времени сводила свои счеты с церковью римской; православный Восток разделялся с католическим Западом, и этот раздел происходил среди ожесточенных и ярых споров, взаимных упреков в еретичестве и неправославии. Это обстоятельство тоже сказалось в понимании новокрещенами христианства. Один из первых проповедников и подвижников христианства на Руси, преподобный Феодосий учил свою паству бегать «учения веры латинской, гнушаться латинских обычаев, не давать за католиков своих дочерей, не брать у них, не брататься с ними, не кланяться, не целоваться, не есть из одной чаши, не принимать от них пищи, им давать, если попросят, но в их сосудах, а в своих только тогда, если у тех не будет, но после непременно вымыть чаши и дать им молитву»… все это потому, что католики «не право веруют и не чисто живут»… «Нет иной веры лучше нашей по своей чистоте и святости, – говорил преп. Феодосий, – в этой вере живучи спасемся, увидим царство Божие, а армяне и латиняне не увидят жизни вечной. Не подобает, чадо, даже хвалить чужую веру: кто хвалит чужую веру, тот, значит, хулит свою, а кто хвалит обе, тот двоеверец». Только в самом конце поучения смягчаются эти суровые требования, и проповедник предлагает миловать не только людей своей веры, но и чужой. «Если видишь нищего или голодного, – говорит он, – или на холоде кого, или одержимого какой-либо бедой, то помоги ему, хотя бы он был еврей, сарацин или еретик».

На таких поучениях воспитывались у русских людей, только что принявших христианство, привычка подозрительно глядеть на инославных чужеземцев-христиан и избегать сходиться с ними: все за тем, чтобы сберечь свое православие, сохранить свою чистоту. Такое отчуждение, при очень невысоком уровне образованности тогдашней Руси, не замедлило дорасти до простой кичливости своим православием, до презрения ко всему, думающему и верующему иначе, чем на Руси.

Тем не менее укоренение христианства на Руси во многом изменило как внешний обиход, так и строй внутренней жизни общества и отдельных людей; вошло множество перемен в самую жизнь, как она была, и в народные взгляды на то, какою жизнь должна быть; иными становятся и действительность и идеалы, в языческой действительности и идеалах заметно торжествует христианство. Проводником нового христианского просвещения становилось духовенство, церковная иерархия.

В Киеве стал жить русский митрополит, поставляемый константинопольским патриархом; таким образом русская церковь считалась одной из митрополий константинопольского патриархата. В городах были поставлены епископы, подчиненные киевскому митрополиту; церковная власть митрополита объединяла, следовательно, духовенство всей Руси, а через духовенство объединяла в церковном отношении всю Русь. Это объединение, привязывая к церкви людей различных славянских племен и различных городовых волостей, заставляло их постоянно ощущать взаимную связь; отдельные края, исповедуя одну веру, ближе сливались друг с другом, сплачиваясь в один православный народ. В этом смысле христианство много сделало для роста и объединения Русской земли, и недаром эта земля издавна привыкла называть себя православной Русью, свято-русской землей, обозначая этим христианство, как одну из основных черт своего бытия.

В Киеве и других городах возникли церкви и монастыри. На холме, где стоял идол Перуна, Владимир построил церковь Св. Василия, т. е. в честь святого, имя которого принял во св. крещении. В 991-м году Владимир призвал мастеров из Царя-града и заложил в Киеве храм во имя Успения Пресвятой Богородицы на том месте, где был двор варяга-мученика. На содержание этой церкви Владимир определил десятую часть своего именья и доходов, отсюда храм получил название «Десятинного». Десятинная церковь была разрушена татарами Батыя в 1240 году. Сохранившиеся и найденные при раскопках остатки свидетельствуют, что это была церковь, богато построенная и разукрашенная по образцу византийских храмов. Стены ее снаружи и внутри были выложены дорогими цветными мраморами, своды поддерживались мраморными и порфировыми колоннами. Купола и стены покрывала мозаика и стенная живопись, фрески, обыкновенно на золотых, темно-синих и голубых фонах. Поля стен, простенки, оконные арки были украшены мозаичным и фресковым, очень красивым орнаментом, обрамлявшим отдельные изображения святых и целые картины-образа. В куполе был, вероятно, изображен, по византийскому обычаю, Господь Вседержитель, а на алтарной стене – Божия Матерь: по византийскому обычаю, церковная живопись имела задачей изобразить ветхозаветную историю рода человеческого, искупление его крестною смертью Спасителя и торжество Христовой веры и церкви. На эти темы и была вся стенопись и мозаика; колонны, державшие своды, несли на себе изображение св. мучеников с крестами в руках и учителей церкви – это было символическим указанием на значение их, как столпов и утверждения церкви. В Василёве Владимир построил церковь во имя Преображения Господня.

Сын Владимира, Ярослав Мудрый, продолжал дело отца. В 1037 году, рассказывает летописец, «заложил Ярослав город великий, у него же града суть златые врата; заложи же и церковь святая Софья, митрополью и посем церковь на золотых воротах святыя Богородицы Благовещенье, посем святого Георгия монастырь и святыя Ирины». На место прежних деревянных и земляных стен, окружавших центральную часть Киева, Вышгород, Ярослав построил каменные; главные ворота своего замка Ярослав назвал Золотыми, как назывались главные ворота Византии; в Царь-граде над Золотыми воротами была церковь Благовещения, и над киевскими Золотыми воротами тоже была поставлена церковь Благовещения.

Храм Св. Софии, или Премудрости Божией, названный так потому, что и главный храм Царя-града носил это же имя, конечно, не мог быть построен в смысле точного подражания Юстиниановой Св. Софии. На это не хватило бы ни средств князя Ярослава ни уменья греческих и русских мастеров, но это все же был великолепный и богато украшенный храм. Он не сохранился до нас в своем первоначальном виде. Позднейшие перестройки и надстройки совершенно исказили основной вид киевской Св. Софии. Из внутренних украшений, фресковой живописи и мозаичных изображений тоже немногое дошло до нас, но то, что сохранилось, позволяет судить о величии и великолепии Ярославова здания. В куполе сохранилось мозаичное изображение Господа Вседержителя внутри радужного круга; уцелел образ одного из четырех архангелов, окружавших образ Вседержителя; уцелели некоторые изображения под куполом и в арках; в алтарной стене сохранилось огромное, в 7 аршин высотою, мозаичное изображение Пресвятой Богородицы, так называемой Нерушимой Стены; сохранились и еще некоторые изображения, из которых особенно интересны фрески, украшающие стены хода, ведущего на хоры. Это изображение светского, а не духовного содержания: сцены охоты, скоморохи, музыканты, акробаты, танцоры, царь, сидящий на троне, выход царицы со свитой, ипподром с колесницами, узник в тюрьме. Конечно, это все изображение скорее византийского придворного быта, нежели русского княжеского, как видно по темам рисунков, а главное – по одеждам. Этот ход соединял, как можно думать, княжеский дворец и собор, был как бы вне церкви, – отсюда и изображения светского характера.

По образцу киевских храмов строились большие каменные церкви по другим городам. Из них особенно замечателен храм в Овруче, теперь реставрированный. В 1045 году сын Ярослава, Владимир, по поручению отца заложил храм Св. Софии в Новгороде. У греческих мастеров, строивших первые храмы, учились каменному созиданию русские; от греков-мастеров перенимали они мозаичное и живописное искусство. В создании храмов, возникших при сыновьях и внуках Ярослава, русские мастера принимают очень заметное участие. Работа их, менее искусная, грубоватая, видна в живописи и мозаике киевского Михайловского Златоверхого храма, построенного внуком Ярослава, Святополком, и в Печерском Успенском храме, построенном в 1089 году, где над стенописью трудился первый русский иконописец, печерский инок, преп. Алипий. Князья строили себе каменные дворцы, «златоверхие терема», но ни одного из них не сохранилось до наших дней. В настоящее время ведутся в Киеве раскопки на месте одного из княжеских дворцов; находимые там остатки позволяют судить относительно общих очертаний бывшего дворца, его обширности и богатства отделки.

Перенимая греческую архитектуру и живопись, князья и их старшие дружинники стали носить и одеяния греческого образца; византийские украшения, парча, шелк получили еще большее распространение.

Вместе с этим усвоением внешней византийской культуры шло водворение в русскую жизнь христианских нравов в византийской же передаче. В этом отношении церковь и духовенство имели очень большое влияние. Идеалы тогдашней христианской жизни воплощались в монастырском подвижничестве, в отрицании от благ и богатства мира сего во имя достижения благ небесных. Первые монастыри в Киеве были построены князьями. Но эти монастыри скоро затмил один – Киево-Печерский, возникший трудом самих подвижников около половины XI века. Основателем Киево-Печерского монастыря был преп. Антоний, уроженец города Любеча. Он жил долго на Афоне. Там его убедили вернуться на Русь ради насаждения монашеского чина и установления монастырского жития. Антоний вернулся в Киев и поселился под городом в пещере, которую ископал себе для подвига созерцательного отшельнического жития священник Иларион, ставший потом первым митрополитом из русских. К Антонию присоединился скоро Феодосий, уроженец Курска. Около пещер преподобных подвижников поселились другие отшельники, и так создался монастырь. Первым игуменом Печерского, т. е. пещерного монастыря был преп. Феодосий. Для своей обители преп. Феодосий принял строгий устав Студийского монастыря; по этому уставу монахи не могли иметь собственности, все должно быть братское, жить должны все своим трудом, от плода рук своих, отдавая все время труду, молитве, подвигам благочестия, питая трудом своим сирых, покоя убогих и больных, во всем беспрекословно повинуясь игумену. Так сначала и было. Братия жили единым духом и сердцем, имея все общее – и труд, и молитву, и подвиг, повинуясь наставлениям своего игумена. Если брат впадал в прегрешение, другие утешали его и разделяли положенную на прегрешившего эпитимию; если кто из братьев покидал монастырь, вся братия печалилась об ушедшем; возвращавшегося принимали с радостью и молили игумена простить его.

Первые подвижники наполняли свою жизнь не заботами о материальных выгодах, о богатстве и величии мира сего: все это был для них прах земной, тлен и мерзость; они уходили в стремление постичь высокие истинные цели и назначение жизни человеческой; путем личного совершенствования и примером своей трудовой жизни и подвига духовного указывали языческому обществу, что цель жизни не может и не должна состоять только в достижении богатства и благ материальных для удовлетворения личных чувственных страстей. Все это производило сильное впечатление в тогдашнем обществе, духовная, идейная жизнь которого строилась на совсем иных моральных основах. Это было общество варварского склада, общество вооруженных торговцев и промышленников, добычников, которые понимали жизнь, как устройство своего личного благополучия, «хотели жить и наслаждаться чужим трудом, старались насытить чувственные страсти, руководились личными расчетами и пускали в ход для выполнения их неправду и насилие, обман и коварство»; это было рабовладельческое общество, в котором господствовали кровавая месть, умыканье жен, многоженство и разгул. «Руси есть веселие пити, без того не можем быти», – сказал будто бы Владимир Святой, когда был язычником. «В монастыре, напротив, народ видел добровольные лишения, презрение к богатству, страшную борьбу с желаниями, неумолимую строгость к своему самолюбию, встречал правый суд и готовность к самообвинению пред вечною истиною и бесконечным благом».

Взгляд на эту чудную жизнь приводил в изумление посетителей монастыря, а строгие уроки, осуществляемые в жизни, возбуждали к возможному подражанию. Подвижники учили новой жизни и личным примером и словом. В «Патерике» киево-печерском, т. е. описании жизни и подвигов первых иноков, содержится много случаев такого поучения делом и словом. «Однажды, – рассказывает монастырская повесть, – воды не бысть в поварне», дело же было вечером под праздник Успения Пресвятой Богородицы. Келарь пришел к игумену, преп. Феодосию, и сказал: «Яко несть кому воды носити». «Тогда преподобный абие востав нача от кладязя сам воду носити. И се един от братий, видев его тако труждающася, скоро шед возвести прочим; они же, со тщанием притекше, наносиша воды до избытка». Другой раз пошел преподобный Феодосий к князю Изяславу, «далече тогда сущему от града, и тамо до вечера умедли». Князь распорядился тогда отвезти преподобного на колеснице «нощного ради успокоения». Повозник, видя монаха «в худой суща одежде», не сообразил, что везет прославленного игумена, и, отъехав немного от двора княжого, сказал преподобному: «Черноризче! ты по вся дни празден еси, аз же в трудех присно и ныне не могу на кони ехати; се убо аз да почию на колеснице, ты же, могий на коне ехати, всяди на коня!» Преподобный сел на коня и повез своего повозника, удобно расположившегося в княжьей колеснице; когда преподобного одолевала дрема, он слезал с коня и шел возле, а уставши, снова садился на коня. «Озаряюще уже дню, начаша вельможи ехати ко князю и, издалече познавше преподобного, сседаху с коней и покланяхуся ему». Когда повозник проснулся и увидел, какой почет оказывают все встречные везущему его монаху, «ужасеся сердцем и трепетен сый», скорее усадил преподобного в колесницу, а сам занял подобающее место. Чем больше приближались они к городу, тем больше было встречных, кланявшихся печерскому игумену, и тем трепетнее становился повозник. Когда подъехали к монастырю, вся братия вышла встретить своего игумена и поклонилась ему до земли. «Повозник же паче ужасеся, помышляя в себе: кто сей есть, яко вси покланяются ему». Преподобный же взял его за руку, повел в трапезу, велел накормить своего сердитого присно труждающегося повозника, одарил его и отпустил с миром. Конечно, этот повозник вернулся к своему делу другим человеком.

При монастыре преподобный построил богадельню и странноприимницу для нищих, слепых, хромых, прокаженных, где их и содержали монастырским трудом. Каждую субботу посылали из монастыря воз хлеба «к сущим в темницах и во узах». Пришел преподобный раз к князю Святославу и попал на пир, музыку и пение; увидел играющих пред князем «оных гуслные гласы испущающих, иных органные писки гласящих, иных же иные мусикийские и тако всех веселящихся яко же обычай есть пред князем». Преподобный сел подле князя и «мало восклонся рече к нему: будет ли сице во оный век грядущий?». И князь велел перестать играющим, и с тех пор, когда ему докладывали о приходе преподобного, всегда распоряжался «тихо стати и молчати» музыкантам. Этот князь Святослав согнал с киевского стола своего брата старейшего Изяслава, и преподобный много и настойчиво укорял Святослава, писал ему эпистолии и словами призывал вернуть брату неправедно отнятый у него Киев. Святослав не слушался преподобного, но никак не мог заградить ему уста, и Феодосий на ектениях поминал всегда князя Изяслава, «яко стольного князя и старейша всех», а Святослава «аки не по закону седша» не велел поминать в своем монастыре.

Таким образом монастырская жизнь не отделялась от жизни светской. Инок уходил в монастырь от греха и соблазнов жизни мирской. Но, покорив себя духовному подвигу, стремился личным примером и поучением внести в среду мирян смирение, любовь к правде, справедливое отношение всех к каждому и каждого ко всем, учил жить благочестиво здесь на земле, чтобы быть достойным царства небесного и жизни вечной.

Печерский монастырь был образцом для всех других монастырей. В XII веке патриарх дал монастырю наименование лавры, и печерский игумен Поликарп, первый из русских иноков, получил достоинство архимандрита. Выходцы из Печерского монастыря хранили трогательную любовь к своей обители и стремились, как бы далеко ни занесла их судьба и как бы высоко ни вознесла в чести людской, вернуться на склоне дней в киевские пещеры. Епископ владимирский Симон, постриженник Печерского монастыря, в своем послании к преп. Поликарпу (около 1225 г.) трогательно выразил эту любовь к родному монастырю. «Кто не весть, – писал он, – мене грешного епископа Симона и сеа соборные церкви красоты, владимирские и другие суздальские церкви, яже сам создав? Колико же имеета градов и сел и десятину сбирают по всей земле той и тем всем владеет наша худость!» И вот епископ готов всю эту славу вменить в прах, если бы Господь привел его хоть бы хворостиною торчать у врат обители или сором валяться на дворе обители Печерской. «Лучше день един провести в Печерском монастыре, нежели 5000 лет вне его».

Вместе с церковью, в ней и около нее образовался новый общественный слой – люди церковные: белое и черное духовенство, иноки и инокини, все, кто служили на клиросе, просвирни, свещегасы, дети священников и дьяконов, люди, поставленные во главе благотворительных церковных учреждений, лекаря, учителя, призреваемые церковью люди убогие и богаделенные, сироты и вдовы, прощенники (получившие чудесное исцеление), задушные люди (рабы, отпущенные на свободу по духовному завещанию господ), все те, кого жизнь и неудача выбросили из тех разрядов общества, к которым они принадлежали по рождению; таких людей называли тогда изгоями: попов сын грамоте не умеет, купец проторгуется, холоп из холопства выкупится – все это изгои, которые суд и правду, убежище и помощь могли найти у церкви, и церковь становится их защитницей. Всех этих людей судят и оберегают церковные власти. Церковная власть судит и вообще всех людей по таким их делам и преступлениям, как развод, бракосочетание в близких степенях родства, кощунство, ведовство, имущественный спор между мужем и женой, раздор между родителями и детьми. Таким образом освящаемые церковным поучением и толкованием новые начала жизни тысячами путей и многоразличными влияниями входят в сознание русского общества.

Церковь учила новому пониманию взаимоотношений между властью и подвластными, провозглашая, что верховная власть, власть князя поставлена от Бога «на казнь злым и на милованье добрым». Князь-военачальник и князь-судья, берущий дань за свою службу земле, становится, по учению церкви, оберегателем веры христианской, источником нового закона, трудолюбцем во имя общего блага. Под влиянием церкви княжеская власть приобретает характер власти государственной по Божьему изволению, и когда князья в своих «которах» и «коромолах», в ярой борьбе за старшинство и выгоды, роняют сами свое высокое значение, церковь строгим и властным поучением побуждает ссорящихся князей чтить старейшего, соблюдать право и справедливость во взаимных отношениях, не преступать чужого предела, помнить, что им придется дать ответ Богу, от Которого они имеют свою власть. Народу внушается, что князя надо чтить, как Божьего ставленника, что нельзя идти с оружием на князя, как древляне пошли на Игоря, – то все зверинский обычай.

Церковь не имела рабов. Раб, подаренный церкви, становился на положение свободного, и церковь своими поучениями стремилась внушить тогдашнему обществу, что и рабы – люди, учила не томить их голодом и многотрудной работой, соблюдать меру и человеколюбие в наказаниях, осуждала за убийство раба, как за убийство человека. Умыканье и покупка жен, многоженство под влиянием церкви отходят постепенно в область преданий, становятся для людей-христиан «поганским» обычаем. Церковь ратовала против кровавой мести, которая и была при сыновьях Ярослава заменена денежным выкупом в пользу родственников убитого и штрафом в пользу князя.

Распространению христианства в стране восточных славян очень мешало то обстоятельство, что первыми учителями-проповедниками были греки, плохо знавшие язык и нравы тех, кому они несли Христово учение. Надо было создать своих проповедников, свое духовенство. Еще Владимир Святой почувствовал необходимость этого и основал в Киеве и других городах училища. О Ярославе летопись повествует, что он «книгам прилежа и почитая е часто в нощи и в дне; и собра писцы многы и прекладаше (переводили) от грек на словеньское письмо и списаша книгы многы, ими же поучашеся вернии людье наслаждаются ученья божественного».

Так новая вера не только создавала новое христианское просвещение, но и самые задачи бытия государственного и общественного осенялись христианским идеалом. Все это новое, вносимое в русскую жизнь христианством и церковью, сплетало основную связь единению Руси с христианскими цивилизованными народами Запада. Когда в 1054 году произошло разделение церквей восточной и западной, Русь, принявшая христианство от греков, осталась вместе с Византией, и русское христианское просвещение продолжало хранить в себе византийские начала. В 1453 году Византия пала под ударами турок, и тогда Русь сделалась единственным на свете независимым хранилищем православия, восточного исповедания христианства.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России», т. I; Е.Е. Голубинский «История русской церкви», т. I; М.Д. Приселков «Очерки по церковно-политической истории киевской Руси X–XII вв.»; «Патерик киевского Печерского монастыря»; П. Знаменский «Руководство к русской церковной истории»; Н.Я. Аристов «Первые времена христианства в России по церковно-историческому содержанию русских летописей»; Преосв. Макарий «История русской церкви», тт. I–III; В.И. Иконников «Культурное значение Византии в русской истории».

Вечем в Древней Руси называлась сходка взрослых домохозяев, жителей одного города, для решения сообща каких-либо дел, касающихся их городской жизни. Сходки эти существовали издавна, задолго до призвания князей, при первых князьях и до самых тех пор, как поднялась Москва, вобравшая в свои пределы отдельные земли, или волости, на которые распадалась в древнейшее время Русь.

Волостью, или землею, назывался в XI–XII веках целый округ, вмещавший в себе несколько городов. Один из этих городов считался старшим, или «великим», а другие города были только «пригородами» этого старшего города, по имени которого называлась обыкновенно и самая земля. Летописец, живший в конце XII века, отметил такое устройство Русской земли, как исконное. «Новгородци бо изначала, – писал он, – и смоляне (жители Смоленской области), и кыяне (киевляне), и полочане (жители Полоцка), и вся власти (волости), яко же на думу, на веча сходятся; на что же старейшии (города) сдумают, на том же и пригороди станут». Вече, следовательно, было формой, в которой выражалась тогдашняя государственная власть. Надо, впрочем, отметить, что вечем называли тогда и простое совещание старейшин, и такое народное собрание, которое не имело своей задачей вынести постановление, решающее то или иное государственное дело, а решало дела хозяйственного распорядка, не касавшиеся внешней безопасности, внутреннего благоустройства или суда. Но по преимуществу вече в киевское время было органом политической власти народа. Другой формой выражения государственной власти в Древней Руси был князь.

Варяжские князья утвердились в стране восточных славян тогда, когда славянские племена жили довольно сложной, разработанной жизнью как в государственном, так и в хозяйственном смысле. Варяжские князья пришли не на пустое место и не к бедным племенам дикарей. Славянские племена того времени жили объединенными в волости, сосредоточившиеся около больших торговых городов. Новгородские славяне призвали Рюрика с братией его только к себе. Отвага и военное счастье самого конунга и его ближайших преемников отдали им в руки княжение во всей стране восточных славян. Варяжские конунги стали князьями славянских городов, с которых собирали дань как в знак подчинения этих городов своей власти, так и в качестве вознаграждения за ту тяжелую службу, какую пришлось нести князьям по охране страны и ее торговли.

Дань князья собирали тем сырьем, которым торговала Древняя Русь. Это обстоятельство, превращая князя в первого и богатейшего торговца города, связывало его интересы с интересами всех горожан и заставляло его жить с ними в ладу, признавая в известной мере их самостоятельность. Вече горожан в Древней Руси является поэтому властью, стоящею рядом с княжеской властью. Это были две власти, равные между собой и действовавшие согласно ради взаимной выгоды. Когда же согласие нарушалось, то торжествовала та сторона, которая оказывалась сильнее: князь, обладавший сильной дружиной, мог заставить вече подчиниться своей воле; сильное своим единством, согласием, богатое людьми и деньгами вече могло не только заставить князя исполнять то, что ему, вечу, желательно, но бывало в состоянии выгнать из своего города князя, «показать ему путь», как тогда говорили, и на его место пригласить другого из того же княжеского рода. Жить и управляться без князя «не повелось», было не в обычае. Князь считался необходимым в правительстве, как главный судья и полководец. В тех случаях, когда он был плохим судьей или плохим вождем, путь ему и указывался. Киевляне изгнали от себя в 1068 году князя Изяслава Ярославича как плохого военачальника, который не только не сумел защитить землю от половцев, но еще, вопреки желанию горожан, отказался продолжать борьбу с ними. Причиной неудовольствия против Всеволода Ярославича было у киевлян то, что он не сам судил, а поручал суд пристрастным тиунам. Зато как дорожат киевляне князем, который умеет водить их ополчение к победе и справедливо держит суд: Владимира Мономаха они призвали к себе, нарушив правила княжеского старшинства, только за его справедливость и большие военные способности, и долго поминали добром этого князя, предпочитая иметь на столе своего города его потомков.

В лице Мономаха киевляне ценили князя, на которого во всем и всегда можно положиться, который сумеет словом или делом выпутаться сам и спасти город при тяжелых обстоятельствах; они ценили доступность и справедливость Мономаха, знали, что при нем люди всегда будут «доходити княжее правды», что он не даст «пакости деяти отроком ни своим, ни чюжим, ни в селех, ни в житех». Мономах был храбрый защитник земли и справедливый судья, ревностный хранитель мира внешнего и внутреннего; за это его и любили киевляне.

Вече правило волостью вместе и наравне с князем, и, конечно, строгого разделения власти веча и князя не могло существовать в то время. Люди тогда жили не по писаному закону, а по обычаю, одинаково обязательному и для князей и для народа, но не вносившему никакого строгого распорядка в течение дел. Можно говорить, что вече управляло волостью, но и князь тоже ею управлял; ход этих двух управлений и определялся обычаем, «стариной» и «пошлиной». При всегда возможных столкновениях немалое значение приобретало то, какие люди стояли во главе веча: очень ли рьяно стоявшие за самостоятельность веча или нет; пожалуй, еще большее значение имело то, каков был князь – легко или не легко поддающийся вечевому требованию, умеющий или не умеющий с ним ладить. Взаимные чувства народа и князя определяли все в их отношениях, как правителей. Любил народ князя, как, например, киевляне любили Мономаха или сына его Мстислава, и тогда никаких разногласий не возбуждалось; а был князь не по нраву народу в силу своего поведения или характера, и тогда столкновения его с вечем бывали часты и не всегда оканчивались благополучно для князя.

У князей был свой распорядок владения землей. Князья, потомки Рюрика, «володели» Русской землей всем родом, все сообща, и обыкновенно размещались в волостях по старшинству. Чем старше был князь, тем более выгодный и доходный город приходилось ему занимать. Умирал самый старший, занимавший киевский стол, на его место становился следующий за ним по старшинству, и за ним так, лествицей, передвигался по городам весь княжеский род. Но этот порядок скоро спутался. С ростом княжеского рода перестали ясно различать, кто из князей старше, кто моложе; поднялись нескончаемые споры из-за старшинства. Самые города с течением времени тоже нарушились в степени своей доходности: богатый прежде город становился беднее, и, по обычаю, старшему князю приходилось тогда покидать богатый младший город для бедного старшего. Все это и создало ту кровавую путаницу, которую принято называть временем княжеских усобиц.

В это-то смутное время веча городов и стали решительно высказываться в пользу тех князей, каких сами хотели иметь, мало считаясь с запутавшимся княжеским обычаем занимать города по старшинству. Когда умирал князь, горожане собирались на вече и сговаривались, кого из князей звать к себе, если ближайший по старшинству был не по нраву и если под силу было городу не допустить его к себе. Решив на вече, кого выбрать себе в князья, горожане посылали сказать пришедшемуся им по сердцу князю: «Поиде, княже, к нам! Нашего князя Бог поял, а мы хощем тебя и иного не хощем!» Когда князь приезжал в город, вече целовало ему крест на верность, а князь целовал крест перед вечем в том, чтобы ему «любити народ и никого же не обидети».

Так, например, рядились киевляне в 1146 году с князем Игорем, вместо которого на вече присутствовал, замещая Игоря, его брат Святослав.

– Ныне, княже Святославе, – говорили киевляне, – целуй нам хрест из братом своим (за брата своего): аще кому нас будет обида, то ты правя!

Святослав на это отвечал:

– Яз целую крест за братом своим, яко не будет насилья никоторого же.

Затем киевляне целовали крест Игорю.

В 1213 году сын умершего князя Всеволода Большое Гнездо, Ярослав, приехал в город Переяславль Залесский, созвал всех переяславцев и сказал им: «Братия переяславцы! се отец мой идя к Богови и вас отдал мне, а мене вдал вам на руце, да рците ми, братья, аще хощете мя имети себе, яко же иместе отца моего, и головы свои за мя сложити?» Переяславцы приняли князя Ярослава и целовали ему крест.

Заключая «ряд» с князем, горожане уговаривались, какой доход должен получать князь с города, как он должен судить, сам ли, или чрез тиунов своих, т. е. особых, князем назначенных судей; уговаривались далее о том, чтобы князь поручал управление отдельными частями страны мужам добрым и справедливым, и т. п.

По своей форме вече было непосредственным участием народа в управлении государством, а не чрез представителей. Участвовать на вече имел право каждый свободный взрослый и материально независимый горожанин. Но это право никого ни к чему не обязывало. «Людин» мог пойти на вече, а мог и не пойти, мог там стоять и молчать, мог и говорить, отстаивая полюбившееся ему мнение. Созывались веча, смотря по надобности: в одну неделю могло быть несколько вечевых собраний, а иной раз и в целый год не созывалось ни одного. Созывать вече имел право каждый «людин», но, конечно, пользоваться этим правом по капризу было опасно: можно было дорого поплатиться, и небольшие группы людей рисковали созванивать вече только тогда, когда были уверены, что вопрос, подлежащий вечевому обсуждению, важный вопрос, всем близок и всех интересует. Обыкновенно вече созывалось по почину городовой старшины или князя. Созывалось вече или по звону особого колокола, или чрез герольдов – бирючей. Сходилось на вече обыкновенно «многое множество народа», и, конечно, такие собрания могли помещаться только под открытым небом.

Во всех городах были постоянные места для вечевых собраний, но вече могло собираться и на других местах, если это почему-либо было удобнее. Так, в 1147 году киевляне собирались на вече раз под Угорским, другой – у Туровой божницы, несмотря на то что у собора Св. Софии было место, издавна предназначенное для вечевых собраний: там были даже поделаны скамьи, на которых вечники могли сидеть. Случалось и так, что горожане, резко разделившись в мнениях, собирали одновременно два веча в разных местах.

Особого порядка совещаний на вече не было. Как только соберется народ и наполнит площадь, так и начиналось обсуждение дела. Конечно, не все собравшиеся на вече в один голос говорили и решали все дела; из всего «многолюдства» выделялись наиболее решительные, смелые и лучше понимавшие дело, они-то и вели весь разговор.

Размещались на вече люди в некотором порядке. В середине, ближе к князю и епископу, к городской старшине, к посаднику и тысяцкому, собирались те, кто пользовался бо́льшим значением в городе или за свое богатство, или за услуги, или по преклонному возрасту. В этой сравнительно небольшой кучке и сосредоточивалось все обсуждение дела, а толпа присоединялась к какому-либо одному из мнений, и тогда оно торжествовало. Бывало, разумеется, и так, что толпа, возмущенная или раздраженная тем делом, которое обсуждалось, и пришедшая на вече с заранее решенным мнением, заставляла «лучших людей» принять то, что она принесла с собой, быть может, после долгих предварительных рассуждений по дворам и горницам. При таких условиях вече становилось иногда слишком шумным и беспорядочным сборищем, и тогда «людие, – по словам летописи, – (были) яко взбеснеша, или яко звери дикии, и речи слышати не хотяху, бияху в колоколы, кричаху и лаяху»…

При обсуждении дел никакого подсчета голосов не велось, и требовалось всегда или единогласное решение, или такое большинство, которое было бы ясно видно и без всякого подсчета голосов. Решение веча, таким образом, действительно исходило от всего города. Единогласие получалось мирным путем, если успевали сговориться и поставить на чем-нибудь одном; но если страсти разгорались, то дело решал не словесный бой, а кулаки и топоры. Никаких записей того, что происходило на вече, не велось; ни председателя, ни руководителя прений не было, по крайней мере летопись не указывает на существование их. Первый вопрос предлагался вечу обыкновенно тем, кто его созвал, т. е. князем, посадником или кем иным, а затем начиналось самое совещание. Есть указания в летописях, что люди богатые подкупали людей бедных для того, чтобы они своим говором и криком на вече заглушали речи противников и способствовали проведению мнений тех, кто подкупал их.

Так как на вечевых собраниях не требовалось присутствия определенных лиц в определенном числе, а нужно было только, чтобы присутствующие были горожане, то состав веча бывал очень непостоянен в своих решениях. Сегодня собрались в таком соотношении, что большинство высказывается за известную меру, а на завтра созвонили вече, собрались в большинстве противники принятого вчера решения, и вот принято вместо вчерашнего противоположное ему. Но даже и в тех случаях, когда вече собиралось однородное, оно настолько зависело от настроения духа подвижной массы своих членов, что очень легко меняло свои решения.

Кроме избрания князя, вече, как высшее правительственное учреждение, как правительство само, решало вопросы о войне и мире. Но вопрос о войне и мире решал также и князь. Как устраивались в этом вопросе обе власти? Дело в том, что князь и вече ведали войны, так сказать, различного характера. Если князь вел войну на свой страх и риск, то вече в нее не вступалось; если же князь требовал помощи горожан, то вершителем вопроса войны или мира становилось вече, и тогда оно имело решающий голос.

Летопись рисует нам не одну картину взаимоотношений князя и веча на почве вопросов войны и мира. В 1147 году шла борьба между старшим внуком Мономаха, Изяславом, и его дядей, младшим сыном Мономаха, Юрием. Старинные противники Мономаховичей, черниговские Ольговичи предложили союз Изяславу. Изяслав, рассказывает летопись, созвал бояр своих, всю дружину свою и всех киевлян, т. е. вече, и сказал им:

– Вот я с братией моей хотим пойти на дядю своего к Суздалю. Пойдут с нами и Ольговичи.

Киевляне на это ответили:

– Князь! Не ходи на дядю своего в союзе с Ольговичами, лучше уладь с ним дело миром. Ольговичам веры не давай и в одно дело с ними не вступайся.

– Они крест мне целовали, – ответил Изяслав, – и мы сообща порешили этот поход; не хочу менять моего решения, а вы помогите мне.

– Князь, – сказали тогда киевляне, – ты на нас не гневайся: не пойдем с тобой, мы не можем поднять руку на Владимирово племя. Вот если на Ольговичей, так с детьми пойдем.

Тогда Изяслав решил идти один с дружиной и охотниками, кликнув клич по них:

– А тот добр, кто по мне пойдет!

Воинов-охотников собралось много, и Изяслав двинулся в поход. Но киевляне оказались правы: Ольговичи нарушили крестное целование и изменили Изяславу. Положение, в котором очутился Изяслав, оказалось крайне опасным. Тогда он отправил в Киев двух посланцев, Добрынку и Радила. Посланцы явились к наместнику Изяслава, его брату Владимиру, и к киевскому тысяцкому Лазарю. С посланными Изяслав так говорил брату Владимиру:

– Брате! Еди к митрополиту и съзови кыяны вся, ать молвита си мужа лесть черниговскых князий!

Владимир поехал к митрополиту и созвонил, «повабил» киевское вече. И вот, повествует летопись, – «придоша кыян много множество народа и седоша у святое Софьи. И рече Володимер к митрополиту:

– Се прислал брат мой два мужа кыянины, ать (т. е. пусть) молвят братье своей.

И выступи Добрынка и Радило и рекоста:

– Целовал тя брат, а митрополиту ся поклонял, и Лазаря целовал, и кыяны вси.

Рекоша кыяне:

– Молвита, с чим вас князь прислал?»

Посланные изложили тогда то, что велел им сказать Изяслав, и от имени князя звали городское ополчение идти к Чернигову:

– А ныне, братья, поидета по мне к Чернигову; кто имеет конь, ли не имеет кто, ино в лодье: ти бо (т. е. черниговцы) не мене единого хотели убить, но и вас искоренити.

Таким образом, требуя помощи горожан, князь указывает, что теперь поход не его только личное дело, но и дело города.

Вече зашумело:

– Рады, что Бог избавил тебя и братий наших от великой напасти. Идем по тебе и с детьми, как ты того хочешь.

Но тут поднялся один человек и сказал:

– Хорошо. Пойдем за князем, но подумаем и вот о чем. У нас здесь сидит у св. Федора (т. е. в монастыре) враг нашего князя – Игорь. Помните, как восемьдесят лет тому назад отцы наши вывели не из монастыря, а из темницы князя Всеслава и посадили его на место Изяслава Ярославича, и что было, когда вернулся Изяслав. Как бы не случилось и теперь того же. Мы уйдем к Чернигову, а сторонники Игоря призовут его и сделают князем. Пойдем сначала убьем Игоря, а потом и двинемся к Чернигову.

Против этого предложения восстали митрополит и тысяцкий Лазарь; говорили против же старый тысяцкий Владимир и некто Рагуйло. Но толпа не слушала их и пошла убивать Игоря.

Война, начатая с согласия веча, прекращалась, если народ требовал заключения мира. В таких случаях вече властно говорило князю: «Мирися, княже, мы не идем!» – как сказало киевское вече князю Изяславу в 1179 году, перед приходом к Киеву князя Юрия Долгорукого.

Точно так же, если князь хотел мириться против воли веча, то слышал такой ответ: «Аще ты мир даси ему, но мы ему не дамы!» – говорили в 1177 году ростовцы своему князю Мстиславу Ростиславичу, требуя продолжения войны с князем Всеволодом Юрьевичем. Во время похода князю тоже приходилось считаться с желаниями городского полка. В 1178 году князь Всеволод не хотел брать приступом город Торжок. Это возбудило неудовольствие городского полка. «Мы не целоваться с ними приехали, – сказал полк, – они, князь, лгут Богу и тебе!» – и город был взят приступом.

Кроме вопросов избрания князя и заключения ряда с ним, а также вопросов войны и мира, вече принимало участие в законодательстве. Так, князь Ростислав учреждал епископию в Смоленске (1150), «сдумав с людьми своими», т. е. с согласия веча, и в уставной грамоте епископу на права и доходы было сказано: «да сего не посуживай никто же по моих днех, ни князь, ни людие», т. е. ни князь ни вече, которое признается здесь наравне с князем источником законодательного распоряжения. На вече решались вопросы международных сношений, особенно касавшиеся торговли, и в договорах наряду с властями, князем и епископом, прописывался весь город, все люди.

Так сосуществовали в правительстве киевских времен два начала – князь и вече. Сосуществование обеих властей покоилось на единении их, на их согласии, которое создавалось на почве нужды друг в друге и иногда оформливалось даже договором с крестным целованием. Права обеих частей правительства были в сущности одинаковы. Но князь, так сказать, существовал и проявлялся постоянно, вече же созывалось не всегда, действовало с перерывами. В силу одного этого такие постоянные дела, как суд, управление, конечно, должны были более сосредоточиваться в руках князя, и вече почти не вмешивалось в них. Оно требовало от князя правого суда, однако жаловаться вечу на суд князя было не в обычае. Но, оставаясь постоянно во главе текущих дел, князь не был избавлен от известного контроля своих деяний со стороны веча. Этот контроль устанавливался сам собой в силу гласности и несложности всех дел тогдашнего государственного строительства, а затем он обеспечивался участием лучших горожан, городской старейшины, в постоянном совете князя, в его думе с дружиной.

Торговый город на Руси X и XI веков был в то же время известной военной организацией; как купец тех времен был одновременно и воином и не мог быть купцом, не будучи воином, так и весь город был устроен на военную ногу. Для устройства торгово-военных экспедиций и артелей древнерусский город составлял полк, или тысячу. Эта тысяча делилась на сотни и десятки. Во главе всей тысячи стоял тысяцкий, во главе сотен и десятков – сотники и десятские; сообразно с этим делением и все управление и суд в волости распределялись по сотням и десяткам. Кроме тысяцкого, летописи упоминают еще одно высшее должностное лицо в городе – посадника. Можно думать, что посадником называли лицо, замещавшее князя в его отсутствие, как судью и управителя. Посадником, как и тысяцким, мог быть родственник князя, назначенный им на эту должность с согласия веча, или даже избранный прямо вечем человек из «людей», когда князя не было у города; летопись знает посадников и тысяцких, назначенных князем и без согласия веча. Тысяцкий, как можно думать по некоторым глухим указаниям летописи, был военным начальником, а посадник – гражданским управителем и судьей города и его волости. В смысле управления тысяча обнимала собою, очевидно, город и городскую околицу, которая к нему тянула; маетное ее население делилось на сотни и десятки. На обязанности тысяцкого, как кажется, лежала и охрана внутренней тишины и спокойствия города и его волости.

Посадники, тысяцкие, сотские были и из дружины князя и из наиболее уважаемых и влиятельных по своему богатству горожан. Богатые горожане в силу своего первенствующего положения руководили вечем, а вместе с тем и всею политической и хозяйственной жизнью города. Они были постоянными, оседлыми обитателями города, державшими в своих руках всю городскую силу, а князь со своей дружиной был обыкновенно временным явлением в городе; хозяйственное благополучие князя во многом должно было зависеть от первенствующих на вече и в городской жизни богатых горожан.

Князь в своих делах по суду и управлению, в силу уже одних личных удобств, должен был справляться с мнениями и желаниями этих «старцев градских». Об участии их в совете князя известно еще из времен Владимира Святого. Вместе с наемными слугами князя, с людьми, порядившимися ему на службу, с дружиной князя, старцы градские составляли княжескую думу. Летописец рассказывает, как Владимир Святой «по вся неделя (т. е. по воскресным дням) устави на дворе в гридьнице пир творити»; на эти пиры приглашались при князе и без князя бояре, младшие дружинники – «гридь», сотские и десятские и нарочитые мужи.

По летописи, вопрос о принятии христианства князь Владимир решил по совету с дружиной и старцами градскими. Участвуя в совете князя, городовая старшина тем и поддерживала единение князя с вечем; люди сильные и влиятельные, эти старцы градские, с одной стороны, могли властно заявлять князю желание и настроение веча, а с другой, подкрепляя своим авторитетом князя, в совете которого участвовали, они могли влиятельно ратовать за него на вече и поддерживать его перед народом.

Непосредственными помощниками князя в деле военном и в трудах мирного характера, по управлению и сбору дани и в суде, были его дружинники. Когда летописец рассказывает о русских князьях Х – ХII веков, ему всегда приходится вести речь и о дружине князей. И дома, в своей мирной деятельности, и на войне князь окружен дружиною; с дружиной, не со всей, конечно, а «в мале дружине», князь едет в гости к родичу или на богомолье в монастырь; с дружиной князь держит совет, «думает с ней», с ней пирует; идут на княжий двор возмутившиеся горожане «претися с князем», князь встречает их «седяще на сенях с дружиною своею». Дружинники – это близкие к князю люди, с ними он делит радость торжества и горе поражения; с ними он пирует свой свадебный пир, с ними же оплакивает умершего отца или жену. «Бе Володимер, – читаем в летописи, – любя дружину и с ними думая о строе земленем, и о ратех, и о уставе земленем».

Дружина делилась на старшую и младшую. Старшие дружинники именуются в летописи «княжи мужи» или «боляре»; младшие носят название «отроков», «детских» или зовутся словом варяжского происхождения «гридь». Княжим мужам и боярам князья поручали «посадничество» и «тиунство», т. е. наместничество в волостях и суд со сбором дани; старшие дружинники предводительствовали войском князя и были его ближайшими помощниками и советниками. Младшие дружинники составляли основу военной силы князя и по поручению князя могли занимать различные мелкие должности при его дворе и в управлении. И старшие и младшие дружинники были вольные слуги князя; они служили тому или иному князю, какому хотели, по уговору с ним, за определенное жалованье деньгами, землей или доходным местом. Вместе с князьями передвигались они из города в город, по мере того как передвигался по лествице старшинства сам князь. При этих переходах князей из волости в волость вольные люди могли и не переходить вместе с князем и, оставаясь на месте, вступали в дружину другого князя. Вступая на службу к князю, дружинник целовал крест на верность и добро своему князю.

Князь со своей стороны должен был держать в чести свою дружину, не жалеть для нее ничего и обо всем всегда думать и советоваться со своей дружиной. Считалось невозможным решать какое-либо дело соглашением одних князей без согласия их дружин. Если князь «не любил думы с мужами своими», то это ставили ему в упрек. «С мудрым думцею, – читаем в одном тогдашнем сказании, – князь высокого стола додумается, а с лихим думцею думает и малого стола лишен будет»; только тех князей «полки крепки и города тверды», у которых «дума добра». Добрый князь считал себя обязанным «любить и покоить» свою дружину, «являть» ей свою думу. Дружина Владимира Святого, как читаем в летописи, как-то выразила желание, чтобы князь приказал подавать на пирах золотую посуду, и Владимир исполнил это желание; заметив: «Сребром и златом не имам налести дружины (т. е. не добуду дружины), а дружиною налезу сребро и злато, якоже дед мой и отец мой доискался дружиною злата и сребра»… Из всего, что князь добывал войной и торговлей, значительную долю отдавал он своим дружинникам. Дружина в свою очередь дела князя считала своим делом и была готова сложить голову за доброго к ней князя. «Где твоя голова, князь, ляжет, там и мы свои сложим!» – отвечали Святославу его дружинники на призыв князя биться крепко с врагами и не посрамить земли Русской. Но, если князь замышлял какое-либо дело без ведома дружины, дружинники говорили своему князю: «О собе еси, княже, замыслил; а не едем по тобе; мы того не ведали».

«Князю принадлежал выбор советников: он мог изменять состав своего совета, но не считал возможным остаться совсем без советников»… Князь Мстислав отставил от службы двух своих дружинников за то, что их холопы украли коней из княжеского табуна. Отставленные дружинники, злобясь на Мстислава, наговорили другим князьям во время похода в степь, что Мстислав хочет схватить их. Те всполошились и потребовали от Мстислава, чтобы он поклялся крестом и Св. Евангелием, что не мыслит на них лиха. Мстислав спросил свою дружину, как ему быть? Дружинники посоветовали князю Мстиславу согласиться на крестоцелование и сказали при этом: «Ты, князь, прав перед Богом и людьми; тебе нельзя было того (т. е. измены братьям) без нас ни замыслить ни сделать, и мы все ведаем твою истинную любовь ко всей братии». Так дружина ручалась за правоту своего князя, потому что знала все его намерения; вот почему при решении споров князей, когда они целовали крест друг другу на мир и согласие, целовала крест и дружина мирившихся князей.

При княжеских дворах XII и XIII веков находился довольно значительный круг сановников; то были: тысяцкий с сотскими – начальник городского ополчения, дворский или дворецкий, печатник, стольник, меченоша, мечники, конюший, седельничий, покладник или постельничий, ловчий, ключники, тиуны, осменники и мытники, бирючи, подвойские.

Одни из них были дворцовые слуги невысокого чина, как видно по названию должностей; другие, напротив, составляли при князе высшее правительство. Тысяцкий и дворский принадлежали к «великим боярам», и в рассказах летописи они часто являются самыми видными и влиятельными сановниками. Высокое положение занимали также дворецкий, стольник, мечник, печатник. Часто упоминаются в летописях тиуны. Тиуны служили у князя по хозяйству во дворце и управляли его загородными селами; эти тиуны могли быть из холопов князя; но были еще правительственные тиуны, которым князь поручал суд и расправу в городах своего княжества, даже в столице: они считались в числе важных сановников с большою властью.

Свой двор, свою дружину князь содержал преимущественно тем, что он получал как правитель и защитник земли. Это были разные дани, судебные и иные пошлины. Сев на новом столе, князь размещал по городам и волостям княжества своих мужей и детских, оставляя некоторых при себе для разных правительственных и дворцовых надобностей.

Сами князья по своему происхождению были варяги, и дружины первых князей, конечно, состояли из варягов же. Потом, по мере того как князья все более ославянивались, ославянивались и их дружины, в состав которых стали входить лица и славянского происхождения и других народностей – финнов, хазар, поляков, торков, печенегов и половцев. Но еще долго-долго старые исконные дружинники любили указывать на свое варяжское происхождение, которое свидетельствовало о старинной службе князю в первых рядах его советников.

«Когда князь жил дома, совет собирался при нем, по-видимому, ежедневно, рано по утрам. Встретив молитвой восход солнца, сходив в церковь, князь садился “думать с дружиной” и “оправливал людей”, судил… Князь часто думал со своими мужами и в поле на походе или в стане под осажденным городом. Поход обыкновенно сопровождался рядом совещаний с боярами; князь не делал шага, не размыслив с дружиною, не поведав мужам думы своей и не спросив их совета. Предметом совещаний, о которых рассказывает летопись, чаще всего служили военные дела и отношение князя к братии, к другим князьям. Как оборонить землю Русскую от поганых, предпринять ли поход в степь или в другую русскую волость против соперника, какою идти дорогою, мириться ли с врагами, как поделиться волостями: все эти вопросы князья решали “сгадав с мужи своими”. В присутствии бояр князь творил суд и расправу, по совету с ними заключал договоры с иноземцами, издавал новые законы, делал предсмертные распоряжения о своем княжестве, изменял порядок княжеского преемства… Летопись иногда с живым драматизмом изображает ход думских совещаний, описывает поднимавшиеся на них прения, передает речи, какие держали бояре к князьям и князья к боярам, излагает возражения, какие вызывал князь со стороны думцев своим предложением. Князь или соглашался с боярами, или же ему “бяшеть нелюбо, еже ему тако молвять дружина”, и он поступал по-своему… Иногда совет разделялся и высказывались различные мнения; князь выслушивал обе стороны и решал вопрос, присоединяясь к одной из них. Ход дела осложнялся еще влиянием или прямым вмешательством других политических сил, с которыми должны были считаться князь и его думная дружина: городского веча, духовенства, союзных или служилых инородцев… В особо важных случаях присутствовал в боярском совете местный епископ или его наместник». Раз на таком совещании, обсуждавшем поход князя против его родича, уважаемый всеми игумен одного киевского монастыря никому не давал слова молвить в пользу похода, говоря: «Меньше греха нарушить крестное целование, чем лить кровь христианскую». Он созвал «весь собор иерейский», который сказал князю: «Мирись! берем на себя твой грех». Князь послушался собора и плакался об этом всю жизнь, замечает летописец.

Дружинники передвигались по областям, следуя за своим князем, по мере того как он подвигался по лествице родового старшинства из города в город. Но с половины XII века, когда на смену очередного по старшинству владения начинает устанавливаться иной порядок владения и князья больше начинают стремиться к тому, чтобы создавать себе свои личные владения, которые бы не выходили из нисходящего потомства каждого отдельного князя, боярство тоже становится более оседлым. Бояре начинают приобретать крупные земельные владения и прочно устраиваться в отдельных княжениях. Летопись начинает говорить о боярах киевских, черниговских, галицких. Эти бояре менее связаны с князем, заметно больше заботятся о своих владениях, о своем общественном положении в волости, забирают в свои руки вече, больше служат земле и своим выгодам, нежели князю. Тогда, со второй половины XII века, и вырастает в городах и волостях Русской земли новое боярское сословие, оседлые богатые землевладельцы. Падение торговли, замена этого, прежде главного, источника народного богатства земледелием, конечно, еще более усиливает положение в тогдашнем обществе землевладельческого боярства.

Так можно в общих чертах представить себе основу княжеско-вечевого и дружинного устройства правительства Русской земли в киевское время.

Главнейшие пособия: В.О. Ключевский «Курс русской истории» ч. I; Его же «Боярская дума древней Руси»; И. Линниченко «Вече в Киевской области»; В.И. Сергеевич «Вече и князь»; А.Е. Пресняков «Княжое право в древней Руси»; М.Ф. Владимирский-Буданов «Обзор истории русского права».

По мере того как создавалась Русская земля, усложнялись общественные отношения и возникало государство, постепенно вырабатывались и те правила общежития, которыми определяется отношение людей друг к другу, всех к каждому и каждого ко всем, на основе общей пользы и выгоды ради всеобщего мира и тишины; создавалось, другими словами, право страны, которое прежде всего и больше всего выражается в суде, разбирающем те столкновения отдельных лиц друг с другом, которые эти лица не в силах помирить своими средствами, и им приходится обращаться к той силе, власть и значение которой они признают. Пока государства не было и люди жили отдельными родами и племенами, судьей всех споров и разногласий, карателем всех преступлений и проступков был в роде – старейшина рода, в племени – старейшина племени, один или сообща с наиболее старейшими главами отдельных семей. Этот суд творился на виду у всех и сводился к тому, что устанавливал вину преступившего обычаи человека и отдавал его в распоряжение того, кто потерпел от обиды. Обычай установил и степень взыскания с виновного. Если виновный нанес кому-либо материальный ущерб, то должен был возместить сделанную им кражу, потраву, порчу скота или оружия равноценным из своего запаса; если виновный был убийцей, то сам платил жизнью, падая от руки родственников убитого. Таким образом в суде древних времен участвовали и лица, всеми признаваемые за судей, и сами судившиеся, потерпевшие, получавшие от суда право взыскать свой ущерб с обидчика.

Когда земли восточных славян распались на городовые области и в каждом городе во главе власти стали князья и веча, то князь и вече сделались источниками суда и расправы. С появлением варяжских князей суд делается даже более княжеским, чем вечевым. И наша летопись, когда рассказывает о призвании князей, отмечает, как главное назначение князя, держание суда людям. «Поищем себе князя иже бы володел нами и судил по праву», – говорили новгородцы, посылая гонцов к Рюрику и братии его. Суд становится доходной статьей князя, потому что за суд он получает особые взносы с ищущих суда, и потому, конечно, всячески старается это свое право суда сохранить только за собой и оградить его от всяких покушений со стороны веча. Это удается князьям; о суде в XI, XII веках мы читаем в летописях, как явлении княжеского обихода. Владимир Мономах в своем «Поучении» приказывает своим детям каждый день держать суд людям. Князь Ростислав хотел постричься в монахи, и печерский игумен уговаривает его не делать того, а лучше деяти свое княжеское дело – «в правду суд судити».

Князь сам, конечно, не мог судить все дела во всем княжестве и поручал обыкновенно вместо себя держать суд по городам своим наместникам – посадникам и управителям – тиунам. Эти доверенные князя, его тиуны, оставили по себе недобрую память. То обстоятельство, что суд являлся доходной статьей князя, которую он поручал в заведывание своим тиунам, за что давал им часть дохода, распаляло в них хищничество. Летопись, как только заговорит о тиунах, то больше всего рассказывает о том, как «начаша тиуны грабити, людей продавати, князю не ведущу». Такое поведение тиунов было столь обычно, что возникали вопросы: где им быть на том свете за их неправедное житие и поступки? Конечно, на тиуна можно было жаловаться князю; но, во-первых, частенько и сам князь был лаком до «кун», а во-вторых, это нам теперь легко говорить, что можно жаловаться князю, когда к нашим услугам организованный порядок жалобы, пути и средства сообщения, а ведь тогда часто за дверь своего дома нельзя было выйти без топора или рогатины в руках, всякое же путешествие являлось подвигом.

Каждую зиму князь отправлялся обыкновенно на «полюдье», т. е. за сбором дани с подвластных ему городов и местностей. Останавливаясь на погостах, куда отдельные семьи и роды свозили дань, князь тут же и творил суд. Дома, в том городе, где считалась резиденция, князь творил суд у себя на дворе, сидя на своем крыльце. Кругом собирались дружинники. На дворе задолго до появления князя толпились тяжущиеся и обвиняемые, свидетели и просто любопытные.

Один за другим подходили тяжущиеся и обвиняемые к крыльцу, рассказывали князю, в чем заключается тяжба, или какое преступление совершил обвиняемый, и князь, поговоря с дружинниками, выслушав хорошо знающих старые обычаи людей, стариков и свидетелей – «видоков» и «послухов», ставил свой приговор «по старине и по пошлине», т. е. по обычаю, какой пошел от предков. Кроме наказания, виноватая сторона платила штраф в пользу князя.

Писаного закона тогда не существовало, и приговор ставился на основании обычая, устно передававшегося от отца к сыну, из поколения в поколение. Обычай основывался на естественных побуждениях человеческой природы и мало считался с какими-либо нравственными ограничениями. Убьет кто-нибудь человека – близкие родичи убитого из естественного чувства мести стремились убить погубителя; побьют кого – побитый чувствует злобу и добивается возможности выместить ее на обидчике; украдут у кого-либо – потерпевший, понятно, старается отыскать вора, отобрать у него похищенное, да еще постарается причинить вору какое-либо зло, чтобы отвадить его от воровства.

Такого рода побуждения и легли в основу судебных обычаев древности. «Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь» – вот основной смысл их.

Принятие и распространение христианства нанесло решительный удар такому положению дела. Христианство учило людей любить друг друга, воздавать добром за зло, прощать врагов. Христианское учение говорило, что преступление – зло, нанесенное брату-человеку другим человеком, и есть не только ущерб, наносимый другому, и нарушение обычая людей, но и грех перед Богом.

Возник затем ряд житейских явлений, в которых с языческой точки зрения не было ничего злого или преступного, не было видимого ущерба или убытка, причиняемого злой волей, но по христианскому взгляду был грех; к числу таких проступков относятся: многоженство, обида слабого, развод, несоблюдение церковных правил, возвращение в язычество новокрещенных и др.

Судьями по такого рода делам стали епископы. Они, во-первых, судили всех людей по всем церковным делам; им подведомственны были, например, такие дела, как святотатство, развод и т. п.; во-вторых, их суду подлежали по всем делам все люди церковные, т. е. священники, монахи, клирошане, словом, все те, кто находился под покровительством церкви.

Первые епископы на Руси были греки, не знавшие русских судебных обычаев, а меж тем им приходилось судить по чисто-светским делам целые разряды людей.

Тогда-то вот, для сведение духовных судей, и потребовалось записать судебные обычаи. Первая запись обычных законов была сделана, вероятно, во времена княжения Ярослава, сына Владимира Святого, поэтому эти первые русские записанные законы и называются Ярославов суд, или Русская Правда, т. е. русский закон. «Соуд Ярославль Володимирица, правда роусьская» – так озаглавлен древнейший список Правды.

Существуют два основных текста Русской Правды – краткий и пространный. Краткий текст считается более древним и самостоятельным, нежели пространный. Правда древнейших списков не делится на статьи; мало того, отдельные предложения не отделены одно от другого никакими знаками препинания. Самые списки Правды дошли до нас в сравнительно очень поздних копиях, с большими описками и ошибками, внесенными переписчиками; повторения, пропуски, недописки, неясность изложения – обычны в списках Правды. Для уразумения текста древнейшей Правды ученые разбили его на статьи, руководствуясь смыслом их. Таких статей, или параграфов, в древнейших списках установлено 25. Пространные списки Правды испещрены заголовками, которые написаны в строку киноварью – красной краской. Статей в пространной Правде насчитывается до 159 по так называемому Троицкому списку конца XV века. Древнейшие списки Русской Правды, известные доселе, относятся к XIII веку. Читать Русскую Правду, особенно в краткой ее редакции, очень трудно. «Представьте себе рукопись, – говорит проф. В.И. Сергеевич, – написанную хотя и четко, но со словами не вполне написанными, а под титлами, со словами, не отделенными одно от другого, а поставленными слитно и без знаков препинания. Не только слова не отделены друг от друга и придаточные предложения от главных, но и главные от главных. Где прекращается мысль автора, что с чем слито и что от чего отделить – на это нет ни малейшего намека в рукописи. Это дело самого читателя».

Списки пространной Правды находят в Кормчих, т. е. списках церковных законов, в «Мерилах Праведных»[13], в летописях. Краткая Правда записана только один раз в Новгородскую летопись. То обстоятельство, что пространная Правда встречается в Кормчей и Мериле Праведном, и свидетельствует, кто и зачем ею пользовался: конечно, духовные судьи при разборе светских дел или тяжб.

Если бы Русская Правда была официальной записью закона, в нее, конечно, вошли бы статьи о таких судебных обычаях, которые являлись необходимой принадлежностью древнего суда даже в московское время. Одним из таких обычаев было «поле», т. е. судебный поединок тяжущихся, их драка оружием до смерти или тяжелой раны одного из бойцов, причем победивший и выигрывал тяжбу. Об этом обычае у русских знают греки и арабы X века, знает наше предание и позднейшая судебная практика московского времени. Но Правда молчит об этом обычае. Дело в том, что духовенство всегда восставало против этого языческого обычая; церковь даже наказывала епитимьей и покаянием поединщиков. Понятно, что она не могла в свое судебное руководство включить этот осуждаемый ею обычай и присуждать к нему тяжущихся.

Не найдем мы в Русской Правде и указаний на существование пыток и смертной казни. Тем не менее и пытка и смертная казнь были известны нашей древности. Только церковь, памятуя начала любви и всепрощения, лежащие в основе ее учения, не могла самостоятельно прибегать к этим кровавым обычаям и потому не включила их в свое судебное руководство. К тому же самые тяжкие преступленья, как душегубство и татьбу с поличным, церковный суд разбирал всегда с участием княжеского суда, который, вероятно, и произносил, когда этого требовал обычай, смертный приговор. Существовал, таким образом, обычай осужденного церковным судом предавать в руки светской власти и светского суда, если приговор должен был вести за собой казнь. В летописи есть указание, что христианские епископы первые указали князю Владимиру, только что оставившему язычество, на его право казнить разбойников. Эти разбойники были, вероятно, те ненавистники христианства, которые отказались принять крещение и скрылись в леса около Киева, откуда и повели борьбу с новокрещенами. Летопись рассказывает об этом так. Когда умножились разбои около Киева, то епископы пришли к князю Владимиру и сказали ему: «Вот умножились разбойники. Отчего не казнишь их?» Владимир ответил: «Боюсь греха!» Епископы же сказали ему: «Ты поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на милование; следует тебе казнить разбойников, но, конечно, испытывая вину их!»

Владимир отверг тогда виры, как назывался штраф за преступление, обычное наказание, которое несли по закону русскому преступники, и стал казнить их. Но это новшество вызвало недовольство в народе. Пришли тогда к князю опять епископы, но уже в сопровождении старцев градских, и сказали: «Рать многа; пусть лучше будет по-прежнему вира!» И Владимир сказал: «Пусть так будет!» – и восстановил обычай отцов и дедов.

С течением времени обычай забывался, самих обычаев накопилось так много, что трудно стало держать их в памяти; было и так, что давно возникшие обычаи не согласовались ни с позднейшими ни с новыми условиями жизни. При судопроизводстве происходила от всего этого путаница. Тогда и княжеский суд начал пользоваться записями судебных обычаев.

В дошедших до нашего времени списках Русской Правды, кроме записей старинных судебных обычаев, находим уставы и узаконения князей киевских – Ярослава, его сыновей, Владимира Мономаха.

Князья давали свои уставы, когда возникала в жизни такая потребность, которую в судебном отношении нельзя было подвести ни под один обычай. Так, например, сыновья Ярослава отменили под влиянием христианского учения кровавую месть; отменили они также убийство раба за оскорбление свободного человека; Владимир Мономах дал устав о взимании процентов по займам, более милостивый к задолжавшим.

В Русской Правде всякое дело называется «тяжбой», или «тяжей». В настоящее время то лицо, которое что-либо ищет на суде, которое вчинает дело, называется истец, а тот, против которого иск направлен, которое должно отвечать по тому, что с него ищут, называется ответчиком. Русская Правда и то и другое лицо называет истцами, так что при чтении ее трудно бывает иногда понять, об истце или об ответчике она говорит.

Суд времен Русской Правды никогда не начинает судить по собственному почину. Пострадавший, истец, должен был сам начать следствие, собрать свидетелей, улики и привлечь ответчика к суду. Так было даже в случаях убийства. Положим, находили около села мертвое тело. Если убитый был человек никому неизвестный, то никакого следствия и суда не было. Начать судебное дело могли только люди, близкие убитому, его родственники. Родственники убитого требовали от села или от улицы, в пределах которой было совершено убийство, помощи для разыскания убийцы, собирали «видоков», т. е. людей, видевших убийство или знавших о нем. Обвиняемый со своей стороны искал «послухов», свидетелей своего доброго поведения. Затем все шли на суд. «Послухов» надо было представить семь человек. При производстве суда случалось, что «видоки» и «послухи» «налезали», т. е. являлись сами. Опрос свидетелей и розыск покраденного так изображается в статьях Русской Правды:

«Если придет на двор (т. е. в суд) человек в крови или в синяках, то свидетеля ему не искать, а обидчик пусть платит продажу – 3 гривны; если же не будет на потерпевшем знаков, то пусть приведет свидетелей и пусть они покажут слово в слово с истцом, и тогда зачинщик заплатит обиженному 60 кун; а если придет в крови, да сам окажется зачинщиком и это подтвердят свидетели, то вменить ему в платеж (т. е. во взыскание) то, что его побили».

«Кто купит на рынке что-либо краденое, коня, одежду или скотину, тот пусть приведет в свидетели двух свободных мужей или мытника (мыт – пошлина); если он станет говорить, что не знает, у кого купил вещь, то идти за него тем свидетелям к присяге; истцу взять свою вещь, а с тем, что с той вещью пропало, проститься; ответчику же проститься со своими кунами, потому что не знает, у кого купил; а если впоследствии он узнает, у кого купил, то пусть возьмет свои куны; продавец же пусть заплатит хозяину вещи за то, что с ней пропало, да продажу князю».

Суд начинался с того, что следствие поверялось путем допроса истца и ответчика, их присяги, поединка, суда Божия между ними путем испытания их железом и водой. В заключение суд произносил приговор.

Клятва при присяге называлась тогда «ротою». По договору Олега с греками известно, что язычники клялись Перуном, слагая с себя щит и оружие. После утверждения христианства присяга заключалась в целовании креста и Евангелия при произнесении слов, призывающих имя Божие во свидетельство истины. Присягать могли и истец и ответчик. Отказ от присяги вел за собой обвинение. Если обе стороны шли на присягу, то спор их должен был разрешиться поединком. В некоторых случаях, не довольствуясь показаниями «послухов», тогдашний суд прибегал и к таким мерам, как испытание огнем или водою. Состояло это испытание в том, что обвиняемый, не сознающийся в своей вине, должен был взять голыми руками из огня кусок раскаленного железа или из котла с кипящей водой вынуть камешек. Если рука оставалась невредимой – обвиняемого оправдывали. Для решения спора между двумя сторонами, когда ни одна не хотела уступить, а показания свидетелей разнились, прибегали к жребию. Жеребья клались в определенном месте, и слепец должен был взять один из них. Оправдывали того, чей жребий попадался под руку слепому.

В тех случаях, когда у кого-нибудь украли какую-либо вещь и обокраденный находил ее у другого лица, а это лицо утверждало, что купило эту вещь у третьего, собственник вещи вместе с тем, у кого он находил ее, шел к тому, у кого держатель вещи купил ее; если этот продавец купил ее еще у кого-нибудь, то шли втроем к тому, у кого она была куплена продавцом, и т. д. до тех пор, пока не находили вора. Это хождение со двора во двор называлось «сводом». Обокраденный должен был производить его до суда, сам, и только в некоторых случаях судья давал потерпевшему на помощь при своде «отрока», т. е. низшего служителя при судье.

Исполнение приговора часто принадлежало торжествующей стороне: обиженный холопом свободный человек мог «бити его развязавше», несостоятельного должника кредитор прямо с суда сам уводил к себе домой или вел на торг для продажи, спорную вещь собственник сам брал у ответчика.

Главное содержание Русской Правды составляет определение деяний, которыми одно лицо причиняет другому вред физический или материальный. За некоторые из этих деяний закон полагает лишь вознаграждение в пользу потерпевшего, за другие, сверх того, еще и правительственную кару со стороны князя.

Русская Правда начинается с постановлений Ярослава и его сыновей относительно убийства; Ярослав ограничил право кровавой мести, оставив его только за ближайшими родственниками убитого, а сыновья Ярослава совсем отменили месть за убийство. Эти первые статьи гласят: «Ажь убьеть мужь мужа, то мьстити брату брата, любо отцю, любо сыну, любо браточаду, любо братню сынови; ожели не будеть кто его мьстя, то положити за голову 80 гривен аче будеть княжь мужь или тивуна княжя, ачели будеть русин, любо гридь, любо купец, любо тивун бояреск, любо мечник, любо изгой, любо словенин – то 40 гривен положити дань», т. е. если убьет муж мужа, то мстить брату за брата, либо отцу, или сыну, либо двоюродному брату, или племяннику; а если некому будет мстить за него, то положить за голову 80 гривен, коли будет (убит) княжой муж или тиун княжой; если же (убит) будет русин, или гридь, либо купец, либо тиун боярский, либо мечник, либо изгой, или словенин – то 40 гривен положить за него.

«По Ярославе же пакы съвъкупившеся сынове его Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их: Кеснячько, Перенег, Никифор, и отложиша убиение за голову, не кунами ся выкупати, а ино все яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша», т. е. после же Ярослава опять собрались сыновья его: Изяслав, Святослав, Всеволод, и мужи их: Коснячко, Перенег, Никифор, и отменили убиение за голову, но (установили) выкупаться кунами (т. е. деньгами); а иное все, как Ярослав судил, так и сыновья его уставили.

Штраф, который уплачивается по Русской Правде преступником-убийцей князю, назывался «вирой»; та сумма, которую преступник платил родственникам убитого, носила название «головничества»; если преступник не был убийцей и не причинил увечья, то штраф в пользу князя назывался «продажа», а вознаграждение потерпевшему – «урок».

Если село или улица, где было совершено убийство, не могла или не хотела выдать убийцу, то платила следуемый штраф сообща по раскладке; такой штраф назывался «дикая вира».

Конокрадство и поджог карались «потоком и разграблением»; это значит, что преступника выгоняли из села или из города и отымали у него имущество.

Штрафы взимались тогдашними деньгами – гривнами кун. Гривной кун называли тогда слиток серебра, обыкновенно продолговатой сплющенной формы.

Слово «гривна» значит фунт, а слово «куны» – деньги. Надо думать, что до появления серебра меновым знаком у славян были меха, по преимуществу куньи. Название куны осталось и для обозначения металлических меновых знаков. В разное время, сообразно тому, дешево или дорого на Руси было серебро, гривна кун имела не одинаковый вес. В X веке она равнялась приблизительно ¹/₃ фунта, в XI и начале XII века она весила даже ¹/₂ фунта, а к концу ХII и в XIII веке уже только ¹/₄ фунта. Серебро на Русь притекало путем торговли. X и XI века являются расцветом торговли Руси, поэтому серебра было много, и гривна кун весила ¹/₂ фунта. По мере того как торговля падала, привоз серебра становился меньше, оно дорожало, и соответственно уменьшался вес гривны кун. Гривна кун делилась на части – на 20 ногат, 25 кун и 50 резан; резана делилась на векши; эти названия – тоже воспоминание о том времени, когда драгоценными мехами пользовались и как деньгами. По Русской Правде можно видеть, что металлические и меховые меновые знаки были в ходу одновременно и одна меховая ногата равнялась 2¹/₂ куны серебряным. Владимир Святой первый из русских князей начал чеканить свою монету, явно подражая византийским образцам; чеканил свою монету и Ярослав Мудрый. Но эти первые опыты чеканки своей монеты вряд ли были широко поставлены, и Русь при этих князьях и долго после них в смысле денежных знаков употребляла «гривны», т. е. слитки серебра определенного веса. Название «гривна» произошло, как думают, от того, что первоначально носили серебряные обручи, как шейное – гривное – украшение; части ожерелья определенного веса и образовали гривны кун.

В Русской Правде точно и аккуратно расценено, когда и сколько должен платить обвиненный или неправый. Так, например, по Русской Правде за убийство полагалось:

За княжого отрока, или конюха, или повара – 40 гривен (за голову).

За сельского тиуна княжого или земледельческого – 12 гривен; за рядовича (наемного рабочего) – 5 гривен; столько же и за боярского (тиуна и рядовича).

За ремесленника и ремесленницу – 12 гривен.

За смерда (простолюдина) и за холопа – 5 гривен; за рабу – 6 гривен.

За кормильца (дядьку) – 12 гривен; столько же и за кормилицу, будет ли это холоп или раба.

Если кто ударит кого батогом, либо чашей, либо рогом, либо тыльной (тупой) стороной меча, то 12 гривен; а если (обиженный), не стерпев того, ударит мечом (обидчика), то вины ему в том нет.

Если кто поранит другому руку и рука отпадет или отсохнет, или поранит ногу, глаз или нос, то платит полувирье, 20 гривен, а потерпевшему за увечье 10 гривен.

Кто отрубит другому какой-либо палец – 3 гривны продажи (т. е. пени князю), а самому потерпевшему – гривну кун.

Если толкнет муж мужа, либо (рванет) к себе, либо (оттолкнет) от себя, либо по лицу ударит, или жердью ударит, а явятся двое свидетелей, то 3 гривны продажи; если же обвинять будут варяга или колбяга (т. е. иностранца), то должно выставить полное число свидетелей (против обидчика) и принести присягу.

Так же тщательно рассчитаны «уроки» и «продажи» за похищение чужого имущества. Например: за кобылу – 60 кун, за вола – гривну, за корову – 40 кун, за «третьяку», т. е. трехлетку (лошадь или корову) – 30 кун, за «лоньщину», т. е. двухлетку – полгривны, за теленка – 5 кун, за свинью – 5 кун, за порося – ногату, за овцу – 5 кун, за барана – ногату, за жеребца «оже не веседано нянь», т. е. неезженного – гривну кун, за жеребя – 6 ногат, за коровье молоко – 6 ногат. Это все урочные цены (или платежи потерпевшему за покражу) для смердов, которые (в случае воровства) платят еще продажу (или пеню) князю.

Так в Русской Правде оценено и переведено на деньги всякое преступное деяние. Оценивая назначаемые по Русской Правде наказания, проф. В.О. Ключевский говорит, что хотя Русская Правда и умеет отличать обиду, причиненную лицу, от ущерба, причиненного его имуществу, но и личную обиду рассматривает преимущественно с точки зрения хозяйственного ущерба. Она строже наказывает за отсечение руки, чем за отсечение пальца, потому что в первом случае потерпевший становился менее способным к труду, т. е. к приобретению имущества. Смотря на преступление преимущественно как на хозяйственный вред, Правда и карала за них возмездием, соответствующим тому материальному ущербу, какой они причиняли. Когда господствовала родовая месть, возмездие держалось на правиле: жизнь за жизнь, зуб за зуб. Потом возмездие перенесено было на другое основание, которое можно выразить словами: гривна за гривну, рубль за рубль. Это основание и было последовательно проведено в системе наказаний по Русской Правде. Правда не заботится ни о предупреждении преступлений, ни об исправлении преступной воли. Она имеет в виду лишь непосредственные материальные последствия преступления и карает за них преступника материальным же, имущественным убытком. Закон как будто говорит преступнику: «Бей, воруй, сколько хочешь, только за все плати исправно по таксе».

Эта такса, как видно из приведенных статей, разработана очень тщательно. За одни преступления полагается и штраф в пользу князя и возмещение убытка потерпевшему, а за другие – только потерпевшему. Это значит, что Правда различала преступления, грозившие целому обществу, от преступлений, наносивших ущерб только отдельному лицу, т. е. различала дела уголовные и гражданские, говоря на языке нашего времени и быта.

Гражданские дела – это те, где разбираются споры двух сторон из-за чего-либо, например, из-за наследства, из-за имущества и т. п. В гражданском деле нет преступника или обвиняемого, а есть только спорящие из-за права. В уголовных делах разбираются проступки лиц, причинивших вред окружающим. Например, убийство, составление подложного духовного завещания, кража – все это дела уголовные. В уголовном деле есть преступник и потерпевший. Дело суда – покарать преступника в возмездие за зло, причиненное им, и восстановить, насколько можно, нарушенную злой волей справедливость. В гражданском деле суд никого не карает, а только разбирает тяжбу, устанавливает право тяжущихся по закону на предмет их тяжбы и взыскивает разве только судебные издержки с тяжущихся.

В этом отношении интересны те статьи Русской Правды, в которых говорится о том, как наследуется имущество после умершего. Здесь определено, какая часть выдается вдове, детям и другим родственникам, когда наследство должно отойти к князю, кто разбирает на суде спор о наследстве и какое вознаграждение ему за это полагается.

Правда вникала в характер преступления и различала, например, преступления, совершенные в запальчивости, от тех, которые были следствием злого умысла. За убийство в ссоре она налагала меньшее наказание, нежели за разбой; если кто зарежет по злобе чужого коня или скотину, тот должен был уплатить урочную цену владельцу животного и платил усиленную «продажу» князю. Если кто у кого выдернет бороду или вырвет ус, то платит за обиду 12 гривен; за отрубленный же палец полагалось 3 гривны пени. Следовательно, заметное обезображение, хотя и менее тяжкое, наказывалось иногда более сурово, чем значительное сравнительно увечье.

Итак, в Русской Правде все сведено на деньги, на уплату деньгами или имуществом за понесенный вред. Плата покрывает все и является возмездием за преступление.

Понятия о преступлении, как о грехе не только перед людьми, но и перед Богом, задачи исправления преступника наказанием – нет в Русской Правде. Этот «закон русьскый» преследует совсем иные цели, поставленные ему тогдашней жизнью.

Идеалом жизни было в те времена «богатырство», когда человек был богат и силен, хорошо вооружен и имел много имущества, которым жил и торговал; и по Русской Правде имущество человека ценится дороже его здоровья и безопасности; одна пеня князю в 3 гривны кун и одно возмещение убытка – 1 гривна – грозит и за отсечение пальца и за покражу охотничьего пса на месте лова. Произведение труда для Правды важнее рабочей силы человека; поэтому имущественная безопасность, целость капитала, неприкосновенность собственности обеспечиваются в Правде личностью человека; если купец, торговавший в кредит, делался несостоятельным по своей вине, то кредиторы могли продать его в рабство; наемный сельский рабочий, получивший при найме от хозяина ссуду и обязавшийся за нее работать на хозяина, терял личную свободу и превращался в раба, полного холопа, за попытку убежать от хозяина не расплатившись.

По отношению к князю Правда делит все общество на два слоя: на княжих мужей и людей. «Княжими мужами» Правда называет тех, кто служит князю, составляет его дружину. Это были военные люди, которые дрались с врагом плечо о плечо со своим князем и помогали ему во всех делах его княжения; за это они получали жалованье и полное содержание от князя. «Людьми» Правда называет всех свободных жителей сел и городов. Люди несвободные, рабы, называются в Правде холопами. По Русской Правде холопов не всегда даже можно счесть за людей: Правда относится к ним, как к вещам или рабочей силе, находящейся в полном распоряжении хозяина; за убийство холопа Правда требует не виры и головничества, а «продажи» в пользу князя и «урока» в пользу хозяина, как за порчу чужой вещи; если же убийцей холопа был его хозяин, то он не нес никакого наказания, кроме церковного покаяния.

«Если холоп ударит свободного человека, да убежит в хоромы, а господин его не выдаст, то платит за него господину 12 гривен; а затем, если где тот обиженный встретит своего обидчика, который его ударил, то Ярослав установил было убить холопа, а сыновья его, по смерти отца, уставили денежный выкуп: взять с господина гривну кун за сором, либо разложить холопа и побить (но не убить)».

Холопами становились все взятые в плен, и это был тогда самый обильный источник холопства; затем холопами становились все неоплатные должники; дети холопов, «плод от челяди», конечно, тоже были холопы, и Русская Правда считает их одинаково с приплодом от скота собственностью господина, которая переходит к его наследникам.

Холопство могло возникать и по доброй воле. Русская Правда перечисляет три источника такого холопства обельного, или полного: 1) продажа себя в присутствии свидетеля хотя бы за полгривны, 2) женитьба на рабе и 3) поступление на службу к кому-либо тиуном или ключником без уговора о сроке службы – «тиуньство без ряду, или привяжет к собе ключ без ряду».

По имущественному состоянию Русская Правда различает бояр, смердов и наймитов, или ролейных закупов. Боярином Русская Правда называет богатого рабовладельца и землевладельца, обладающего большими количествами пахотной земли и лесных угодий. Это значит, что обладатель большого денежного капитала захватывал для пользования большие пространства земли, а подчиненные ему люди, его рабы и наймиты использовали эти земли в интересах своего хозяина. Такие бояре выходили и из среды княжеских дружинников, и из среды богатых горожан.

Но преимущественно называют тогда боярином служилого человека – «княжа мужа». Смердами Русская Правда называет людей, которые обрабатывали землю от себя, а наймитами, или ролейными (ролья – пашня) закупами, она называет тех земледельцев, которые селились на землях, занятых другими, брали у собственников земли ссуду на ее обработку и обязывались уплачивать свой долг как трудом, так и натурой. Это были полусвободные люди, которых известный хозяйственный неуспех легко превращал в холопов. Хозяин мог телесно наказывать наймита, на суде свидетельство наймита принималось лишь в очень незначительных случаях, даже за некоторые преступления, например, за кражу, наймит отвечал не сам, и пеню за него платил хозяин, в полного холопа которого наймит и превращался после этого.

Особенно тонко и отчетливо разработаны в Правде статьи, касающиеся различных имущественных сделок и обязательств. «Правда, – говорит проф. В.О. Ключевский, – строго отличает отдачу имущества на хранение – “поклажу” от “займа”, простой заем, одолжение по дружбе – от отдачи денег в рост из определенного условленного процента, процентный заем краткосрочный от долгосрочного и, наконец, заем – от торговой комиссии и вклада в торговое компанейское предприятие из неопределенного барыша, или дивиденда. Правда дает, далее, определенный порядок взыскания долгов с несостоятельного должника при ликвидации его дел, умеет различать несостоятельность злостную от несчастной. Что такое торговый кредит и операция в кредит – хорошо известно Русской Правде. Гости, иногородные или иноземные купцы “запускали товар” за купцов туземных, т. е. продавали им в долг. Купец давал гостю, купцу-земляку, торговавшему с другими городами или землями, “куны в куплю”, т. е. на комиссию для закупки ему товара на стороне; капиталист вверял купцу “куны в гостьбу”, т. е. для оборота из барыша».

Русская Правда содержит в себе ряд статей о взимании процентов. «Если кто отдаст куны в рез (т. е. в рост, или на проценты), или мед в настав, или жито в присып (т. е. с процентами), то следует ему ставить свидетелей: как он уговаривался, так ему и взять рост. Месячный рез за малое время брать по уговору; а если зайдут куны за год (и не последует в этот срок уплаты), то взять заимодавцу куны в треть (т. е. за две куны – третью, или 50 процентов), а месячный рез не считать; если же не будет свидетелей… то рчи ему тако: промиловал еси (т. е. промахнулся) оже еси не ставил послухов (свидетелей)». Мономах установил: 1) если кто взял три раза «куны в треть», то терял право на получение самого капитала, и 2) понизил проценты по займам, установив брать 20 %.

Таким образом Русская Правда является выражением и отражением таких интересов, которые могли выработаться в обществе, главным занятием которого является торговля. В Правде все переведено на деньги, за преступление она наказывает денежными взысканиями, самое преступление рассматривается ею только как хозяйственный ущерб, который виноватый должен возместить. Сложиться такие законодательные постановления, конечно, могли только в большом торговом городе, все интересы жителей которого являются так или иначе связанными с торговлей. Если бы мы не знали по другим источникам, какое значение в жизни Руси X–XII веков имела торговля, то характер сохранившихся в Русской Правде законов заставил бы нас это почувствовать.

Главнейшие пособия: Н.Л. Дювернуа «Источники права и суд в древней России»; М.Ф. Владимирский-Буданов «Обзор истории русского права»; Его же «Хрестоматия по истории русского права», вып. I; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; В.И. Сергеевич «Лекции и исследования по древней истории русского права», т. I; М.А. Дьяконов «Очерки общественного и государственного строя Древней Руси»; Н.А. Максимейко «Опыт критического исследования Русской Правды».

В летописи под 6562 годом от сотворения мира, а от Рождества Христова под 1054-м, читаем: «Преставися великый князь русьскый Ярослав». Далее летопись повествует, как Ярослав, лежа на смертном одре, призвал к себе своих сыновей и сказал им: «Вот я отхожу от этого мира, дети мои! Любите друг друга: ведь вы братья родные, от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то Бог будет с вами; Он покорит вам всех врагов ваших, и будете вы жить в мире; если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую приобрели они трудом своим великим. Так живите же мирно, заботясь друг о друге. Свой стол, Киев, поручаю вместо себя старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как меня слушались; пусть он будет вам вместо меня; Святославу даю Чернигов, Всеволоду – Переяславль, Игорю – Владимир Волынский, Вячеславу – Смоленск»… Ярослав наказал затем сыновьям «не преступати предела братня, ни сгонити». Потом, обратясь к старшему сыну, Изяславу, прибавил: «Аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помогай его же обидять».

Трудно сказать, какой порядок княжеского владения существовал на Руси до Ярослава. Родоначальник русских князей, Рюрик, был призван княжить вместе с братьями, «с родом своим». Кажется, это начало, княжение родом, и легло исстари в основу княжеского владения на Руси киевских времен. Как скоро у князя подрастало несколько сыновей, каждый из них получал от отца какую-нибудь волость в княжение. Святослав, оставшийся после отца своего Игоря малолетним, еще при жизни его княжил в Новгороде. Сам Святослав, собираясь в поход против болгар, роздал волости трем своим сыновьям в княжение. Сыновья Владимира Святого тоже получили от отца волости. Можно подметить, что и после смерти отца известная зависимость младших от старшего не нарушалась. Когда по смерти Владимира Святого дружина стала советовать одному из младших князей, св. Борису, занять киевский стол помимо старшего его брата Святополка, то Борис отвечал: «Не буди мне възняти рукы на брата своего старейшего; аще и отец ми умре, то сь ми буди в отца место». В 1024 году Мстислав одержал победу над старшим своим братом Ярославом, но не хотел взять киевское княжение мимо старшего и послал сказать побежденному: «Сяди Кыеве, ты еси старейшей брат!..»

Ярослав был последним «самовластцем Рустей земли», державшим «власть русскую всю». По смерти его единовластие более уже не повторяется, потому что род Ярослава размножается все более и более, и княжеская власть в Русской земле постоянно делится и переделяется между подрастающими князьями. В этих бесконечных переделах можно установить существование известного порядка, на основе которого эти переделы происходили. Порядок этот основывался на «родстве» князей, на их общем происхождении от одного родоначальника, и устраивался на степени старшинства князей по отношению к родоначальнику. Таким образом можно представить себе, что князья, потомки Рюрика, княжили в Русской земле всем родом, имея старшего во главе. Все вместе, целым родом, охраняли они Русскую землю от ее врагов; все одинаково «творили суд и правду людем» каждый в своей волости. При жизни отца сыновья его сидели князьями в главных городах земли. Когда князь-отец, старший во всем княжеском роде, умирал, на его место становился следующий по старшинству князь. Он становился для всех «в отца место». Как отец, старший князь должен был блюсти выгоды всего рода, думать и гадать о Русской земле, о своей чести и о чести всех родичей. «А ты, брате, в Володимери племени старей еси нас, – говорили младшие князья, обращаясь к старшему, – а думай, гадай о Русской земле, и о своей чести, и о нашей!»

Старший князь должен был разбирать ссоры младших и мирить их, наблюдал, чтобы каждый князь сидел в своем городе и не зарился на братнее добро; старший князь заботился об осиротелых семьях князей, выдавал сирот-дочерей княжеских замуж и женил сирот-сыновей.

Младшие князья должны были оказывать старшему глубокое уважение и покорность, иметь его себе отцом «в правду», «ходить в его воле», являться к нему по первому зову, выступать в поход, когда старший велит.

Младший князь, как тогда говорили, «ездил подле стремени старшего», «был в его воле», «смотрел» на него. «Ныне, отче, кланяютися, прими мя, яко сына своего… тако же и мене, – говорил младший, обращаясь к старшему, – ать ездить (сын твой) подле твой стремень по одной стороне тобе, а яз по другой стороне подле твой стремень еждю всими своими полкы».

Но если младший должен был иметь старшего отцом «в правду» и слушаться его, как отца, то и старший был обязан любить младшего, как сына, «иметь весь род, как душу свою».

Старший князь был старшим для князей, а не для земли, т. е. не был государем над всей землей. Он княжил в Киевской области, как другие князья княжили в своих областях. Князья почитали в нем старшего, но независимо от него творили суд и правду людям в своих княжениях. Связанные единством происхождения от одного родоначальника, князья твердо помнят, что они братья, так братьями они всегда и именуют друг друга. Волости Русской земли в общем были однородны по племенному составу, прочно связаны одна с другой хозяйственным и торговым интересом, народ везде исповедывал одну религию, вся земля имела одно общее церковное устройство, с митрополитом киевским во главе. Это была одна земля, в разных областях которой княжили князья одного рода, называвшие себя братьями и помнившие, что они должны все вместе, но каждый держа свою волость, «думать и гадать» о всей Русской земле, «поборать за все христианы», «блюсти Русскую землю и иметь рать с погаными».

Обыкновенно, сделавшись старшим, князь «делал ряд» с младшими о том, кому в каком городе сидеть. Дела, касавшиеся всех князей, какие-либо предприятия сообща, обсуждались князьями предварительно на съездах, которые созывались старейшим, и тут старший князь был скорее председателем съезда, и все дела вершились с общего согласия.

Старейший в княжеском роде князь стал впоследствии называться великим. Слово великий значило в то время – старший.

Когда князь-отец умирал, то старший его сын заступал место отца, становился старейшим князем только в том случае, если у покойного не оставалось в живых брата. Но все же сыновья умершего великого князя становились выше своих двоюродных братьев, считались братьями своих дядей, переходили в высший ряд в роде, переходили как бы из внуков в сыновья, потому что над ними не было больше деда, и старшина рода, великий князь, был им отцом; дядья так и зовут своих старших племянников братьями.

Дети младших братьев покойного великого князя, двоюродные братья его сыновей, оставались по-прежнему на степени внуков, потому что над ними по-прежнему стояли две степени: 1) старший в роде, их старший дядя, который, как великий князь, в отца место их отцам, и 2) их собственные отцы.

Таким образом мало-помалу все молодые князья через старшинство своих отцов и свое сами приближались к старшинству в роде и достигали великого княжения.

Но если какой-нибудь князь умирал раньше, чем до него доходила очередь сделаться старшим в роде, великим князем, то дети такого князя оставались навсегда в степени внуков. Каких бы почтенных лет ни достиг такой князь, отец которого умер, не бывши великим князем, над ним все равно всегда стояли две степени родства: его дядя, брат покойного отца, который, став великим князем, делался «в отца место» своему осиротелому племяннику, и сыновья великого князя, двоюродные братья по родству осиротелому князю, которые становились теперь как бы его дядями. Дети же этих сыновей, внуки великого князя, по степени княжеского старшинства оказывались на одной степени с преждевременно осиротелым князем.

При этих условиях такие князья, сыновья отцов, умерших не на великом княжении, никогда не могли достичь старейшинства и выпадали из очереди, становились, как тогда говорили, «изгоями».

Такой порядок восхождения до великокняжеского стола по старшинству принято называть очередным, или лествичным восхождением (от слова «лествица», т. е. лестница).

Таким образом князья, потомки Рюрика, княжили в Русской земле на основании известного порядка. Этот порядок никаким законом укреплен не был, но жил твердо в сознании и самих князей и народа. Княжить в условиях соблюдения очередных правил значило для князей княжить «с правдою», т. е. по праву; нарушение правил они называли «насильем». Суть порядка княжеского владения заключается в том, что князья по смерти старшего князя не разделялись между собой раз навсегда и не передавали своим детям доставшихся им областей. По смерти старшего они передвигались из одной волости в другую, следуя лествице старшинства. «Яко же от прадед наших лествицею кождо восхождаше на великое княжение киевское, сице и нам и вам лествичным восхождением взыти, кому аще Господь Бог даст…» – читаем в описании одного столкновения князей.

Старейший в роде, великий князь всегда сидел в самом обширном и богатом городе тогдашней Руси – в Киеве. От него же обыкновенно зависел и верхний конец великого водного пути, Новгород. Кажется, было в обычае, что великий князь посылал княжить в Новгород своего старшего сына.

Когда умирал старший в роде, великий князь, сидевший в Киеве, на его место должен был перейти следовавший за ним по старшинству князь, княживший во втором по значению и доходности городе страны. Таким вторым городом долгое время считался Чернигов. На место второго должен был передвинуться третий по старшинству князь, княживший до того в третьем по богатству и доходности городе, и т. д.

Таким образом, можно думать, существовало требование, чтобы всякий князь, подымаясь на одну ступень выше по лествице родового старшинства, получал и более богатый город, соответствовавший этой степени старшинства.

Этот порядок княжения всем родом и размещения князей в городах земли по степени старшинства и доходности городов в конце концов, с ростом княжеского рода и изменением доходности городов, привел к большой запутанности княжеских отношений в киевское время. Читая рассказы летописи о событиях X–XIII веков, только и узнаем, как князья заводят злые раздоры из-за «малых слов», по выражению «Слова о полку Игореве», ссорятся друг с другом, заводя «которы» и «коромолы», один князь идет войной на другого, выгоняет соперника из того или иного города, самый город грабит, уводит множество пленных, не оставив в городе «ни челядины ни скотины», садится сам на место выгнанного, но тот с другими князьями выгоняет, в свою очередь, обидчика, берет его в плен и ослепляет или подсылает к нему убийцу; нередко князья сами наводят «поганых» на Русскую землю, отдавая им на разграбление волости своих врагов. «Плакали» тогда города, «тужила» земля, по образному выражению «Слова».

Вот события, которые наполняют историю Русской земли тех времен. Чтобы лучше понять причину этих кровавых княжеских усобиц, надо посмотреть, что произошло на Руси по смерти Ярослава.

Сыновья его по смерти отца разместились по городам, как указал им отец. Старший, Изяслав, стал княжить в Киеве и Новгороде. В его руках находились, следовательно, оба конца великого водного пути, а вместе с тем и все нити русской торговли. Это делало Изяслава самым богатым и могущественным из князей и позволяло ему с честью держать свое старшинство. Второй сын Ярослава, Святослав, занял второй по достоинству город, Чернигов; к нему же отошел примыкавший к Черниговской земле по Оке Муромо-Рязанский край и отдаленная Тмутаракань – область по азовскому побережью. Третий Ярославич, Всеволод, стал княжить в Переяславле; ему принадлежал, кроме того, Суздальский край и Белозерская окраина по верхнему Поволжью. Четвертый Ярославич, Вячеслав, стал княжить в Смоленске, а пятый, Игорь, во Владимире-Волынском. Кроме сыновей, у Ярослава был еще внук Ростислав, сын старшего его сына Владимира, умершего еще при жизни Ярослава. Ростислав, в силу того, что его отец умер, не быв великим князем, становился изгоем, выпадал из лествицы старшинства; братья дали ему в княжение дальнюю Ростовскую область. Земля и княжения распределились, значит, между наследниками Ярослава так, что каждому князю достались и земли старые, близкие к Киеву, как средоточию и политической и хозяйственной жизни страны, и земли новые, дальние; у каждого князя был столицей старый торговый город, лежащий или на самом великом водном пути, или вблизи от него; затем у каждого была земля-колония, которая поставляла в этот город весь тот товар и продукт, которым и князь и горожане могли торговать.

Но весь этот распорядок старшинства княжих столов и городов по их богатству оказался очень неустойчивым; этот порядок, можно сказать, был нарушен немедленно после того, как установился.

Четвертый из сыновей Ярослава, Вячеслав, княживший в Смоленске, умер скоро после того, как установился порядок владения волостями. На его место передвинулся из Владимира-Волынского пятый Ярославич, Игорь. На место Игоря старшие Ярославичи перевели старшего из внуков Ярослава, старшего своего племянника Ростислава Владимировича. На этот раз они как будто не сочли его изгоем. Через три года после этого умер Игорь Ярославич. Ростислав ожидал, что теперь он перейдет в Смоленск, но дяди не отдали ему Смоленска, как не отдали его и детям Вячеслава и Игоря, считая их изгоями.

Ростислав, воинственный и предприимчивый князь, решил пересилить свою изгойскую долю, собрал дружину и захватил Тмутаракань. Около этого же времени полоцкий князь Всеслав, внук Владимира Святого и Рогнеды, княживший в Полоцке после своего отца, которому Полоцк был дан еще Владимиром Святым, напал на Новгород, разграбил город, снял даже колокола храма Св. Софии. С трудом одолели старшие Ярославичи Всеслава, взяли его обманом в плен и посадили его в Киеве «в поруб», т. е. в тюрьму. Ростислав скоро умер в Тмутаракани. На время все успокоилось.

В 1061 году, как читаем в летописи, «придоша половци первое на Русскую землю воевать». Это была очередная волна новых кочевников, нахлынувшая из дальних азиатских степей в степь южнорусскую на смену печенегам и только что, в 1060 году, уничтоженным русскими князьями торкам. В 1068 году половцы разбили русских князей и рассыпались по всей южной Руси, неся всюду огонь, смерть, гибель. Князья затворились по городам. Киевляне потребовали у великого князя Изяслава коней и оружия, говоря: «Половцы рассеялись по земле; дай нам, князь, оружие и коней, хотим еще биться с ними!»

Изяслав не согласился. Тогда вече зашумело, закричали, что не надо князя Изяслава, пусть Всеслав будет князем. Киевляне освободили из темницы Всеслава и «поставили его среди двора княжа», т. е. провозгласили его князем. Изяслав убежал в Польшу. Меж тем половцы, опустошая Русь, дошли до Чернигова. Здесь их встретил Святослав, князь черниговский, и разбил. Половцы бежали в степь, и земля очистилась. В Киеве княжил Всеслав.

Изяслав, конечно, не хотел оставаться изгнанником. С помощью польского короля Болеслава двинулся он на Киев. Всеслав, ожидая, что Изяславу помогут братья, Святослав и Всеволод, бежал в Полоцк. Киевляне собрали вече и послали сказать Святославу и Всеволоду: «Мы дурно сделали, что прогнали своего князя, и вот он теперь ведет на нас польскую землю; ступайте в город отца вашего; а если не придете, мы сожжем город и уйдем в греческую землю!» – «Мы пошлем сказать брату, – отвечал киевлянам Святослав, – что если он придет с ляхами губить вас, то мы пойдем против и не дадим погубить отцовского города, а если хочет прийти с миром, то пусть идет с малою дружиной». Изяслав послушался братьев и пошел в Киев «в мале дружине». Наперед он послал сына своего Мстислава. Мстислав, заняв город, распорядился перебить тех киевлян, которые освободили Всеслава. Изяслав преследовал сторонников Всеслава, и даже преп. Антоний, друживший с Всеславом, вынужден был бежать из Киева. Погибло много народу, совсем непричастного к вражде Изяслава с Всеславом. В Киеве поднялся ропот на великого князя Изяслава; с братьями Святославом и Всеволодом он тоже рассорился, и кончилось дело тем, что ему снова пришлось покинуть Киев. Изяслав бежал за границу, к императору Генриху IV. В городе Майнце Изяслав молил императора помочь ему и обещал за это признать его верховенство над собой и Русской землей. Но император не был в силах оказать Изяславу действительную помощь. Тогда Изяслав отправил в Рим своего сына просить помощи у папы Григория VII и за это обещал подчиниться апостольскому престолу. Но папа тоже не мог оказать Изяславу никакой действительной помощи. Пока Изяслав пропадал в чужих краях, его место в Киеве занял следовавший за ним по старшинству брат, Святослав черниговский. Святослав и княжил в Киеве до своей смерти в 1076 году.

По смерти Святослава вернулся Изяслав и опять стал княжить в Киеве. В 1078 году Изяслав погиб в борьбе с племянниками своими, сыновьями Святослава, которых он выгнал из городов, данных им отцом. В Киеве вокняжился тогда третий сын Ярослава, Всеволод.

Всеволод был последним, оставшимся в живых из сыновей Ярослава. Вторым по старшинству следовал за ним старший из внуков Ярослава, т. е. сын Изяслава, Святополк. Всеволод послал его княжить в Новгород, а в Чернигове посадил сына своего Владимира, прозванного Мономахом, третьего по старшинству внука Ярослава. Второй же по старшинству внук, старший сын Святослава, Олег, остался без города. Всеволод счел его изгоем и не хотел дать ему Чернигова. Всеволод припомнил, что Святослав занял киевский стол при жизни старшего брата, которого он же и прогнал, значит, занял киевский стол незаконно и умер раньше старшего брата. Следовательно, если бы Изяславу не пришлось покинуть Киева, Святослав никогда не попал бы на киевский стол, и тогда дети его были бы несомненными изгоями. На этом-то основании Всеволод и не дал Чернигова старшему сыну Святослава.

Но в таком поступке Всеволода было много спорного; особенно не могли согласиться с ним сыновья Святослава. Ведь их отец сел в Киеве потому, что Изяслава не было, он убежал, и одно время все могли думать, что он погиб. Святослав занял место Изяслава, как старейший после него князь; сам Всеволод признавал старейшинство Святослава, а тем самым и старейшинство сыновей Святослава над своим сыном. Святославичи не хотели считать себя изгоями и заявили свои права на старшинство перед сыном Всеволода – Владимиром Мономахом. При жизни Всеволода Святославичи не осмеливались поддерживать свои притязания оружием, но, когда Всеволод умер, они подняли оружие на братио за свое старшинство.

По смерти Всеволода Киев и старейшинство отошли к старшему внуку Ярослава, сыну Изяслава, Святополку, княжившему до того в Новгороде. В Чернигове остался Владимир Мономах. Вот тут-то Святославичи, считая себя старше Всеволодовича Мономаха, потребовали, чтобы в Чернигове сел старший сын Святослава, а Владимир Мономах занял менее важный город. В 1094 году Олег Святославич привел с собой половцев и осадил Мономаха в Чернигове. Мономах долго отбивался, но дружины у него было мало, и он должен был уступить Чернигов Олегу, а сам пошел княжить в Переяславль. Приведенные Олегом половцы грабили и опустошали землю. У Олега продолжались нелады со Святополком и Мономахом.

Поднялись и князья-изгои, сыновья младших сыновей Ярослава, которые перемерли раньше своих старших братьев, не достигши киевского стола. В свое время Всеволод успокоил их тем, что дал им небольшие города, теперь они потребовали большего.

Было кровопролитье по всей земле и не стало порядка. Старший князь, Святополк, был человек слабый и бесхарактерный; его никто не слушался и не уважал, потому что он постоянно вмешивался в ссоры и «коромолы» младших князей и держал слишком явно сторону одних против других, руководствуясь корыстью и личными расчетами.

После смуты, длившейся четыре года, князья решили, наконец, покончить все распри миром, уладив все с общего согласия. Ради этого все спорившие съехались в городе Любече (1097). «Зачем губим Русскую землю, поднимая сами на себя вражду? – говорили князья. – А половцы землю нашу разоряют и рады, что между нами идут усобицы. Станем же теперь жить в одно сердце и блюсти Русскую землю».

Так как вражда пошла оттого, что Святославичам не дали тех волостей и того места по старшинству, на какое они имели право, как сыновья второго сына Ярославова, то князья, чтобы установить мир и тишину в земле, признали права Святославичей на старшинство перед Мономахом и отдали черниговское княжение старшему Святославичу. За князьями-изгоями утвердили данные им еще Всеволодом города на Волыни и постановили – пусть каждый князь держит отчину свою, т. е. сидит на том столе, какой занимал его отец. Святополк остался в Киеве, где княжил отец его Изяслав, сыновья Святослава получили Чернигов, а Владимир Мономах стал княжить в Переяславле, городе отца своего Всеволода; дальние земли распределили между собою так же, как было при отцах их. Уладившись, князья целовали крест блюсти уговор.

– Если теперь кто-нибудь из нас подымет оружие на другого, – говорили они, – то мы все встанем на зачинщика, и крест честной будет на него же.

Все повторили:

– Крест честной на зачинщика и вся земля Русская!

Затем князья братски перецеловались и разъехались по своим княжениям.

Мир длился недолго. Одному из князей-изгоев, Давиду Игоревичу, показалось, что другой князь-изгой, Василько Ростиславич, не только получил лучшую волость, но еще думает присвоить себе и волость Давида.

Василько был известен своей предприимчивостью и воинскою отвагою, но он был человек честный и неспособный на клятвопреступление. Однако Давид все-таки стал говорить киевскому князю Святополку, что Василько замышляет зло против него, Давида, не спроста и не сам от себя, а умыслил вместе с Владимиром Мономахом, которому хочется выгнать из Киева Святополка и сесть на его место. Святополк поверил, допустил Давида не только схватить врасплох Василька, когда тот приехал на богомолье в Киев, но и ослепить несчастного князя.

Весть об этом преступлении всполошила всех князей. Мономах, когда узнал, что Василько ослеплен, ужаснулся, заплакал и сказал: «Такого зла никогда не бывало в Русской земле, ни при дедах ни при отцах наших». Все князья поднялись на Святополка, попустителя зла. Готова была разгореться жестокая война, но киевляне умолили старших князей не враждовать. «Молим вас, не губите Русскую землю, которую отцы и деды ваши собрали трудом своим великим, – говорили киевляне князьям, – ведь если начнете воевать между собою, половцы снова придут на нашу землю и опустошат ее всю». Изгои между тем начали резню. Старшие князья заставили было Святополка схватить Давида и прекратить тем борьбу князей-изгоев. Но Святополк не сумел этого сделать, был разбит Давидом и бежал в Киев.

Тогда князья опять решили съехаться и устроить порядок. Съезд состоялся в городе Уветичах, или Витичеве (1100). Собрались Святополк, Владимир Мономах и Святославичи. Пришел и зачинщик зла, Давид Игоревич. Он дерзко спросил собравшихся князей:

– Зачем меня призвали? Вот я! Кто на меня жалуется?

Владимир Мономах отвечал ему за всех:

– Ты сам присылал к нам: хочу, говорил, братья, прийти к вам и пожаловаться на свою обиду; теперь ты пришел и сидишь с братьями на одном ковре, что же не жалуешься? На кого тебе из нас жалоба?

Давид не отвечал на это ни слова.

Тогда все князья встали, сели на коней и разъехались по своим шатрам, каждый к своей дружине, а Давид сидел один: никто не хотел быть с ним и никто не пускал его к себе.

Посоветовавшись, князья послали к Давиду доверенных дружинников и велели сказать ему от имени всех князей:

– Не хотим дать тебе стола владимирского (на Волыни), потому что ты бросил нож между нами, сделал то, чего не бывало доселе на Русской земле; мы тебя не посадим в темницу и не сделаем тебе никакого другого зла, а ступай садись в Бужске и Остроге.

У Давида, следовательно, отняли лучшую волость и дали незначительную и бедную. Василько же остался княжить в своем городе и, хотя слепой, не раз еще водил свои полки против ляхов и возвращался победителем.

В начале 1113 года Святополк умер. С его смертью старшинство в княжеском роде и киевский стол должны были перейти к старшему Святославичу. Но потомство Святослава не пользовалось любовью киевлян, и они не захотели принять Олега Святославича, разграбили двор тысяцкого Путяты, державшего сторону Святославичей, и послали сказать Владимиру Всеволодовичу Мономаху, чтобы он шел княжить в Киев.

– Приходи, князь, в Киев, – говорили Мономаху посланные, – если же не придешь, то знай, что много зла сделается: ограбят не один уж Путятин двор, а пойдут и на княгиню Святополкову, на бояр, на монастыри, и тогда ты, князь, дашь Богу ответ, если монастыри разграбят!

Владимир Мономах должен был принять старшинство и отправился княжить в Киев, где и был принят горожанами «с честью великой».

Это новое нарушение старшинства, хотя и случившееся не по вине самих князей, должно было внести еще больше смуты и недовольства в их отношения.

При жизни сильного и всеми любимого Мономаха, Святославичи затаили свою ненависть и смирно сидели в Чернигове, который Мономах оставил за ними. Но они не простили Мономаху того, что считали нарушением своих прав, и впоследствии потомки Святославичей затеяли кровавую борьбу с потомками Мономаха по поводу и этого и других нарушений лествицы старшинства.

Так порядок княжеского старшинства в наследовании столов, нарушенный при самом своем возникновении, собственно никогда не существовал на Руси в своем чистом непререкаемом виде. Но, как идеал, этот очередной порядок господствовал в княжеской среде очень долго. При своих спорах и раздорах князья свои притязания и права стремились всегда обосновывать на данных очередного порядка, вкривь и вкось толкуя запутанные жизнью свои родовые соотношения. Устав от кровопролития, они устанавливали на съездах условное старшинство. Но таким условным порядком старшинства, конечно, не все бывали довольны, и порядок условного старшинства поэтому неизбежно таил в себя поводы и причины для новых «котор» и «коромол». К решению споров оружием князья прибегали, как к суду Божию. «Оже ны Бог рассудит», – говорили спорщики, обнажая оружие друг против друга. Но насильственно, оружием установленное старшинство было, конечно, еще менее прочным, нежели условное старшинство, установленное на съезде по договору или ряду.

По самому существу своему очередной порядок владения землей всем родом на основе старшинства был трудно осуществим в жизни.

Когда княжеский род разросся, стало очень трудно учитывать самое старшинство. Вообще старшинство приобретается летами, и при обычном порядке всегда бывает так, что дядя летами старше своего племянника. Поэтому дядя был всегда «в отца место» племяннику. Но, когда княжеский род размножился, часто стало выходить так, что иной племянник уже и бородат и женат, а кого-нибудь из его дядей еще баюкают в люльке. Конечно, старшему годами племяннику не легко было считать «в отца место» младенца-дядю.

Когда все счеты и расчеты старшинства в княжеском роде окончательно запутались, то каждый из князей стал почитать справедливым то, что ему было выгодно. Княжение стали тогда добывать себе силой, только прикрывая правилами старшинства свои личные выгоды.

Меж тем охранять эти выгоды тоже становилось все труднее. Было в обычае, что, чем старше князь, тем более доходный город давался ему в княжение. В привычках князей установился такой порядок, что известной степени старшинства соответствовал и известный город. Но уже с конца XI века начал меняться порядок доходности городов. Так, Переяславль Южный, когда-то третий по богатству город, совсем обеднел и стал менее доходным, нежели бедный когда-то Суздаль. Нарушился порядок доходности и других городов.

Понятно, что от этого происходило: младший князь сидел часто в более доходном городе, нежели старший. Отсюда взаимное неудовольствие, переходящее при первом поводе в усобицу.

С течением времени все увеличивалось количество князей-изгоев. С разрастанием княжеского рода труднее становилось младшему пережить всех старших и достичь великого княжения. Князья-изгои плохо мирились со своим незавидным положением вычеркнутых из лествицы старшинства и стремились добывать себе княжение силой. Так, упоминавшийся выше Давид Игоревич, тот самый, который ослепил Василька, предвидя после смерти отца, умершего раньше своих старших братьев, свою горькую долю, собрал дружину и ушел на устья Днепра. Здесь он захватил греческих купцов и отнял у них все товары. Другими словами, Давид, засев у ворот русской торговли, остановил все торговое движение по Днепру. А ведь днепровской торговлей жила и кормилась вся тогдашняя городовая Русь, от этой торговли богатела и княжеская казна. Идти на Давида войной было и далеко и не с руки, и великий князь Всеволод только тем и прекратил грабежи Давида, что дал ему особое княжение – город Дорогобуж на Волыни.

Подобными же средствами старались добывать себе столы и другие князья-изгои. Чтобы усмирить их, старшие князья стали отдавать изгоям и их потомству самые бедные, обыкновенно крайние города, лежавшие далеко от торгового пути. Такие города были обыкновенно пограничные, и на князя-изгоя возлагалась обязанность беречь город и охранять границу земли. На это ему выдавалось иногда вспомоществование деньгами или натурой.

Не передвигаясь уже по общей лествице старшинства, изгои в своем потомстве устраивали свою особую лествицу, которая приводила за собой те же ссоры и недоразумения, те же кровопролития и раздоры, что и в лествице старших князей, ведшей к киевскому столу. В XII веке образовалось несколько таких изгойских княжеств: Муромо-Рязанское, Турово-Пинское и Городенское, не считая ранее возникших волынских княжеств и княжества Полоцкого.

Постоянные войны и усобицы князей немало способствовали тому, что в княжеском роде терялось, забывалось уважение к старшинству, и часто стало случаться, что иной младший воинственный князь, сражаясь со старшим, порой даже не за себя лично, а за своего ближайшего сродника, собирал в своих руках много волостей и отказывался очищать их. Так, внук Мономаха, Изяслав, брал княжение с бою, приговаривая: «Не место идет к голове, а голова к месту!»

Города не оставались безучастными зрителями княжеских усобиц, вмешивались в ссоры князей и, приглашая к себе из них кого полюбится, часто младшего помимо старшего, тоже вносили немало запутанности в княжеские отношения. Так, когда после смерти Всеволода Ярославича великим князем стал Святополк, в Новгороде должен был сесть на княжение, по обычаю, сын Святополка. Тогда Владимир Мономах послал сказать сыну своему Мстиславу, княжившему при Всеволоде в Новгороде, чтобы он покинул Новгород и очистил место для сына Святополкова. Мстислав повиновался и пошел к отцу. Но с Мстиславом прибыли в Киев послы от веча новгородцев и сказали Святополку:

– Мы, князь, присланы сюда, и вот что нам велено сказать тебе: не хотим Святополка, ни сына его! Если у твоего сына две головы, то пошли его к нам!

Святополк много спорил с новгородцами, ссылаясь на обычай, но те стояли на своем, и пришлось уступить им. Сам Мономах стал великим князем помимо старшего его Святославича только потому, что этого потребовали киевляне.

Вообще надо сказать, что за время княжеских усобиц города вошли в большую силу, и веча их приобрели большое значение. Горожане стали «рядиться» с князем при его вступлении в город, уговариваясь с ним на вече, чтобы он суд судил и правду людям давал «без лести». Из 50 князей, занимавших киевский стол после Ярослава до татарского разорения, 14 были призваны вечем.

При таком обилии поводов к усобицам военная непогода неустанно свирепствовала по всему пространству тогдашней Руси, особенно около Киева. Года не проходило без того, чтобы тот или иной князь не вступил в распрю с другим князем и не завязал с ним кровавую усобицу. Если в промежутке времени от смерти Ярослава до появления татар сосчитать одни крупные усобицы, то и тогда выйдет, что на эти полтораста лет падает более ста лет войны. Усобицы князей разоряли страну, губили население; победители опустошали города, жгли и грабили села в княжении соперника, убивали и брали в плен мирных жителей; пленные, по тогдашнему суровому обычаю, становились рабами победителей, которые за честь себе вменяют вернуться домой «ополонившеся челядинами и скотом». Города мало принимали участия в усобицах князей, но это не избавляло их от тех страданий, какие несла им неустанно свирепствовавшая война.

Жизнь на киевском юге становилась невыносимой для мирного труда еще и потому, что этот край с семидесятых годов XI века разоряли половцы. Большими и малыми отрядами вторгались они в Русскую землю. Области Киевская и Черниговская, а особенно самая южная – Переяславская, много терпели от этих набегов. Защищаться от них за стенами городов еще было возможно, но предупредить набег было очень трудно, благодаря необыкновенной подвижности степняков. Вихрем налетали их отряды и, захватив добычу и пленных, так же быстро исчезали. «В один миг, – рассказывает греческий писатель Евстафий Солунский, – половец близко и вот уже нет его. Сделал наезд и стремглав, с полными руками добычи, хватается за поводья, понукает коня ногами и плетью и вихрем несется далее, как бы желая перегнать быструю птицу. Его еще не успели увидеть, а он уже скрылся». В 1096 году, рассказывает летопись, хан половецкий Боняк нежданно нагрянул на Киев, опустошил все кругом города, сжег загородный княжеский дом в Берестове, а в это время другой хан Куря жег и грабил все кругом Переяславля. Князья Святополк и Владимир Мономах бросились к Переяславлю; пока они там расправлялись с половцами, Боняк едва не овладел Киевом, грабил окрестные села и монастыри, причем пострадал и Печерский монастырь. «Пришли половцы к нам в монастырь, – рассказывает летописец, – а мы все спали по кельям после заутрени; вдруг подняли крик около монастыря и поставили два стяга перед воротами; мы бросились бежать задами монастыря, другие взобрались на полати, а безбожные дети Измаиловы вырубили ворота и пошли по кельям, выламывая двери, вынося из келий все, что ни попадалось; потом выжгли Богородичную церковь, вошли в притвор у Феодосиева гроба, взяли иконы, зажгли церкви, ругаясь Богу и закону нашему».

Рассказывая о половецких набегах, летопись постоянно отмечает, как половцы, вторгаясь в русские земли, «взяша села без счета, с людьми, с мужи и жены, и коней и скот и овцы». «Много зла сотвориша христианам, иных плениша, а иных избиша, множайших же убиша младенцев». Половцы уводили в полон население целых городов; пленников продавали в прикаспийских и таврических городах. Этот половецкой плен был настоящее и горькое бедствие. «Сотворися плач велик на земле нашей, – рассказывает летопись о набеге 1093 года, – и опустеша села наши и города наши и быхом бегающе перед враги наши… Лукавии сынове Измаилове пожигаху села и гумна и многие церкви запалиша огнем… Ови ведуться полонени, другие посекаеми бывают, горкую смерть приемлюще, другие трепещут зряще убиваемых, другие гладом уморяеми и водной жажею… имуще раны различные, печали и страшные мукы, овы вяжеми и пятами пхаемы и на зиме (холоде) держими и ураняеми… печални, мучими»… «Городи вси опустеша, села опустеша… поля, идеже пасома беша стада конь, овца и волове, все тоще ныне видим, нивы поросъше и зверем жилища быша»… «А люди в беде опустевше (похудевши) лицами, почерневше телесы; незнаемою страною, языком испаленным, нази (наги) ходяще и боси, ногы имуще сбодены (изранены) терньем, со слезами отвещеваху друг другу, глаголюще: “аз бех сего города”, а другие: “а яз сея веси”; тако супрашаются со слезами, род свой поведающе и въздышающе, очи возводяще на небо к Вышнему, сведущему тайная»…

Половецкие набеги не только опустошали землю, но подрывали в основе ее благосостояние, прекращая торговое движение по рекам и по степным путям к морю. Князья и народ не могли оставить натиск половцев без отпора. Прямо от половецких набегов страдали преимущественно окраинные земли, но засорение половцами торговых путей больно отзывалось далеко в глубь страны. Отпор половцам становился таким образом общерусским делом.

Эту борьбу со степью князья вели оборонительную и наступательную. Задачи обороны лежали на князьях окраинных, на переяславских особенно. Это была трудная жизнь и деятельность. Владимир Мономах с горечью вспоминает о своем трехлетнем княжении в Переяславле, когда ему пришлось уступить Чернигов Олегу. «Три лета и три зимы, – пишет он, – прожил я в Переяславле с дружиною и много бед натерпелись мы от рати и голода». По речке Роси, границе Переяславского княжества со степью, еще старыми князьями были воздвигнуты валы и укрепления, на которых стража следила, не курится ли по степи пыль столбом – признак движения половецких орд. Но половцы умели обходить эти укрепления и мимо них прорываться в русские области. Тогда русские князья старались устеречь половцев на их обратном пути, чтобы отнять у них добычу и пленных. Русские отряды незаметно для половцев выходили где-нибудь наперерез половецкому пути и неожиданно нападали на неприятеля, обремененного пленными и добычей, а потому двигавшегося медленно и без боевого порядка. Такие нападения часто удавались, и тысячи пленников возвращались домой. Это была мелкая, утомительная война, в которой пускались в дело и храбрость прямого нападения на врага, и изворотливое подсиживанье его, засады и хитрость.

В 1095 году пришли к Мономаху под Переяславль два половецких хана, Итларь и Китан, мириться, т. е. торговаться – много ли переяславский князь даст за этот мир? Итларь с лучшими людьми вошел в город, а Китан стал с остальными у вала. Владимир отдал Китану сына своего Святослава в заложники за Итларя. Итларю отвели постой в доме боярина Ратибора. Ратибор и его киевский приятель Славута стали подговаривать Мономаха убить Итларя. «Как я могу это сделать, дав им клятву?» – сказал Владимир. «Князь, греха на тебе не будет, – отвечали ему бояре, – ведь половцы дают тебе клятву, а сами все-таки губят землю Русскую и льют кровь христианскую». Ночью посланные Владимиром люди выкрали заложника, княжича Святослава, убили Китана и перебили его воинов. Итларь не знал, что случилось с его товарищем. Утром пригласили Итларя и его свиту позавтракать в теплой избе. Когда половцы вошли в избу, двери были заперты, люди Ратибора влезли на крышу, проломили ее и перестреляли сверху всех половцев.

В 1103 году Мономах стал уговаривать старейшего князя Святополка собраться всем князьям с дружинами и сообща пойти на половцев в глубину их кочевий, чтобы там разгромить их и тем надолго обеспечить Русскую землю от их нападений. Дело было раннею весною. Святополк передал предложение Мономаха своей дружине. Дружинники подумали и сказали: «Яко негодно ныне весне ити, хочем погубити смерды», т. е. не время теперь, весной, идти в поход – землепашцев погубим. Святополк послал сказать Владимиру: «Надобно нам где-нибудь собраться и подумать с дружиною». Так и порешили. Князья съехались у Долобского озера и сели в шатре с дружинами. Долго сидели молча. Мономах обратился к Святополку и сказал:

– Брате, еси старей; почни глаголати, како быхом промыслили о Русской земли?

– Брате, ты почни! – сказал Святополк.

– Како я хочю молвити! – отвечал Владимир. – А на мя хотять молвити твоя дружина и моя, рекуще: хощеть погубити смерды и ролью (пашню) смердом! Но се дивно ми, брате, оже смердов жалуете и их коний, а сего не помышляюще, оже на весну начнеть смерд тот орати (пахать) лошадью тою, и приехав половчин ударит смерда страдою и поимет лошадь ту и жену его и дети его и гумно его зажжет; то о сем чему не мыслите? – т. е. об этом отчего не думаете?

– Право, воистину тако есть! – сказали дружинники.

Тогда и Святополк заявил:

– Се яз, брате, готовь есмь с тобою!

Послали к другим князьям звать их в общий поход против степи. Одни пришли, другие медлили. Олег Святославич, старинный приятель половцев, не раз наводивший их полчища на Русскую землю при своих «которах» с братьями, сказался больным. Князья привели с собой дружины конные и пешие. Пехоту посадили в лодки и вниз по Днепру отправили до Хортицы. Конница шла берегом. От Хортицы войско углубилось в степь. Половцы, узнав о походе русских князей, встревожились, и хан Урусоба предложил просить мира у Руси. «Они станут с нами биться крепко, – говорил старый хан, – потому что мы много зла наделали их земле». Но другие ханы возразили Урусобе: «Если ты боишься Руси, то мы не боимся; избив этих, пойдем в их землю, возьмем их города, и кто тогда защитит их от нас?»

Русские князья тоже сознавали, какое трудное дело стоит перед ними. В поход они пошли, усердно помолившись. С войском шли священники, и степь оглашалась молитвенными песнопениями, призывавшими победу русскому оружию. И князья и войско шли «поборать» за всю Русскую землю и за христианство. Борьба предстояла тяжелая. Половцы славились как храбрые и искусные воины, и русские хорошо знали их тяжелую руку.

С криком и гиканьем бросались половцы на неприятеля и стремились смять его своей неудержимой конной волной. Встретив отпор, половцы быстро поворачивали назад и неслись от неприятеля, осыпая его ряды стрелами. Русские начинали преследовать бегущих половцев, как вдруг с боков и с тыла налетали свежие половецкие отряды, спрятанные раньше в засаду, к которой первое нападение должно было приманить русских.

У половцев был свой военный порядок, которого они и держались при встрече с врагом. Позади первого строя, состоявшего из отдельных отрядов, построенных клиньями, стояли у них всегда запасные силы, оберегавшие кстати тыл и фланги. Между клиньями передовой линии и тылом половцы устанавливали телеги, в которые прятались жены и дети. В случае неудачи половцы ставили в круг свои телеги, покрывали их бычьими шкурами и из-за такой ограды яростно отбивали приступы неприятеля. Телеги устанавливались так, чтобы между ними образовывались извилистые тесные проходы. Горе было неприятелю, если он забирался в эти проходы, а сами половцы быстро выносились на своих конях по этим проходам в поле, наносили врагу кровавый урон с тыла и снова скрывались за свои телеги.

Русские князья в степном походе держались вместе, чтобы при встрече нанести врагу сразу решительный удар. Завидя неприятеля, русское войско устраивалось к бою. Наличная сила делилась на три части – центр, правое и левое крыло. Центр должен был вести главное нападение или принять главный удар половцев, а крылья стремились устеречь центр от неожиданного нападения, охватить неприятеля и ударить на него сбоку, а если удастся, то и с тылу. Вперед высылались легкие отряды конницы, которые имели задачей навести неприятеля на русские силы так, как это было удобно вождям. Перед главными, хорошо и крепко вооруженными отрядами помещались стрелки из лука; дождем метких стрел встречали они налет половцев и вносили смятение в их ряды.

Передовой отряд половцев был истреблен русскими. Не выдержали столкновения с русскими и главные половецкие силы. Разгром был полный. Погибло двадцать ханов половецких. Одного Белдюза взяли живым и привели к князю Святополку. Белдюз давал за себя выкуп – золото, серебро, коней… Святополк отослал пленника к Владимиру.

– Сколько раз вы клялись не воевать, – сказал хану Мономах, – а потом все воевали Русскую землю. Зачем же ты не учил сыновей своих и родичей соблюдать клятву, а все проливал кровь христианскую? Так будь же кровь твоя на голове твоей!.. – Хана убили.

С богатою добычею вернулись русские князья домой. Но ожидания их, что ослабленные половцы долго не смогут грабить Русскую землю, не оправдались. Через год возобновились набеги. Снова началась мелкая война на степных окраинах. В 1111 году «думою и похотеньем» Мономаха снова был устроен поход князей в степь, в самую глубь половецких кочевий на Дону. В этом походе были разгромлены два больших половецких становища, их города; половцы были разбиты в двух яростных сражениях, когда от столкновения воинов и лязга оружия точно гром гремел, как рассказывает летопись. Победители взяли многое множество пленных и добычи.

– Как это вас была такая сила, – спрашивали пленных, – а вы не могли бороться с нами и бежали?

– Как нам было с вами бороться? – отвечали пленные половцы. – Когда незнаемые воины ездят над вами светлые и страшные и помогают вам.

«То были ангелы Божии, – поясняет свой рассказ летописец, – от Бога посланные помогать христианам; ангел вложил в сердце Владимиру Мономаху возбудить братьев своих на иноплеменников. Так с Божией помощью пришли русские князья домой, к своим людям, со славою великою, и разнеслась слава их по всем странам дальним, дошла до греков, до венгров, ляхов, чехов, дошла даже до Рима».

Восторженное сказание летописи об этом донском походе на половцев является для нас живым свидетельством того великого значения, какое придавали современники этому подвигу князей за Русскую землю. «Времена Святослава Старого вышли из памяти, а после никто из князей не ходил так далеко на восток, и на кого же? – на тех страшных врагов, которых Киев и Переяславль не раз видели под своими стенами… Половцы побеждены не в волостях русских, не на границах, но в глубине степей своих; отсюда понятно религиозное одушевление, с каким рассказано событие в летописи: только ангел мог внушить Мономаху мысль о таком важном предприятии, ангел помог русским князьям победить многочисленные полчища врагов; слава похода разнеслась на Руси, и какую славу заслужил главный герой предприятия… Надолго остался Мономах в памяти народной, как главный и единственный герой донского похода; долго ходило предание о том, как пил он Дон золотым шеломом, как загнал окаянных агарян за Железные ворота».

Владимир Мономах задачей жизни ставил себе устроить борьбу с половцами сообща, всей землей. Во всей полноте осуществить эту задачу ему не удалось. Другие князья не видели пользы от походов в глубь половецких степей.

Отдаленные от степи русские области, которые не видывали половецких набегов на свои нивы и села, сторонились от участия в далеких походах. На предложение идти в степной поход князья таких областей отвечали: «Не можем своей земли пусты оставити». Когда сын Мономаха, Мстислав, звал себе на помощь к Переяславлю против Боняка полоцких князей, то эти князья не пошли и даже, как замечает летопись, «молвяху Бонякови шелудивому во здоровье». Смольняне, призванные на защиту Руси в 1185 году после знаменитого неудачного похода в степь Игоря новгород-северского, дошли только до степной границы и дальше идти не хотели. «Мы пошли только до Киева, – говорили они, – и если бы здесь была война, мы дрались бы; зачем нам искать неприятеля где-то в другом месте? Мы уже утомились».

Итак, планомерной наступательной борьбы со степью не устроилось на Руси XI и XII веков. Большие походы, которых за данное время можно насчитать семь, отрывочные и редкие, мало достигали той большой основной цели, какую ставил себе Мономах. Разбитые кочевники рассыпались в разные стороны по необъятному пространству степей; преследовать их там было и бесполезно и невозможно. Князья возвращались домой «со славою и честию великой», а половцы, собравшись с силами в недостижимой глубине своих степей, снова придвигались к границам Русской земли, и снова их быстроконные свирепые отряды жгли и грабили землю, убивали и уводили в плен жителей.

Князья пытаются вступать с половцами в мирные соглашения, роднятся с половецкими ханами, женясь на их дочерях, платят половцам выкуп. Но это плохо помогало. Породнится князь с одним ханом, будут грабить землю другие; не было возможности дать выкуп всем ханам. В свои усобицы князья слишком часто сами вовлекали половцев, наводя их на волости своих недругов и соперников. И в конце концов половцам куда же более стали ведомы пути в Русскую землю, нежели русским князьям дороги к вежам половецким.

Княжеские усобицы и половецкие набеги несли гибель единству и силе Русской земли. И то и другое зло земля не умела побороть, последствием же было все большее дробление Руси и ослабление ее.

В XII веке, при правнуках Ярослава и их ближайших потомках, Рюриково племя так разрослось, что князьям владеть землей сообща и передвигаться по княжениям на всем пространстве стало невозможным; если возникали затруднения при установлении старшинства у детей Ярослава, когда весь княжеский род был невелик, то при разрастании рода соблюдать очередь старшинства и порядок замещения столов становилось делом совершенно безнадежным, особенно после того, как жизнь и обстоятельства нарушили естественный порядок этих очередей чуть ли не при самом установлении их. Поэтому в XII веке становится заметным стремление князей, отдельных ветвей княжеского рода, утвердиться каждой в различных областях с тем, чтобы владеть такой областью вместе лишь с ближайшими родичами и передвигаться по княжениям только в пределах той области, где князья сумели утвердиться. И в народе тоже становится заметно стремление держаться за князей какой-нибудь определенной линии, так как смены князей, мирные и немирные, и чаще немирные, чем мирные, очень тяжело отзывались на быте и жизни народа. Киевляне упорно держатся Мономаховичей, и у них, как выразилось вече, «на Владимирово племя рука не подымается». Ольговичи, потомки Олега Святославича, утвердились в Чернигово-Северской земле, потомки его брата Ярослава – в Рязано-Муромской земле; в земле Волынской, а с конца XII века и в Галицкой, утвердился род старшего сына Мономаха; в Смоленской земле княжили тоже старшие Мономаховичи, а Мономаховичи младшие, потомство младшего сына Мономаха, Юрия Долгорукого, княжило в земле Суздальской. Во всех этих областях и старых изгойских землях Полоцкой и Турово-Пинской действовал в каждой свой очередной порядок.

В XII веке каждая из этих областей, со своими собственными князьями во главе, живет независимой одна от другой внутренней жизнью, каждая отдельно борется с теми иноплеменниками, с которыми граничит. Суздальская земля ведет борьбу с камскими болгарами, Новгород – с финскими племенами, а в XIII веке – с немцами и шведами, Рязанский край – со степняками, и в этой борьбе земли не ждут и не получают помощи от соседей: у каждой области свои враги и каждая сама, своими силами и средствами защищает себя от врагов. Чернигов, Киев, Переяславль тоже должны были сами отстаивать себя от половцев, защищая свою местную безопасность и самостоятельность, и к концу XII века еще труднее становится устроить общий поход князей против степи.

Киевская земля продолжала оставаться предметом желанного обладания всех князей, и все они по-прежнему стремятся хоть концом копья дотронуться до золотого стола киевского и тем стать на степень самого старшего и богатого среди князей. Но это стремление является теперь скорее запоздалой данью старому преданию, по которому требовалось достичь Киева, чтобы не лишиться старшинства, и все более теряло действительную, настоящую ценность. Обладание Киевом не дает князю прежней силы и богатства. Киевская земля в XII веке – край, где живется наиболее тревожно: бесконечные усобицы князей из-за обладания Киевом и постоянные набеги половцев делали жизнь в Киевской земле тревожной и опасной; торговля, средоточием которой был Киев, очень упала в XII веке благодаря тому, что половцы «засорили» пути по Днепру к морю и по степи в Тавриду.

В 1170 году князь Мстислав Изяславич, внук Мономаха, так жаловался другим князьям, созывая их для отпора половцам. «Братья, – говорил он, – пожальтеся о Русской земле и о своей отцине и дедине, оже несуть (половцы) хрестьяны на всяко лето у веже свои, а с нами роту (клятву) взимаюче всегда преступаюче; а уже у нас и греческый путь изъотимают и соляный и залозный»… Тринадцать южных князей отозвались на призыв Мстислава «поискати отец своих и дед своих пути и своея чести», побили половцев, дошли до степной границы, здесь подождали купцов, возвращавшихся из Греции и Тавриды, и проводили их в свои волости. И еще о нескольких таких походах в течение XII века рассказывает летопись, когда князья сообща выходят навстречу торговым караванам ради охраны их. К этой скромной задаче свелись широкие намерения и планы Мономаха.

Значительно сократилась торговля с Византией вследствие тех неурядиц и бедствий, которые постигли империю. В XI веке империя изнемогала в борьбе с сельджуками и турками, завладевшими лучшими малоазиатскими провинциями. В конце XII века восстали против византийского господства болгары и завоевали себе независимость. Болгары призвали на помощь половцев, и половецкие полчища опустошили лучшие балканские местности. В 1204 году Константинополь был взят крестоносцами, и на месте византийской православной империи водворилась католическая Латинская империя. Благодаря всем этим бедствиям, обрушившимся на империю с севера и юга, с востока и запада, Византия одно время совсем пропала для Руси как рынок сбыта и вывоза. Конечно, это не могло не отозваться очень убыточным образом на хозяйственном благополучии киевского юга. В Киевской земле жить становилось не только тревожно и опасно, но и невыгодно, так как с падением торговли сокращался заработок, который она давала населению.

При таких условиях скоро определилось в народе стремление к уходу из этого немирного края. И вот в XII веке начинается постепенное запустение Киевской Руси. В 1159 году черниговский князь Святослав жалуется, что в его стольном городе Чернигове, занимавшем так недавно первое после Киева место по богатству и многолюдству, живут только княжеские псари да «свои поганые», т. е. замиренные половцы. Речная область по среднему Днепру с его притоками, особенно в южной части, пограничной со степью, когда-то хорошо и плотно заселенная, пустеет: здесь исчезают целые города, как Юрьев по реке Роси и Святополч; становятся малозначительными поселениями процветавшие когда-то города Любеч, Переяславль и др.

Переселенцы из киевского юга направились главным образом на северо-восток, в отдаленный Ростово-Суздальский край, и на запад, в Галицкую землю. По мере того как пустела и слабла южная Киевская Русь, устремившийся от опасной жизни поток переселенцев наводнял и усиливал Галицкую и Суздальскую земли, эти когда-то окраинные бедные страны. К XIII веку Галич, Суздаль и Новгород, стоявший в стороне от княжеских усобиц и недостижимый для половецких набегов, являются средоточиями тех областей Русской земли, которые к ним тянут по хозяйственной или политической нужде, и явно затмевают своей силой, значением, богатством старую мать русских городов, Киев, растерявшую своих детей.

К концу XII века прежнее страстное стремление князей к Киеву заметно охладевает. Теперь князь, которому выпадает на долю занять киевский стол, сначала рассчитывает, выгодно ли ему это. Князья больше стремятся к тому, чтоб удержать под собой свою отчину, особенно если это край, где спокойнее живется и куда отходит население с беспокойного киевского юга. В 1150-х годах шла борьба за Киев между младшим сыном Мономаха, суздальским князем Юрием Долгоруким, и его племянником Изяславом. Юрий был побежден и должен был уйти из Киева. Он плакал горькими слезами, что ему приходится расстаться с Киевом, и медлил уходить. Сын Юрия, Андрей, родившийся и выросший на севере, не понимал горя своего отца и торопил его идти домой. «Нам теперь, батюшка, делать здесь больше нечего, пойдем отсюда, пока тепло», – говорил он отцу. В 1154 году Изяслав умер, и Юрий занял киевский стол. Старшего своего сына Андрея посадил он у себя под рукою в Вышгороде, близ Киева. Но Андрей не мог жить на юге. «Смущался князь Андрей, видя нестроение своей братии, племянников и всех сродников своих: вечно они в мятеже и волнении, все добиваясь великого княжения киевского, ни у кого из них ни с кем мира нет, и оттого все княжения запустели, а со стороны степи все половцы выпленили; скорбел о том много князь Андрей в тайне своего сердца и, не сказавшись отцу, ушел к себе в Ростов и Суздаль – там-де поспокойнее».

По смерти Юрия начались снова усобицы князей из-за Киева. Андрей тоже принял участие в этих усобицах, когда счел себя старше занявшего киевский стол волынского князя Мстислава. Он отправил на юг свое суздальское войско под начальством сына. К суздальскому ополчению присоединились другие князья, недовольные Мстиславом. В 1169 году Киев был взят суздальцами «копьем», т. е. приступом. Победители отдали мать городов русских «на щит» своим воинам, т. е. на грабеж. Два дня грабили город суздальцы; забрали в монастырях и храмах колокола, ризы, иконы; множество жителей отвели в плен, и «бысть в Киеве на всих человецех стенание и туга, и скорбь неутешимая, и слезы непрестанные». Страшное, небывалое дело совершилось. «Сего же не было никогдаже», – замечает летописец. И прежде князья не раз добивались Киева мечом и копьем, но они берегли мать городов русских и не позволяли своим войскам грабить город. Северный князь не питал к Киеву никаких сыновних чувств. Для него это был чужой город. Ему надо было ослабить и унизить значение Киева и превознесть свою отчину. Овладев Киевом, князь Андрей не поехал туда княжить сам, а посадил своего брата Глеба, оставив за собой только старшинство. До сих пор князь, признанный старшим среди родичей, сидел в Киеве, и князь, сидевший в Киеве, признавался старшим, был «в отца место» другим князьям. Князь Андрей, заставив признать себя старшим, не поехал в Киев, а остался у себя дома, в своих суздальских волостях, и распорядился с киевским столом, как с завоеванной добычей, посылая туда на княжение кого хотел из своих родичей. Это был конец первенству Киева. С тех пор он не поднялся на прежнюю высоту.

Татарское нашествие в первой половине XIII века довершило это падение. В XIV веке южная Русь была завоевана Литвой, вошла в состав Польско-Литовского государства, и судьбы ее надолго оказались оторванными от той Русской земли и Русского государства, которое стало складываться на севере, в Суздальской области.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История отношений между князьями Рюрикова дома»; его же «История России с древнейших времен», тт. I–III; К.Н. Бестужев-Рюмин «Русская история», т. I; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; М. Грушевский «Очерки истории Киевской земли»; В. Лянскоронский «История Переяславской земли»; П. Голубовский «Печенеги, торки, половцы до нашествия татар»; Н. Аристов «О земле половецкой»; П. Голубовский «История Северской земли»; А.Е. Пресняков «Княжое право в Древней Руси».

Жизнь в южной Руси никогда не отличалась спокойствием и миром. Бесконечные усобицы князей и набеги степных народов держали в вечном страхе и тревоге население южнорусских городов и сел. Плен и рабство у своих или у степняков, нежданная смерть, разорение, гибель ближних и потеря нажитого и накопленного имущества неотступной угрозой висели над народом. В XII веке эти бедствия усилились чрезвычайно, а вместе с тем значительно уменьшилась вся выгода жизни в этих беспокойных краях, когда сократилось, а к концу века почти прекратилось торговое оживление этого края. Вместо угасшей торговли земледелие становится главным источником труда, но мирному развитию земледелия мешают военные тревоги, которым не предвидится конца. В XII веке народ явно уходил из южной Руси в те края, где живется спокойнее. Главная волна переселенцев с Киевской Руси направлялась на северо-восток, за Оку, на верхнюю Волгу, в отдаленный Ростово-Суздальский край. Сюда до сих пор приходили переселенцы только из Новгорода, а с юга не было прямоезжей дороги в эту глухую залесскую область. Когда в 1015 году князю Глебу пришлось из его муромской волости проехать в Киев, то он взял путь на Волгу, пересек ее выше Твери и отсюда поехал на Смоленск, чтобы по Днепру спуститься в Киев. Вот какой кружный путь надо было проделать, чтобы попасть в начале XI века из Мурома в Киев. В конце века считается за особый подвиг пройти прямо в Ростовскую землю «сквозе вятичей», т. е. через нынешние Орловскую и Калужскую губернии. Сам Владимир Мономах, перечисляя свои подвиги, упоминает о походе «сквозе вятичей», как достойном памяти деле. Но к середине XII века эта дорога сквозь вятичей становится настолько прямоезжей, что сын Мономаха, Юрий Долгорукий, водит по ней свои полки. Движение непрерывных волн переселенцев проложило, очевидно, к этому времени свободный прямой путь с юга на север.

В 1097 году собравшиеся на съезде в городе Любече князья, внуки Ярослава, утвердили Суздальский край за Владимиром Мономахом. В потомстве Мономаха этот край и остался. Здесь во второй четверти ХII века стал княжить младший сын Мономаха Юрий, прозванный Долгоруким, должно быть, за свое уменье из далекого Суздаля цепко хвататься за золотой киевский стол. Княжение Юрия совпало с особым оживлением переселенческого движения с беспокойного юга в тихий залесский север.

Понимая, что заселение страны устраивает землю и обогащает казну, князь Юрий не только принимал тех переселенцев, которые шли в его княжество, но и сам созывал охотников селиться у него, вывозил к себе пленных, давал поселенцам разные льготы и ссуды, помогал в постройке дворов; приходили к нему, кроме русских, болгары с Камы, мордва и другие иноплеменники и «пределы его яко многими тысячами людей наполняли».

В заселявшейся усиленно стране стали возникать города. Одни из них были основаны князем, как крепости и места для сбора дани, другие вырастали сами в удобных местах. Так, князь Юрий Долгорукий построил города Константинов на слиянии Большой Нерли с Волгой, Юрьев-Польский и Дмитров. При Юрии Долгоруком возникли: Тверь, Кострома, Городец, Стародуб, Галич, Звенигород, Вышгород. В княжение Юрия летопись впервые упоминает под 1147 годом городок Москву.

Народное предание приписывает основание Москвы князю Юрию. Сказание повествует, что на том месте, где теперь Москва, жил во времена Юрия богатый боярин Степан Кучка; его богатые села были расположены по обоим берегам Москвы-реки. Раз князь Юрий остановился проездом во владениях Кучки. Боярин «возгордившись зело» не почтил князя и поносил его. Князь Юрий, не стерпя такого посрамления, велел схватить боярина и казнить, а детей его отослал во Владимир к сыну своему Андрею. Местоположение Кучкова имения очень понравилось князю, и он повелел построить городок-крепость на высоком мысу при слиянии с Москвой-рекой речки Неглинной. Городок он велел звать по имени реки – Москвой. Много ли в предании исторической правды – нельзя сказать. Но кое-что верное, как будто есть в предании; так, в Москве некоторые урочища сохранили в своем названии имя Кучки, самая Москва первое время своего существования называлась Кучковым; в одной летописи сказано, что несли князя Михаила еле жива на носилицах «до Кучкова, рекше до Москвы».

Сын Юрия, Андрей Боголюбский, продолжал деятельность отца. Из Киева привез он чудотворную икону Божией Матери, писанную по преданию ап. Лукою. Из Киевской земли Андрей уехал тайно от отца. Икону он тоже захватил тайно. Он хотел перенести чудотворный образ в свою любимую Суздальскую землю, чтобы дать ей святыню, чтимую всей Русью, и тем показать, что над этой прежде пустынной и глухой землей ныне почиет особое благословение Божие. Из всех городов князь Андрей любил больше других город Владимир на Клязьме, основанный его дедом Владимиром Мономахом. Князь Андрей задумал вознести этот новый город над старыми городами Ростовом и Суздалем и, чтобы освятить свое намерение, новую святыню решил поставить в городе Владимире. Он проехал мимо Владимира, как бы направляясь в Суздаль, но в 10 верстах от Владимира лошади под иконою стали и не могли сдвинуть воз с места. Князь остановился; проведя здесь ночь, он объявил, что ему явилась во сне Божия Матерь с хартией в руке и приказала поставить икону во Владимире, а на месте, где произошло видение, соорудить каменную церковь во имя Рождества Богородицы и основать при ней монастырь. На месте чудесной остановки князь Андрей построил каменную церковь и дворец, а село, возникшее около княжеской резиденции, было названо Боголюбовым. Это село сделалось впоследствии любимым местопребыванием Андрея и усвоило ему в истории прозвание Боголюбского.

Когда князь Юрий умер в Киеве (1157), ростовцы и суздальцы «сдумавше вси пояша Андрея, сына его старейшего, и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали, занеже бе любим всеми»… Но Андрей не захотел поселиться ни в Ростове, ни в Суздале, а стал жить во Владимире. Здесь он построил великолепный собор во имя Успения Пресв. Богородицы и перенес в новый храм вывезенную им из Киевской земли икону Пресв. Богородицы, богато украсив ее золотым окладом с драгоценными каменьями. Икона с тех пор стала называться Владимирской.

Город Владимир, прежде малый и незначительный, становится при князе Андрее обширным и населенным. Свою новую столицу князь Андрей хотел сделать такой же славной и богатой, как Киев. В новом городе поселилось много выходцев из южной Руси и из самого Киева. По обычаю всех переселенцев, новые жители Владимира дали отдельным частям и урочищам города привычные киевские названия. Как в Киеве, во Владимире оказалась речка Лыбедь, Печерный город; князь Андрей построил Златые врата с церковью над ними, как в Киеве, Десятинную церковь Пресв. Богородицы, которой, как Владимир Святой киевской Десятинной, «дал десятину от стад своих и от торга, приписал к ней город Гороховец, много сел и деревень». Он не жалел денег на постройку храмов и украшение их, выписывал мастеров-строителей из Греции и богато разукрасил позолотой и стенной живописью Успенский собор, поставил монастыри Спасский и Вознесенский, построил собор в Переяславле и много других каменных храмов по всей земле своей. Эта неустанная храмоздательная деятельность князя привлекала к нему любовь духовенства и уважение народа.

Сам Андрей часто посещал храмы, даже по ночам ходил в церковь, сам зажигал свечи и подолгу молился; всенародно раздавал он милостыню бедным и убогим, жил как набожный, благочестивый человек и за это повсюду слышал похвалы своему христианскому смирению и милосердию. Даже те злоупотребления, которые творили его тиуны и его любимцы из духовенства, не мешали благочестивой славе Андрея. Как на благочестивый подвиг смотрели современники на его походы против неверных. Области Андрея граничили с царством болгарским. Андрей два раза победоносно воевал с болгарами. Стремясь к возвышению своей новой столицы, князь Андрей обратился с просьбой к патриарху посвятить в митрополиты во Владимире своего любимца Феодора: Владимир стал бы тогда не только выше Суздаля и Ростова, но сделался бы духовной столицей всей северо-восточной Руси. Но патриарх отказался посвятить отдельного митрополита для Суздальской Руси. Андрей добился только того, что Феодор получил сан епископа ростовского и дозволение жить во Владимире.

Богатый, сильный, властный князь Андрей не терпел никаких противоречий своей воле. По распоряжению Юрия Долгорукого Андрей должен был бы княжить в Киеве, Суздальскую же область Юрий определил младшим своим сыновьям. Но города суздальские хотели князем Андрея. Андрей выгнал из Суздальской области своих братьев и племянников, удалил и тех бояр, которых не считал достаточно преданными себе. В руках Андрея оказалась власть над всею Суздальской землей, которая была самой сильной из всех русских земель того времени: междоусобий в ней не могло возникать, вторжения внешних врагов тоже можно было не опасаться, что, конечно, развязывало Андрею руки для выполнения тех широких замыслов, которые он себе ставил. А он хотел и во всей Русской земле распоряжаться так, как распоряжался в своей Суздальской области. Для этого он задумал унизить значение Киева, лишив его старейшинства над другими русскими городами и перенести это старейшинство на свой город Владимир, затем он решил подчинить себе Новгород. Целью всей его политики стало добиваться для себя возможности отдавать оба эти города с их землями в княжение тем князьям, которых он, Андрей, захочет туда посадить; такие им посаженные князья, конечно, будут во всем исполнять его волю, будут беспрекословно признавать его старшинство.

В 1158 году новгородцы прогнали брата Андреева Мстислава и призвали Святослава и Давида, сыновей старшего дяди Андреева, Ростислава. Первого посадили в Новгороде, а другого в Торжке; но и против них скоро образовалась в Новгороде враждебная партия. Рассчитывая на помощь этой партии, Андрей послал сказать новгородцам: «Буди вам ведомо: хочу искать Новгорода и добром и лихом». Андрей потребовал, чтобы новгородцы целовали ему крест, как своему князю. Такое требование усилило волнение в Новгороде; там стали собираться бурные веча; сперва Давид, а потом и Святослав были изгнаны; заковали лиц, составлявших княжескую дружину, имение их разграбили, а потом послали просить у Андрея на княжение его сына. Но Андрей отправил в Новгород не сына, а племянника, Мстислава. Андрею было безразлично, какой князь будет княжить в Новгороде, лишь бы только этот князь был посажен им, чтобы таким образом вошло в обычай для новгородцев получать себе князей от суздальского князя.

В 1169 году, вмешавшись в киевские усобицы, Андрей послал к Киеву свое войско. Суздальцы взяли приступом Киев и разорили его. Овладев Киевом, Андрей не поехал туда, как следовало бы по обычаю, а отдал Киев своему младшему брату Глебу. Древний Киев потерял свое вековое старшинство.

Покончив с Киевом, Андрей обрушился на Новгород. Этот поход был неудачен. После четырехдневного боя войско Андрея было разбито. Новгородцы захватили множество пленных, но должны были покориться Андрею: в Новгородской земле не хватало своего хлеба, и без привоза из Суздальской области Новгороду грозил голод.

Посаженный в Киев Андреем князь Глеб скоро скончался. Место его занял с согласия Андрея один из Ростиславичей, двоюродных братьев Андрея. Но этот князь и его родня не поладили с суздальским самовластцем. Тогда Андрей послал к Ростиславичам своего боярина, мечника Михну, и велел сказать князьям: «Если не живете по моей воле, то ты, Рюрик, ступай вон из Киева, а ты, Давид, ступай из Вышегорода, а ты, Мстислав, из Белогорода; остается вам Смоленск; там себе делитесь, как знаете». Роман повиновался и уехал в Смоленск. Андрей отдал Киев брату Михаилу. Но не все Ростиславичи были безгласны, как Роман. Они отправили к Андрею посла с объяснениями; но Андрей не дал ответа. Тогда они ночью вошли в Киев, овладели им и посадили на киевском столе одного из своей среды, Рюрика Ростиславича; сам Михаил пристал к ним и отступил от Андрея.

Гордый Андрей призвал своего мечника Михну и сказал: «Поезжай к Ростиславичам, скажи им вот что: вы не поступаете по моей воле; за это ты, Рюрик, ступай в Смоленск к брату, в свою отчину, а ты, Давид, ступай в Берлад, не велю тебе быть в Русской земле; а Мстиславу скажи так: ты всему зачинщик, я не велю тебе быть в Русской земле».

Михна передал Ростиславичам поручение своего князя. Не стерпел этой речи князь Мстислав. «Он, – говорит современник, – от юности своей не привык бояться никого, кроме единого Бога!» Он приказал остричь Михне волосы на голове и бороде и сказал: «Ступай к своему князю и передай ему от нас вот что: мы тебя до сих пор считали отцом своим и любили, ты же прислал к нам такие речи, как будто считаешь меня не князем, а подручником и простым человеком. Делай, что замыслил! Бог нас рассудит!»

В этом своем ответе князь Мстислав ярко отметил характер тех новых отношений между князьями, какие должны были возникнуть, как следствие поступков Андрея. Он хотел, по выражению Мстислава, обращаться с братией, как со своими подчиненными, подручниками, не как отец с детьми и не как старший князь с младшими, а требовал зависимости младших от великого князя, такой же зависимости, в какой были от него простые люди.

Этот ответ Мстислава и оскорбление, нанесенное им Михне, привели в ярость Андрея. Он отправил сильное войско против Мстислава и приказал своим воеводам захватить Мстислава непременно живым и доставить его во Владимир. Девять месяцев войска Андрея осаждали Мстислава, но он храбро отбивался и восторжествовал. Когда войска Андрея, утомленные долгой осадой, услыхали, что к Мстиславу идет помощь, то поспешно отступили. Мстислав сделал вылазку и стремительным нападением разбил отступавших.

Киев остался за Ростиславичами. Но скоро там опять начались усобицы, опять вмешался в них Андрей. Явно становилось, что судьба древнего столичного города во многом зависит от того, что скажут во Владимире.

Таким самовластным обращением с князьями Андрей возбудил к себе большую ненависть. Младших братьев он прогнал от себя, с дружиной тоже обращался не по-старинному; он держал себя с дружиной необычайно гордо, не спрашивал советов, не терпел противоречий. Некоторые бояре были казнены Андреем, другие лишены имущества. Даже на охоту он не приглашал своих старших дружинников и охотился только с младшими. Большим доверием, да и то преимущественно по хозяйственным делам, пользовались у него чужеземные выходцы – ключник Амбал, кабардинец родом, еврей Ефрем Манзик и др. Андрей полагал, что, приближая к себе таких людей, он может вполне рассчитывать на их зависимую преданность. Но и с ними он обращался очень гордо и сурово. За это пренебрежение к старым обычаям и за свое стремление к самовластию Андрей поплатился жизнью.

Был у Андрея любимый слуга Яким Кучкович. Князь приказал казнить его брата. Яким стал говорить своим приятелям: «Сегодня того, другого казнил, а завтра казнят и нас: разделаемся-ка с этим князем!» В пятницу, 28 июня 1175 года, собрался совет в доме Кучкова зятя, Петра. Было там человек 20 и в числе их ключник Андрея, Амбал, и Ефрем Манзик. На совете решили убить князя в эту же ночь. Дело происходило в Боголюбове.

Андрей, по известию одной летописи, спал один, заперши дверь, а по другим – близ него находился кощей (мальчик). Заговорщики, отправляясь на свое дело, зашли прежде в медушу (погреб), напились для смелости вина и потом направились к ложнице (спальне) Андрея. Они выломали дверь и бросились на князя. Андрей хватился своего меча. Меч этот принадлежал некогда св. Борису и всегда стоял у постели князя. Но Амбал накануне похитил этот меч. Андрей защищался, как мог. Впотьмах убийцы ранили одного из своих, но потом, различив князя, поражали его мечами, саблями и копьями. Думая, что уже покончили с ним, они ушли, но князь, собрав последние силы, вышел за ними, спустился с лестницы и спрятался под сени. Убийцы услышали его стоны. Они бросились назад к ложнице, но князя там не было. «Мы погибли, – закричали они, – ищите, скорее ищите его!» Зажгли поспешно свечи и по следам крови на лестнице нашли князя; он сидел, прижавшись за лестничным столбом, и молился. Петр Кучкович отсек ему правую руку. Князь успел проговорить: «Господи, в руки Твои предаю дух мой!» – и окончил жизнь.

Убийцы умертвили некоторых слуг князя, спешивших ему на помощь. Имущество князя разграбили, надели на себя одежды и вооружение Андрея, обнаженное тело князя выбросили в огород. Опасаясь, что владимирцы, город которых так возвысился при Андрее, будут мстить за своего князя, заговорщики послали сказать во Владимир о случившемся и пригрозили городу. Но владимирцы оставались спокойны; ростовцы и суздальцы стали избивать и грабить тиунов князя Андрея, даже жители Боголюбова приняли участие в грабеже княжеского дома. Два дня обнаженное тело князя Андрея лежало в огороде. Никто не осмеливался отдать последний долг погибшему, боясь заговорщиков. Один из старых слуг князя, киевлянин Кузьма, стал просить у Амбала что-нибудь, чтобы покрыть тело. Амбал выбросил в окно плащ и ковер. Кузьма обернул тело убитого и понес в церковь. Но церковь была заперта, и никто не решался открыть двери. Кузьма положил тело в притворе. Только на третий день пришел игумен монастыря Свв. Козьмы и Дамиана и убедил церковников положить тело в каменный гроб и отпеть панихиду по убиенном. Через неделю пришло духовенство из Владимира. Печальная процессия с телом убитого князя потянулась к городу. Народ вышел навстречу. Когда показалось княжеское знамя и гроб, послышалось погребальное пение, то злоба народная сменилась печалью, вспомнили и добрые дела убитого, его усердие к храмам и церкви, и в народе послышались рыдания. Похоронили Андрея в построенной им церкви Успения Пресв. Богородицы.

По смерти Андрея началась усобица между князьями и между городами. Старые города Ростов и Суздаль призвали на княжение племянников Андрея, Ярополка и Мстислава, которые при жизни Андрея, не смея явиться в его владениях, жили в Рязани. А младший город, Владимир, призвал братьев Андрея, Михаила и Всеволода. Началась усобица. Ростовцы взяли верх и посадили во Владимире Ярополка. «Они наши холопы и каменщики, – говорили ростовцы о владимирцах, – мы их город сожжем или посадника от себя им дадим». Но Ярополк не долго усидел во Владимире, он вел себя именно как посадник ростовский, угождая во всем ростовцам и обременяя владимирцев поборами и данями. «Мы вольных князей к себе принимаем», – говорили владимирцы и прогнали Ярополка и его бояр; на сторону Владимира стала вся земля. Владимирцы призвали снова Михаила. Но Михаил скоро умер; владимирцы созвонили вече и выбрали князем Всеволода. Ростовцы попытались было подняться с Ярополком и Мстиславом против Всеволода и владимирцев, но были побеждены. Вместе с владимирцами за князя Всеволода стал народ всех городов. Даже простой народ Ростова и Суздаля был за Всеволода. Зато бояре даже во Владимире были за Ярополка и Мстислава.

Таким образом в усобице, возникшей после смерти Андрея, столкнулись не столько князья, боровшиеся за старшинство, сколько новое, пришлое население со старыми жителями края. Одолело это новое население. «Старшие города Ростов и Суздаль и все бояре, – рассказывает летопись, – захотели свою правду поставить, а не хотели исполнить правды Божией, и говорили: как нам любо, так и сделаем, Владимир наш пригород! Воспротивились они Богу и св. Богородице и правде Божией, послушались злых людей смутьянов, не хотевших нам добра из зависти к сему городу и живущим в нем. Не сумели ростовцы и суздальцы правды Божией исправить, думали, что если они старшие, так и могут делать все по-своему, но люди новые, мизинные, владимирские уразумели, где правда, стали за нее крепко держаться и сказали себе: либо Михаила князя добудем, либо головы свои положим за св. Богородицу и за Михаила князя. И вот утешил их Бог и св. Богородица: прославлены стали владимирцы по всей земле за их правду, Богови им помогающу»… За какую же это «правду» стояли «мизинные володимерцы»? и почему торжество их так прославлено летописцем?

Дело вот в чем. Городская знать старых городов Ростова и Суздаля устроилась в крае еще задолго до Юрия Долгорукого. С Юрием Долгоруким водворилась в Суздальской земле старшая дружина, бояре, которая примкнула к старому, богатому землевладельческому купечеству Ростова и Суздаля. Низший слой населения этих городов и сплошь почти все население новых городов, с Владимиром во главе, состояло из недавних переселенцев. Эти переселенцы были большею частью из низших слоев южнорусского общества, городского и сельского. Там, на юге, простому народу приходилось много терпеть от засилья богатой торговой и дружинной знати. Торговля, собирая большие средства в руках городского купечества, тем самым поддерживала господство его над низшим слоем населения.

Постоянная внешняя и внутренняя борьба укрепляла положение княжеской дружины. В руках городской и дружинной знати сосредоточивались все источники заработка. Они были и денежными капиталистами и крупными землевладельцами. Привлекая к своей торговой деятельности или к обработке своих земель народ, эти богачи стремились путем раздачи денег вперед своим работникам и другими способами закабалить их себе на подневольную, обязанную службу; из такого подневольного состояния, по тогдашнему закону, легко было попасть в полную зависимость от кредитора, сделаться его рабом, холопом.

Переселение во многих случаях было средством избавиться от того давления, которое со стороны знати тяготело в южной Руси над простым народом. На новые места переселенцы принесли с собой недовольство и злое чувство к своим прежним угнетателям и в условиях новой жизни не хотели возврата к прежним порядкам. Отсюда их вражда к старинным местным землевладельцам, которые, как и землевладельцы юга, стремились закрепить за собой труд новоселов, приманивая их подмогами и льготами на свои земли и за это обязывая их работать на себя до выплаты подмог и займов. Но здесь, на севере, земледельцам легче было бороться с засильем; богатое городское купечество и пришлая княжеская дружина далеко не были в Суздальском крае так сильны и богаты, как на киевском юге, не было войн и усобиц, которые давали такое большое значение княжеской дружине, помогая дружинникам собирать именье многое и богатство великое.

Таким образом простой народ, земледельцы и мелкие городские промышленники скоро стали явно преобладать в Суздальской земле. Здесь жили землей, а землю и боярин и простой поселенец могли получить только от князя. Вот почему после смерти Андрея Боголюбского, когда городская и дружинная знать выбрали одного князя, простой народ захотел иметь своего. Произошло столкновение, победителем из которого вышел народ. По смерти князя Михаила владимирцы призвали Всеволода и присягнули не только ему, но и его детям, «установили у себя, значит, – как замечает В.О. Ключевский, – наследственность княжеской власти в нисходящей линии вопреки очередному порядку и выросшему из него притязанию старших городов выбирать между князьями-совместниками».

Всеволод III, прозванный за свою многосемейность Большое Гнездо, княжил в Суздальской земле с 1176 по 1212 год. Княжение его во многом продолжало времена Андрея Боголюбского; только Всеволод поступал во всем с большею умеренностью и осторожностью. Заставив признать себя великим князем всей Русской земли, Всеволод в Киев не поехал, а посадил на киевский стол своего племянника Рюрика. Этот Рюрик хотя и назывался великим князем киевским, но ничего не мог сделать без воли Всеволода. И все волости Русской земли явственно ощущали силу и могущество Всеволода. Галицкий князь Ярослав Осмомысл, воротив свой отчий стол и не надеясь удержаться на нем, просит покровительства у Всеволода. «Отец и господин!.. – посылает он сказать суздальскому князю. – Удержи Галич подо мной, а я Божий и твой со всем Галичем и в воле твоей всегда». А это был тот самый Ярослав, могущество которого «Слово о полку Игореве» изображает так: «Галицкий Ярослав Осмомысл! Высоко ты сидишь на своем златокованном престоле, подперши своими сильными полками горы Карпатские, заслонивши путь королю венгерскому, преградив доступ к Дунаю… творя суд до Дуная. Молва о твоих грозных подвигах идет по всем странам; ты отворяешь ворота Киева, поражаешь с золотого отцовского престола султанов в чужих землях».

С князьями, не исполнявшими его воли, великий князь Всеволод распоряжался именно как со своими подручниками. Не исполнили его распоряжения рязанские князья и, по приказанию Всеволода, были схвачены и привезены к нему, а по рязанским городам Всеволод разместил своих посадников, Рязань же отдал своему сыну. Когда рязанцы возмутились, Рязань была сожжена по приказанию Всеволода и край присоединен к великому княжению владимирскому. Смоленский князь просил у Всеволода прощения за поступок против воли Всеволода. И в Новгороде Всеволод распоряжался, как хотел, давал Новгороду князей, кого хотел, казнил неугодивших ему новгородских чиновников, не объявляя им вины. Суздальский летописец, рассказывая о великом князе Всеволоде, пишет: «Сего имени токмо трепетаху вся страны и по всей земли изъиде слух его, и вся зломыслы его вда Бог под pуцe его». Другой летописец называет Всеволода «миродержцем Суждальской земли». «Слово о полку Игореве» картинно рисует могущество великого князя суздальского. Призывая Всеволода на помощь плененному Игорю, «Слово» говорить: «Ты ведь можешь Волгу раскропить веслами, а Дон вычерпать шлемами», – таким многочисленным и могучим представляется автору войско Всеволода, великого князя суздальского.

Все, к чему стремился Андрей Боголюбский в смысле безусловного господства во всей Русской земле, господства, не связанного никакими обязательствами, ни старыми ни новыми, казалось, было осуществлено Всеволодом Большое Гнездо; он, по выражению летописца-современника, живет и действует, как «глава земли».

Суздальский князь, в лице Андрея Боголюбского и его преемника, не считается со стариной: он не делится с братьями отцовским наследием, сделавшись великим князем, не едет в Киев, а остается у себя дома и из своего нового города Владимира хочет распоряжаться и в Киеве, и в Новгороде по всей своей воле, а на младших князей смотрит как на своих подручников, таких же слуг, как простые люди. С дружиной он избегает совещаться, собирает около себя людей незначительных, новых, которых сам делает великими, и требует от них не советов, а слепого повиновения. Избранный на княжение вечем старого города, князь Андрей остается жить в новом городе, где большинство населения – люди пришлые, только что основавшиеся, во многом от него зависимые; вече из таких людей не станет поперек дороги князю, а за свое возвышение отстоит князя, если против него пойдут недовольные новыми порядками.

У Всеволода III было шесть сыновей. Старшего, Константина, он посадил в Ростове, где этот князь приобрел большое расположение народа. Чувствуя приближение кончины, Всеволод завещал старший владимирский стол Константину, а Ростов хотел передать второму своему сыну, Юрию. Но Константин не захотел покинуть Ростова и говорил отцу: «Дай мне Владимир к Ростову». Всеволод очень разгневался на сына за такую дерзость и лишил его старейшинства. Созвав во Владимир бояр своих изо всех городов и волостей, купцов, духовенство, он объявил им, что передает старшинство Юрию, и заставил всех присягнуть в том, что они будут поддерживать Юрия. Когда Всеволод умер, Константин заявил свои права на старшинство и владимирское княжение. Произошла усобица. Вмешались новгородцы. Юрий был побежден в битве на Липице в 1216 году и должен был признать старшинство Константина, а новгородцы вновь завоевали себе право выбирать князей по всей своей воле. Благодарный за помощь Константин должен был согласиться на это. Константин княжил не долго, и после него, в 1219 году, великим князем стал Юрий.

С этого года до самого татарского нашествия Ростово-Суздальская земля была избавлена от княжеских междоусобий. Это был период благосостояния Суздальской области. Земля продолжала заселяться; князья строили города, церкви, монастыри. Всеволод III не уступал в ревностном храмостроительстве своему старшему брату; из построек Всеволода особой красотой и изяществом отличается Димитриевский собор, воздвигнутый им во Владимире. Этот и другие храмы строили русские мастера: выписанные Андреем греки оставили, следовательно, учеников. Распространялось и книжное просвещение. Ростовский владыка Кирилл основал книгохранилище и построил палату, где сидели переводчики и писцы и переводили греческие книги на славянский язык. Константин Всеволодович тоже был большой книголюбец и не жалел средств на собирание греческих и славянских рукописей; на своем дворе он основал училище, где русские и греческие иноки обучали детей.

Суздальская Русь в начале XIII века процветала, была самым могущественным и богатым княжеством во всей Русской земле. Великий князь владимирский был великим князем для всей Руси; на всем пространстве от Галича до Суздаля и от Новгорода до рязанских пределов и половецких степей честно и грозно держали его имя. Но вот в половине XIII века над всей Русью опустошительным, всеразрушающим вихрем пронеслось татарское нашествие. Вся Русская земля стала улусом монгольского хана, была обложена данью, князья должны были ездить в Орду и униженно выпрашивать у хана ярлыки на свои же княжения. Южной Русью скоро овладела Литва, и Киев, когда стал оправляться от татарского погрома, оказался пограничным городком великого княжества литовского. Около 1300 года митрополит Максим, «не стерпя татарского насилия, переселился во Владимир со всем житьем; тогда же и Киев весь разбежался», – замечает летописец.

Княжеский род, братское единение которого и братские же коромолы и которые поддерживали единение Русской земли и ее областей, сильно поредел. Много князей погибло в татарское нашествие, другие очутились в зависимости от Литвы, где жизнь заставила их не столько отстаивать свою русскую национальность и самобытность, сколько подчиняться чужим влияниям.

Северо-восточные области Русской земли, земля Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо, составили собственно главнейшую часть татарских владений в восточной Европе. Завоеватели поставили в стране своих баскаков и данщиков, наложили на население тяжелую дань, но оставили нетронутым весь внутренний уклад страны, как он сложился к половине XIII века. Князья съездили в Орду и получили ярлыки на свои княжения. Старший из князей, Ярослав Всеволодович, брат погибшего в бою на Сити Юрия, получил звание великого князя и великое княжение владимирское; остальные князья разместились по волостям Суздальской земли так, как это определилось их взаимоотношением, установившимся после Всеволода.

В этой северо-восточной Руси уцелели князья трех ветвей княжеского рода. Во всей Суздальской земле, кроме Ярославской области, княжили потомки Всеволода III Большое Гнездо; в Ярославле случаем, по женитьбе, утвердилась ветвь племени смоленских князей, потомков Ростислава, сына Мономахова; в Рязани сидели князья из племени соперников Мономаха, потомки Ярослава, брата Олега Святославича черниговского. Непрерывная живая связь родства всех этих уцелевших ветвей княжеского рода была порвана. Они чувствовали себя чуждыми друг другу. Сильнейшими были суздальские потомки Всеволода. В их среде установился новый порядок размещения князей по городам и волостям земли. Великое княжение владимирское дети и внуки Всеволода III наследовали в порядке сходном с тем, какой господствовал в южной Руси относительно наследования Киева, т. е. по очереди старшинства: брат после брата, племянник после дяди.

Но только одно великое княжение владимирское и переходило от князя к князю по этой очереди старшинства. Остальная земля распалась на отдельные княжения, как они были унаследованы сыновьями и племянниками Всеволода Большое Гнездо. Эти наследованные волости не вступали ни в общий передел между князьями, ни переходили от одного к другому по старшинству. Эти области стали наследоваться сыновьями князя, который первый получил от отца данную область в княжение. Он передавал ее в наследие своим детям по завещанию. Таким образом, если в киевское время вся земля была владением всего княжеского рода, то на севере земля распадается на отдельные владения отдельных князей; отдельные волости и города становятся каждая бесспорно личной и наследственной собственностью своего князя.

Эти обособленные личные владения получают новое название, называются вотчинами и уделами своих князей. Удел – это отдельное владение, постоянное и наследственное. Киевская Русь такого княжеского владения волостями не знала, как не знала и самого слова «удел». Это слово не встречается в южнорусских летописях. Южнорусский летописец рассказывает о волостях, городах, столах, княжениях, о переходе их от одного князя к другому по старшинству или путем захвата, строго осуждая такие случаи; он знает, как бывало и то, что княжение переходило по старшинству или в нарушение его от отца к сыну, но всегда он знает князя, как временного подвижного владетеля в волости, ее судью и военного стража; удела, передаваемого от отца к сыну по завещанию, в наследство, раздробляемого между наследниками по воле завещателя, южный летописец не знает.

Понятие о том, что князь является постоянным и наследственным владетелем земли, не совсем чуждое и князьям южной Руси XII века, на севере выросло и утвердилось, как господствующий порядок, из тех новых взаимоотношений между князем и населением, какие создавались по мере заселения северо-восточной Руси находниками с юга.

Суздальские князья Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо заботливо устраивали приходящих поселенцев. «Я всю белую Русь городами и селами великими заселил и многолюдной учинил!» – говорил Андрей Боголюбский.

Киевские князья так про себя сказать не могли. Там, на юге, князья были пришельцами в страну, в которой они нашли готовый государственный уклад, там всю землю устроили города с вечами во главе. Здесь же, на суздальском севере, народ приходил в землю, которую устраивал князь. Эта перемена не могла не отозваться на взаимных отношениях князей и народа и не изменить их в пользу верховенства первых. Почувствовав себя старше, князь, как первый заемщик и устроитель земли, стал считать себя и свою семью собственником этой земли. Ведь на его землю, по его зову идет народ, от него получает подмогу, значит, он, князь, и господин всего.

Край оживал на глазах князя: глухие дебри расчищались, пришлые люди селились на новях, возникали промыслы, новые доходы прибывали в княжескую казну. Князю казалось, что это он все делал, что это все плоды его личной деятельности. Отсюда и вырастала привычка смотреть на свое княжение, как на свою полную собственность, которую он сам себе заработал, а потому в праве распоряжаться ею, как хочет.

В XIII веке у князей Суздальской области и устанавливается такой взгляд на свои княжения. Они смотрят на них, как на свои хозяйства, уделы, которыми они владеют и которые устраивают, являются наследственными собственниками земли, судьями и хозяевами населения, которое живет в их владениях, уделах.

Как истые хозяева-вотчинники, удельные князья больше всего заняты увеличением своих хозяйств. Они неподвижно, всю жизнь, до смерти сидят каждый в доставшемся ему по отцовскому завещанию уделе и заботливо заняты лучшим устройством своего владения, чтобы побольше с него доходу получить, побольше земли примыслить, побольше людей-работников собрать, чтобы своим детям оставить доброе, хорошее, богатое наследие. Ради этой цели пускаются в ход все средства; кто посильнее, тот оттягивает куски земли, города и села у слабейших, пуская в ход вооруженную силу. Города и села даются и получаются, как приданое и наследство, продаются, покупаются. Пронырливому, достаточно дерзкому и упорному человеку представляется среди этих обстоятельств широкий простор и возможность постоянно увеличивать свои владения. С конца XIII и в XIV веке некоторые уделы разрастаются очень значительно, и в пределах их возникают новые удельные княжества, князья которых пошли от того первого князя, который этот удел основал; это значит, что его дети, внуки, племянники, получая в наследство земли и города из его приобретений, чувствуют себя в зависимости от этого родоначальника и готовы его именно и его ближайших наследников признавать великим князем. Так возникают с XIV века, наряду с владимирским великим княжением, считающимся, по традиции, старейшим, еще тверское, нижегородское, ярославское, рязанское и московское.

Завещая отдельные части своих уделов сыновьям и внукам, князья дробили свои владения все больше и больше. С каждым поколением все увеличивалось число мелких удельных княжеств.

По смерти Всеволода Суздальская земля распалась на пять частей между его сыновьями. Кроме старшего, Владимирского княжения, возникли удельные княжества Ростовское, Переяславское, Юрьевское и Стародубское. При внуках Всеволода число удельных княжений – двенадцать. Кроме названных, имеются еще выделившиеся из них княжения: Суздальское, Костромское, Московское – выделившиеся из Владимирского; Ярославское и Углицкое – выделившиеся из Ростовского; Тверское и Дмитрово-Галицкое – выделившиеся из Переяславского. Чем дальше шло время и чем более отдаляло князей отдельных уделов от их родоначальников – сыновей Всеволода, тем больше и дробнее становились уделы. Так, например, Ростовское княжество после того, как из него выделились Ярославский и Углицкий уделы, распалось на собственно Ростовское и Белозерское. В XIV и XV веках Белозерский удел распадается на уделы: Шелешпанский, Кемский, Сугорский, Каргопольский, Ухтомский, Судский, Андожский, Вадбольский, Белосельский, Белозерский. Ярославское княжество за это же время дробится на уделы: Моложский, Сицкий, Новленский, Юхотский, Заозерский, Кубенский, Курбский, Шехонский, Бохтюжский, Ухорский. То же дробление происходило и в большинстве других уделов.

Дробление это приводило во многих случаях к крайнему измельчению уделов. Так, в XV веке на речке Андоге, среди рассеянных по ее берегам сел и деревень, не было ни одного городка, а между тем здесь находилось целых три удела: Андожский, Шелешпанский и Бохтюжский. Самая резиденция иного удельного князя в этом краю имела вид простой барской усадьбы, одинокого большого двора. В XIV веке на реке Кубени стоял княжеский двор заозерского князя Димитрия Васильевича. Подле двора находился храм во имя Св. Димитрия Солунского, вероятно, этим же князем и построенный в честь своего ангела; в стороне от княжеского двора, по берегу озера, раскинулось сельцо Чирково, – вот и вся резиденция мелкого удельного князя тех времен.

По своему строю удельные княжества больше походили на большие и мелкие имения-вотчины своих князей, чем на государства. Удельные князья больше думали о хозяйственном устройстве своих владений, об их доходности и величине, чем об устройстве государственной жизни, законодательстве, управлении, о благах и удобствах живших в их княжествах людей. Ни одного законодательного памятника, исходящего от княжеской власти и сколько-нибудь общего характера, не дошло до нас от этих времен.

Татары не только не препятствовали, а скорее способствовали усилению удельного порядка: постоянное княжеское владение было для них удобнее, так как давало возможность легче и удобнее собирать дань; эту дань легче было спросить на том князе, который прочно сидит на своем месте и бережет свое владение, чтобы сохранить его от разорительного наказания за невзнос дани; такой князь позаботится, чтобы дань была собрана и послана в Орду вовремя.

Внутренней замкнутости и крайней раздробленности удельных княжеств немало способствовали общие географические условия Суздальской страны. Попав под татарскую неволю, край оказался как бы вырезанным из мирового общения народов, предоставленным самому себе. С юга запирала его беспокойная степь, с запада – враждебная Польша и Литва; на восток податься некуда: татары и пустыня; на север мерзлые тундры и льды Белого моря. Реки края текут в разных направлениях и течением своим образуют крайне прихотливую и запутанную сетку речных путей. Течения этих рек и речек создают удобные и ясные границы между отдельными большими и малыми частями земли. По течению рек и речек страна удобно и естественно распадается на отдельные части. Недаром большинство мелких уделов так и прозывалось по рекам, которые их орошают и течением своим определяют. Благодаря рекам и речкам, их обилию и характеру течения, создается прекрасная возможность передвигаться по этой глухой лесистой стране, но выбраться из нее на широкий морской простор нельзя. Самая большая река страны, Волга, впадает в закрытое Каспийское море и в громадной части своего течения пролегает по чужой и враждебной стране; Северная Двина далека и идет в льды; Днепр стал почти чужой рекой, Западная Двина – тоже.

Народу, поселившемуся здесь, волею судьбы предстояло жить своим трудом, работая только на себя. И вот широкая внешняя торговля, которая так характерна для киевского юга, замирает здесь совсем, превращается в узкую внутреннюю, еле прозябавшую. Главным занятием жителей становится земледелие. Города возникают здесь туго, да и то их обитатели по занятиям мало чем отличаются от жителей сел и деревень; села и деревни расставлены редко и немноголюдны.

И по внешнему виду городские и сельские поселения Суздальского края были иные, нежели в южной Руси. Там постоянные внешние опасности заставляли людей селиться теснее, большими по населению и сравнительно малыми по пространству городами и слободами. На суздальском севере пришлось селиться иначе. Среди лесов и болот поселенец не скоро находил удобное для поселка и годное для обработки место. Очень обширные такие места были редки и вкраплены в непроходимую чащу лесов, изобильно покрывавших этот северо-восточный угол Русской равнины. Селиться поселенцам приходилось небольшими деревнями, большею частью в один, два, три двора. Подготовка земли к обработке и самая обработка были очень тяжкие и трудные. На выбранном под пашню сухом месте поселенцу надо было выжечь лес, выкорчевать пни, немудреной деревянной сохой, часто не имевшей даже железных сошников, поднять целину. Выжигая лес, поселенец сильно удобрял золой суглинок и несколько лет подряд получал хороший урожай. Когда почва истощалась, земледелец покидал ее, «запускал в перелог», отсюда и такой способ обработки земли называется переложным. Свое жилье и работу земледелец переносил на другое место, иногда довольно отдаленное, ставил новый починок, подымал новь, опять несколько лет снимал урожай, а потом шел искать новой целины. Так, передвигаясь с места на место, земледельческое население нового края постепенно овладевало им и, проникая все дальше и дальше, добралось постепенно до Урала и Белого моря на севере и приблизилось к средней Волге и Приуралью на востоке. Так на суздальском севере, жившая прежде, на киевском юге, преимущественно торговлей и промыслом для торговли, Русь становится земледельческой, работающей на земле и в лесу только для себя, на свой пpoкорм. Это был настоящий богатырский труд. Недаром любимым богатырем этой страны в ее былинах является «мужик залешанин» Илья Муромец, крестьянский сын.

При раздробленности поселений, отсутствии крупных городов, при замкнутом сельскохозяйственном образе жизни этих городов, городские веча постепенно приходили в упадок. В новых городах население, состоявшее из людей пришлых, призванных и поселенных князем, получивших от него разные льготы и помощь при поселении на новых местах, не имело никаких своих интересов, противоположных интересам князя, да и просто еще не успевало слиться в дружную единую массу, сплоченную общими нуждами и выгодами; на юге эти нужды и выгоды связаны были с торговой деятельностью; на суздальском севере народу приходилось жить не торговлей, а земледелием, разрабатывая княжескую землю; тут могла скорее создаваться зависимость от князя каждого отдельного человека, нежели отдельных групп населения, вынужденных, благодаря естественным условиям края, жить враздробь. Татарский погром довершил дело падения вечевой жизни в Суздальском краю. Разоренные татарами города обеднели. Татарская дань выжимала с городов последние средства, торговля и промыслы, какие были, хирели, и города долго не имели возможности сколько-нибудь поправить свое благосостояние, стали слабы и зависимы от князя. Смена и назначение князей происходит теперь в порядке наследования от отца к сыну и зависит еще от воли хана; пало, следовательно, важнейшее по своему значению дело веча – призвание и изгнание князей. В Киевской Руси общественною и государственною жизнью руководили вече и князь, в Суздальской во главе общества остается только князь.

Можно представить себе, как складывалась жизнь в удельных княжествах-хозяйствах XIII и XIV веков. Вот молодому князю отказан по духовной грамоте его отцом в удел более или менее обширный край, мало населенный, необработанный. Приехав в доставшуюся ему вотчину, князь находил в ней все в большом беспорядке, если это была новая, только что выделяемая вотчина: ни управление ни сбор даней и оброков не устроены, неизвестно даже, могут ли еще быть какие-либо доходы. С князем приехали бояре и слуги вольные, вызвавшиеся служить ему, и холопы, слуги подневольные, молодые и старинные, заслуженные, данные ему отцом. Все они будут его ревностными помощниками в устройстве края, хозяйства и управления в нем, потому что благополучие и богатство князя обеспечивает их собственное благосостояние и мирное доходное житие.

Прежде всего выбирают место для резиденции князя. Если есть городок, то поблизости от него высматривают место угожее и доброе на высоком берегу реки, откуда открыто видно далеко вширь и вдаль на все места, леса, луга и угодья. Селиться в городе князю не с руки. В городе свежи еще воспоминания недавнего татарского погрома, там живет ханский численник и данщик, а то и сам баскак; князю приходится «дружить» с ними, а эта «дружба» так больно порой задевает чувство человеческого достоинства, унижает князя. После, когда ханские чиновники удалились из русских городов и князь сам стал исполнять их обязанность по сбору ордынской дани, у русских князей осталась привычка проводить много времени вне города, в «своей» деревне-вотчине. Дом и двор строят крепко и устойчиво из векового леса, обносят крепким тыном и рвом; по углам и на воротах ставят сторожевые башенки, тоже деревянные. Камня в стране мало, и жилье каменное строить и не любят и плохо умеют. Двор приходится крепить, потому что время тревожное: многие из разоренных татарами образовали с голода и горя вооруженные шайки и грабят своих и чужих. Князь осторожен и живет с опаской; на дворе у него помещается небольшой отряд испытанных воинов, младших дружинников, отроков. На дворе ставят небольшую церковь и прочные кладовые и амбары, куда будут свозить на хранение те запасы, которые князь будет собирать со своих подданных работников.

Вся земля в уделе, после того как устраивалась хозяйственная разработка вотчины, распадалась на три большие доли – на землю дворцовую, черную и боярско-монастырскую. Дворцовые земли – это те, доходы с которых натурой поступали прямо на содержание княжеского дворца. Эти земли обрабатывались дворовыми холопами князя, его страдниками, или отдавались в пользование вольным людям, крестьянам, с обязательством ставить на дворец известное количество хлеба, сена, рыбы, подвод, даже работников, когда в страдную пору не управлялись на княжеских землях его холопы. Черными назывались земли, которые издавна были заняты поселенцами или самим князем сданы в аренду, на оброк отдельным людям или целым обществам; эти земли назывались еще оброчными. Так как вся земля в удельном княжестве считалась собственностью князя, то за пользование ею, как бы давно это пользование ни установилось, надо было платить князю деньгами, натурой, трудом, как придется, как потребует князь-хозяин. Создавалось таким образом в удельных княжествах такое положение, что весь народ, живший в княжестве, работал на князя в прямом смысле этого слова. Удельное княжество тем самым все более и более сближалось с хозяйством, и чем мельче было княжество, тем больше походило оно на имение, сельскохозяйственную вотчину. Те земледельцы, которые снимали княжескую землю и брали у князя подмогу, назывались дворцовыми людьми; те, которые обрабатывали землю, ими самими или их предками занятую, назывались людьми черными. Но так как земля в уделе, кто бы ее ни обрабатывал, считалась все равно княжескою, то большой разницы между дворцовыми княжескими селами и черными волостями не было: дворцовые люди работали преимущественно на князя, но должны и дани платить, черные люди работали преимущественно на себя и на уплату даней, но несли известную работу и на княжеский дворец.

Все это земледельческое население удельного княжества – свободные люди. Рассчитавшись с князем, уплатив ему подмогу, съемщик участка земли в дворцовом селе, как и человек, обрабатывавший черную землю, могли уйти в другое княжество, к другому землевладельцу.

Путь между княжествами «чист, без рубежа», как тогда говорили. При таком положении дела устанавливаются между князем и работающими на его земле в его уделе такие взаимоотношения, когда приходится говорить, оценивая эти взаимоотношения, не столько о государе и подданных, сколько о хозяине и работниках, более зависимых и менее зависимых от хозяина. Кто в каком княжестве жил, тот князю этой земли и подчинялся, у него искал суда, ему жаловался на обидчиков, ему платил те дани и оброки, какие князь устанавливал как единственный полный собственник земли своего удела. Переходя на житье и для работы в другое княжество, человек тех времен никакой измены прежнему своему князю не чинил, он только переходил к другому хозяину. В каждом уделе были, кроме того, еще земли, принадлежащие боярам и монастырям. Эти землевладельцы водворились здесь иной раз раньше, чем край стал особым княжеством. Затем предки князя и он сам создавали частных землевладельцев, раздавая землю отдельным лицам и монастырям: монастырям – для спасения души, а отдельным лицам – на условии, что получивший землю будет «служить князю», т. е. будет по его требованию являться вооруженным и в сопровождении условленного количества вооруженных слуг на воинскую службу. С церковных земель тоже поставлялись, по требованию князя, вооруженные слуги, и потому вся земля, с которой князь получал своих воинов, носила название служилой.

Устраивая хозяйство на занятой или пожалованной земле, монастыри и бояре выхлопатывали у князя льготы от дани и повинностей на несколько лет для людей, которые сядут у них. Земледельцы, селившиеся на монастырской земле, становились людьми церковными и освобождались от суда княжеского по всем делам, кроме душегубства, разбоя и кражи с поличным. Княжеские дани собирались в монастырских и боярских именьях самими владельцами; население, таким образом, освобождалось от обременительного наезда княжеских сборщиков, которых надо было поить, кормить и давать им постой. Благодаря этим льготам земледельцы предпочитали селиться на землях боярских и монастырских. Следствием этого было то, что земледельческое население удельных княжеств в большом количестве оказалось зависимым от монастырей и бояр не только в хозяйственном отношении, но и по суду и управлению. Монастырские и большие боярские вотчины, владетели которых обладали правом суда в своих вотчинах и правом податного обложения живущих у них людей, сделались как бы маленькими государствами в удельных государствах. «Если княжества, – замечает проф. М.К. Любавский, – по преобладанию в них хозяйственных интересов и деятельности близко подошли к частным именьям, вотчинам, то и эти последние в свою очередь сделали шаги навстречу княжествам и превратились в маленькие государства».

Дворцовыми землями князя управлял дворецкий. Кроме доходных земель, князь выделял обыкновенно себе в пользование разные доходные статьи в стране. Эти доходные статьи назывались «путями»; известны сокольничий, ловчий, конюший, стольничий и чашничий пути. Пути сокольничий и ловчий являлись ведомствами княжеской охоты, конюший – коневодства, стрельничий – княжеского стола, чашничий – дворцового пчеловодства и княжеских питий; к каждому из этих путей были приписаны на его содержание и разработку села, угодья, слободы в городах; эти земли и население их выделялись из общего управления и были подчинены во всем особым чинам княжеского дворца – сокольничьему, ловчему, конюшему, стольнику, чашнику; эти чины назывались путниками, т. е. заведующими путями, т. е. статьями княжеского хозяйства. Эти слуги князя по его личному хозяйству назначались им часто из людей подневольных, из его холопов, заслуживших доверие князя, выслужившихся уменьем угодить и знанием дела. Эти подневольные доверенные слуги в почете у князя, несмотря на их холопское положение; в своей духовной грамоте, покидая славу и богатство мира сего, князь не забудет отпустить на волю такого верного слугу.

Но пути давались в заведывание и свободным слугам князя, его боярам. В награду за службу или по условию, заключенному с вольным слугой, князь отдавал ему в «кормление» тот или иной путь. Это значило, что, собирая с данного пути княжеский доход, путник известную часть собранного удерживал в свою пользу. Путному управителю были подчинены в разных местах удела земли и люди, составлявшие известный путь; он смотрел за правильностью хозяйства этого пути, собирал доход, судил людей, занятых по обработке данного пути. Для управления и суда удельные княжества распадались на волости; управлять волостями и держать там суд князь посылал кого-либо из своих вольных слуг. Это было тоже кормление, так как часть сборов и пошлин поступала в пользу волостеля. Управители городов назывались наместниками. Военное управление стольным городом поручалось тысяцкому.

Все эти высшие начальники путей, наместники и волостели составляют плотный круг ближайших сотрудников и сподвижников князя. Народ величает их боярами. Сам князь называет бояр, ведающих отдельными сторонами хозяйственно-государственной жизни его княжества, своими «боярами введенными». Обыкновенно это люди известные, предки которых тоже служили князьям и на этой службе приобрели и служебный опыт, и хорошее состояние, и известность. К детям таких людей преемственно переходит известность и доверие князя, и, когда он оглядывается вокруг при вопросе о назначении на какое-либо место доверенного человека, прежде всего вспоминает он своих «природных» слуг. Бояре князя – это его избранные доверенные, потомственные слуги, которые служат ему так же, как их отцы и деды служили отцу и деду князя. Князь держит их в почете и строго отличает от новых слуг. Князь может поставить во главе управления каким-либо «путем» и нового человека, но такой новый человек не будет боярином введенным, он только «путник». Но и введенным боярам давались обыкновенно в пользование, «в путь», как тогда говорили, дворцовые земли и угодья, если у боярина было мало имущества; тогда такого боярина называли «путным боярином». Боярин введенный мог быть и путным, но «путник», только потому, что он правит «путь», не мог быть боярином введенным.

Боярин введенный всегда при князе, если не послан для отбытия какой-либо важной должности; и все грамоты, исходящие от лица князя, непременно упоминают имена присутствовавших при составлении ее бояр. Боярин – старший служилый человек князя, он водит в бой его полки, именем князя творит суд и расправу или управляет, чтобы покормиться, каким-нибудь крупным городом в княжестве: это его награда за верную службу. Недовольный своим князем боярин мог уйти к другому удельному владетелю, и измены тут никакой не видели: просто расходились недовольные друг другом слуга и хозяин. Ушедший продолжал считаться владельцем земли в княжестве, которое покинул, мог приобретать земли и угодья и в новом месте своего служения. «Боярам и слугам вольным воля, – договаривались между собой удельные князья, – а селы и домн им свои ведати, а нам в них не вступатися».

Таким образом двор даже среднего удельного князя должен был отличаться сравнительным многолюдством, благодаря обычаю каждую часть княжеского дохода и самого княжества поручать в заведывание отдельным лицам. Так как многие из таких поручений носили характер награды, то были сравнительно кратковременны, продолжались год, два, редко три.

Состав окружавших князя лиц отличался поэтому большой подвижностью. Каждый почти день одни слуги прибывали с «кормлений», другие отбывали. Менялись постоянно и носители должностей; так, казначей и дьяк могли отправляться в посольскую поездку, на съезд с боярами соседнего князя для улажения пограничного сбора, дворецкий мог уехать по приказанию князя для разбора тяжбы игумена подгородного монастыря в дальнем уезде с посадскими.

Бояре всегда рядом с князем, во все радостные и грустные минуты его жизни. Князь слушает их, думает с ними «добрую думу, кая пошла бы на добро»; князь знает, что его бояре хотят ему добра, ищут, как бы ему «безбедно прожити»; они служили еще отцу его, знают, что посоветовать князю, чтобы ему «княжити на добро христианом малым и великим».

Заболев тяжко, князь велит писать духовную. Кругом него собираются бояре; с ними он всю жизнь «веселился и скорбел, отчину соблюдал и укреплял», они же должны присутствовать при его смертном часе. В своей душевной грамоте князь описывает весь заведенный им порядок и завещает детям поддерживать его. Его сотрудники, бояре, лучше всех знали, чего хотел князь, к ним обращал умирающий и свое последнее слово, заклиная их служить вдове своей и детям. «Припомните, – писал князь, обращаясь к боярам, – на чем вы дали мне слово некогда: положить головы свои, служа мне и детям моим; и вы, братия моя бояре, послужите им от всего сердца, в скорби не оставьте их, напоминайте им, чтобы жили в любви и княжили, как я в грамоте душевной указал им, как разделил между ними свою вотчину».

Каждое утро, после обычных молений и завтрака, князь выходил зимой в обширные сени своего дома, а летом на крыльцо или просто на двор. На разостланную медвежью шкуру, охотничий трофей князя, служители ставили скамью или «стуло», т. е. кресло, и князь садился, окруженный своими родственниками и приближенными, готовый встретить и рассудить всех, имевших к нему дело и надобность. Здесь присутствует и духовник князя, с которым он совершал утренние молитвы, и дьячок, который пел и читал молитвословия, а теперь с пером за ухом и чернильницей на шее, с пуком бумаги под рукой, готов вести все несложное канцелярское дело удельного государствования и хозяйства.

На княжеский двор собирались начальники всех «путей» – у каждого было что доложить князю, спросить верховного распоряжения или одобрения собственных распоряжений. Набиралось много и посторонних просителей. Не поладившие с дворецким крестьяне, хотевшие снять землю в дворцовых угодьях, били челом князю, чтобы он оброку сбавил; погорельцы-крестьяне приходили просить помочи; потерпевшие неудачу в хозяйстве от града, засухи или мороза, со слезами, земно кланяясь, просили самого князя повременить спрашивать с них оброки; недовольные судом наместников и волостелей шли тоже на княжеский двор и молили суда правого и милостивого.

Князь, по мере возможности, тут же удовлетворял все просьбы, «поговоря» с теми из своих советников-слуг, которые по своей должности или опыту ближе стояли к данному делу. Такой совет князя по какому-либо более или менее важному делу с несколькими из своих бояр и был думой князя с его боярами. Ни князь ни бояре не настаивали на том, чтобы все они, сколько их есть налицо при дворе, присутствовали при решении повседневных дел, возникавших в уделе. Князь властен и один разрешить всякое дело; но он предпочитает позвать двух-трех бояр, которым, по его мнению, ближе других это дело ведомо, и решает, поговорив с ними; имена этих бояр прописываются в самом решении вместе с именем дьяка, писавшего грамоту, если только она дается. Умрет князь, давший грамоту, и владелец ее станет просить подтверждения ее у нового князя, или, если даже при жизни первого князя его наместники нарочно или нечаянно нарушат те права, которые дает грамота ее владельцу, – на кого тогда сослаться потерпевшему в своей жалобе, как не на лиц, подписавших грамоту? Сам князь руки к грамотам не прикладывает, это и не повелось, да и писать-то он, случалось, не умел, «книгам не учен беаше», а только «книги духовные в сердце своем имяше». Если нельзя было решить дело немедленно, требовались справки, свидетели, бумаги, то князь назначал срок, к которому жалобщик должен был представить все доказательства справедливости своей жалобы.

Много самых разных и неожиданных дел приходилось разрешать князю каждый день. В больших великих княжениях таких дел набиралось столько, что одному человеку выслушать их и порешить не было никакой возможности; тогда князь великий «приказывал» целые распорядки дел кому-либо из своих приближенных. Возникал «приказ» такого-то боярина или дьяка, куда жалобщиков и направляли. В приказе решали дело окончательно, но все-таки «доложа» великому князю. Дьяки докладывали боярам текущие дела по ведомству каждого и писали грамоты; у каждого дьяка были свои «ларцы» для хранения судных списков и других грамот.

Покончив с делами и просителями, выслушав гонцов, «пригнавших» с уезда, приняв «богомольцев» и людей, принесших ему «в почесть» какую-либо «диковину» – большую щуку, пойманную в озере, или шкуру матерого медведя, или кусок бархата немецкого, через Новгород попавший путем торга в княжество, князь отправлялся посмотреть, что привезли сегодня из оброков и даней и как складывают все привезенное добро в прочные дубовые амбары и закрома. Так проходило время до обеда. После обеда, соснув, князь был не прочь, коли позволяло время, вызвать к себе ловчего или сокольничего и поговорить с ними о состоянии охоты, о возможности отправиться на охоту сегодня или завтра. Если не охота, то предполагалась просто прогулка в монастырь к уважаемому игумену, святому старцу для поучительной беседы с ним, или князь шел в гости к кому-либо из бояр. К вечерне князь обыкновенно дома и после вечерен до ужина проводит время с семьей, с которой утром успел только поздороваться. Сын, впрочем, все время при отце и с измальства навыкает «делу», присутствуя при всех решениях отца. В долгие зимние вечера князь любит развлекаться, слушая слепых певцов и сказочников.

Такое мирное течение жизни, впрочем, довольно редко бывает длительно и устойчиво. Удельному князю надо зорко смотреть за своим добром. Соседи не дремлют – того и гляди, забежит кто-нибудь из них в Орде перед ханом и оттягает себе кусок соседской земли. Надо дружить с татарами, посылать в Орду деньги и припасы, почаще там напоминать о своей верности хану, а то появится отряд татар, нехристи пограбят, пожгут княжение да и выдадут ярлык на него сопернику-соседу: ступай тогда в Орду, умоляй с унижениями и поклонами хана вернуть дедину и отчину. Потратишься много, а вряд ли вымолишь, особенно если ярлык подхватил московский князь: этот не любит упускать того, что ему раз попало в руки, и не видать тогда удельному державцу доброй половины своих владений, если ему даже повезет у татар и удастся заслужить снова доверие хана. Эти тяжелые заботы часто нарушают мирное хозяйственное житие удельного князя, и чем меньше его удел, чем слабее он, тем тяжелее ему приходится.

Приглядываясь пристальнее к условиям и обстоятельствам хозяйственной и политической жизни удельных княжеств ХIII и XIV веков, ученые находят в формах выражения этой жизни большое сходство с теми фактами хозяйственного и политического быта, который господствовал в средневековой Западной Европе и характеризуется выражением «феодализм». В смысле сходства отмечают прежде всего основные черты: 1) раздробление государственной власти и землевладельческий ее характер, 2) наличие последовательного ряда государей-владетелей, различающихся один от другого по количеству верховных прав.

Верховным государем над всей Русью является в это время хан Золотой Орды, царь, как его зовут люди книжные. От него получают ярлыки (инвеституру) великие князья – владимирский, московский, тверской, рязанский; если положение хана соответствует месту, занятому в средневековой Европе императором Священной Римской империи, то положение великих князей может соответствовать положению королей. Под великими князьями были князья удельные, как герцоги в средневековой Европе были под королями. Еще ниже стояли бояре-землевладельцы и монастыри, обладавшие правом суда и сбора даней в своих имениях. Суверенитет в удельной Руси принадлежал хану, а от него князьям великим и удельным, и выражался в праве дипломатических сношений, в праве иметь свою монету, раздавать землю и т. д.

На западе многие феодальные сеньоры присвоили себе суверенные права, называли себя государями и стремились во всем поступать, как независимые государи. Наши бояре-землевладельцы и монастыри не выбились из-под власти удельных князей. Вольные слуги свободно переходили от одного князя к другому; служа одному князю, вольные слуги могли иметь вотчины в уделе другого; служа по договору кому хотел, вольный слуга по суду и дани зависел и от того князя, в уделе которого была его вотчина. По замечанию В.О. Ключевского, удельный князь «похож на сеньора, но его бояре и слуги вольные совсем не вассалы», потому что в их отношении к князю нет: 1) обязанности служить тому князю, во владении которого находится вотчина боярина, и 2) нет наследственной обязательности службы; в уделах поземельные отношения вольных слуг строго отделялись от служебных.

«Значительный удельный князь правил своим уделом посредством бояр и вольных слуг, которым он раздавал в кормление, во временное доходное управление, города с округами, сельские волости, отдельные села и доходные хозяйственные статьи с правительственными полномочиями, правами судебными и финансовыми. Некоторые бояре и слуги сверх того имели в уделе вотчины, на которые удельный князь иногда предоставлял вотчинникам известные льготы, иммунитеты, в виде освобождения от некоторых повинностей или в виде некоторых прав судебных и финансовых. Но округа кормленщиков никогда не становились их земельною собственностью, а державные права, пожалованные привилегированным вотчинникам, никогда не присвоялись им наследственно. Таким образом ни из кормлений ни из боярских вотчин не выработалось бароний». Получалось соотношение, сходное с западноевропейским феодальным, но не тожественное. Бояре и слуги вольные, поряжаясь на службу удельному князю, били ему челом; князь давал им за службу жалованье; это то же, что в феодальных европейских отношениях бенефиций; получал его человек также до тех пор, пока служил. На Западе, как бенефиций, раздавалась преимущественно земля. Удельные князья тоже раздавали своим слугам участки своей дворцовой земли, но чаще и больше раздавали в качестве жалованья за службу «в кормленье» должности; земли было много у бояр, и они предпочитали получать кормленье от должностей, так и писалось в грамотах, например: «пожаловал есмя Ивана Григорьевича Рыла… волостью Лузою (т. е. волостелем в Лузу) за выезд к нам, в кормленье. И вы все люди тое волости, чтите их и слушайте, а они вас ведают и судити и ходили велят у вас тиуном своим»…

«Эти кормленья на Западе, – говорит проф. М.К. Любавский, – как известно, сделались наследственными ленами: там герцоги – наши воеводы, графы – наши наместники, вице-графы, или виконты – наши волостели, сделались наследственными обладателями своих должностей и сопряженных с ними доходов. Но у нас кормленья не сделались не только наследственными, но даже и пожизненными, давались обыкновенно на года и вообще на короткие сроки. Причиною этого была бедность наших князей, которые не имели возможности зараз кормить всех своих слуг, а должны были соблюдать в этом отношении известную очередь». То, что есть феодального во всех этих чертах русской жизни удельных времен, наблюдается не очень последовательно и определенно; по-видимому, это феодальное начало было совсем еще в зачатке своего развития, а развиться дальше и отвердеть в определенных формах не могло потому, что в условиях того времени было гораздо больше стремления к образованию крупного государства, а не к дроблению на мелкие владения. В довольно прочно сбитое целое связывала тогдашнюю удельную Русь татарская власть, которая не позволяла отдельным частям земли обосабливаться и все их вместе заставляла ощущать тяжесть ига, как общенародное бедствие. И князья и народ жили стремлением сбросить это иго. Народные восстания против татар, особенно в первое время их владычества, и постоянная оговорка в княжеских договорах: «оже ны Бог избавит от Орды», отчетливо говорят, насколько живо было это стремление; идейно оно должно было поддерживать чувство национального единения всей Руси.

Затем, все княжества удельного времени жили строго обособленной хозяйственной жизнью, но это не нарушало их связи, как русских княжений, составлявших одну Русскую землю. Собственностью князей была земля, а люди, жившие на их землях, были свободны, могли жить в каком княжестве хотели, легко переходя из одного в другое, ибо «путь между княжествами был чист, без рубежа». В чьем княжестве жил тогдашний русский человек, тому князю он и платил подати, у того и судился, все ведь князья были одного рода, все княжения были русскими княжениями, все говорили одним языком, исповедывали одну веру, а потому распадения великорусской земли на отдельные государства и не произошло.

Произошло другое. Удельные княжества, которые раздробились на слишком мелкие хозяйства, потеряли характер княжений и превратились в простые большие и малые имения; те же княжества, которые не дробились между многочисленными наследниками, а росли и собирались в одних руках, усиливались, вбирали в себя мелкие княжества, пуская для этого в ход и свою силу и свои богатства.

Между такими крупными княжествами возникало соперничество и столкновения. В конце концов жизнь привела к тому, что одолело все удельные княжества одно, оказавшееся самым сильным. То было московское княжение; силою и золотом оно вобрало в себя все удельные княжества великорусской земли и тем самым превратилось в Московское и всея Руси государство.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», тт. II и III; В.О. Ключевский «Боярская дума Древней Руси»; его же «Курс русской истории», чч. I и II; Н.П. Павлов-Сильванский «Феодализм в удельной Руси»; Н.И. Кареев «В каком смысле можно говорить о существовании феодализма в России?»; М.К. Любавский «Лекции по древней русской истории до конца XVI века»; М.А. Дьяконов «Очерки общественного и государственного строя Древней Руси»; А.В. Экземплярский «Великие и удельные князья северной Руси в татарский период».

«В 1223 г. явился около пределов Русской земли народ, которого никто хорошо не знает, откуда пришел, на каком языке говорит, какого племени, какой веры»… Так отметила летопись первое появление татар. Русские князья вышли навстречу незнаемой татарской силе и на реке Калке, после жестокого боя, были разбиты пришельцами. Неслыханное поражение повергло в печаль всю землю. Все ждали, что татары нападут на беззащитную страну и опустошат ее вконец. Но этого не случилось. Татарские рати дошли до Киевской земли, разорили несколько городов и повернули обратно в степь.

Кто же были татары? Как произошло завоевание ими Руси? Какое значение имели они в истории России, владея ею около двух с лишком веков?

Новейшие исследования монгольско-тюркской истории дают ясные и отчетливые ответы на вопрос о происхождении татар и о причинах их страшного могущества и успеха. Первые сведения о происхождении монголов дают нам китайские историки. За много лет до Рождества Христова Китай был сильной и цветущей империей. Но жизнь этой империи не могла назваться мирной. По огромной границе ее от Тихого океана до Байкала и отсюда на юг до области нынешнего Туркестана и Афганистана окраины Китайской империи были населены кочевыми и оседлыми народами, которые носили разные имена, но были одного происхождения, тюркского, и говорили на одном тюркском наречии. Китайцы называли их «чиунг-ну», что значит мятежные рабы.

Эти «мятежные рабы» страшно разоряли границы империи, и в защиту от них китайское правительство за двести с лишком лет до Р. X. построило знаменитую стену, которая должна была помогать китайским войскам сдерживать напор варваров, среди которых особенно выделялось племя «ту-киу», т. е. собственно тюрки. Страна этих ту-киу лежала к северу от пустыни Гоби. Это были воинственные люди. «Они стремятся часто к бою, – рассказывает о них китайский историк, – смерть от болезни считается у них позором». У них господствовало строгое подчинение младших старшим, и военная дисциплина их не знала жалости в своих требованиях строжайшего повиновения старшим. Знатные люди у ту-киу были воины по природе. Китайцам плохо приходилось от них, и великая стена с ее гарнизоном часто была не в силах задержать дикие набеги племени ту-киу.

В 76 году до Р. X. китайцы решили напрячь все силы и истребить варваров. Для этого китайский полководец Пан-Чао организовал несколько огромных армий, которые, двигаясь по определенному плану, должны были охватить варваров железным кольцом и задавить их. План частью удался. Стиснутые китайцами в предгорьях Алтая, варвары прорвали окружавшее их железное кольцо и бежали далеко в степи. Это они показались много позднее между Уралом и Волгой, затем на Кубани и наконец на Дунае. Мы знаем их под именем гуннов, аваров, мадьяров, или угров, а еще позднее, как печенегов, кипчаков и половцев, или куманов.

Все это были отдельные волны моря варваров одного племени, вытолкнутых из азиатских степей великим брожением, произведенным китайцами в начале нашей эры.

Судьба варваров, попавших в дикие степи нижнего Поволжья и Урала, была не одинакова с теми, которые попали на юг Средней Азии между Китаем и Персией. В то время как первые остались дикарями и кочевниками, вторые под влиянием арабов и частью Византии стали быстро цивилизоваться. Уже в IV веке здесь появляется христианство. В 503 году существуют епископства в Герате и Самарканде, в 718 году патриарх Тимофей посылает священников в Каракорум. Отсюда христианство распространяется среди монгольских народностей нынешней юго-западной и южной Сибири; свидетельствуют об этом христианские надписи на китайском и тюркском языках, находимые на могильных плитах в Семиреченской области, в Прибайкалье и в других местах этой части Сибири.

Племена тюрков образовали независимые государства, которые, однако, не прерывали сношения друг с другом и с Китаем. Один из властителей Алтая посылал посольство в Византию и предлагал империи через свое посредство союз и прочное общение с Китаем. В Византии VI века не редким явлением были тюркские и китайские купцы.

Благодаря постоянному общению отдельных тюркских племен друг с другом, в среде их зародилась мысль объединения всех их и завоевания мира. Благодаря грамотности и широкому торговому общению, мысль эта сделалась скоро национальной мечтой. Скоро явился и человек, который попробовал осуществить ее. Это был некто Темучин, принявший имя Чингисхана, т. е. великого государя. Человек этот любил говорить, что душа всякого действия заключается в том, чтобы оно было доведено до конца. Начать и довести до конца он задумал создание монгольской империи, которая объединила бы все народности тюркского происхождения от Тихого океана до Дуная. Человек необычайной силы воли, ума и таланта, Темучин скоро и легко объединил около себя монгольские племена тюрков и бросился на Китай. Старая Китайская империя защищалась геройски, и Темучину потребовалось 24 года упорной войны, прежде чем было сломлено могущество Китая. Для этой борьбы ему пришлось поднять все тюркские племена, потребовать от всех помощи людьми и деньгами. С этой целью во время войны с Китаем Темучин отрядил часть своих войск, около 25 000 человек, под начальством одного из лучших своих генералов – «богатора» Субутая, через Кавказ на юг нынешней России к кочевавшим здесь тюркским племенам кипчаков, чтобы возвестить им монгольскую славу и привлечь их к общему делу.

Войско Темучина состояло из конницы и было разделено на отряды по тысяче человек в каждом. Боевой единицей являлся отряд в сто человек, который строился в десять рядов, так что во фронте находилось десять человек. Воины первых четырех рядов носили доспехи из железных блях, скрепленных ремнями, или чешуйчатые железные панцири. Оружием их были лук, кривая сабля и копье. Кони их тоже были защищены латами. Оборонительное оружие воинов шести последних рядов состояло из кожаных колетов или из кольчуг; сидели они на легких конях, не защищенных броней, а вместо копий имели дротики. Из этих эскадронов по сто человек составлялись полки по пяти тысяч каждый; десять таких полков образовали корпус.

Живший в то время возле современного Тифлиса армянский священник Кирьяк был взят в плен во время похода Субутая. Субутай определил его к себе в секретари и переводчики; Кирьяк во время этой службы составил записки, в которых рассказывает, как монголы переходили через Кавказский хребет, заваливая пропасти деревьями и камнями. Обитавшим здесь кипчакам, раздавая им подарки, они говорили: «Вы наши братья, а аланы (вероятно, осетины) чужой народ и вам и нам; вы не должны им помогать, вы должны идти с нами!»

Но кипчаки были темные люди, давно утратившие всякую, даже отдаленную память об общей монгольской прародине. Подарки они брали очень охотно, но разговоры о монгольской славе трогали их мало. Монголы меж тем разгромили черкесов, по-китайски «сер-ке-су», и лезгин, а среди своих братьев кипчаков стали заводить свои порядки, накладывали для сбора податей тавра на их коней, пересчитали всех взрослых мужчин, стали набирать из них полк. Всюду на своем пути Субутай назначал своих «дарога» – губернаторов, при которых возникал «ямынь» – канцелярия с монгольскими чиновниками для управления страной и для сбора дани; на путях в направлении к столице Чингисхана были поставлены «ямы» – станции, где держали лошадей для гонцов от полководца к Чингисхану и просматривались пропуски, которые давались в ямынях проезжим. За всякое сопротивление монгольскому дароге и его чиновникам виновные беспощадно карались смертью. Кирьяк дает яркую картину этой приказной тирании, которую всюду устанавливали монголы. «Они прислали, – говорит он, – управителей со множеством чиновников, которые их сопровождали. Им было поручено переписать народ, и они записывали всех, начиная с десятилетнего возраста, кроме женщин. Они наложили подати на всех трудящихся, на рыболовные пруды и озера, железные рудники, кузнецов и каменщиков. Но они всегда щадили священнослужителей и не требовали от них никакой подати. Затем они обезоруживали население; кто имел меч, тот прятал его из страха, чтобы его не казнили, если у него откроют оружие».

Все эти меры напугали прикавказских половцев, кипчаков, и они бросились от этой напасти в степи по направлению к Дону, где жили степные половцы – их постоянные приятели и союзники. Своими рассказами кипчаки так напугали половцев, что хан их Котян обратился за помощью к своему тестю, галицкому князю Мстиславу, которого китайские летописи называют Ми-чи-се-лао Малый, в отличие от киевского Мстислава – Ми-чи-се-лао Большого. Мстислав, как известно, поднял на помощь половцам всех южнорусских князей. Субутай меж тем решил примерно наказать кипчаков за измену общему делу и двинулся вслед за ними. Скоро он узнал, что союзники кипчаков, половцы, обратились за помощью к народу Руси. Тогда-то он и послал сказать русским князьям, узнав, что они идут против него: «Мы не на вас идем. Пришли мы на рабов своих и конюхов, на поганых половцев, а с вами у нас нет войны».

Русские князья не поверили послам, пошли навстречу татарам и были разбиты на реке Калке (1223). Но полководец Чингисхана говорил правду: у него не было приказа воевать с русскими, а дисциплина в армии Чингисхана была такова, что никто не смел делать ничего сверх приказанного. На Кавказе Субутай очень сошелся с венецианцами, которые давно уже прознали торговые пути в Персию и, есть основание думать, проникали даже в Китай через нынешнюю Персию и Афганистан. Быть может, монголы уже там знали венецианцев. Торговыми соперниками венецианцев были генуэзцы, имевшие многочисленные фактории в Крыму. По указанию венецианцев, Субутай отправил отряд своих воинов в Крым, чтобы разорить генуэзские конторы. Другой отряд его войска взял было прямое направление на Киев, через который продолжала идти богатая транзитная торговля Востока с Западом и где венецианские купцы имели свои конторы, но, кажется, во главе торговли не стояли. Генуэзские поселения в Крыму были разорены, но до Киева Субутай не дошел и повернул обратно, будучи отозван своим государем.

Таким образом оказывается, что татары, или монголы, вовсе не были таким диким и неведомым народом, неожиданно, как гнев Божий, нагрянувшим на Русь. Конечно, среди народностей, составлявших армию монголов, было много дикарей, но вожди и те, кто составляли силу войска, отнюдь не были дикарями; это были люди, воспринявшие китайскую цивилизацию, испытавшие влияние арабов, выработавшие своеобразную военную тактику и проникнутые идеей национального величия, которое должно было вести их к завоеванию мира. Сам Чингисхан чрезвычайно уважал науку, знание, просвещение. Себе он исходатайствовал китайскую ученую степень задолго до того, как покорил Китай, а своих сыновей заставил много учиться; ученые, ремесленники, художники были у него в большом почете.

К 1225 году Чингис закончил завоевание Азии. «От года Дракона до года Пса, – пишет китайской историк, – государь водворял порядок и законность среди своего великого народа, установлял свою власть и свое правительство на прочных столбах, доставлял мирную работу ногам и рукам и увеличивал счастье и благосостояние всех и каждого».

По смерти Чингисхана его империя, захватившая в свои пределы всю Азию, распалась на четыре части. Китай, Тибет и часть Татарии составили первое по значению государство, властитель которого именовался великим ханом; страна к западу от Алтая образовала второе государство; область Персии являлась третьим, а страны к северу от Каспия и Черного моря образовали четвертое. Скоро раздробились и эти четыре основные государства, и к XIV веку потомки Чингиса потеряли Китай, Персию и властвовали только над кочевниками. Но по этому позднейшему факту нельзя судить о монголах, завоевавших всю Азию и Русь, как о дикарях-кочевниках.

Чингисхан умер в 1227 году. Сын старшего его сына Батый, прозванный добрым господином, еще при жизни Чингиса был отправлен на далекий запад империи. Чтобы отвлечь его от мысли сделаться великим ханом, на что он имел право, как старший внук Чингиса, ему задали работу двинуться на запад до Туны, т. е. до Дуная, и покорить эти страны. Сам Батый был человек добрый, бесхарактерный, бездарный и ленивый, и двоюродные братья звали его бабой с бородой. Такой человек в полководцы не годился, и войско его пришлось вести знаменитому вождю, богатору Субутаю.

Благодаря монгольским, турецким и китайским летописям, ученые установили, что у Батыя было не более 150 000 войска, но это войско было организовано по всем правилам военной китайско-монгольской науки и было закалено почти пятидесятилетней войной в степях Азии и в Китае. Когда сравнительно небольшие ополчения русских князей столкнулись с обученными отрядами монголов, то были наголову разбиты.

Тактика монголов, их стратегическое искусство во много раз усиливали действительную силу их войска. Итальянец Плано Карпини, близко наблюдавший монголов, говорит об их военном искусстве, что они, «даже когда их мало, умеют заставить думать соперника, что их много, и приводят этим в ужас и смущение своих врагов». Монголы, благодаря необычайной аккуратности и размеренной точности своих движений, умели соединять и приводить к известному пункту в известное время большие военные массы; особенно мастерски делали они обходы неприятеля. Управление армией в движении было у них организовано чрезвычайно стройно, и они умели держать строгую дисциплину. Их войско было устроено так, что каждый солдат мог сделаться генералом. Чингис запретил офицерам, принадлежащим к одному корпусу, переходить в другой, а младшим принимать приказания от кого бы то ни было помимо их старших. Когда русские, а потом поляки, венгры и немцы увидали, что монгольские полки неожиданно вырастают как будто из-под земли, надвигаются тучами со всех сторон и окружают их, то им стало казаться, что этим страшным врагам нет числа. Отсюда и пошла легенда о бесчисленной армии монголов.

Большое мастерство и уменье проявляли татары при осаде укрепленных городов. Армия их была в изобилии снабжена стенобитными орудиями и машинами, издалека бросавшими в город огромные стрелы, снабженные огненным составом. Чтобы лишить осажденных воды, татары отводили в сторону от города реки, умели, когда видели в том выгоду, наводнять осажденные города, устраивая запруды, вели подкопы под крепостные стены с целью обрушить их. Приступив к городу, татары посылали сказать жителям, что дадут пощаду тем, кто не будет сопротивляться. Овладев городом, татары оставляли в живых только нужных им людей, знавших какое-нибудь ремесло, и тех, кого хотели взять себе в рабы. По уставу Чингисхана, не должно было щадить имения и жизни врагов, ибо «плод пощады – сожаление, а это чувство не должно быть ведомо монголу». Постоянная война, пока весь мир не признает господства татар – вот завет, который Чингисхан оставил своим подданным.

В 1236 году, осенью, татары появились со стороны приволжской Болгарии, которую и завоевали. В следующем году татары вторглись в восточные окраины Рязанской земли и скоро попленили всю Рязань. С побежденных татары потребовали, по своему обычаю, десятину, т. е. десятую часть со всего и со всех – с князей и простых людей, требовали десятой части коней белых, вороных, бурых, рыжих, пегих. Рязанские князья ответили: «Когда никого из нас не останется, тогда все будет ваше!»

Татары начали тогда опустошать и грабить Рязанскую землю. Одно ополчение русских князей за другим падало под их ударами. Жители затворялись по городам, деятельно готовились к осаде и защищались до последней капли крови. 16-го декабря татары осадили Рязань. Через пять дней крепкий город был взят приступом, разграблен и сожжен; все жители были перебиты. Опустошив Рязанскую землю, татары двинулись к Коломне. Здесь встретило их ополчение Суздальской земли, во главе с сыном великого князя Юрия, Всеволодом. После жестокой сечи суздальское войско было разбито и рассеяно. Княжич Всеволод спасся и с малой дружиной бежал во Владимир на Клязьме, куда двинулись и татары. По дороге они взяли и разорили городок Москву, где захватили в плен другого сына великого князя, Владимира. Великий князь Юрий оставил в своем стольном городе сыновей, Всеволода и Мстислава, с небольшими силами, а сам с главным войском отступил к Волге и стал у речки Сити.

3 февраля 1237 года войско татар подступило к Владимиру на Клязьме. Несколько татарских наездников приблизились к Золотым воротам и стали спрашивать у жителей:

– Великий князь Юрий в городе ли?

Владимирцы вместо ответа пустили в них град стрел.

– Не стреляйте! – закричали из татарских рядов.

Когда выстрелы прекратились, татары подвинулись еще ближе к воротам города. Перед собой они влекли бледного, исхудалого, изможденного человека.

– Узнаете ли вашего княжича? – кричали в толпе татар.

Владимирцы присмотрелись к пленнику и узнали сына их князя Юрия, княжича Владимира, сидевшего на княжении в Москве. Этот горестный вид ясно сказал владимирцам, что передовой оплот их княжества, Москва, стороживший пути с киевского юга, взят татарами, что, следовательно, нечего надеяться на помощь оттуда.

Меж тем татары, оставив отряд войска наблюдать за Владимиром, пошли с главными силами к другому укрепленному пункту Владимирской земли, Суздалю, и взяли его. Возвратившись к Владимиру, татары начали ставить леса и пороки (стенобитные орудия), ставили с утра до вечера, а в ночь нагородили тын около всего города для защиты своего лагеря от выстрелов с городских стен.

7 февраля начался приступ. К полудню татары овладели новым городом и зажгли его. Владимирцы отступили за стены Старого, или Печерного, города. Князь Всеволод, видевший, что отбиться нельзя, решил сдать город на милость победителя, думая, что татары пощадят тогда жителей. С малой дружиной, неся в знак покорности дары, вышел он из города, но татары зарезали его.

Видя неминуемую гибель, епископ Митрофан и вся княжеская семья, со множеством бояр и простых людей, заперлись в Богородичной церкви «на полатях», т. е. на хорах. Татары отбили двери, ограбили церковь, потом наклали лесу около нее и в самую церковь и зажгли. Все бывшие на хорах задохнулись от дыма и сгорели или были перебиты.

Из Владимира татары пошли дальше, разделившись на несколько отрядов. Одни отправились к Ростову и Ярославлю, другие – на Волгу и на Городец, третьи – к Переяславлю. Юрьев, Дмитров, Волоколамск, Тверь – один город за другим были взяты татарами в течение февраля месяца. 4 марта татары разбили последнее русское ополчение на реке Сити и двинулись на северо-запад, к Новгороду. Только ста верст не дошли они до Новгорода, отступив перед весенней распутицей.

Повернув в сторону степи, татары двинулись западным краем Рязанской земли к югу. На этом пути им пришлось выдержать не одно стойкое сопротивление. Особенно памятна осталась им защита Козельска, семь недель храбро отбивавшегося от несметных татарских полчищ. «Хотя князь наш и молод, – ответили жители Козельска на предложение татар сдаться, – но положим живот свой за него; здесь на земле славу получим, а на том свете венцы небесные от Христа Бога». Татары разбили стены и ворвались на городской вал. Козельчане резались с татарами ножами на валу и улицах города, а другие вышли в поле, напали на татарские полки, убили 4000 неприятелей и пали все, истребленные татарами. Юный козельский князь Василий, говорят, утонул в крови: такая лютая и кровопролитная была битва. С тех пор, – замечает летопись, – татары всегда называли Козельск «злым городом».

От Козельска Батый продвинулся в степь и разбил здесь половцев. В 1239 году татары снова появились в Суздальской земле, воевали по Клязьме, но дальше не пошли, повернули к югу и начали завоевание южной Руси. Взяли копьем и избили весь Переяславль. Тогда же был взят и разграблен Чернигов. Зимою 1240 года главные татарские силы переправились через Днепр и осадили Киев «в силе тяжце многомь множьствомь силы своея… и не бе слышати гласа от скрипения телег, рева множества верблюдов, ржанья коней и криков несметного множества людей!». Главный приступ татары повели против Лядских ворот, уставили здесь стенобитные машины, пользуясь прикрытием леса, близко подходившего в этом месте к городу. День и ночь били они стены, пока не проломили. Татары ворвались в город. Киевляне соорудили тогда наспех другой город у храма Св. Богородицы и яростно отбивали приступы татар. «Ту беаше видети, – пишет летописец, – лом копейныи и щит скипание, стрелы омрачиша свет»… 6 декабря последнее сопротивление киевлян было сломлено. Раненый воевода Димитрий был взят в плен. Батый сохранил ему жизнь «мужества ради его», но город был предан огню и мечу, жители перебиты или отправлены в плен. Город опустел и стал кучей обожженных развалин. Вся Киевская область была опустошена.

В 1246 году проезжал из Польши через Киев к татарам папский посол Плано Карпини. На своем пути через Киевскую землю он встречал всюду обгорелые развалины сел и городов да бесчисленное множество человеческих костей и черепов, рассеянных по полям. В самом Киеве, когда-то столь обширном и многолюдном, что путешественники сравнивали его только с Царьградом, Плано Карпини видел одни развалины; и двухсот целых домов не насчитывалось тогда в городе.

От Киева татары прошли, все опустошая и сокрушая на своем пути, земли Волынскую и Галицкую. Жители захваченных городов были перебиты, «а инии же крыяхуся в горах и пещерах, и в пропастях и в лесах… мало от тех остася», – замечает летописец. Когда князь галицкий Даниил, бежавший в Венгрию, вернулся после погрома, то нашел пустыню на месте цветущих городов. Придя к Берестью, князь и его спутники «не возмогоста ити в поле смрада ради множества избиенных: не бе бо на Володимере (Волынском) не остал живой, церковь святой Богородицы исполнена трупья, иные церкви наполнены быша трупья и телес мертвых».

Весной 1241 года татары перекинулись через Карпаты в Венгрию, опустошили Силезию и Моравию. Здесь, при осаде Оломуца, потерпели они первую неудачу, не выдержав нападения закованной в железо рыцарской рати. Они пробовали тогда повернуть на Австрию, но дорога туда оказалась перегороженной ополчением короля чешского Вячеслава и герцогов австрийского и каринтийского. Татары не рискнули вступить с ними в битву и отступили в Венгрию. Западная Европа была спасена от монгольского нашествия; тем тяжелее пришлось Восточной Европе, надолго оставшейся под властью татар.

В июле 1242 года татары, обремененные несметной добычей, выступили из Венгрии и долиной Дуная, через Валахию и Молдавию, передвинулись в южнорусские степи. Отсюда главная масса татар схлынула на нижнюю Волгу. Здесь и возникло тогда татарское царство, которое русские называют Золотой Ордой. Столицей его сделалось становище Сарай, превратившееся скоро в своеобразный полукочевой, полуоседлый город, очень многолюдный и богатый. Находился Сарай около нынешнего города Царева, в Астраханской губернии. До сих пор видны в окрестностях Царева насыпи, курганы, искусственные пруды, каналы – это все остатки разрушенной в 1395 году Тамерланом Батыевой столицы. Сюда, в Сарай, венецианцы через Крым доставляли предметы роскоши европейского Запада, византийские драгоценности, итальянские обои, французские ткани; подданные татарам болгары привозили им северной дорогой по Каме и Волге драгоценные меха и охотничьих кречетов; у армян они покупали редкости Багдада.

Владыкой всех татарских орд был великий хан. Столица его находилась в монгольских степях. По описанию Плано Карпини, «великий хан имел удивительную власть над всеми. Никто не смел жить нигде, кроме того места, которое он ему назначит. Что бы он ни приказывал, в какое бы время и где бы то ни было, идти на войну или на смерть, все это подданные его должны были исполнять беспрекословно». Великого хана выбирали князья и вельможи из потомков Чингисхана. Перед избранным на престол князья монгольские клали меч и говорили: «Мы хотим, просим, приказываем, чтобы ты владел всеми нами». – «Если вы хотите, чтобы я владел вами, – отвечал избранный хан, – то готов ли каждый из вас исполнять то, что я прикажу, приходить, когда я призову, идти туда, куда я пошлю, убивать того, кого я повелю?» – «Готовы!» – отвечали вельможи и князья. «Если так, – возглашал хан, – то да будет впредь слово уст моих мечом моим!» Одного только не мог делать хан – отменять или изменять «ясы», законы Чингисхана.

Русская земля была объявлена улусом, т. е. зависимой провинцией хана Золотой Орды. Батый потребовал, чтобы русские князья ехали на поклон к нему и к великому хану и везли ему дары. Первым откликнулся на этот призыв князь Ярослав, оставшийся старшим в княжеском роде по смерти убитого на Сити Юрия. Батый, по словам летописи, принял Ярослава с честью и сказал ему: «Ярославе! Будь ты старший между всеми князьями в русском народе».

После такого страшного погрома, какой перенесла Русская земля, никто из князей не смел и подумать о сопротивлении татарам. Уступил даже такой могущественный князь, как Даниил Галицкий – гроза венгров, ляхов и немцев. Татары потребовали у него сдачи городов его княжества. Даниил сказал: «Не дам. Сам поеду говорить с Батыем». По дороге в Орду Даниилу пришлось смириться. Он увидел, как разорена земля, как сильны татары. Даниилу рассказывали, каким унижениям подвергаются в Орде русские князья. Они должны были проходить между двух огней на пути к ханской ставке, чтобы очиститься огнем, как того требовала татарская вера, и поклониться изображениям предков хана. Сильно скорбел душой горячий и храбрый Даниил, но надо было смириться, чтобы не навлечь беды на свой народ. Даниил исполнил унизительный обычай и приблизился к хану.

– Данило, – встретил его Батый, – отчего ты не приходил до сих пор? Но хорошо, что пришел. Пьешь ли наше питье кумыс?

– До сих пор не пил, – ответил Даниил, – ныне же, если повелишь, выпью.

– Ты наш теперь, татарин, – сказал ему на это хан, – пей наше питье!

Даниил выпил, поклонился и сказал:

– Пойду теперь поклониться ханше!

– Иди! – сказал хан.

А надо знать, кто был для своего времени князь Даниил Галицкий, чтобы понять всю степень унижения, выпавшего ему на долю. Храбрый, неукротимый воин, он объединил под своей сильной рукой всю юго-западную Русь, Галицию, Киевскую землю. Даниила знали и уважали во всей Западной Европе. Папа заискивал его союза и прислал ему королевскую корону. И вот этот-то князь и герой стоял на коленях перед ханом, называл себя холопом, обещал дань платить хану.

Летописец, рассказывая об унижениях Даниила в Орде, не может сдержать своей скорби и негодования. Батый прислал Даниилу вина в знак особого уважения и велел сказать: «Не привыкли вы пить кумыс. Пей вино!» – «О, злее зла честь татарская! – со скорбным негодованием восклицает летописец, рассказав об этой любезности хана. – Данилови Романовичу, князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Киевом и Володимером и Галичем… ныне седить на колену и холопом называеться, и дани хотят, живота не чает и грозы приходят. О, злая честь татарская! Его же отец бе царь в Руской земли, иже покори землю половецкую и воева на иные страны все, сын того не прия чести: то иный кто может прияти? Злобе бо их и лести несть конца»…

Об обиде князя плакала вся страна, но сопротивляться было невозможно. По приказанию татар были срыты укрепления всех галицких и волынских городов, а люди обложены данью.

Покорился хану и Александр Невский, победитель шведов. Значит, не было возможности сопротивляться. Попытки же некоторых князей противиться татарам обходились дорого: таких смельчаков татары сажали в темницу, мучили, убивали.

Князь Михаил Черниговский отказался пройти в ханскую ставку на поклон Батыю между двух огней и почтить поклонением изображения умерших ханов. «Не достойно христианам кланяться идолам, которым кланяются язычники», – сказал князь. Батый велел сказать на это Михаилу: «Если исполнишь мою волю, то жив останешься и всю область свою получишь, если же не исполнишь, то погибнешь лютою смертью». – «Тебе, царю, кланяюсь, – ответил князь Михаил, – так как Бог дал тебе царство и славу мира сего, но тому, чему кланяются язычники, не поклонюсь». Князь приобщился Св. даров вместе с боярином своим Федором. Напрасно племянник, бывший с ним в Орде, и бояре уговаривали князя Михаила покориться ханской воле: «Все за тебя, князь, примем покаяние и эпитимию, всею областью, только покорись воле хана!» – умоляли приближенные. «Не хочу я, – ответил им князь, – быть только на словах христианином, а творить дела языческие; не погублю души своей!» – сорвал с плеч своих мантию княжескую, бросил ее и сказал: «Возьмите славу сего мира, хочу славы небесной». Татары бросились на князя Михаила и убили его.

Да и где было взять сил на сопротивление и борьбу с могущественным врагом? Страна была опустошена. Словно моровая язва прошла, словно землетрясение и лютые пожары свирепствовали неустанно.

Татары оставили русских князей владеть и управлять Русской землей, требовали только покорности и дани. Но князья должны были получать ярлыки, т. е. письменные указы от хана на княжение. В первые сто лет владычества татар ни один князь, ни великий ни удельный, не считался князем, не получив ярлыка. При каждой перемене хана князья должны были ездить в Орду испрашивать у нового владыки новый ярлык. Ярлыки должны были получать митрополиты и епископы. Все споры между князьями подчинялись ханскому суду или суду дароги, поставленного ханом над Русью. Дарога был как бы наместником хана для всей Русской земли. Он должен был перечислить все население, делать раскладку податей и принимать от подданных хана присягу на верность. По всем большим городам Руси были размещены татарские отряды под начальством баскаков. Баскаки должны были держать в повиновении народ и оказывать содействие сборщикам дани. Кроме баскаков первое время татарского владычества на Руси часто являлись сопровождаемые отрядами татарских войск ханские послы и гонцы. Затем в городах постоянно жили менее значительные чиновники. То были: данщики, т. е. собственно сборщики даней; писцы, которые производили перепись народа и согласно с нею раскладывали подати; таможники, сборщики пошлин таможенных или рыночных; заставщики и заказники, т. е. сборщики проездных пошлин по дорогам и по мостам. Кроме того, многочисленные служители ханской охоты имели право охотиться по всем лесам и рекам Русской земли и выгонять целые селения на охоту для облав.

Все эти чиновники кормились на счет русского народа, грабили его без пощады, жестоко расправлялись с непокорными, уводили в степи рабов и рабынь; не столько зла и горя причиняли Русской земле сами ханы, сколько их слуги, не знавшие границ для своего произвола; если где мог русский человек надеяться на защиту от ханских слуг, так именно у хана, но путь в Орду был далек и тяжел.

Дань, по-татарски ясак, которую они собирали с русских, была велика и тяжка. Кроме десятины со всего, татары брали особые сборы со всех промыслов и занятий, требовали подвод и корма для служителей и гонцов хана, наезжавших постоянно на Русскую землю и составлявших тем видимую связь русского улуса с Ордой. В этих целях устроены были особые почтовые станции – ямы, где проезжие должны были предъявлять свои подорожные и получали лошадей и подводы, доставлять которые обязано было окрестное население. Пошлина, собираемая на торгу от покупки и продажи товаров, называлась тамгой; отсюда наше слово таможня. Содержание ханских чиновников, обязательные дары им, работа на них, – все это порабощенное население должно было отбывать неукоснительно, в противном случае грозила карательная татарская экспедиция, после которой в округе не оставалось ни кола ни двора. Общее название дани было – «царева дань», или «ордынский выход».

Сбор дани и всех пошлин производился присланными из Орды чиновниками под их неослабным наблюдением. При исполнении своих обязанностей эти чиновники пускали в ход обычные в китайско-монгольском государстве приемы, одним из которых являлось тяжкое телесное наказание. Относительно устройства дани и ее сбора надобно сказать, что введенные татарами дани и сборы остались и после них; в финансовом хозяйстве Московского государства существовали такие подати, как мыт, мостовщина, или становое, въезжее и мимоходное должностным лицам, тамга – все это Москва унаследовала от татар.

Кроме дани, покоренные русские в первые сто лет ига должны были высылать хану вспомогательные отряды под командой князей или воевод, назначаемых ханом. До нас дошли известия, что у великого хана в Каракоруме были отряды русской гвардии, которую хан в благодарственной грамоте, сохраненной китайским летописцем, называет «своей верной и неизменной».

Татарская дань была тем невыносимее, что сборщики никому никакого отчета не давали и, пользуясь случаем, сами наживались на счет разоренного народа. Обыкновенно это были бухарские и другие азиатские купцы, бравшие дань на откуп у татар.

Спасаясь от данщиков, жители прятались в леса. Но данщик умел находить скрывавшихся. С толпой свирепых татар гнался он за беглецами, у нищих отнимал детей. Малейшее ослушание приводило к гибели целые города. Данщик жаловался в Орду, и оттуда присылали отряд татар с поручением все опустошить в непокорной местности.

Для уплаты дани весь народ был сосчитан татарскими численниками, и каждый человек должен был платить с десятилетнего возраста.

От уплаты дани было освобождено, по законам Чингисхана, духовенство покоренных стран, «служители Бога, которому веруют наши рабы». Чингисхан признавал бытие одного высочайшего существа и велел чтить богов всех покоренных народов, как бы считая, что боги всех народов – только название по-разному и разное понимание одного великого Бога. На этом основании закон Чингисхана покровительствовал духовенству всех религий. Преемники Чингисхана приняли магометанство, но продолжали по-прежнему терпимо относиться ко всем вероисповеданиям. И русскому духовенству, в целях охраны церкви, ее достояния и достоинства, ханы Золотой Орды выдавали особые льготные жалованные грамоты, «ярлыки». До нашего времени дошло несколько таких ярлыков в русском переводе. Все они довольно сходны по содержанию. В 1313 году хан Узбек дал такой ярлык митрополиту Петру:

«Вышнего и бессмертного Бога силою и волею и величеством и милостию Его многою. Узбяково слово всем нашим князьям, великим и средним и нижним, и сильным воеводам и вельможам, и князьям нашим удельным, и дарогам славным и польским князям высоким и нижним, и книжникам, и уставодержальникам и учительным людским повестникам, и обирателям, и баскакам, и послам нашим и гонцам, и данщикам, и писцам, и мимоездящим послам, и ловцам, и сокольникам, и пардусникам, и всем людям высоким и нижним, малым и великим, нашего царства, по всем нашим странам и улусам, где наша, Бога бессмертного силою, власть держится и слово наше владеет. Да никто же не обидит на Руси соборную церковь митрополита Петра и его людей и церковных его; да никто же взимает ни стяжаний, ни имений, ни людей церковных. Да все покоряются и повинуются митрополиту, все его церковные причты по первым изначала законам их, по первым грамотам нашим. Да не вступаются в церковное и митрополичье никто же, занеже то Божие все суть… ни в волости их, ни в села их, ни во всякие ловли их, ни в борти их, ни в земли их, ни в улусы их, ни в леса их, ни в ограды, ни в волостные места их, ни в винограды их, ни в мельницы их, ни в зимовища их, ни в стада их конные, ни во всякие скотские стада, но вся стяжания и имения их церковные и люди их, и вся причты их, и вся законы их уложенные старые от начала их – то все ведает митрополит, или кому прикажет… Да пребывает митрополит в тихом и кротком житии безо всякия голки; да правым сердцем и правою мыслию молит Бога за нас, и за наши жены, и за наши дети, и за наше племя. И мы такоже управляем и жалуем, якоже и прежние цари ярлыки им давали и жаловали их, да Бог нас пожалует, заступит».

Далее в ярлыках предписывалось, чтобы баскаки, таможники, данщики, поборщики, писцы не обижали людей и стяжаний митрополита, который свободен от всяких податей, со всем своим причтом. Татарским чиновникам на Руси строго запрещалось разорять церкви, монастыри, часовни, хулить веру русскую. «А кто учнет веру хулити или осуждати, тот человек не извинится ничем же и умрет злою смертию».

В те дни, когда Батыевы полчища громили Русскую землю на северо-востоке и юго-западе, пришла на Русь новая беда с северо-запада, с берегов Балтийского моря. Новые враги Руси были немецкие рыцари и шведы. Удары их обрушились на Новгородскую землю, на ее псковскую окраину, и на Полоцкое княжество. Прибалтийское побережье было заселено финскими племенами, частью независимыми, частью платившими дань Новгороду и полоцким князьям. В первой половине XII века здесь начинают появляться торговые корабли немецких городов Бремена и Любека. Немецкие купцы основывали торговые поселения в стране финских племен. С 1187 года немецкий миссионер Мейнгард стал проповедовать христианство среди прибалтийских финнов. Проповедь шла не очень успешно, и сотрудник Мейнгарда, Бертольд, был убит финнами. Захватывая финские земли, немцы жестоко притесняли туземцев, которые платили пришельцам ярою ненавистью. Мейнгард, назначенный папою первым епископом страны ливов, поселился в области, тянувшей к Полоцку. С разрешения полоцкого князя он построил на нижнем течении Западной Двины укрепленный городок Дюнагольм. Второй преемник Мейнгарда, епископ Адальберт, выхлопотал у папы буллу, разрушавшую образование духовно-рыцарского ордена, обязанностью которого было распространение христианства среди язычников-финнов не только словом, но и оружием. Орден этот сначала назывался «Братьями Христова воинства»; скоро этот орден слился в одно братство с рыцарями ордена Св. Марии, утвердившимися по нижнему течению Вислы и ведшими кровопролитные войны с пруссами и литовцами, распространяя среди них христианство. Епископ Адальберт основал в 1200 году город Ригу при впадении Западной Двины в море. С 1201 года Рига стала местопребыванием епископа и столицей немецких владений по восточному побережью Балтийского моря. Рыцари «меченосцы» (так их звали потому, что на их белых плащах было изображение креста и меча) захватывали земли финнов, насильственно крестили их и заставляли работать на себя. В удобных местах рыцари строили крепкие каменные замки и из этих гнезд держали в строгом подчинении и повиновении финнов.

Полоцкие князья, допустившие поселения немцев в Прибалтийском крае, скоро поняли свою ошибку и стали пытаться силою оружия вытеснить пришельцев. Новгородцы, к владениям которых скоро продвинулись рыцарские замки, тоже приняли участие в этой борьбе, тем более что немецкие владения оттесняли новгородцев от моря, чем наносили большой ущерб самостоятельности новгородской торговли. С 1206 года идет неустанная борьба ордена с соседними русскими княжествами. Покоренные немцами финские племена чудь, ливы и эсты обыкновенно помогают русским, надеясь при их содействии отвоевать утраченную независимость. Но эта борьба не приносила желанной победы русским и финнам. Из Германии шел неустанный приток подкреплений рыцарям. Германские рыцари стремились в Прибалтийский край на борьбу с язычниками-финнами и еретиками-русскими, как на святое, богоугодное дело; немецкие купцы овладели всей торговлей и промыслами края, вытесняя русских. В 1224 году немцы заняли город Юрьев, построенный в Чудской земле Ярославом. В 1237 году на прибрежье между Финским и Рижским заливами, в стране эстов, утвердились новые пришельцы с Запада, датчане, и построили сильную крепость Ревель. В то же время миссионеры из Швеции начали распространять христианство римско-католического исповедания по южному и юго-восточному побережью Финляндии. За проповедниками шли вооруженные отряды шведов и занимали землю. Шведские владения продвигались к течению Невы и грозили перерезать старинную новгородскую дорогу к морю. Финны искали помощи у новгородцев, новгородцы не отказывали им, а это приводило их к столкновению со Швецией. В 1239 году папа велел проповедовать крестовый поход против язычников-финнов и еретиков-русских. Летом 1240 года шведы, под начальством ярла Биргера, появились на кораблях в устьях Невы. Невой, Ладожским озером и Волховом хотели они пройти к Новгороду и одним ударом покончить борьбу за Балтийское море. Дойдя по Неве до устья реки Ижоры, впадающей в Неву, Биргер остановился и послал сказать новгородцам: «Если можете – сопротивляйтесь, а я на вашей земле и скоро покорю ее!» В Новгороде княжил тогда сын суздальского великого князя Ярослава, правнук Владимира Мономаха, Александр.

Был князь Александр, рассказывает о нем летопись, ростом «паче инех человек и глас его акы труба в народе и лице его акы лице Иосифа… сила бе его часть силы Самсоня, дал бе ему Бог премудрость Соломоню и храбрьство же акы цесаря римьского Веспасиана… бе сей князь Александр побеждая, а не победим». Получив вызов Биргера, князь Александр сказал: «не в силах Бог, но в правде», и с малой дружиной быстро выступил против шведов. 15 июля, в день памяти св. Владимира, «иже бе крести землю Русскую», Александр напал на шведский лагерь в устьях Ижоры. Шведы не ждали нападения; они метались, искали оружие и доспехи, а новгородские витязи топорами и мечами рубили оторопелых неприятелей. Один новгородец, Гаврило Олексич, погнался за бегущим сыном Биргера и так разогнал коня, что вскочил на сходню, спущенную с корабля на берег. Но тут его опрокинули, и он с конем упал в воду. Однако же он выбрался из воды невредим, снова бросился на шведов, схватился с одним воеводою шведским и положил его на месте; потом обратился на епископа шведского и его поразил. Другой новгородец, Сбыслав Якунович, с одним топором ворвался в толпу шведов. Новгородец Миша пробрался к судам и потопил три неприятельских корабля. Отрок княжеский Савва сквозь густую толпу пробился к златоверхому шатру Биргера и подрубил средний столб, на котором держался шатер; шатер осел и рухнул. Сам Александр, увидав бегущего Биргера, нагнал его и поразил в самое лицо копьем – «возложил ему печать на лице его» – говорит летописец. Бой длился весь день. Ночью уцелевшие шведы сели на корабли и спешно отплыли. За эту победу на Неве, спасшую Новгородскую землю от иноземного плена, народ дал Александру прозвание Невского.

Новгороду, только что освобожденному от шведской угрозы, готовили плен немецкие рыцари. Они захватили Псков, уже в тридцати верстах от Новгорода появились их отряды. Князь Александр, получив помощь от отца, вышел с новгородцами навстречу немцам, разбил их отряды, отвоевал обратно Псков и вторгся в Ливонию. Но здесь его встретило главное ополчение рыцарей и потеснило обратно к Пскову. Александр перешел по льду Чудское озеро и остановился у псковского берега. Был апрель 1242 года. Лед был еще крепок. Немцы шли за русскими тоже по льду. Построившись клином, или «свиньей», как говорили русские, закованные в железо рыцари, выставив вперед копья, ураганом врезались в русские ряды и прорвали их. Русские заколебались, но Александр велел отрядам своего войска ударить с боков в неповоротливый железный клин немцев, а сам с избранным отрядом быстро зашел немцам в тыл и напал на них. Немцы не выдержали стремительного удара по их расстроившимся при нападении рядам, разъединились, дрогнули и побежали. Войско Александра преследовало их по льду озера на семь верст. Много знатных рыцарей погибло при этом ледовом побоище. Новгород был спасен и от немецкого плена, и немцы отказались от тех русских земель, которые было «зашли мечом».

Но надвигался третий враг. Встревоженные в своих владениях по р. Неману и Висле немецкими рыцарями, литовцы придвинулись к русским землям. С юга их теснил галицкий князь. Князья смоленский и полоцкие не давали им продвигаться на юго-восток. Литовцы бросились тогда на северо-запад, в новгородские земли, захватили Торжок, Бежецк и Торопец. Но здесь их встретил Александр и нанес им жестокое поражение (1245). Литовцы отхлынули от Русской земли. И еще раз отразил Александр шведов и литовцев. Эти победы спасли Русскую землю от пленения с запада.

Но плен с востока тягостно надвинулся на Русскую землю, и перед татарской силой пришлось сложить свой меч князю Александру. Батый потребовал, чтобы прославленный русский князь явился на поклон в Орду, и Александр, сознавая всю невозможность сопротивления, повиновался.

После смерти отца и брата Андрея, Александр был провозглашен татарами великим князем русским. По его настоянию Новгород, готовившийся оружием встретить татарских численников, покорился, дал произвести у себя перепись и стал платить дань. В 1262 году народ Ростово-Суздальской области, выведенный из терпения насилием данщиков, восстал против татар, против их «лютого томления». Летописец рассказывает, что Бог «вложи ярость в сердца хрестьяном; не терпяще насилья поганых, изволиша вечь и выгнаша и из городов, из Ростова, из Суздаля, из Ярославля; окупахуть бо тии окаяньнии басурмане дани и от того велику пагубу людем творяхуть»… Убили тогда ростовцы отступника и предателя Зосиму, который принял веру татарскую и, угождая татарам, хуже их угнетал прежних единоверцев, перебили и татар численников и данщиков. Татары готовились к новому нашествию. Великий князь Александр поспешил в Орду. Здесь он едва умилостивил хана и умолил его отказаться от мести.

Более года прожил Александр в Орде. На обратном пути он занемог и 14 ноября 1263 года скончался в Городце на Волге, в пределах Нижегородского края. «Дай, Господи милостивый, – восклицает летописец, отмечая кончину Александра, – видети ему лице Твое в будущий век, иже потрудися за Новгород и за всю Русьскую землю», которую Александр мечом защитил от плена с Запада и, преклоняя перед несокрушимой силою свою славу, соблюдал от беды, грозившей с Востока. Житие Александра повествует, как митрополит Кирилл, получив известие о кончине Александра, вышел на амвон соборного храма во Владимире и, обратясь к народу, сказал со слезами: «Дети мои милые! знайте, что зашло солнце земли Русской!» – и все люди с рыданием говорили в ответ пастырю: «Уже погибаем».

Тяжело жилось на Руси при татарском владычестве, приходилось неотступно дрожать за свою жизнь, за свое благосостояние, особенно первое время. Потом тяжесть татарского владычества стала ощущаться легче. Татары, кроме дани, ничем не вмешивались в распорядок русской жизни: оставили князей и дали возможность русским людям жить, как хотят, только бы платили дань. Скоро самый сбор дани они стали поручать князьям, позволяя им враждовать и ссориться друг с другом из-за уделов и великого княжения. На эти ссоры татары смотрели, как на источник дохода, и заявляли князьям так: «Если дашь хороший выход (т. е. дань), то и будешь великим». Князья торговались в Орде из-за великого княжения. Приобретая у татар ярлыки на княжение, помимо всяких счетов друг с другом, князья укреплялись во взгляде на княжение, как на свою личную собственность. С помощью татар, покупкой у них ярлыков и пользованием за плату их войском, сильнейшие князья скорее и легче соединяли под своей властью слабейшие княжества. Первые московские князья своим успехом много обязаны дружбе с татарами. В этом смысле татарское иго, несомненно, способствовало объединению Руси, которое произошло бы и без татар в силу вещей, но татары ускорили и облегчили это объединение. Записав в свои окладные листы плательщиками дани одинаково и людей, и княжих мужей, и самих князей, татары в известном смысле способствовали объединению и русского общества; в такой объединенной среде легче могли зарождаться и развиваться идеи политического объединения и освобождения страны, разделенной на уделы. Общая вражда к поработителям явилась не последним двигателем дела освобождения и ярко сказалась в событиях, закончившихся Куликовской победой.

О влиянии татарского ига на Русь можно говорить только очень условно. Оно много способствовало развитию и укреплению начал, сложившихся до него и помимо его, само же по себе внесло мало существеннонового в русскую жизнь.

Сами татары жили далеко, в степях, были гораздо менее образованы, нежели русские, и русский народ в своем быте и нравах остался почти свободным от татарского влияния. Разве только в одежде можно найти его. К нам не перешло ни одного татарского обычая. В некоторых распорядках жизни, да и то придворной, княжеской, в некоторых приемах внутреннего управления проскользнуло кое-что напоминающее татарскую грубость и жестокость; были усвоены и кое-какие формы управления. В языке нашем осталось немного слов, заимствованных от татар. Любопытно, что эти слова, так прочно основавшиеся в языке, по смыслу все обозначают предметы внешней жизни, чуть ли не самими татарами введенные на Руси; это, напр., алтын, арбуз, аршин, атаман, базар, деньга, есаул, кабак, казак, караул, сундук, халат, чепрак, ярлык и некоторые другие.

Но зато татары, опустошив Русь, разрушили благосостояние жителей, своими данями не давали им оправиться; народ беднел; спасаясь от баскаков и данщиков, люди забирались в дикие непроходимые трущобы с открытых плодородных земель. Самым тяжким явлением ига была для народа дань.

Эта дань действительно была «выходом», так как ежегодно путем ордынских даней выходила из народного богатства значительная часть. Татары брали дань серебром. Денег в стране становилось все меньше, расчеты по покупке и продаже приходилось производить натурой, обменивая товар на товар, а за работу платить хлебом; хозяйственная жизнь снова становилась в условия натурального хозяйства, а главным источником и предметом этого хозяйства становилось одно земледелие. Но благодаря игу и земледелие не могло получить большого развития. Отрезав Русь от плодородного черноземного юга и от среднего и нижнего Поволжья, татары загоняли русского земледельца на малоплодородный север, где усиленный труд вознаграждался сравнительно мало. Занятие подсобными промыслами на севере, бедном естественными богатствами, тоже давало мало; рыболовство, охота, всякий лесной промысел мог быть разрабатываем только на себя, так как сбыт на сторону был очень ограниченный. Страна явно обессиливала и беднела, жизнь становилась скудной и нудной. В виде татарской дани «к народному организму, – замечает проф. М.К. Любавский, – присосался огромный паразит, который высасывал его соки, хронически истощал его жизненные силы, а по временам производил в нем большие потрясения. Татары в данном случае являлись продолжателями дела печенегов и половцев, с тою разницею, что их разрушительное влияние было более сильным и последовательным».

Обессиление татарами северо-восточной Руси привело к тому, что Киевская Русь потеряла связь с севером, ослабела и легко сделалась добычей усилившейся за это время Литвы. Вот это обстоятельство – разделение Руси на две половины, которым пришлось долго жить чуждой друг для друга жизнью, – является, пожалуй, самым важным следствием господства татар над Русью.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. III; К.Н. Бестужев-Рюмин «Русская история», ч. I; Lйon Cahun «Introduction а 1’histoire de 1’Asie. Turcs et Mongols»; М.К. Любавский «Лекции по древней русской истории до конца XVI в.»; С.Ф. Платонов «Лекции по русской истории».

После того как замерла жизнь на киевском юге, а в глухой залесской стране образовалась своя, новая, не похожая на киевскую, оставалась в Русской земле область, где долго еще жили и процветали основы государственной жизни, чуждые сложившемуся в Суздальской стране удельному порядку. Эта область – владения Господина Великого Новгорода и его сначала пригородов, а потом младших братий Пскова и Вятки. В то время как в Суздальской земле росло и укреплялось самовластное державство князя-вотчинника, в Новгороде торжествовало господство веча, развивалось народовластие.

С давних пор Новгород Великий был таким же средоточием исторической жизни северной Руси, каким был Киев для юга. Новгород был началом великого водного пути «из варяг в греки» через Русскую равнину, а Киев – исходным концом его. Благодаря одинаковому занятию – торговле и однородному устройству всей жизни, Новгород жил в тесном единении со всей южной Русью. Когда же Киевская Русь заглохла, а в новых краях, в залесской стороне, возникли иные порядки и люди стали жить не торговлей, а земледелием, тесная связь между Новгородом и Суздальской землей не могла установиться, возникла даже вражда, во время которой Новгород, охраняя свою самостоятельность, замкнулся, так сказать, в себе и жил началами той жизни, которая становилась все более и более чуждой удельным порядкам и шла совершенно вразрез с порядками, утвердившимися в Великороссии после объединения ее около Москвы.

Когда и как возник Новгород Великий – неизвестно, несмотря на то что название города характеризует его словом «новый». Вероятно, как и Киев, Новгород возник из соединения нескольких селений, следы которых ученые исследователи видят в распределении города на отдельные части – концы; но по отношению к какому «старому» городу это соединение «концов» в одно поселение было названо «новым» городом – неизвестно, и никакое предание богатого ими Новгородского края не открывает причину такого названия.

Река Волхов, вытекающая из недалекого от города озера Ильменя, делит Новгород на две части: правая, по восточному берегу, называлась Торговой, потому что здесь находился главный городской торг; левая, по западному берегу, звалась Софийской, с той поры, конечно, как здесь была построена соборная церковь Новгорода, храм Св. Софии. Обе стороны соединялись великим волховским мостом. На Торговой стороне, возле самого торга, находилась площадь, которую называли Ярославовым, или Княжьим, двором, потому что здесь стоял двор Ярослава, когда он княжил в Новгороде. Здесь возвышалась «степень» – помост, вокруг которого собиралось вече; с этого помоста новгородская «старшина» обращалась с речами к народу; возле степени находилась вечевая башня: на ней висел колокол, звон которого созывал новгородцев на вече; в низу башни помещалась вечевая канцелярия, где сидели дьяки и подьячие, записывавшие постановления веча и составлявшие грамоты по поручению веча и старейшин.

Торговая сторона делилась на два конца, Плотницкий и Словенский. Словенский конец считают местом древнейшего поселения из тех, которые составили Новгород. Вся Торговая сторона именовалась иногда по этому концу – Словенской. Софийская сторона делилась на три конца: Наревский, Загородский и Гончарский, или Людин. На Софийской стороне, возле начала великого моста, возвышались стены «детинца», т. е. городской крепости, где стоял храм Св. Софии. Все пять концов Новгорода были обнесены крепким земляным валом с башнями и рвом. За этой оградой начинались многочисленные посады, монастыри, монастырские слободы, широкой и многолюдной цепью окаймлявшие Новгород.

Обширные владения Великого Новгорода делились на «пятины» и «волости». Деление на «пятины» установилось довольно поздно, как кажется, не ранее XIV века, а до этого земля Новгорода Великого делилась на «земли» и «ряды». Пятины Новгородской земли начинались вплоть у самого Новгорода, только одна Бежецкая отступала от самого города. На северо-запад от Новгорода между реками Волховом и Лугой, по направлению к Финскому заливу, шла пятина Вотьская, называвшаяся так по финскому племени воть, обитавшему здесь; на северо-восток справа от Волхова, до самого Белого моря, по обе стороны Онежского озера тянулась пятина Обонежская; к юго-востоку между Мстою и Ловатью находилась пятина Деревская; к юго-западу, между Ловатью и Лугой, по реке Шелони располагалась Шелонская пятина; на отлете от города, между Обонежской и Деревской, начиналась пятина Бежецкая, простиравшаяся далеко на восток, склоняясь к югу. Очень может быть, что округи Новгородской земли, получившие название пятин, выросли из древнейших и ближайших к городу владений путем постепенного их расширения и деления между концами. Пятины во всех делах своих по суду и управлению зависели от тех концов, к которым были приписаны.

Волостями назывались владения более отдаленные и позднее приобретенные. Таковы были волости городов Волоколамска, Бежичей, Торжка, Ржева, Великих Лук. За пятинами Обонежской и Бежецкой далеко на северо-восток простиралась Двинская земля; по реке Вычегде и ее притокам расположилась земля Пермская, еще далее к северо-востоку находилась волость Печора по реке того же имени до Уральского хребта, а за ним простиралась дикая волость Югры; на северном берегу Белого моря была волость Тре, или Терский берег.

Все эти волости были рано приобретены Новгородом: уже в XI веке новгородцы собирали дань за Двиной и Печорой, ходили в область Великой Биармии, т. е. в Пермскую землю, знали пути и за Каменный пояс, т. е. за Урал. Все эти волости являлись как бы колониями Новгорода, обязанными доставлять то сырье, которым Новгород торговал. Путем военно-торговых экспедиций за пушным и другим товаром новгородцы давно прознали путь в эти области; скоро там образовались поселки, так сказать, конторы и фактории новгородских купцов, торговавших с туземцами. При воинственном характере тогдашней торговли туземцы обязывались платить дань пришельцам и работать на заведенных ими лесных, соляных и других промыслах. Следствием всей этой предприимчивой деятельности и было то, что названные земли стали волостями Великого Новгорода. Каждая волость имела свой город, который именовался пригородом Великого Новгорода; управлялась волость вечем пригорода, но посадник в пригород присылался из Новгорода. Пригород платил дань Новгороду и выставлял по его требованию войско.

Историческое предание, летопись, народные сказания и песни, наконец, ученые исследования рисуют Новгород Великий как богатый торговый город. Торговля, как главное занятие жителей, определялась самим положением Новгорода и условиями того края, где он возник. Новгород удобно связан с главными речными бассейнами Русской равнины – с Западной Двиной, Днепром и Волгой, а Волхов соединяет его прямым водным путем с Финским заливом. Благодаря этой связи с большими торговыми путями Руси. Новгород очень рано втянулся в торговую деятельность. Хлебопашество в Новгородском краю никогда не могло развиться благодаря почве, очень неудобной для земледелия, всякого же лесного товара этот край доставлял большое изобилие, создавая таким образом для своих обитателей самый предмет торговли. Расположившись на выходе в море из страны, богатой всяким сырьем, Новгород естественно и сделался местом вывоза товаров, которые эта страна производила, и ввоза тех, в которых она нуждалась.

Сношения Новгорода с Западной Европой установились очень давно; путь в Гардарик через Остергард, т. е. Восточный город, как они называли Новгород, варяжские воины и купцы знали в конце VIII и в начале IX века. В XI и XII веках Новгород вел обширную торговлю с городом Висби на Готланде, или с «готским берегом», как называли его новгородцы. Готландские купцы имели в Новгороде свой двор и церковь. Так как Висби очень оживленно торговал с немцами, то и немцы через Висби рано стали проникать в Новгород, а новгородские купцы торговали в Финляндии, Швеции и Дании, следовательно, знали дороги и в немецкие прибалтийские города. В XII веке рядом с готским двором стоит в Новгороде двор немецкий, а в Любеке в это время проживают русские купцы из Новгорода.

В XIII веке немецкие города, как известно, образовали союз, получивший название Ганзейского. Этот союз мало-помалу стал посредником в торговле южноевропейской и среднеевропейской, а через Новгород сделался посредником в обмене товаров европейских и азиатских. Вместе с ростом торгового могущества, союз ганзейских городов приобрел скоро и значение сильного государства, в договоры с которым не гнушались вступать самые сильные владетели тех времен. Во главе союза стоял город Любек. Остров Готланд сделался союзным и подвластным Ганзе, и ганзейские немцы-купцы взяли тогда в свои руки и торговлю с Новгородом. «Немецкие купцы в Новгороде, – говорит Н.И. Костомаров, – составляли совершенно особую, тесно замкнутую общину. По договорам, заключенным с Новгородом, они пользовались полным самоуправлением. Новгородские власти не имели права вступаться в дела, возникавшие между немцами; судить немцев должны были их собственные, выбранные ими начальники – ольдермены, т. е. старшины. Без разрешения ольдермена ни один новгородский чиновник не мог войти во двор немецкой конторы в Новгороде. Случаи несогласия немца с новгородцем должны были разбираться ольдерменами, но если новгородец был недоволен судом ольдерменов, то мог жаловаться высшим новгородским чиновникам – посаднику или тысяцкому. Договорами было также постановлено, что с задолжавшего новгородца первое взыскание делалось в пользу его иностранных кредиторов».

Оградив себя такими привилегиями, немецкие купцы торговали целой общиной на компанейских началах. Совет немецкой компании установлял, какие товары привозить в Новгород, какие купить у новгородцев, на какую сумму каждый из купцов мог купить товару; совет определял также и цены как продаваемых, так и покупаемых товаров.

Вести торговлю немецким купцам позволялось только оптовую; они не имели права ни брать у новгородцев денег взаймы, ни давать им. Приезжать в Новгород немецкие купцы могли только два раза в год: на зиму и на лето; сообразно с этим они и назывались зимними или летними гостями. Зимние приезжали осенью, жили зиму и со вскрытием рек уезжали; взамен их приезжали гости летние.

Суда немецких торговцев плыли обыкновенно целыми караванами, под охраной военных ганзейских кораблей, так как море было небезопасно от пиратов, до города Висби, а отсюда держали путь прямо на остров Кетлинген, или Котлин, в Финском заливе, перед устьем р. Невы. Здесь иноземных гостей встречали новгородские лоцмана и пристава, державшие «стражу морскую», и провожали гостей до самого Новгорода. Пройдя мимо Котлина, суда вступали в Неву, потом в Ладожское озеро, и достигали устья Волхова, где заморский товар перегружался с глубоко сидевших морских судов на мелкие речные и сплавлялся по Волхову. Не доезжая до Новгорода, суда останавливались: здесь производился счет товаров, и они облагались пошлиной. В Новгороде товар выгружали с судов и на извозчичьих телегах доставляли на немецкий двор. Чтобы не было запросов со стороны извозчиков и чтобы не возникало каких-либо недоразумений с нанимателями-чужеземцами, а также во избежание промедления в доставке товара, новгородское правительство установило постоянную таксу за провоз товара от берега до немецкого двора. До двора немецкого полагалось 10 кун с воза, а до готского – 15 кун.

Кроме этого пути, немцы могли возить свои товары через Псков и через Нарву по сухому пути; это был преимущественно зимний путь. Возить иноземный товар другими дорогами в Новгород запрещалось, и товары, привезенные неуказанными путями, отбирались в казну.

Немецкий двор был обнесен высокой стеной, и его охраняли цепные собаки и немецкая стража. По договорам, новгородцы не могли строить здания около этого двора и держать здесь товар, не могли даже просто собираться возле и играть в свайку. Во дворе стояла церковь и большое здание с обширной палатой – «гридницей», где собирались иностранные купцы; около этой комнаты была меньшая для слуг, тут же помещались и отдельные спальни. Кругом всего здания были выстроены клети, или амбары для склада товаров; но товаров привозили такое множество, что они не помещались в амбарах и сваливались в общей комнате и даже в церкви.

Благодаря тем привилегиям, какими немцы сумели обставить себя в Новгороде, и тяжелому кулаку Ганзы, которая не скупилась показывать его слабейшим друзьям и союзникам, вся новгородская торговля с заграницей скоро очутилась в немецких руках, и роль новгородских купцов свелась к покупке того, что привозили немцы, и перепродаже внутрь страны. Немецкие купцы заранее уговаривались между собой и покупали товар у новгородцев по тем ценам, по каким хотели, и новгородцы ничего не могли с этим поделать, несмотря на то что некоторые товары, например восточные, немцы только от новгородцев и могли получить. Лучшая организация, как всегда, побеждала.

Иностранные товары Новгород покупал, конечно, не только для себя, но и для перепродажи в другие русские области. Новгородские купцы постоянно ездили в Суздаль, Владимир, Киев, Чернигов, Галич, даже в Литву. Являясь продавцами иноземных товаров, новгородцы были в то же время и покупателями туземных для заграничного рынка. Шли в Новгород из-за границы по преимуществу продукты обрабатывающей промышленности, а из сырых лишь соль, разные металлы и иногда хлеб. Из металлов, кроме золота и серебра, привозились медь и железо из Швеции, английское олово и испанский свинец; железо получалось еще из Нидерландов. Немцы старались препятствовать ввозу железа, меди и оружия в Новгород, так как видели в этом средство усиления русских. Оружие добывалось из-за границы только путем контрабанды, причем виновный не только подвергался опасности лишиться имущества и жизни, но ему угрожала вечная мука на том свете, так как запрещение исходило от папы римского. Самое первое место из предметов ввоза занимали сукна. Лучшие сорта сукна привозились из Англии и Фландрии; славилось так называемое ипское сукно (г. Ипр во Фландрии); ввозились из-за границы также полотна и пряжа; в большом количестве доставлялось заграничное вино, которое через Новгород направлялось и в московские земли. Были в ходу крепкие сладкие вина и романея (французское красное вино); привозились и сласти – фрукты, сахар и конфеты.

Самым важным предметом торговли Новгорода с другими русскими княжествами был хлеб, в котором Новгород нуждался не только для перепродажи иноземцам, но и для себя, так как болотистая новгородская почва родила хлеба мало. Хлеб шел в Новгород из Рязани, по Оке и Москве-реке, на Волоколамск, а с верхнего Поволжья на Тверь и Торжок. Неурожаи и войны, стеснявшие доставку хлеба в Новгород, бывали иногда причиной страшных голодовок в Новгородской земле. В 1187 году, напр., цены на хлеб в Новгороде поднялись так, что родители продавали немцам своих детей, только бы спасти их от ужаса голодной смерти. Такая зависимость Новгорода в столь существенном вопросе, как хлеб насущный, от других русских земель была причиной того, что сильные князья, как Андрей Боголюбский, а впоследствии и московские, могли держать Новгород в повиновении, не прибегая к оружию: стоило им только прекратить доставку хлеба на новгородские рынки, и смирённый ожиданием голода Господин Великий Новгород шел на уступки даже перед побежденным в открытом бою противником, державшим в своих руках ключи от житниц Поволжья и Рязани.

Крайняя небезопасность тогдашней торговли, отдаленность рынков, трудность дороги к ним, необходимость быть сильными и вооруженными при торгово-промысловых экспедициях в страны дикарей – все эти обстоятельства заставляли новгородских купцов вести свою торгово-промысловую деятельность артелями или компаниями. Купеческих артелей было в Новгороде много; разделялись они или по товару, которым участники их торговали, или по местности, куда они ходили; сообразно с этим, в Новгороде были артели купцов низовских, т. е. торговавших с Низовой землей, как тогда в Новгороде называли Суздальскую область; поморскими купцами звались те, которые ходили на Балтику или на Белое море; купцы, торговавшие солью, назывались прасолами.

Особенное значение имела в городе артель купцов, соединившихся около храма Св. Иоанна Предтечи, или, по-новгородски, у Ивана Великого на Опоках: Опоки – местность возле Ярославова двора. Всякий купец, пожелавший вступить в «Иваново сто», должен был внести 50 гривен вкладу и, кроме того, пожертвовать 21 ¹/₂ гривны в пользу церкви Св. Ивана на Опоках. Такой купец делался участником Ивановой сотни и передавал это право своим детям. В отличие от других купцов, его называли «пошлым», т. е. старинным купцом, и в этом заключалось много гордости и довольства для тогдашнего купца; принадлежность к Ивановой сотне очень способствовала кредиту и положению купца в торговом мире. Купцы, записавшиеся в «Иваново сто», имели большие привилегии; так, они имели право получать от города военный отряд для конвоя их торговых экспедиций, отправлявшихся, например, на Урал; в минуту торговых затруднений, грозивших ивановскому купцу «изгойством», т. е. банкротством, он получал из общественной кассы подмогу, которая раскладывалась на всех участников сотни. Ивановские купцы выбирали пять старост, которые, под председательством тысяцкого и в присутствии представителей от концов, ведали все торговые дела и торговый суд в Новгороде.

У Ивана Великого на Опоках находился общественный гостиный двор, где купцы складывали свои товары и где в особой «гриднице», т. е. обширной палате, они собирались для рассуждений об общих делах. Для ведения текущих дел общества они выбирали из своей среды старосту, который сам выбирал себе помощников. Общественная касса помещалась в самой церкви. На хорах церкви Св. Ивана находились лари – вделанные в стену шкапы, где хранились торговые книги, документы, все новгородские грамоты и договоры; церковь Св. Ивана являлась, таким образом, государственным архивом для всего Новгорода, вместе с храмом Св. Софии, где хранились еще и духовные грамоты. В подвалах церкви Св. Ивана складывались товары и находилась общественная касса. Около церкви помещался рынок, торг, и стояли весы, на которых вешали товары; при весах состояли особые выборные присяжные чины, которые производили взвешивание и наблюдали за правильностью веса и торговли; за взвешивание, как и при продаже товара, взималась с покупателя особая пошлина. Рядом с большими весами находились еще малые, служившие для взвешивания драгоценных металлов, слитки которых заменяли тогда чеканную монету. Таким образом церковь Св. Ивана на Опоках, возле которой объединились богатейшие купцы, являлась центром всей новгородской торговли.

Успешная торговая деятельность подняла необыкновенно силу и значение Великого Новгорода; торговлей жило все новгородское население, и торговый человек в Новгороде самая большая сила; никакой договор, никакое решение не проводится на вече без согласия купца; предприимчивая, полная опасностей, удачи и неудачи торговая жизнь вырабатывала из новгородцев людей предприимчивых, упорных, настойчивых, дерзких и смелых. Новгородские былины о Ваське Буслаеве и о Садке рисуют яркими красками надменную и бесшабашную удаль новгородского купца-богача. Эта удаль и отвага, не находя себе исхода на родине, заставляла многих новгородцев уходить на сторону, на Волгу, главным образом в земли старинных врагов Новгорода, суздальцев, чтобы грабить здесь людей и торговые суда. Эти разбойничьи походы новгородских удальцов-ушкуйников часто бывали причиной больших и опасных для Новгорода недоразумений с соседями. В 1375 году новгородец Прокоп собрал ватагу в 2000 человек и из Двинской земли прошел на Волгу. Здесь ушкуйники напали на Кострому. Великокняжеский воевода бежал, и Прокоп с товарищами разграбил город, набрал много всякого добра, пленил жителей, не щадя женщин и детей, и пошел вниз по Волге, где пограбил окрестности Нижнего Новгорода, разграбил множество купеческих судов, перебил бесерменских, т. е. татарских, персидских и бухарских купцов. В г. Болгарах он продал татарам весь свой полон и добрался до Астрахани, где татарский князь перебил всю ватагу Прокопа. Новгородских ушкуйников знали и в Перми и в Заволочье, на своих лодках проникали они на Белое море и грабили северные берега Норвегии.

Постоянные грабежи и убийства были довольно обычным делом и в самом Новгороде. Новгородская «голка», как там звали чернь, часто производила большие буйства, на которые ее легко было и купить. Кому надо было, тот всегда мог натравить «голку» на своего врага или недруга. До кровавых столкновений эти буйства, впрочем, доходили редко, ограничиваясь шумом и дракой; зато во время пожаров «голка» расходилась вовсю – грабила, тащила имущество погорельцев, мешала тушить пожар; вече строго наказывало виновных: кого схватывали, тех присуждали к старинной новгородской казни – к свержению в Волхов с высокого волховского моста.

Другой особенностью Великого Новгорода, кроме широко развитой торговой жизни, являлось то державное самоуправление, которое этот город выработал себе, пользуясь особенностями своей исторической жизни.

В киевское время Новгородская область, как начало великого водного пути, находилась в заведывании великого князя киевского. Великий князь посылал обыкновенно в Новгород наместником своего старшего сына. При князе всегда находился посадник из природных новгородцев. Княжеские усобицы влекли за собой частую смену князей в Новгороде; частые смены князей сопровождались переменами в среде новгородского начальства, потому что когда князь покидал город, то слагал с себя должность и назначенный им посадник, так как обычай требовал, чтобы новый князь назначал всегда своего.

В промежутках, когда один князь ушел, а другой еще не приходил, новгородцы сами «давали посадничество» кому хотели. Скоро это стало обычаем.

С начала XII века новгородцы выбирают посадника и при князе. Прежде посадник был только помощником князя, а теперь становится представителем и охранителем интересов города, независимым от князя и ответственным только перед самим Господином Великим Новгородом. В 1135 году князь был лишен права торгового суда.

Усиление княжеских усобиц в начале XII века имело своим следствием усиление значения веча во всех городах. В Новгороде это усиление, благодаря отдаленности от Киева, сказалось и скорее и резче, чем в других городах. Новгородцы стали принимать к себе князей, непременно заключая с ними договоры о том, что княжье и во что князю не вмешиваться, и сделали высшие городские должности – посадника и тысяцкого – независимыми от воли князя и выборными.

Во второй половине XII века новгородцы стали выбирать и епископа, т. е. выбирали из местного своего духовенства лицо, которое хотели иметь у себя архиереем, и митрополиту всея Руси оставалось только посвящать в сан этого избранника. Новгородский владыка считался первым после митрополита и имел звание архиепископа.

Выбранный новгородцами на вече князь обязывался крестным целованием блюсти новгородские права, «держать Новгород по старине, по пошлине». Эта старина и пошлина заключалась в том, что князь обязывался без новгородского слова войны не замышлять, новгородские волости держать не своими мужами, а новгородцами; во всем действовать не одному и не по личному усмотрению, а в присутствии и с согласия выборного новгородского посадника: «без посадника ти, княже, суда не судити, ни волостей раздавати, ни грамот ти не даяти», гласит соответствующая статья одного договора. На низшие должности князь мог назначать только новгородцев, а не кого-либо из своих дружинников; эти назначения могли осуществляться лишь с согласия посадника. Без согласия веча посадник не мог быть сменен.

В 1218 году новгородский князь Святослав потребовал у веча, чтобы оно удалило неугодного ему чиновника, выбранного вечем, посадника Твердислава. Новгородцы спросили:

– А какая его вина?

Князь ответил, что Твердислав «без вины» не угоден ему. Тогда новгородцы сказали Святославу:

– Княже! Оже нету вины его, ты к нам крест целовал без вины мужа власти не лишити. А тобе ся кланяем, а се наш посадник, а в то ся не вдадим! – т. е.: «Вот ты лишаешь мужа должности, а ты нам крест целовал без вины мужа должности не лишать. Мы его выбрали, не хотим менять!»

Князь уступил, «и бысть мир».

В своих договорах с князьями новгородцы особенно тщательно уговаривались о вознаграждении князя. Князь получал «дар» с новгородских волостей, не входивших в состав коренных новгородских земель, за этими дарами князь обязывался «своего мужа не слати, слати новгородца»; затем князь получал дары от новгородцев по пути, когда ехал на княжение, но не получал ничего, уезжая из Новгородской земли.

Князь пользовался судными и проезжими пошлинами, и в его распоряжение были предоставлены разные угодья, особые княжеские рыбные ловли, сенокосы, звериные гоны, но всем этим князь мог пользоваться по правилам точно определенным, в урочное время и в установленных размерах. Особыми статьями в договорах с князем ему запрещалось приобретать в собственность села и слободы в Новгородской земле и принимать людей-новгородцев в заклад. Даже охотиться князь имел право только в Русе и на 60 верст вокруг Новгорода, не далее; ловить рыбу и варить мед на себя князь мог только в Ладоге. Новгородцы, видимо, принимали все меры к тому, чтобы князь не мог как-нибудь прочно зацепиться за Новгородскую землю, завести свою запашку или промыслы в новгородских волостях и землях.

Князь не мог также иметь в Новгороде каких-либо доходных статей независимо от города. Торговать с заморскими купцами князь мог только через новгородских купцов; не смел затворять немецкого двора и ставить к нему своих приставов. Главной задачей князя, основной целью, ради которой Новгород держал его, была обязанность защищать Новгород от нападений внешних врагов и чинить суд.

Неисполнение князем условий договора было предметом страшного шума на вече и кончалось в обидных для города случаях тем, что князю, «исписавши вся вины его», указывали путь, т. е. просили его оставить Новгород, «отпускали с изгнанием».

В 1270 году новгородцы сказали своему князю Ярославу:

– Почему ты, князь, завладел всем Волховом и полями, всюду расставив своих ловцов? Зачем отнял двор у Алексы Мартыныча? Зачем взял лишние деньги с Никифора Манускинича? Зачем гонишь из города иноземцев, которые у нас живут? Не можем больше, князь, терпеть твоего насильства; уезжай от нас, а мы себе промыслим другого князя!

В 1135 году новгородцы не поладили со своим князем Всеволодом Мстиславичем, внуком Владимира Мономаха. Князь «умысли бежати в Немцы». «Новгородцы же поймаша его, посадиша за сторожи» и держали в заключении два месяца и четыре дни с женой его и с детьми и с тещею; «крепко стрежаху его на всяк день и на всяку нощь сто мужей вооруженных. А се вины его творяху: почто не блюде черных людей, почто восхоте сести в Переяславле (т. е. зачем хотел уйти из Новгорода), почто восхоте ити на суждальцы и ростовцы и пошед почто не крепко бися и почто напредь всех побежал, и почто возлюби играти и утешатися, а людей не управляти, и почто ястребов и собак собра, а людей не судяше и не управляше и другие многие вины собраша на нь и не пустиша его дондеже ин князь будет»…

Итак, если князь не исполняет взятых им на себя обязанностей, новгородцы считают себя в праве посадить князя под стражу, вычитать ему вины его и отпустить, как неисполнительного и нерадивого чиновника. Как на слугу Новгорода и смотрят новгородцы на своего князя; без князя им «не повелось быть» потому, что князь, сидя в Новгороде, удобный третейский судья, опытный военный предводитель, в качестве родича других князей, он легче умеет добиться пропуска хлеба в Новгород с Низовой земли. В 1140 году, читаем в летописи, «новгородцы не терпяше безо князя сидети и бысть в них молва и смущение много, понеже и жито к ним ни откуду же идяше, но и купцов, ходящих из Новгорода в Русь, повеле князь велики Всеволод Ольгович киевский имати и метати в погребы, и бысть в Новгороде скорбь велия». От этой скорби новгородцы искали избавления тем, что послали к суздальскому князю, сопернику князя киевского, просить себе на княжение одного из суздальских князей, но просили с обычным условием: чтобы князь был у них на всей их новгородской воле. Так как княжить в богатом Новгороде было очень выгодно, князья шли на соблюдение всех новгородских требований. Сознавая свою силу и богатство, новгородцы бывали иногда очень капризны при выборе князя. Так, в 1140 году послали они к киевскому князю Всеволоду Ольговичу епископа своего и нарочитых мужей с таким словом:

– Дай нам сына своего Святослава, а брата твоего не хощем и уже выгнахом его из Новгорода с княжения!

Князь Всеволод послал в Новгород сына. Княжич Святослав проехал Чернигов, направляясь к Новгороду, как новгородцы, «паки сдумавше», прислали в Киев к князю Всеволоду новые речи:

– Не хощем сына твоего княжити у нас в Новегороде, ни брата твоего, никого из племени твоего, но хощем племени Владимера Мономаха княжити у нас!

Князь Всеволод арестовал новгородское посольство, но в Новгороде все же выбрали князя из Мономахова рода.

Выбирая себе князей и отпуская их от себя по произволу, Новгород является собственно республикой, а не монархическим союзом, несмотря на присутствие князя.

Князь – пришлый гость в Новгороде, избранный городом военный охранитель и судья; новгородский князь – князь кормлёный, т. е. приглашенный по договору за корм или жалованье. Он и живет не в самом городе, а вне его, на особом подворье, называвшемся Городище.

Как и все старинные города Руси, Новгород составлял тысячу, которая делилась на сотни. В мирное время сотня являлась полицейским и податным делением города, в военное – рекрутским округом. Во главе всей этой военно-полицейской части становился выборный тысяцкий. Каждая сотня со своим выборным сотским составляла особую общину, которая сама ведала свои дела.

Сотни делились на улицы, с уличанскими или улицкими старостами во главе; каждая улица сама на уличном сходе у своей приходской церкви ведала свои дела.

Каждый из пяти концов Новгорода состоял из двух сотен; во главе конца стоял выборный кончанский староста, управлявший делами конца, однако не единолично, а при содействии особой управы из наиболее уважаемых, сильных и знатных обывателей конца, под контролем кончанской сходки. Таким образом Новгород состоял из множества мелких и крупных самоуправляющихся общин, причем крупные общины составлялись из соединения мелких.

Объединяло все эти общины в один крепкий и сильный организм общая сходка всех новгородских горожан – вече.

Путем частой практики выработался в Новгороде довольно стройный порядок вечевых собраний. Как и в других городах, в Новгороде присутствовать на вече и говорить могли все взрослые новгородцы-домохозяева, как богатые, так и бедные, как бояре и купцы, так и черные люди.

По звону на вече новгородцы собирались, как можно думать, каждый конец и каждая улица со своими кончанскими и уличанскими старостами на своих концах и улицах, около своих приходских храмов, и потом уже двигались на вечевую площадь, откуда несся хорошо знакомый новгородскому уху звон вечевого колокола. Когда вече собирал князь, и вообще когда князь был в согласии с новгородцами и находился в городе, то и он являлся на вече. Если же князь был в отъезде, вместо него приходил наместник князя. Иногда, в особо важных случаях, когда вечу приходилось решать дело очень серьезное, приглашался вечем для преподания благословения новгородский архиепископ.

Пришедши на Ярославов двор, горожане садились или становились, вероятно, каждая улица и каждый конец вместе, при своих старостах и сотских. Около самой степени размещались князь и вся выборная власть города. Тут же находился и вечевой дьяк со своими подьячими, которые вели все письменные дела по вечу. Дьяк составлял и скреплял вечевую грамоту, в которой излагалось решение веча. Грамота эта писалась от всего Новгорода так: «От посадника Великого Новгорода (такого-то), от всех старых посадников и от тысяцкого (такого-то) Великого Новгорода и от всех старых тысяцких, и от бояр, и от житьих людей, и от купцов, и от черных людей, от всего Великого Новгорода, от всех пяти концов. На вече, на Ярославле дворе, положили сделать то-то и то-то». К грамоте привешивалась печать, на которой стояло: «печать Новгородская», или «печать Великого Новгорода».

Когда новгородцы почему-либо не надеялись на успех веча, составленного только из горожан-новгородцев, то приглашали на вече выборных от пригородов. Но исконное правило, – что старшие города сдумают, на том и пригороды станут, – соблюдалось строго. Как и в других городах, все дела на вече решались большинством голосов, и решение ставилось единогласное. В тех случаях, когда страсти слишком разгорались, это единогласие достигалось насильственным путем. Разделившись по какому-либо вопросу на два мнения, город составлял два веча: одно на Торговой стороне, другое у Софийского храма. Спор разрешался, как и у частных лиц, когда они не могли согласиться и без конца обвиняли друг друга, «судом Божиим», т. е. поединком. Оба веча сходились на волховском мосту и вступали в драку. Бились на смерть оружием, беспощадно сталкивая противников в воду. Драка длилась до тех пор, пока на волховской мост не явится архиепископ в полном облачении, с крестом, сопровождаемый крестным ходом, и видом святыни не прекратит кровопролитие.

Печальная слава волховского моста создала о нем такую легенду: при Владимире Святом, когда новгородцы, принимая христианство, сбросили в Волхов идола Перуна, то он, доплыв до моста, кинул на него свою палку и сказал: «Вот вам, новгородцы, от меня на память!» С тех пор и стала литься новгородская кровь от новгородской же руки на волховском мосту.

Вече существовало в Новгороде до 1478 года, когда, не ужившись с выработанными Москвою порядками, оно «перестало быть» и сам Господин Великий Новгород, покоренный московским оружием, стал вместе со своими пятинами и землями волостью московского великого государя. Во Пскове, младшем брате Новгорода, вече пало по одному приказанию из Москвы в 1510 году, а в Вятке, завоеванной Москвою вслед за Новгородом, в 1485 году.

По характеру своему вече не могло правильно обсуждать предлагаемые ему вопросы, и деятельность его сводилась к простому принятию или отрицанию предлагавшегося законопроекта. Подготовлял все дела к вечу и собственно распоряжался в городе новгородский совет господ, или госпуда. Эти господа то же самое, чем были старцы градские в совете киевского князя. Но только в Новгороде, благодаря служебному положению самого князя и частому отсутствию его, они занимали неизмеримо более важное место. Князь не присутствовал на совете новгородской госпуды, и председателем совета господ быль владыка-архиепископ. Совет состоял из степенных посадников и тысяцкого, т. е. из тех, которые находились на степени, или на действительной службе, из кончанских старост и сотских и из старых посадников и тысяцких, т. е. тех, которые отбыли свою должность и не были избраны на нее вновь. Все члены госпуды, кроме архиепископа, назывались боярами. Число членов совета господ доходило до 50, а временами бывало и больше. Совет этот, состоя из людей знатнейших и богатейших, которые были в состоянии оказывать могущественное влияние на простых граждан, держал в руках все вече и, не имея законодательной власти, умел проводить на вече те законы и положения, какие хотел.

Управление текущими делами, командование войском, сношения с другими государствами и отправление судопроизводства лежало на избираемом новгородцами посаднике и на тысяцком. Оба они избирались сначала на неопределенное время, но потом был установлен годичный срок должности. Пока тысяцкий и посадник занимали должность, они назывались степенными, а затем, покинув должность, вступали, как старые посадники, в совет господ. Посадник был первым гражданским сановником города, и когда к концу XIV века новгородцы перестали призывать к себе князей, место и должность князя отошли к посаднику. Он собирал вече, председательствовал на нем, собирал совет господ, командовал войском, принимал послов, держал суд. Тысяцкий был предводителем городового полка, главным начальником полиции и председателем торгового суда; затем тысяцкий был как бы товарищем посадника и исполнял вместе с ним все те дела, которые подлежало вершить посаднику. За свой труд оба верховных сановника новгородской республики получали вознаграждение; в их пользу шло «поралье», особый сбор с населения.

Население Новгорода Великого разделялось на бояр, житьих людей, купцов и черных людей. Боярами в Новгороде назывались крупные капиталисты и землевладельцы, в руках которых с незапамятных времен сосредоточились огромные земельные владения, богатые разными промысловыми угодьями. Из своих владений они доставляли на новгородский рынок меха, кожи, воск, мед, смолу, лес и пр. Торговля этим товаром сосредоточила в руках боярства большие денежные капиталы. Господствуя в торговой и промысловой жизни, благодаря своим капиталам и земельным владениям, бояре занимали господствующее положение и в политической жизни. По выбору веча занимали они высшие правительственные должности и заседали в совете господ. Держа купцов и черных людей в долгах, бояре направляли решения веча в какую хотели сторону, т. е. в ту, какая им была выгодна, и на все должности умели заставить выбирать своих ставленников. Сами бояре, являясь владельцами иногда огромных промысловых угодий, не торговали с иноземцами. Посредниками бояр в торговле с немцами являлись купцы, которых бояре ссужали и деньгами на торговые дела.

Люди среднего состояния, капиталисты средней руки, постоянные городские обыватели и домовладельцы, назывались в Новгороде житьими людьми. Житьи люди владели и землями, иногда в довольно крупных размерах. По своему значению в торговой и государственной жизни Новгорода житьи люди приближались к боярству, но, являясь людьми новыми, недавно нажившимися, они не могли войти в боярство. Новгородский боярин, кроме того, что он был крупный землевладелец и капиталист, еще и старинный новгородец, предки которого давно уже поднялись своим богатством над уровнем средних людей и насчитывали в своей среде не одного посадника и тысяцкого, отбывавших эту должность по выбору всего Великого Новгорода.

Люди, которые занимались собственно торговлей, работая с помощью боярских капиталов и торгуя получаемым от бояр товаром, назывались купцами. Как уже упоминалось, купцы в Новгороде делились на общества, самым богатым и влиятельным из которых было «Иваново сто». Мелкие ремесленники, рабочие, все мелкое городское население, жившее трудом на состоятельных и обеспеченных людей, называлось в Новгороде черными людьми.

Все свободное сельское население Новгородской земли делилось на смердов, половников и своеземцев. Смерды – это те земледельцы, которые обрабатывали государственные земли и платили за это оброк в новгородскую казну; половниками назывались те, кто обрабатывал земли на условиях аренды у частных владельцев; обыкновенным условием аренды было обрабатывать землю исполу, из половины урожая, отсюда и самое название «половник». Половники находились в зависимости от владельцев земли и таким образом были людьми до некоторой степени подневольными.

Своеземцы, или просто земцы, были земледельцы-собственники, которые владели небольшими участками земли и сами обрабатывали их. По большей части эти своеземцы были из горожан. Владения их редко стояли в одиночку и чаще были расположены целым гнездом, причем они владели землей и обрабатывали ее часто совместно, связанные родством или договором. Рабство или холопство было очень сильно развито в Новгороде. Источники его были те же, что и в Киевской Руси. Существовали, как и на юге, и полусвободные люди – закупы и наймиты.

Таким образом люди новгородского общества разделялись на особые разряды, причем основой деления являлось не только имущественное первенство, но и происхождение (бояре). На почве этого разделения на разряды по имуществу создалось и неравенство людей различных разрядов при участии их в общественной и государственной жизни. Не было такого закона, который запрещал бы вечу избирать посадника из какого-либо другого разряда людей, кроме бояр; но вече ни разу, сколько известно, не выбрало на эту высокую должность кого-либо из купцов или житьих людей. В отбывании государственных повинностей бояре и житьи люди пользовались некоторыми льготами.

На вече могли принимать участие все свободные новгородцы с одинаковым правом голоса. Получалось, таким образом, правило, что в высшем правительстве должны значить одинаково голоса всех новгородцев – и бояр, и житьих людей, и купцов, и черных людей, но спрашивается: могли ли они иметь одинаковое значение при том неравенстве и зависимости одного разряда от других? Конечно нет. Встречаясь на вече с лучшими, «лепшими» или «вячшими», людьми, по-тогдашнему, как с равноправными вечниками, люди меньшие, часто задолжавшие этим богачам или работавшие у них и на них, должны были с особой горечью чувствовать свою зависимость от лепших.

И вот на этой почве резкого имущественного неравенства граждан и тяжкой зависимости низшего рабочего населения от немногих капиталистов разыгрывается борьба, наполняющая всю внутреннюю историю Великого Новгорода буйными и кровавыми сценами. Поводом к проявлению этой розни служило все. В 1418 году некто Степанко, простой черный человек, схватил на улице одного боярина и закричал:

– Господа, пособите мне на этого злодея!

Пособники сейчас же нашлись. Боярина схватили, притащили на вече, избили до полусмерти и сбросили с моста как государственного преступника. Проезжавший на челноке под мостом рыбак сжалился над несчастным и вытащил его. За это народ разграбил дом рыбака. Спасенный боярин захотел отомстить обидчику и, улучив время, схватил его. Тогда зазвонил вечевой колокол на Ярославовом дворе; чернь и бояре стали друг против друга. Вооруженная чернь разграбила дом боярина и всю улицу, где он имел дом. Бояре решили освободить Степанка, и архиепископ отправился с крестом в руке на вечевую площадь умолять толпу разойтись, указывая ей, что Степанко свободен. Но толпа не угомонилась. Начался грабеж других боярских домов. Бояре, обитатели Прусской улицы, дали отпор нападавшим. Тогда те кинулись на свою демократическую сторону с криками:

– Софийская сторона хочет дома наши грабить!

Поднялся звон по всему городу; с обеих сторон повалили люди к волховскому мосту, и началось настоящее сражение. В довершение всего разразилась страшная гроза. Владыка-архиепископ с крестным ходом, благословляя крестом на обе стороны, с трудом усмирил озлобленных противников.

В более раннее время, когда князья были постоянно на новгородском столе, новгородцы редко умели единогласно сойтись на выборе одного князя. Обыкновенно лица, торговавшие в Смоленской земле, предпочитали иметь князя из смоленских Мономаховичей, а те, кто вел дела с Черниговом, непременно требовали князя из черниговских Ольговичей, в надежде получить больные льготы и преимущества на местах их торговой добычливости от князей-родичей избранного вечем князя.

Все эти столкновения новгородцев, из-за чего бы они ни происходили, шли очень бурно, сопровождались убийствами, грабежом, пожарами, когда жгли и разоряли дома друг друга; вечевые собрания становились кровавыми схватками, на волховском мосту подолгу длился бой, и тела пораженных без сожаления сбрасывались яростными победителями в мутные волны Волхова. Все эти столкновения вырастали из глубокой основной вражды верхов и низов новгородского общества – меньших и больших людей, купцов и черных людей с боярами и житьими людьми, всех новгородцев с боярами.

Не было правды и справедливости в Новгороде. «Не бе в Новгороде правды и правого суда, – читаем в новгородской летописи, – и воссташа ябедници, изнарядиша… обеты и целования на неправду и начаша грабити по селам и по волостем и по городу, и беахом в поругание суседом нашим, сущим окрест нас; и бе по волости изъезжа (т. е. наезды сборщиков дани) велика и боры частыя, кричь и рыдания и вопль и клятва всими людьми на старейшины наша и на град наш, зане не бе в нас милости и суда права»…

Глубокая рознь между богатыми и бедными, наполняя смутой и усобицей жизнь Новгорода, зародила мысль у одной части новгородского общества искать управы против зла своей новгородской жизни у великого князя московского, от которого Новгород зависел в таком важном деле, как хлеб насущный. Великий князь московский считался издавна, как наследник власти суздальских князей, великим князем и для Новгорода. В Городище с XIV века сидели наместники великого князя московского. Суд их касался таких дел, когда в спорном вопросе одна сторона не принадлежала к новгородскому обществу; они следили за сбором татарского выхода и всех даней, которые по новгородской старине полагались князю. Московские князья установили взимать с Новгорода раз в каждое великое княжение особый поголовный сбор, так называемый черный бор. Новгородцы всегда отказывались платить его добровольно; тогда Москва посылала войско, занимала отдельные города и волости новгородские, и Новгород обыкновенно подчинялся и платил.

У наместников великого князя искали управы и новгородцы, обиженные новгородским судом. «Новгородцы люди житии и молодшии, – пишет новгородский летописец, – сами его (московского великого князя Ивана III) призвали на тыя управы, что на них насилья держат: как посадники и великие бояре, никому их судити не мочи, тии насильники творили, то их также имет князь великий судом по их насильству по мзде судити»…

Это тяготение одной части новгородского населения к Москве вполне совпадало со стремлениями московских великих князей прибрать к рукам Новгород. Когда это стремление определилось вполне и стало действительно угрожать новгородской свободе, против Москвы поднялись и ее сторонники в Новгороде, но Новгород оказался не в силах противостоять Москве. Издавна существовавшая рознь у Новгорода с его пригородами, на почве насильственного захвата и пользования со стороны новгородцев богатствами и землями пригородов, конечно, не сплотила пригороды дружным оплотом вокруг Новгорода, когда ясно определилась конечная победа Москвы.

Военное устройство самого Новгорода было очень несовершенно. Оно состояло в том, что на время войны набирался полк «по розрубу», т. е. по разверстке, из обывателей самого Новгорода, его пригородов и сел. Новгородский архиепископ выставлял свой полк из населения своих многочисленных и многолюдных имений под командой своего «владычня боярина». Это народное ополчение было настолько несовершенно и слабо, что в 1456 году двести человек передового московского отряда опрокинули под Старой Русой 5000 отряд новгородцев. То же повторилось во дни решительной борьбы с Москвой в 1471 году, когда Новгород потерял одну за другой две армии, а собранная наспех из совсем неопытных воинов-ополченцев третья 40 000 армия была разбита на Шелони 4,5-тысячным московским отрядом, потеряв на месте боя 12 000 человек.

Борьба Новгорода с Москвой обострилась в то время, когда при Иване III произошло окончательное объединение около Москвы всей Великороссии, и Москва и Новгород стояли, как два соперника. Чувствуя свою гибель и гибель своих вольностей, которых Москва не хотела сохранять, потому что они совершенно не вязались со всем выработанным ею строем, новгородцы, преимущественно бояре и житьи люди, зная, какими преимуществами пользуются в Литве высшие классы общества, обратились за помощью к католической Литве. В 1471 году новгородцы заключили договор с литовским великим князем и польским королем Казимиром. По этому договору Казимир обязывался охранять вольности новгородские и защищать Новгород от Москвы, не вредить православию и не давать веры холопам и черным людям, если они будут жаловаться на господ и бояр. Последнее условие ясно говорит, кто были зачинщиками мысли присоединения Новгорода к Литве. В самом Новгороде были противники такого соединения с Литвой. Это был грех Новгорода против православия, национального объединения всей Руси и угроза ее самостоятельности, так как присоединение Новгорода усиливало Литву. Все великорусские области объединились против Новгорода, даже Псков выступил против своего брата старейшего, и последний поход на Новгород Ивана III, благодаря этому неудачному обращению новгородцев за помощью к чужеземцам, принял характер национального дела, от которого зависела будущность всей Великороссии. Отсюда и происходило то воодушевление, с каким московские полки шли на новгородцев.

Главнейшие пособия: Н.И. Костомаров «Северно-русские народоправства», тт. 1 и 2; В.И. Сергеевич «Вече и князь»; А.И. Никитский «История экономического быта Великого Новгорода»; его же «Очерки из жизни Великого Новгорода», Ж.М. Н. Пр., 1869 г., 10, и 1870 г., 8; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. II.

Московское удельное княжество счастливо расположилось по течению реки Москвы. Низовьями своими река Москва связывает город и край с областью Оки, а верховьями забирается в область верхней Волги. Это положение делало реку Москву большой и удобной дорогой с Новгородского края на Рязанский. По реке Москве новгородцы ездили в хлебородную Рязань за хлебом, которого им всегда не хватало. Москва стояла и на перепутье с киевского юга на ростовско-суздальский север; она была пограничным городом этой области; когда северные князья хотели видеться с южными, то выбирали местом свидания Москву; крайнее северное владение южных, черниговских князей, Лопасня, находилось всего верстах в шестидесяти от Москвы. Через Москву пролегали пути между Тверью, Рязанью и Суздалем. Таким образом в Московской области пересекались дороги с севера на юг и с запада на восток; здесь встречают друзей и отражают врагов, идущих с юга; враги Суздальской земли прорываются в ее пределы через Москву; суздальские князья спешат к Москве со своим войском для отражения неприятеля с юга.

Москва впервые и упоминается в летописи (под 1147 годом), как место, где свиделся князь Юрий Долгорукий, княживший в Суздальской области, с южным князем Святославом Ольговичем черниговским. В 1207 году великий князь Всеволод отправился в поход против черниговских князей; сын его Константин вел на соединение с отцовским войском новгородское ополчение и «дождася отца на Москве»; Всеволод, соединясь здесь с сыновьями, двинулся на юг с Москвы. Через Москву прошли и татары Батыя, направлявшиеся из Рязанской области в Суздальское княжество. Можно думать, что Москва возникла, как укрепленный оплот Суздальской земли с ее крайнего юга.

Когда с киевского юга, угрожаемого половцами и раздираемого княжескими усобицами, покатилась волна переселенцев, то первой большой остановкой их в новом краю была Московская область. Здесь многие и оставались жить, потому что река Москва давала заработок, почва края не могла быть названа бесплодной, а жилось сравнительно спокойно: со всех сторон этот уголок русской равнины укрывали от нападения врагов другие княжества – Рязанское, Тверское, Ростовское; на них на первых падали удары неприятеля, вторгавшегося в верхне-волжские страны. Пограничная со степью Рязанская область часто терпела от татарских налетов в течение XIV и XV веков, а Москва после разорения 1293 года не видела татар до самого Тохтамыша (1382). Тверь постоянно страдала от литовских нападений и от усобиц местных князей, Рязанский край опустошали татары, в Ростовской области шли непрестанные ссоры мелких князей-вотчинников, между которыми поделилась эта земля. Жить в Московской области было, следовательно, не только выгодно, но сравнительно спокойно и безопасно. Все это и заставляло население других областей переходить «на Московь».

Окраинный городок-крепость Суздальской земли, Москва с ее округой входила в состав земель великого княжения Владимирского. Великие князья сажали в Москву на княжение кого-либо из своих младших сыновей или родственников. Во время татарского нашествия княжил в Моске малолетний князь Владимир. Около половины XIII века в Москве сидит брат Александра Невского, Михаил, по прозванию Хоробрит, т. е. Забияка. Оправдывая свое прозвище, он сверг с великого княжения своего дядю, Святослава Всеволодовича. Но он недолго просидел в Москве и на великом княжении. Можно проследить, что и после Михаила бывали на Москве князья, но не по долгу, большею частью в военное время, покидая беспокойный окраинный город при всяком удобном случае.

Александр Невский отдал Москву в удел своему младшему сыну Даниилу. Старшие братья Даниила очень не ладили друг с другом, и Даниил принимал деятельное участие в междоусобице братьев. С 1283 года Даниил прочно сидит в Москве. Как младший брат, он не имел надежды когда-либо занять великое княжение по праву; он был слишком слаб и незначителен как владетель, чтобы попытаться силой захватить великое княжение. Тогда задачей жизни Даниил поставил себе расширить свой удел и тем усилить свое положение среди других князей. Он начал усиленно «собирать» земли вокруг Москвы. Все средства для этого казались ему одинаково хороши. В 1301 году напал он врасплох на рязанского князя Константина и «некоей хитростью» захватил его в плен. В следующем году умер бездетный племянник Даниила, переяславский князь Иван Димитриевич, и отказал Даниилу свой удел. Старшие князья были против этого распоряжения переяславского князя, но Даниил оружием отстоял завещанный ему удел. Счеты старшинства были безразличны Даниилу. Он знает только одно, что ему надо быть сильнее других, чтобы не затеряться среди мелких владельцев. Всю жизнь он боролся со старшими князьями, не уступая им ни в чем и ничего, а средствами были для него насилие, хитрость, изворотливость и сознание своих личных выгод превыше всего, выше права и старины. «Московский князь враг всякому великому князю, кто бы он ни был, враг старшинства в княжеском роде, ибо старшинство принадлежит не ему, а другим».

В 1303 году Даниил скончался. Старший сын его Юрий с помощью переяславцев отстоял Переяславль, который захотели присвоить старшие князья, напал врасплох на можайского князя и отнял у него Можайск, у Рязани отхватил Коломну и таким образом овладел всем течением реки Москвы. Так был положен первый камень грядущему могуществу Москвы. В сознании своей утверждавшейся силы Юрий заявил притязание на великое княжение Владимирское. Это втянуло его в кровавую борьбу с сильной Тверью и заставило пристально взяться за устройство добрых отношений с татарами, от которых в конце концов зависела возможность получить великое княжение. Назначаемый татарским ханом великий князь являлся в те времена ответственным перед Ордой сборщиком ордынского выхода со всей Руси; он собирал эту дань с русских князей и земель и вносил ее в ханскую казну; через великого князя шли все распоряжения хана, касавшиеся его русского улуса. Захват великого княжения сулил огромные выгоды московскому князю; с его небольшого княжества дань татарам шла невеликая, наибольшую часть доставляли другие крупные княжества, и в руках великого князя сосредоточивались огромные суммы, часть их можно было временно расходовать на свои нужды – на покупку земель, выкуп пленных для поселения их на своей земле, на устройство войска, на укрепление своего стольного города, на улучшение хозяйства в своих селах и деревнях. Во имя этих выгод Юрий пошел на все: женился на дочери хана, задарил всю татарскую знать, подвел под ханский гнев своего соперника, тверского князя Михаила, и взял на свою душу тяжкий грех смерти Михаила, убитого по его наущению в Орде. Хан дал ярлык на великое княжение Юрию. Но наследники Михаила тверского не хотели уступить свое старшинство московскому князю. Продолжалась борьба оружием на Руси, продолжались интриги, подходы, подкупы и взаимные обвинения соперников при ханском дворе. Юрий был убит в Орде сыном погубленного им Михаила тверского, когда они оба тягались в ханской ставке за старшинство.

Юрий был бездетен, и московское княжение после него перешло к его брату Ивану. При жизни брата, суетливой, беспокойной, требовавшей частых и долгих отлучек в Орду, Иван Данилович управлял Московским княжеством. По смерти брата, сделавшись князем на Москве, Иван Данилович продолжал его политику. Чтобы не выпустить из своих рук великого княжения, он пошел по проторенной братом дороге: поехал в Орду, задарил драгоценностями хана, его семью и вельмож, и уехал к себе в Москву, пользуясь особым расположением и доверием хана и его близких. Скоро представился случай оправдать ханскую доверенность. В 1327 году великий князь Александр Михайлович тверской не сдержал разбушевавшихся тверичей, которые, раздраженные притеснением татар, перебили находившихся в Твери послов хана со всей их свитой. Московский князь Иван Данилович поспешил в Орду и предложил хану поручить ему наказание Твери за самоуправство. Со своими москвичами и отрядом татарского войска московский князь легко овладел Тверью и разгромил город. За это он получил ярлык на великое княжение. В 1340 году смоленский князь не исполнил какого-то распоряжения ханского; московский князь во главе отряда татар опустошил тогда и Смоленскую область. Таким послушанием хану московский князь обеспечивал за собой великое княжение. Со времен Ивана Даниловича великое княжение не выходит из рода московских князей.

Огромные средства, набиравшиеся в руках московского князя, позволяли ему увеличивать свои владения. Московский князь покупал целые княжества у тех князей, которые почему-либо были не в состоянии платить татарскую дань. Вместе с татарской данью московский князь устанавливал по всей земле особые налоги и пошлины в свою пользу, упорно и настойчиво сбивал копейку, был скуп на расходы и умел прижать задолжавших ему или неисправно вносивших доли татарской дани князей. За скопидомство это прозвали Ивана Даниловича «Калита», т. е. денежный кошель. Богатый Ростов навлек на себя гнев великого князя. Он послал в Ростов двух своих бояр, которые, по словам летописца, положили нужду великую на город Ростов и на всех жителей его; не мало ростовцев должны были передавать москвичам имение свое по нужде и, кроме того, принимали от них раны и оковы; и не в одном Ростове так было, но во всех волостях и селах его, так что много людей разбежалось из Ростовского княжества в другие страны. Особенно Иван Калита притеснял Тверь, снял колокола с колокольни соборного тверского храма и перевез их в Москву, что по тогдашнему обычаю означало подчинение Твери Москве. Эту деятельность московского князя ростовский летописец называет насильством. «Наста насилование много, – пишет он, – сиречь княжение великое московское… Увы, увы тогда граду Ростову, паче же князем, яко отъяся от них власть и княжение и именье и честь и слава потягну к Москве»…

Зато московский летописец не знает, как ему выхвалить деятельность своего князя, так высоко поднявшего значение Москвы. Иван Калита заботливо устраивал свой удел, привлекая население и ограждая, как мог, спокойствие труда на своей московской земле. В особую заслугу Калите летописец ставит это мирное строительство его в Московской области и затем то, что Калита, войдя в доверие к татарам и захватив в свои руки сбор ордынского выхода, добился того, что татары, уверенные в исполнительности московского князя, перестали посылать в Русскую землю своих сборщиков дани и перестали держать в русских городах своих баскаков. Летописец, оценивая княжение Калиты, отмечает, что Москва и ее князь – создатели порядка и тишины во всей Русской земле. «Благоверному великому князю Ивану Даниловичу… вся… добре управляя, – читаем в летописи, – злодейственных разбойников и хищников и татьбу содевающих упраздни от земли своея; во дни же его бысть тишина велия христианом по всей земле на многия лета; тогда и татарове престаша воевать русския земли»… Со времен Ивана Калиты на сорок лет прекратились набеги татар на Русь. Это замирение страны было достигнуто путем ловкого и изворотливого обращения Калиты и его ближайших наследников с татарами.

Став в положение верных слуг Орды, засыпая золотом и дарами подозрительность хана и его правительства, Калита и его наследники установили спокойствие и безопасность в стране; это имело огромные по своему значению для дальнейшей жизни Руси последствия; к Москве обратились сердца и упования всей Руси; в условиях созданного Москвой и ее первыми князьями земского мира выросло поколение людей, переставших бояться татар, и только по рассказам стариков, знавших об ужасах нашествия и свирепости данщиков и баскаков; в этом поколении развивается стремление сбросить с родины иноземное иго, растет уверенность, что оно не вечно, и князья все чаще включают в свои договоры условие, как им поступать, «оже ны Бог избавит от Орды».

Удельные и великие князья, после того как Калита стал великим князем и тем самым сборщиком татарской дани и доверенным лицом у хана, оказались в большой зависимости от Москвы. Эта зависимость почувствовалась еще больше после того, как хан признал самым старшим над всеми князьями русскими наследника Калиты, великого князя Семена, прозванного Гордым. Великий князь Семен, по словам летописи, был в великом почтении у хана, и все князья, и рязанские, и тверские, и ростовские, столь подручны ему были, что все по его слову творили. Брат и наследник Семена Гордого, великий князь Иван Иванович Красный, получил от хана право судить всех великорусских князей в их взаимных ссорах, распрях и неудовольствиях.

Очень усилило Москву и подняло значение московского князя перенесение митрополии из Владимира в Москву. Иван Калита умел поладить с митрополитом Петром, который подолгу живал в Москве. С благословения святителя князь Иван заложил каменный соборный храм во имя Успения Пресв. Богородицы. В 1327 году митрополит Петр скончался в Москве. Преемник его, митрополит Феогност, совсем поселился в Москве. Москва стала таким образом церковной столицей всей Руси. «Нити церковной жизни, далеко расходившиеся от митрополичьей кафедры по Русской земле, притягивали ее части к Москве, а богатые материальные средства, которыми располагала тогда русская церковь, стали стекаться в Москву, способствуя ее обогащению. Еще важнее было нравственное впечатление, произведенное этим перемещением митрополичьей кафедры на население северной Руси. Здесь с большим доверием стали относиться к московскому князю, полагая, что все его действия совершаются с благословения верховного святителя русской церкви»… Благодаря такой невольной и вольной помощи митрополита и подчиненного ему всего русского духовенства, московский князь мог успешнее вести борьбу с другими сильными князьями за преобладание в Русской земле; «иным князем, – замечает летописец, – не много сладостно бе, еже град Москва митрополита имать в себе живуща».

Так понемногу умная и расчетливая деятельность наследников Даниила, сумевших ловко использовать и географическое положение своего края и политическую зависимость Руси от татар, подняла значение окраинного городка на первое место среди других городов и земель Великороссии, а перенесение митрополичьей кафедры делало Москву церковным средоточием всей Руси. Эти успехи были достигнуты и давали себя чувствовать в русской жизни уже в первой половине XIV века. Быстрота усиления Москвы встревожила татар. Но внутренние смуты, от которых в это время начала страдать Орда, не позволяли татарам сколько-нибудь властно положить предел усилению Москвы. Наследники Калиты, его братья Семен, Иван и племянник Димитрий Иванович, учитывая в свою пользу ордынские смуты, смелее и независимее держатся по отношению к хану, задерживают выплату дани, дают отпор отдельным татарским шайкам, пробирающимся на русский рубеж за добычей.

Московский великий князь становится в глазах народа охранителем и защитником всей великорусской земли. Это значение его подымается особенно высоко с последней четверти XIV века, когда Москва, в сознании своей силы и значения, отважилась дать вооруженный отпор татарам, решившим смирить свой непомерно усилившийся улус и напомнить Москве и всей Руси Батыевы времена. В 1380 году вся великорусская земля собралась около Москвы ради отпора надвигавшейся туче татарского нашествия. 8 сентября 1380 года на поле Куликовом русское войско, состоявшее из ополчения различных княжеств, но находившееся под начальством московского великого князя Димитрия, одержало первую большую победу над татарами. Татарское иго не было свергнуто. Орда была еще достаточно сильна, но все увидели, что Москва во главе всей земли может бороться, и бороться, надеясь на успех, с татарами, которые до того считались непобедимыми.

Со времени Димитрия Донского особенно усиливается прилив народа в пределы Московского княжества, оно становится все сильнее и богаче; другие князья, видя, что против Москвы не устоять, добровольно уступают московскому князю свои владения, выговаривая себе только кое-какие преимущества на службе у него. Московского князя начинают величать государем. Он сам зовет себя господарем всея Руси. Бояре и простые люди из других княжеств стремятся перейти под его «высокую руку», на постоянное жительство в Москву, и свое стремление объясняют так: «Где межи сошлися с межами и где не изобидят московские люди, то пропало, а где тверичи изобидят, и то князь московский с поношением посылает и с грозами к тверскому и ответам его веры не имет и суда не дает», – говорили жители Тверского княжества, недовольные своим положением и тянувшие к Москве. В своих договорах с другими удельными князьями московские князья настойчивее подчеркивают свое «старейшинство» и зависимость от их воли князей удельных. Удельный князь, признававший себя младшим, должен был выступать в поход по воле великого князя московского, обязывался не сноситься с Ордой без ведома московского великого князя, не мог брать земель, принадлежавших Москве, если бы татары даже давали ему такие земли; «а пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобе… всем противу их, или мы пойдем на них и тобе с нами… пойти на них»…

Сильными соперниками Москвы были два княжества: Тверское и Рязанское. Но они не имели тех естественных выгод, какими пользовалась Московская земля: ближе стояли к внешним врагам, а князья их не умели выказать себя в глазах народа защитниками Русской земли. Тверские князья в своих распрях с Москвой заключали союзы с литовцами, а Рязань уронила себя в глазах народа тем, что ее князь не только отказался участвовать в походе против татар, завершившемся Куликовской битвой, но еще и заключил союз с ними.

Так понемногу все выдвигало Москву из ряда других удельных княжеств и делало ее князя верховным главой над всеми князьями. Почувствовав свою силу, московские князья пускают в ход скопившиеся в их руках средства, чтобы завладеть всеми другими княжествами и укрепить их за собой. В способах и приемах для достижения своих целей в Москве не очень стеснялись. В 1363 году, повествует летописец, великий князь московский Димитрий Иванович «сгна с галичского княжения князя Димитрия галичского» и «сгна с стародубского княжения князя Ивана Феодоровича. Тогда вси князи ехаша в Новгород-Нижний к князю Димитрию Константиновичу, скорбяще о княжениях своих». Под 1367 годом летописец отмечает, что князь московский «всех князей русских привожаще под свою волю, а которые не повиновахуся воле его и на тех нача посягати», т. е. силой оружия заставлял их признавать свою волю. В 1391 году сын Донского отправился в Орду и, засыпав подарками хана и его приближенных, получил ярлык на нижегородское княжение, несмотря на то что ярлык на это княжение был только что дан законному нижегородскому князю Борису. Московское войско, в силу ханского ярлыка, заняло Нижний Новгород да кстати прихватило Муром и Мещеру с Тарусой.

В 1386 году произошло соединение Литвы с польским государством, причем литовский великий князь Ягайло вместе с польской короной принял и католичество. Это обстоятельство создало в православной западной Руси, подчиненной Литве, «замятню великую» и посеяло вражду между православными и католиками. Стремление польского правительства «окрестить», как тогда жаловались в Литве, «все наше православное христианство в папёжскую веру» заставило подвластных Литве православных русских князей обращаться за помощью в Москву, ставшую со времен Калиты средоточием духовной жизни всей православной Руси. Мелкие православные князья, сидевшие по верхней Оке и подчиненные Литве – белевские, новосильские, воротынские, одоевские и др., а также более южные – черниговские и новгородсеверские, потянули к Москве и стали бить челом великому князю московскому принять их под его высокую руку. В Москве охотно шли навстречу этим стремлениям и принимали к себе этих князей на условиях, создавшихся в Москве для добровольно подчинявшихся удельных князей. Такие князья сохраняли при себе свои вотчины и дружины, сами управляли своими бывшими княжениями и держали в них суд, но считались и были на самом деле подчиненными и подручными московского великого князя, которого и должны были именовать государем и во всем слушаться беспрекословно.

Это обстоятельство, переход к Москве южных князей в целях охранения своего православия от наступавшего католицизма, вызывало и на севере тяготение к Москве, особенно в Твери и в Новгороде, власти которых часто и много дружественно соприкасались с Литвой при своем соперничестве с Москвой; вот тогда-то московское собирание Руси теряет прежний характер захватов силой или покупок деньгами, а становится выражением определенных национально-религиозных стремлений: объединить под главенством Москвы «всю Русь». В 1503 году литовский князь, при заключении перемирия, жаловался московскому государю, что тот не отдает ему захваченных московским войском земель, что ему, великому князю литовскому, жаль своей вотчины. «А мне, – возразил Иван III, великий князь московский, – разве не жаль своей вотчины русской земли, которая за Литвой: Киева, Смоленска и других городов?» Так московский князь объявляет теперь, что его вотчина – не только области Великороссии, но вся Русская земля.

Московские князья умело пользуются общерусским народным стремлением к национальному объединению; всякое столкновение свое с Новгородом и Тверью объясняют они народу тем, что обвиняют своих соперников и недругов в готовности передаться чужеземцам и врагам православия. К концу XV века Москва вбирает в свои пределы все земли северо-восточной Руси, и владения ее захватывают огромное пространство – от устья Северной Двины, Печоры и гор Северного Урала до устьев Невы и Наровы и от Васильсурска на Волге до Любеча на Днепре. Ни один князь не смеет ровняться с московским, и дело присоединения к себе уделов Москвой подвигается необыкновенно быстро. В 1463 году князья ярославские отказались от своих уделов в пользу московского и перешли к нему на службу в Москву. В 1470-х годах был покорен Новгород, а вместе с ним в распоряжение московского князя отошли огромные пространства земель, составляющие нынешние губернии: Архангельскую, Олонецкую, Вологодскую, Новгородскую, Пермскую, Вятскую. Даже за Урал протянулась власть московского князя. В 1489 году покорилась Тверь.

В среде самих московских князей многочисленного потомства не возникало, и потому московское княжение не дробилось между многочисленными наследниками, как то было, например, в сильном когда-то Ростовско-Суздальском княжестве. А затем московские князья приняли за правило передавать по завещанию старшему наследнику бόльшую часть как имения, так и земли, нежели младшим. Димитрий Донской, например, разделил Московское княжество между пятью своими наследниками так, что старший, Василий I, получил треть всего. Василий II Темный завещал старшему сыну своему Ивану III половину всех городов, а другую половину разделил между тремя остальными наследниками. Пользуясь своим богатством и силой, старший брат обязывал младших договорами с крестным целованием не вступать ни с кем в соглашения и ни с кем не договариваться без его ведома и согласия – «кто великому князю друг, тот и удельному друг, а кто враг великому князю, тот и удельному враг» – так выражалась в договорах эта сторона зависимости; во-вторых, удельные князья обязывались «Орды не знати», т. е. не должны были сноситься с ханским правительством самостоятельно, мимо великого князя; в-третьих, удельные князья должны были являться на войну по первому требованию великого князя: «сядет князь великий на коня, ино и удельным садиться; когда же сам великий князь не пойдет на войну, а удельных пошлет, то им идти без ослушания».

В начале 1500-х годов к Москве отошли Рязань, Смоленск, Псков, и тогда вся великорусская земля, т. е. та часть нынешней России, которую и по сие время обитает великорусский народ, собралась вокруг Москвы, и страна из раздробленной на отдельные части, княжества-уделы, превратилась в одно цельное, населенное одним племенем, управляемое одним князем государство, имеющее одну столицу – Москву. Это новое государство стали называть Московским государством, Русью Московской.

Так как Московское государство выросло из удела московского князя, то вся великорусская земля сделалась как бы его уделом, стала принадлежать одному хозяину. Но этому хозяину нельзя стало жить и поступать так, как жил и действовал прежний удельный князь. Удел московского князя вырос в государство, значит, и прежний князь-хозяин становился не только владетелем земли, но и государем над людьми. Люди удельного времени могли сами выбирать себе хозяев, могли служить или снимать землю у какого хотели из удельных князей и свободно договаривались о плате за службу или оброке за землю. Теперь такого выбора не стало: волей-неволей приходилось служить и платить одному – московскому государю; а так как он теперь один собственник земли и только у него можно найти службу, то незачем и договариваться, потому что, если и не согласишься на его условия, все равно ничего не выиграешь, так как, кроме как от московского князя, не от кого стало получать землю для обработки и не к кому наниматься на службу. Русские люди становятся, таким образом, зависимыми от московского государя, становятся его подданными. Прежние вольные отношения по необходимости стали подневольными. Тех, кто, по старине, продолжал считать себя в праве уйти от московского государя, теперь зовут изменниками, так как уходить, с тех пор как все удельные княжества вошли в Московское государство, стало возможным только в Польско-Литовское государство, к татарам, в Швецию. Но это все враги Русской земли, и переход к ним, конечно, не то, что переход в прежнее время от одного русского удельного князя к другому. С другой стороны, пока Москва была удельным княжеством, она была мало доступна для нападения внешних врагов, не могла и сама задевать их, потому что со всех сторон ее окружали другие удельные княжества; когда же Москва вобрала эти княжества в себя, то московскому государю пришлось взять на себя охрану всей великорусской страны, пришлось заботиться и о том, как бы отбить обратно забранные соседями русские земли.

Это не думы прежнего удельного князя о том, как бы «землицы» себе примыслить, оттягав ее как-нибудь у соседей, таких же удельных князей. Перед московским государем встает более широкая задача: вернуть в Русскую землю те области и города, какие отняли у удельных князей иноземцы, литовцы и поляки; целью его деятельности становится высокая национальная задача: собрать всю Русь; московский государь начинает именовать себя князем великим московским и всея Руси, «господарем всея Руси».

Два события, случившиеся во второй половине XV века, выдвигают московского великого князя далеко выше из ряда простых удельных князей и делают его государем и царем над всей великорусской землей.

События эти – взятие Константинополя турками (1453), сопровождавшееся разрушением Византийской империи, и падение татарского ига (1480).

После падения татарского ига московский великий князь остался во главе всей Великороссии, независимым ни от кого ее владетелем, а после падения Византии он стал единственным на свете независимым православным государем. На Руси издавна привыкли смотреть на Византию, как на колыбель и охрану православия. Русская церковь была только митрополией церкви греческой, константинопольский патриарх был главой всего русского духовенства. Русский митрополит еще так недавно назначался в Константинополе. Византийский император считался главой и охранителем всего православия. Другие православные государи назывались в Византии только его слугами и помощниками. Русских князей византийские императоры считали ниже себя и в знак особого расположения именовали некоторых из них «сродниками». Византийские писатели утверждают даже, что русский великий князь носил звание стольника византийского императора. И императоры включали в свой титул звание царей русских даже в XIV веке.

Греческий писатель XIV века Планудис рассказывает, что когда посол русского великого князя являлся в Царьград, то, представляясь императору, говорил так: «Повелитель мой, царь Руссов, а твоего священного величества стольник, униженно преклоняется перед твоим священным величеством»…

Сын Димитрия Донского, великий князь Василий, не хотел признавать такое главенство византийского императора и стал запрещать митрополиту поминать императора на ектениях.

– Мы имеем церковь, а царя не имеем и знать не хотим! – сказал он.

На это великий князь получил от патриарха грамоту, в которой глава греческого и русского духовенства писал: «Святой царь занимает высокое место в церкви; он не то, что другие поместные князья и государи. Цари вначале упрочили и утвердили благочестие во всей вселенной; цари собирали вселенские соборы, они же подтвердили своими законами соблюдение того, что говорят божественные и священные каноны о правых догматах и благоустройстве христианской жизни, и много подвизались против ересей… За все это они имеют великую честь и занимают высокое место в церкви. И если по Божию попущению язычники окружили владения и земли царя, все же до настоящего дня царь получает то же самое поставление от церкви, по тому же чину и с теми же молитвами помазуется великим миром и поставляется царем и самодержцем ромеев, т. е. всех христиан. На всяком месте, где только именуются христиане, имя царя поминается всеми патриархами, митрополитами и епископами, и этого преимущества не имеет никто из прочих князей или местных властителей. Власть его, в сравнении со всеми прочими, такова, что и самые латиняне, не имеющие никакого общения с нашею церковью, и те оказывают ему такую же покорность, какую оказывали в прежние времена, когда находились в единении с нами. Тем более обязаны к этому православные христиане. И если язычники окружили землю царя, то христианам не следует презирать его за это; напротив, это самое да послужит для них уроком смирения и заставит их подумать, что если великий царь, господин и начальник вселенной, облеченный такой силой, поставлен в столь стеснительное положение, то что могут потерпеть разные другие местные властители и мелкие князья…»

«Один только царь во вселенной… Ибо если и некоторые другие из христиан присвоили себе имя царя, то все эти примеры суть нечто противоестественное, противозаконное, дело тирании и насилия. В самом деле, какие отцы, какие соборы, какие каноны говорят о тех царях? Но все и сверху и снизу гласит о царе природном, которого законоположения, постановления и приказы исполняются во всей вселенной, и его только имя повсюду поминают христиане, а не чье-либо другое».

И вот не стало этого царя, защитника православия, титуловавшего себя «святым». Московскому князю уже раз пришлось выступить защитником православия, когда греки со своим императором, в поисках помощи против теснивших их турок, обратились к папе и поманили его обещанием соединения церквей. Во Флоренции в 1439 году был созван папой собор восточных и западных пастырей церкви. На этом соборе было решено, что католическая и православная церкви могли бы соединиться. Участники собора, католические и православные духовные лица, выработали и условия соединения. Это соглашение известно в истории под именем флорентийской унии. Русский митрополит Исидор, грек по происхождению, был тоже на этом соборе и принял унию. Великий князь Василий Васильевич усиленно уговаривал митрополита Исидора не ездить во Флоренцию на собор, а когда тот все-таки поехал, великий князь молил его много, «да принесет к нам нашего православного христианства благочестие». Исидор принес вместо того унию. За это Исидор был лишен сана и осужден собором русских епископов.

Великого князя Василия стали славить, как «всея русския земли утверждение, а греческия веры подтверждение и поддержателя».

Взятие турками Константинополя русские люди приписали отпадению греков от православия, стали смотреть на это несчастье, как на наказание Божие грекам. В это же время пало тяготевшее над Русью божеское наказание – татарское иго.

Падение Византийской империи от ударов мусульман и освобождение России в то же время от ига мусульман же, конечно, вызывало на размышление; и вот русский митрополит Зосима, составляя в 1492 году «пасхалию», т. е. расчет дней празднования св. Пасхи на восьмую тысячу лет, пишет, как «ныне прославил Бог» «в православии просиявшего благоверного и христолюбивого великого князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, нового царя Константина новому граду Константина Москве и всей Русской земле и иным многим землям государя».

Так впервые была высказана мысль о перенесении на Москву прежнего значения столицы Византийской империи. Мысль эта продолжала развиваться. Старец псковского Елеазарова монастыря Филофей писал в своих посланиях, что престол вселенския и апостольския церкви после падения Царьграда имеет представительницей своей церковь Успения Пресвятой Богородицы в богоспасаемом граде Москве, просиявшую вместо римской и константинопольской, теперь она «едина во всей вселенной паче солнца светится», так как церкви старого Рима пали «от неверия и ересей», второго же Рима – Константинова града – церкви «агаряне секирами и оскордами рассекоша», «понеже они (т. е. греки) предаша православную греческую веру в латынство». Соответственно этому и московский государь, как «браздодержатель святых Божиих престол» вселенской церкви, явился «пресветлейшим и великостольнейшим государем», «иже во всей поднебесной христианом царь, и во едино царство его сошлись все пришедшие вконец царства православные христианские веры»; «два Рима падоша, а третий (Москва) стоит, а четвертому не быть». Итак, все христианские царства «потопишася» от неверных, и только царство московского государя благодатию Христовою стоит и «иным не достанется». Так Москва стала называться «богохранимым, преименитым царствующим градом, Третьим Римом, благочестием цветущим». Приведенные из послания старца Филофея слова переписывались в сборники, были занесены в государственную летопись – в Степенную книгу, и приведены в Уложенной грамоте об учреждении патриаршества в России.

В 1492 году московский государь женился на племяннице последнего византийского императора Константина Палеолога, Софии Фоминичне Палеолог. Это бракосочетание давало известную возможность говорить в Москве о наследовании павшей Византии по свойству московского государя с последним императором. В ознаменование этого наследия Москва усвоила себе герб Византии – двуглавого орла. Впервые этот герб появился в 1497 году на печати великого князя, скрепившей его договор с наследниками удельного волоцкого князя Бориса.

Московские книжники, отстаивая право Москвы на византийское наследие, стали указывать, что это наследие переходит к Москве, как равной павшему Царю-граду; что Москва и не была никогда ниже Византии, как и русская церковь в происхождении своем равна церкви греческой; они указывали, что христианство пришло на Русь не из Византии, а установлено апостолом Андреем, который, «первее благословивый землю нашу русскую и прообразовавый нам святое крещение истинного благочестия», поставил крест на горе днепровского берега, знаменуя тем крестом священное чиноначалие Русской земли. На предложение римского папы признать, по примеру греков, флорентийское соединение церквей, в Москве ответили: «Мы верим не в греков, а в Христа; мы получили христианскую веру при начале христианской церкви, когда апостол Андрей, брат апостола Петра, пришел в эти страны, чтобы пройти в Рим; таким образом мы на Москве приняли христианскую веру в то же самое время, как вы в Италии, и с тех пор доселе соблюдали ее ненарушимо»…

Тогда же стали в Москве утверждать, что царство Русское тоже «изначала бе», что еще Владимиру Мономаху, великому князю киевскому, сроднику греческих царей, дед его царь Константин Мономах прислал «диадему и венец и крест животворящего древа», как бы переводя тем славу греческого царства на российского царя. «Венчан же бысть тогда в Киеве Владимир тем царским венцом… и оттоле боговенчанный царь нарицается в российском царствии», – говорит сказание… Иван III первый из московских князей стал зваться царем и государем, хотя звался так лишь при случае, не всегда и не постоянно.

Предшественники Ивана III, великие князья московские, просто «садились на великокняжский стол отцов и дедов», – Иван III венчал своего наследника на великое княжение торжественным церковным обрядом и возложил на него венец и бармы Мономаха, а во время венчания митрополит обратился с речью к великому князю и назвал его «преславным царем и самодержцем». Московский государь высоко держит свое достоинство. Германский император просил у Ивана III руки его дочери для одного из своих племянников и предложил московскому великому князю титул короля. В Москве поблагодарили за любезное предложение, но велели передать императору: «А что ты нам говоришь о королевстве, то мы, Божией милостью, государи на своей земли изначала, от первых своих прародителей, а постановление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы. Просим Бога, чтобы нам и детям нашим всегда дал быть так, как мы теперь государи на своей земле; а постановления, как и прежде ни от кого не хотели, так не хотим и теперь!»

Свойственное удельному времени обозначение княжеской власти словом «государь» приобретает теперь иной смысл. Тогда слово «государь» значило просто хозяин; произошло оно из сокращения слова «господарь» – так называли всякого хозяина-собственника.

Великие князья были крупными хозяевами, землевладельцами и рабовладельцами, и в этом смысле всеми зависевшими от них и по всему принадлежавшему им именовались государями. Так как в удельное время сколько-нибудь отчетливой границы между службой государственной и службой личной князю не существовало, то и слуги вольные, особенно те, которые долго заживались за одним князем, привыкли титуловать своих князей господарями и государями.

Когда Москва вобрала в свои пределы всю Великороссию, ее государи стали считать, что если их предки были государями на своем удельном столе, то они должны быть государями во всей Великороссии; сообразно с этим и вырастает самое значение слова «государь».

В 1470-х годах у великого князя московского шла большая «нелюбовь» с Новгородом Великим. Новгород давно был вынужден признать над собой покровительство Москвы, но Москва хотела полного господства. В 1477 году новгородские послы, целуя крест на соблюдение нового договора с Москвой, ошибочно назвали великого князя «государем» вместо обычного наименования «господином». Великий князь придрался к этому случаю и послал в Новгород спросить новгородцев: какого они хотят государства? Хотят ли, чтоб в Новгороде был один суд – государя, чтоб тиуны его сидели по всем улицам, хотят ли двор Ярославов очистить для великого князя? Новгородцы всполошились, поняв, куда клонит дело великий князь, казнили сделавших такую ошибку послов своих, а великому князю отвечали: «Вам, своим господам, челом бьем, но государями вас не зовем, тиунам вашим у нас не быть, и двора Ярославова не даем»… С этим ответом великий князь пошел к митрополиту и обвинял перед ним новгородцев в клятвопреступлении. «Я не хотел у них государства, – говорил он, – сами прислали, а теперь запираются и на нас ложь положили»… То же было объявлено всюду, и одновременно начались вооружения против Новгорода. Новгородцам было сказано, что великий князь хочет теперь, после их слов, «такого же государства в Новгороде, как в Москве». Новгородцы спросили – какое же это государство? – и получили вот что в ответ: «Государство наше таково: вечевому колоколу в Новгороде не быть, а государство все нам держать; волостями, селами нам владеть, как владеем в Низовой земле»… Когда новгородцы стали просить о сохранении за ними некоторых льгот и «пошлин», т. е. привилегий, то великий князь увидел в этой просьбе попытку связать его власть и сухо заметил: «Вы сами нонеча указываете мне и чините урок, как нашему государству быти, ино то которое мое государство?», т. е. какое же после этого будет мое государство? Когда великий князь пообещал все же дать Новгороду кое-какие льготы, новгородцы стали просить его, чтобы он «крест целовал». Но это тоже оказывалось несовместным с достоинством московского государя, и он резко отказал: «Не быти сему целованию!» Новгородцы стали просить, чтобы, по крайней мере, бояре великого князя целовали крест, но и тут встретили отказ, сами же все были приведены к присяге на верность государю московскому и всея Руси.

С московской точки зрения государь есть, следовательно, неограниченный хозяин и владетель всей земли, не вступающий с подвластным ему населением этой земли ни в какие договоры. Но так как на договорах князей друг с другом, вольных слуг с князьями вырос весь распорядок государственного строя, то московским государям долго пришлось еще защищать тот новый смысл, какой они дали слову «государь».

Этот титул, впрочем, скоро оказался в тени перед другими блестящими наименованиями: «царь» и «самодержец», причем последнему выражению суждено было впитать в себя весь тот внутренний смысл, который естественно содержался в выражении «государь», как оно определилось к концу XV века.

Слово «царь» – сокращение латинского слова «цезарь», или «цесарь», получившееся от особой манеры древнего написания, когда, в стремлении выиграть место и время, некоторые часто повторяемые слова писали сокращенно; вместо Бог, например, вместо цесарь –; это слово понемногу привыкли еще на славянском юге произносить, как писали, т. е. царь. Так же со стороны пришло к нам и выражеше «самодержец»: это перевод греческого слова «автократор» – одного из титулов византийского императора.

Царем в древней, домосковской, Руси постоянно именовали византийского императора и татарского хана, владевшего Русской землей с половины XIII века до последней четверти XV века.

Св. князь Михаил черниговский, отказываясь исполнить в Орде обряд прохождения между двух огней на пути в ханскую ставку, так обращается к хану: «Тебе, царю, кланяюся, понеже ти Бог поручи царствие». Титул царя считался гораздо более почетным, чем княжеский. Своих князей древние книжники именовали царями только в особую почесть, и все случаи наименования древних наших князей царями, находимые в древней письменности, относятся к эпохе до нашествия татар. Так же и слово «самодержец» встречается в наших памятниках только в приложении к князьям, княжившим до порабощения Руси татарами.

Это обстоятельство, что царем и самодержцем величали в почесть русских князей до татарщины и никогда во время ига, позволяет заключить, какую власть хотели разуметь древнерусские люди, когда произносили слова «царь» и «самодержец». Самодержцем Древняя Русь называла государя, независимого ни от какого другого владетеля, не платящего никому дани, государя суверенного, говоря языком нашей современности.

Великий князь Иван III стал именовать себя самодержцем лишь после того, как было свергнуто татарское иго. Внук Ивана III, Иван IV Васильевич Грозный, торжественно принял в 1547 году титул царя, как единственный, свойственный и приличный московскому государю и великому князю всея Руси, единственному во вселенной самостоятельному, ни от кого независимому православному монарху. Царский титул признали за Иваном Васильевичем византийский патриарх и все восточное духовенство. Это признание имело очень важное значение: с этого времени для всех народов православного Востока московский государь и царь становился главой и защитником всего православия, их единственной и естественной опорой и защитой; от московского царя стали ожидать спасения от рабства все покоренные турками православные народы. Во всех церквах православного Востока стали молиться о здравии московского царя и именовать его царем и государем православных христиан всей вселенной от востока до запада и до океана. «Не только в одной Константинопольской церкви, – писал патриарх царю Ивану Васильевичу, – но и по всем церквам будем молить Бога о имени твоем, да будешь и ты между царями, как равноапостольный и приснославный Константин».

Еще Иван III завел при московском дворе обстановку и церемониал, напоминавшие византийский придворный обиход. Свою столицу Москву он украсил великолепными постройками и заново укрепил Кремль; вызванные из Италии мастера тринадцать лет работали над возведением кремлевских стен и башен, рытьем рва, установкой батарей и превратили к 1508 году скромную деревянную крепость Калиты и Донского в грозный замок-крепость западноевропейского характера. Еще раньше начались постройки в самом Кремле. В 1475 году болонский архитектор Аристотель Фиоравенти разобрал старый Успенский собор, возведенный Калитой, и в четыре года отстроил новый в том виде, как мы его теперь знаем. Вся святыня была поставлена в новом соборе; здесь водрузили и священный палладиум великорусской земли, образ Пресв. Богородицы Владимирския; Успенский собор был расписан превосходною живописью; в иконостасе его были поставлены образа во имя тех святых и праздников, в дни памятования которых совершились события, так высоко поднявшие Москву и ее государя; священная летопись великих событий, начертанная на иконостасе соборного храма, должна была указывать всей Руси новое значение Москвы, как национальной столицы; по мере присоединения отдельных княжений, в Москву переносили главную местную святыню и ставили ее в Успенском соборе, который таким образом сам становился святыней не только Москвы, но и всея Руси. Тогда же были перестроены соборы Благовещенский и Архангельский. Для торжественных приемов иностранных посольств и для других празднеств итальянцы Марк Фрязин и Петр Антоний построили особое здание, названное Грановитой палатой по отделке стен ее снаружи гранями. В 1499 году была начата постройка миланцем Алоизием каменного дворца. Почти все эти постройки были завершены при наследнике Ивана III, его сыне Василии III.

События, расширявшие и возвеличивавшие новое государство, шли одно за другим. На западе был занят Смоленск и положен предел наступлению на русские земли Литвы; ставится вопрос о присоединении к Москве всех русских земель, захваченных Польшей и Литвой; намечается борьба за восточный берег Балтийского моря, как естественную границу нового государства с запада и свободный морской путь; на востоке пали царства Казанское и Астраханское, стала на всем своем течении русской рекой Волга, далеко за Урал начинает распространяться власть царя всея Руси, создается угроза Крыму, подымаются первые отдаленные раскаты грядущей вековой борьбы с Турцией за Черное море, как естественную границу с юга, и за освобождение единоверных и единоплеменных славян. Во второй половине XV века новое могущественное государство развертывает свои силы на восточной равнине Европы. Первый царь нового государства именует себя в торжественных случаях так: «Мы, великий государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич, Божиею милостию всея Руси самодержец, владимирский, московский, новгородский, царь казанский, царь астраханский, государь псковский, великий князь смоленский» и т. д., перечисляются владения и княжения, составившие с Москвой во главе «всю Русь».

Иван Васильевич высоко ставил свое царское достоинство, как достоинство древнее и неизменное. Свысока смотрел он на избранного польского короля Стефана Батория и писал ему так: «Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси, по Божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению». Другой раз Грозный говорил полякам, что он считает себя выше римского императора и французского короля. «Кроме нас да турецкого султана, ни в одном государстве нет государя, которого бы род царствовал непрерывно двести лет»… «Мы от государства господари, из начала веков, и всем людям это известно»… С этой московской точки зрения польское королевское достоинство считается «убогим».

Стефана Батория Грозный величал «соседом Степаном», а когда победы Батория над московским войском заставили Грозного царя писать в титул польского короля слово «брат», то царь Иван велел при этом случае умышленно унизить свой титул, не велел писать себя царем, заметив, что «которого извечного государя, как его ни напиши, а его, государя, во всех землях ведают, какой он государь».

Ради большей важности московские книжники придумали пышное происхождение для рода государя всея Руси. По этому родословию выходило, что Рюрик был в четырнадцатом колене потомком Пруса, небывалого брата римского императора Августа, который якобы посадил этого Пруса на удел в Пруссии, отчего и страна стала так называться. Когда Стефан Баторий с насмешкой отозвался об этом кичливом родословии, то царь Иван победоносно возразил: «Как не было Пруса? А Пруссия-то откуда же? По Прусу так прозвалась!»

Иностранцев поражала безусловная власть московского государя над его подданными. Но «такая власть, – говорит проф. В.О. Ключевский, – была в Москве XV в. не вчерашним явлением, она прямо развивалась из значения удельного князя-хозяина, окруженного дворовыми слугами, холопами». Власть московского государя складывалась постепенно, вырастая в размер нового властвования из власти удельного князя-хозяина, наследственного собственника всей земли своего княжения и господаря над своими вольными и невольными слугами. Но когда удельное Московское княжество вобрало в себя все другие удельные княжества, «всю Русь», бывшие удельные князья переселились в Москву и здесь должны были вступить в ряды московских бояр. Но эти пришлые князья, добровольно или неволею лишившиеся своих уделов, не могли сразу стать в положение слуг московского государя, такого же, как и они, Рюриковича. Эти бояре-княжата и воспротивились беспрекословному и нераздельному государствованию московского великого князя.

Сознавая себя князьями, хотя и подчинившимися московскому государю, но не потерявшими «отечества», княжата требовали себе первого места в правительстве московского государя. Они хотели, чтобы Московское государство управлялось государем не иначе, как с обязательного для государя совета бояр-княжат. Это требование основывалось на том высоком значении, какое имело в глазах бояр-княжат их княжеское происхождение. Бояре-княжата не были простыми боярами, порядившимися на службу к князю. Эти простые бояре, прежняя дружина удельного князя, были наймитами, слугами своего князя. До того, как перебраться в Москву, прежние удельные князья были в своих уделах такими же князьями, как и московский князь в своем; потомки их не могли забыть, что они одного происхождения с московским государем, не могли забыть и того, что московский князь происходит от младшего поколения Александра Невского, а среди перешедших в Москву князей было много таких, которые происходили не только от старших сыновей Александра Невского, но и от родоначальников еще более старейших.

Вот почему, став в положение слуг и подручных московского великого князя, потомки прежних удельных князей не могли примириться со своим подчиненным значением и, с гордостью указывая на свое княжеское происхождение, требовали себе первого места в правительстве. Они считали себя «старинными властями Русской земли, только прежде они правили землей, сидя каждый в своем уделе, а теперь, собравшись в Москве, хотели править ею все вместе, расстановившись при кормиле правления в порядке строго определенного старшинства, с государем во главе»; «великий государь должен управлять землей, советуясь с нами, потому что предки наши правили ею» – такова была основа требований бояр-княжат.

Но московские государи на престол великого царствия вошли с удельного стола и принесли с собой туда свои удельные привычки. Князья-хозяева в своих уделах, они там не терпели рядом с собой никакой сколько-нибудь связывающей их власти; обычный боярский совет не имел никакого обязательного для удельного князя значения; это был буквально совет тех, кого удельный князь к совещанию призывал. Московское государство выросло из московского удела постепенно и понемногу. Московским князьям трудно было отвыкать от привычек, удельно-хозяйственных взглядов и поступков, действуя и на более обширном поприще и при совершенно изменившихся обстоятельствах. Чувство внешней независимости, чуждое удельному князю, рисовало перед глазами московского государя полноту власти татарского хана; идея об унаследовании мирового значения византийского империума, как власти богоустановленной и священной, тоже не могла мириться с притязаниями княжат на дележ власти, на обязательное для царя участие в ней бояр-княжат. Начиная с Ивана III московский государь стремится показать на деле, что в его воле признавать притязания бояр-княжат, давать им первое место в правительстве, но только пока это государю угодно; бояре-княжата хотя и знатные люди, но такие же слуги великого государя, как и все, а настаивать на противном – это значит «высокоумничать», быть «рабом прегордым и лукавым». Иван III и наследник его явно чуждаются обязательности для них тех советов, какие им навязывают бояре-княжата. Бояре-княжата видят в этом «новшество», «перемену старых обычаев». На «непригожие» речи и «высокоумство» великий князь Василий III отвечал тем, что рубил головы и резал языки, правда, не столько княжатам, сколько их сторонникам из простых бояр и дьяков, но согласия между государем и боярами-княжатами это, конечно, не создавало. Со времен Ивана III начинаются дворцовые смуты, и интрига свивает себе прочное гнездо при московском дворе; знакомым делом становятся в Москве тайные убийства: не своей смертью гибнет мать Ивана Грозного, умирает боярин Оболенский, князь Бельский и другие. Князь Семен Бельский ведет переговоры с крымским ханом, чтобы поднять его на Москву и восстановить великое княжение рязанское, наследником которого считал себя Бельский; по этому делу вскрываются переговоры некоторых бояр с польским королем, после чего московское войско в нужную минуту не оказалось там, где оно должно было бы быть. В 1571 году бояре «навели хана на Москву» изменой сына боярского Кудеяра Тишенкова да Окулы Семенова и других, действовавших несомненно не от себя, а по поручению лиц повыше.

При царе Иване Васильевиче Грозном это обострение взаимных отношений царя и высшего боярства привело к тем кровавым событиям, которыми так полно царствование Грозного.

Грозный царь вырос в обстановке, которая не могла воспитать в нем особого уважения и доверия к боярству. Еще когда он был четырехлетним ребенком, его будили порой крики, стоны, ружейные выстрелы в самом Кремле, всякие неистовства в царских хоромах, когда князья Шуйские воевали за первенство с князьями Бельскими. Из объятий ребенка вырвали любимого его боярина Воронцова и на глазах ребенка занесли топор над его любимцем. От него не скрывали толков по случаю внезапной смерти его матери и очень непочтительно отзывались об отце. С редкой остротой обиды вспоминал Грозный почти через сорок лет о тех оскорблениях, каким подвергал на глазах сына боярин Шуйский память его отца.

Царь Иван был от природы ума острого и прекрасно владел пером и речью. Читать он научился рано и перечитал еще в ранней юности чуть не всю тогдашнюю литературу – летописи, жития святых, хронографы, творения святых отцов, богослужебные книги, книги Ветхого и Нового Завета. С младенчества сознавая себя государем, он в книгах невольно вычитывал и запоминал те места, где говорилось о высоте и святости царской власти, о злых врагах, похищающих ее, о рабах лукавых и ленивых и о добрых царях, пастырях своего народа. Памятью царь Иван обладал огромной: целые страницы и главы знал он наизусть и в споре мог засыпать своего соперника цитатами из книг. На семнадцатом году он торжественно венчался на царство, женился, окружил себя молодыми боярами-сверстниками, особенно сошелся с молодым князем Андреем Курбским и незнатным человеком Алексеем Адашевым. Царь думал, быть может, что ему удалось устроить добрые отношения со своим синклитом. Но скоро настало время разочарования. В 1553 году царь заболел, был при смерти и, лежа на смертном одре, слушал, как в соседней комнате препирались бояре о его наследстве, разделившись на две партии и выставляя каждая своего наследника, хотя все присягали признать царем малолетнего сына заболевшего царя. Царь Иван перемог болезнь.

С того же 1553 года царь Иван начал беспощадными казнями отвечать на проявления боярского «высокоумства» и «самовольства». В 1564 году после неудачного боя с поляками «отъехал» в Польшу, опасаясь казни и опалы, недавний любимец царя, князь Андрей Курбский. Из Польши он написал царю Ивану резкое письмо, упрекая царя за жестокое обращение с боярами. Царь Иван отвечал беглецу. Переписка, правда, не обширная, завязалась и длилась до 70-х годов. Она позволяет нам заглянуть в мысли царя и боярина. Князь Курбский из Польши спросил царя: «Почто, царю, сильных во Израили побил еси? и воевод от Бога данных ти различным смертем предал еси?» Дальше князь указывал на свои заслуги и спрашивал, за что царь преследовал его и принудил уйти из отечества? Князь Курбский перечисляет свои подвиги и труды других воевод – «прегордых царств разорение», «претвердых германских градов покорение».

На это письмо царь Иван ответил обширным посланием, где писал, что, кроме побед над врагами, видел от своих бояр и другое. «Извыкосте, – писал царь, – от прародителей своих измену чинить, яко же дед твой князь Михайло Карамыш со князем Андреем Углицким на деда нашего великого государя Ивана умышлял изменные обычаи; также и отец твой князь Михайло на отца нашего, блаженныя памяти великого государя Василия, многие пагубные смерти умышляли, такоже и матери твоея дед Василий и Иван Тучко многая поносная и укоризненная словеса деду нашему великому государю Ивану износили». На слова Курбского о военных подвигах его и других бояр царь Иван с насмешкой замечает, как же это такие храбрые стратеги в его малолетство 13 лет не могли защитить христиан от Крыма и Казани? В поход пришлось посылать их как в опалу, под Казань сколько раз ни ходили, а все нехотя, с понуждением. Когда под Казанью на третий день ее обложения буря потопила часть обоза, храбрые стратеги сейчас же заговорили о возвращении назад, «вся, яко раби, с понуждением творили есте, а не хотением, паче же с роптанием». Царь упрекает Курбского в бегстве и измене.

Курбский в своем ответе, указав на то, что он, «хотя много грешен и недостоин, однако рожден от благородных родителей, от племени великого князя смоленского-ярославского Федора Ростиславича, а князья этого племени не привыкли свою плоть есть и кровь братий своих пить, как у некоторых издавна обычай ведется: первый дерзнул Юрий московский в Орде на святого великого князя Михаила тверского, а за ним и прочие; еще все помнят, что сделано с углицкими и ярославскими и другими единокровными, как они всенародно были истреблены, слышать тяжко, ужасно… Нас ты называешь изменниками, потому что мы принуждены были от тебя поневоле крест целовать… На это тебе мой ответ: все мудрецы согласны в том, что если кто присягнет поневоле, то не на том грех, кто крест целует, но преимущественно на том, кто принуждает… Если же кто во время прелютого гонения не бегает, тот сам себе убийца». Далее Курбский говорит, что царь должен слушать своих советников, и приводит в свидетельство правоты своей мысли несколько мест из Св. Писания, и затем продолжает так: «Если царь и почтен царством, то все же не может получить от Бога всех дарований и должен поэтому искать доброго и полезного совета не только у советников своих, но и у простых людей, потому что дар духа дается не по богатству внешнему и по силе царства, а по правости душевной; не зрит Бог на могущество и гордость, но на правость сердечную и дает дары, сколько кто вместит добрым произволением»… Если царь хвалится божественным происхождением своей власти, то пусть не забывает, что великородные советники даны ему Богом же.

На притязания княжича, так твердо помнящего, что предки его были великие князья ярославские, царь Иван отвечал, что самодержавства его начало от св. Владимира, что перед его волей не существует утраченных княжатами прав на их уделы, он, царь Иван, своим владеет и владеет изначала, не утрачивая власти и чужого не похищая. Напрасно князь Курбский навязывает ему советников – «русские самодержцы изначала владеют сами всем царством, а не бояре и вельможи». Это «самодержство», повторяет не раз царь Иван, изначала, да и как государь может называться самодержцем, «аще не сам строит». «Строить самому» значит для Грозного «хотение свои творити от Бога повинным рабом», т. е. сводится к праву «государской» власти над подвластными вещами и лицами, как эту власть понимало удельное время; только теперь основой государствования является не частноправовая сделка, а «Божие повеление». И это не каприз со стороны государя – требовать себе от всех безусловной покорности: это его обязанность перед Богом, как обязанность перед ним подданных – «доброхотство» к государю. В своем праве карать и миловать государь и может давать отчет только Богу. Тут вся его царская воля, его самодержство. «Доброхотных своих жалуем великим всяким жалованием, а иже обрящутся в супротивных, то по своей вине и казнь приемлют», – говорит Грозный.

На воспоминание Курбского об удельных временах, когда предки его и других княжат были такими же князьями, как и предки московского государя, царь Иван отвечает, что действительно было так; но если во время Ветхого Завета нужно было обрезание, то в Новом Завете нужен крест, если в удельное время было самовольство, то теперь настало время царского владения… О своей царской задаче царь Иван высокого мнения. «Тщюсь со усердием, – пишет он, – людей на истину и на свет наставить, да познают единого истинного Бога, в Троице славимого, и от Бога данного им государя, и от междоусобных браней и строптивого жития да престанут, которыми царство растлевается. Ибо если царю не повинуются подвластные, то никогда междоусобные брани не прекратятся. Неужели это сладко и свет – от добра удаляться и зло творить междоусобными бранями и самовольством?»

Переписка царя с боярином живо рисует идеалы обеих сторон, как они тогда чувствовались и воспринимались. Жизнь, как она к тому времени сложилась, была не за притязания княжого боярства.

Княжата имели мало сторонников в тогдашнем русском обществе. Против княжат были все высшие незнатные служилые люди, которым бояре-княжата не давали хода в Думу и к высшим должностям; против них были средние и мелкие служилые люди, стесненные большими землевладельцами боярами. Военную силу Московского государства составляли люди, которым правительство давало землю в поместье «для службы», как жалованье за службу, и помещики должны были являться на службу по первому призыву. Большая часть земель, находившихся в местах, наиболее удаленных от неприятельского нашествия, принадлежала боярам, и правительство могло давать служилым людям земли только у границы, где всегда можно было ждать вражеского нападения. Это была одна причина недовольства мелких и средних служилых людей знатным боярством. Другая причина заключалась в том, что мелкое дворянство, бедное и маломочное, сильно нуждалось в средствах и должно было брать деньги взаймы у крупных землевладельцев, которые взимали большие проценты и очень немилостиво относились к должникам, выколачивая с них долги правежом, т. е. при помощи назначенного судом битья неисправного должника по ногам палкой, пока он не уплатит долга. В-третьих, богатые землевладельцы не давали стать на ноги мелким, сманивая с их земель на свои крестьян. Крестьяне подряжались по договору обрабатывать землю у помещиков и были свободны переходить от одного к другому после взаимного расчета. На землях крупных землевладельцев крестьянин чувствовал себя лучше, так как сильный при дворе и в правительстве знатный человек всегда умел выхлопотать много послаблений в сборе казенных повинностей, всегда мог защитить своего крестьянина и от неправедного суда и от всяких злоупотреблений разных мелких властей. Конечно, крестьяне предпочитали уходить с земель мелких помещиков на земли крупных. Земли мелких помещиков обрабатывались поэтому плохо, а это мешало им быть исправными воинами – не на что было ни купить оружия, ни сделать запасов для похода себе и на прожитье семье.

Не были довольны знатью и жители городов, у которых знатные бояре перебивали торговлю, выхлопатывая себе у государя грамоты на беспошлинную торговлю в городах и на рынках.

Большая часть духовенства, особенно те монастыри, которые обладали большими землями, видели в знатном боярстве своих соперников и всячески стояли за сильную единую власть в государстве. Духовенство своими трудами в литературе, устной проповедью, своим значением всенародных учителей, словом, всеми имевшимися в его руках средствами стояло на стороне московского государя, благословляя и оправдывая каждый его шаг. На упреки княжат эта часть духовенства умела отвечать словом и делом. Многочисленными посланиями и другими сочинениями писатели этой части духовенства создали и укрепили самую идею о величии власти московского государя. Это они назвали Москву Третьим Римом, ее государя христоименитым, новым великим Константином нового града Рима – Москвы; они возгласили, что четвертому Риму не быть и что Русскому царству подобает распространяться, шириться и множиться, поборать за все христианство, как и за все православно-русские земли. Во главе этой правительственной части духовенства стоял во времена Иоанна III игумен Волоколамского монастыря преп. Иосиф, поэтому и людей его образа мыслей противники называли «осифлянами». Своих сторонников правительство вознаграждало всеми благами земными, «и потому в осифлянских монастырях, независимо от обычных добровольных жертвований, скопилось много жалованных земель, монастыри получили многие льготы и права, освобождавшие их от суда наместников, от сборов даней и т. п. Это возросшее земельное богатство и накопление денежных средств сделало монастыри опасными хозяйственными соперниками княжат, которые, не всегда располагая средствами, брали взаймы у монастырей, теряли в залоге у них свои земли и имущество. На этой почве и создалось боярское сопротивление «стяжательству» монастырей.

Духовные писатели, происходившие из боярской среды или разделявшие мнение княжат о их первенствующем положении в правительстве, не находили слов для осуждения осифлян, называли их «раболепными ласкателями и потаковниками, исполненными презорства и гордыни с низшими, расхитителями, мздоимцами, шатунами, лихоимцами и пьяницами». Сторонники княжого боярства хотели, чтобы у монастырей были отняты земли, чтобы русская церковь оставалась в строгом подчинении цареградскому патриарху, потому что освобождение ее от греков дало бы слишком много власти в церковных делах московскому государю. На эти речи и упреки правительство царя, его старинные бояре и слуги и духовенство – осифляне отвечали требованием, чтобы власть была сильна, едина, грозна, не стеснялась в средствах, казнила и ссылала без пощады всех супротивных. Осифляне внушали царю Ивану, что если он хочет быть самодержцем, то пусть не держит возле себя советников мудрее себя: «тако будеши тверд на царстве и все имети будеши в руках своих».

От этих рук монастыри и высшее духовенство ждали увеличения своих земельных богатств. Но политика раздачи земли затрагивала весь служилый класс; отдельные представители служилых людей, исходя от этой «обиды», возвысились до рассуждений о характере московского самодержавия, о тех формах, в которые оно грозило воплотиться. Указывая, что инокам не надлежит давать «княжое и боярское мирское жалованье, аки воинам, волости со христианы», автор одного сочинения, называемого «Беседа валаамских чудотворцев», поднял вопрос о самодержавии. Если царь так неоглядно раздает земли монастырям, то это значит он сам не может «воздержати своего царства», как бы должен. Для чего же он тогда пишется самодержцем? Самодержец сам держит свое царство, а теперь царь держит царство с пособниками, «не собою, ниже со своими приятелями, князьями и боярами, но с непогребенными мертвецами (т. е. с монахами)». «Лучше тогда степень и жезл и царский венец с себя отдать и не иметь царского имени на себе и престола царства своего под собою, нежели иноков мирскими суетами отвращать от душевного спасения». Обвиняя таких царей, автор именует их «малосмысленными», «противными Христу». Надо отобрать земли у монастырей и отдалить монахов от совета. «Царю подобает дела делати с своими князи и с боляры и с протчими миряны, а не с иноки».

Царь Иван разделял этот взгляд. И, пожалуй, ни один из московских государей не был так скуп на пожалования земли монастырям, как царь Иван. Указами 1572 и 1580 годов он стремился пресечь переход в монастырские руки и частных земель; монастыри были обязаны доставить царю росписи своих богатств и по этим росписям были обложены особыми сборами.

«Беседа валаамских чудотворцев» имела успех в тогдашнем обществе и, как кажется, вызвала большие разговоры. По тогдашним литературным обычаям явились дополнения и подражания бесед, в которых мысли ее о царской власти получили дальнейшее развитие. Одно такое дополнение, составленное, как кажется, в Новгороде, соглашаясь, что государю подобает «царство объединити во благоденство и распространити его семо и овамо», говорит, что «держать все области» следует не только при помощи «воев», но и путем лучшего устройства управления, и автор предлагает царю устроить «единомысленный вселенский совет» из представителей «всяких мер всяких людей, ото всех градов и от уездов градов тех»; такой совет царю хорошо бы держать при себе «погодно» и каждый день «добре и добре», со смирением, а не высокодумием гордости, расспрашивать про всякое дело мира сего. Кроме этого «вселенского совета», царь должен иметь при себе еще особый совет «из разумных мужей, мудрых и надежных воевод», с которым ему не следует «разлучаться ни на один день». Тогда «царю будет ведомо все» и он сможет «скрепить от греха» своих воевод.

Около 1549 года было написано сочинение под заглавием: «Челобитня, государю царю Ивану Васильевичу» некоего Ивашки Пересветова. Обращаясь к царю Ивану, автор этого труда указывает, что он собрал свой труд «изо многих королевств», которым «дивились и хвалили и славили мудрые философы греческие и дохтуры латинские», и «подобает царю эти речи златом расписати и при себе держать и после себя иному государю оставить».

Основная мысль сочинения та, что царь должен быть грозен и самоуправлив и мудр без воспрашиванья чьих-либо советов, а на Руси вельможи, завладев царством, не дают бедным и беспомощным управы на сильных. Слабому человеку невозможно ни в городе жить, ни от города хоть на версту отъехать. Поэтому многие, чтоб избавиться от бед, отдаются во двор к вельможам. А Бог порабощать друг друга не велел: Бог сотворил человека самовластным и повелел ему быть «самому себе владыкой, а не рабом»… Такой сильный государь, как царь русский, должен со всего своего царства доходы брать прямо на себя, в казну, а из казны платить военным и гражданским чиновникам жалованье, чем им можно прожить «с людьми и с конями с году на год». За заслуги надо вознаграждать, к себе приближать, «жалобы позлащать» и тем сердца утешать, тогда и 20 000 воинов будут сильнее 100 000 теперешних, тогда и вельможи перестанут «неправедным собиранием богатеть, да родами считаться, да местами местничаться и тем царево воинство ослаблять». С воинством в руках царь сможет «вельмож своих всячески искушать и боярами своими тешиться, как младенцами: вельможи начнут его бояться и ни с какими злохитростями не дерзнут к нему приблизиться». Можно себе представить, как близки становились душе царя Ивана такие речи по мере роста его озлобления на бояр.

Царь Иван карал жестокой казнью всякое проявление боярско-княжеской самостоятельности – было ли это неосторожное заявление о своем высоком роде или отказ надеть маску по приказанию царя. Все бояре-княжата были обязаны дать клятвенную запись каждый за себя и друг за друга в том, что никто из них не отъедет из Москвы в чужую землю. За каждый такой отъезд, если бы он все-таки случился, обязанные записью бояре должны были вносить крупные суммы в царскую казну и отвечать перед царем, почему не доглядели за своим бежавшим свойственником.

В 1564 году царь Иван удалился в Александровскую слободу и оттуда через месяц прислал две грамоты; первая, грозная и гневная, была на имя бояр и их потаковников и обвиняла их в расхищении земли и в угнетении народа. «Царь и государь и великий князь от великия жалости сердца, – говорилось в этой грамоте, – не хотя их (т. е. боярских) многих изменных дел терпети, оставил свои государства и поехал инде вселитись, иде же его государя Бог наставит»… Другая грамота, милостивая и приветливая, была на имя всех обывателей города Москвы; в ней царь уверял народ, что опала его не касается простых людей, а только бояр, которые расхищали государственную собственность, раздавая ее своим друзьям и знакомым, а о государстве и о народе не радели, от недругов его не обороняли и сами притесняли народ. Впечатление произвели эти грамоты огромное. В Москве вся жизнь остановилась. К царю было отправлено посольство от всех людей, не исключая и бояр, которое и заявило царю, «чтобы государь государства не оставлял и волкам людей на расхищение не отдавал, избавил бы людей от рук сильных, а за государских лиходеев и изменников никто не стоит, и только пусть государь укажет, все сами их готовы истребить».

Царь Иван, как известно, согласился принять снова свои государства на условии, чтобы ему невозбранно казнить изменников опалою, смертью, лишением достояния, чтобы не было ему за это служения и печалования, т. е. просьб о милости и помиловании, ни от кого, особенно от духовенства.

Царь Иван окружил себя людьми не столь знатными, по преимуществу из старинного московского боярства и второстепенного княжья, дал широкий доступ в Думу средним и лучшим служилым людям, испоместив наиболее заслуженных городовых помещиков землей около Москвы. Этих помещиков он назвал дворянами московскими, и они составили избранный гвардейский корпус при царе, отбывали различные поручения по управлению, а закончить службу им предлагалось в высшем правительственном совете Московского государства, в Боярской Думе, в качестве думных дворян. Назначая в думу людей незнатных, царь Иван рассчитывал их голосами побороть стремления думцев из бояр-княжат к самостоятельности. При царе Иване была ограничена власть и суд наместников по городам, дано было городам и волостям право избирать самим свое начальство и судей. Таким образом в своей борьбе с княжим боярством царь явно опирался на служилых людей и средние состояния московского общества.

Для ослабления и полного подчинения себе боярства царь Иван учредил опричину. В Александровской слободе он построил себе дворец и окружил себя отрядом воинов, получивших название опричников; с их помощью начал он «перебирать» свое государство, выводя из него «измену». На свой опричный двор царь Иван отписал много земель, не считаясь с теми, кто жил на этих землях или кому они принадлежали. Затем началась перемена землевладельцев. «Вотчинников и помещиков, коим не быти в опричнине, – читаем в летописи, – царь велел из тех городов вывести и подавати земли велел в то место в иных городах». По этому повелению вотчинники и помещики целых уездов должны были переселиться в другие уезды, где указывал государь. Понятно, кого заставлял переселяться царь Иван и куда направлял переселение. В опричину он взял земли, где находилось много больших владений потомков прежних удельных князей. Многих из них Грозный сорвал с их старых родовых гнезд, где они еще чувствовали себя владетелями, и поселил подальше. Князья с верхней Оки получили земли к северу за Москвой, князья ростовские были переселены ближе к Оке. Тех из княжат, кого Грозный оставлял на старом гнезде, он брал в опричину, под свой строгий непосредственный надзор. Нечего и говорить, какой сильный удар нанесло княжатам это переселение с земель, где предки их были государями, где их все знали и почитали; они вдруг очутились на новых местах, среди населения, которое их не знало и относилось к ним равнодушно. На прежних землях у бояр-княжат были свои служилые люди, которые получали землю от них и служили у них в отрядах; Грозный обратил этих боярских служилых людей в служилых людей великого государя. После такой «переборки» целые века складывавшиеся хозяйства были разорены. Опалы и казни пресекали всякую тень сопротивления со стороны княжат. Некоторые княжеские роды были истреблены поголовно.

Опричина и все связанные с ней меры подорвали могущество княжого боярства. Преследуя право отъезда бояр, Грозный низводил бояр-княжат в положение простых подданных; лишая княжат права держать от себя служилых людей, царь отнимал у бояр вооруженную силу и указывал, что военную службу можно нести только под самим государем, и бояре-княжата такие же его, царевы, слуги, как все служилые люди; сажая в Боярскую Думу людей незнатных, царь Иван ослаблял силу княжого боярства в правительстве, а мерами опричины лишал бояр-княжат власти и значения на местах и разорял их благосостояние; жестокими казнями царь Иван истребил фамилии знатнейших княжат. После царя Ивана княжатам стало невозможно оправиться и вернуть себе прежнюю силу даже в такую благоприятную для этого рода начинаний пору, как Смутное время. Не удалось им это прежде всего потому, что против боярства был и народ. Но, карая жестокими казнями всякое, даже кажущееся противоречие царской власти, царь Иван по внешности ничего не изменил в государственном устройстве. По-прежнему Боярская Дума и при нем и при его наследниках стояла во главе управления, суда и законодательства в Московском государстве, только эта Дума бояр все более и более оказывалась в подчинении царской власти и, благодаря мерам опричины, не могла ставить себя рядом с царем, как обязательный для государя совет, чего так хотели достичь и утвердить в строе Московского государства бояре-княжата XV и начала XVI века. И при царе Иване и долго после него путь в Думу открыт широко для знатного боярства, но рядом с ним и тоже по назначению государя являются заседать в Думе иногда совсем незнатные думные дворяне и дьяки. Знатному человеку царь Иван считал себя обязанным послать «сказать думу», когда к тому время подходило, но этот знатный думец стал теперь таким же слугой государевым, каким был и заседавший вместе с знатным человеком любой из думных дворян.

После смерти бездетного наследника царя Ивана наступило тяжелое безгосударное время, «великая разруха Московского государства». За время смуты московские люди многое увидели и почувствовали не так, как привыкли видеть и чувствовать прежде. «В эти тяжелые годы, – говорит В.О. Ключевский, – люди Московского государства не раз были призываемы выбирать себе государя; в иные годы государство оставалось совсем без государя, и общество было предоставлено самому себе… Прежде государство мыслилось в народном сознании только при наличности государя, воплощалось в его лице и поглощалось им. В Смуту, когда временами не бывало государя или не знали, кто он, неразделимые прежде понятия стали разделяться сами собой… Прежде из-за государя не замечали государства и народа и скорее могли представить себе государя без народа, чем государство без государя, так теперь опытом убедились, что государство, по крайней мере некоторое время, может быть без государя, но ни государь ни государство не могут обойтись без народа»… Земские соборы из выборных от всей земли избирают государей. Сами государи признают, что без Земского Собора не может состояться избрание царя. Автор одной хроники о Смутном времени рассказывает, как царь Василий встретил ворвавшихся к нему мятежников: «Если вы убить меня хотите, я готов умереть, но если вы хотите свести меня с престола и царства, то не имеете права это сделать, дондеже не снидутся вси большие бояре и всех чинов люди да и аз с ними (так обозначил царь Василий Земский Собор). И как вся земля совет положит, так и аз готов по тому совету творити». По наказу царя Василия его послы в Польше должны были говорить, что московский народ имел право «осудить истинным судом» и казнить за злые богомерзкие дела такого царя, каким был Лжедимитрий. Послы говорили и больше: они доказывали панам, что теперь, хотя бы явился и прямой прирожденный государь, царевич Димитрий, но, если его на государство не похотят, ему силой нельзя быть на государстве.

Тогда же у представителей различных слоев общества появляются первые планы государственного устройства, основанного на политическом договоре государя с подданными. Есть основания думать, что бояре хотели ограничить царя Бориса. Царь Василий дает «запись» и присягает в Успенском соборе, целуя крест: 1) никого не предавать смертной казни без законного суда, не осудя истинным судом с бояры; 2) не отбирать имущества у родственников виновного, если они не были участниками преступления; 3) не слушать ложных доносов. Никаких основ нового государственного устройства эта запись царя Василия не содержит; самое большее, что в ней можно видеть, это разве только некоторую попытку создать обеспечение личной и имущественной неприкосновенности подданных. В этом смысле удельному взгляду на подвластных государю, как на его безответных рабов и холопов, ставилось записью царя Василия первое ограничение, требовавшее обращения власти с подданными не на основе гнева или милости государя, а на почве закона, определяющего взаимоотношение сторон.

Когда в Москве зашла речь об избрании в цари королевича Владислава, то ему предложено было дать подданным за крестным целованием запись более распространенную. Королевич, принимая московское государствование, должен обещать, кроме охраны и обережения православия, не нарушать личных и имущественных прав подданных, не вводить новых налогов без согласия Боярской Думы и не издавать без Совета всея земли новых законов. Таким образом мысль о необходимости обеспечения в законе известных гражданских прав, высказанная в записи царя Василия, дополняется здесь мыслью об участии народного представительства в законодательстве и управлении страной. Королевичу Владиславу быть на московском и всея Руси престоле не пришлось. Земский Собор, собравшийся при войске князя Д.М. Пожарского, взял правление страной в свои руки и постановил, что избрание царя, и непременно из прирожденных русских, должно совершиться только тогда, когда страна будет очищена от иноземных врагов и «своих воров», а пока вручил правительство воеводам земского ополчения, оставив за собой право сменить этих начальников в случае их негодности или неспособности.

Есть известия, что новый, избранный единодушным советом всея земли царь Михаил вступил на престол с ограниченною властью. Повесть о Смутном времени, составленная в Пскове, рассказывает, что бояре, сажая царя Михаила на царство, заставили его целовать крест на том, чтобы ему не казнить смертью за преступления людей боярских родов, а только наказывать заточением. По другому известию, «запись» царя Михаила состояла в том, чтобы быть царю «нежестоким и непальчивым, без суда и без вины никого не казнить ни за что и мыслить о всяких делах с боярами и думными людьми собча, а без их ведома тайно и явно никаких дел не делать». Подкрестная запись царя Михаила неизвестна в подлиннике, незаметна она и в тогдашних официальных документах. Известия о ней выражают, может быть, не столько факт существования ее, сколько желание современников, чтобы такая запись была. Таким образом в начале XVII века и политическая мысль и государственная практика под влиянием событий Смутного времени допускали известную возможность ограничения царской власти в смысле обязательного сотрудничества рядом с нею Боярской Думы и Земского Собора. При царе Михаиле в первые годы его царствования Земский Собор из выборных от населения, вместе с царем и Боярской Думой, составлял правительство Московского государства. Но установилось такое правительство в силу простого житейского удобства или необходимости, никаким законом утверждено не было и так же легко исчезло из жизни, как и появилось.

В Смутное время особенно заметно выдвинулось политическое значение средних служилых людей и посадского населения торговых городов. Эти слои населения не дали развиться попыткам знатного боярства захватить власть в стране, они с Мининым и Пожарским во главе очистили страну от иноземного нашествия и от «своих воров», они избрали нового царя из семьи старинного московского, но не княжеского боярства и посредством земских соборов заботливо поддерживали власть и значение своего избранника от покушений со стороны княжого боярства захватить в свои руки молодого царя и правительство. Цари новой династии Михаил Федорович и Алексей Михайлович открыли широкий доступ в правительство людям незнатным, службу и заслугу ставили выше знатности происхождения, провели обеспечение землей средних служилых людей, обеспечили целым рядом мер городскому торгово-промышленному классу исключительное занятие торгом и промыслами. Все это тесно связывало интересы средних людей с царем и заставляло их стоять за самодержавную власть, как она складывалась. Обессиленное мерами Грозного и Смутой княжое боярство, потерявшее многих самых знатных своих представителей, вынуждено было склониться перед силой, и в XVII веке мы не знаем каких-либо действительных попыток со стороны княжого боярства вернуть свое прежнее значение.

О царе Алексей Михайлович Котошихин рассказывает, как о государе, который «наивысше пишется самодержцем и государство свое правит по своей воле». Начать ли войну или заключить мир, вступить в союз, даже уступить часть земли государства, – все это, по Котошихину, в воле царя Алексея: «что хочет, то учинити может… и всякия великия и малыя дела своего государства учиняет по своей мысли, а с бояры и с думными людьми спрашивается о том мало». Пришлось бы на слово верить Котошихину, если бы не сохранилось документальных свидетельств о том, что царь Алексей без Думы не провел ни одного важного дела, а такие дела, как издание Уложения и присоединение Малороссии, провел через Земский Собор, как провел через церковный собор с участием восточных святителей и своих бояр всю распрю свою с патриархом Никоном и все дела по расколу церкви, вызванному необдуманным и торопливо проведенным исправлением церковных книг и обрядов. Именно царь Алексей, быть может, даже больше других наших царей, работал вместе с боярами по управлению страной. Он готовился к заседаниям Думы, составлял конспекты того, что говорить, обозначая, в чем уступить, на чем настоять.

Царь Алексей так же, как и царь Иван, может наградить кого хочет чином думца, деньгами и поместьями, но родовой чести дать никому не может. Князя Хованского царь Алексей величает дураком в глаза, а боярином в Думу его назначает.

По внешнему виду государственное устройство и при царе Алексее остается таким, каким оно было до опричины и Смуты, но по существу это далеко не прежнее устройство с его явно выраженным аристократическим характером; рядом с родовитым боярством в правительстве становится заметно больше людей худородных; эти новые люди занимают высокие места по милости государевой, по его государскому жалованию за свои заслуги, а не за свое знатное происхождение; знатному человеку теперь тоже приходится для занятия высокого места в правительстве рассчитывать больше на свои заслуги и милость государя, а не на свое прирожденное право. Государственная власть царей новой династии все более приближается к тому идеалу «самодержства», который был провозглашен Грозным.

Но и при новых царях верховная власть царя-самодержца не только допускала обязательное при ней сотрудничество Боярской Думы и Земского Собора, но и делилась в лицах, допускала разделение своих прав между двумя и более лицами. Если не считать за разделение верховной власти случай назначения Грозным в великие князья всея Руси касимовского царя Симеона, причем сам Грозный наименовал себя Иванцом князем московским, первым таким случаем будет единовременное господство великого государя царя и самодержца всея Руси Михаила Федоровича и его отца, святейшего великого государя патриарха Филарета.

Как было считать отца-патриарха: подданным сыну-царю или нет? По «отечеству», конечно, не подданным, а если он не подданный, то, значит, по крайней мере такой же, как и сын, государь. И мы видим, что патриарх Филарет именуется великим государем, забирает в свои руки все управление государством и правит им вместе с сыном, рядом с ним, нисколько не прячась за его царское величие, но и не ставя авторитет царя-сына выше своего патриаршего великогосударского достоинства. Такое положение дела задавало немалую работу московским юристам, так как практического разрешения вопроса требовала сама жизнь. Как было, например, решить спор о том, чье место выше – боярина ли, посланного для встречи иноземного посла от имени великого государя царя, или боярина от великого государя патриарха? Решение было таково: «Каков он, государь, таков и отец его государев, великий государь святейший патриарх, и их государское величество нераздельно». Значит, оба государя не только одинаковы, как носители власти, но и нераздельны, когда их все-таки двое! Все это темно, запутано и, конечно, не решало вопроса существования при великом государе царе другого великого государя, который «таков же», как и самодержец.

При царе Алексее Михайловиче раздвоение власти повторилось, когда патриарх Никон также титуловался великим государем и развивал свою мысль о преимуществе своей духовной власти перед светской властью царя. Наконец раздвоение самодержавной власти наиболее резко обозначилось после смерти царя Федора Алексеевича, когда на московский престол выбрали двух царей – Ивана и Петра, управляло же государством третье лицо – царевна Софья с титулом самодержицы. Когда венецианцы осторожно спросили русского посланника Волкова, как же это служат их царским величествам подданные их, таким превысоким и славным персонам государским? – то Волков ответил, что подданные всех трех персон вместе повеления исполняют.

Для человека XVII века слово «самодержавие» продолжало обозначать внешнюю независимость государя и страны, и только намеками у отдельных лиц проскальзывает мысль о соединении с «самодержавием» полноты прав верховной власти и самостоятельности государя во внутренних отношениях. Если Котошихин и замечает о царе Михаиле, что он, «хоть самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делать ничего», как бы придавая слову «самодержавие» значение неограниченного проявления власти, то протопоп Аввакум знает это слово только в его исконном значении: «У нас Божиею милостью самодержство, к нам приезжайте учиться православию, вы, данники турецкого султана» – так колол он глаза греческому духовенству, ставя грекам тех времен на вид их зависимость от турецкого султана и подчеркивая словом «самодержство» независимость Москвы.

«Самодержавие» в его новом смысле абсолютной власти воплощается в русской жизни лишь в XVIII веке, в лице Петра Великого.

Имя государево стояло необыкновенно высоко в сознании русских людей XV–XVII веков. Власть и воля государя над каждым из подданных признавалась неограниченной, и известное противодействие царской воле создавалось только тогда, когда носитель царской власти «нарушал» обычаи. На этой почве возникло первое неудовольствие в народе Лжедимитрием; во времена царя Алексея и после него на сходных основаниях возникло так называемое раскольничье движение.

Иностранцы дивились благоговейной покорности, с которой подданные московского государя относились к его повелениям. Иностранцам русские люди тех времен говорили, что воля государева – воля Божья, и государь – исполнитель Божией воли. Когда иностранцы спрашивали московских людей о каком-нибудь деле, касающемся государя, войны, мира и т. п., то получали затверженный ответ: «про то знает Бог да великий государь», или: «один великий государь знает все»; «что мы имеем, чем пользуемся, успехи в наших предприятиях, здоровье, – все это имеем мы по милости государя»; по словам иностранцев, никто в Московском государстве не считал себя полным хозяином своего имущества, но все смотрели на себя и на все свое, как на полную собственность государя. Если среди беседы упоминалось имя государя и кто-нибудь из присутствующих не снимал при этом шапки, ему тотчас же напоминали эту обязанность. В день именин царя никто не работал. В челобитных царю все писались уменьшительными именами, знатнейшие бояре называли себя холопами, все прочие – сиротами и рабами.

Самое жилище государя, его дворец, отражало на себе величие царского имени. «Честь государева двора» охранялась с благоговейной строгостью. Не только к крыльцу царского дворца, но даже ко двору нельзя было подъехать. Одни лишь высшие сановники – бояре, окольничие, думные и ближние люди имели право сходить с лошадей в расстоянии нескольких сажен от дворца. Люди младших чинов сходили с лошадей далеко от дворца, возле Ивановской колокольни, и во дворец шли пешком, несмотря ни на какую погоду. Наконец люди нечиновные, всякие подьячие, купцы, посадские люди, не смели въезжать в самый Кремль и должны были входить пешком. У тогдашних людей было в обычае еще издали, завидя царское жилище, снимать шапку, «воздаючи честь» государеву дому. Без шапки русский человек тех времен и подходил ко дворцу и проходил мимо его. Свободно входить во дворец могли только служилые и дворовые, т. е. придворные чины, но и для них были установлены границы, строго определенные для каждого чина.

Бояре, окольничие, думные и ближние люди могли входить даже на «верх», т. е. в жилые покои государя. Здесь, по обыкновению, они собирались всякий день в «передней» и ожидали царского выхода из внутренних покоев. Ближние бояре, «уждав время», входили даже в «комнату», т. е. в кабинет государя. Стольники, стряпчие, дворяне, стрелецкие полковники и головы, дьяки и иные служилые чины собирались обыкновенно на Постельном крыльце: это было единственное место во дворце, куда они могли приходить во всякое время. Здесь они стояли и дожидались, не потребуется ли их служба государю. В лютые морозы и летний зной простаивали они тут часами, забегая ненадолго согреться или отдохнуть в одну из ближних к крыльцу палат, да и тут для каждого чина была назначена особая палата. Людям совсем низших чинов не разрешалось быть даже и на Постельном крыльце. Вообще дозволение входить в ту или иную палату дворца считалось знаком особой милости, о которой бьют государю челом.

Величественность и пышность царского дворца выказывались с особым блеском в дни торжественных празднований и приема иностранных послов. В такие дни дворец сиял и горел золотом парадных кафтанов и украшений, пестротой цветных одежд, блеском оружия царской стражи, одетой в особые пышные кафтаны. Зрелище встречи посла производило большое впечатление своей изысканной церемонностью, созданной с одной целью – хранить и высоко нести честь имени государева.

Еще далеко от столицы, с первых шагов на почве Московского государства, посол начинал чувствовать вокруг себя, на людях, которых он встречал, могущественное обаяние царской власти: все разговоры, поступки, действия окружавших посла лиц сводились к одному – беречь честь имени государева.

Подъезжая к московским пределам с запада, посол отправлял в ближайший московский город известить о себе наместника или воеводу. Посол объявлял, какого он звания, как велика его свита и каким он облечен достоинством. Наместник, получив извещение посла, тотчас же посылал известие о посольстве в Москву, к государю, а навстречу послу отправлял более или менее значительного человека с приличной свитой, смотря по званию посла и важности того государя, от которого он шел. Этот посланный, в свою очередь, посылал с дороги кого-нибудь из своей свиты объявить послу, что навстречу ему идет «большой» человек, который ждет посла на таком-то месте. Там «большой» человек встречал посла, стоя со свитой посреди дороги, и ни на шаг не сторонился, так что послы при проезде мимо него должны были сворачивать с дороги. Зимой, когда такой проезд был не очень удобен, подле дороги расчищали снег, чтобы дать послу возможность проехать мимо, не завязнув в снегу.

Сошедшись, обе стороны, прежде чем начать приветствия, сходили с лошадей или из экипажей. Посла просили сделать это ранее, и отговориться от этой церемонии было невозможно, потому что, как объясняли встречавшие, ни говорить ни слушать, что говорят от имени государя, нельзя иначе как стоя. При этом, оберегая честь своего государя, московский «большой» человек тщательно наблюдал, чтобы не сойти с лошади первым. Из-за этого возникали иногда большие недоразумения и споры с послом. Когда все спешивались, «большой» человек подходил к послу с открытой головой и в длинной речи извещал его, что он послан наместником великого государя проводить посла до такого-то города и спросить его, благополучно ли он ехал. Где случалось в этой речи упоминать имя царя, «большой» человек произносил его титул с перечислением главнейших княжеств. Затем «большой» человек протягивал послу руку и, дождавшись, когда тот обнажит голову, спрашивал его уже от себя, благополучно ли посол доехал.

Затем, сев на лошадей или в экипажи, посол со свитой объезжали «большого» человека, стоявшего на дороги. Пока мимо него проезжала многочисленная свита посла, «большой» человек справлялся об имени каждого человека из свиты, его занятии, месте родины, именах его родителей и т. д. – все это подробно записывалось и тотчас же, при особом донесении, отправлялось в Москву. Поезд посла длинной узкой лентой вытягивался по дороге. За послом и его свитой, на некотором от них расстоянии, ехал сам «большой» человек со своими спутниками и во все глаза смотрел, чтобы никто из иностранцев не отставал от своих, чтобы никто из встречных ее смел приближаться к посольскому поезду.

Ехало посольство обыкновенно очень медленно, ожидая ответа и распоряжений из Москвы. Медленность эта иногда выводила иностранцев из терпения, и они начинали крупные объяснения с «большим» человеком вплоть до угроз разбить ему голову, но тот отмалчивался, обещал ускорить, но ничего не делал. Бывали случаи, что послу приходилось на пути от границы до первого большого города, иногда всего на расстоянии 20 верст, заночевывать в пути дня по два, по три.

В первом большом пограничном городе, в Смоленске или Новгороде, смотря по пути, который выбрало посольство, посла встречали пристава из Москвы; они и провожали посольство до столицы. Съестные припасы доставлялись для посольства вместе с приставами из Москвы и следовали за посольством. Это была не лишняя предосторожность даже и помимо забот о гостеприимстве: дорога проходила по стране настолько пустынной, что достать съестной запас на местах остановок было иногда невозможно, к тому же и останавливаться приходилось часто среди поля.

В полумиле от Москвы послу объявляли, что в таком-то месте ждут его важные люди от самого государя, что пред ними всем нужно сойти с лошадей или вылезти из экипажа. Московские придворные, выехавшие навстречу послу, старались более всего повести дело так, чтобы посол первый обнажил голову, первый вышел из экипажа: это значило оберегать честь государя. Послы, особенно польские, знавшие, какое значение придавали в Москве этим церемониям, принимали подобные же меры со своей стороны по отношению к встречавшим, и оттого при встречах происходили бесконечные, часто шумные ссоры.

Окончив церемонные приветствия, обе стороны садились на лошадей или в экипажи, причем вся ловкость московских придворных устремлялась на то, чтобы прежде посла надеть шапку, первым вскочить на лошадь. Иногда, чтобы вернее успеть в этом, прибегали к хитростям – подавали, например, послу очень горячую лошадь, так что он не сразу успевал сесть на коня.

Наконец все было готово, и начинался торжественный въезд посла в Москву. Посольство выступало в сопровождении многочисленного московского почетного конвоя. По мере приближения к городу его встречали один за другим отряды всадников в богатых одеждах разных цветов; они выстраивались по обеим сторонам дороги, по которой двигалось посольство. Последний отряд, встречавший посольство у въезда в город, был самый великолепный: это были «жильцы» – отряд избранных служилых людей, телохранителей государя, на белых лошадях, одетые все в красные кафтаны с особым украшением, вроде серебристых крыльев, на спине. Здесь же встречали посольство сановные бояре. Чтобы обе стороны могли прибыть сюда одновременно, пред посольством взад и вперед скакали гонцы с приказами то ускорить шествие, то замедлить, даже остановить. Посольский поезд двигался поэтому очень медленно: в 1664 году английское посольство, вступая в Москву, трехверстное расстояние должно было ехать около восьми часов. При встрече с боярами повторялись те же церемонии, что и при встрече с придворными чинами, а затем посол вместе с боярами перемещался в экипаж – богатую раззолоченную карету, высланную из дворца.

При въезде в город посольская и московская музыка, не прерывавшаяся с начала шествия, начинала играть громче. По обе стороны улиц, по которым двигалось шествие, стояли рядами стрельцы в парадных кафтанах. За стрельцами толпился народ, во множестве высыпавший из домов; кровли домов, колокольни, заборы, – все было усеяно любопытными. Народу даже приказывали быть при встрече и непременно в праздничных нарядах, чтобы поразить иностранцев многолюдством населения и зажиточностью московских людей. В городе запирали лавки, торговцев и покупателей гнали с рынка, ремесленники должны были бросать свои занятия – все шли на улицу любоваться пышным шествием, а послов удивлять собой, своим скопищем и пестротой.

При царе Алексее Михайловиче для житья иноземным послам был построен особый дом с обширным двором и пристройками, вмещавшими в себе до 1500 человек.

Во все время пребывания послов в Москве их окружали самым бдительным надзором. При дверях посольского дома ставились караульщики. Выходить со двора иностранцам разрешалось лишь в особых случаях, да и то не иначе как в сопровождении караульщиков. Точно так же никому нельзя было, не навлекая на себя подозрения, приходить к послу и говорить с ним. Письма, присылавшиеся из-за границы послам в Москву, вскрывались, прочитывались и уничтожались. Немудрено, что все иностранцы, ездившие в Москву послами, жаловались на дурное обращение с ними, на стеснения, которым они подвергались, на подозрительное обращение с ними, приличное более в отношении к пленникам, а не к послам, представителям дружественного государства.

К концу XVII века эти меры предосторожности были, впрочем, значительно ослаблены, и после первой аудиенции у государя послы могли ходить всюду даже без провожатых.

В первые дни по прибытии посольства в Москву, пока наводились разные справки и шли рассуждения о приеме послов у государя, послы отдыхали. Иногда этот отдых затягивался, и тогда посол настойчиво просил ускорить день приема у государя. После многих проволочек послу наконец объявляли решительный срок. Накануне назначенного дня пристава несколько раз приходили к послу осведомляться, готов ли он предстать пред светлые очи государевы, и внушали ему, какое это «великое дело».

Утром на другой день те же пристава являлись к послу. В сенях посольского дома они надевали принесенные с собой богатые парчовые кафтаны, которые выдавались им на этот случай из казны, входили к послу и объявляли, что едут бояре, которые введут посла к государю. Послу внушалось, что он должен встретить государевых бояр на крыльце. Бояре, подъехав к посольскому дому, сходили с коней, но не входили в дом, а ждали выхода посла, стараясь сделать так, чтобы посол дальше вышел к ним навстречу. Сев на коней или в экипажи, присланные от царя, посол с боярами отправлялся в Кремль через Спасские ворота. Шествие, как и при въезде в Москву, двигалось между рядами стрельцов, выстраивавшихся по обе стороны улицы. Шли медленно, постоянно пересылаясь с дворцом: по московскому церемониалу посла ввести во дворец надо было именно в ту минуту, когда царь садился на престол. Толпы народа по-прежнему наполняли улицы и площади на пути шествия. В Кремле поезд посла встречали служилые люди разных чинов, одетые в богатые кафтаны, тоже выданные из казны, и сопровождали шествие до дворца.

Далеко не доезжая до крыльца, все сходили с коней, вылезали из экипажей и шли пешком. Подле крыльца у послов и у людей их свиты отбирали оружие, с которым никто не смел являться перед государем.

Передние палаты, которые проходил посол, были наполнены князьями, боярами, важнейшими придворными людьми, разодетыми в богатейшие кафтаны; на головах у всех находившихся здесь сановников красовались высокие шапки, так называемые горлатные, «похожие на башни», по выражению одного посла, и вошедшие в моду около половины XVII века.

При входе посла в палату, где находился сам царь, бояре, сидевшие по лавкам в горлатных шапках, вставали и снимали их. Государь сидел на возвышенном месте, на престоле, по правую сторону которого на стене висел образ Спасителя, а над головой образ Божией Матери. Престол помещался в углу, между двумя окнами. По правую сторону, на пирамидальной подставке из чеканного серебра, находилась держава из массивного золота. По обеим сторонам около престола стояли четыре рынды – телохранители, в белых одеждах, с серебряными топорами на плечах. Государь сидел на троне в полном царском облачении. Возле трона на скамье стояла вызолоченная лохань с рукомойником, покрытым полотенцем. Эта лохань неприятно поражала и раздражала послов, так как они знали, что в ней государь моет руки после целования у него послами руки.

Как только посол входил в приемную палату, думный дьяк или один из первостепенных бояр докладывал о нем государю. Став против престола, посол передавал письмо и грамоту от своего государя, при имени которого царь вставал и спускался с верхней ступени престола.

Когда оканчивались первые приветствия, царь осведомлялся о здравии своего брата-государя, приславшего к нему посла, и, пока посол отвечал, садился на прежнее место. Потом, по приглашению дьяка, посол подходил к престолу и целовал руку государя, а царь спрашивал посла, благополучно ли он доехал. Затем, поклонившись сперва царю, а потом на обе стороны князьям и боярам, посол, по приглашению дьяка, садился на скамью, которую ставили против государя. Меж тем к руке государя подходили один за другим лица свиты посла, а затем думный дьяк подносил царю подарки, которые привез посол.

После этого посла отводили в другую палату, где он обсуждал с думными людьми дела, касавшиеся его посольства.

Пока посол рассуждал с боярами, во дворце готовили обед. При входе посла в столовую палату все приглашенные, сидевшие по своим местам, вставали и отвешивали послу низкий поклон; посол тоже отвечал поклоном и садился на место, указанное ему государем. Парадный обед продолжался очень долго и проходил чрезвычайно церемонно. В конце обеда царь вставал и, взяв кубок вина, выпивал его за здоровье государя, приславшего посла. Здравицы самого царя пили все время обеда, сопровождая возглашение их поклонами.

Так церемонно принимал московский государь приходивших к нему послов от различных европейских государей. Прием послам татарским был гораздо проще: меньше делали приготовлений для приема этих послов, а от них требовали больше знаков уважения и почтения. От посла крымского хана требовалось, чтобы он, благодаря за приветствие царя, выражавшееся в вопросе, хорошо ли посол ехал, становился на колени и снимал колпак. К царскому обеду тоже приглашали далеко не всякого крымского посла: бывали ведь из Крыма такие послы, которые только за тем и приезжали, чтобы получить царские подарки – золотые и серебряные сосуды и богатые шубы. Такие послы-промышленники обыкновенно не возвращали посуду, в которой им приносили на подворье кушанье с царского стола. Чтобы не убыточиться очень на таких невежд, московские гофмаршалы заказали в Англии много медной и латунной посуды, сделанной так, как было принято делать золотую и серебряную, и посылали кушанье разным крымским и персидским дипломатам в этой посуде: убыток был не велик, если иной азиат и не возвращал дешевую утварь.

Так свысока обращалось московское правительство с восточными послами, но своим послам требовало от восточных владык особого уважения. Крымский хан должен был принимать московских послов так, как он принимал послов турецкого султана, которому считался данником и подручником.

В сношениях с иностранцами тогдашние русские люди даже самых мелких чинов строго берегли честь государева имени. Рассказывают такой случай. Был в Москве обычай оказывать иностранным послам внимание, посылая им в дар часть добычи с царской охоты. Приехал раз от государя к литовским послам царский псарь и привез им зайцев. Послы угостили псаря вином, но ничего ему не подарили. Тогда пристава при посольстве спросили послов, – зачем они за государское жалованье псаря ничем не одарили? Послы, извинившись незнанием обычая, послали псарю четыре золотых от себя и два от свиты. Посланный их сказал псарю: «Послы тебя жалуют, а посольские дворяне челом бьют!» Псарь взял два золотых от свиты, а четырех от послов не взял: ему показалось несовместимым с его достоинством царского псаря, посланного от государя с почетным даром, принимать чье бы то ни было пожалованье; вот если «челом бьют» – это другое дело, можно взять.

Раз в Дании русские послы поднесли королю дары от своего государя. Датский король отдарил. Но послам показалось, что королевские дары малоценнее тех даров, какие они поднесли королю от имени великого государя. Московский посол, князь Семен Ромодановский, нашел это неладным и не постеснялся вернуть королевские дары обратно, сказав, что эти дары и половины не стоят того, что стоят дары царские, да и царь не так жаловал датских послов, когда они были в Москве. Датские придворные ответили капризному московскому послу, что король пожаловал его, посла, не в торговлю: что у него случилось, тем и пожаловал. Но московский посол ответил: «Я привез королю дары великие, делающие ему честь великую, чтобы и со стороны было пригоже взглянуть, а не в торговлю, и мы в королевском жаловании не корысти хотим!» По мнению посла, отдарок должен равняться подарку, а иначе меньший отдарок ронял лицо одаренного, т. е. посла и пославшего его великого государя.

Так строго, чинно и порядливо хранилась в Московской Руси честь государева имени. Придворный обиход был преисполнен необычайными, крайне сложными и запутанными церемониями. Каждый выход царя, каждое движение происходило по особым правилам, которым все должны были подчиняться. Не в этих церемониях, конечно, была честь государя всея Руси, тогдашние люди этими церемониями хотели только наглядно эту честь выразить, особенно перед иноземцами, и поэтому тщательное соблюдение церемоний ставилось в особую государственную заслугу. Старинного русского посла, например, никак нельзя было уломать отступить хоть немного от выработанного веками церемониала бережения государева имени. Русский посол скорее, бывало, откажется исполнить то дело, за которым прислан, оборвет все переговоры и уедет домой, не отдохнув, рискуя потерять голову за неисполненное поручение, но ни за что не согласится, чтобы иностранный монарх, хотя бы даже император Священной Римской империи, ответил на приветствие его послом во время торжественного приема от имени великого государя сидя или со шляпой на голове.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России», т. XIII; В.О. Ключевский «Боярская Дума в древней Руси»; его же «Курс русской истории», чч. II и III; его же «Сказания иностранцев о Московском государстве»; М.А. Дьяконов «Власть московских государей»; его же «Очерки общественного и государственного строя древней Руси»; В.И. Сергеевич «Лекции и исследования по древней истории русского права»; его же «Русские юридические древности», т. II; П.Н. Милюков «Очерки по истории русской культуры», ч. III; В. Савва «Московские цари и византийские василевсы»; В. Малинин «Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания»; В. Дружинин и М. Дьяконов «Беседа преподобных Сергия и Германа валаамских чудотворцев»; В.Ф. Ржига «Сочинения И.С. Пересветова»; П. Хрущов. «Исследование о сочинениях Иосифа Санина, преп. игумена Волоцкого»; А.С. Архангельский «Нил Сорский и Вассиан Патрикеев»; Н. Устрялов «Сказания князя Курбского»; Е. Белов «Об историческом значении русского боярства до конца XVII в.»; Н. Каптерев «Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях»; И. Забелин «Домашний быт русских царей».

Со времени крещения Русской земли во главе управления русской церковью стоял митрополит, подведомственный константинопольскому патриарху, а вся русская митрополия считалась одной из епархий константинопольского патриархата. По церковным правилам избирать митрополита должны были бы епископы той области, для которой он предназначался, и патриарху надо было бы только утверждать его. Но в Русской земле не было архиереев в дни принятия ею крещения, а потому первые иерархи на Руси были назначены константинопольским патриархом. Эту временную необходимость патриархи обратили в закон. Русская митрополия, как новая, стояла в патриаршем списке на 61 месте, и на соборе в Константинополе русский митрополит занимал последнее место. При назначении русских митрополитов патриархи обязывали их твердо сохранять правила, принятые византийской церковью, и не допускать в своей митрополии никаких нововведений. Митрополиты, в свою очередь, обязывали к тому же поставляемых ими архиереев. В Константинополе старались предупреждать всякие попытки к избранию митрополита на Русь из русских и всегда спешили при первой вести о кончине русского митрополита назначить грека, хорошо известного патриарху.

Первый митрополит из русских, поставленный независимо от патриарха, был Иларион. Это произошло при великом князе Ярославе во время его войны с греками. Потом уже, когда был заключен мир, у патриарха было испрошено утверждение Илариона в сан. Великие князья, чувствовавшие себя особенно сильными, требовали у патриарха, чтобы он назначал митрополита не иначе, как снесясь с великим князем. Но известно, какие смуты господствовали среди князей киевских времен и как часто великое княжение переходило от одного к другому иногда с нарушением всяких прав. Поэтому притязания великих князей киевских времен на влияние в деле избрания митрополитов были редки и случайны. Но они становятся более часты, когда, с перенесением средоточия русской жизни с киевского юга на суздальский север, изменился самый характер княжеской власти и в то же время южная Россия частью вошла в состав Литовского великого княжества, частью попала в руки Польши. Русский митрополит переселился на север, сначала в город Владимир на Клязьме, а потом в Москву, к сильнейшему из всех удельных князей, великому князю московскому. С этого времени литовские великие князья начинают хлопотать в Константинополе об отдельном митрополите для своих русских областей, считая, что живущий в Москве русский митрополит через подчиненное ему духовенство может оказывать влияние на подданных литовского великого князя, а при постоянной борьбе Москвы с Литвой это влияние могло быть очень не на руку литовскому государю.

В Константинополе сначала отказывали в этом, а потом, под давлением угроз со стороны литовского правительства, начавшего переговоры с Римом, греки уступили. Тогда и являются особые митрополиты в Галиции с 1303 года и в Литве с 1316 года. В 1370-х годах митрополитами были Алексей в Москве, Киприан в Литве и Антоний в Галиции, принадлежавшей тогда Польше. Но греки, считая, что через одного человека легче влиять на дела русской церкви, пользуются всякой возможностью, чтобы восстановить единство русской митрополии. В 1408 году великий князь литовский Витовт настаивал на посвящении отдельного митрополита в Литву и указывал на греческого епископа Феодосия, как на желательное для него лицо. Но в Константинополе посвятили в митрополиты для всей Руси Фотия, тоже грека. Митрополит Фотий стал жить в Москве. Недовольный таким исходом дела, Витовт принялся хлопотать, чтобы митрополитом в Литву был назначен Григорий Цамбвлак, но патриарх отказался исполнить просьбу Витовта. Тогда Витовт заставил русских епископов Литвы избрать митрополитом Григория без всякого сношения с патриархом. Московский и всея Руси митрополит отлучил тогда Григория и избравших его архиереев от церкви и запретил иметь с ними какое бы то ни было общение, даже в пище. В своих посланиях митрополит Фотий проводил неуклонно одну мысль: единственный источник истинной веры есть константинопольская церковь, изливающая свет веры на Русь через одного митрополита, которому обязаны повиноваться князья, епископы, духовенство и народ.

Но вот, в поисках защиты от турок, все более и более теснивших Византию, греческое правительство и духовенство начала XV века вошли в тесное сношение с Римом и возбудили вопрос о соединении церквей восточной и западной. В 1439 году в городе Флоренции был созван собор, которому и было поставлено задачей установить соединение церквей. Только что назначенный из Константинополя русский митрополит Исидор, побыв немного в Москве, начал собираться во Флоренцию к тем самым «нечестивым латинянам», пребывание и всякое общение с которыми сами греки учили русских считать грехом. Исидор на соборе подписал соглашение о соединении церквей. С этим он вернулся в Москву, но его здесь встретили сурово, и Исидор принужден был бежать в Рим.

Этот случай послужил предлогом для московского правительства порвать всякую зависимость русского духовенства от Константинополя. Патриархи, разделявшие флорентийское соглашение, не были признаны в Москве. По повелению великого князя, собор великорусских иерархов избрал в митрополиты всея Руси рязанского епископа Иону. Патриарху было сообщено об этом особой грамотой, где говорилось, что избрание совершилось «не из дерзости или гордости, а по нужде», испрашивалось патриаршее благословение новому митрополиту, но настоятельно давалось понять патриарху, что в Москве намерены и впредь поступать в вопросе избрания митрополитов так же. Видя настойчивость и решимость московского правительства, патриарх, после некоторых колебаний, пошел на уступки и в 1448 году дал русским епископам право поставлять митрополита из своей среды и признал его первым после патриархов.

Одновременно с избранием великорусскими архиереями в митрополиты св. Ионы, в Литве утвердился митрополитом некто Григорий Болгарин, поставленный патриархом, признававшим флорентийское соглашение. Впоследствии митрополит Григорий отрекся от этого соглашения и открыл собою непрерывный ряд митрополитов южнорусских, имевших кафедру в Киеве.

Взятие Константинополя турками (1453) произвело сильное впечатление на Руси. Митрополит Иона в своем послании о падении «богохранимого града» причиной этого бедственного несчастия назвал то, что греки не соблюдали благочестия, и за это Господь покарал их. Москва, которая в это время заканчивала объединение в своих пределах всей Великороссии, оказалась единственным на свете независимым православным царством, да еще победившим мусульман, свергнувшим татарское иго, в то время как мусульмане-турки овладели православной Византией. Московский великий князь сделался как бы наследником власти и значения византийских императоров, охранителем и защитником православия. Со времени Ивана Грозного государи всея Руси стали называться царями, как до того звали на Руси только византийских императоров. Москву русские книжники тех времен величали «Третьим Римом». Конечно, вместе с таким возвышением Москвы возросло и значение русской церкви, ее духовенства и митрополита. Стало казаться неудобным, что митрополит всея Руси хотя и по имени только, но все-таки подчинен константинопольскому патриарху, подданному турецкого султана.

В Москве стали хлопотать об учреждении своего патриаршества. Богомольный наследник Грозного, царь Федор Иванович, особенно заботился об учреждении патриаршества в России. В 1586 году приехал в Москву за милостыней антиохийский патриарх Иоаким. Беседуя с ним, царь Федор Иванович и высказал свое желание, чтобы на Руси быть патриарху, и просил патриарха Иоакима, чтобы он о том великом деле посоветовался с другими патриархами, «а помысля бы о том нам объявили, как тому делу пригоже состоятися». Патриарх Иоаким одобрил мысль царя и обещал поговорить об этом деле со всеми другими патриархами.

Русский митрополит Дионисий, при торжественной встрече патриарха в Успенском соборе, первый благословил его, не дожидаясь патриаршего благословения. Патриарх, по рассказу современной записи, стал было говорить митрополиту, что не следовало бы ему первому благословлять патриарха, «да и замолчал».

Прошло два года без всяких вестей с Востока об этом деле. Как вдруг прискакал в Москву с юга гонец с неожиданным известием, что сам вселенский константинопольский патриарх Иеремия прибыл в русские пределы и просит разрешения приехать в Москву. В Москве думали, что патриарх везет ответ на вопрос о патриаршестве. Но эти ожидания не оправдались. Иеремия ехал в Москву за милостыней и не имел никаких письменных или устных полномочий от других патриархов на учреждение патриаршества в Москве. Тем не менее в Москве решили воспользоваться случаем и двинуть дело вперед. Вести переговоры с патриархом взяли на себя такие ловкие и опытные дельцы и дипломаты, как царский шурин Борис Федорович Годунов и думный дьяк Андрей Щелкалов.

Патриарху отвели роскошное помещение, ублажали его и чествовали, но окружили его для почета русскими из тех, которые были «покрепчае», наказали им никого не пускать к патриарху и вести с ним разговоры об учреждении патриаршества на Руси. Мимоходом, будто только от себя, приставленные к патриарху лица стали говорить ему: как бы он поставил им патриарха? Иеремия сначала и слышать о том не хотел, а затем ответил ни да ни нет на вопрос: а что, если бы сам он остался в Москве? Потом эта мысль понравилась Иеремии, и он сказал, что, пожалуй, готов остаться в Москве.

Такой исход дела решал вопрос о патриаршестве. Тогда Русское царство сразу «просияло бы всеми добротами», совместило бы в себе все значение павшего второго Рима: был бы тогда в Москве не только единый во всей вселенной православный царь, но и старейший представитель и начальный глава всей иерархии православной церкви – вселенский патриарх константинопольский. Тогда Москва безусловно заняла бы место павшей Византии, стала бы действительно Третьим Римом.

Но русскому правительству вовсе не было желательно оставить у себя патриархом Иеремию, во-первых, потому, что он, пожалуй, продолжал бы именовать себя по-прежнему, т. е. патриархом цареградским, а не московским; а во-вторых, и это самое главное, у благочестивых русских людей возник вопрос: можно ли грека поставить управителем русской церкви? Тогда на Руси было твердо и непоколебимо мнение, что греки утеряли истинное благочестие, и за это погибло их царство. Русские видели, что греки иначе крестятся, троят аллилуйю, расходятся с русскими и в других церковных чинах и обрядах, что они в своей жизни не особенно строго соблюдают разные церковные правила и предписания и что вообще в них очень мало истинного, настоящего благочестия, как его понимали тогдашние русские. Все это через сто лет, при патриархе Никоне, было признано следствием русского невежества, но пока все русские на церковные особенности греков смотрели как на отступления, как на введенные греками новшества, за которые они и понесли наказание, попав в руки турок. Принимая во внимание все эти соображения, в Москве порешили, что пускать патриарха Иеремию в Москву никак нельзя, и предложили ему жить во Владимире на Клязьме, а в Москве чтобы был по-прежнему митрополит Иов. Но на это не согласился патриарх Иеремия. Он хотел жить непременно в Москве, так как в противном случае он носил бы только сан патриарха, а действительным управителем церковью оставался бы митрополит Иов. Таков и был, вероятно, расчет русского правительства; по кончине Иеремии на патриаршество был бы избран русский, и, конечно, его перевели бы в Москву.

Царь несколько раз посылал уговаривать патриарха Иеремию принять патриаршество с кафедрой во Владимире, но Иеремия не соглашался. Тогда 13 января 1589 года боярин Борис Годунов и думный дьяк Андрей Щелкалов отправились, по повелению государя, на подворье к патриарху и сказали ему: «Посылал к тебе государь наш, чтобы ты остался на патриаршестве владимирском и всея Руси, но ты на то не произволил. И помыслил государь со своей благоверною царицей, поговорил с нашими боярами и велел посоветоваться с тобою о том, чтобы тебе благословить и поставить патриарха на владимирское и московское патриаршество из российского собора, кого Господь Бог и Пречистая Богородица и великие чудотворцы московские изберут».

Иеремия после долгого разговора с боярином Годуновым согласился дать благословение, чтобы впредь быть патриаршеству всея Руси, а патриарху всея Руси «поставляться в Российском царстве от митрополитов, архиепископов и епископов по чину патриаршескому, а его бы, Иеремию, отпустил бы государь в Царьград».

На 17 января собралось все высшее духовенство русской церкви и приговорило, как быть великому делу избрания, наречения и посвящения патриарха всея Руси. 23 января государю от собравшегося в Успенском соборе высшего духовенства был представлен список тех, кого духовенство считало достойными высокого сана. Выбор государя остановился на Иове, митрополите московском. 26 января совершилось торжественное посвящение в сан нового патриарха московского и всея Руси.

Перед отъездом патриарха Иеремии ему была предложена для подписи особая уложенная грамота об учреждении на Руси патриаршества, писанная на пергаменте золотом и красной краской. В грамоте была подробно изложена вся история возникновения патриаршества, и в уста патриарха Иеремии вкладывались следующие речи. «Поистине, – говорил будто бы Иеремия, – в тебе, благочестивом царе, пребывает Дух Святой, и от Бога такая мысль тобою будет приведена в дело… Ибо Древний Рим пал апполинариевою ересью, а второй Рим, Константинополь, находится в обладании внуков агарянских безбожных турок; твое же великое Российское царство, Третий Рим, превзошло всех благочестием, и все благочестивые царства собрались в твое единое, и ты один под небесами именуешься христианским царем во всей вселенной, у всех христиан»…

В Царьград патриарх Иеремия был отпущен с богатыми дарами и наказом прислать утверждение московскому патриаршеству от всех восточных патриархов. В мае 1591 года такая утвердительная грамота и пришла в Москву. В ней патриарх Иов признавался в его достоинстве и постановлялось, чтобы и впредь быть на Руси патриархам; место же патриарху московскому и всея Руси определялось в сонме вселенских патриархов, как самому младшему, после иерусалимского, т. е. пятое. Первое место принадлежало константинопольскому патриарху, духовному владыке царствующего града, второе – судии вселенной, патриарху александрийскому, третье – антиохийскому, четвертое – иерусалимскому.

Новый высокий сан необычайно поднял в глазах всех русских людей главу духовенства великого Российского царствия. Судьба судила первому патриарху выступить во главе государства, когда после кончины бездетного царя Федора Ивановича возник вопрос об избрании ему преемника. Патриарх Иов стоял за избрание в цари Бориса Годунова. В Смутное безгосударное время вдохновителем освободительного движения был патриарх Гермоген. При царе Михаиле Федоровиче патриархом был отец государя, митрополит Филарет, в миру боярин Федор Никитич Романов. Патриарх Филарет стал зваться великим государем и соправителем, а на деле был настоящим правителем государства и принимал постоянное участие в делах, присутствовал на всех приемах и аудиенциях царя, и без его решающего слова ничего в правительстве не делалось. Придворный штат патриарха Филарета по своему блеску соответствовал штату царского дворца. Все люди, живице на землях патриарха или подчиненные ему, судились только у патриарха, у его патриарших бояр, и были освобождены от всех казенных сборов. Для ведения церковных дел был учрежден особый Патриарший приказ, подведомственный только патриарху. В делах церковных и по своему влиянию на дела управления государством патриарх Филарет действительно, а не по имени только, был великим государем.

Возвышение патриаршества при Филарете отразилось и на его преемниках. Богомольный царь Алексей необыкновенно чтил патриарха. При встречах с патриархом Иосифом он всегда, принимая от него благословение, земно кланялся ему. Когда царю Алексею доложили о кончине патриарха Иосифа, то он горько заплакал. «На нас (т. е. на царя и его приближенных) такой страх и ужас напал, – писал царь Алексей своему “собинному” другу, новгородскому митрополиту Никону, – что едва петь могли (весть пришла в церковь) и то со слезами, а в соборе у певчих и властей со страха и ужаса ноги подломились, ибо кто преставился? Как овцы без пастуха не знают, куда деваться, так и мы теперь, грешные, не знаем, где головы преклонить, потому что прежнего отца и пастыря лишились, а нового нет…»

Глава русского духовенства, патриарх московский и всея Руси правил всю духовную власть в Московском государстве, и его место было рядом с великим государем царем и самодержцем всея Руси. Весь двор и обиход жизни святейшего живо напоминали уклад жизни царского двора.

День в домашней жизни патриарха начинался, как и вообще в московские времена, очень рано. В 6 часов утра святейший встал от сна, помолился в своей крестовой комнате и занят делами. В 10-м часу утра он служит литургию или присутствует на служении. После литургии патриарх надевал клобук большого или среднего разряда, мантию и панагию, брал в руки посох и четки и выходил в крестовую палату, где его ждали начальники патриарших приказов. Войдя в палату, патриарх оборачивался к иконам и тихо говорил: «Достойно есть», а его архидьякон возглашал трижды: «Господи помилуй» и «Благослови». Затем патриарх обращался к ожидавшим его, которые все кланялись ему земно и подходили по очереди к благословению, после чего опять кланялись земно святейшему. Покончив с делами, патриарх принимал «именинников» – московских священников, дьяконов, князей, бояр, певчих, посадских людей, иконописцев и др. чинов людей, которые праздновали в этот день именины, пришли здравствовать патриарха и подносили ему при этом «пироги». За именинниками шли люди, пришедшие просто «благословиться» перед началом какого-либо важного в их жизни предприятия. Тут бывали и митрополиты, и низшее духовенство, и женившийся дьячок, и казаки, была раз даже какая-то женщина Марьица, которой было явление, «да у ней же отнялась было левая рука»; приходили новокрещенные мурзы и татары – все приносили патриарху кто что мог: ширинки, убрусцы, пелены, камень лал (т. е. рубин), гнездо лебедей, живого соболя, коврижки, образа, живых бобров, мелкую слюду, свечи восковые. Святитель принимал подношения и отдаривал особо знатных посетителей или близко знакомых чем мог, т. е. тоже соболями, камнями, образами. Ко времени до обеда приурочивались и приемы таких знатных посетителей, как царское величество или заезжие патриархи восточные, встреча которых обставлялась всегда большой торжественностью. В полдень патриарх обедал, после обеда почивал, а потом сам отправлялся к государю или в один из монастырей. Вечернее время уходило у патриарха на занятия дома, на келейные занятия, как принято говорить: патриарх рассматривал различные челобитные, читал или писал что-нибудь, какое-либо послание или увещевание.

Праздничные дни разнообразились большими торжествами, пышными выходами, служениями. Особенно торжественно проходили праздники Рождества Христова, Вербное воскресенье, Пасха и Успеньев день.

В Вербное воскресенье устраивалось торжественное шествие патриарха до Лобного места в Кремль, изображавшее вход Господень в Иерусалим. Патриарх с крестом и евангелием в руках восседал на «осляти», т. е. на богато убранном коне, а царь и высшие бояре вели «ослята» за узду. Отряды стрельцов в парадных кафтанах выстраивались по пути шествия, молодые стольники и спальники настилали на пути шествия куски богатых материй и с «вайями», т. е. богато убранными вербами в руках, пели праздничные стихиры, возглашая «Осанна».

В Прощеное воскресенье государь шел «прощаться» к патриарху в сопровождении бояр и прочих чинов. У патриарха, в его крестовой палате, ко времени пришествия царского величества собирались все духовные власти, т. е. митрополиты, архиереи, архимандриты и настоятели важнейших монастырей. Патриарх встречал государя на крыльце своего дома, благословлял его и, приняв под руку царское величество, шел с ним в палату. Здесь патриарх говорил «Достойно» и молитву приходную, затем снова благословлял государя и всех бояр, пришедших с ним. После этого все садились. Государь и патриарх садились на лавки или кресла, поставленные так, что они занимали место у двух стен недалеко от угла. Государь садился около южной стены крестовой палаты, а патриарх около восточной. Бояре размещались напротив государя, высшее духовенство напротив патриарха. По левую сторону царя, у дверей палаты, становились царские стряпчие, стольники, спальники и др. В сенях крестовой палаты еще до прихода государя устанавливали поставец с разными фряжскими винами, русскими медами, «овощами», т. е. фруктами, сырыми и в сахаре. За поставцом сидел для отпуска питей думный дворянин с думным дьяком, заведывавший приказом большого дворца. Здесь же стояли степенный и путный ключники, чарочники, дворцовые стряпчие. Посидя немного, царь спрашивал патриарха о «спасении», а патриарх царя о здоровье; затем государь приказывал стольникам нести свое государево питье. Налив три кубка, думный дворянин сдавал их стольникам, которые чинно, один за другим, с кубками в руках, входили в палату и подносили их патриарху. Приняв кубки, святейший отливал из каждого для себя и потом подносил государю. Государь откушивал и отдавал кубки стольникам, а те несли их обратно на поставец. После того стольники тем же порядком вносили кубки для бояр; точно так же подносили кубки сначала патриарху, а он подавал боярам. Во второй раз с тою же церемонией подносили красный мед в золотых ковшах, а потом «тем же обычаем» белый мед в серебряных ковшах. Когда оканчивались эти прощальные чаши, государь с патриархом садились на прежние места, а бояре и все остальные, находившиеся в палате, вставали и выходили по царскому указу в сени. Государь и патриарх оставались одни с полчаса. Потом снова входили бояре, и патриарх, встав с места, говорил «Достойно есть» и «прощенье», т. е. прощальную молитву: «Владыко многомилостиве…» Затем благословлял государя и провожал его до того места, где встречал.

Успеньев день, 15 августа, был кафедральным праздником московских патриархов. Патриарх приглашал царя в этот день к себе потрапезовать, звал и многих бояр. Гости, кроме обеда, получали от патриарха подарки. Царю и его семейству патриарх тоже подносил богатые дары. На другой день царь приходил снова к патриарху благодарить его за праздничное угощенье и отдаривал патриарха.

Из других церковных церемоний патриарших времен особенно примечателен чин «пещного действа», совершавшийся в неделю перед Рождеством в Успенском соборе в воспоминание чудесного спасения из вавилонской пещи трех отроков. К этой церемонии задолго начинали подготовлять к ролям «отроков», «халдеев» и «ангела» лучших певцов патриаршей капеллы.

Кануны праздников патриарх посвящал делам христианской любви – ходил по тюрьмам, навещая узников, расспрашивал их о причинах заключения и раздавал им милостыню; щедрую милостыню раздавал патриарх и нищим, непременно собственноручно. За узников, которые казались патриарху заключенными невинно, патриарх «печаловался» государю; такое ходатайство всегда уважалось царем, и указанные патриархом «несчастные сидельцы» получали полное прощение или значительное облегчение своей участи.

Высокое положение, какое занял в государстве первосвятитель русской церкви, явилось достойным завершением той деятельности, какую внесло в дело создания «великого Российского царствия» русское духовенство и глава его – сначала митрополит, а с 1589 года патриарх всея Руси.

Со времени принятия христианства русским народом духовенство заняло выдающееся положение в стране. Среди первых архиереев и священников было много греков и болгар. Воспитанные в правилах византийской церкви, основанных на апостольском предании и на положениях вселенских соборов, знающие и светскую науку, эти греки и болгары стали творцами и насадителями науки и просвещения в Древней Руси. На Руси они нашли людей мало просвещенных, привязанных к языческим обычаям и нравам. Застали они здесь и странные для них государственные порядки, когда наряду с князем, порой даже подавляя княжескую власть, господствовало вече городов. Пришлое греческое духовенство стремилось пересадить на Русь византийские представления о власти и государе, как едином и нераздельном владетеле в стране, обязанном отчетом только Господу Богу, как Его ставленник и помазанник. Но киевские князья плохо усваивали эти представления. Легче пошло это у князей удельных и осуществилось вполне только у московских великих князей, когда жизнь превратила их из удельных владетелей в государей всея Руси.

Но первое место духовенство занимало неизменно и у киевских, и у удельных, и у московских князей. У древних летописцев нет лучшей похвалы князю, как замечание, что «он любил попов и монахов паче меры и почитал митрополита и епископов, как самого Христа». Духовенство постоянно при князе со времен Владимира Святого, который советовался с епископами даже по делу об умножении разбойников около Киева. «Ты поставлен от Бога на казнь злым и на милость добрым», – говорили епископы князю. Эта мысль, что князь поставлен от Бога, становится основной во взаимных отношениях светской и духовной власти на Руси. Подчиненная византийскому патриарху духовная власть чувствует себя независимой от власти князей, а возвышая княжескую власть учением о ее боговдохновенности, церковь чувствует себя даже в положении высшем, как бы покровительствующем князьям. Духовенство дает князю советы, как управлять и как чинить суд в стране, к митрополиту князья обращаются за благословением, предпринимая какое-либо важное дело.

Объединение Великороссии около Москвы происходило при прямом содействии духовенства, и московские великие князья ничем так не дорожили, как участием митрополита во всех их делах. Правда, бывали со стороны князей попытки подчинить духовенство своей власти, но неудачные. Даже такой самостоятельный и крепкий характером и волей человек, как Иван III, рубивший головы первым князьям своего двора, был в подчинении у митрополита. Рассказывают такой случай: во время освящения только что отстроенного Успенского собора митрополит Геронтий ходил в крестном ходе против солнца. Одни сочли, что это так и нужно, а другие возражали и говорили, что в таких случаях надо ходить по солнцу. Великий князь Иван III был на стороне последних и очень опасался, что, благодаря поступку митрополита, гнев Божий посетит Москву. Так с негодованием он и заявил митрополиту. Митрополит Геронтий оскорбился и уехал из Кремля в Симонов монастырь, заявив, что если великий князь не ударит ему челом, то он оставить митрополию и станет жить простым монахом. Почти все духовенство стало за митрополита. Великий князь послал тогда к Геронтию сына своего просить владыку возвратиться. Геронтий отказался. Тогда великий князь поехал к нему сам, признал себя виновным и обещал во всем повиноваться ему. Только тогда Геронтий возвратился в Москву.

Но нельзя сказать, чтобы великий князь Иван III всегда без спора уступал митрополиту. В конце концов он и Геронтия прибрал к рукам, так что митрополиту стали указывать, что он «боится державного». Сын Ивана III, Василий III, поставил себя в отношении к митрополиту так, что тот перестал даже «печаловаться», т. е. заступаться перед великим князем за тех, на кого великий князь разгневался и наложил суровое наказание, и это несмотря на то, что «печалование» было исконным правом духовенства.

С тех пор как в Москве стали выбирать митрополита независимо от воли константинопольского патриарха, известная подчиненность главы духовенства великому государю стала сказываться еще заметнее.

Конечно, прибывший на русскую митрополию грек, или русский, принявший митрополию всея Руси от византийского патриарха, чувствовали себя независимее перед лицом великого князя московского, чем мог чувствовать себя митрополит, выбранный на соборе русских иерархов, перед лицом великого государя и царя всея Руси. Это особенно сказалось во времена Грозного. Максим Грек, князь Курбский говорят о времени Грозного, что теперь-де нет более Самуила, Нафана, Илии, Елисея, Амвросия Великого, Иоанна Златоустого, которые обличали бы неправду и удерживали бы гнев царей. Еще в XV веке книжники выставляли иерею, как правило, чтобы он «не боялся и не стыдился перед лицом сильного человека, будь то царь или князь, судья или воин, потому что иерей поставлен от Бога»; но уже в XVI веке новгородский архиепископ в послании к царю Ивану не решается поучать царя и пишет ему «как ученик учителю, как раб государю, имеющему в руках своих силу и страшному для других своим царским саном».

После смерти робкого ученого митрополита Макария, всю жизнь больше занимавшегося книгами, чем людьми, царь Иван сменил одного за другим двух митрополитов в течение двух лет; а третьим был митрополит Филипп, поплатившийся жизнью за неуместное, с точки зрения царя Ивана, «печалование». Древним, веками освященным обычаем было на Руси право митрополита «печаловаться» перед государем за обиженных и теснимых. Когда с глазу на глаз, а иногда и торжественно, в преднесении честного креста и чудотворных икон, всенародно «печаловался» митрополит всея Руси пред государем всея Руси, и было принято со стороны государей удовлетворять «печалование» своего отца духовного, владыки митрополита. Но печалование св. Филиппа было с точки зрения царя Ивана за врагов его, за тех бояр, с которыми он в то время вел упорную кровавую борьбу. Митрополит св. Филипп был свергнут царем со святительской кафедры и погиб мученической смертью.

Последовавшие за св. Филиппом слабохарактерные митрополиты «только молчали», разрешили царю четвертый и пятый браки, вопреки всем каноническим правилам, и не осмеливались вмешиваться в дела и поступки «царского величества». Новгородский архиепископ Пимен был утоплен, его преемник Леонид зашит в медвежью шкуру и затравлен собаками, – оба по одному подозрению в противлении царской власти.

Участие митрополита в заседаниях думы царь Иван хотел свести к одному почету и всячески препятствовал главе духовной власти сказать свое слово по-своему. «Священство, – писал царь Иван, – не должно вмешиваться в царские дела; дело монахов – молчание; иное правление святителей и иное царей. Когда Бог освободил израильтян от плена, разве Он поставил во главе их священника или многих советников? Нет, Он поставил им одного Моисея, как бы царя, Аарону же вручил священство, не дозволив ему вмешиваться в гражданские дела; но когда Аарон отступил от этого, то и народ отпал от Бога. Видите, священникам не следует брать на себя царских дел. Точно так же Дафан и Авирон вздумали восхитить себе власть, но и сами погибли и какое бедствие навели на весь Израиль! После того судьею был Иисус Навин, а священником Елеазар. Пока управляли израильтянами судьи, какие победы одержали они над врагами! Но когда Илий, священник, взял на себя священство и царство, израильтяне терпели поражения до воцарения Давида… Нет царства, которое не разорилось бы, подчинившись обладанию попов!» – кончает свою горячую речь царь Иван.

При первых царях из дома Романовых, пока патриархами были такие смирные люди, как Иосиф и его ближайшие предшественники, видимое первенствующее положение главы духовенства не имело большого влияния на течение государственных дел. Патриарх Иосиф не только не вмешивался в них, но даже допускал вмешательство светской власти в свои патриаршие дела и не умел протестовать, например, против учреждения Монастырского приказа, против мер, стеснявших монастырское землевладение, и т. д.

Но вот патриархом становится такая крупная, самовластная личность, как новгородский митрополит Никон. Царь Алексей искренно любил сильного духом и словом митрополита Никона, называл его своим «собинным другом» и подчинялся ему во всем, хотя Никон не скрывал своего недовольства новым Уложением и в Новгороде правил всем так, что о гражданских властях и слышно не было. Мечты митрополита простирались далеко и парили высоко. Еще из Новгорода сообщал он царю, как однажды после заутрени, когда он читал псалмы, видит он вдруг, что над образом Спасителя показался золотой венец, который пошел по воздуху, остановился над головой его, Никона, и опустился на него, «и я обеими руками ощущал его на своей голове, – говорит Никон, – и вдруг венец стал невидим».

В 1651 году Никон уговорил царя Алексея перенести в Москву, в Успенский собор, мощи св. митрополита Филиппа, низвергнутого царем Иваном и умерщвленного им. Мысль Никона была ясна: он хотел торжеством перенесения мощей добиться того, чтобы светская власть торжественно покаялась в своем грехе и тем самым как бы признала первенство власти духовной. За св. мощами Никон отправился сам в Соловецкий монастырь и повез с собою грамоту царя Алексея к св. Филиппу, в которой царь, обращаясь к святому, писал: «Молю тебя и желаю, чтобы ты пришел сюда разрешить согрешение прадеда нашего царя Иоанна, совершенное против тебя безрассудно, по зависти и беспредельному гневу. Хотя я не виноват в досаде, причиненной тебе, однако гроб прадеда моего постоянно убеждает меня и возбуждает во мне жалость, что вследствие твоего изгнания и до сих пор царствующий град лишен твоего святительского пастырства. И потому я преклоняю пред тобой сан царский за прадеда моего, против тебя согрешившего, чтобы ты своим пришествием к нам отпустил ему согрешение; пусть упразднится то поношение, которое лежит на нем за твое изгнание, пусть все уверятся, что ты примирился с ним: он раскаялся тогда в своем грехе, а ты, ради его покаяния и по нашему прошению, прийди к нам, св. владыка».

В 1652 году митрополит Никон был избран патриархом, но… отказался от этой высокой чести. В Успенском соборе, при мощах св. Филиппа митрополита, царь, всенародно «простершись на земле» и проливая слезы со всеми окружавшими, умолял Никона не отрекаться. Тогда Никон, обратясь к царю, боярам и наполнявшему собор народу, спросил: «Будут ли почитать его и слушать, как начальника, пастыря и отца, елико вам возвещать буду о догматах Божиих и о правилах?» Все с клятвой обещали, что будут, – и Никон согласился.

Итак, вступая на патриарший престол московский и всея Руси, Никон заставил царя, бояр, освященный собор и весь народ дать торжественную клятву перед святынями всей земли, что все будут его слушаться. «Так поступить Никон считал нужным, очевидно, имея в виду какие-то свои особые цели… о которых царь не подозревал», – замечает проф. Н.Ф. Каптерев. Эта цель была одна – «реформировать исторически сложившиеся у нас отношения светской власти к духовной в том смысле, чтобы в лице, главным образом, патриарха освободить духовную власть от всецелого подчинения власти светской, поставить власть патриарха во всех церковных делах и управлении независимо от подавляющей ее царской власти, сделать ее в церковной области совершенно автономной и даже больше: поставить ее выше царской власти во всех церковных делах».

Этот свой взгляд Никон обнародовал в 1655 году в предисловии к Служебнику, изданному по его благословению. Здесь читаем, что Бог даровал России «два великие дара» – царя и патриарха, которыми все строится как в церкви, так и в государстве. Поэтому «должно убо всем повсюду обитающим православным народом восхвалити же и прославити Бога, яко избра в начальство и снабдение людем своим сию премудрую двоицу: великого государя царя Алексея Михайловича и великого государя святейшего Никона патриарха, иже… праведно и подобно преданные им грады украшают, к сим суд праведен храняще, всем всюду сущим под ними тоже творити повелеша… Тем же благословен Бог, в Троице Святей славимый, таковых великих государей в начальство людей своих избравый! Да даст же им, государем, по пророку, желание сердец их… яко да под единым их государским повелением вси, повсюду, православнии народи живуще, утешительными песньми славити имут воздвигшего их истинного Бога нашего…».

В 1654 году, в мае, царь отправился в поход против Польши и пробыл в отлучке до ноября 1655 года. За все это время высшее управление государством, по поручению царя, находилось в руках патриарха Никона. Патриарх стал именовать себя, с соизволения государя, великим государем и усвоил себе такой пышный титул: «Великий государь святейший Никон, Божиею милостию архиепископ царствующего града Москвы и всея Великия и Малыя и Белыя России патриарх». В царских указах новый титул патриарха прописывался рядом с царским: «указал великий государь, царь, великий князь, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец и мы, великий государь святейший Никон, патриарх московский и всея Руси».

На время отсутствия царя Никону были подчинены наместник царя и Боярская Дума. Начальники приказов и бояре должны были каждое утро являться к патриарху с докладами и не могли решать без него ни одного дела. За опаздывание с докладами Никон делал суровые замечания виновным.

Такое первенствующее положение патриарха Никона кололо глаза высшему московскому боярству. Отдельные лица этого круга пытались и явно, и тайно подкапываться под «великого государя» патриарха, нашептывая на него царю или громко обвиняя в самовластии. Никон не обращал внимания на замыслы своих врагов, а когда его предупреждали, не обинуясь говорил, что ему нечего бояться, что его положение, как «великого архиерея», слишком высоко. «Патриарх, – говорил Никон, – есть образ жив Христов и одушевлен, делы и словесы в себе живописуя истину»; по мнению Никона, патриарх есть «образ самого Христа, глава церкви, князь людей». «Мы от Бога есмы; разумеваяй Бога послушает нас, иже несть от Бога не послушает». Свой суд Никон считает не подлежащим никакому пересмотру. «Правила св. отец, – говорит он, – не оставляют патриарший суд никому посуждати».

Если еще в бытность Никона новгородским митрополитом подчиненные его говорили, что лучше жить в Новой Земле за Сибирью, чем служить под его начальством, то бояре и высшее духовенство, страдавшее от самовластия Никона, не могли не питать враждебных чувств к патриарху. Царю, конечно, доносили о всех действиях патриарха. За время похода и сам царь изменился. «Поход, деятельность воинская и полная самостоятельность во главе полков, – говорит историк С.М. Соловьев, – развили царя, закончили его возмужалость; благодаря новой деятельности, им было пережито много, явились новые привычки, новые взгляды. «Великий государь» возвращается в Москву и застает там другого «великого государя», который за это время, будучи неограниченным правителем, тоже развился вполне относительно своего характера и взглядов… Никон не был из числа тех людей, которые умеют останавливаться, не доходить до крайности, умеренно пользоваться своею властью. Природа, одарив его способностью пробиваться вперед, приобретать влияние и власть, не дала ему нравственной твердости умерять порывы страстей; образование, которого ему тогда негде было получить, не могло в этом отношении помочь природе; наконец, необыкновенное счастье разнуздало его совершенно, и неприятные стороны его характера выступили резко наружу, а глубокое уважение со стороны царя и всех подражавших ему отуманило его и действительно заставило считать себя вязателем во всех делах, обладающим высшими духовными дарами». В новое издание церковных постановлений, Номоканон, Никон, конечно, не без цели, включил легенду о даровании царем Константином города Рима римскому епископу. На этой легенде римские папы, как известно, обосновывали свое право на обладание светской властью. На своей печати патриарх Никон изобразил все атрибуты вяжущей и разрешающей власти – здесь и крест, и жезл, Евангелие, благословляющая рука, ключ ап. Петра, образ Спасов, светильник, а увенчано все это коронованной митрой.

Пока Никон правил государством, он не чувствовал над собой власти; в свою очередь, и царь, находясь далеко от столицы, в армии, не мог тяготиться разрастающейся властью патриарха, ставшей рядом с его собственной. Но, когда оба «великие государи» сошлись вместе, взаимное неудовольствие не замедлило сказаться, а раздуваемое сплетнями и общими стараниями врагов Никона разгорелось до вражды. Да патриарх и действительно во многом превышал свою власть, жалобы на него сыпались со всех сторон. Но он считал себя в праве действовать так, как действовал. Несмотря на ясные указания Уложения относительно суда над духовными лицами, Никон не допускал судить духовных в приказах, постоянно жаловался на стеснение своей власти и неоднократно, по его словам, «докучал» царю, чтобы он «искоренил проклятую книгу».

Уложение навлекло на себя гнев патриарха потому, что в своих статьях о духовных делах подводило эти дела под общий уровень гражданских прав. С этой целью по Уложению большое значение в жизни духовенства должен был иметь Монастырский приказ – особое самостоятельное судебное учреждение, со светскими судьями во главе. Монастырскому приказу были подчинены, по всем гражданским делам или во всех гражданских исках, все духовные лица от высших до низших: все митрополиты, епископы, наравне со своими приказными и дворовыми людьми. Уложение было издано до патриаршества Никона, и Никон, тогда еще только архимандрит, подписался под ним «по неволе», как он говорил потом. Новгородским митрополитом он согласился быть только после того, как царь освободил от подсудности Монастырскому приказу всю Новгородскую епархию. Тем менее мог подчиняться Никон Монастырскому приказу, когда сделался патриархом. Это было невозможно при его понимании высоты и силы патриаршей власти. И Никон неустанно борется против ненавистного ему Уложения.

«Гражданское законодательство, – по мнению патриарха Никона, – должно согласоваться с божественными законами, потому что суд в своем начале есть суд Божий, а не царский: он предан людям не человеком, а Богом, ложных же законодателей всегда постигает кара свыше. Правда, цари преследовали иногда посланников Божиих, но зато и царства их погибали и запустели! И разве не сбылось то же самое и на нас? Все города Московского государства постигла моровая язва; сердце царя смутилось, царское семейство не знало, куда бежать. Господь обратил Москву и окрестные города в пустыню; души грешников погибли, ад отверз уста свои, множество славных, богатых и нищих приняли смерть. Так покарал Бог за неправду и беззаконие!»

В 1663 году появились печатные листы, на которых был изображен двуглавый орел с распростертыми крыльями, над орлом восседает царь на коне, а вокруг размещены надписи из Св. Писания о царе и царской власти; внизу листа находилось изображение Св. Креста. Никон не замедлил обратить внимание на эту картинку. «Вот до какого времени мы дожили! – восклицает он. – Уже сбылось Писание: променяли славу Божию на славу человека, четвероногих животных и птиц». «Но не надейтесь на князи и сынов человеческих, потому что в них нет спасения. Нам следует опасаться тех, которые превозносятся и гордятся славою мира и, как боги, прославляются безумными людьми, с радостью внимая словам их: ты бог земной. Нас же Св. Писание учит, что только один Бог на небе и на земле. Царь Навуходоносор, насладився таким величием, лишился царства; Бог послал пророка Иезекииля к Тирскому князю сказать, чтобы он не возносился, как Бог, а помнил, что он человек. Так некогда Денница хотел поставить престол свой выше престола Божия и обратился во тьму. Царь должен быть покровителем церкви, а не судьей священного чина, потому что Господь велел царям повиноваться своим наставникам, а не обладать ими. Царь – помазанник Божий, но он помазан на царство архиереем. Если же ему, по великой гордости, кажется, что священство меньше царства, то он узнает различие их, когда мы будем призваны на суд Христа. Я принадлежу Богу и царя не боюсь, потому что у меня есть единый царь – Иисус Христос. Если хотят меня убить, пусть убивают: смерть – приобретение. Когда вера христианская стала размножаться и архиерейство приобрело достойную честь у царей благочестивых, тогда и царства их возвысились над нечестивыми; но когда распространилась злая гордость и изменилась архиерейская честь, увы! тогда царства пали, как видно из истории Греции и других государств».

Когда Никону позднее указывали, что царь вручил ему же надзор за судом в церковных делах и даровал ему много преимуществ, то Никон возражал так: «Ты говоришь, что царь нам поручил надзор за церковным судом?.. Это скверная хула и превосходит гордость Денницы: не от царей исходит власть священства, но от священства помазываются на царство; много раз доказано, что священство выше царства. Какими преимуществами подарил нас царь? Мы не знаем другого законодателя, кроме Христа. Не давал царь нам прав, а похитил наши права, и все дела его беззаконны. Какие же его дела? Церковью обладает, священными вещами обогащается и питается, ибо митрополиты, архиепископы, священники и все причетники покоряются ему, работают, оброки дают, воюют; он владеет судом и пошлинами. Всемогущий Бог, когда сотворил небо и землю, тогда повелел светить двум светилам – солнцу и месяцу, и чрез них показал нам власть архиерейскую и царскую; архиерейская власть сияет, как день, власть эта над душами; царская же – над предметами видимого мира. Меч царский должен быть готов на неприятелей веры православной; архиереи и духовенство требуют, чтобы их защищали от всякой неправды и насилий; это обязаны делать мирские люди. Миряне нуждаются в духовных для душевного спасения; духовные нуждаются в мирянах для внешней обороны, в этом власть духовная и светская не выше друг друга; но каждая происходит от Бога». Царь Константин Великий дал папе Сильвестру все папские регалии, власть, Рим со всею областью в управление, а сам переселился в Константинополь; отсюда и произошло, что два меча христианского царства между «двемы особы разделишася, еже есть – при архиерействе меч духовный, при царе же меч мирской уставися». Если духовник царский, которого царь именует отцом духовным и исповедует ему грехи свои, может царя «вязати и разрешати», то «кольми паче архиерей великий, иже над священником, царевым духовником, власть имея, должен есть царя вязати»… Если царь «творит что не по закону Божию, то архиерею возможно быти противу его и запрещати, не яко противу царя, но яко противу исступленного (отступившего) от закона»… Архиерейская власть – духовная, царская же – мира сего; вещи власти духовной – небесные и потому «преизряднейше суть, нежели мира сего или временные». «Сего ради яснейше: царь имать быти менее архиерея и ему в повиновении». Таким образом, по мнению Никона, патриарх – живой образ самого Христа, истинный помазанник Божий, не только ни в чем не уступает царю, но во многом и в существенном превосходит его, ибо власть патриаршая по самой природе своей много выше и значительнее, чем власть царя: «там дух, здесь тело, там средства и меры духовные, святые, благодатные, здесь – материальные, мирские, часто грубые и насильственные».

Конечно, при таких убеждениях и характере Никона дружба патриарха с царем долго просуществовать не могла. До царя все речи патриарха о величии его власти доходили, разумеется, очень быстро. Царю то и дело твердили, что о нем, царе и государе, и не слышно, что совсем затмил его великий государь патриарх.

Самовластие патриарха коснулось даже частных дел и отношений. Так, он запретил иностранцам носить русское платье, а русским иностранное. Близкий родственник царя, боярин Никита Романов любил иногда пощеголять в иноземном платье даже после патриаршего запрета. Никон, не смея взять у него иноземную одежду явно, попросил будто бы посмотреть, а когда получил, то велел ее сжечь. Затем патриарх Никон запретил музыку на улицах Москвы и приказал отобрать все музыкальные инструменты по боярским дворам. Приказ был исполнен со всею строгостью: всякими балалайками, гудками, рожками, гуслями, зурнами и т. п. наполнили целых пять возов, свезли все за Москву и сожгли.

Надо признать, что и враги Никона доходили порой прямо до неприличных поступков, только бы досадить ему. Так, боярин Стрешнев выучил свою большую собаку становиться на задние лапы, а передними делать подобие патриаршего благословения. Никон, не знавший удержу в порывах своего гнева, проклял боярина. Такая страшная кара легкомысленного и глупого поступка вызвала большое негодование. Впоследствии спросили греческого митрополита города Газы: «Да стоит ли за это проклинать?» Митрополит ответил: «Если бы мышь съела освященный хлеб, нельзя было бы сказать, что она причастилась: так и благословение собаки не есть благословение. Шутить священными вещами и делами не подобает, но и в малых делах недостойно предавать проклятию, ибо это значит считать его за ничто».

Не довольствуясь принадлежавшими патриаршей кафедре огромными земельными владениями, Никон, вопреки запретам Уложения увеличивать патриарху и архиереям земельные имущества, выпрашивал у царя все новые и новые угодья, деревни и земли. Построил три новых монастыря – Воскресенский (Новый Иерусалим), Иверский и Крестовый (Ставрос), которые не были приписаны к патриаршей кафедре, а составляли личную собственность самого Никона. Эти свои монастыри Никон хотел сделать самыми богатыми из всех русских монастырей; он приписал к ним 14 старых монастырей; снабдил свои монастыри богатейшей утварью, выстроил великолепные храмы и дал им во владение множество доходных статей и угодий. «В этих монастырях и их угодьях Никон властвовал и распоряжался, как независимый правитель, был маленьким царьком, не признающим никакой другой власти, кроме своей».

Великий государь патриарх не замечал охлаждения к нему государя; строил свой Воскресенский монастырь, по подобию великой иерусалимской церкви, спорил и ссорился с боярами, по-прежнему был крут с подчиненными, даже в церкви часто «смирял их по малу», т. е. бил жезлом и просто руками. Государь со всех сторон получал жалобы и челобитные на высокомерие, гордость, суровость патриарха, на его недоступность. «Устроено у него, у святителя, – читаем в одной жалобе, – подобно адову подписанию, страшно приблизиться ко вратам, потому что одни ворота, да и те заперты. Священники не смеют ходить в церкви к (патриаршему) благословению, а не то, чтобы что о неведомых вещах спросить… При прежних патриархах те, что приезжали ставиться в священники, зимней порой могли ждать патриаршего выхода в крестовой, а ныне и в сенях не велено стоять; так и мучатся зимою на крыльце». «Видишь ли, государь, – твердили просители, – как он возлюбил стоять высоко и ездить широко. Управляет этот патриарх вместо Евангелия бердышами, вместо креста топорками. Татарам жить гораздо легче».

Царь стал избегать свиданий с патриархом даже при торжественных случаях. Летом 1658 года был у царя обед: угощали приехавшего в Москву грузинского царевича Таймураза. Патриарха на обед не пригласили. Он послал тогда своего служащего во дворец узнать, что это значит? Окольничий Хитрово расчищал в это время путь царевичу, шедшему на обед, и делал это по-старинному: колотя палкой направо и налево в теснившейся ко дворцу толпе. Попался ему под палку и патриарший посланец. «Не дерись, Богдан Матвеевич, – закричал он, – я пришел с делом!» – «Ты кто такой?» – спросил Хитрово. «Патриарший человек, с делом посланный!» – ответил тот. «Не дорожися!» – крикнул ему Хитрово и ударил его палкой по лбу «и уязви его горько зело». Тот пошел и сказал патриарху; патриарх пожаловался на самоуправство Хитрово государю, но никакого ответа не получил. Через два дня после этого пришел к патриарху боярин Ромодановский и сказал ему: «Царское величество на тебя гневен: ты пишешься великим государем, а у нас один великий государь – царь!» – «Называюсь я великим государем не сам собой, – отвечал Никон, – так восхотел и повелел его царское величество, на то у меня и грамоты есть, писанные царской рукой!» – «Царское величество, – продолжал боярин, – почтил тебя, как отца и пастыря, но ты этого не понял; теперь царское величество велел мне сказать тебе, чтобы ты вперед не писался и не звался великим государем, и почитать тебя (таковым) впредь не будет!» Никон не сказал на это ни слова, но в тот же день самовольно оставил патриаршество и удалился в свой Воскресенский монастырь.

Такого решительного поступка никто не ожидал, и событие это вызвало большое недоумение по всему городу. «Точно сплю с открытыми глазами и все это вижу во сне», – сказал сам царь Алексей Михайлович. Послали просить Никона вернуться, но он не слушал никаких увещеваний, отказался приехать в Москву, именовал себя «бывшим патриархом», просившим у него благословения говорил: «Прошло мое благословение, я более не патриарх!»

Поднялись тогда во дворце, особенно среди врагов Никона, толки о необходимости избрания нового патриарха, а пока поручили ведать все церковные дела крутицкому митрополиту Питириму. В Вербную субботу Питирим, по царскому повелению, совершил обряд шествия на осляти. Когда слух об этом дошел до Никона, он послал царю письмо, где называл поступок Питирима «олюбодействованием седалища великого архиерея» и добавлял, что если царь хочет избрать нового патриарха, то «да призовется наше смирение», и «мы передадим Божественную благодать, как сами ее приняли; как от света воссияет свет, так от содержащего Божественную благодать приидет она на новоизбранного чрез рукоположение, а в первом не умалится, как свеча, зажигая многие другие свечи, не умаляется в своем свете». Другими словами, Никон, оставляя патриаршеский престол, раздумал отказываться от патриаршеского достоинства, и России таким образом предстояло двоепатриаршество. Тогда решили обратиться к суду восточных патриархов.

В 1666 году прибыли в Москву вселенские патриархи, александрийский и антиохийский, с полномочиями от остальных – константинопольского и иерусалимского. На суде царь сам выступил обвинителем Никона. Никон вел себя на суде резко и гордо, не как обвиняемый, а как обвинитель. Суд патриархов постановил: лишить Никона патриаршего сана и простым монахом сослать в монастырь. Но Никон до конца жизни продолжал именовать себя патриархом, а похоронить себя завещал в своем любимом Новом Иерусалиме, выбрав для могилы место, которое соответствовало по положению тому месту в старом Иерусалиме, где церковно-историческое предание указывает могилу царя и первосвященника Мельхиседека.

Никон в том деле, какое он провозгласил и защищал, мог бы быть не один; его воззрения пришлись очень по душе многим русским архиереям, но они не поддержали Никона, от которого видели так много притеснений; когда же Никон был низвергнут и осужден, то на соборе в 1667 году снова возник вопрос о том, что светская власть не должна вмешиваться в дела церковные и что над духовными владыками она не имеет никаких верховных прав. «Низвергнуть Никона, поработителя архиереев, – говорит проф. Н.Ф. Каптерев, – и в то же время доставить торжество его идеям, что священство выше царства, это значило бы для архиереев разом освободиться не только от подавляющего их преобладания патриаршей власти, которой в лице Никона был бы дан хороший урок, но и от вмешательства в их епархиальные дела государственной власти, которая, не менее патриаршей, очень сильно давала чувствовать себя каждому архиерею». Поэтому скоро выяснилось, что русские архиереи будут поддерживать на соборе воззрения осужденного ими же патриарха Никона. Но правительство царя Алексея Михайловича не могло допустить такого исхода дела. Мнение русских архиереев правительство решило опровергнуть мнением более авторитетным. На востоке к патриархам еще до собора царь обратился с особой грамотой, в которой ставил на благовоззрение вселенских учителей ряд вопросов об отношении духовной и светской власти. Патриархи, соборно обсудив царские вопросы, прислали царю ответы за собственноручными подписями; в своих ответах патриархи торжественно провозглашали, что царская власть выше духовной, так как царь есть наместник самого Бога на земле, и что патриарх, как и всякий архиерей, наравне со всеми другими подданными, обязан царю безусловным во всем повиновением и в случае сопротивления «да страждет казнь, яко бесправильное нечто сотворивый».

Ответ патриархов решал вопрос так, как то было желательно светской власти, но на соборе в 1667 году русские архиереи, воспользовавшись присутствием двух патриархов, стали возражать на грамоту патриархов; особенно горячо оспаривали решение восточных патриархов Павел, митрополит крутицкий, и Иларион, архиепископ рязанский. Они и подняли на соборе вопрос об отношении светской и духовной власти, называя мнение восточных патриархов неполным и односторонним, вынесенным без достаточного обсуждения вопроса. Начались очень горячие прения, после которых собор постановил, что царь самостоятелен и независим в делах гражданских, а патриарх самостоятелен и независим в делах церковных, и что ни один из них не должен вмешиваться в область ведения другого.

Но осуществить в жизни такое серединное постановление оказалось невозможным. Выбор патриарха находился в зависимости от царя всея Руси; после Никона этой высокой степени не достигал ни один сколько-нибудь самостоятельный, сильный характером и энергией человек. Светская власть явно превозмогала.

Так закончилась наиболее яркая и последняя сильная борьба духовной и светской власти на Руси. Духовенству пришлось подчиниться и превратиться в таких же покорных слуг царской власти, как и все другие чины тогдашнего русского общества. Петр Великий, признав патриаршество несовместным со своим самодержавием, уничтожил патриаршество, установив вместо него Святейший Правительствующий Синод, т. е. собрание архиереев, созываемых по выбору правительства для управления церковью. Тем самым было решительно определено место духовных сановников в государстве. «Ведал бы всяк епископ меру чести своея, – гласил закон Петра Великого, – и невысоко бы о ней мыслил: дело убо великое, но честь никаковая»; указывая затем, что епископы – только орудия спасающей благодати Божией, закон подчеркивал: «честь (епископов) умеренная есть, а лишняя и, почитай, равно царская да не будет»…

Наблюдать за деятельностью Синода, как представитель светской власти, был назначен обер-прокурор. Члены Синода при вступлении в должность обязаны были давать присягу, как все чиновники, но с таким добавлением: «признаю и клятвою утверждаю, что верховный судья сего Св. Синода есть император всероссийский, наш государь всемилостивейший».

Таким образом во главе управления церковью, по законодательству Петра Великого, стала самодержавная императорская власть. Как блюститель правоверия и всякого в церкви святого благочиния, как христианский государь, как верховный защитник и хранитель догматов православной церкви, император всероссийский именуется в законе (Основн. Госуд. Зак., ст. 42) главой церкви. Как глава церкви, император всероссийский управляет ею чрез посредство учрежденного самодержавной властью Синода (ст. 43). Императору же принадлежит право верховного и окончательного суда над архиереями.

Главнейшие пособия: Преосв. Макарий «История русской церкви», т. X; С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. XI; А.С. Павлов «Курс церковного права»; М. Писарев «Домашний быт русских патриархов»; Н.Ф. Каптерев «Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович»; А.Я. Шпаков «Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве».

Во главе управления Московским государством стояла Боярская Дума – совет знатных и родовитых людей, близких к царю по заслугам и родству. Здесь вершились все государственные дела, и, не «поговоря с бояры», московский государь обыкновенно не предпринимал ничего важного. По статье 98 Судебника 1550 года «дела государевы новыя, в сем Судебнике не писанныя», должны были вершиться «с государева докладу и со всех бояр приговору» и только тогда получали силу закона. Боярская Дума не есть историческое название верховного правительственного учреждения Московского государства; памятники XVI и XVII веков редко называют ее Думой просто, а чаще выражаются описательно: «и бояре, и окольничие, и думные люди», «все бояре», «царь и бояры»; люди же книжные называли Думу «синклит» или «палата».

Первые русские князья во всех делах советовались со своими старшими дружинниками. Святослав не принимал христианства, зная, что дружина его не расположена к новой вере. Владимир Святой не делал ничего важного, не посоветовавшись с дружиной своей и «старцами градскими», т. е. с наиболее значительными по своему происхождению и богатству горожанами. Владимир Мономах, собираясь в поход на половцев, держал о том совет со своей дружиной и дружиной Святополка.

Московские князья удельного времени дружно работали над собиранием Русской земли об руку со своими советниками и помощниками – боярами. Дядя Донского, великий князь Семен, в своей «душевной грамоте», т. е. в духовном завещании, так писал, обращаясь к своим наследникам: «Слушали бы вы отца вашего владыки Алексея, такоже старых бояр, кто хотел отцу нашему добра и нам». Великий князь Димитрий Донской, давая наставление детям своим, говорил им так: «Бояре своя любите, честь им достойную воздавайте противу служений их, без воли их ничтоже творите, приветливи будьте ко всем слугам своим». Обращаясь к самим боярам, великий князь напоминал им: «Вы звались у меня не боярами, а князьями земли моей».

Бояре удельных времен были вольные слуги, служившие князю по вольному уговору с ним. Боярином называли тогда состоятельного человека, крупного землевладельца, из рода в род служившего у того или иного удельного князя и занимавшего на этой службе высшие должности. В XIV веке боярство становится чином, который жалуется от князя его ближайшим советникам. Чтобы иметь право участвовать в Думе удельного князя, надо быть боярином. В 1332 году великий князь Иван Калита «даде боярство на Москве» киевскому выходцу Родиону Нестеровичу. В удельные же времена встречаются упоминания и о существовании второго думного чина Московского государства – окольничества. Окольничий принадлежал всегда к числу бояр введенных. Это был ближайший к князю человек его свиты, находившийся постоянно при князе, около него.

Недовольный князем, которому служил, боярин удельных времен всегда мог уйти от него к другому князю, и это не считалось ни изменой, ни зазорным делом; мало того, «отъехавший», как тогда говорили, к другому князю боярин, если владел землей в княжестве первого, продолжал невозбранно пользоваться своим имуществом, находясь на службе у другого князя.

Русская земля того времени хотя и разделялась на множество отдельных, мелких и крупных княжеств, но ни население этих княжеств, ни сами князья не считали себя чуждыми друг другу.

Благодаря общности языка, веры, обычаев и занятий, все сознавали, что Русская земля – одно целое, и потому между отдельными княжествами «путь был чист, без рубежа», т. е. не было границ, строго замыкавших одно княжество от другого, и простые люди, так же, как и бояре, могли свободно переезжать из одного княжества в другое. Где жили, там и служили и князю той области платили подать. Переходили почему-либо в другую область, платили и служили другому князю. Он ведь был такой же русский князь, как и тот, чьи владения покинул переселенец.

Приходившим к ним на службу знатным людям князья давали места, смотря по происхождению пришельцев, по месту, какое они занимали у прежнего князя, которому служили, и по личным доблестям. Знаменитому пришельцу часто давали место более почетное, отодвигая ради этого назад старых отцовских и дедовских сподвижников и думцев. Попасть на место высшее и оттеснить прежних слуг называлось тогда «заехать» их. Так, когда к Ивану Калите приехал упомянутый уже Родион Нестерович, приведший с собой 1700 человек, то великий князь сделал его первым своим боярином и дал ему половину Волока. Этим «заездом» оскорбился боярин Акиндин и отъехал к сопернику московского князя, тверскому великому князю Михаилу. По проискам Акиндина тверичи захватили одну из московских волостей и осадили Калиту в Переяславле. Акиндин сам распоряжался осадой; на выручку князя явился Родион; он напал на войско Акиндина с тылу, а князь сделал вылазку из города. Тверичи были разбиты, и сам Акиндин пал от руки Родиона, который воткнул голову Акиндина на копье и сбросил ее перед Калитой со словами: «Се, господине, твоего изменника, а моего местника глава!»

В княжение Донского волынский выходец Боброк «заехал» Тимофея Вельяминова, и тот уступил ему первое место. При сыне Донского Василии приехал в Москву на службу литовский князь Юрий Патрикеевич и заехал всех первостепенных бояр, между прочими и Федора Сабура. Это произошло по соглашению князя с его боярами: он «упросил место» князю Юрию, когда выдал за него сестру свою Анну. У князя Юрия был брат старший, по прозванию Хованский. На свадебном пиру боярин Федор Сабур «посел», т. е. занял место выше Хованского. И тот молвил Сабуру: «Сядь ниже. Я старший брат князя Юрия, а князь Юрий выше всех сидит». Федор Сабур отказался, заметив: «У того Бог в кике, а у тебя Бога в кике нет!» – намекая на то, что князь Юрий сидит высоко по жене, как свойственник великого князя. Кика – женский головной убор, который надела княжна Анна, выйдя замуж за князя Юрия.

Но вот мало-помалу московское княжество все растет и усиливается. Оно сломило татар, удачно отбивалось от Литвы, более спокойно устраивало свою внутреннюю жизнь. Другим князьям стало не под силу тягаться с московским великим князем, и вот они все, один за другим, кто волей, кто неволей, признают первенство московского князя, становятся его подручными и слугами и переселяются на житье в Москву, а их княжества сливаются с московскими владениями, образуя одно великорусское государство.

По договору с московским великим князем, уступая ему свои княжества и становясь слугами московского государя, княжата сохраняли не только большие земельные владения в пределах бывших своих княжеств, но и некоторые владельческие права. Князь Курбский рассказывает, что князья М.И. Воротынский и Н.Р. Одоевский еще в 1570-х годах сидели на своих уделах и огромные вотчины под собой имели. Князь Воротынский владел ¹/₃ города Воротынска. Пристав государя великого князя не имел права въезжать в имения князей Оболенских. На государеву службу такие владельцы-княжата приводили тысячные отряды вооруженных слуг; они имели право суда в своих прежних областях, могли раздавать от себя свои земли в поместья другим. При дворе московского государя такие бояре-княжата заняли, конечно, первое место и зорко следили за тем, чтобы в их родословную среду не проникали люди мелкие, неродословные.

Но, превратившись из удельных князей и самостоятельных владык в подневольных советников и слуг, прежние князья и их потомки долго не могли привыкнуть к подчиненному положению советников. Потомки великих удельных князей никак не могли помириться с мыслью, что им приходится сидеть в совете московского государя рядом с потомками простых князей и даже с обыкновенными московскими боярами. Потомки простых князей, в свою очередь, косо смотрели на бояр некняжеского происхождения.

Из такого положения дел вырос целый распорядок мест, которыми родовитые люди считались друг с другом и за царским столом и за думным сиденьем, и командуя войском и отправляя гражданскую должность. Как общее правило, в этом распорядке мест было принято, что бывший удельный князь становится и садится выше боярина некняжеского происхождения, хотя бы удельный князь только что порядился на службу московскому государю, а простой боярин был потомком целого ряда предков, служивших в Москве. Этим объясняется, почему в XV и XVI веках везде на первых местах государственного управления в Москве стоят потомки прежних удельных князей и только изредка появляется кто-нибудь из Воронцовых, Морозовых, Годуновых да Кошкиных, старинных московских бояр.

Сами потомки прежних удельных князей расстанавливались на московской службе по качеству столов, на которых сидели их предки; потомок княжеской ветви, занимавшей старший из столов какой-нибудь линии – ростовской, ярославской, тверской, – становился выше своих родичей, предки которых пришли в Москву с младших удельных столов тех же линий. Удельный князь, делаясь слугой Москвы, становился выше старинного московского боярина потому, что последний служил, когда первый сам был государем и имел своих слуг. Но если удельный князь переходил в Москву не сразу со своего стола, а сначала служил какому-либо другому великому или удельному князю, то такой удельный князь становился на московской службе ниже старинных московских бояр: московские бояре служили московскому великому князю, который был выше всех князей, а потому слуги удельных князей, кто бы они ни были по своему происхождению, должны были стоять ниже слуг московского государя. В 1572 году думный дворянин Роман Олферьев Безнин, назначенный служить товарищем при казначее князе Масальском, потомке черниговских князей, обиделся этим назначением и в своей жалобе государю, доказывая, что ему меньше князя Масальского быть нельзя, говорил: «Мы холопи твои искони вечные ваши государские, ни у кого не служивали, окромя вас, своих государей, а Масальсюе князи служили Воротынским князьям: князь Иван Масальский-Колода служил князю И. Воротынскому, были ему приказаны собаки», т. е. он был путным ловчего пути. Князь Масальский признал это, заявив на суде, что «Роман человек великий, а он человек молодой и счету с Романом не держит никоторого».

Первый разряд московского боярства составили потомки бывших великих князей русских – князья Мстиславские, Бельские, Пенковы, старшие Ростовские, Шуйские и др.; рядом с ними стояли высшие служилые князья, предки которых, Гедиминовичи, приехали в Москву из Литвы: таковы были потомки литовского князя Юрия Патрикеевича: Голицыны, Куракины, Хованские и др.; из простого московского боярства в этот небольшой круг избранной знати проникали и с некоторым успехом держались в нем только одни Кошкины, потомки выходца из Прусс Андрея Кобылы, известные потом под фамилиями Захарьиных-Юрьевых и Романовых. Второй слой московской знати составляли князья, предки которых до подчинения Москве владели значительными уделами в бывших княжествах Тверском, Ярославском и др.; то были князья Микулинские, Воротынские, Курбские, старшие Оболенские; в ряду с ними считались обыкновенно все первостепенные старинные московские бояре – Воронцовы, Морозовы, Шереметевы, Давыдовы, Челяднины, Ховрины, Головины и др. Третий разряд московской знати составляли потомки мелких удельных князей, как пришедших в Москву прямо со стола, так и служивших перед тем у других князей; то были князья Ушатые, Палецкие, Мезецкие, Сицкие, Прозоровские и многие другие; в уровень с ними шло второстепенное старинное московское боярство – Колычевы, Сабуровы, Салтыковы и др.

На этом расчете первых людей в государстве по их знатности вследствие происхождения держался весь служебный распорядок мест по высшему управлению, и против этого порядка была бессильна и воля московских государей и служебные заслуги отдельных лиц; против боярского отечества никакие ссылки на многие службы не помогали. В 1616 году князь Ф. Волконский жаловался, что ему по своей службе обидно быть меньше боярина П. Головина. Бояре, разбиравшие по указу государя дело, напомнили князю Волконскому, что его ссылка на службу нелепа, что такому родословному человеку, как Головин, нет счету с ним, князем Волконским, а что касается его службы, то за службу жалует государь поместьем и деньгами, а не отечеством. Государь может пожаловать и боярство неродословному человеку, но это не сделает его родословным. Бояре ревниво оберегали свои права на высшие места в управлении и признавали неопровержимым правилом, что «за службу жалует государь поместьями и деньгами, а не отечеством», и что государь обязан считаться с их «отечеством».

Опираясь на местничество, княжеская знать делала свое первенствующее положение в правительстве независимым как от великого государя, который не мог жаловать «отечества» и должен был все служебные и думные назначения согласовать с местничеством, так и от служебных успехов незнатных лиц, которые, проникая на верхи правительственного класса, могли бы оттеснять знатных людей от первых мест в правительстве.

К половине XVI века это взаимоотношение знатных фамилий было строго установлено, и московское правительство при всех своих служебных назначениях тщательно соблюдает правила местнического распорядка. Официальная родословная книга – «Государев родословец», содержавшая в себе поименные росписи важнейших служилых родов в порядке поколений, была составлена в начале царствования Грозного. Фамилии, помещенные в государевом родословце, назывались родословными. По родословцу определяли старшинство лиц одной фамилии, когда им приходилось отбывать службу по одному наряду.

Для определения служебного старшинства лиц разных фамилий в 1556 году составлена была книга – «Государев разряд», где были записаны росписи назначений знатных лиц на высшие должности придворные, по центральному и областному управлению, начальниками приказов, наместниками и воеводами городов, полковыми походными воеводами и т. п. Государев разряд составился из обычных погодных росписей служб за 80 лет назад, т. е. начиная с 1475 года.

Определяемое по государеву родословцу служебное отношение знатного человека к его родичам и устанавливаемое Государевым разрядом его отношение к чужеродцам называлось его «местническим отечеством»; утвержденное записью в разряде положение его рода среди других знатных родов составляло «родовую честь», выяснявшую служебное достоинство знатного человека.

Местничество устанавливало, следовательно, не наследственность служебных должностей, а наследственность служебных отношений между отдельными знатными родами. «Отечество» приобреталось рождением, происхождением, принадлежностью к знатному роду. Но эту унаследованную отеческую честь поддерживала служба, соответственная родовому отечеству. Вольное или невольное уклонение знатного человека от службы вело к «закоснению» всего его рода. Человеку, выросшему в закоснении, трудно было выдвинуться на высокое место. Так, например, «закоснели» князья Пожарские. При царе Иване Васильевиче Грозном старший князь Пожарский подвергся государевой опале и был послан на житье в свои деревни. Дети его служили не с Москвы, а с города, т. е. вместе с городовыми дворянами, и знаменитый впоследствии освободитель Москвы от польского плена князь Д.М. Пожарский только по особой милости царя Василия начал службу стольником, тогда как, если бы его отец «жил» на Москве, князь Д.М. Пожарский по своей знатности мог бы начать службу прямо боярином. Боярское звание князь Д.М. Пожарский получил за свои великие заслуги от царя Михаила.

Счет по родословцу покоился на обычном размещении по старшинству членов старинной русской семьи. По обычаю в семье, состоявшей из отца с женатыми сыновьями, первое место после отца принадлежало старшему его сыну, а когда отец умирал, то старшему из братьев; за ним, по старшинству, второе и третье место занимали два следующих брата, четвертое место принадлежало старшему сыну старшего брата; четвертый брат считался ровней своему старшему племяннику, это значит, они сидели не рядом, а врозь или насупротив, и т. д. Таким образом у каждого члена рода было свое место в фамилии, отсюда и самый счет местами называется местничеством.

Общим правилом было то, что младший ни на какой службе не мог занять более высокое служебное место, нежели место старшего родича. Для этого все «службы», все ведомства, все должности, места в Думе разделялись в известном порядке старшинства. Московская армия ходила обыкновенно в поход пятью полками. Это были: большой полк, правая рука, передовой и сторожевой полки и левая рука. Каждый полк имел одного или нескольких воевод, смотря по величине полка. Эти воеводы назывались большими, или первыми, другими, третьими и т. д. Должности этих воевод по старшинству следовали в таком порядке: первое место и главное командование принадлежало первому воеводе большого полка, второе – первому воеводе правой руки, третье – первым воеводам передового и сторожевого полков, которые были, таким образом, ровни, «жили без мест», четвертое – первому воеводе левой руки, пятое – второму воеводе большого полка, шестое – второму воеводе правой руки и т. д. Если из двух родственников, назначенных воеводами в одной армии, старший по отечеству был двумя местами выше младшего, то при назначении старшего первым воеводой большого полка младшего надо было назначить первым воеводой сторожевого или передового полков. Если его назначали местом выше, большим воеводой правой руки, то старший родич бил челом, что такое повышение младшего грозит ему, старшему, «потерькой» чести, отечества, что все – и свои, и чужие, считавшиеся ему ровнями, станут его «утягивать», понижать, считать себя выше его на одно место, так как он стал только одним местом выше человека, который ниже его двумя местами. Если младшего назначали ниже, чем следовало бы по месту его вниз от старшего, то он бил челом о бесчестье, говорил, что так служить ему с своим родичем «невместно», что он «потеряет», а родич «найдет» перед ним одно место. Повышение одного рода перед другим называли «находкой», а понижение – «потерькой». Служба против татар считалась ниже службы против Литвы; служба с Москвы выше службы с городов. Всякое служебное назначение, на котором впоследствии сам назначенный или его родичи могли основывать свое право получить высшее перед другими место, называлось «случаем».

Сложнее было произвести правильный местнический расчет, когда люди двух разных родов назначались на службу с подчинением один другому. Тогда надо было зорко смотреть, «знать себе меру», чтобы высчитать, кто кому «в версту», и «вместно ли» служить назначенным на службу так, как сказано в царском указе. Для этого надо было справиться в разрядах и поискать случая, когда предки назначаемых лиц служили вместе. Установив, в каких чинах служили предки и на сколько должностных мест отстоял один от другого, оба назначенные брали свои родословцы и высчитывали каждый свое расстояние от того предка, с которым служил предок совместника. Если это расстояние было одинаково, то они могли служить в таком же соотношении, как предки; но если один отстоял от своего предка дальше, чем другой от своего, то он должен был опуститься на соответствующее количество служебных мест ниже. Во времена царя Михаила при одном назначении кн. Пожарский был поставлен ниже Б. Салтыкова. Пожарский указал, что ему невмвстно быть ниже Салтыкова. Но царь и дума решили иначе. Бояре рассчитали так: Пожарский родич и родня кн. Ромодановскому – оба из князей стародубских, а Ромодановский бывал на службе меньше М. Салтыкова, а М. Салтыков в своем роде меньше Б. Салтыкова, стало быть кн. Пожарский может быть меньше Б. Салтыкова.

Считавшийся более знатным ни за что не хотел ни сидеть, ни служить ниже менее знатного. Человек известной степени знатности готов был занять какое угодно место на службе, только бы менее знатный был соответственно ниже его на этой же службе. Отправляют войско в поход. Знатный человек, князь Одоевский, ни за что не согласится командовать правым крылом, если заходит речь о том, что главный корпус, а следовательно, и главное командование надо поручить Бутурлину. Но тот же князь Одоевский согласится без возражений командовать левой рукой, т. е. занять место последнего среди главных командиров, если все высшие места будут заняты людьми знатнее его по происхождению и службе.

Человек XVII века, Г. Котошихин в своем сочинении «О России в царствование Алексея Михайловича» рассказывает, что когда у царя бывает парадный обед, то приглашенные бояре «садятся за стол по чину своему, боярин под боярином, околничей под околничим и под боярами, думной человек под думным человеком и под околничими и под боярами, а иные из них, ведая с кем в породе своей ровность, под теми людми садитися за столом не учнут, поедут по домом, или у царя того дни отпрашиваются куды к кому в гости, и таких царь отпущает. А будеть царь уведает, что они учнут у него проситися в гости на обманство, не хотя под которым человеком сидеть, или, не прошався царя, поедет к себе домовь: и таким велит быть и за столом сидеть под кем доведется. И они садитись не учнут, а учнут бити челом, что ему ниже того боярина или околничего или думного человека сидети немочно, потому что он родом с ним ровен, или честняя, и на службе и за столом преж того род их с тем родом, под которым велят сидеть, не бывал; и такова царь велит посадити силно; и он посадити себя не даст и того боярина бесчестит и лает. А как ево посадят силно, и он под ним не сидит же и выбивается из-за стола вон, и его не пущают и розговаривают, чтоб он царя не приводил на гнев и был послушен; и он кричит: “хотя-де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть”, и спустится под стол; и царь укажет его вывесть вон и послать в тюрму или до указу к себе на очи пущать не велит. А после того за то ослушание отымаетца у них честь боярство или околничество и думное дворянство, и потом те люди старые своея службы дослуживаются вновь». Так упорно отстаивали знатные люди свое старшинство, шли под царский гнев, только бы не унизить своего родословного старейшинства и не создать своему роду потерьки.

Верховным судьей таких споров из-за мест был великий государь, разбиравший местнические дела или самолично, или поручавший разбор их Боярской Думе.

Споры о местах, без чего не обходилось почти ни одно высшее назначение, ни один пир в царском дворце, заставляли правительство прибегать к одной мере, которая несколько смягчала вредные для дела следствия местничества. Это было объявление данной службы или собрания без мест. В военном управлении некоторые должности полковых воевод были объявлены в XVII веке навсегда «без мест». Тогда не могло быть никакого спора о местах, а если какой-нибудь княжич заупрямится служить рядом с менее знатным человеком и станет бить челом, что-де ему с таким-то на службе «быти не мочно», то из Москвы царь пошлет ему строгий выговор. «Не дуруй! Ведаем мы своих холопей и на свою службу посылаем, где кому пригоже быть; а те полки давно приговорены посылать без мест». Иных упрямцев и такая строгая отповедь не приводила в благоразумие.

Но в XVI веке дело так просто не обстояло. В 1579 году бояре и воеводы московской армии, перессорившись из-за мест, замялись и не пошли на неприятельской город. Тогда царь Иван Васильевич Грозный, «кручинясь», прислал в армию дьяка и московского дворянина, приказав им промышлять всем делом мимо воевод, а воеводам только «быть» при этих случайных главнокомандующих.

Спорившего из-за места неосновательно, «не по делом», царь, после рассмотрения дела, приказывал «выдать головой» тому, кого этот несправедливый спорщик хотел «пересесть». Выдача головой происходила так: по царскому приказанию дьяк или подьячий вел «выдаваемого головой» пешком на двор соперника. Одно это путешествие пешком составляло для знатного человека бесчестие. Приведя виноватого на двор его соперника, подьячий ставил его на нижнем крыльце и объявлял хозяину, что царь пожаловал его – выдает ему такого-то головой. Пожалованный бил челом на царской милости и дарил дьяка или подьячего, а выданного ему головой отпускал домой, стараясь быть с ним поласковее, но все-таки не позволяя ему садиться на лошадь у себя на дворе. Выданный головой обыкновенно при этом ругался и бранился, как умел, и пожалованный должен был сносить эту брань терпеливо, иначе, ответом на оскорбления, он оскорбил бы «пославшего», т. е. самого царя.

Когда спорщик из-за места возбуждал дело слишком неосновательно, то царь, кроме выдачи головой, приказывал еще наказать его батогами, если местник не был думным человеком; думные люди телесному наказанию не подлежали.

Таким образом высший правительственный класс Московского государства составляли люди родословные, знатные, аристократы, говоря языком нашего времени. Эти родословные люди путем местничества строго держали высшее управление в своем кругу и сообщали всему государственному строю Московского государства аристократический характер; другими словами, царь всея Руси правил при помощи знатных людей, знатных по происхождению, которых он не мог не назначать на высшие должности, а назначая, должен был руководствоваться «породой» тех, кого назначал, а не заслугами их на службе. «Глядя на такой состав высшего правительства в первой половине XVI в., – говорит профессор В.О. Ключевский, – приказный московский публицист, умевший “воротить” летописцами и родословными, мог основательно сказать: “То все старинные привычные власти Русской земли; те же власти, какие правили землей прежде по уделам; только прежде они правили ею по частям и поодиночке, а теперь, собравшись в Москве, они правят всею землей и все вместе, в известном порядке старшинства расстанавливаясь у главных колес правительственной машины”. Но если московское боярство своим новым составом могло производить такое впечатление на общество, то его правительственное положение давало и ему право сказать: мы, советники государя Московского и всея Руси, потому и призываемся к власти в Думу, что мы сами по себе власти всей Русской земли; теперь государь правит Русской землей с нами именно потому, что мы, то есть наши отцы, правили ею и без него».

Но когда московский князь стал великим князем, царем и государем самодержцем всея Руси, он не мог признавать стремлений княжого боярства на обязательное для него первенство княжат в Думе и на службе. Новое отношение к высшей знати со стороны московских государей возбуждало в среде бояр опасения и желания во что бы то ни стало сохранить свою власть. В среде княжат подымалась глухая борьба, козни, интриги, сношения с иноземцами, – все в целях охраны своего верховного положения в государстве. В малолетство сына Василия III эти затаенные стремления знати вскрылись, а когда малолетний великий князь Иван Васильевич вырос и стал грозным царем Иваном Васильевичем, впечатления детства дали ему достаточно тяжелых воспоминаний, чтобы внести озлобленность в его отношения к советникам верховной власти. Началась знаменитая борьба царя Ивана со знатью. Путем опричины он сделал княжую знать бессильной и значительно подорвал ее богатства. Многие знатные семьи были истреблены. Чтобы умерить в Думе значение бояр-княжат, царь Иван стал назначать туда людей незнатных, но знающих дело и зависевших в своем благополучии не от «породы», а от него – великого государя. Таких незнатных, но нужных ему людей царь Иван жаловал чином думных дворян. Они заседали в Думе вместе с боярами и окольничьими.

Преследуя знать и стараясь держать ее по возможности дальше от непосредственного участия в делах, царь Иван и в приказы назначал по-прежнему на первые места бояр, а в товарищи им давал дьяков, людей простых, выслуживавшихся только своим знанием дела. Дьяки являются в XVI веке собственно настоящими правителями приказов и в этом звании оказывают сильное влияние на дела в Боярской Думе, участвуя в ее заседаниях в чинах думных дьяков.

Таким образом с конца XVI века Боярская Дума перестает быть советом исключительно знати, княжат, потомков удельных князей при государе всея Руси, и в среду ее начинают проникать новые люди, незнатные, в чинах думных дворян и думных дьяков. Думные дьяки не имеют права сидеть в Думе без разрешения государя, но участвуют во всех делах с таким же правом голоса, как и первостепенные бояре и окольничие.

В Смутное время княжое боярство попыталось вернуть свою силу. Свергнув с престола первого самозванца, бояре провозгласили царем одного из знатнейших в их среде, князя Василия Шуйского, но против этого «боярского царя» поднялись и средние служилые люди и крестьянство, т. е. те слои населения, которые больше других терпели от боярского засилья. Царь Василий недолго усидел на царстве. Боярство окончательно уронило свое значение в народе после того, как согласилось на избрание в цари московские и всея Руси польского королевича Владислава. Наличная Боярская Дума выдержала, правда, не совсем по своей воле осаду Кремля вместе с польским гарнизоном, когда на выручку Москвы пришло ополчение низовых городов. Политическое влияние боярства упало в это время так, что, когда началось избрание нового царя, избирательный собор предложил думцам уехать в их деревни, и они были позваны в Москву после того, как наметилось избрание нового государя. Этому падению политического значения княжого боярства очень способствовало то обстоятельство, что после мер Грозного царя и событий Смутного времени ряды знатного княжеского боярства сильно поредели. В первой половине XVII века, как замечает Котошихин, «прежние большие роды князей и бояр многие без остатку миновались». Угасли фамилии князей Мстиславских, Шуйских, Воротынских, и место их заняли другие, менее родовитые люди. И при новых царях Боярская Дума по-прежнему является советом наиболее знатных и родовитых людей при государе, но теперь, в XVII веке, эта знать не так знатна, если можно так выразиться, как она была знатна в XVI веке.

В первом ряду бояр царя Алексея стоят князья Одоевские, Голицыны, Пронские, Репнины, Ростовские-Бахтеяровы, Буйносовы, Темкины, Сицкие, Трубецкие, Урусовы, Шаховские, и из некняжеских фамилий – Морозовы и Шереметевы.

Сделаться думцем знатный человек и в XVII веке может, только получив звание боярина или окольничьего; пожалование этими чинами зависит исключительно от воли государя; государь может пожаловать в бояре и любого незнатного человика, но не иначе как он прослужит раньше в нижних чинах – стольника, думного дворянина, окольничьего. Знатные же люди, члены перечисленных родов, получали чин боярина сразу, минуя низшие чины, и такому знатному человеку царь должен был послать «сказать думу», когда он достигал известного возраста.

Второй разряд высшей знати во времена царя Алексея составляли роды, члены которых, прежде чем получить чин боярина, получали чин окольничьего и до боярства должны были дослужиться. В этом разряде были и княжеские и старинные боярские роды – Романовы, Салтыковы, Стрешневы, Милославские, Нарышкины, князья Борятинские, Волконские, Долгорукие, Лобановы-Ростовские, Лыковы, Хилковы, Черкасовы и др.

Помимо Смуты и мероприятий Грозного, падению знатного боярства немало способствовало местничество, бесповоротно перепутавшее старшинство происхождения и старшинство службы. В XVII веке, как жалуется современная запись, получилось такое положение вещей, что «во многих родах от большова брата колено пойдет, а в разрядах малы и худы будут, а от меньшова брата колено пойдет, а в разряде велики живут, и те худые старшие с добрыми младшими по родословцу лествицею не тянутся, а тянутся по случаям разряда». Таким образом явно падает самая основа местничества – поддержка значения старшинства по происхождению, заменяясь даже внутри местнических счетов старшинством службы.

А в тяжбе по разрядам играла важную роль власть царя; в конце концов он решал вопрос о чести рода и вводил в высшие правительственные места младших мимо старших. Это, конечно, способствовало только дальнейшему ослаблению княжеского боярства, как первого в правительстве разряда людей. На власть государя взыскать своею милостью и возвысить человека в XVII веке начинают ссылаться, как на нечто неоспоримое: «все делается Божиим милосердием да государевым призрением, велик и мал живет государевым жалованием».

Так на смену прежнего правила жаловать царю бояр своих по отечеству, т. е. сообразно со службой отцов, выступает новое: царь жалует по всей своей воле кого хочет, мало считаясь со служебным старшинством и личной заслугой тех, кого хочет видеть своими думцами.

Для предупреждения местнических стычек, так часто вредивших делу, правительство все чаще приказывает при назначениях на службу «быть без мест». Так, в 1618 году велено было всем чинам у всех государевых дел быть без мест впредь по 1620 год. При царе Алексее местничество, точно предчувствуя свою скорую гибель, выросло до необычайных размеров: все стали местничаться – послы, стольники, рынды, дьяки, гости, простые служилые люди, «засечные сторожа», женщины.

Для службы местничество являлось громадным вредом. В жертву местническим счетам приносились интересы самого дела. Глядя на людей знатных, стали местничаться люди неродословные, самых мелких чинов и совсем незнатного происхождения. На что невелика была должность объезжих голов – полицейских начальников в Москве, в распоряжении которых были уличные сторожа из стрельцов, пушкарей и посадских, но и тут существовало старшинство должностей. «Голова, который ездит беречь от Неглинной до Чертольских ворот, – говорит современный документ, – больше того, кто ездит за городом, а тот того меньше, кто ездит от Яузских ворот по Неглинную, а тот меньше того, кой ездит в Китай-Городе, а кто ездит в Китай-Городе, тот меньше того, кой ездит в большом городе; за Яузой кто ни ездит, тот всех меньше объезжих голов». Все это побудило московское правительство царя Алексея подумать об отмене местничества совсем. При его наследнике эта отмена и совершилась.

В 1681 году один из знатнейших бояр, человек образованный и просвещенный, князь Василий Голицын, обсуждая с выборными служилыми людьми переустройство военной силы Московского государства, предложил «для лучшего устроения государевых ратных и посольских всяких дел» оставить и искоренить все счеты местами.

12 января 1682 года царь Федор Алексеевич обсуждал этот вопрос на соборе из думных чинов, дворян и духовенства. Царь обратился к собравшимся с речью, в которой указывал, как со времен деда его, царя Михаила, началась постепенная отмена неприкосновенности местничества, как при его отце, царе Алексее, тоже во многих походах «все чины были безместны и во время того безместия, при помощи Божией, славные над неприятелем победы учинилися. А которые бояре, презрев его государское повеление, вчинили тогда места, и тем чинено наказание и разорение отнятием поместий и вотчин»… Затем царь отметил, что когда в других походах «между бояры и воеводы, для случаев отечества их, многие быша несогласия и ратным людям теснота, и от того их несогласия многий упадок ратным людям учинился, а именно – под Конотопом, под Чудновым и в иных многих местах». Возникновение местничества государь приписывал лукавству «злокозненного супостата общего диавола» и объявлял, что желает «оные разрушающие любовь местничества разрушить и от такого злокозньства разрозненные сердца в мирную и благословенную любовь соединити».

Патриарх отвечал царю речью, в которой резко порицал местничество как «источник горчайший всякого зла и Богу зело мерзский, а царственным делам вредительный», и похвалил за доброе намерение, «за премудрое благоволение».

Царь обратился тогда к боярам и просил их, чтобы каждый из них высказал «чистосердечно свою мысль без всякого зазора». Бояре, окольничие, все думные люди единогласно отвечали: «чтобы великий государь указал учинить по прошению патриарха и архиереев и всех их – быть им в военных чинах без мест для того, что в прошлые годы во многих ратных, посольских и всяких делах чинились от местничества великие напасти, нестроения, разрушения, неприятелем радование, а между ними самими было противное дело: великие продолжительные вражды».

Выслушав этот ответ, государь приказал принести разрядные книги и сказал: «Для совершенного искоренения и вечного забвения те все прошения о случаях и о местах записки изволяем предать огню, чтобы та злоба и нелюбовь совершенно погибла и впредь не памятна была и соблазна б и претыкания никто никакого не имел. И от сего времени повелеваем боярам нашим и окольничьим, и думным, и ближним, и всяких чинов людям на Москве, в приказах и у расправных дел, и в полках у ратных, и у посольских, и везде у всяких дел быть всем меж себя без мест, и впредь никому ни с кем никакими прежними случаи не считаться и никого не укорять».

Все собравшиеся отвечали на это: «Да погибнет во огне оное богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и впредь да не вспомянется вовеки!» В тот же день разрядные «записки о местах» были преданы огню в сенях дворца. Боярин князь Долгорукий, думный дьяк Семенов, митрополиты и архиепископы «при том стояли, покамест те книги совершенно все сгорели».

Так прекратила свое существование главная опора первенствующего положения знати в правительстве Московского государства. На место «породы» теперь при служебных назначениях становится основой царская милость и заслуга.

Пока знать была сильна, было крепко и местничество, ослабела знать – и оно пало легко, без борьбы, как «зяблое дерево». В конце XVI века бояре говорили: «то им смерть, что им без мест быть», а в конце XVII века они жгут записки о местах по единогласному приговору. Конечно, это уже не те бояре, не бояре XVI века. В среду боярства XVII века, сильно пострадавшего и от Грозного, и от Смуты, и от местнических потерь старших и находок младших, вошло много людей, которым были чужды старинные местнические счеты. Если и в прежнее время правительство не могло обойтись на службе только одними знатными людьми, то в XVII веке, когда государственная жизнь так усложнилась и требования ее стали так разнообразны, обходиться в высшем правительстве только одной знатью стало совсем невозможно, понадобились люди «студерованные», особенно в ведомствах финансовом и иностранных дел, где, при тогдашних обстоятельствах, требовался большой навык и опытность в делах, приобретаемые долговременной службой, любовью к делу, умом и изобретательностью. Эти качества – «промысел» и «рассмотрение» – не всегда совмещались с родовой знатностью.

С каждым десятилетием все усиливается приток в высшее правительство неродовитых дельцов. Оба канцлера царя Алексея, – «великих государевых и посольских дел оберегатели» А.Л. Ордин-Нащокин и А.С. Матвеев были такими новыми людьми в боярстве. А.Л. Ордин-Нащокин был сыном псковского служилого человека, а А.С. Матвеев сыном дьяка. Прежде чем занять должность сколько-нибудь выдающуюся, Матвеев служил долгое время стрелецким полковником. Немало было и других худородных людей, которые упорным трудом, знанием своего дела пробивались на верхи служебного положения и невеликие родом становились велики службой. Среди 62 бояр царя Алексея по списку 1682 года можно насчитать всего 28 имен старых и знатных боярских фамилий. Немудрено, что царь Алексей мог сказать своему знатнейшему думцу: «Впрямь узнал и проведал я про вас, что опричь Бога на небеси, а на земли опричь меня никого у вас нет».

Родовитое боярство сильно обеднело за время опричины и Смуты, и это тоже немало способствовало падению его первенствующего положения. Понятно, какое взаимное соотношение получалось, когда рядом становились какой-нибудь думный дьяк, имеющий за собой одного поместного оклада 1500 десятин, и стольник князь Долгорукий или Прозоровский, за которыми, как гласит список 1670 года, «поместий и вотчин нет».

Все это, вместе взятое, и привело самих бояр к сознанию, что «в милости великого государя жалованы бывают чины не по родам», что «честь» приобретается службой вместе с чином за заслуги в этой службе, а не за «породу».

Падение родовитого боярства, как первенствующего правительственного класса, и появление у власти людей неродовитых, выдвинутых вперед службой, замеченной великим государем, изменило самый характер правительства. Из прежнего аристократического, самодержавно-боярского, правительство Московского государства превращается к концу XVII века в правительство самодержавно-приказное и дворянское. Двор, служба при дворе, личная известность государю становятся теперь ступенями к занятию высших должностей в стране.

Можно заметить, как рядом с таким ходом дела прежние названия – служилый человек, сын боярский, обозначавшие людей по преимуществу занятых на государственной службе, все более вытесняется новым – дворянин. Двор царя является теперь средоточием всего управления, царская милость и гнев решают судьбу служилого человека; чтобы продвинуться вперед по службе, ему нужно быть своим при дворе, нужно быть дворянином.

Дума XVII века по внешности ничем не отличается от Думы XVI века. Думцы по-прежнему первые люди в правительстве и возле царя. Только теперь, в XVII веке, думцы выдвигаются на свои высокие места больше своей личной заслугой да милостью государя, а не своей знатной «породой». Дума такого состава, конечно, не может требовать себе такой же чести в государстве, как Дума знатных княжичей XVI века. Дума XVII века вся в воле государя.

Но, изменившись по своему происхождению и составу, ближайшие слуги правительственной власти, конечно, сохранили свой прежний характер и уменье делать все дела. Если и прежде думцы государя не только законодательствовали, сидя с ним в Думе, но и управляли страной на местах, отбывая различные службы, военные и гражданские, то и теперь это так же; думного человека XVII века видно так же всюду: то он управляет приказом, то отправляется куда-нибудь воеводствовать, то командует полками, то смотрит служилых людей, то возвращается в Москву и заседает в Думе.

Царь советовался со своими «думцами» по всем государственным делам; с их совета издавались новые законы, с боярского совета решались и дела по управлению. Думные бояре были не только советниками, но и заведовали отдельными частями управления. Когда в Думе заходила речь о военном устройстве, подымался со своего места и давал объяснения тот боярин, который был «судьей», т. е. начальником тогдашнего военного министерства, именовавшегося «Разрядным приказом». Если во главе приказа, о ведомстве которого заходила в Думе речь, стоял человек, не имевший думного звания, его приглашали только на это заседание и выслушивали его. Приглашали иногда в Думу и посторонних «сведущих людей», купцов, духовенство, если нужно было выяснить в деле что-либо этим людям хорошо известное. Часто принимал участие в заседаниях Думы и патриарх, причем он участвовал в обсуждении не одних только церковных дел.

Из думных бояр выбирались опытные люди вести переговоры с иноземными послами. Боярина, члена Думы, посылали ревизовать ту или иную область, из думцев выходили и главнокомандующие войском. Словом, деятельность членов Думы была очень сложна и разнообразна и далеко не ограничивалась только сидением в Думе. Благодаря этой разнообразной деятельности, не все бояре собирались всякий раз на совещание в Думу. В 1531 году считалось 40 человек членов Думы. Из них более половины было в служебной отлучке, так что весь наличный состав совета не достигал 20 человек.

Не всегда и не все дела сразу ставились и сразу же решались в Думе. Дела особенно важные и серьезные, все то, о чем царю приходилось «мыслить тайно», он, прежде чем внести на рассмотрение полного собрания всех думцев, обсуждал с особенно близкими ему по родству, по дружбе или по расположению лицами, как думцами, так и не состоявшими членами Думы. Это была «тайная» или «ближняя» Дума государева. Не всей же Боярской Думе было, напр., обсуждать, как обрядить какое-нибудь необычное торжество при дворе или богомольную поездку государя, как, на всякий случай, устроить из дворцовых доходов хозяйственное положение царицы или царевны. Поговорить обо всем этом было необходимо с теми или другими советниками. Вносить такие вопросы в совет всех бояр и потому еще было неудобно, что дворцовые советники, которые прежде других могли «к тому делу дать способ», т. е. нужные справки – кравчий, ясельничий, дворецкий – часто и не были думными людьми, не ходили в «палату» и не сидели «с бояры».

Нередко возникали дела особенно сложные, при обсуждении которых в Боярской Думе приходилось ожидать, что будет «крик и шум велик и речи многия во всех боярех». Государю надо было подготовить к такому бурному заседанию наиболее влиятельных и важных бояр, состоявших обыкновенно членами Ближней Думы. Эти наиболее родовитые и влиятельные думцы, которым государь «мысль свою объявлял», умели, после собеседования с царем, так подготовить других бояр, что щекотливый вопрос обсуждался в Думе спокойно и проходил без шуму.

Часто, особенно при обсуждении вопросов внешней политики, надо было сохранить в тайне и самое решение дела и причины, по которым оно было решено так, а не иначе. Ведь, когда дело обсуждалось при полном собрании всех думцев, в Боярской Думе, сохранить тайну было трудно: дела докладывались вслух, делались запросы в приказах, призывались в Думу лица не думного звания, а потом как можно было поручиться, что тот или иной думный человек, мало умудренный житейской опытностью, не проболтается в кругу семьи, среди друзей, за веселой пирушкой.

В силу всего этого члены Ближней Думы выбирались всегда самим государем из близких ему людей, не заседавших в Думе, и из бояр-думцев, особенно хорошо ему известных. При выборе членов Ближней Думы царь не руководствовался ни боярским «отечеством», т. е. родовитостью, ни особыми заслугами, а только своим личным усмотрением. При царе Алексее Ближняя Дума явственно становится постоянно действующим учреждением, решающим дела и по управлению и законодательные, часто не внося их на обсуждение всех бояр. Боярская Дума, «все бояре», синклит все реже и реже собирается в последние годы царствования Алексея Михайловича, да и то лишь в торжественных случаях. Первенствующее место в правительстве переходит к Ближней Думе, состоящей из лиц, которых государь призывает для совета, не считаясь ни с породой, ни с заслугами этих лиц.

При царе Алексее около этой Ближней государевой Думы образуется еще одно учреждение, прямо подведомственное царю, только от него принимающее распоряжения и в исполнении их отдающее отчет тоже только ему. Учреждение это носило название Приказа Тайных Дел. В этом приказе сосредоточивались все дела особой важности, которые царь хотел знать в точности сам, наблюдать за их течением и направлять его; в этот приказ стали поступать все просьбы и челобитные людей, обращавшихся к царю, как к источнику правосудия и справедливости, с жалобами на всякие притеснения и обиды со стороны высших чиновников и других правительственных учреждений. Чрез посредство Тайного приказа царь Алексей рассчитывал иметь свой глаз во всех ветвях управления государством, посылая для разбора различных затруднений или недоразумений в делах различных ведомств хорошо известных ему дьяков и подьячих этого приказа; в этот приказ направлялась вся личная переписка царя, здесь ведались его личные именья и промышленные предприятия, аптека, Гранатный и Потешные дворы, царская благотворительность, наконец личная казна царя.

В XVII веке заседания Думы, или, как тогда говорили, «сидение великого государя с боярами о делах», происходили три раза в неделю: в понедельник, среду и пятницу. При накоплении дел заседали и каждый день.

Каждое утро съезжались к царскому дворцу бояре в своих тяжелых колымагах и «коретах», запряженных рослыми красивыми лошадьми; каждый экипаж сопровождала толпа верховых и пеших слуг и бедных родственников боярина. Чем знатнее был боярин, тем многочисленнее был окружавший его штат. Думные люди меньших чинов приезжали верхом или приходили пешком; не во всякое время года московская улица позволяла пробраться по своей невылазной грязи тяжелой боярской «корете», и тогда приходилось старику-боярину взбираться на смирного заслуженного коня и трястись верхом. В Кремле экипажи и кони оставались на Ивановской площади, и «думцы» шли отсюда пешком к царскому дворцу. Перед воротами все снимали шапки и крестились, творя молитву Иисусову на честной крест, благословляющий всякое доброе вхождение в дом и исхождение из него.

Пройдя ворота, все направлялись к Постельному крыльцу царского дворца. На крыльце и на обширной площадке перед ним толпилось множество народа – это все люди «молодые», т. е. небольших чинов, которые явились сюда на случай: не потребуется ли их служба государю. Это стольники из неродовитых фамилий, стряпчие, дворяне московские, дьяки; тут же виднеются нарядные служилые кафтаны «жильцов» – рядовых особого почетного полка, численностью тысячи в две, набранных из дворянских, дьячих и подьячих детей, еще не поспевших по возрасту и заслугам к пожалованию в высший чин. «На крыльце, на площади не всегда тихо, – говорит С.М. Соловьев, – не всегда слышны только одни мирные разговоры; иногда вдруг раздастся шум, громкие голоса: это два врага, два соперника по какому-нибудь тяжебному делу встретились и не выдержали, сцепились браниться; стоит только вымолвить первое бранное слово, и язык расходится, удержу ему нет; от лица сейчас же переход к его отцу, матери, сестрам и другим ближним и дальним родственникам, никому нет пощады; все старые и недавние истории, сплетни, слухи, все тут будет повторено с прибавками, какие продиктует расходившееся сердце»… Дело не ограничивалось одними крупными словами – «шумом»; иной расходится от крупных слов и шума и начнет «гонять» по крыльцу за врагом; такая гоньба кончилась раз тем, что у одного из соперников голова оказалась пробитой кирпичом.

Вся эта толпа «молодых», ожидавшая на крыльце, то и дело расступается с низкими поклонами, давая дорогу боярам, окольничьим и думным дворянам, которые степенно шествуют дальше, в переднюю. Это очень большое отличие для древнерусского деятеля иметь право входа в переднюю; этой чести добиваются всю жизнь, но не всегда бывают пожалованы в переднюю. Бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки ожидают в передней царского выхода, толкуя и перешептываясь о разных делах и случаях как придворной, так и государственной жизни.

Знатнейшие и старейшие из бояр, состоящие в звании «ближних» людей, стоят около дверей в «комнату», т. е. в кабинет государя, и, «улуча время», входят в комнату. Этой честью «быть в комнате» обладают очень немногие. Вошедший в комнату творит троекратное крестное знамение перед образами и потом приветствует государя земным поклоном.

Поговоря с ближними людьми, государь, сопровождаемый ими и своим духовником, выходит в переднюю. Все кланяются государю в землю. Царь садится в кресло в переднем углу и подзывает к себе тех, до которых у него есть дело. Если царь кликнет боярина, а его нет, то это «большая оплошка»; за опоздавшим к царскому выходу шлют гонца, а когда виновник придет, запыхавшись и напугавшись, царь сделает ему строгий выговор, а то и «опалится» – не велит показываться на свои очи, пока не позовет, велит даже виновному уехать в дальние вотчины; потерпевший наденет «смирное» платье, перестанет стричь волосы и расчесывать свою пышную бороду с горя и печали, что вот не дано ему теперь видеть ясные царские очи. К тому же и службе большой ущерб – того и гляди перехватит кто-нибудь выгодное назначение или должность, и вот опальный шлет посланца за посланцем с поминками и подарками к влиятельным друзьям и знакомым, чтобы выручали, замолвили перед государем слово за него, несчастного опальника. В передней происходит расправа с виновными из большого начальства, с теми, которые оплошали и не исполнили царского указа, или исполнили не так, как надо было; государь велит таким неудачникам идти вон с глаз, велит посадить в тюрьму, отобрать именье, впредь на службу не назначать и т. п.

Пока государь разговаривает то с одним, то с другим из бояр, все остальные стоят, затаив дыханье; кто устанет, тот тихонько, за спинами других пробирается к двери и выходит в соседнюю палату или на крыльцо посидеть, а потом опять тихими стопами возвращается в комнату.

Когда царь кончит разговаривать с теми, кого он подозвал к себе, к нему начинают подходить один за другим те, кто хочет побить челом о каком-нибудь деле. Подходящий земно кланяется царю и устно просит отпустить его в деревню, или позволить сегодня вечером не являться во дворец, потому что у челобитчика семейное торжество – крестины, свадьба, будут гости. Некоторые из челобитчиков подносят царю «колачи» – это именинники с именинными пирогами; государь спрашивает их о здоровье, что является исключительной честью для именинника, и поздравляет его. Откланявшись государю, именинники пойдут с «колачами» поздравляться к царице, царевичам, царевнам, патриарху.

Отбыв прием в передней, царь идет к обедне, сопровождаемый всем двором, а после обедни все возвращались в переднюю или комнату; здесь царь и «сидел с бояры о делах». Сиденье о делах начиналось обыкновенно с того, что начальники приказов докладывали о ходе дел в подчиненных им ведомствах и взносили на разрешение государя и бояр такие дела, которых не могли разрешить сами с товарищами. Для доклада дел каждому ведомству были назначены особые дни: в понедельник докладывались дела из Разряда и Посольского приказа, во вторник – из приказов Большой казны и Большого прихода, в среду – из Казанского дворца и Поместного приказа, в четверг – из приказа Большого дворца и из Сибирского, в пятницу – из судных приказов Владимирского и Московского. После доклада начальников приказов начиналось собственно «сидение с бояры», или, как мы привыкли говорить, заседание Боярской Думы. Обыкновенно заседание начиналось около восьми часов утра и продолжалось до обеда, т. е. часов до 12, а возобновлялось вечером после вечерни часа на два, на три. Думцы размещались на скамьях, стоявших по стенам направо и налево от царского места, возле которого, слева, стоял стол с бумагами, книгами указов и законами, печатью, воском для печатей, чернилами и т. п. К этому столу подходили за справками и когда было нужно приложить печать думные дьяки.

Думцы размещались на лавках по чинам. Окольничие садились ниже бояр, думные дворяне – ниже окольничих, а в каждом из этих разрядов все размещались «по породе» и по старшинству.

Особого помещения для заседаний Думы не было. Собирались в той палате дворца, где государь укажет, обыкновенно в Золотой палате. При царе Алексее «сидение с бояры» происходило и в так называвшейся Передней палате, а при его болезненном наследнике – в самой «комнате» государя, т. е. в его кабинете.

«Когда совещание открывалось каким-либо предложением царя, он, высказав свою мысль, приглашал бояр и думных людей “помысля, к тому делу дать способ”. Кто из бояр побольше и поразумнее, те “мысль свою к способу объявливают”. Порой кто-нибудь из меньших заявит свою мысль, а иные бояре, брады свои уставя, ничего не отвещают, потому что царь жалует многих не по разуму их, а по великой породе, и многие из них грамоте не ученые и не студерованные». Эти детальные фигуры молчаливых советчиков с уставленными брадами, неизбежные при обсуждении дела во всяком многолюдном собрании, напрасно иногда принимаются за полную картину заседания Боярской Думы. Они и у Котошихина не закрывают собой других думных людей, «на ответы разумных, из больших и из меньших статей бояр».

Часто обмен мнений переходил в горячий спор, продолжавшийся до тех пор, пока спорившие не приходили к одному решению; говорил свое мнение и государь. Думцы соглашались, или возражали и спорили, пока не приходили к решению, примирявшему всех.

Прения в Думе затягивались иногда на очень долгий срок; в 1685 году целые полгода обсуждался вопрос: мириться ли с поляками против татар, или с татарами против поляков, и к решению – учинить мир и союз с Польшей против Крыма – пришли только после очень ожесточенных споров.

Покончив прения и придя к какому-либо решению, царь и бояре приказывали думным дьякам пометить и тот приговор записать. Тогда думные дьяки писали приговор, начинавшийся словами: «Великий государь, слушав докладной выписки, указал и бояре приговорили». Если же государь в Думе не присутствовал, то думный дьяк помечал приговор так: «По указу великого государя бояре, той докладной выписки слушав, приговорили». И эти приговоры имели такую же силу закона; отменить их царь мог только на новом заседании Думы, «поговоря» со своими боярами. Когда государь не присутствовал в Думе, первое место принадлежало старшему по отечеству боярину, и тогда имя того боярина упоминалось в приговоре.

Приговоры помечались обыкновенно на самых делах, доложенных в Думе, и излагались кратко, либо пространно, если решали сложное и необычное дело; и краткие и пространные приговоры облекались потом в форму указов. Ни царь, ни бояре приговоров не подписывали, и «на всяких делах, – говорит Котошихин, – закрепляют и помечают думные дьяки, а царь и бояре ни к каким делам руки своей не прикладывают: для того устроены думные дьяки».

Заседания Думы вовсе не отличались молчаливостью… «Сохранилось похожее на протокол краткое и не вполне ясное изложение одного заседания Думы в 1679 году с участием патриарха; не видно только, присутствовал ли государь на заседании или нет. Обсуждался вопрос, отдавать ли питейные заведения на откуп, или ведать ими мирским выборным головам и целовальникам под присягой, «на веру». Патриарх был того мнения, что у питейных сборов следует быть головам за выбором мирских людей, только не приводить их к присяге, чтоб «клятв и душевредства не было», за воровство же пригрозить выборным конфискацией всего имущества и «казнью по градовому суду», а избирателям – тяжелым штрафом. Бояре возражали, что-де опасно без присяги, что и под присягой у выборных было воровство многое, а «без подкрепления веры» воровства будет и того больше.

Путем обоюдных уступок пришли к такому решению: выборных к присяге не приводить, согласно с мнением патриарха, но не брать и штрафа с избирателей, против которого, вероятно, были бояре, а взыскивать недоборы «по сыску». Значит, совещания Думы сопровождались прениями. Эти прения, как узнаем из других известий, иногда достигали чрезвычайной живости. Сверх чаяния, на заседаниях Думы порой нарушалась та спокойная и натянутая чинность, которая господствовала при дворе московских государей. Нередко бывали «встречи», возражения государю со стороны его советников. Об Иване III рассказывали, что он даже любил встречу и жаловал за нее. Из слов Грозного в письме Курбскому видно, что оппозиция в совете его деда доходила до раздражения, до «поносных и укоризненных словес» самому государю. Сын Ивана III, Василий, не был так сдержан и сам легко раздражался при встрече. Раз, при обсуждении дела о Смоленске, неважный отечеством советник И.Н. Берсень-Беклемишев что-то возразил великому князю. Государь рассердился, обозвал Берсеня «смердом» и выслал его из Думы с глаз долой, положив на него опалу, «отняв у него свои государевы очи», как говорили в старину о государевой немилости… Буссов, хорошо знавший московские дела при первом самозванце, в своих рассказах об отношениях его к боярам мимоходом отметил черту, показывающую, что думные люди любили на заседаниях Думы подолгу рассуждать о предметах совещания. «Не проходило дня, – замечает этот иностранец, – когда бы царь не присутствовал в совете, где сенаторы докладывали ему государственные дела и подавали о них свои мнения. Иногда, слушая продолжительные и бесплодные их прения, он смялся и говорил: “Столько часов вы рассуждаете и все без толку! А я вам скажу, дело вот в чем”… и в минуту решал дела, над которыми сановитые бояре долго ломали свои головы. Но накануне своей свадьбы, обсуждая с боярами, в каком платье венчаться его невесте, в польском или русском, Лжедимитрий после долгого и жаркого спора уступил своим советникам, которые стояли за старый московский обычай».

Чинное течение заседаний думцев нарушалось иногда местническими счетами, когда щекотливому самолюбию какого-либо родовитого думца покажется, что сосед не по праву занял место выше, чем ему следует. В такие споры вмешивались все думцы и горячо обсуждали случай. Ведь так льстило самолюбию припомнить при этом и вслух заявить, что мой-де предок великий князь ярославский, а твой всего только из младших ростовских, да и дед мой службой выше твоего! Когда споры затягивались, отряжали дьяка за «разрядными книгами», спорщики посылали на свои «подворья» за «родословцами», и тогда приходилось оставить все дела и рассудить по всем правилам местничества, кто прав из спорщиков. Если же государь осердится и велит спорщикам молчать, тот, кто считает себя обиженным, скорее под лавку свалится, рискуя подвергнуть себя царской опале, но не сядет ниже того, кто ему, по его мнению, не «в версту».

Вообще, в Думе посвящали много времени разбору различных случаев местничества, и «пресветлый царский синклит», как любили именовать Думу московские книжники, не чуждался даже собственноручно, в лице того или другого из своих членов, расправиться с каким-нибудь «не дельным» местником. Был такой случай: в 1620 году стольник Чихачов, назначенный стоять рындой в белом платье у царского места при аудиенции чужеземному послу ниже князя Афанасия Шаховского, обиделся, сказался больным и не поехал во дворец. Бояре послали за ним и велели его поставить перед собой. Чихачов предстал пред боярами в Золотой палате больным-разбольным, с костылем, да не одним, а с двумя за раз.

– Для чего во дворец не приехал? – спросили бояре.

– Лошадь ногу мне сломала третьего дня на государевой охоте в Черкизове! – отвечал Чихачов.

– Больше, чай, отбаливаешься от князя Шаховского? – возразил на это думный разрядный дьяк Томило Юдич Луговской.

Тогда Чихачов перестал притворяться и заговорил напрямик, что вот-де он бил челом государю и впредь станет бить челом и милости просить, чтобы государь пожаловал, велел дать ему, Чихачову, суд на князя Афанасия, а меньше ему князя Афанасия быть не вместно.

– Можно тебе быть его меньше! – возразили бояре и приговорили бить Чихачова кнутом за бесчестье князя Шаховского.

– Долго того ждать, бояре! – сказал на это дьяк Томило Луговской и, вырвав у Чихачова один костыль, принялся бить неудачного местника по спине и по ногам.

Смотря на это, И.Н. Романов, дядя царя, не утерпел, схватил другой костыль у «больного» и присоединился к дьяку, работая также по спине и ногам Чихачова, причем оба приговаривали:

– Не поделом бьешь челом, знай свою меру!

Побив Чихачова, велели ему стоять рындой в белом платье по прежнему распоряжению, а кнут, разумеется, «отставили».

Реже нарушался ход думских сидений «величаньем» какого-нибудь не в меру зазнавшегося боярина. Переспорят такого гордеца, не останется ему что возражать о деле, он и начнет высчитывать свои заслуги, коря своего спорщика тем, что он и десятой доли того не сделал. Если зайдет такой гордец в своих речах далеко, царь велит ему просто замолчать, а рассердившись очень, вытолкает велеречивого за дверь, как сделал раз царь Алексей Михайлович с боярином Милославским, своим тестем, когда тот вздумал похваляться военными подвигами, которые только собирался совершить, если ему дадут под начало войско. В 1682 году князь Хованский, заносчивый и совсем зазнавшийся человек, часто прерывал спокойное течение думных совещаний, не стесняясь присутствием в палате обоих государей; о чем ни приговорят бояре, Хованский против всего возражает с великим шумом, невежеством и возношением, не обращая внимания ни на Уложение, ни на государевы указы; либо примется вычитывать свои службы и поносить свою братию бояр: никто-де с такой славой и раденьем не служивал, как он, Хованский, и никого среди бояр нет, кто бы ему был в версту, и государство-то все стоит, пока жив он, Хованский, а как его не станет, в Москве будут ходить по колена в крови и не спасется тогда «никакая же плоть».

Но все такого рода случаи были редким исключением в правильном ходе чинных думских занятий. За крепкими стенами Московского Кремля, в недоступных глазу и уху простого рядового московского человека палатах царского терема тихо и спокойно шла работа думцев, приводившая в движение весь ход управления Московским государством.

Мы знаем мало подробностей о ходе дел в Боярской Думе, но большие последствия ее работы явственны всем. Под ее руководством создавался московский государственный строй, добывавший средства и способы отбиваться от бесчисленных внешних врагов, отовсюду теснивших Московское государство, в Думе создавался и самый порядок направления этих средств на защиту страны и на ее внутреннее устройство.

Боярская Дума существовала до самых времен Петра Великого, когда ее значение перешло к Сенату.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. XIII; И.Е. Забелин «Домашний быт русских царей», тт. I и II; В.О. Ключевский «Боярская дума Древней Руси»; его же «Курс русской истории», ч. II; С.М. Соловьев «О местничестве»; А.И. Маркович «История местничества в Московском государстве XV–XVII вв.»; Д. Валуев «Синбирский сборник».

Среди верховных правительственных учреждений Московского государства XVI и XVII веков особое место занимал Земский Собор, или, по памятникам тех времен, «совет всея земли», «вся земля», «собор». От Боярской Думы – этого махового колеса всего древнерусского государственного механизма, по выражению проф. В.О. Ключевского, Земский Собор отличался, помимо состава, прежде всего тем, что не был постоянным учреждением, работавшим без перерыва, и никогда не были твердо и определенно установлены законом случаи, когда следовало собираться Земскому Собору. Старинное название Земского Собора советом всея земли, быть может, лучше всего определяет его значение в государственном механизме. Земские Соборы были советами всея земли при правительстве, которое они включали в свой состав, хотя и действовали по почину правительства в тех трудных и тяжелых случаях государственной жизни, когда верховная власть не хотела или не могла взять на себя почин в разрешении того или иного вопроса.

Земский Собор являлся в таких случаях силой, решающей дело бесповоротно. Такое значение придавало Земскому Собору его устройство. В состав Земского Собора входил, во-первых, Освященный Собор, т. е. высшее духовенство русской церкви, во главе с митрополитом, а позднее с патриархом; во-вторых, Боярская Дума – верховное правительственное учреждение Московского государства; в-третьих, представители различных чинов и местностей Московского государства. Эти-то последние и сообщали всему собранию характер и значение Земского Собора. Совместные заседания Боярской Думы и Освященного Собора происходили сравнительно часто, и того чрезвычайного значения, какое имели земские соборы, эти совещания не могли иметь. Только присоединение к Боярской Думе и Освященному Собору представителей от чинов Московского государства создавало Земский Собор. Чтобы он мог состояться, необходимо было соединение всех трех его основ, с царем во главе, и отсутствие одной из них делало собор невозможным.

Надо думать, что земские соборы Московского государства выросли из обычных и киевскому и удельному времени совещаний, которые власть созывала в исключительных случаях, когда это ей казалось нужным. Совещания дружины, духовенства и людей при князьях киевских времен были явлением не чуждым тогдашней Руси. Летопись сохранила глухое воспоминание об одном таком совещании, состоявшемся в 1096 году, когда князья Святополк и Владимир Мономах, враждовавшие с двоюродным братом своим Олегом, предложили Олегу собраться в Киеве, чтобы «поряд положити о Русьстей земле пред епископы и пред игумены и пред мужи отец наших и пред людми градскими». Это совещание, конечно, никто не назовет ни вечем, ни Земским Собором, но что такое совещание более похоже на Земский Собор, нежели на вече, спорить, кажется, не приходится. Этот издавна установившийся в Древней Руси обычай, чтобы власть в трудных случаях государственной жизни совещалась о деле со всеми общественными силами, продолжал жить и тогда, когда власть укрепилась, упрочилась и стала больше соответствовать государственной власти, как мы ее понимаем. Летопись сохранила запись, относящуюся к 1211 году, о совещании, сходном с тем, какое предполагалось устроить в 1096 году в Киеве; совещание это происходило уже в новом средоточии русской жизни – во Владимире на Клязьме. Великий князь Всеволод хотел укрепить за своим вторым сыном Юрием, мимо старшего, Константина, стольный город великого княжения Владимир на Клязьме. В летописи читаем, как ради этого «князь великий Всеволод созва всех бояр своих с городов и с волостей, и епископа Иоанна, и игумены, и попы, и купцы, и дворяны, и вси люди, и да сыну своему Юрию Володимер по себе».

Когда среди удельных княжеств Великороссии выделилось одно сильнейшее – Московское, князья которого деньгами и силой, мало разбираясь в способах и средствах, объединили под своей рукой всю Великороссию и тем самым из удельных князей превратились в государей всея Руси, то в практике нового государства сохранился у власти обычай созывать в трудных случаях совещания из подвластных. В 1471 году великий князь московский и всея Руси Иван III, собираясь в поход на Новгород, «разосла по всю братию свою и по все епископы земли своея и по князи и по бояре свои и по воеводы и по вся воя своя, и якоже вси снидошася к нему, тогда всем возвещает мысль свою, что ити на Новгород ратию… И мысливше о том не мало и конечное положиша упование на Господа Бога. И князь великий прием благословение от митрополита и от всего освященного собора и начат вооружатися ити на них; такоже и братия его и вси князи его и бояре и воеводы и вся вои его»…

В феврале 1551 года в Москве, в царских палатах собрались Освященный Собор и бояре. Молодой царь Иван Васильевич, которому молва еще не успела присвоить наименование Грозного, «восстал с престола своего, светлым воззрением и веселым лицом» и произнес речь. Затем было прочитано царское послание о тех «законопреступлениях», безурядицах и бедствиях, которые пришлось испытать Русской земле во время его детства и ранней молодости. Царь обращается в этом послании к митрополиту, ко всему Освященному Собору, к князьям, боярам и воинам, призывая их к усиленной работе для исправления всех бед и зол. В послании заключался список царских «вопросов», т. е. предположений и законопроектов, касавшихся как церковных, так и «земских нестроений». В одном из этих вопросов сохранилась любопытная подробность, рисующая способ соборной работы и отмечающая в то же время, что решение дел Собором было далеко не чуждо предшествовавшему времени. «Говорити перед государем, – читаем в “вопросе”, – и перед митрополитом и перед владыки – и перед всеми боляры дьяку, как было при великом князе Иване Васильевиче, при деде, и при отце моем, при великом князе Василье Ивановиче, всякие законы, тако бы и ныне устроити… и на чем святители и царь и все приговорим и уложим, кое было бы о Бозе твердо и не подвижно во веки». Неизвестно, как велись прения на этом Соборе, как вырабатывались его постановления, как писались его «деяния», т. е. протоколы, можно спорить о составе и членах самого Собора, оспаривая присутствие на нем других чинов, кроме духовенства и боярства. Несомненен только чрезвычайный характер этого собора и то, что в послании царя упоминаются такие же предшествовавшие собрания. Относительно ближайшего из них по времени царское послание говорит, что на нем состоялось примирение царя с «землей» после всех страшных невзгод и бед во время детства и ранней юности Грозного. «В прошедшее лето, – читаем в послании, – бил есми вам челом и с боляры своими о своем согрешении, и боляры, такожде и вы, нас в наших винах благословили и простили». «Тогда же, – продолжает царь, – благословился я у вас исправить судебник». Теперь Судебник исправлен, Собор должен просмотреть и утвердить его. Этот Собор, как и предшествовавшие ему, ученые не считают возможным называть земскими соборами, потому что нельзя с точностью установить состав их, нельзя убедиться достаточно верно, были ли на этих совещаниях представители других чинов государства. С другой стороны, эти совещания являются чем-то большим и значительным по той торжественности, какую придает ему летопись, нежели довольно обычные в практике государственной жизни московских времен совместные заседания Боярской Думы и Освященного Собора.

Разбираясь в вопросе о том, как появились в Московском государстве земские соборы, ученые в общем согласились, что они выросли из чрезвычайных совещаний Боярской Думы и Освященного Собора. При существовании таких совещаний было легко прийти к мысли о расширении их путем приглашения на совещание служилых людей, торговых людей и простого всенародства. Вот почему для тех, кто занимается выяснением вопроса о происхождении земских соборов, и кажется иногда появление их «как будто незаметным». Совместное же совещание Боярской Думы и Освященного Собора устраивалось по образцу, который выработался старинной практикой соборов духовенства. «Церковный собор – учреждение древнее, усвоенное Русью вместе с принятием христианства». История русской церкви указывает целый ряд соборов в Киеве, Владимире, Москве. Известно также, что церковным соборам приходилось иногда рассуждать и о вопросах государственных.

Объединение Великороссии около Москвы способствовало особенно развитию деятельности церковных соборов и придало им важное государственное значение, заставив их заниматься вопросами не только чистоцерковными, но и вопросами светской политики. Таковы были прежде всего вопросы о земельном устройстве духовенства и монастырей. В объединившейся Великороссии стали задумываться, – прилично или неприлично монахам владеть землей. Эти споры основывались на церковных законах, на Св. Писании, на творениях св. отцов.

Практически вопрос этот приобретал тем большую важность и значение, что затрагивал живые интересы государства. Земля была тогда тем государственным фондом, из которого правительство брало средства на содержание военной силы, нужной для борьбы с Казанью, Крымом, Польшей. Жалованье служилым людям платилось тогда землей. Правительству надо было иметь в своем распоряжении большие запасы годной «для службы» земли. Ему приходилось заботиться, чтобы земля вообще «из службы не выходила», т. е., другими словами, чтобы ни один клочок годной для обработки земли не пропадал даром, а кормил вооруженного человека. Но громадные количества такой земли находились в собственности монастырей и потомков прежних удельных князей. В правительстве и возникает тогда вопрос об отобрании земель у этих владельцев. Так как правительство составляли прежде всего потомки прежних удельных князей, то естественно, что они заговорили об отобрании земли у монастырей.

Этот вопрос о монастырском землевладении вызвал во второй половине XV века целый ряд совещаний духовенства, на которых присутствовали представители правительства, заинтересованного в вопросе. Сходясь при таких случаях в один совет с духовенством, светские советники государя невольно уступали первое место духовенству, которое привыкло к соборной деятельности, издавна благоустроенной по определенным каноническим правилам. Так в практику государственной жизни незаметно стало входить совещательное начало. Существованию его в тогдашнем настоящем не противоречило и прошлое, отсюда та незаметность появления земских соборов в практике государственной жизни московских времен. По выражению одного ученого, они «вырастают на одном стволу с собором церковным», в силу старинного обычая усиливать совет при верховной власти советниками из тех разрядов людей, которые бывали особенно заинтересованы в данном вопросе.

Мысль об участии представителей от населения в верховной правительственной работе была далеко не чужда тогдашнему русскому обществу и находила свое отражение в литературе. Знаменитый «совопросник» Грозного, князь А.М. Курбский, писал, что царь должен делать все с совета не только бояр, но и «всенародных человек». Другие писатели выражались определеннее. Автор одного сочинения, озаглавленного: «Беседа валаамских чудотворцев», разбираясь в вопросе об устройстве правления в государстве, писал так: «Подобает христолюбивым царем и Богом избранным благочестивым и великим князем избранные воеводы своя и войско свое скрепити и царство во благоденство соединити и распространити от Москвы семо и овамо, сюду и сюду». Далее автор предлагает царю учредить «единомысленный вселенский совет от всех градов своих и от уездов градов тех без величества и без высокоумия гордости, христоподобною смиренною мудростию, беспрестанно всегда держати погодно при собе ото всяких мер всяких людей и на всяк день их добре и добре распросити царю самому про всякое дело мира сего».

Первый известный нам под своим названием Земский Собор Московского государства был созван в 1566 году. До нас дошел «приговорный список» этого Собора с именами участников, с изложением соборных мнений; сохранилась, кроме того, и летописная запись об этом Соборе и его приговоре.

1566 год был восьмым годом тяжелой войны с Польшей из-за Ливонии, на которую царь Иван напал, задумав пробиться к Балтийскому морю. На третьем году войны, после больших успехов русского оружия, Ливония отдалась под покровительство Польши. Поляки в двух больших сражениях разбили русское войско. Война затягивалась, истощая обе стороны и побуждая их подумать о мире. В 1566 году прибыли в Москву «большие послы» от польского короля с тем, чтобы «мир вечный и уложенье учинить». Но поляки предлагали такие условия мира, что принятие их не только лишало Россию возможности утвердиться на Балтийском побережье, но и заставляло уступить полякам некоторые русские города. Надо было или принимать эти условия, или продолжать изнурительную войну. И в том, и в другом случае предстояло точно определить, сколько еще войска может выставить страна и сколько денег собрать на военную нужду. Земский Собор в лице людей, хорошо знавших положение дел, и должен был дать ответ на эти вопросы и тем самым решить войну или мир.

В состав Собора вошел: 1) Освященный Собор (32 представителя духовенства), 2) «все бояре», т. е. Боярская Дума (в число 29 человек), 3) «дворяне первыя статьи» (97 человек), 4) «дворяне и дети боярские другия статьи» (99 человек), 5) торопецкие и луцкие помещики (9 человек), 6) «диаки» и приказные люди (33 человека), 7) «гости, купцы и смольняне» (75 человек). Всего на Соборе присутствовало, следовательно, 374 человека. Переговоры с польскими послами происходили с 17 по 25 июня; собор состоялся 28 июня, приговор его был составлен 2 июля. Польские послы прибыли в Москву 30 мая. Мы не знаем, как и когда стали собираться члены Собора. С уверенностью можно утверждать, что в такой короткий промежуток времени, какой оставался от начала переговоров с поляками до соборного приговора, никаких выборов от представителей всей страны произвести было нельзя. При тогдашних путях и средствах сообщения за эти недели не успели бы даже и оповестить государство о выборах, не успели бы и выборные съехаться в Москву. Как же получились на Соборе 1566 года те члены его, которые не принадлежали ни к Освященному Собору, ни к Думе? Дело в том, что избирателем представителей от населения на этот Собор являлся не кто иной, как правительство. На Собор были призваны, как представители земли, только те дворяне и торговые люди, которые в эти дни находились в Москве. На первый взгляд такое представительство нельзя назвать голосом всей земли. Тем не менее ни о каком умышленном в видах правительства подборе участников Собора речи быть не может. Разгадка этого обстоятельства кроется в том строе, какой имело население Московского государства.

Ученые часто сравнивают Московское государство XVI и XVII веков с укрепленным лагерем, в котором вся жизнь устроена так, чтобы легко можно было дать во всякую минуту военный отпор, с какой бы стороны ни шло нападение. Все население было так или иначе приписано к военной службе, а правительство было штабом этой вооруженной силы. Служилые люди были обязаны являться на военную службу по первому призыву власти. За свою службу они получали жалованье землей. Эту землю обрабатывали крестьяне, которые арендовали землю у служилых людей, кормили их, кормились сами и платили подати в казну. Жители городов также должны были платить подати, нести тягло. Все население Московского государства можно поэтому разделить на два больших разряда – служилых и тяглых людей. Первые отбывали военную службу натурой, вторые платили на содержание военной силы. Лучших, наиболее сильных средствами служилых людей и плательщиков правительство старалось держать возле столиц и в столице. Лучшие служилые люди получали земли в уезде Москвы, составляли особый разряд дворян московских, были, так сказать, гвардией или офицерским корпусом московского государя. Владея землями в других уездах, такие московские дворяне были знатоками положения дел в провинции, и правительство всегда имело возможность навести у них справку о том, что думают и говорят, как живут в том или ином уезде служилые люди. Точно так же и торговые люди в государстве были переписаны по доходности их капиталов, и самые богатые получали звание «гостей» и должны были жить в Москве. Этот высший слой московского купечества постоянно пополнялся разбогатевшими купцами из городов. Гостям правительство обыкновенно отдавало на обязательный откуп те или иные доходные статьи государственного хозяйства; за поручительством гостей происходил сбор всяких податей с их родных городов. Конечно, такие купцы знали все и вся в своих городах и могли дать правительству ценные сведения о платежных силах населения.

Призывая на Земский Собор только находившихся в Москве служилых людей и гостей, присоединяя к ним еще луцких и торопецких служилых людей и смольнян, больше всех заинтересованных в данном деле, как жителей пограничной с Польшей местности, правительство могло рассчитывать получить точные сведения и добрый совет, в известном смысле, действительно от всей земли.

Проф. В.О. Ключевский, решивший загадку представительства на Земском Соборе 1566 года, характеризуя систему выбора представителей, говорит так: «Дворянских представителей подбирали на Собор, между прочим, по их положению среди служилых землевладельцев тех уездов, где находились их вотчины или поместья, к которым они или их отцы были приписаны по службе ранее перевода на службу в Москву и перечисления их из городовых дворян в московские. Это значит, что человека, московского дворянина, служившего в Москве, звали на Собор не потому, что он московский дворянин, а потому, что у него есть земля, вотчина или поместье в том или ином уезде, где, быть может, живет его родня, куда он сам наезжает и, конечно, хорошо знает, как обстоят дела в этом уезде».

Представители от населения на Соборе не были, следовательно, избраны на местах самим населением, нужды и чаяния которого должны были представлять; они были призваны правительством сказать то, о чем их спросят. Собор таких представителей был съездом избранных правительством его подчиненных по военной и финансовой службе. «Такой представитель, – говорит проф. В.О. Ключевский, – являлся на Собор не столько ходатаем известного общества, уполномоченным действовать по наказу доверителей, сколько правительственным органом, обязанным говорить за своих подчиненных; его призывали на Собор не для того, чтобы выслушать от него заявление требований, нужд и желаний его избирателей, а для того, чтобы снять с него, как с командира или управителя, обязанного знать положение дел на месте, показания о том, что хотело знать центральное правительство, и обязать его исполнять решение, принятое на Соборе; с Собора он возвращался к своему обществу не для того, чтобы отдать ему отчет в исполнении поручения, а для того, чтобы проводить в нем решение, принятое правительством на основании собранных на Соборе справок».

Торжественное заседание Земского Собора 1566 года происходило 28 июня. Собор заседал в одной из дворцовых палат; царь сидел на троне, неподалеку от него, за особым столом, расположилось духовенство, а поодаль, на лавках, сидели, разместившись по родовитости своей, бояре. Прочие участники Собора стояли, вероятно, прямо против царского места. Царь предложил собравшимся вопрос: «Заключить с польским королем мир на тех условиях, которые тот ставит, или продолжать войну?»

Для обсуждения этого вопроса и для подачи своего заключения все члены собора разделились на семь групп, которые совещались порознь и порознь подавали свое мнение. Выше были перечислены эти группы. Основой деления их послужила их общественная важность и государственное значение. К духовенству государь обратился лично, сам разъяснил подробности дела и кончил вопросом: «Как нам стояти против своего недруга короля польского?» Боярам была предъявлена выпись из актов мирных переговоров московских дипломатов с польскими. Остальным членам Собора было просто приказано от лица государя поговорить между собою «о литовском деле и о ливонских городах» и высказать свое мнение. Мы не знаем, как создавали группы свои мнения, как их подавали, устно, письменно, в присутствии царя или без него.

Духовенство, воздавая хвалу уступчивости и «великому смирению государя» и признавая, что «государская перед королем правда великая», объявляло, что «пригоже государю за те городы ливонские стояти, которые городы взял король, а если не стояти за те городы, то тесноты будут великия не токмо ливонским городом и Пскову, но и Великому Новгороду, и иных городов торговым людям торговли затворятся… А как ему, государю, за те городы стояти, и в том его государская воля, как его, государя, Бог вразумит; а наша должная за него, государя, Бога молили: нам о том советовати не пригоже»…

Бояре тоже настаивали на необходимости удержать за собой пограничные ливонские города и высказывались за продолжение, в случае надобности, войны… «А нам всем за государя головы свои класти, видя королёву высость, – заключают они свое мнение, – и надежду на Бога держати; Бог гордым противится; а во всем ведает Бог да государь, наш царь и великий князь; а нам ся как показало, и мы государю своему изъявляем свою мысль». Печатник И.М. Висковатов, соглашаясь во всем с сотоварищами, подал при этом отдельное мнение за то, чтобы возобновить переговоры о мире, если король выведет свои войска из спорных городов и пообещает не требовать их при заключении мира.

Дворяне первой статьи, подтверждая справедливость «государских» притязаний, сказали: «А нам ся видит холопам его, что государю нашему пригоже за то за все стояти, а наша должная, холопей его, за него, государя, и за его государеву правду служити ему, государю своему, до своей смерти»… Дворяне и дети боярские другой статьи говорили так: «Ведает Бог да государь наш, как свое государево дело сделает, то его государева воля, да что будет государская мысль… А мы, холопи его, готовы для его государева дела головы свои класти и помереть готовы за государя своего и за его детей… А государя нашего царя и великого князя правда перед королем… И нам ся видит: государю нашему за те городы стояти, а мы, холопи его, на его государево дело готовы».

Торопецкие помещики заявили, что они «за одну десятину земли Полоцкого повету головы положат… мы, холопи его государские, ныне на конех сидим, и мы за его государское (достояние) с коня помрем»… «И нам ся видит, – заключают они свое мнение, – за те городы стояти государю крепко, а мы, холопи его, для его государева дела готовы».

Луцкие помещики высказали то же самое. Дьяки и приказные люди, заявив сомнение в надобности отступаться от занятых поляками городов, выражали готовность головы положить на том государском деле, к которому пригодятся.

Гости, купцы и смольняне говорили в один голос со всеми чинами, что надо отстаивать «государеву правду» перед королевской «высостью». «Молим Бога о том, – говорили они, – чтобы государева рука была высока, а мы, люди неслужилые, службы не знаем: ведает Бог да великий государь, не стоим не токмо за свои животы, мы и головы свои кладем за государя везде, чтобы государева рука везде была высока».

Таковы были мнения, представленные на Соборе 1566 года чинами Московского государства на запрос правительства – быть войне или миру с Польшей. Голос всех чинов был за войну, и война возобновилась. Вследствие утомления обеих сторон военные действия велись вяло и затянулись на три года, до 1569-го, когда было заключено перемирие.

Приговор Собора 1566 года был написан и закреплен печатями, подписями и крестным целованием участников Собора. Архиепископы и епископы подписали грамоту и подвесили к ней свои печати, архимандриты, игумены и старцы только подписали грамоту. Бояре, окольничьи и приказные люди подписали грамоту и целовали крест; все остальные закрепили приговор тем, что целовали крест исполнять его.

В XVI веке земские соборы были еще в 1584 и в 1598 годах. Относительно Собора 1584 года не сохранилось никаких точных и ясных сведений. Так называемая «Новая летопись», составленная при царе Михаиле, рассказывает, что вскоре после смерти царя Ивана, в первых числах мая 1584 года, «придоша к Москве от всех градов Московского государства и просили со слезами царевича Федора Ивановича, чтобы вскоре сел на престол отца своего и воцарился на Москве; и по их прошению венчался царским венцом того ж году в Вознесеньев день».

Собор 1598 года, созванный после смерти последнего царя из дома Калиты, должен был произвести избрание на царство нового царя.

Царь Федор Иванович был последним в роде Калиты, и со смертью его осиротел престол великого Российского царствия. Кому быть теперь царем? – вот вопрос, какой стал перед русскими людьми на рубеже нового столетия. Ответить на этот вопрос достаточно веско и решительно не взяли на себя ни патриарх, ни Боярская Дума, ни Освященный Собор; надо было спросить совета у всей земли. Земский Собор состоялся 17 февраля 1598 года и после речи патриарха постановил: «неотложно бити челом государю Борису Федоровичу, а опричь государя Бориса Федоровича на государство никого же не искати». Собор 1598 года имел тот же характер по своему составу, как и Собор 1566 года. Как и в 1566 году, на Соборе, избравшем на царство Бориса Федоровича, присутствовали, в числе 512 человек, разностепенные носители власти, чины управления, а не уполномоченные от общества; это было тоже представительство по служебному положению, а не по общественному доверию. Лица, облеченные общественным доверием, – случайное явление на Соборе 1598 года: соборными представителями столичных торгово-промышленных сотен были их выборные старосты и сотские, которых правительство призвало на Собор по их должности, и дело случая, что эти должности были выборные.

Облеченные доверием населения, избранные из среды населения его представители появляются только на земских соборах XVII века. Мысль о таких представителях зарождается и осуществляется среди тяжелых обстоятельств Смутного времени, в первое время устройства страны, потрясенной ужасами Смуты. Государство было на краю гибели. Шайки «своих воров» и отряды иноземных воинских людей достигали до отдаленных скверных городов и держали их в осаде. Москву осаждали тушинцы, начиналась война с Польшей. Тогда царь Василий обратился за помощью к той части Великороссии, которая меньше других подвергалась Смуте, благодаря своему положению. Царь Василий послал в Новгород своего племянника М.В. Скопина-Шуйского, а он из Новгорода через Каргополь и Вологду воодушевил весь север от Перми до Соловок. По городам стали собирать ополчения, вооружать их и отправлять к Москве или к Скопину-Шуйскому под начальством выборных голов. В тылу этих отрядов оставались, для сбора ратных людей на пополнение ушедших отрядов и для сбора денег и провианта на их содержание, мирские советы из старост, сотских и лучших людей «излюбленных», т. е. выбранных.

Тогда же в целях защиты отдельных краев государства стали устраиваться по городам советы не только из одних горожан. Так, зимой 1608/09 года в Вологде должны были зазимовать многие иноземные купцы и московские гости, ехавшие с товарами из Архангельска в Москву, куда им попасть было невозможно, так как Москву осаждали тушинцы. Московское правительство распорядилось тогда, чтобы воеводы, управлявшие Вологдой, привлекли к обороне края как иноземцев, так и московских гостей: выборные от них должны были сидеть «с головами и ратными людьми в думе за один». В Вологде, следовательно, образовался мирской совет из представителей разных слоев местного населения. Скоро такие всесословные выборные советы возникли по всем крупным городам московского севера.

В 1610 году царь Василий был «сведен» с престола, и в стране наступило безгосударное время, когда отдельные города и волости оказались предоставленными сами себе; тогда-то в городах и приобрели руководящее значение общесословные советы, в которых участвовали духовенство, служилые люди и посадские. Города заботятся о безопасности друг друга; когда в Вятке возмутились инородцы, то вятчане послали в Пермь грамоту о помощи; из Перми отвечали: «и мы вашу отписку на всем мире чли и ратных людей в Перми Великой собираем, а собрав, на Вятку к вам пошлем». Городские советы, выросшие около тех земских изб, которые стали во главе управления городов еще во времена Грозного, скоро сделались такой силой, что, когда после низложения царя Василия поднялся в Москве вопрос об избрании нового царя, бояре постановили сделать избрание не иначе, как «сослався со всеми городы»…

В эту трудную минуту государственной жизни, когда стране грозила потеря независимости и расчленение, города деятельно взялись за спасение родины. Города не только пересылались грамотами, в которых извещали о том, что у них творится и что они думают предпринять для спасения родины, но и обязывались друг перед другом «целовальной записью» всем «стати за Московское государство за один». Так, нижегородцы в 1610 году, призывая рязанцев «стоять за один» с ними и крест на том целовать, извещали их о своем решении идти на выручку Москвы и предлагали прислать в Нижний «всяких чинов добрых людей для совету» и отписать, где сходиться рязанским и нижегородским отрядам при походе к Москве. «Дворяне, дети боярские и всякие служилые люди и торговые и черные Рязанские области» послали в Нижний своих выборных. Когда соединенные ополчения нескольких городов двинулись на выручку Москвы, то при них были доверенные выборные от советов этих городов, которые естественно образовали при ополчении «ратный совет», обладавший достаточным авторитетом в войске и образовавший живую связь между городами и созданным ими ополчением.

В сознании великого дела спасения родины городские миры чувствуют себя господами положения, единственной твердой и законной властью в стране; в своих грамотах они так и именуют друг друга «господами»; выражения: «и вы бы, господа, помыслили»… «вам, господам, ведомо» – неизменная форма обращения в этих грамотах. Образовавшейся из мирских советов отдельных городов «совет всея земли», «все христиане», «христоименитый народ» был живым воплощением того патриотического и национального подъема, который спас страну в тяжелую годину бедствий.

Такой ратный совет, оказавшийся при ополчении Прокопия Ляпунова (июнь 1611 г.), выбрал в начальники земского ополчения Прокопия Ляпунова, князя Димитрия Трубецкого, стоявшего во главе тушинцев, примкнувших к ополчению, и атамана Ивана Заруцкого, предводителя казаков, которые тоже присоединились к земскому ополчению. Около этих военачальников стал действовать совет из тех выборных, которыми города пересылались друг с другом, устраивая поход под Москву, и из начальных служилых людей. Грамоты войска, посылаемые в города, стали тогда писать от имени боярина князя Димитрия Трубецкого, думного дворянина Прокопия Ляпунова и атамана и «боярина» Ивана Заруцкого «по совету всея земли».

Этот совет взял на себя руководство всем государством и в приговоре своем от 30 июня, объявив об избрании трех главных воевод и о назначении им земельного жалованья, сообщил о жаловании остальным начальникам, казакам и служилым людям. Далее был указан порядок управления всем государством, и наконец давался указ о возвращении беглых людей к их законным владельцам. В заключение приговора сказано, что выбранные в «правительство» лица могут быть всею землею лишены власти, если окажутся неспособными или нерадивыми.

Но доброму намерению «устроить землю», каким был проникнут этот приговор, не пришлось осуществиться. Слишком разнородно по своему составу, целям и желаниям было ополчение, чтобы оно могло мирно и в согласии делать то дело, ради которого оно собралось. В то время как ополчения городов действительно заботились о восстановлении порядка и спокойствия в стране, казачьи шайки менее всего могли это приветствовать, тушинцы же сами не знали, чего хотели, кроме возможности грабежа и наживы. Все три начальника, стремясь к первенству, «были в розни великой». Сильный характером и умом, умевший внушить к себе уважение и как военачальник, Прокопий Ляпунов резко выдавался в обществе Трубецкого и Заруцкого. Он был искренне готов устроить порядок в стране и в войске и, насколько было в его власти, вводил этот порядок очень энергично. Казаки ненавидели его за это и, позвав раз на свой «круг» для выяснения каких-то недоразумений, убили его.

Со смертью Ляпунова стали руководить всем «старые заводчики всякому злу, – как говорит летопись, – атаманы и казаки, холопы боярские». В подмосковном лагере началось открытое междоусобие. Казаки грозили служилым людям боем и грабежом, «лаяли и поносили» их. Служилые же люди, вся земская часть ополчения, подавленные смертью своего вождя, растерялись, а так как станы их были расположены вперемежку с казачьими таборами, они не смогли отделиться и образовать свой особый лагерь. Тогда земское ополчение понемногу стало расходиться из-под Москвы и «скоро, – замечает летописец, – отыдоша вси от Москвы прочь».

А король Сигизмунд взял меж тем Смоленск; шведы овладели Новгородом; казаки же, сделавшись теперь правительством Московского государства, «воровства своего не оставили, ездили по дорогам станицами и побивали».

Что было делать тогдашним русским людям? Делать же что-нибудь было необходимо – иначе конец Русской земле, конец ее самостоятельному бытию. Многие смутившиеся и потерявшиеся отчаялись совсем в спасении и надеялись только на помощь свыше. Люди молились и постились. Начались видения и чудесные знамения, дышавшие уверенностью, что Русь должна быть спасена. Были видения во Владимире, Нижнем Новгороде и других местах. В это-то время и замечается особый подъем духа в населении восточной части страны, которая видела разорение всей земли Российского царствия, но сама сравнительно мало пострадала. Под влиянием известий о повсеместных неудачах и общих бедах, здесь снова усилилось движение против сил, разорявших страну, т. е. против поляков и казаков. Поволжские и северные города снова все согласились, чтобы им «быть в совете и единении», охранять сообща порядок, не допускать грабежей, не заводить усобиц, не принимать новых правителей, кто бы ни назначил их, с казаками не знаться, слушаться святителя патриарха Гермогена, уже давно рассылавшего грамоты, призывавшие народ к восстанию против поляков и казаков.

«Под Москвой, – писали казанцы в Пермь, – промышленника и поборника по Христовой вере, который стоял за православную христианскую веру, за храм Пресвятой Богородицы и за Московское государство против польских и литовских людей и русских воров, Прокофия Петровича Ляпунова казаки убили, преступая крестное целование. Но мы все с Нижним Новгородом и со всеми городами поволжскими согласились быть в совете и единении, дурного друг над другом ничего не делать, стоять на том крепко, пока Бог даст на Московское государство государя, а выбрать бы нам государя всей землей Российской державы; если же казаки станут выбирать государя по своему изволью одни, не согласившись со всей землей, то такого государя нам не хотеть».

Центром движения сделался Нижний Новгород, поднятый тамошним торговым человеком Кузьмой Захарьевичем Мининым-Сухоруким. Отсюда стали рассылаться грамоты, призывавшие города ополчиться за веру и родину, за общее земское дело. Советом всех городов, соединившихся в Нижнем, выбрали в воеводы над общеземской ратью князя Димитрия Михайловича Пожарского, прославившегося своими военными подвигами еще во времена Шуйского и не запятнавшего себя ни присягой Владиславу, ни единением с тушинцами. Пожарский повел войско к Москве вместе с «выборным от всея земли человеком» Кузьмой Мининым, взявшим на себя хозяйственное устройство рати.

7 апреля 1612 года общеземское ополчение заняло город Ярославль, оттеснив отсюда казаков. Как и ополчение Ляпунова в свое время, оно прежде всего позаботилось об устройстве порядка. Тогда же, 7 апреля, от имени властей земского ополчения, бояр, окольничих, Димитрия Пожарского и всего войска были разосланы по городам грамоты с приглашением прислать в Ярославль «изо всяких чинов людей человека по два и с ними совет свой отписати за своими руками». Таким образом войско Пожарского приглашало все города и уезды прислать представителей с наказами, в которых был бы совет, «как бы в нынешнее конечное разорение быти не безгосударными». Этот призыв не остался без ответа, и в Ярославле образовался около совета воевод настоящий Земский Собор, представивший собой прочное и крепкое правительство, которое признали не только все города и вся земля, очищенная от поляков и казаков, но и иностранцы; шведы начали переговоры относительно занятого ими Новгорода с новым правительством, которое они назвали «сословиями Московского государства». Сами русские называли свое новое правительство «советом всея земли».

Вверху этого совета «по избранию всех чинов людей Российского государства» были стольник и воевода князь Д.М. Пожарский и «выборный человек всею землею» Кузьма Минин. Собравшийся в Ярославле «совет всея земли» прежде всего поставил себе задачу – как бы не остаться московским людям «безгосударными»; но беспокойные обстоятельства времени не позволяли отнестись к этому важному вопросу с тем спокойствием и уверенностью в завтрашнем дне, какие для решения его требовались, и потому совет, взяв в свои руки управление государством, постановил, что для избрания царя надо окончательно очистить землю от врагов и замирить ее.

22 октября земское ополчение, сумевшее подчинить себе и казаков, взяло приступом Китай-город, а 26-го сдался Пожарскому и польский гарнизон, занимавший Кремль. Немедленно по очищении Москвы пошли по городам грамоты «о обирании государском».

Представители населения, составлявшие ярославский Земский Собор, сделав свое дело, были распущены, и страна приглашалась прислать новых выборных для завершения великого дела. В январе 1613 года новый совет всея земли уже существовал и думал о том, «кому быть на Московском государстве».

Собор 1613 года состоял из высшего наличного духовенства с тремя митрополитами во главе. Место Боярской Думы на этом Соборе заняли «начальники», т. е. князь Д.М. Пожарский и его воеводы. Бояре, сидевшие в плену у поляков и целовавшие в свое время крест Владиславу, по освобождении из плена не были допущены на Собор; так поступить было решено с общего согласия, и бояре должны были разъехаться по своим деревням. Их возвратили в Москву только тогда, когда избрание нового царя уже состоялось. Земские представители на Соборе были двух разрядов. Одни явились на Собор по старому правилу, все без выбору: то были придворные чины, «большие дворяне» и приказные; другие были присланы на Собор от избравшего их населения и явились с «договорами» и «с выборами за всяких людей руками», т. е. с подписанными всеми избирателями наказами и грамотами, удостоверявшими правильность избрания каждого депутата. Всего собралось на Соборе 1613 года до 700 человек.

Первым общим решением Собора было не избирать на российский престол иностранца, были отвергнуты и нареченный царь Владислав и предложенный новгородцами шведский королевич. Ближайшими кандидатами на престол явились тогда члены «великих», т. е. знатнейших родов.

Но все высшее боярство слишком «измалодушествовалось» за время Смуты, служа то царю Борису, то его сыну, то названному Димитрию, то царю Василию, то Тушинскому вору, то, наконец, королевичу Владиславу. Родичи Годунова, со смертью царя Бориса, потеряли всякое значение. Из Романовых только сын митрополита Филарета, находившегося в плену, по малолетству, не был ничем запятнан. Жизнь выдвинула в кандидаты на престол, конечно, и «начальников» земского ополчения, т. е. князей Пожарского и Трубецкого. «Многое было волнение всяким людем, кийждо хотяше по своей мысли деяти, кийждо про коего говоряше, не помянуша бо писания, яко Бог не токмо царство, но и власть кому хощет, тому дает, и кого Бог призовет, того и прославит, – свидетельствует одна летопись о тогдашнем настроении московских людей, – начаша советовати о избрании царя и много избирающи искаху, не возмогоша вси на единого согласитися; овии глаголаху того, инии же иного, и вси разно вещаху и всякий хотяше по своей мысли учинити и тако препровождаху не малые дни; мнозие же от вельмож, желающи царем быти, подкупахуся, многим дающи и обещающи многие дары».

Это предвыборное замешательство осложнялось тем, что ополчение, освободившее Москву, сломившее казацкие таборы и заставившее их подчиниться установленной в ополчении власти, ослабло в своей силе и значении. Это стало заметно в первые три недели по очищении Москвы. Следуя обычному московскому распорядку распускать войско по достижении той цели, для которой оно было собрано, вожди ополчения не задерживали служилых людей и позволяли им возвращаться в их уезды «по домом». К концу ноября, по замечанию летописца, «людие с Москвы все разъехалися», и тогда создалось очень опасное положение: казаки получили численный перевес над оставшимися служилыми людьми. Правительство ничего не могло с ними поделать: распустить их было некуда, потому что они были люди бездомовные, разослать же их на службу в города нельзя было по их ненадежности. К концу 1612 года казаки в Москве превосходили почти вдвое оставшихся служилых людей и стрельцов.

Почувствовав свое превосходство, казаки, усмиренные было Пожарским, подняли головы и стали чувствовать себя господами положения, стали «во всем бояром и дворяном сильны, делают, что хотят».

Московскому правительству пришлось для удовлетворения казаков обложить сборами все население Москвы. По словам современника, воеводы «что у кого казны сыщут, и то все отдают казакам в жалованье, а что взяли (при сдаче) в Москве у польских и русских людей и то все поимали казаки же». Чувствуя себя господствующей силой, казаки «примеривали на царство» тех, кто им был по сердцу, говорили, что, кого хотят, того и посадят на московский престол; среди излюбленных своих кандидатов они называли сына Тушинского вора и Марины Мнишек, увезенного Заруцким, и сына бывшего тушинского патриарха Филарета Романова. На Земском Соборе 1613 года донской атаман первый произнес имя Михаила Романова, как желательного царя. Все члены собора единогласно похоронили притязания на престол королевича Владислава, за которого было высшее боярство, слышать ничего не хотели о «Маринкином сыне», о «воренке». Но имя другого казачьего кандидата, Михаила Романова, заставило собор задуматься. Это имя, выдвинутое казаками по тушинским воспоминаниям, было хорошо и прочно известно в Москве; Романовы были старинный и очень любимый в Москве боярский род, находившийся к тому же в свойстве с угасшей династией. На этом имени можно было помириться.

После долгих и упорных препирательств, Собор и остановился на том, чтобы быть царем младшему из Романовых, сыну митрополита Филарета, Михаилу. Постановив это, Собор послал за разъехавшимися по деревням боярами, требуя, чтобы они для большого государственного дела и для общего земского совета ехали к Москве «на спех». В то же время и во все города Российского царствия послали известить тайно имя того, кого Собор наметил в цари, и спросить народ, кого хотят государем-царем.

21 февраля, когда посланные съехались из городов с хорошими вестями и собрались также бояре, в большом Московском дворце, в присутствии внутри его и вне простого «всенародства», выборные изо всех городов и уездов России провозгласили царем и великим государем всея Руси Михаила Федоровича Романова.

Избравший царя Собор 1613 года оставался при нем до 1615 года, когда были созваны новые выборные, действовавшие до 1619 года. В середине 1619 года Собор сам решил, что пора созвать новых выборных; этот новый Собор существовал до 1622 года. После этого года становится невозможным установить непрерывность деятельности земских соборов, и они происходят время от времени по созыву правительства.

Итак, Земский Собор, избравший царя, остался при нем, как деятельная и существенно-необходимая часть правительства. Новая власть не делает ничего иначе, как «по совету всея земли», и признает гласно, что теперь вообще ничего нельзя решать «без совету всего государства». Вопросы о войне и мире, вопросы финансового устройства и податные, назначение новых налогов и сборов, вопросы устройства пришедших в разорение чинов государства, вопросы благоустройства управления, законодательство, – все это проходило через веское обсуждение совета всея земли.

Первое время правительство нового царя и Земский Собор, нуждаясь друг в друге, действуют рука об руку. Они должны так действовать, потому что у них есть общие враги. Земские Соборы 1612 и 1613 годов, которые провели очищение земли от врагов и установили новое правительство, действовали от лица тех частей населения Московского государства, которые создали ополчения. Это были жители городов, мелкие и средние служилые люди, уездное крестьянство, все те слои населения, которые прежде всего хотели порядка и независимости родины. «Они сплотились для борьбы не только с поляками, с которыми связало себя боярство, сидевшее в Москве, – говорит проф. С.Ф. Платонов, – но и с казаками, т. е. со всеми теми, кто хотел переворота общественного». В противоположность аристократам-боярам и демократам-казакам московские люди, создавшие ополчение, были люди средние, равнодушные к аристократизму бояр и враждебные казакам с их отрицанием привычного средним людям порядка. Победив своих врагов под Москвой и в Москве, освободив столицу, сделавшись распорядителями судеб государства, средние люди закрепили свою победу тем, что избрали царя по душе себе. Они отстранили кандидатуру на московский стол иноземных принцев, хотя начальники ополчения были и не прочь иметь царя «от иноверных», совершенно отказались иметь дело с самозванщиной, выдвигаемой казаками, и не избрали в цари никого из знатнейших князей Рюрикова племени. Царь, избранный средними людьми, происходил из рода, который бояре-княжата XVI века именовали иногда «рабским», но это был «великий» московский род старинных московских бояр.

Избрав царя себе по душе, Собор стал охранять его, как своего избранника и ставленника, защищая в нем свое единство и свой восстановленный земский порядок. Со своей стороны, и новый царь не видел возможности править страной без содействия Собора и унять без него «всемирный мятеж»: царь Михаил отказывался даже принять власть и идти в Москву, пока Собор не успокоит всю страну и не восстановит порядка. «Выходило так, – говорит профессор С.Ф. Платонов, – что носитель власти и народное собрание не только не спорили за первенство своего значения, но крепко держались друг за друга в одинаковой заботе о собственной целости и безопасности».

Сознание общей пользы и взаимной зависимости приводило власть и ее земский совет к полнейшему единодушию, обращало государя и Собор в одну политическую силу, боровшуюся с враждебными ей течениями как внутри государства, так и вне его. Так, Собор 1613 года ведет переговоры с Сигизмундом, требуя выдачи задержанных поляками русских послов: отца государева, митрополита Филарета, князя Голицына и др., следит, чтобы были приведены к присяге новому царю все жители государства, и приказывает тех, кто отказывается, «бросить в тюрьму до государева указу, да о том и к нам отписати». Все дела по умиротворению страны проходят через Собор, который прибегает не только к уговорам, но и к оружию: к казакам, которые объединились около Заруцкого и Марины Мнишек с ее сыном, посылается от Собора посольство и грамоты, чтобы они «не делали никакого дурна, от воровства отстали и крови христианской не проливали, городов и уездов не воевали», грозя в противном случае возмездием в день праведного и страшного суда Господня, а также и тем, что «государь великий велит над вами своим ратем промышляти».

На устройство рати нужны были деньги, и Земский Собор старался найти их; всюду были разосланы грамоты с просьбой денежной помощи казне; когда выяснилось, что деньги поступают слабо, то по государеву указу и всей земли приговору велено было со всех городов Московского государства, со всяких людей, с животов сбирати служилым людям на жалованье деньги – пятая доля, т. е. пятую часть всего имущества, и кроме того «запросные» деньги, кто что даст. Эта забота о пополнении пустовавшей казны становится главной для всех последующих соборов царствования царя Михаила.

Выяснялись на Соборе и тяжелые следствия этой неустанной деятельности по замирению и устройству. На Соборе 1621 года выборные из служилых людей заявили, что они разорились, что поместья их запустели; выборные от тяглых людей указывали, что подати и повинности тяжелы и падают на отдельные слои населения крайне неравномерно; что люди меньшие терпят много насильства и обид от сильных людей и вельмож. Земский Собор стал тогда совещаться, «как бы то зло исправить и землю устроить». Решено было послать по всем городам «добрых писцов и дозорщиков», которые описали бы города и уезды и таким образом дали бы точный и верный отчет о состоянии государства; не ограничиваясь сухими записями, постановили также созвать в Москву новых выборных от духовенства, служилых людей, посадских, чтобы они рассказали про «обиды, насильства и разорения, чем Московскому государству пополниться и ратных людей пожаловать и устроить бы государство, чтобы все пришло в достоинство».

Таким образом и по составу своему, и по кругу деятельности Собор XVII века сделал большой шаг вперед в развитии соборного начала по сравнению с соборами XVI века. В состав Собора вошли выборные от населения. Но так же, как и последние, соборы XVII века созываются государем, по его почину, и им же распускаются; так же, как и соборы XVI века, соборы XVII века не имели никаких прав и полномочий, строго определенных в законе; верховная власть по-прежнему была сосредоточена в руках правительства, и Земский Собор ограничивал ее не по закону, а по своему нравственному влиянию. Земский Собор обыкновенно не делал постановлений, а только, «подумавши накрепко», объявлял свою мысль государю, и «как то дело вершить, – говорили обыкновенно члены Собора, – в том его государева воля». Самые вопросы, которые следовало обсуждать на Соборе, не были определены, и Собор обсуждал и маловажные правительственные распоряжения и такие дела, как решение войны или мира, – все в зависимости от того, что спросит его правительство.

Таким образом земские соборы и в XVII веке не выражали никаких прав общества на участие в правительстве и законодательстве. Правительство обращалось за содействием к Земскому Собору только тогда, когда хотело того и когда чувствовало себя не в силах провести какое-либо решение помимо совета всей земли. Земский Собор, следовательно, имел задачей подкрепить правительство, а не руководить им, а если принимал руководящую роль, как в первое время царствования Михаила, то только потому, что сам создал правительство, и оно действовало в соединении с ним, укрепляясь в своем значении через непререкаемый авторитет совета всей земли. Но этот авторитет был только нравственный. Вот почему, когда правительство Московского государства почувствовало себя сильным, для него миновала нужда в постоянной ссылке на авторитет совета всея земли, и оно перестало тогда созывать его для постоянной деятельности, оставляя за собой право созывать земских людей лишь при трудных случаях государственной жизни.

При царе Михаиле земские соборы были созваны еще в 1632–1633 и в 1634 годах, когда шла война с Польшей, и правительство царя Михаила нуждалось в деньгах на ведение войны и не рассчитывало собрать нужные средства на военные надобности без «совета всея земли», так как народ и без того был обременен налогами и податями. Земский Собор 1632–1633 годов постановил: взять на жалованье ратным людям с торговых людей «пятую деньгу», а с остальных «вспоможение, кто что даст». Собор 1634 года постановил собрать со всяких людей деньги, «смотря по пожиткам, что кому мочно», и определил собирать это вспоможение «с животов и промыслов», т. е. с капиталов и доходов, «вправду», т. е. после строгого исследования и точного установления размеров капиталов и доходов плательщиков.

В 1642 году Земский Собор был созван по вопросу относительно Азова. Донские казаки захватили Азов у турок самочинно, не спросив позволения у царя. Овладев турецкой крепостью и не надеясь удержать ее своими силами, казаки били челом государю и просили его принять под высокую руку Азов. В Москве были очень довольны казацким «промыслом» и очень хотели принять казачье челобитье, но это означало войну с могущественной Турцией и Крымом, вассалом Турции. Тогда и был созван Земский Собор, на решение которого и был поставлен вопрос: разрывать ли мир с турецким султаном и крымским ханом из-за Азова, и если воевать с ними, то откуда брать ратных людей, хлебные и пушечные запасы?

Чины Собора ответили на царский вопрос довольно уклончиво. Все почти в один голос заявляли, что «принять Азов или не принять, в том государева воля, а мы, холопы его, служить ему государю рады и головы за него государя сложить готовы»; но затем все чины принесли ряд отчаянных жалоб на общее тяжелое положение государства и на расстройство хозяйственного благополучия всех общественных слоев. Служилые люди жаловались на засилье крупных землевладельцев, бояр и монастырей, которые сманивали крестьян с их земель; они указывали правительству, что им, служилым людям, служить трудно, не с чего; жаловались на плохое устройство управления и суда. Торговые люди жаловались на свое разорение, на захват их промыслов богатыми боярами и монастырями, на неправды воевод и их насильства; земские люди жаловались на тягости податей и денежных сборов. Из этих жалоб правительство увидело, что вести новую войну будет трудно, отказалось от Азова и распорядилось, чтобы казаки отдали его обратно туркам.

Земский Собор в XVII веке созывался обыкновенно особой царской грамотой, в которой перечислялось, кому «быти на соборе». Освященный Собор, думные и некоторые дворцовые чины входили в состав Земского Собора по своему званию, все остальные чины всех городов должны были прислать выбранных ими представителей. Грамоты о созвании выборных присылались на имя воевод или земских старост, которые, руководствуясь грамотой, собирали в местный кафедральный собор архимандритов, и игуменов, и протопопов, и попов, и весь Освященный Собор, и дворян, и детей боярских, и гостей, «посадских и уездных всяких людей».

Прочитав всем собравшимся царскую грамоту, воевода или земский староста должен был «велеть» всем собравшимся выбрать из всех чинов людей «добрых и разумных», как говорится в грамотах, или «смышленных и постоятельных», «которым бы государевы и земские дела были за обычай» и «которые бы умели рассказать обиды и насильства и разорения и чем бы Московскому государству пополниться». Каждый чин данного города производил выборы отдельно.

Избиратели должны были дать своим выборным, во-первых, «списки за руками на них», т. е. полномочия за подписью избирателей, во-вторых, наказы о том, что и как говорить на соборе, на чем стоять, и, в-третьих, снабдить своих выборных достаточным запасом, чтобы они могли, не бедствуя, прожить в Москве. Когда соборная деятельность затягивалась и привезенного припасу не хватало, представители земли обращались с слезной мольбой о помощи к государю, жаловались, что «прибрели» из городов, спеша поспеть к сроку, «беззапасны», «и ныне, государь, мы, бедные и до конца разоренные холопы твои, ожидая на Москве твоего государева и земского дела вершенья, волочась со всяких нужд голодом помираем. Милосердый и праведный государь, помилуй нас, вели, государь, свое государево жалованье дати нам, чтобы голодом не помереть»: так просили в общей челобитной дворяне шести городов. Надо сказать, что по тогдашним понятиям, на представительство на Соборе и избиратели и избранные смотрели как на «службу» и за службу чаяли и выпрашивали жалованье и наград. Число выборных определялось каждый раз различно, а иногда предоставлялось определить его самим выборщикам и прислать от каждого чина «по скольку человек пригоже».

Выборы не всегда проходили достаточно гладко и скоро. Особенно много было хлопот воеводам и старостам по созыву на выборы жителей уездов; уже при одном тогдашнем бездорожье не всегда это можно было сделать достаточно скоро, а еще надо было считаться с косностью выборщиков, нежеланием двинуться с места. Карачевскому воеводе пришлось однажды два раза рассылать по уезду пушкарей и стрельцов, собирая на выборы служилых людей; но и тогда явилось всего два человека, и воевода отправил их в Москву представлять нужды всех служилых людей Карачевского уезда. Так же несчастливы были «пушкари и затиньщики» Переяславля Рязанского: долго они ходили, посланные воеводой, по селам и деревням, созывая служилых людей в город на выборы, пока, наконец, не явились очень «немногие люди». Елецкий воевода сам выбрал и послал представителей на Земский Собор. В Москве строго отнеслись к такому воеводскому самочинству и присудили послать ему «грамоту с осудом» и прописать, что «велено дворянам промеж себя выбрать дворян добрых, а не ему, воеводе, выбрать, и за то его осудить гораздо».

Явившись в Москву, выборные представители вместе с членами Земского Собора по должности собирались в одной палате царского дворца и здесь выслушивали речь царя, которую он или произносил сам, или приказывал прочесть кому-либо из ближних бояр или думному дьяку. В царской речи излагалось обыкновенно дело, предлагавшееся на обсуждение Собора, и находилось обращение к членам его «помыслить накрепко и государю мысль свою объявить, чтобы ему, государю, про то про все было известно».

Выслушав царскую речь, выборные представители разбивались на отдельные группы, или, как тогда говорили, «статьи», по тому, кто с кем согласен. Постановленные такими статьями решения – «мысли» – записывали, и таким образом получалась «сказка», которую представляли государю и Боярской Думе.

На Соборе 1642 года «мысль» свою объявили и «сказки» отдельно подали: 1) «власти» – государевы богомольцы, т. е. высшее духовенство, заседавшее не по выбору; 2) стольники; 3) московские дворяне; 4) двое из этих дворян – Желябужский и Беклемишев; 5) головы и сотники московских стрельцов; 6) «володимирцы» дворяне и дети боярские, которые на Москве; 7) «дворяне и дети боярские Нижнего Новгорода и муромцы и лужане, которые здеся на Москве»; 8) дворяне и дети боярские разных городов – всего 16 человек; 9) дворяне и дети боярские еще 23 городов; 10) гости, гостиной и суконной сотен торговые люди; 11) черных сотен и слобод сотские, старосты и все тяглые людишки.

Как обсуждалось дело каждой из «статей» – неизвестно; знаем только, что «мысли», «речи» или «сказки» подавались после того, как подававшие их «мыслили накрепко» и «меж себя говорили». Чтобы дать соборным людям возможность лучше и подробнее ознакомиться с делом, ради которого их созывали, царскую речь, излагавшую дело, переписывали, и эти «письма» раздавали «соборным людям» разных чинов для подлинного ведома порознь.

Приемы и характер соборной практики особенно ярко сказываются в деятельности Собора 1649 года, созванного царем Алексеем для утверждения нового собрания законов – книги Уложенной, или просто Уложения, которое должно было заменить устаревший Судебник 1550 года и те бесчисленные и часто противоречивые дополнения к нему, которые записывались в приказах и только одним приказным и были ведомы. В челобитных, изданных на земских соборах 1619, 1621 и 1642 годов и, кроме того, подаваемых постоянно царю, давно уже сквозила нужда устроить и упорядочить взаимное отношение московских людей по закону и установить правильный суд.

В этих челобитных была нарисована яркая картина своеволия отдельных представителей власти и просто «сильных» людей.

«Мы, холопы твои, разорены, беспомощны, беспоместны и малопоместны, – жаловались представители земли на Соборе 1641 г. – Люди сильные, бояре и высшие государевы слуги, приказные и монастыри захватили повсюду земли, накупили себе вотчин, понахватали поместий, получают большое жалованье, наживаются и обогащаются при исполнении государевых дел, собирают себе пожитки великие, живут в роскоши, строят палаты каменные. Разорены мы пуще татар московской волокитой. В городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод и от их воеводского задержания и насильства. А при прежних государях воевод не было, в городах ведали губные старосты, и посадские люди судились сами промеж себя».

Несносные податные тягости, усиленная служба, злоупотребления судей и чиновников вызвали в конце концов народные волнения. В июне 1648 года Москва так разбушевалась, что правительство чувствовало себя «в великом страхе и боязни». Многие чиновники были перебиты. Правительство пошло на уступки. Мятеж утих. Но стало ясно, что нужны не случайные поправки тягостей, а общий, коренной пересмотр всех… условий жизни, которые эти тягости создавали.

По современному сказанию, «мир и вся земля», служилые и торговые люди били челом государю, чтобы он их пожаловал, «велел учинить Собор», и «они на Соборе учнут бить челом государю о всяких своих делах». 16 июля 1648 года на соединенном заседании Боярской Думы и Освященного Собора, как рассказывает современная запись, «били челом государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси дворяне и дети боярские из городов и иноземцы и гости и всяких чинов торговые люди о всяких своих делах и о том, чтобы указал государь написать на всякие расправные дела судебник и уложенную книгу, чтоб впредь по той уложенной книге всякие дела делать и вершить». Царь Алексей Михайлович, поговоря «с бояры» и «со властьми», приказал боярину князю Н.И. Одоевскому с четырьмя другими лицами: князьями Прозоровским и Волконским да дьяками Леонтьевым и Грибоедовым, выписать из правил св. апостол и св. отец и из законов православных греческих царей статьи, «пристойные к государевым и земским делам»; собрать указы прежних государей русских и боярские приговоры и «справити» их с прежними судебниками; на те случаи, на которые в прежних судебниках «указу не положено и боярских приговоров не было», написать статьи вновь. Таким путем должен был составиться проект собрания законов. Этот проект предполагалось представить на просмотр и обсуждение Земского Собора. Те пробелы в законах, которые при этом пересмотре должны были обнаружиться, решено было заполнить по «общему совету», т. е. с помощью Земского Собора, состав которого тогда же очень тщательно обсудили. Сроком созыва Собора назначили 1 сентября 1648 года; к этому дню комиссия князя Одоевского должна была покончить порученное ей дело. На Собор призывались выборные от придворных и столичных служилых людей из чину по два человека; дворян от больших городов по два человека, от меньших и от новгородских пятин по одному человеку; гостей три человека; от гостиной и суконной сотен по два человека; от московских черных сотен и слобод и от провинциальных посадов по одному человеку.

На прежние соборы придворные и столичные чины являлись в большом числе и оттесняли тем самым городовых служилых и посадских на второе место. Теперь было указано, сколько следует быть выборным от придворных и московских чинов. Тем самым за средними чинами государства обеспечивалось главенствующее положение: Москва посылала шесть выборных дворян, а уезды посылали 153 человека; московские гости и тяглые посылали 15 человек, а города посылали 80 выборных.

Выборные съехались к указанному сроку, и тогда же началась деятельность Собора. Собор разделился на две палаты. Одну составили Боярская Дума и Освященный Собор, на заседаниях которых царь и патриарх «слушали» проект законов, составленный комиссией князя Одоевского. Другую палату составили все выборные члены Собора под председательством князя Ю.А. Долгорукого. Здесь тоже читали законопроект комиссии князя Одоевского. При чтении выборные люди возбуждали вопросы о необходимых изменениях и дополнениях и заявляли свои нужды и желания. Эти заявления или челобитные «всех выборных людей от всея земли» входили к государю, рассматривались на заседаниях Думы и Освященного Собора и здесь обыкновенно принимались. Эти новые статьи, ранее появления их особым законодательным сборником, обнародовались в виде государевых указов и таким образом немедленно становились законом. Благодаря такому устройству хода работы, все люди Московского государства могли следить за плодами деятельности своих выборных. К 29 января 1649 года дело было кончено и «Уложенная книга» готова; так как она явилась плодом работы Собора и была скреплена подписями соборных людей, то ее называли также «Соборным Уложением».

Так как большинство членов Собора по избранно составляли люди городовых чинов, то понятно, что в Уложении были проведены и приняли форму закона их пожелания. Более 60 статей в новом собрании законов были разработаны выборными и включены в Уложение по их «челобитью».

По челобитью выборных людей неправильно захваченные «сильными людьми» земли возвращались прежним владельцам или отписывались на государя. Духовенство завладело слободами в городах, население этих слобод по грамотам, выхлопотанным духовенством, не платило податей, и потому все тяглые стремились перейти в монастырские слободы «заложиться» за них, но от этого закладничества терпели посадские, потому что им приходилось платить подати за закладников до новой переписи. Выборные указывали на это, и монастырские и архиерейские закладники были отписаны обратно в тягло; выборные люди провели воспрещение духовенству и боярам селить на посадских землях своих людей, заводить в городах лавки и амбары и вести торговлю. Таким образом посадские люди провели закон, по которому торговля и промыслы были закреплены за ними; кроме них, никто не мог торговать в городах.

Средние служилые люди отстояли свои выгоды. Прежде всего они провели отмену «урочных лет», установленных для сыска беглых крестьян. Беглого крестьянина можно было искать и ловить 15 лет, а затем если его и находили, то вернуть на прежнее место его было уже нельзя. Служилые люди жаловались, что срок для сыска короток, что крестьяне убегают в пограничные местности, скрываются там пятнадцать лет, а потом возвращаются и живут в соседних богатых боярских и монастырских владениях; богатые землевладельцы сманивают крестьян у мелких служилых людей, скрывают их в своих дальних владениях, а пройдет срок – снова привозят близко, а крестьяне над своими прежними владельцами похваляются и других сманивают, а от этого земля не обрабатывается, стало быть, служить служилому человеку государеву службу не с чего, не на что справить оружие и коня, нечем прокормиться в походе. По Уложению велено было совсем отменить урочные годы для сыска беглых и, сыскивая их всегда, без срока, возвращать владельцам с женами, детьми и со всем имуществом; возвращать было велено всех бежавших, начиная с 1626 года. Это была большая победа мелких и средних землевладельцев над крупными, у которых были отобраны все крестьяне, бежавшие на их земли за этот длинный срок, и возвращены прежним владельцам с семьями и нажитым имуществом.

Во всех этих победах средних людей над высшими посадские поддерживали своими голосами средних служилых, а эти последние – посадских. «Между соборными представителями различных сословных групп, – замечает С.Ф. Платонов, – существовал очевидный союз, направленный против землевладельческих и судебных льгот высших общественных классов и против остатков былой бродячей вольности низшего тяглого люда. Общественная середина, составлявшая на соборе подавляющее большинство, “за себя стала” и своими челобитьями искала возможности провести в закон такие статьи, которые действительно охраняли бы до тех пор попираемый ее сословный интерес».

Общими усилиями средние и меньшие служилые вместе с посадскими настояли на том, чтобы «суд и расправа была во всяких делах всем равна». Обе средние группы сообща ополчились на монастырское землевладение, пользовавшееся всевозможными льготами и свободой от податей; по их настоянию монастырям было запрещено приобретать новые вотчины, а все приобретенные после 1580 года, когда царь Иван впервые запретил монастырям покупать земли, постановлено было отобрать и раздать служилым людям беспоместным и малопоместным; духовенство лишено было затем права суда в своих вотчинах, и для ведения судебных дел светских лиц с духовными и суда в монастырских и архиерейских владениях, а также для управления церковными землями был учрежден особый приказ, получивший название Монастырского.

Все эти новые законы и некоторые другие меры были на пользу или служилых людей, или тяглых торговых, но оба чина дружно поддерживали друг друга, потому что эти меры имели в виду общего хозяйственного врага – монастыри и боярство. Преобладание средних людей сказывалось еще на соборах царя Михаила. Руководство соборами, находившееся в XVI и в начале XVII века в руках боярства и приказных, явно ускользало от них. Из прежнего совещания при правительстве Земский Собор становится орудием политической силы средних служилых и посадских людей.

Конечно, высшее духовенство и боярство были крайне недовольны таким направлением в развитии соборной деятельности. Успехи людей среднего состояния на Соборе 1648 года заставили людей высших классов высказаться и против соборного начала в правительстве и осудить порядки, созданные Уложением. Патриарх Никон со свойственной ему несдержанностью языка именовал Уложение проклятой и беззаконной книгой, негодовал, что «вышел указ тот же патриарху со стрельцом и с мужиком». Высшее боярство и дьячество, недовольные тем, что Уложение проводило начало общего равенства перед законом и властью, «чтобы московского государства всяких чинов людям от большого и до меньшого чину суд и расправа была во всяких делах всем ровно», назвали желание средних людей охранить себя от произвола сильных, настойчиво проводимое ими, «разными прихотьми шумевших озорников». Так как правительство было в их руках, то понятно, что их целью сделалось по возможности впредь избегать созыва земских соборов, и они стали ставить тысячи препятствий этому созыву всякий раз, как возникала такая мысль. К тому же правительство XVII века в своих реформах, часто нарушавших обычный уклад жизни, не всегда могло рисковать созывом Земского Собора, который мог и не одобрить проведения иной жизненно-важной для государства меры. Все эти обстоятельства, в связи с отсутствием утвержденной законом прочной организации самих земских соборов, в конце концов и послужили причиной постепенного замирания соборной деятельности в правительстве Московского государства.

При царе Алексее были созваны еще соборы в 1650 году по поводу мятежа во Пскове и в 1651 и 1653 годах по вопросу о присоединении Малороссии.

Собор 1653 года был последним обращением верховной власти к «совету всея земли». Окрепшая власть не нуждалась больше во всенародном совете; правительство, в лице боярства и высшего духовенства так много потерявшее своих льгот и прав благодаря деятельности Собора 1649 года, поддерживало власть в ее намерениях обходиться без Собора, а победители на Земском Соборе 1649 года еще были полны довольства своей победой и, возложа упования относительно своего дальнейшего благополучия на верховную власть, тоже не настаивали на созыве земских соборов; да это было и не в обычае: Земский Собор возник и всегда собирался не иначе как по почину верховной власти, а обязательства для нее созывать соборы не выработалось за всю соборную деятельность.

Но по традиции жило еще в правительстве чувство, заставлявшее его обращаться к земле с вопросами, какие оно не считало для себя возможным или удобным решить самостоятельно. Тогда стало устанавливаться обыкновение спрашивать в таких случаях не всю землю, а только те общественные классы, которых данный вопрос касался. Так, в 1660 году собрали гостей и высшие слои московского купечества по вопросу о хлебной дороговизне и как удешевить цену хлеба; в 1672 и 1676 годах их собирали по вопросу относительно положения торговли. В 1681–1682 годах собраны были выборные от служилых людей, которым было предложено обсудить новый воинский устав; на этом собрании была проведена отмена местничества; тогда же выборные от тяглых людей обсуждали вопросы податного обложения. Все это были совещательные комиссии сведущих людей, которые ни по составу своему, ни по важности вопросов, подлежавших их обсуждению, ни по торжественности обстановки своей деятельности не могут стоять вровень с земскими соборами. Жизнь вела не к усилению участия народа в правительстве и законодательстве, а к исключению самой идеи народосоветия в устройстве власти, законодательства и управления в стране. Наступала эпоха самодержавия в тех его новых формах, какие воплощаются в жизни Русской земли при Петре Великом.

Главнейшие пособия: В. Латкин «Земские Соборы древней Руси»; С.Ф. Платонов «К истории московских Земских Соборов»; В.О. Ключевский «Состав представительства на Земских Соборах Древней Руси»; его же «Курс русской истории», чч. II и III; Н. Загоскин «История права Московского государства»; В.И. Сергеевич «Лекции и исследования по древней истории русского права»; С. Авалиани «Земские Соборы».

Военную силу удельного князя составляли вольные охочие люди, которые приходили к нему и поряжались служить, где князь прикажет. За свою службу эти охочие люди получали от князя жалованье деньгами и землей. Им давалось «поместье» – определенный участок земли, или какая-нибудь должность по управлению или суду «в кормление».

Порядившийся на службу человек обрабатывал данную ему землю, трудясь сам, при помощи семейных, или нанимая от себя крестьян. По первому призыву князя такой служилый человек должен был являться в указанное сборное место на коне, вооруженный, с запасом.

Кончал служилый человек свою службу, уходил от князя, отбиралось у него и поместье. Набирались служилые люди преимущественно из обедневших потомков богатых когда-то бояр. Обеднение богатой семьи наступало чаще всего вследствие господствовавшего в Древней Руси обычая – делить именье между всеми сыновьями-наследниками. Получив часто небольшую часть отцовского именья, многие из боярских сыновей не могли достигнуть того положения, какое занимали их отцы. Обедневший сын боярина оставался на всю жизнь известен только как сын своего знатного, богатого отца. Он был для всех «сын боярский» и только. Так как такие боярские дети нанимались всегда для военной службы к удельным князьям, то понемногу вошло в привычку и обычай называть сыном боярским, детьми боярскими всех нанимавшихся на службу к удельным князьям людей, если они даже и не были сыновьями бояр. Сын боярский в удельные времена мог, при стечении благоприятных обстоятельств, т. е. разбогатев и выслужившись, стать боярином у какого-либо князя, но мог и на всю жизнь остаться в младшей дружине.

Когда Московское княжество выросло в Московское государство, то его правители для устройства и пополнения своей военной силы продолжали поступать так, как и в удельное время удельные князья, т. е. продолжали раздавать земли, обязывая получающих служить. Но разница была теперь та, что служилому человеку уйти с земли московского государя стало некуда – не ко врагам же Русской земли! Из свободных вольных слуг удельных князей служилые люди стали теперь подданными московского государя, обязанными служить ему «до живота», «без отъезда».

Окруженное со всех сторон врагами, Московское государство должно было много и серьезно заботиться об устройстве своей военной силы.

Со времен Ивана III установилось правило, что всякий, кто владеет землей, должен так или иначе отбывать военную службу, т. е. идти в поход, когда потребуется, сам и вести с собой, сколько установлено, вооруженных людей из своих холопей или из зависимых от него людей.

Богатые бояре удельного времени, а особенно новые знатные слуги московского государя, бывшие удельные державцы, имели на своих землях по многу своих служилых людей. Это были их «послужильцы». Послужильцы служили своему государю-боярину или князю в той же мере, в какой их государь-боярин или служилый князь служил московскому государю; как такой боярин или князь должен был идти в поход по приказу великого князя, так и «послужильцы» должны были повиноваться приказу своего государя-боярина. Если бояр и служилых князей можно по некоторым признакам сравнивать с вассалами феодальных времен, то послужильцы стояли на уровне подвассалов, вавассеров.

Княжата и знатные бояре выступали в поход по приказу великого государя во главе своих послужильцев. Так, князю Воротынскому, как читаем в одной разрядной записи первой половины XVI века, велел князь великий «быти своим полком подле большой полк, где пригоже». «А князю Семену и братаничу его Ивану быти подле передовой полк, на правой или на левой стороне, где похотят»… Но знатное княжое боярство вело тогда глухую упорную борьбу за свое самостоятельное, а не подчиненное правительственное положение и значение. Московскому государю очень не с руки в этой борьбе была та вооруженная сила, которою в лице послужильцев обладали бояре-княжата. Поэтому еще при Иване III боярские и княжеские служилые люди массами перечислялись в положение слуг прямо великого князя. Но до самых времен Грозного царя у многих бояр оставались еще послужильцы.

Все слуги московского государя, начиная с князей, владевших землей по наследству от предков, превратились тогда в служилых людей. В Новгородской и Псковской областях было много мелких землевладельцев-своеземцев. Овладев Новгородом, Иван III обязал этих своеземцев служить. Словом, правило: кто владеет землей, тот должен служить, проводилось московским правительством с неукоснительной последовательностью. В 1562 году было воспрещено князьям продавать их вотчины, давать в приданое дочерям, вообще как бы то ни было отчуждать; если служилый князь умирал, не оставив сына, вотчина его отбиралась на государя; право завещания было ограничено узким кругом ближайших родственников-мужчин, а дочерям и женам дозволялось наследовать только движимое имущество и немного земли «на прожиток». Земля не должна была выходить из службы. В 1573 году правила указа 1562 года были распространены на все вотчины.

Со времен Ивана Грозного служилые люди, дети боярские, получают ясное и определенное устройство. В 1556 году было замечено, что «вельможи и всякие воины многими землями завладели, а службою оскудели», т. е. служат плохо, доставляют со своих земель меньше воинов, чем следовало бы. Поэтому государь повелел «сотворить уравнение в поместьях землемерием и учинить каждому, что достойно, излишки же разделить неимущим»; по этому закону служилый человек должен был служить не только с поместья, но и с вотчины, т. е. и с наследственной своей земли. По закону 1556 года с каждых 100 четей доброй пахотной земли должен был являться в поход один ратник, на коне, в доспехе полном, а в далекий поход о двуконь. Те служилые люди, у которых было более 100 четей пахотной земли, выводили с собой в поход соразмерное пашне количество людей: с 400 четей три человека, с 500 – четыре и т. д.; с неполных 100 четей шел человек в легком вооружении. Четь, или четверть, – тогдашняя земельная мера, равная ¹/₂ нашей десятины; под выражением «четь» разумели, однако, не ¹/₂ десятины, a 1¹/₂ десятины, так как считали в одно и вровень все три поля – и озимое, и яровое, и находившееся под паром. 100 четей – это собственно 300 четей, или 150 наших десятин.

Поместные оклады, или наделы, назначались «по отечеству и по службе», т. е. по родовитости служилого человека и по качеству его службы, а потому были очень разнообразны. Высший оклад, какого мог достигнуть боярин в конце XVI века, доходил в отдельных случаях до 2000 четей. Худородный дьяк, служилый человек городовой, стрелецкий голова могли дослужиться до окладов, одинаковых с окладами знатнейших думцев. Но знатный человек получал большой оклад сразу «по отечеству» и чину, а простому служилому человеку надобно было много, долго и усердно служить, чтобы выслужить большой оклад; таким образом величина поместного оклада зависела от личной заслуженности каждого отдельного служилого человека. Начинающему службу «новику» давали обыкновенно не весь оклад сразу, а только часть его. Последующие прибавки назывались «дачами». Чем выше был чин служилого человека, тем крупнее был его поместный оклад; чем крупнее были вотчины служилого человека, тем меньше бывали ему «дачи». За исправное и долголетнее отбывание службы к окладу и даче делалась всегда еще «придача».

К окладу поместному присоединялся обыкновенно еще и денежный. Люди высших чинов, постоянно занятые на службе, получали назначенные им денежные оклады полностью и постоянно, дети боярские городовые получали денежное жалованье в неопределенные сроки, большею частью только тогда, когда надо было подготовить их к походу. По Судебнику 1550 года видно, что полагалось выдавать денежное жалованье служилым людям через два года в третий, но часто выдавали только на четвертый год.

За людей, хорошо снаряженных, правительство выдавало денежное жалованье; «а кто землю держит, – гласит далее указ 1550 г., – а службы не служит, на тех на самих имати деньги за люди». Как шло увеличение поместного оклада и денежных дач – видно из челобитной жильца И.И. Голенищева-Кутузова, поданной им в 1614 году: после осады Москвы Болотниковым он за осадное сиденье был поверстан поместным окладом в 400 четей и денежным в 6 рублей; в сражении под Пчельной был убит его отец; по челобитью «об отца своего крови и смерти», жилец Голенищев-Кутузов получил прибавку поместного оклада – 50 четей и денег 3 р., за поход под Каширу он получил еще прибавку – 50 четей поместного оклада и 2 р. денег; за поход под Тулу – еще 50 четей оклада и 2 р.; наконец после взятия Тулы ему прибавили новых 50 четей и 3 р. денег. Таким образом, в короткий сравнительно срок Голенищев-Кутузов выслужил к прежнему своему окладу в 400 четей и 6 р. придачи 200 четей и 10 рублей[14]. Это была очень удачная служебная карьера, а обыкновенно считалось удачей, если человек выслужит к концу жизни 150–200 четей придачи к своему поместному окладу.

При царе Иване Грозном положено было начало разделению служилых людей на чины. Служилые чины Московского государства разделялись на служилых людей по отечеству и на служилых по прибору. Служилыми людьми по отечеству назывались те, которые несли службу наследственно. Они распадались на два разряда: на чины думные и чины служилые собственно. Думных чинов, т. е. таких, которые получали доступ в Боярскую Думу, было три: бояре, окольничие и думные дворяне. Чины служилые собственно разделялись также на два разряда: на чины московские и чины городовые. Указом 1550 года велено было набрать по уездам тысячу лучших детей боярских и наделить их поместьями в Московском уезде, в округе 140 верст от Москвы. Вместе с людьми знатных родов, потомками прежних удельных князей и родовитых московских бояр, эти избранные дети боярские составили особый отборный корпус – дворян московских. Всего было тогда поверстано поместьями кругом Москвы 1078 человек, из которых 28 были бояре и окольничие; роздано им было 151 200 четвертей земли, преимущественно из дворцовых угодий, т. е. из имений, принадлежавших лично государю.

Московские чины разделялись в нисходящем порядке так: стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы.

В стольниках начинали обыкновенно служить дети знатных людей; когда приходило время «сказать» знатному стольнику думу, он и вступал в ее ряды со званием прямо боярина или окольничьего, смотря по родовитости. Стольничество возникло из придворной должности, и стольники в торжественных случаях придворной жизни, «когда у царя бывают иных государств послы, или власти (высшее духовенство) и бояре на обедах, и они в то время пред царя и пред властей послов и бояр носят есть и пить; всех яств на стол вдруг не ставят, и с иными яствами блюда держат в руках стольники». Среди стольников был разряд постоянно состоявших при дворе и несших преимущественно дворцовую службу; они назывались комнатными стольниками; а все другие стольники носили название «площадных», по площадке лестницы в царские покои, где они имели право находиться; стольников назначали на самые разнообразные должности по военной и приказной службе, но редко на самостоятельные места, а чаще в «товарищи» к людям заслуженным и думным.

Стряпчие занимали второе место в московском списке, и с этого чина начинали свою службу молодые люди менее знатных фамилий; за заслуги их производили в стольники, а потом в думные чины. По происхождению стряпчие – тоже должность придворная; так назывались придворные, которым было поручено заведывание царской «стряпней», т. е. предметами личного царского обихода: царской мыльней, бельем, платьем и обувью и т. п.; на торжественных выходах царя стряпчие несли царскую «стряпню»: «стуло», шапку, рукавицы, полотенце; стряпчие тоже были «комнатные», несшие действительно придворную службу, и «площадные», т. е. только имевшие звание стряпчих; их тоже назначали на разные должности, но всегда ниже стольников.

Жильцы были низшее придворное звание; сменами по 40 человек несли они сторожевую службу по охране государева дворца, а в походе – царского шатра. Жилецкий список был устроен в XVII веке; в это звание стали жаловать заслуженных городовых служилых людей, и только пройдя звание жильца, городовой служилый человек мог рассчитывать получить в дальнейшем чины стряпчего, стольника, думного дворянина.

На военной службе, когда «был сказан поход» и сам царь отправлялся на бранное поле против «супротивных», покорять языцей и грады их разорять и забирать, служилые люди московского списка составляли особый «царев полк»; это был лучше других вооруженный корпус численностью иногда до 6000 человек, находившийся во время похода при самом царе, как бы составлявший его гвардию и телохранителей. В конце XVII века книжные люди называют царев полк соответствующим иностранным словом «драбанты».

Получая поместья под Москвой, люди московских чинов обязывались быть готовыми «для посылок» и, следовательно, должны были жить в своих подмосковных поместьях. В эту отборную тысячу вошли все знатные, родовитые люди и богатые, хорошего рода дети боярские со всех углов тогдашней России – и из Новгорода, и из Смоленска, и с Рязани, и с Ярославля, словом отовсюду. Прежних своих вотчин на родине они не теряли, и таким образом московское правительство собрало у себя под рукой знатоков местных нужд, к которым всегда можно было обратиться за справкой и скоро получить ответ относительно житья-бытья их родных уездов. Затеется ли непорядок в каком-либо из уездов Московского государства, где-нибудь в Пронске или Ряжске, – всего выгоднее было послать разузнать, в чем дело, и исправить несчастье знающего тамошние дела и обстоятельства человека, известного в то же время и правительству. Московский дворянин, переселенный под Москву из Ряжска или Пронска, владеющий там землей, имеющий там многочисленную родню, живущий всегда на виду у правительства, был самым пригодным для этого человеком.

Из этих-то дворян и детей боярских «московского списка» и выходили все дельцы-чиновники, исполнители предначертаний московского правительства. Наиболее родовитые и знатные из них, достигая на службе больших чинов, сами входили в состав правительства в чинах думных дворян, а позднее, в XVII веке, окольничьих и даже бояр.

Из менее знатных московских дворян набирались офицеры для командования мелкими частями войска – сотенные головы, становившиеся во главе сотен, составленных из уездных дворян. Московские дворяне назначались также воеводами в пограничные города, где требовалось постоянное присутствие военной силы.

Чинов служилых людей городовых было три: дворяне выборные, или выбор, дети боярские дворовые и дети боярские городовые собственно. По своей служебной способности, зависевшей от имущественной состоятельности, эти чины несли и разную службу. Дворяне выборные и дети боярские дворовые несли «службу государеву дальнюю», т. е. ходили в близкие и дальние походы; маломочные и пешие дети боярские городовые должны были отбывать гарнизонную службу в городах своих уездов; они являлись туда в случае возможности осады города со стороны врага и защищали крепость. К осадной службе в городе приписывали не всегда лиц, имевших поместья и вотчины в уезде данного города, а иногда и слабосильных и маломочных из других уездов.

Провинциальное дворянство, уездные дети боярские назывались по городам, например: дети боярские володимерцы, нижегородцы и т. п.

Служилые люди, испомещенные в разных уездах, несли службу по какому-либо одному; по тому городу, где они служили, они и писались; родство, соседство, хозяйственные и всякие другие соображения удерживали человека при одном городе; с служилыми людьми своего уезда он и шел на государеву службу. При нужде, после больших хлопот, можно было переписаться со службы «с одним городом» на службу с другим. В военном отношении служилые люди одного уезда составляли «сотню»; такая «сотня» не была счетной сотней, служилых в «сотне» всегда было наверное больше ста человек; во главе «сотни» стоял сотенный голова, большею частью из московских дворян, имевших землю и в округе данной сотни.

Уездное дворянство каждого города делилось на статьи – большую, среднюю и меньшую. Разделение это основывалось на достатке, заслугах и служебной годности отдельных помещиков. На нем основывалось и различие денежных и земельных дач служилым разных статей. Так, напр., в 1577 году по Коломне наделялись земельными и денежными дачами сначала выбор и дети боярские дворовые «по статьям», получая сообразно происхождению, заслуге и служебной годности от 400 до 200 четей земли и от 14 до 11 рублей деньгами; затем наделяли на тех же основаниях городовых – от 300 до 100 четей при 10–6 рублях каждого. Сообразно с дачами понижались и требования вооружения, снабжения, привода вооруженных своих людей.

Наивысший оклад для городового служилого человека был определен в 500 четей. Но этот наивысший оклад имели очень немногие служилые люди, потому что земли в раздачу не хватало, самые наделы происходили очень непланомерно, а когда происходили, то правительство смотрело больше за тем, чтобы у служилых не оказалось в поместье больше указанной нормы, нежели за тем, чтобы земли у всех было по норме.

Чинами служилыми по прибору назывались ратные люди, которые вербовались правительством из охотников; это были стрельцы – постоянная пехота устроенная в начале XVI века, пушкари – полевые артиллеристы, затинщики – артиллеристы при крепостных орудиях, по-тогдашнему затинных пищалях, пограничные казаки, наконец, рейтары и солдаты – полки иноземного строя, возникшие в начале XVII века. Сначала люди этих чинов зачислялись на службу из охотников временно, только на известный поход, но в XVII веке и приборные служилые люди становятся постоянными ратниками, служащими до смерти. Эти приборные чины отличались от служилых по отечеству тем, что считались равными между собой; переход казака городового в рейтары или стрельцы был переменой рода службы, а не служебным повышением, как, напр., переход выборного дворянина в жильцы или жильца в чин дворянина московского.

Служилые люди по отечеству каждого города делились, кроме того, на первую и вторую половины, для того чтобы первая половина собиралась в поход по первой вести о войне, а вторая была готова идти ей на подмогу, как только потребуется. Роспись служилых чинов Московского государства можно представить в следующей таблице:

Начинал свою службу служилый человек с 15 лет. До этого времени он числился в «недорослях» и «поспевал на службу». С 15 лет он «новик» и может получить поместье.

Служилые люди состояли в ведении Разрядного приказа, военного министерства тех времен. «Ведомы в том приказе, – читаем в описании России первой половины XVII в., составленном Г. Котошихиным, – всякие воинские дела, постройки и укрепление городов, починка их укреплений, вооружение, также ведомы бояре, дворяне и дети боярские… кого куда случится послать на службу, на войну и на воеводства в города и во всякие посылки». В Разрядном приказе велись разрядные росписи воевод, выдавались воеводам именные списки детей боярских, участвовавших в походе, хранились особые книги, называвшиеся десятнями, куда заносились сведения о служебной годности каждого дворянина и сына боярского.

Возник Разрядный приказ еще во времена Ивана III. При Иване Грозном, когда окончательно установилось, что для службы дворянина государство дает ему землю, возник Поместный приказ, в котором ведалась «всего московского государства земля и что кому дано поместья и вотчин».

Разрядный приказ ведал службу детей боярских, устанавливал общие размеры поместных окладов и руководил верстаньем детей боярских, т. е. распределением их по статьям, сообразно их родовитости, служебной исправности, заслугам и состоятельности.

Поместный приказ испомещал детей боярских, т. е. раздавал им земли, стараясь давать постольку, поскольку было назначено в Разрядном приказе.

Когда земли не хватало, поместный приказ сам от себя сокращал размер оклада вдвое, втрое, даже вчетверо против назначенного. Так, например, в 1570-х годах из 168 детей боярских Путивля и Рыльска, записанных на службу, 99 совсем не получили поместий, остальные же были, как читаем в записи об этом случае, «испомещены по окладам не сполна: иные вполы, а иные в третий и четвертый жеребий, а иным дали на усадища не по многу».

Постоянно занятое на службе, не всегда хорошо обеспеченное жалованьем, уездное дворянство того времени жило очень не богато и с трудом изыскивало средства для исправного отбывания военной службы. А расходы были большие. Являясь в полк, сын боярский обязан был иметь дорого стоившее вооружение и лошадей, должен был привести с собой хорошо вооруженных людей, наконец запасти продовольствие на себя, для своих людей и лошадей на насколько месяцев. За неисправность грозило лишение и того, что имел сын боярский, а потому мелкий дворянин тянулся из всех сил, чтобы не лишиться последнего и не быть «выкинутым» со службы: ведь тогда для него должно было наступить нищенство, «шатание меж двор». Служилое дворянство принуждено было поэтому жить в кредит, должать тем, кто мог давать взаймы, и давал, конечно, за хорошие проценты.

Духовные завещания даже богатых землевладельцев середины XVII века, дошедшие до нас, наполнены списками долгов завещателя. Каждый вотчинник, бедный и богатый, простой и знатный, связан был с обширным кругом лиц, – которым он был должен и которые ему были должны. В списке долгов находятся и денежные суммы, и доспехи, и оружие, и кони, и платье, и хлеб, и сельскохозяйственные орудия, и скот. Но особенно значительны суммы занятых денег. Сельское хозяйство тех времен очень страдало от недостатка рабочих рук, особенно в серединных областях. Рабочее население уходило из этих областей на окраины государства, где не было боярских имений и земля была более или менее свободна и доступна для занятия земледельцами. Но от этого лишения рабочих рук плохо и недостаточно обрабатывались земли ближе к середине страны, где были расположены служилые земли по преимуществу.

При условиях тогдашней хозяйственной жизни богатый землевладелец мог обладать большими количествами сырого продукта, мог быть сыт, но, не имея возможности продавать свои излишки, так как спроса было мало, должен был все равно добывать деньги путем займа. В 1547 году царь Иван сосватал дочь своего знаменитого воеводы князя Александра Горбатого-Шуйского за князя Ивана Мстиславского. Извещая об этом мать невесты, царь писал ей: «Да сказывал нам брат твой Фома, что князь Александр, идучи на нашу службу, заложил платье твое все, и мы было велели платье твое выкупити, да брат твой Фома не ведает, у кого князь Александр то платье заложил; и мы тебя пожаловали, послали тебе от себя платье, в чем тебе ехати (на свадьбу); а даст Бог приедешь к Москве и скажешь, у кого платье твое заложено, и мы велим выкупити». Боярин, княжич, знатный землевладелец, обладавший большими вотчинами в нескольких уездах, принужден закладывать платье жены, чтобы снарядиться на службу! Средние и мелкие землевладельцы находились в положении еще более тяжком.

Дворяне зарывались в неоплатные долги, теряли свои наследственные земли, т. е. вотчины, без конца заваливали государя и приказы просьбами о приверстке земли, о прощении долгов и т. п.

Такое незавидное положение служилых людей, при большой в них нужде, заставляло правительство часто откликаться на их просьбы.

Правительству приходилось заботиться, во-первых, о том, чтобы задолжавшая вотчинная земля не уходила из службы, а во-вторых, надо было поддерживать обремененных долгами служилых людей, устраивая возможные рассрочки платежей по частным займам и создавая особые легкие условия погашения долгов. От сохранения и обеспечения известной состоятельности служилых людей зависела ведь военная сила страны.

Вотчинные земли служилых людей выбывали из службы двумя путями: за долг их отписывали кредитору, которым в то время являлся чаще всего монастырь, а затем тот же монастырь получал служилые вотчины после смерти владельцев, которые, исполняя обычай устроения души, завещали монастырям вотчины и имения ради вечного поминовения.

Расставаясь с жизнью, русский человек тех времен считал своей обязанностью, «отходя сего света», покончить здесь все дела: заплатить свои долги, получить то, что ему были должны, и определить в завещании, что должно идти из его имущества на помин души; «и приказчики мои, собравши денег по кабалам, долг заплатят и по душе исправят», – гласит обычно конец дошедших до нас завещаний. Крупные долги, обеспеченные земельным залогом, или погашались переходом заложенной земли в собственность кредитора, или уплачивались прямо частью вотчины, если не было залога. Мелкие долги ему самому завещатель или прощал целиком, или делал скидку своим должникам, иногда не рассчитывая, что это доброе дело лишает его возможности самому заплатить свои долги деньгами и заставляет его жертвовать на покрытие их лишней частью вотчины. Все это приводило к тому, что наследнику служилого человека доставалась вотчина меньшая. А она должна была не только давать пропитание служилому человеку, но с нее он был обязан являться на службу в известном вооружении, с известным количеством вооруженных слуг; конечно, с уменьшенного количества земли и имущества он не мог нести прежней службы и должен был входить в долги, ходатайствовать неотступно о прирезках земли, увеличении поместного оклада и денежной дачи.

Монастыри, скопляя в своих руках большие земельные имущества и имея возможность, благодаря многим льготам, вести хозяйство широко и спокойно, не отрываясь от него ни на какую службу, собирали в своих руках большие денежные средства.

«При исконных и постоянных связях тогдашних русских людей с монастырем, – говорит историк служилого землевладения С.В. Рождественский, – богатый капиталист, монастырь сделался банкиром для страдавшего безденежьем служилого класса. Финансовые операции, производившиеся монастырем, своеобразно сочетались с выполнением его нравственно-религиозного назначения. Для мирянина XVI в. монастырь был верным посредником не только в устроении жизни небесной, но и в превратностях жизни земной. Часто, уплачивая монастырю долг, денежный или натуральный, известной долей своей вотчины, служилый человек отдавал эту землю вместе и как вклад на поминовение – “за долг по душе”, как гласят грамоты. И наоборот, – с последней и высшей заботой человеческого существования, о спасении души, о будущей жизни, часто соединялась забота и об остающемся сроке жизни земной. За вотчину, данную в монастырь по душе, брали “сдачу”, или “скуп”, т. е. известную сумму денег для уплаты долгов, т. е., другими словами, продавали вотчину в монастырь за сумму ниже ее настоящей стоимости».

Ограждая имущественную состоятельность своих воинов, правительство приняло ряд мер, которые облегчали родичам собственника заложенной и пропавшей в залоге земли выкуп ее преимущественно перед другими не родными, заимодавцами умершего.

Указом 25 декабря 1557 года служилые люди были освобождены от уплаты процентов по их займам, причем погашение долгов их частным лицам было рассрочено на пять лет.

«По старым кабалам на прошлыя лета, – гласит указ, – все росты (т. е. %% по займу) государь отставил и повелел на служилых людях правити долги денежные в пять лет истинну деньгу (сумму долга) без роста»; хлебные же долги велено было править «без наспу», рассчитав на пять жеребьев. Установлен был также впредь новый законный рост в 10 % с суммы долга взамен прежнего 20 %. Указом 11 января 1558 года были облегчены условия заклада: по тогдашнему праву, заложенная земля переходила в пользование того, кто брал ее в залог и давал под нее деньги, человек этот имел право «за рост пахати» взятую им в заклад землю. Служилый человек, заложивший свою землю, лишался, таким образом, возможности скопить из доходов с земли деньги для выкупа ее. В случае просрочки долга, заложенная вотчина переходила в собственность заимодавца. По указу 1558 года уплата долга по залогу рассрочивалась на пять лет, и кредиторам запрещалось «пахать за рост» заложенную вотчину. По уплате одной пятой долга лицо, заложившее землю, получало право снова обрабатывать ее на себя. Только в том случае, если заплативший прекращал платежи, его вотчина отходила к тому, кто дал под нее деньги.

Оберегая такими мерами служилое землевладение и, по мере роста военных сил, раздавая все бόльшие и бόльшие количества земли в частные руки, предоставляя служилым людям даже право покупать у казны земли в вотчины, правительство способствовало утверждению и развитию частного землевладения. За особые заслуги жаловалась обыкновенно пятая часть поместного оклада отличившемуся человеку в вотчину. По установившемуся обычаю, поместье после смерти служилого человека делилось между его сыновьями или – иногда полностью, а иногда частью – переходило в прожиток его вдовам и малолетним детям. Для московских дворян было установлено, что их подмосковное поместье по смерти помещика должно переходить к его сыну, если он мог отбывать службу. Все это укрепляло среди самих помещиков взгляд на поместье, как на собственность, на вотчину. Еще в XVI веке появляются случаи, когда наследники заодно с вотчиной делят между собой и поместья отца; в начале XVII века поместья завещают наследникам; при царе Михаиле были пересмотрены вопросы служилого землевладения вотчинного и поместного. По составленному в 1636 году «Поместному уложению» узаконялся переход поместья, в случае бездетной смерти помещика, его ближним родичам разрешалась мена поместий, «сдача» их зятьям, как приданое; в 1647 году помещики получили, наконец, право продавать поместья, чем значительно сгладилась разница между поместьем и вотчиной. По законам Петра Великого поместья были окончательно признаны собственностью тех, за кем были записаны, и таким образом слились в одно с вотчинами; причем самое слово «вотчинник», в смысле наследственного владельца земли, заменилось словом «помещик», которое когда-то обозначало человека, получившего от правительства землю для службы, т. е. временно, пока служит.

При наделении служилых людей поместной землей правительству надо было точно знать, кому сколько можно дать, надо было давать землю подросшим дворянам, урезать дачу выбывших со службы; надо было, наконец, всегда, во всякое время знать точное количество служилых людей.

Ради всех этих целей правительство время от времени назначало в каждом уезде осмотры наличных служилых людей. Смотры и верстанье происходили как в самой Москве, так и по городам.

Произвести смотр назначали всегда кого-нибудь из думных чинов. Думному человеку, назначенному сделать смотр детям боярским какого-либо уезда, вручали в разряде «десятни» – списки служилых людей этого уезда, «придавали» к нему одного-двух опытных «старых» подьячих с приписью, давали наказ о порядке и задачах смотра, определяя при этом самое большое и самое меньшее количество земли, которое в этом уезде можно назначить отдельному служилому человеку. Откланявшись государю, думный человек отправлялся в далекий иногда путь. Для «береженья» в пути и для посылок ему давали несколько человек стрельцов.

Воеводам тех городов, в которых были назначены смотры, посылали меж тем предписания, чтобы они объявили служилым людям уезда явиться на службу «однолично без всякого переводу (т. е. самолично), мотчания (промедления), огурства (отнекиванья), лености и не отымаясь ничем». Воеводы, получив такое повеление, объявляли об нем через бирючей на базаре. Бирючи, надев на палку вырезанного из железного или медного листа гербового орла, или просто нацепив на нее шапку, громко «кричали» царское повеление. С базара этот указ развозили слышавшие по своим углам. Нарочные гонцы от воеводы старались объехать побольше служилых усадеб, чтобы всех поставить в известность о сроке осмотра.

По усадьбам служилых людей начиналась кипучая, суетливая деятельность, подготовка к смотру. Отворяли каморы и кладовые, выносили и развешивали проветрить боевые кафтаны, чистили и острили оружие, увязывали в торока походный запас; те, которые должны были привести с собой вооруженных слуг, выбирали, кого взять из своих холопей. Покончив днем эти хлопоты по казовой стороне смотра, служилый человек созывал всю родню, жившую при нем, подросших сыновей, племянников, которых опекал после смерти своего брата, привлекал к разговору старика-деда, сломавшего не один дальний поход и унесшего на своих согнутых годами плечах не один рубец от татарской сабли или литовского бердыша. Посоветоваться было о чем: ведь на смотру будет происходить разверстка земли, можно будет похлопотать о прирезке, если окажешься в силах выставить одного, двух ратников в полном вооружении; желательно, чтобы поместные дачи сыновьям дали поближе к поместью отца; важно для семьи, чтобы грозящее отойти после отставки от службы престарелого бессыновнего дяди поместье перешло к кому-либо из племянников, а не ушло из рода, и т. д. Обсудив все это и приготовившись спорить с окладчиками зуб за зуб, служилый человек, захватив все нужное для похода, трогался в путь, не упуская по дороге заехать к соседям, чтобы посвятить их в часть своих намерений, выведать часть соседских стремлений, а главное, заручиться добрым расположением тех дворян, которые будут выбраны в окладчики; такому нужному человеку можно и большую любезность сделать: поднести ему в гостинец саблю татарскую, пистоль немецкую, конец аглицкого сукна на кафтан, бобра на шапку. Услуга будет стоить дорогого подарка.

Думный человек, прибыв в назначенный город, отбыв парадную встречу с речами «о здоровье» и с приветственным хлебом-солью от горожан, и ублаготворившись парадным обедом у воеводы, приступал к делу. Прежде всего он предлагал собравшимся служилым людям выбрать «окладчиков» из своей среды, причем, посоветовавшись с приехавшими с ним подьячими, думный человек указывал, кого бы из местных служилых он сам хотел видеть в окладчиках. В окладчики, по наказу, надо было выбирать людей «добрых, правдивых и знающих и на тех окладчиков брать от всех дворян выборы за их руками»; после этого окладчиков приводили к присяге, и они клялись, что им, «будучи у разбору, про свою братью-дворян про все сказывать правду». Эти окладчики составляли особую коллегию при присланных из Москвы чинах, вместе с которыми они рассматривали и утверждали все дела смотра.

Все прибывшие на смотр служилые люди должны были подать думному человеку письменные заявления – «сказки»: 1) о том, в каких полках кто служил, у кого находился под начальством, в каких походах участвовал; 2) сколько у кого детей, братьев, племянников и других родственников, годных в службу; 3) не был ли кто ранен и в каком деле, равно не был ли взят в плен и сколько времени в плену находился; 4) на службу кто в каком вооружении должен явиться, с каким числом вооруженных людей, на каких конях, сколько запасу с собой будет иметь каждый ратник; 5) сколько за каждым состоит крестьянских дворов, сколько поместных и вотчинных земель и всяких угодий, вроде мельниц, рыбных ловель и т. п.

Окладчики оставались в своем звании и после отъезда думного человека. Дела было у них достаточно: надо было зорко смотреть, чтобы «земля из службы не выходила»; всегда были вотчины, находившиеся, за смертью всех мужчин в семье, во владении матерей, жен, сестер и дочерей умерших; были несовершеннолетние вотчинники – дети; вдовам и малолетним сиротам оставлялись «на прожиток» известные части поместий их мужей и отцов, если за ними не значилось вотчин; с таких прожиточных поместий и вотчин полагались особые «даточные люди» из холопов и крестьян; на обязанности окладчиков лежало разобрать, сколько с каждого из таких владений следует даточных, как их вооружить, снабдить запасом и т. п. Окладчиков служилые люди выбирали из наиболее заслуженных и состоятельных в своей среде; за своих излюбленных людей ручались все кругом пред правительством, взимая на себя все протори и убытки, какие недобросовестный окладчик может нанести государевой службе и казне.

Про тех, кто не являлся на смотр и не подал «сказки», думный человек расспрашивал окладчиков, где находятся неприбывшие, не убиты ли, не умерли ли, не в плену ли, в другие службы не поступили ли.

Разобравшись во всех этих документах и выяснив себе положение служилых людей по их сказкам, думный человек назначал самый смотр. В хороший погожий день на площадь перед воеводской избой выносили стол, ставили скамью для приезжего думного человека и его товарищей, на стол клали «сказки», поданные служилыми людьми, «десятни», т. е. списки служилых людей, и другие нужные бумаги. Возле стола размещались окладчики и подьячие. Тут же выстраивался для почета караул из московских стрельцов.

Площадь пестрила праздничными нарядами горожан, собравшихся посмотреть интересное и красивое зрелище. Один за другим проходили перед делавшим смотр думным человеком служилые люди, в полном вооружении, на конях, сопровождаемые пешими и конными людьми, которые выставлялись каждым из служилых. Думный человек «смотрел детей боярских, и которые собою и службою добры, а поместным окладом поверстаны мало, тем, расспрашивая про их службу окладчиков, окладов прибавлял, а которые собой и службою худы и верстаны поместными окладами большими, у тех оклады убавлял».

Окладчики должны были по присяге тут же свидетельствовать о каждом дворянине, не мирволя родным и знакомым, приезжает ли этот служилый человек «служити государевы службы в срок, и с государевы службы до отпуска не съезжал ли, к службе если ленив, то за бедностью, или не за бедностью». За установленное свидетельством окладчиков бегство с поля битвы у служилого человека отнимали половину поместного оклада, за двукратный побег присуждали к наказанию кнутом и лишению 50 четей поместья, за третий побег отбирали весь поместный оклад. Все перемены в испомещении, в служебной годности дворян и т. п. заносились в десятни, списки которых отправляли в Москву, в разряд.

Запись в десятне гласит, к примеру, так: «Иван Несмеянов, сын Зловидов. По сказке окладчиков и всего города по допросу собою добр и на государевой службе наперед сего бывал на коне, в панцире, на нем саадак, сабля, за ним два человека на конях, в панцирях, в саблях, с пищальми, и один человек с простым конем. Поместья за ним бывало триста шестьдесят четвертей, крестьян двадцать шесть человек. Детей у него четверо: большой сын Василий верстан в отвод, и поместье у него свое, а три человека недоросли: Алешка – восьми лет, Сережка – шести лет, Якушка – четырех лет. Да у него же живет племянник его Васька Ананьев, сын Зловидов, хром, без ноги, нога усохла; на государеве службе быть ему не мочно, а поместье его отцовское взято в раздачу и отдано Василью, сыну Семенову Головину. У разбору Иван сказал, что будет ныне на государеве службе на коне на добром, в панцире, в саадаке, с саблею, а за ним человек на коне в панцире же, с пищалью, с саблею, да один человек с простым конем, а если ему, Ивану, государева жалованья прибавят, то и он службы прибавит – еще человека на коне в панцире, с пищалью и с саблею приведет. Денежного жалованья ему, Ивану, идет 24 рубля. А окладчики сказали то же, что и Иван сказал, т. е. что без добавки денежного жалованья служить ему трудно, не с чего».

Так как эти смотры при верстаньях были единственными верными средствами проверять служебную годность человека, то правительство вело их очень строго и беспощадно карало за неверные показания, за отсутствие без уважительных причин – нетство, как тогда говорили.

Благодаря такой поверке военное министерство тех времен получало очень отчетливые и ясные сведения о количестве и качестве боевых сил государства. По первой тревоге оно могло созвать только одной дворянской конницы до 70 000 человек. Так как каждый почти дворянин приводил с собой самое меньшее двух вооруженных людей, то число подвижной московской армии было для того времени очень велико. А ведь кроме этой армии, которую можно было отправить к границе, оставались еще достаточные гарнизоны во всех укрепленных городах. В крайних случаях правительство могло пополнить свои полки еще «даточными» и «посошными» людьми, т. е. ополчением из ратников, собранных с других «чинов» государства.

Служилые люди первой очереди призывались на службу каждую весну. По повестке из Разрядного приказа собирались они на сборные места «конны, людны и оружны». Здесь присланные из Москвы воеводы и головы осматривали служилых людей, соединяли их в полки, а полки в большие отряды – корпуса, которые и направлялись к границам. Обыкновенно Московское государство выставляло три армии – одну на Оке, под Коломной или выше, на случай нападения крымцев; другую на Клязьме, у Владимира, или под Нижним, против замешательств на восточной границе; третью армию располагали на Угре или под Вязьмой, против поляков. Полки стояли в означенных местах до первого верного известия о движении врагов и тогда шли навстречу неприятелю.

Московское войско делилось обыкновенно на пять полков, т. е. корпусов: большой полк, правая рука, передовой полк, сторожевой полк и левая рука. Каждый из этих полков состоял как из служилых людей, так и из стрельцов, казаков и татар. Особый передовой отряд – ертоул – являлся одновременно разведочным и саперным корпусом, так как на его обязанности было разведывать и улучшать дорогу для следования главных частей армии. Артиллерия, или наряд, и обоз составляли также особые части, имевшие отдельных командиров. Над каждым полком начальствовал воевода; звание воеводы носили и подчиненные ему товарищи; под начальством воевод состояли головы, пятисотенные, сотники, пятидесятники и десятники, командовавшие отрядами в 1000, 500, 100, 50 и 10 человек.

Иностранцы, посещавшие Россию, очень хвалят русскую артиллерию тех времен. «Полагают, – говорит Флетчер, – что ни один из христианских государей не имеет такого хорошего запаса военных снарядов, как русский царь». Хвалил очень русские пушки и стрельбу из них такой знаток военного дела, как Стефан Баторий. Случалось только иногда, что пороху в крепостях недоставало, как в Невеле, например, и тогда бесполезными оказывались и лучшие пушки. Но, когда все было в исправности, русские служилые люди успешно отстаивали свои крепости.

Не обученный военному искусству, плохо дисциплинированный русский воин ХVI – ХVII веков вообще чувствовал себя лучше, когда ему приходилось действовать скопом, толпой, когда локоть каждого чувствовал соседа, поэтому ограда крепости, создававшая невольную сплоченность, всегда вызывала «большую военную изобретательность и большую устойчивость русских служилых людей». Чтобы сохранить за собой это преимущество и в чистом поле, русские придумали особые подвижные крепости – гуляй-город, которые возили с собой в поход. Эта крепость, по описанию одного красноглаголивого автора XVII века, была «яко град тончайшими досками соделан, щитоподобно во ограждение верных». Состоял гуляй-город из двух деревянных стен, защищавших воинов спереди и сзади; в стенах были сделаны отверстия, в которые выставляли дула орудий и пищалей.

Петрей так описывал походный строй московского войска в середине XVII века: «Впереди выступает передовой полк, во главе которого идет около 5000 стрельцов по пяти в ряд; за ними ведут 8 или 10 воеводских коней, богато убранных; затем следует воевода полка; он едет один; на седле у него висит небольшой набат (котлообразный барабан); за воеводой движется самый полк беспорядочной толпой, и как скоро кто-нибудь поровняется с воеводой или обгонит его, он ударяет плетью по набату, давая знать обогнавшему, чтобы тот подался назад. За передовым полком идет большой со множеством трубачей и литаврщиков, которые бьют в литавры и трубят в трубы». Эта музыка, по словам Корба, могла скорее нагнать уныние, нежели возбудить воинственное одушевление. Порядок следования большого полка был одинаков с порядком передового, только всего было больше; направо от большого полка шла «правая рука», налево «левая рука». Шествие замыкал огромный обоз; «все кричат, как бешеные, – продолжает Петрей, – едут без всякого порядка, обгоняя друг друга и поднимая такой крик, что слабый и малодушный неприятель от одного него обратился бы в бегство».

В открытом поле русские войска часто терпели поражения, обнаруживая неуменье сражаться, отсутствие искусных вождей и полный недостаток дисциплины. «Московское войско, – говорит Гваниньи, – не умеет драться и владеть оружием по правилам искусства. Подобно всем восточным ополчениям, состоящим преимущественно из конницы, оно, за недостатком искусства, старалось брать более количеством и силою первого натиска, нежели стойкостью и строгим порядком в действии. Вступая в бой, оно двигалось нестройной, широко растянутой толпой, сохраняя только деление по полкам. При наступлении музыканты, которых всегда было множество, все вдруг начинали играть на своих трубах и набатах, подымая странный дикий шум, невыносимый для непривычного уха. К этому присоединялся оглушительный крик, который подымало все войско. В сражении прежде всего пускали стрелы, потом брались за мечи и бердыши, угрожающе размахивая ими над головами, прежде чем дойти до ударов». Первый натиск старались произвести как можно стремительнее и сильнее, но не выдерживали долгой схватки; вообще тактическое поведение московской армии было таково, точно вожди ее, по замечанию Герберштейна, хотели сказать неприятелю: «Бегите или мы сами побежим».

Неустойчивости московского войска очень способствовало поместное устройство службы. Служилый человек должен в походе и на войне прокормить сам себя, коня и приведенных с собой людей и запасных лошадей. Пока у него хватало хлеба себе и людям, овса и сена лошадям, он мог служить, но, когда весь привезенный запас был съеден или потерян, а добыть в разоренной войной округе было нечего, служилый человек невольно выбывал из службы, выбитый из нее голодом, подавить который не могли ни личная доблесть, ни весь скопленный годами службы боевой опыт. Приходилось тогда просить отпуска со службы домой за хлебом, а если отпуска не давали, то оставалось, ради спасения от голодной смерти, бежать домой, подвергая себя крепкой ответственности; гнали служилого человека с похода домой слухи о том, что крестьяне бегут, что земля останется без обработки и тогда никак нельзя будет выехать в поход в тех условиях, какие полагались по списку.

Одной из главных причин военных неудач русского войска было и его вооружение. Сидел русский всадник на малорослой лошадке, правда, очень быстрой и выносливой, но неустойчивой в бою; седла делались так, что всадники могли поворачиваться на них и стрелять во все стороны. На лошадях сидели они высоко, поджав ноги, вследствие чего не выдерживали сколько-нибудь значительного удара копьем; на мизинце правой руки висела у каждого всадника нагайка; повода у очень легких уздечек были двойные, с отверстием на конце, которое надевалось на палец правой руки, чтобы можно было, не выпуская поводьев, стрелять из лука. Обыкновенное вооружение всадника состояло из лука на левом боку, колчана со стрелами под правой рукой, топора или кистеня, сабли и ножа; копье всадники употребляли редко. Весь прибор к луку назывался саадак. Защитным оружием служила броня, кольчуга или, у менее состоятельных, тегиляй: это был плотный, простеганный на пеньке и вате и усаженный металлическими бляхами кафтан, защищавший все тело спереди и сзади до ног. На голове носили простые шапки, шапки бумажные – вроде капоров из плотной материи, простеганной пенькой или хлопчатником; в большом ходу были и шапки железные, или шеломы. Некоторые из знати носили очень богатое вооружение – кованые шлемы, кольчуги, латы, бахтерцы, зерцала и т. п. Одежда на всех была длинная, до пят, подбитая шерстью, чтобы лучше могла выдерживать удары, крытая иногда лосиной или мягкой выделанной оленьей кожей. Ратники, которых выводили с собой служилые люди, шли в бой иногда только с одной рогатиной, удобной, по выражению Маржерета, разве только для встречи медведя. Огнестрельное оружие было мало в ходу в XVI веке, но в XVII веке оно встречается чаще; обыкновенно это были тяжелые гладкоствольные пищали, крайне неудобно заряжавшиеся и стрелявшие маленькой пулькой, бившей на небольшое расстояние.

Иностранцы отдают, однако, должную честь храбрости, силе, выносливости и неприхотливости служилых людей на войне. Стефан Баторий удивлялся упорству и самопожертвованию, с которым умели драться русские. Англичанин Ченслер говорит, что не знает людей, способных к столь суровой жизни, какую ведут русские. Простые воины живут в шалашах из прутьев, покрывая их войлоками. Имея лук или чеснок и сухари, московский ратник легко обходится без остальных приправ. Лошади так же неприхотливы, как и их владельцы, и при бескормице умеют питаться ивовыми прутьями и древесной корой, сохраняя при этом силу и бодрость.

«Если бы русский воин, – по словам Флетчера, – с такой же твердостью исполнял те или иные предприятия, с какой он переносит нужду и труд, или столько же был способен и привычен к войне, сколько равнодушен к своему помещению и пище, то далеко превзошел бы наших солдат, тогда как теперь он много уступает им и в дисциплине и в самом исполнении военных обязанностей… Что бы можно было сделать с этими людьми, если бы они были выучены дисциплине и военному искусству цивилизованных войск! Если бы московский государь имел при себе людей, которые могли бы научить его войско этим двум вещам, то, я думаю, лучшие и сильнейшие христианские государи не смогли бы соперничать с ним».

Главнейшие пособия: Н.И. Павлов-Сильванский «Государевы служилые люди»; С.В. Рождественский «Служилое землевладение в Московском государстве XVI в.»; В.О. Ключевский «Курс русской истории», чч. II и III; М.А. Дьяконов «Очерки общественного и государственного строя Древней Руси»; Н. Загоскин «Очерки организации и происхождения служилого сословия»; В.И. Сергеевич «Юридические древности», т. I.

Тревожно и беспокойно жилось в XV, XVI и XVII веках на границах Московского государства. С тех пор как образовалось Московское государство, началась эта тревожная боевая жизнь московской окраины. Защита своих пределов сделалась еще тогда, в XV веке, самой настоятельной необходимостью в государственной жизни, и в Москве правительству неустанно и зорко приходилось следить за краями своей земли.

Только с дальнего севера, где царили льды и плескались холодные волны Белого моря да простиралась беспредельная непроходимая тундра с ее морозами и вьюгами, Москве не приходилось ожидать серьезной беды и вражьего нападения, разве только пошалят там разбойники-пираты из «свойских» или «урманских немцев».

На западе еще при Александре Невском новгородцам приходилось отбиваться от шведов и ливонских рыцарей. Не мирно уживалось со своими северо-западными соседями и Московское государство. Шведы и ливонцы владели всем восточным побережьем Балтийского моря, а добыть на этом море гавань для прямых сношений с западом Европы давно стало мечтой московского правительства, искавшего на западе тамошних знаний и науки, стремившегося прямо от западных народов приобретать их произведения и сбывать им свои.

Не имея возможности сноситься с ними по волнам Балтики, московское правительство и народ много теряли при торговле, уплачивая лишние деньги за торговое посредничество шведам, ливонцам, а также и полякам, владения которых простирались по юго-западной границе Московского государства.

Отношения к Польско-Литовскому государству осложнялись еще тем, что Польша и Литва за время удельного бессилья Великорусской земли овладели многими коренными русскими областями; в польско-литовских руках был Киев, города Черниговской земли, Полоцк, Смоленское княжество.

Московский государь, объявив всю Русскую землю своей отчиной, наследием, так и не заключал мира с Польско-Литовским государством, а одни лишь перемирия, мир на определенный срок, чтобы только «дать людям поотдохнуть да взятые города за собой укрепить». Так было по западной границе.

Зато на южной и восточной не приходилось пользоваться и краткосрочными перемириями. Здесь всегда и во всякое время можно было ждать губительных набегов диких соседей. На востоке то были казанские татары, черемисы, чуваши, сибирские татары, а на юге крымцы.

Золотая Орда распалась еще в XV веке, а в начале XVI века окончательно разрушилась. Из ее развалин выросли татарские царства Казанское и Астраханское, ханство Крымское и орды нагайских татар, кочевавших за Волгой и в степях между Кубанью и Днепром по берегам морей Азовского и Черного. Казань и Астрахань пали под ударами Москвы в половине XVI века, но с Крымом Москве справиться не удавалось. Огражденный от Москвы широкими и пустынными степями, отрезанный от материка Перекопом, широким и глубоким рвом, с укрепленным валом, Крым был недоступен для Москвы с суши, а море соединяло его с могущественной Турцией, в зависимости от которой, впрочем, очень легкой, считали себя крымцы.

Отряды крымских наездников постоянно тревожили границы Польско-Литовского государства и Москвы: это был главный промысел крымцев.

Прямо на юг от Оки, от верхней и средней ее части, начиналось «поле» – неоглядная широкая степь, тянувшаяся до самого Черного моря. На этом огромном пространстве выдавались, конечно, и лесные полосы, особенно на севере его, но к югу степь решительно преобладала. В начале XVI века Серпухов и Коломна являлись собственно пограничными городами Московского государства. За их крепкими стенами начиналась беспокойная сторона, где рыскали татарские шайки, разраставшиеся порой до огромных скопищ. В XVI веке была выдвинута за Оку сильная крепость Тула; Тула, а также очень укрепленные Рязань на востоке и Калуга на западе, образовали тогда основную защитную линию Московского государства. От этой основной линии продвинулись в сторону степи и литовской границы в XVI веке тоже достаточно укрепленные города – Елец, Путивль, Рыльск, Ливны, Кромы и некоторые другие города и городки-крепости.

Степные хищники жестоко опустошали пограничные со степью местности Московского и Польского государств. Татарское скопище тучей неслось на беззащитные окраины. Все оружие татар состояло из лука с большим запасом стрел, копья и сабли; на поясе висел у каждого татарина еще нож, огниво, шило да пять или шесть ременных веревок для связывания пленных. Татары с детства привыкали ко всем условиям степной жизни, были чрезвычайно выносливы и прекрасно знали степь.

Приблизившись к московским пределам верст на 5, на 6, они останавливались в каком-нибудь скрытном месте и отдыхали там дня два или три. Здесь все войско разделялось на три части – на центр и два крыла. В таком порядке они врывались в неприятельскую землю и неслись по ней верст сто и больше, ничего не опустошая, оставляя это про запас, на обратный путь.

Достигнув заранее определенного места в неприятельской стране, татары разбивались на несколько небольших отрядов, человек по 500 в каждом. Эти отряды рассыпались повсюду и окружали селения; чтобы жители не ускользали, степняки раскладывали по ночам большие огни. Потом они грабили, резали, жгли сопротивлявшихся, уводили в плен не только людей, но и домашнюю скотину, за исключением свиней, которых загоняли в овины и там сжигали.

Опустошив неприятельскую область, татары удалялись от границы в степь, останавливались в безопасном месте, отдыхали, собирали и делили между собой добычу и пленных. «И бесчеловечное сердце тронется, – говорит современник, – при прощании мужа с женой, детей с родителями, навсегда разлученных тяжкой неволею… буйные татары совершают тысячи неистовств над пленниками». Пленников отводили они в Крым, в город Кафу, откуда продавали их в Царьград, Малую Азию, в Венецию. «Всякий раз, менее чем в две недели, захватывали они более 50 000 московитов и поляков и продавали их в рабство».

Няньки и кормилицы славянки ценились во всей Италии. В самом Крыму не было другой прислуги, кроме пленных. Московские пленники за свое уменье бегать ценились на крымских рынках дешевле польских; по рассказу одного современника, продавцы невольников, выводя свой товар на рынок гуськом, целыми десятками, скованными за шею, громко кричали, что это рабы самые свежие, простые, нехитрые, только что приведенные из народа доброго, королевского, польского, а не из лукавого московского. Пленных приводили татары столько, что один меняла-еврей, как рассказывают, сидевший у единственных ворот Перекопа, видя нескончаемые вереницы пленников из Литвы, Польши и Москвы, спрашивал, есть ли еще люди в этих странах, или никого не осталось.

Даже в XVII веке набеги татар не были редкостью не только для жителей Оскола и Курска, но и для таких сравнительно удаленных от степи городов, как Болхов, Мценск, даже Белев. Так, в 1617 году сентября 29-го болховской воевода Богдан Вельяминов доносил в Разряд о бое с татарами в Болховском уезде. 21 июля 1618 года татары бились под Белевым, а в августе того же года пришлось отражать их набег мценскому воеводе. Из года в год все летние месяцы насквозь шла непрерывная война с татарами по всей южной границе Московского государства. В 1618 году, например, доносили о крупных столкновениях с татарами 8 июня валуйский воевода, 19 июля оскольский воевода, 21 июля белевский воевода; 23 августа бьются с татарами ливенцы, 27 августа крупное столкновение под Мценском, 8 октября татары в 120 верстах от Ливен и 11 октября в 50 верстах. В 1643 году на курские места с 1 мая по 13 августа крымцы сделали 19 набегов, а в 1644 году восемь набегов.

В своем движении на пределы Московского государства татары придерживались нескольких излюбленных направлений. Направления эти широкими путями, достигавшими местами сотни верст в ширину, проходили между степными большими и малыми речками, перебираться через которые было не с руки наездникам-татарам, и выводили их на Оку.

Эти излюбленные татарами для их движений направления носили тогда название «шляхов». Их было несколько. Самые известные – это Муравский, Изюмский и Калмиусский шляхи. Двигаясь большими отрядами, совсем налегке, татары старались обыкновенно выбирать такой путь, чтобы не переходить рек, особенно глубоких, но, конечно, избежать переправ совсем не могли. Для таких переправ они выбирали удобные места, т. е. прежде всего пологий берег, по которому их кони легко сходили в воду.

Привязав к хвостам лошадей камышовые плоты, на которые складывали одежду, оружие, седла, и придерживаясь за гриву своих скакунов, татары легко всей гурьбой перебирались на противоположный берег. Даже через быстрый и многоводный Днепр умели они легко переправляться таким образом. Удобные для переправы больших татарских отрядов места на степных реках были, конечно, наперечет: их так и называли татарскими «перелазами» и на Донце, например, насчитывали до 11 таких перелазов.

Татарские набеги происходили не только ежегодно, но и по нескольку раз в год, так что вызнать татарские пути русские люди успели с очень давних пор и давно пришли к мысли о необходимости преградить татарам дорогу на Русь, сделав прежде всего удобные для их нашествий пути непроходимыми.

Эта мысль стала деятельно приводиться в исполнение с тех пор, как Московское государство почувствовало себя совсем окрепшим.

По линиям татарских шляхов, пересекая их, мало-помалу протянулись линии больших и малых крепостей, городков и острожков, снабженных достаточным гарнизоном и всяким боевым запасом. Татарские шайки и скопища, натыкаясь на своих излюбленных путях на эти преграды, останавливались. Татары, как и все степные хищники, не всегда отваживались нападать на крепость. Обыкновенно они стремились после неудачного приступа обойти ее. Но ведь всегда невыгодно оставлять за собой укрепленное место, занятое неприятелем, и потому татары, даже и обойдя крепость, не отваживались заходить далеко за укрепленную линию. К тому же и идти за ней было трудно: во многих местах от крепости к крепости тянулись земляные валы, засеки, надолбы, решительно мешавшие движению конной татарской рати. На земляных валах через известные промежутки находились небольшие земляные же укрепления, где опять-таки сидел небольшой гарнизон, доставлявший своими пушками и пищалями немалые неприятности татарам.

В местах лесистых сваленные правильной линией огромные вековые деревья образовали непроходимые засеки и не давали пути не только конному войску, но и пешему. Даже реки оказывались перегороженными «забоями» или «честиком», т. е. острыми сваями и кольями, плотно вбитыми в дно реки и не допускавшими никакой переправы. Перелазы были особенно тщательно укреплены.

Вблизи от городов, кроме валов, засек и честика, ставились еще «надолбы». То были сваи и колья, глубоко вбитые в землю и возвышавшиеся над ее поверхностью аршина на два с половиной; набиты они были в беспорядке, широкой полосой и так тесно друг к другу, что ни пройти, ни проехать было невозможно. Лишь один или два запутанных прохода, известных начальствующим лицам в городе, выводили сквозь надолбы в поле; незнающему, если и удавалось пробраться сквозь надолбы, грозили капканы, волчьи ямы, колодцы.

Задумав строить новый город, московское правительство посылало сначала знающих людей осмотреть местность и определить, где удобнее поставить город, где быть засекам, забоям и т. п. Посланные делали съемку местности и чертежи представляли в Москву. Здесь внимательно рассматривали планы и потом посылали кого-нибудь из чиновных лиц строить город и окологородные укрепления.

Но вот город построен. В него назначался особый воевода, который заведовал всем управлением крепости и был главным военным начальником округа. Ежегодно посылал он в Москву ведомость о состоянии укреплений и запасов; даже о самых мелочных обстоятельствах жизни города должен он был доносить в Москву. И в Москве зорко следили по этим воеводским ведомостям, чтобы укрепления были в порядке и достаточно снабжены военным и съестным запасом, чтобы всегда можно было положиться на их стены и гарнизон.

Чем крепче становилась такая линия укреплений, или, по-тогдашнему, «черта», тем недоступнее была она татарам. На юго-восточной границе древнейшая и ближайшая к Москве линия укреплений шла по Оке от Нижнего Новгорода до Серпухова и отсюда поворачивала на юг до Тулы и продолжалась до Козельска. Впереди этой линии тянулись от Оки под старой Рязанью мимо Венева, Тулы, Одоева, Лихвина до реки Жиздры под Козельском цепь засек в лесистых местах и рвы с валами в степных. Вторая линия, построенная Грозным, шла от Алатыря на Суре, через Темников, Шацк, Ряжск, Данков, Новосиль, Орел, уклонялась к югу на Новгород-Северск и здесь круто поворачивала к юго-востоку на Рыльск и Путивль, всюду, где возможно, имея впереди засеки, рвы, острожки. При царе Федоре возникла третья линия, довольно изломанная, упиравшаяся основанием с запада – на верховья Оки, с востока – на Быструю Сосну, и проникавшая в глубь степей до устья Воронежа и верховьев Донца, где в конце царствования Федора Ивановича был выстроен Белгород, выдвинутый далеко в степь за линию других украинских городков. Впоследствии, в XVII веке, этот город сделался средоточием всей сторожевой украинской службы; московский приказ, заведывавший обороной границы, даже так и именовался Белгородским приказом.

Опираясь на эту укрепленную линию городов, московское правительство стало пытаться пробивать себе дорогу и далее на юг, по-прежнему загораживая линиями крепостей и засек шляхи, делая непроходимыми перелазы. Во второй половине XVI века появились укрепления в южной части нынешней Орловской губернии; к концу этого века укрепления достигают нынешней Курской губернии, тогда же возникает Воронеж; наконец, далеко на юг, в пределы нынешней Харьковской губернии, выбирается Царев-Борисов. Этот город исчез в Смутное время, но до нас дошли любопытные сведения о его постройке.

По повелению царя Бориса большой отряд русского войска, снабженный в достаточном количестве военными запасами, оружием и орудиями для постройки, отправился далеко за укрепленную линию на юг, к северскому Донцу, на устье реки Оскола, чтобы здесь поставить город по заранее сделанному чертежу.

По современному описанию, окружность стены нового города равнялась 378 саж.; на стене возвышалось, кроме трех проезжих башен, еще шесть глухих на 127 малых башенок. Двойные стены его были срублены из сосны; высота их достигала 4 саж. Около стен, в 4 саженях от них, шел земляной вал высотою в 2 саж. Вал этот был устроен так: поставлены были столбы, связанные один с другим бревнами и досками. Между ними была насыпана земля и покрыта плетнем, чтобы не осыпалась. Поверх плетня вал был еще одет дерном. По валу тоже возвышались башни, а около него, отступя сажени на две, тянулся ров в 3 саж. глубины и 4 ширины. За валом находились слободы стрельцов, казаков, пушкарей. В семи верстах от города стояли надолбы, защищавшие подступы к городскому выгону и полям. Гарнизон города достигал по тому времени очень почтенной цифры – 3222 человека, причем одних пушкарей было 60 человек. Постоянного населения эта крепость, выдвинутая так далеко на юг, конечно, не имела; отряды воинских людей сменяли друг друга на этом трудном сторожевом посту.

По мере того как отдельные вновь строившиеся города и укрепления выдвигались в степь, правительство старалось создавать около этих городов поместья служилых людей, переселяя для этого на границу помещиков из менее окраинных и срединных уездов государства. Так, в 1571 году для защиты новых крепостей – Венева и Епифани – правительство переселило в уезды этих городов часть детей боярских из Каширы и Тулы. Здесь им даны были поместья «в половину лишенные земли и в половину дикого поля».

По берегам рек, у колодцев, на опушках лесов выбирали себе дети боярские займища под пашню и покос; на займищах строили усадьбы, около усадеб возникали дворы собиравшихся сюда крестьян, арендовавших у помещиков землю. Понемногу возникали в дикой еще так недавно степи села и деревни, получавшие названия от имени или фамилии владельцев земли, по приходскому храму, по названию урочища.

Так заселялась и разрабатывалась дикая степь, уступая мечу и сохе, все дальше и дальше на юг отодвигавшим московскую границу.

Поселяясь в стороне, подверженной непрестанным татарским набегам, украинные дети боярские, как тогда назывались помещики пограничных областей, жили в постоянной тревоге. Обрабатывая свои земли, они должны были быть готовыми защищать их во всякую минуту с оружием в руках; но часто приходилось оставлять родное гнездо на расхищение татарам, а самим забирать поскорее жен, детей да что поценнее из домашнего скарба и спешить в ближайшую крепость, чтобы отстоять хоть ее от неприятеля.

Украинные крепости с военными поселениями детей боярских были опорными точками в борьбе Московского государства с татарами. Служилые люди составляли гарнизоны этих крепостей, они же должны были нести и многотрудную, полную опасностей сторожевую службу. Мало было построить крепость и держать в ее стенах гарнизон; чтобы дело укрепления границы и захват плодородной земли были прочны, надобно было, чтобы эту землю не только берег меч, но и обрабатывала соха, т. е. чтобы в крае было свое местное население, разрабатывавшее этот край и потому им дорожившее.

Во время постройки города присланные из Москвы строители собирали сведения, не живут ли поблизости от нового города, «по речкам», впадающим в ту, на которой ставят город, свободные заемщики земель; таких первонасельников строители крепости приглашали «быти к себе в город» и здесь от имени государя укрепляли за ними их владения и пашни; всем таким свободным насельникам составляли список и обязывали их, как землевладельцев, служить по обороне нового города и рубежа; из других городов переводили в новый город служилых людей по прибору: стрельцов, казаков, пушкарей; если не хватало переселенцев, то «прибирали» на эту службу в новом городе и на «вечное житье» в нем «гулящих» и охочих людей; нарезывали им под городом земли на пашню и усадища «не по многу», десятин по 8–12 нашего счета на человека; приборные служилые люди селились слободами кругом самого города; слободы их обносились земляным валом и рвом и являлись своего рода фортами, близко опоясывавшими главное укрепление, самый город.

Гарнизон новой крепости сначала кормился теми запасами, которые доставлялись с Москвы, а затем должен был жить своей пашней. Пахотные земли отводились гарнизону иногда не под самым городом, а довольно далеко от него; землю в таких случаях обрабатывали «наездом», отправляясь из города большой ватагой с сельскохозяйственными орудиями и вооруженными. Лесной промысел, особенно бортничество и рыболовство, тоже выводили служилых людей промышленников иногда далеко за стены города. Город был устроен, словом, так, что его население неизбежно должно было работать в его уезде и поэтому колонизовало места, иногда очень далекие от городской черты. Люди, поселившиеся в уезде до основания города и превращенные в служилых людей, волей-неволей тянули службой и землей к городу. Присланные из других городов служилые люди, заживаясь здесь, получали тут же поместья и обзаводились вотчинами. Словом, очень скоро вся земля в уезде нового города оказывалась в чьем-либо владении, и приходившие сюда крестьяне неизбежно должны были брать в аренду землю у этих частных владельцев. Но крестьян здесь было мало. Приходившие сюда люди стремились или занять ничью землю, и тогда скоро превращались в служилых людей, или попадали в приборные служилые, или просто «гуляли в поле», «казаковали», промышляя чем бог пошлет, не щадя ни своего соотечественника, ни татарина; казаковал такой «гулящий» человек, пока не словит его воевода и не посадит в железа, или не заарканит татарин и не уведет в Крым. Оттуда такая буйная гулящая голова попадала в рабство к туркам, на турецкую галеру работать веслами; захватят венецианцы или мальтийские рыцари такую галеру, освободят пленных христиан и предоставят им пробираться на родину как знают. Через Венецию или Неаполь и Рим, посмотрев иногда папу и страха ради новых казней приняв от него «сакрамент», а вместе с тем возможность через Австрию и Польшу вернуться на родину, такой полоненный страдалец, добравшись до Москвы, писал челобитную государю, излагая подробно свои злоключения, каялся в том, что принял папежский сакрамент и не соблюдал в неволе постов, и просил пожаловать его, полонного страдальца, чем государю угодно будет. За несоблюдение постов и принятие Св. Тайн по римско-католическому обряду полонянника отправляли «на исправу» к патриарху, а потом награждали и приспособляли к подходящей службе.

Все землепашцы уезда нового окраинного города должны были пахать «государеву десятинную пашню», заведенную для пополнения казенных житниц крепости; пахали они эту пашню по наряду сверх своей собственной.

Население окраинных уездов, таким образом, плотно примыкало к своим городам, было связано с ними службой, хозяйством и интересами безопасности; это было по преимуществу население мелких землевладельцев-воинов. Заботясь о заселении степного края, московское правительство не преследовало бежавших сюда преступников; сюда бежали из центра страны все, кому жить там было тяжело; сюда бежали холопы от своих жестоких господ, крестьяне, не умевшие или не хотевшие рассчитаться с владельцем, но и не желавшие оставаться у него; сюда уходили все, кого судьба выбила из прирожденной колеи, в чаянии найти здесь, в девственном краю, где каждая голова и каждая сильная рука была на счету, свою удачу и зажить по-новому. В беспокойном краю селились очень беспокойные люди, но они этот край заселяли, разрабатывали и защищали и тем самым крепкими нитями привязывали к общерусскому отечеству.

Кроме неподвижной стены крепостей и засек, степную границу Московского государства опоясывала еще и более чуткая, легкая и подвижная людская цепь, так называемые сторужи. То были постоянные, строго организованные разъезды ратных людей, выезжавшие из передовой линии городов в разных направлениях дня на четыре и более пути от крайнего города. Разъезды эти устанавливали в степи определенные пункты, к которым и съезжались в определенное же время. Эти пункты, или «притоны», по тогдашнему выражению, отстояли на день, а чаще на полдня пути один от другого и даже ближе. Разъезды были в постоянных сношениях друг с другом и составляли несколько неразрывных линий, пересекавших все степные дороги, по которым татары ходили на Русь. Далеко углубляясь в степь, сторожи эти зорко следили за шляхами и, уследив «сакму», т. е. след татар, быстро давали знать в ближайшее укрепление о надвигающейся опасности.

Как только появится такой подозрительный след, сейчас же вспыхивают на притонах сторужей сигнальные огни, ярким пламенем ночью, столбом черного дыма днем давая знать всем и всюду, что татары близко, что скачет к городу вестник с точными известиями о величине и силе приближающегося врага. Товарищи гонца не спешат за ним: они стараются не терять из виду татар, следят, не изменят ли они направления своего пути, стремятся добыть языка, т. е. пленника, чтобы от него выпытать побольше сведений о враге.

Окончательное устройство такие разъезды получили в 1571 году при царе Иване Васильевиче Грозном под руководством одного из знаменитейших его воевод, князя Михаила Ивановича Воротынского. По уставу князя Воротынского было тщательно определено, «из которого города к которому урочищу разъездам податнее и прибыльнее ездить, и на которых сторожах, и из которых городов, и по скольку человек сторожей на которой сторуже ставить». Уставы эти дополнил в 1576 году новый начальник сторожевой службы, боярин Никита Романович Захарьин-Юрьев. При царе Борисе были внесены новые улучшения в устройство дозорной службы. В Смуту служба эта, конечно, расстроилась, но, как только государство оправилось, дозорная служба была восстановлена со всею тщательностью и с новым, более удобным распорядком ее.

Разъездам предписывалось ездить по таким местам, которые были бы «усторожливы, где б им воинских людей можно было усмотреть». Стоять сторожем на сторужах предписывалось «с коней не ссаживаясь, попеременно и ездить по урочищам попеременно же: направо и налево, по два человека». Станов не делать; когда нужно будет кому кашу сварить, то огня на одном месте два раза не раскладывать; где обедали, там не ночевать; в лесах не останавливаться, а останавливаться в таких местах, откуда легко заметить неприятеля. Выслеживать неприятеля сторожа должны были самым тщательным образом и за всякое упущение отвечали спиной. Начальные люди отвечали за исправность оружия и коней своих подчиненных.

Станицы сторожей выезжали в поле в строго определенные сроки. Так, из Рыльска и Путивля первая станица выезжала 1 апреля, вторая – 15-го, третья – 1 мая, четвертая – 15-го и т. д.; восьмая станица выезжала 15 июля, за ней 1 августа трогалась снова первая, 15 августа опять вторая и т. д. Последний выезд совершался 15 ноября, а коли снег запаздывал, то ездили и позднее, пока зима не станет и не занесет непролазными снегами, не оградит вьюгами и морозами московскую границу.

В октябре и ноябре, по заморозкам, когда трава сильно подсохнет, выезжали из крайних городов ратные люди с особым поручением: дождавшись ветреного и сухого дня, когда ветер дул от государевых и украинских городов в степную сторону, они зажигали степь; создавался огромный степной пожар, всесокрушающей огненной стеной уходивший далеко в степь и истреблявший в ней все живое – и притаившегося врага и замешкавшегося своего.

Тщательное устройство охранной службы не замедлило достичь своей цели: с конца XVI века совсем прекратились большие набеги татар, и огромная полоса пустынной до того земли стала доступной для мирного земледельческого труда. В конце XVII века набеги татар превращаются в простые разбойничьи нападения, с которыми легко справляются жители степной окраины своими средствами.

Только в песнях да сказаниях осталась память о тех временах, когда «злые татаровья» выжигали целые города и селения, громили самую Москву и уводили в полон десятки тысяч людей.

Главнейшие пособия: И. Беляев «О сторожевой, станичной и полевой службе»; Д.И. Багалей «Очерки из истории колонизации степной окраины Московского государства»; С.Ф. Платонов «Очерки по истории. Смуты в Московском государстве XVI в.»; И.П. Миклашевский «К истории хозяйственного быта Московского государства».

Главную часть вооруженных сил Московского государства составляло ополчение служилых людей, которые жили в своих поместьях и на военную службу являлись «конны, людны и оружны» по первому требованию правительства. Благодаря такому устройству военной силы, правительство не всегда могло ею вовремя распорядиться; на случай мятежей и бунтов, когда просто не хватало времени собрать служилых людей, надо было иметь под рукой вооруженные отряды, которые постоянно находились бы наготове. Затем ополчение служилых людей, живших больше по своим деревням, мало любило и знало военное дело. Легко привыкая сидеть дома, такие воины говаривали: «Дай Бог великому государю послужить, только бы сабли из ножен не вынимать!» Сидя дома, такое войско совсем не обучалось военному делу, не знало правильного строя, не умело даже владеть оружием, как следуете, и самое вооружение его было разнообразно и невысокого качества. Ополчение служилых людей было затем войском по преимуществу конным, а пехотные части его, составлявшиеся из приводимых помещиками людей да из людей «даточных и посошных», набиравшихся со слобод и монастырей, были еще более нестройной и неповоротливой толпой, нежели конница служилых людей, которые все-таки хоть готовились служить воинами, а какой-нибудь даточный со своей рогатиной или ослопом – булавой в руках, одетый в сермягу, в «бумажную» шапку и лапти, менее всего был похож на солдата.

Из такого временно собиравшегося войска нельзя было составить гарнизона для крепостей, нельзя было образовать опытную прислугу при артиллерии, словом, без постоянного войска, хоть несколько привыкшего к военному делу и обучавшегося ратной науке, московскому правительству обойтись было невозможно. Все это и заставило, в конце концов, московских государственных людей позаботиться об устройстве некоторой постоянной военной силы.

Нужда в пехоте, вооруженной «огненным боем», т. е. ружьями, или, как тогда говорили, пищалями, давно заставляла московское правительство предписывать при сборе даточных с городов, чтобы определенное количество людей выступало с «пищалями». Так, например, с Новгорода и его области для казанского похода велено было «нарядити две тысячи человек пищальников, половина из которых была бы пеших, а половина конных». Достаточным служилым людям тоже предписывалось и для себя и для тех, кого они с собой приводили на службу, обзаводиться «огненным боем» – пищалями, карабинами, пистолями. Но кончался поход, и пищальники возвращались обратно домой, клали свою пищаль в камору, и она там ржавела до нового похода, а пищальник торговал, пахал землю и меньше всего думал о своей пищали, меньше всего желал взять ее в руки и идти в поход.

Беспрерывная война, длившаяся почти все время царствования Грозного, особенно настоятельно указала на недостаток в русском войске обученной военному делу пехоты. Царь Иван приказал тогда набирать в городах и уездах вольных «гулящих» людей, которые жили, не платя податей, и потому не приносили государству никакой пользы. Из этих «гулящих» и были сформированы отряды вооруженных пищалями людей, которые поступали в распоряжение начальников городов и должны были находиться всегда под ружьем. Эти новые постоянные отряды, в отличие от пищальников, которые собирались лишь на время войны, стали именоваться стрельцами. При Грозном стрельцов насчитывалось до 12 000 человек, а к концу царствования Алексея Михайловича их было свыше 20 000.

Стрельцы разделялись на стремянных, московских, и городовых, или украинных. Стремянные стрельцы составляли особый полк в 2000 человек, постоянно находившийся при государе, при «стремени» государя, как тогда говорили. Они сопровождали государя при всех его выездах и походах, являлись как бы его лейб-гвардией, отборной стражей. Moсковские стрельцы отличались от городовых только тем, что жили в Москве, устроены же были одинаково с городовыми, но жизнь в столице давала им некоторую отличку, как войску более парадному; в мирное время московские стрельцы несли караульную службу по Москве, отбывали по наряду некоторые полицейские обязанности, выстраивались шпалерами при разных торжествах по пути государя, крестного хода или при проезде иностранного посла. Время от времени отдельные полки московских стрельцов назначались на службу в города.

В Москве и по городам стрельцы жили особыми слободами. Когда в каком-нибудь городе, куда назначался стрелецкий гарнизон, не оказывалось свободного маета в посаде для стрельцов, то приказывалось жителям выселяться, куда знают, а на место их дворов ставили дворы стрелецкие. Кроме земли и дворов, стрельцы получали от казны оружие и жалованье деньгами и хлебом; на все это собиралась со всего государства особая подать, так называемые стрелецкие деньги.

Стрелецкое войско делилось на приказы, которые со времени царя Федора Алексеевича стали именовать полками; каждый полк, или приказ, селился отдельной слободой и имел свою съезжую избу – штаб полка, где производился суд и расправа над провинившимися, ведалось хозяйство полка, хранились барабаны, трубы и знамена.

Во главе каждого приказа стрельцов стоял стрелецкий голова, со времен царя Федора Алексеевича называвшийся полковником; голова в городах был подчинен местному воеводе, а в Москве – Стрелецкому приказу. Каждый полк делился на сотни, с сотенными командирами во главе; сотня разделялась на пятидесятни, под начальством пятидесятников, и на десятки, над которыми начальствовали десятники. Приказы стрельцов сначала были разной величины – от 200 до 1200 человек в приказе, но в XVII веке установилось считать в приказе 1000 человек рядовых стрельцов. Приказы, или впоследствии полки стрельцов, именовались по своим полковникам – например, «стрельцы Иванова полку Полтева», или «стрельцы Васильева полку Бухвостова».

Одеты стрельцы были в длинные, ниже колен, суконные кафтаны с отложным воротником, с петлицами на груди и небольшим разрезом сбоку. Шапки у них были сначала (в XVI в.) железные, круглые, а потом, со времен царя Алексея Михайловича, суконные, опушенные мехом, со склонявшеюся на сторону мягкой верхней частью. Каждый полк был одет в кафтаны и шапки только этому полку присвоенного цвета. Так, стремянные стрельцы носили кафтаны красного цвета с белыми петлицами и белой кожаной перевязью через плечо, называвшейся берендейкой. Берендейку носили, перекинув через левое плечо; на берендейке висели «зарядцы с кровельцами», т. е. патроны, выдолбленные из дерева, оклеенные темной кожей. Кроме зарядцев, на берендейке висели: «сумка фитильная, сумка пулечная и рог пороха, или натруска». Рога и натруски делались из дерева, кости, перламутра, серебра и имели крышку с пружиной. Стрельцы полка Василия Бухвостова (1674) были одеты в кафтаны светло-зеленые с петлицами и подбоем малинового цвета и в желтые сапоги; стрельцы полка Федора Головлинского имели кафтаны клюквенного цвета с петлицами черными и подбоем желтым, шапку темно-серую, сапоги желтые; стрельцы полка Тимофея Полтева – кафтаны оранжевые, петлицы черные, подбой зеленый, шапку вишневого цвета, сапоги зеленые. Кроме берендейки и сабли, у каждого стрельца была пищаль, или мушкет, с ложем красного цвета. Пищаль стрелец держал в руках, нося ее на правом плече. На ремне, за спиной, у него висел еще бердыш – топор с широким лезвием в форме полумесяца с вытянутыми концами. Когда стрельцы выстраивались для парада, то ружья держали правой рукой на правом плече, а левая придерживала бердыш, обращенный острием от фронта. Изготовившись к стрельбе залпом, стрельцы все враз ловким ударом укрепляли перед собой бердыш в земле, на закрепу топора клали дуло пищали и, целясь, ждали команды офицеров. Без помощи бердыша или особой подставки, «подсошка», тяжелую стрелецкую пищаль было бы трудно удержать на прицеле; стреляла старинная пищаль маленькой пулькой, и бой ее был не из сильных.

Чтобы зарядить тогдашнюю пищаль, требовался целый ряд действий, происходивших по команде офицера. В книге «Ученье и хитрость ратного строения пехотных людей», напечатанной в 1647 году, находим такой порядок заряжания мушкета:

Время от времени происходили смотры стрельцам в присутствии государя. Об одном таком смотре рассказывает англичанин, бывший в Москве при Грозном. Он рассказывает, что смотр стрельбы происходил в декабре. Вместо мишени для стрелков был устроен ледяной вал в 6 футов вышины, 90 сажен длины и 2 ширины. Пятьсот человек стрельцов выстроились в пять рядов, на расстоянии около 150 шагов от мишени. На стрельбище они пришли, держа пищали на левом плече, а фитили – в правой руке. Стреляли ряд за рядом до тех пор, пока вал не был разбит. Царь, окруженный богатой свитой, стоял в стороне и любовался стрельбой.

Начальниками стрелецких полков назначались всегда заслуженные, хорошего рода дворяне, сотниками – люди менее родовитые и заслуженные. Простые рядовые стрельцы могли дослужиться только до пятидесятника или десятника и назначались на эти должности по выбору полковника из людей «добрых и безупречных».

Офицеры стрелецких полков носили то же платье, что и стрельцы, но вооружены были только саблями и, как знак достоинства, имели в руках палку. Первая сотня каждого полка не имела мушкетов и была вооружена длинными копьями, которые считались лучшей защитой против натиска кавалерии. При появлении неприятельской конницы первый ряд копейщиков падал на колено и, уперши тупой конец копья в землю, наклонял острие в уровень груди скачущей конницы. Второй ряд копейщиков устанавливал свои копья, стоя так, чтобы каждое копье этого ряда приходилось между двумя первого ряда на той же длине и уровне, но несколько выше.

Ведалось все стрелецкое войско в особом Стрелецком приказе, который собирал деньги на содержание стрельцов, вел все хозяйство и делал все назначения на офицерские должности. Внутреннее хозяйство каждого полка зависело вполне от головы.

Назначенный стрелецким головой дворянин являлся в Москве в Стрелецкий приказ и здесь получал письменный наказ, или «память», утверждавший его в должности и предписывавший новоназначенному голове, что он может и чего не может делать. Прибыв к своему полку, новый голова прежде всего требовал себе именные списки стрельцов. Прежний голова, или его заместитель, сдавал новому все дела – судные приговоры, поручные записи по стрельцам, деньги, книги деньгам, военные запасы, оружие, знамена, барабаны, трубы. Приняв все полковое имущество, новый голова производил смотр своему полку.

На площадке перед съезжей стрелецкой избой выстраивались стрельцы в полном вооружении. Новый голова, держа в руках поименный список, вызывал офицеров и рядовых стрельцов, осматривал обмундировку и вооружение каждого. Если при смотре оказывался недочет в стрельцах, то на место умерших и выбывших стрельцов голова должен был набрать новых.

Охотников служить в стрельцах найти было всегда возможно, благодаря тем выгодам, которые давала человеку эта служба. Охотники являлись к голове, и он «смотрел» их; брать зря и без разбору не приходилось. В стрельцы годились только те, кто «собою были добры, молоды и резвы и из самопалов стрелять горазды». Удостоверившись в этих достоинствах охотника, голова должен был «впрямь доведаться», кто такой охотник: не беглый ли он холоп, не сбежавший ли с посада посадский, не покинувший ли свое тягло крестьянин. Принять такого – прямой убыток казне: крестьянин и посадский платят подати, а станет человек стрельцом – от всех податей ему свобода. Если у служащих стрельцов были дети, братья, племянники, дальние родственники, захребетники, т. е. жившие в его доме, за его хребтом, и если кто из этой родни являлся к голове и тоже просился на службу, то и тут голова принимал на службу только «молодцов добрых и прожиточных»; если же эти охотники оказывались «молоды и непрожиточны», то их в стрельцы сейчас же не писали, а оставляли их жить в стрелецкой слободе «до тех мест, пока они подрастут», а «молодшие с животы посберутся», а пока голова должен был за ними присматривать и никуда не отпускать.

Прибрав новиков в стрельцы, голова призывал к себе старых надежных стрельцов и заставлял их давать «крепкие поруки с записьми» на новиков, на тот случай, если, храни бог, новик убежит со службы и унесет с собой царскую пищаль. Поручители отвечали за беглеца своим имуществом, должны были платить казне за все, что беглец испортит или унесет с собой; кроме того, «поручники» обязывались искать беглеца «неоплошно». Когда поручители оказывались не в состоянии уплатить за вред, причиненный казне беглым, то весь недобор взыскивался на самом голове – не бери худой поруки.

Раздавая жалованье, голова брал с подчиненных расписки, в которых те ручались, что царского жалованья не пропьют и со службы не сбегут.

Голова наблюдал за всей жизнью стрельцов в слободе. Смотрел, чтобы они не пьянствовали, не играли в азартные игры, не уходили без отпуска из слободы. Что касается службы, то голова должен был часто производить смотры своей команде, упражнять стрельцов в стрельбе из пищалей, смотреть, чтобы они на эту учебную стрельбу казенного пороха не тратили, а жгли бы свой, «на то и жалованье казна платит», говорится в одном наказе стрелецкому голове. Можно себе представить, как шло обучение стрельцов при такой экономии! Обучение фронту не шло дальше некоторых основных поворотов и построений при действиях полком. Стрельцы выучивались поворачиваться враз по команде, развертывать шеренги, ходить строем и на ходу делать различные построения.

Время от времени на поле за слободой вывозили полковые пушки, которых полагалось по четыре на полк, и тогда шло артиллерийское учение. Иногда на поле выезжал целый обоз, нагруженный бревнами, балками и тесовыми щитами. Стрельцы определенным порядком, по команде, подходили к возам и разбирали их. Еще команда – и стучали топоры, лопаты взметывали кучи земли, и через некоторое время вырастало деревянное укрепление – «гуляй-город», из которого стрельцы открывали примерную стрельбу. Тесовые щиты ставились иногда на колеса или на полозья, и отряд стрельцов подвигался вперед на воображаемого неприятеля, двигая щиты перед собой. Отдельные части «гуляй-города» были заранее пригнаны одна к другой, и потому устройство этого подвижного укрепления происходило довольно быстро. Нельзя только сказать, чтобы нахождение такого громоздкого сооружения при полках способствовало их подвижности.

Вот почти вся несложная стрелецкая наука. Голова должен был наряжать караулы и строго следить, чтобы караульную службу стрельцы несли по очереди. Сотники, пятидесятники и десятники помогали во всех этих хлопотах голове; они должны были «пересматривати стрельцов ежедень с утра и вечера»; голова поверял эти осмотры, и если случалось, что при такой поверке какого-нибудь стрельца не оказывалось налицо, а его пятидесятник и десятник того не знали или хотели скрыть, то голова мог посадить этих младших начальников на время в тюрьму. Провинившихся простых стрельцов голова мог наказывать батогами и кнутом. Голова, словом, был первым и единственным судьей для стрельцов во всех делах, кроме «разбойных и татенных и больших исков».

Кроме гарнизонной, караульной и полевой службы, стрельцы должны были отбывать разные казенные посылки. Понадобится послать лазутчика в степь высмотреть татар, надо конвоировать арестанта, словить разбойников, проводить отправляемую в Москву казну, сопровождать посольство, – на все это требовались стрельцы; даже когда являлась нужда построить барки для казенной надобности, то и тогда наряжали стрельцов.

Стрельцы состояли на службе пожизненно, до глубокой старости, пока сил хватало; и только когда у стрельца от дряхлости пищаль из рук валится, болят неизлечимо раны, одолела нищета, можно было хлопотать об отставке, да и то надобно было очень и очень бить челом, чтобы отставили. До нас дошло одно решение царя Алексея на такую просьбу.

«Бил челом великому государю астраханского приказу стрелец Ивашко Никонов, – читаем в этом решении, – и сказал: служил-де он великому государю лет с семьдесят, и на многих боях был, и ранен, и нынче-де он стар и увечен, и службы служить не может, и нам бы великому государю пожаловать его Ивашку, велеть его в Астрахани, в Спасской монастырь постричь безо вкладу». Царь исполнил просьбу, велел постричь стрельца в монахи без уплаты монастырю обычного в таких случаях вклада. Так как служба в то время могла начинаться с 15 лет, то стрельцу Ивану Никонову было, по меньшей мере, лет 86, когда он вышел в отставку.

За свою службу стрельцы получали жалованье деньгами, хлебом и землею. Каждый стрелец получал от казны двор с усадебной землей в слободе и, кроме того, мог пользоваться лугами и пахотной землей, отведенной для стрельцов возле их слободы. Пашней и лугами стрельцы пользовались сообща, делили эту землю, как крестьян, по дворам и душам. Во второй половине XVI века казна платила каждому стрельцу по полтине; в XVII веке этот оклад был сначала увеличен, а потом правительство решило вовсе упразднить денежное жалованье и платить стрельцам только землей, находя, что «выдача ежегод денежного и хлебного жалованья составляет большую потерю казне». На одежду стрельцы получали сукна от казны. Кроме жалованья, стрельцы пользовались еще разными большими льготами и преимуществами в торговле, которою они могли заниматься, имели льготы при платеже судебных пошлин и т. п.

Торговать беспошлинно стрельцы могли своим рукодельем в разнос или в палатках на площади своей слободы. Почти все стрельцы были ремесленники: сапожники, портные, оружейники, шорники и т. п., и эти занятия при их беспошлинности доставляли им немалый заработок. Если же стрелец заводил большую торговлю, открывал лавку в городе и сидел в ней, то должен был платить все пошлины наравне с торговыми людьми.

Нельзя сказать, чтобы стрелецкая слобода всегда была желанным соседом города. Стрельцы, пользуясь беспошлинностью своей торговли, подрывали торговлю горожан, а затем они, располагая большей обеспеченностью, имели много свободного времени, часто буйствовали, затевали драки с горожанами; есть известия, в которых говорится, что стрелецкая молодежь была не прочь пограбить и поживиться добром горожан. Виновны в этом были не столько сами стрельцы, сколько их начальники. На свою должность стрелецкие головы смотрели, в большинстве случаев, как на хорошую возможность покормиться. Поэтому случаи, когда головы, удерживая стрелецкое жалованье и хлеб, принуждали стрельцов работать на себя, были довольно часты и заставляли стрельцов искать возмещения такими же нечестными путями, какими их лишали принадлежавшего им жалованья.

«На наших землях, – жаловались стрельцы в 1682 г., – на наши сборные деньги полковники выстроили себе загородные дома; посылают наших жен и детей в свои деревни пруды копать, плотины и мельницы делать, сено косить, дрова сечь; нас самих употребляют во всякие свои работы, даже самые черные, принуждают с ругательством, побоями, батожьем, взяв в руки батога по два, по три; заставляют нас на собственный наш счет покупать цветные кафтаны с золотыми нашивками, бархатные шапки и желтые сапоги, а из государского жалованья вычитают многие деньги и хлебные запасы». Вместе с челобитными, поданными правительству от всех полков, были тогда представлены счета недоплаченного жалованья и заработанных денег. Стрельцы требовали немедленного удовлетворения своих жалоб, выдачи им полковников для немедленной расправы, угрожая в противном случае полковников перебить, а дома их пограбить. «Доберемся и до других изменников, которые обманывают государя!» – кричали стрельцы.

Правительство растерялось. Царь Федор Алексеевич только что отошел «от сего света». Царем, по настоянию патриарха, был провозглашен малолетний царевич Петр, мимо старшего, тоже несовершеннолетнего, болезненного брата Ивана. Воцарение Петра, сына второй жены царя Алексея, было тяжело для детей первой его жены, особенно для властной и умной царевны Софьи. Рассказывают, что весть о стрелецком движении была для царевны Софьи так же радостна, как для Ноя масличная ветвь, принесенная голубем в ковчег. Сообщники царевны пошли по стрелецким слободам и стали говорить зажигательные речи. «Вы сами видите, – говорили они стрельцам, – в каком вы у бояр тяжком ярме; теперь бояре выбрали Бог знает какого царя; увидите теперь, что не только денег, а и корму не дадут; работы тяжкие будете работать, как прежде работали, и дети ваши вечными невольниками у них будут!» Все такие речи падали на благодарную почву. Волнение охватило все полки, кроме Сухарева. Стрельцы ежедневно собирали сходки, становились в ружье без полковничьего приказа, били в набат, ходили толпами по городу, напивались, шумели и кричали: «Не хотим, чтобы нами управляли Нарышкины и Матвеев (родня царя Петра по матери); мы им всем шею свернем!»

Утром 15 мая 1682 года по стрелецким слободам промчались посланные от царевны с криком, что Нарышкины задушили царевича Ивана, что стрельцы должны идти в Кремль. Зазвонили в набат колокольни стрелецких церквей, загрохотали барабаны, быстро собрались полки и со знаменами и полковыми пушками пошли на Кремль. Запереть кремлевские ворота не успели, и стрельцы вломились на царский двор. Напрасно им показывали царя Петра и царевича Ивана, напрасно царевич Иван Алексеевич говорил, что никто его не изводил. Стрельцы требовали, чтобы им выдали царских лиходеев, и показывали список нужных им лиц. В списке стояли все люди, принадлежавшие к партии царя Петра. Уставив перед собой копья, стрельцы вломились в самый дворец и всюду разыскивали «изменников». Захваченных выводили на высокое крыльцо царского дворца и с криками: «любо! любо!», сбрасывали их на копья и бердыши скопившихся внизу на площади товарищей.

Кончилось это побоище тем, что стрельцы заставили признать правительницей царства царевну Софью и потребовали, чтобы и царевич Иван был признан царем и чтобы цари Иван и Петр царствовали одновременно. Стрельцам дано было почетное название «надворной пахоты». Каждый день им выкатывали на царском дворе бочки вина, пива и меду, роздали им усиленное жалованье и наконец, по просьбе их, дали им в слободы жалованные грамоты с красными печатями, где было прописано, чтобы стрельцов никто называть бунтовщиками и изменниками не смел, что 15 мая они ратовали за дом Пречистыя Богородицы и за великих государей, а бояр побили «за великие их неправды и нахвальные речи». Мало того, на Красной площади был воздвигнут каменный «столб» в честь деяний надворной пехоты, и на столбе все эти подвиги были прописаны, как верные службы.

Как известно, в дальнейшей борьбе царевны Софьи с царем Петром стрельцы приняли сторону Софьи, и царю Петру не раз приходилось испытывать великую досаду. Когда царь Петр уехал за границу, стрельцы возмутились снова, но были разбиты солдатами царя Петра, перехватаны и отданы под суд. После жестоких пыток, главари их были казнены, а оставшиеся в живых разосланы по городам; когда же состоялось учреждение постоянной армии, их поверстали в солдаты.

Так закончило свое существование стрелецкое войско.

В рядах московской армии оно занимало почетное место. Более привычные к военному делу и более обученные ему, стрельцы тверже стояли на поле битвы, нежели ополчения служилых людей; они смелее и более умело шли на приступы, мужественнее отбивались при осаде. Стрельцам был обязан своей победой при Добрыничах над самозванцем царь Борис, они взяли в плен, при царе Михаиле, Заруцкого и Марину, благодаря их деятельности был взят царем Алексеем Смоленск, они одержали не одну победу над поляками, прославились обороною Пскова при царе Иване Грозном и обороною Чигирина при царь Федоре. При помощи исключительно стрельцов были разбиты и рассеяны полчища Разина под Симбирском, а два полка московских стрельцов, бывшие в Астрахани, когда этот город был осажден Разиным, предпочли лучше погибнуть, чем пристать к Разину, и были перебиты казаками.

Но стрельцы все-таки мало походили на настоящих солдат, каких требовало то тревожное время и беспрестанные войны с Польшей и Швецией. Нужны были солдаты, которые, кроме военного дела, не были бы связаны никаким посторонним занятием и все свое время отдавали бы изучению «хитрости ратного дела»; стрельцы по самому устройству их быта не были преданы только военному делу; данные им права беспошлинной торговли, освобождение от других податей, пахота и огородничество слишком отвлекали их силы; пустившись в промыслы, приобретая иногда значительные богатства, они привыкали думать только о корысти и своих торгово-промышленных выгодах. Это, в свою очередь, заставляло их тяготиться службой, хождение на караулы считать напастью; нечего и говорить, что о войне многие из них думали, как о большой неприятности, которую надо избыть хоть тем, что убежать из полка. Такое войско, особенно после того, как оно приняло участие в бунтах и мятежах, не могло быть пригодно царю Петру Алексеевичу при его преобразовательной деятельности, который и уничтожил его.

Но и московское правительство еще времен царя Михаила почувствовало всю непригодность войска стрелецкого устройства для борьбы с регулярными отрядами, нанятыми польским правительством в Германии для войны с Москвой; особенно беспомощны были стрельцы и служилая конница при столкновении с превосходно организованной и вооруженной армией шведского короля Густава-Адольфа. Правительство царя Михаила испробовало сначала по польскому образцу нанять на свою службу отряды охочих воинских людей за границей. В тогдашней Европе после ожесточенных религиозных войн конца XVI века было много таких продажных шпаг, владельцы которых не знали другого ремесла, кроме военного, и охотно шли за приличное вознаграждение на службу к иноземным государям. Предприимчивые генералы и полковники собирали целые отряды, во главе которых и нанимались на службу к тому государю, который в такой воинской услуге нуждался. Но наем стоил дорого; наемники не всегда были верны нанимателю, и московское правительство очень больно почувствовало ненадежность служилых немцев во время неудачной осады Смоленска в 1627 году, когда наемные немецкие отряды передались на сторону неприятеля. Тогда в Москве пришли к мысли завести свои полки регулярного строя, пешие – солдатские и конные – рейтарские и драгунские, в которых все солдаты, унтер-офицеры, а по возможности и офицеры были бы из своих русских людей. Порешили нанять за границей достаточное количество высших и низших офицеров, немного обученных солдат и поручить им устроить полки иноземного строя из русских людей.

Иностранцы в порядочном количестве проживали в Московском государстве со времен Бориса Годунова, который не только призывал на русскую службу знающих и военное дело и разные мастерства иноземцев, но и посылал своих людей учиться за границу. За время Смуты вместе с польскими и шведскими войсками вошло в Россию и осталось в ее пределах на житье немало иностранцев. В 1614 году в военный поход шли роты иноземцев «старого выезда». В 1628 году в большом полку в Туле были роты иноземцев: поляков и литовцев ротмистра Рогоновского, немцев с ротмистром Денисом фон-Визеном – это предок знаменитого автора «Недоросля» и «Бригадира»; была рота «бельских немцев» – это отряд немцев, находившихся в польской службе гарнизоном в крепости Белой; они не только сдали крепость, но сами перешли на русскую службу; были отряды из греков, сербов, волохов. Словом, когда правительство царя Михаила начало заводить русские регулярные полки, то недостатка в кадрах и инструкторах не было. Но все же решили нанять учителей получше и в 1631 году послали полковников Лесли и фон-Дама в Швецию, Голландию, Данию и Англию нанять на русскую службу ученых офицеров и обученных рядовых, «военных полковников и добрых бывалых капитанов и поручиков». Посланным, между прочим, наказали «нанимать солдат шведского государства и иных государств, кроме французских людей, а францужан и иных, которые римской веры, никак не нанимать»: воины римско-католического исповедания казались в Москве неудобными для борьбы с католической Польшей. Особой грамотой к датскому королю царь Михаил просил короля Христиана «для нашие царские дружбы и любви поволити в своем королевстве и в землях, которые ныне за вами, ратных людей полковнику Александру Лесли наймовать, а которые похотят наимоватца и иных государств люди и тех бы вам наемных людей через свое государство, через Зунд и в иных местах, где им лучица идти, велеть пропускать без задержанья и на корабли посадить»… Лесли и фон-Дам вывезли около 7000 иноземных воинских людей на русскую службу. Устройство полков иноземного строя из своих тоже шло своим чередом. Еще в Смоленском походе были такие полки из русских людей, «написанных к ратному учению», с иностранными полковниками, майорами и ротмистрами во главе.

При царе Алексее Михайловиче вызов иностранного офицерства в Россию продолжался, продолжалось и устройство русских полков иноземного строя. После тридцатилетней войны в Европе было много военного люда без денег и без дела, а потому нанимать было из кого; английские и шотландские смуты половины XVII века тоже вытолкнули на русскую службу немало опытных и знающих солдат и офицеров. В 1658 году полковник Франц Траферт был отправлен за границу для найма на русскую службу военных инженеров. Другой иноземец, Гебдон, должен был подыскать в Голландии опытного генерала, способного командовать большой армией. В 1661 году приехали на русскую службу майор Патрик Гордон и капитан Павел Манезиус, оба шотландцы, англичанин полковник Диккенс, много немцев, датчан. В 1651 году охотился поступить на русскую службу лорд Чарльз Эргарт, «губернатор оксфордский и начальник всей английской кавалерии», но только условия он ставил не совсем подходящие для русского правительства; он требовал звания генералиссимуса, неограниченной власти в суде и расправ над воинскими чинами и права производства во все чины, не исключая генеральских. На таких условиях, конечно, договор не состоялся, а на меньшие пышный лорд не соглашался. В 1660 году царь Алексей особой грамотой просил английского короля Карла II разрешить нанять в Англии на русскую службу 3000 конных и пеших ратных людей с офицерами. С разрешения короля и парламента наняты были тогда в Лондоне «комишариушем» Гебдоном генерал князь Вилим Келетрав, полковники, офицеры и 3000 рядовых.

Иноземцы, вступившие на нашу службу, заключали обыкновенно контракт с русским правительством относительно срока службы и жалованья по чину. По окончании срока одни уезжали обратно на родину, другие оставались на житье в России, обзаводились здесь семьями, женясь на русских и принимая православие, как, например, полковник Лесли, генерал фон-Букговен, полковник фон-Визен и другие; опытных офицеров, которые по окончании срока хотели уехать, всячески задерживали – и лаской, увеличивая жалованье и чин, и угрозой: так, генерала-поручика Гордона за настойчивые просьбы отпустить на родину разжаловали на время в прапорщики.

Иноземцы, поряжавшиеся служить на срок, получали жалованье деньгами, остававшиеся надолго получали, кроме денежного жалованья, еще поместья; они так и именовались: поместные и кормовые.

В 1632 году в русских полках иноземного строя считалось 17 031 чел.; в 1681 году такого обученного русского войска было 82 047 чел., разделенных на 63 полка: 25 полков рейтарских и 38 солдатских.

На солдатскую и рейтарскую службу набирались мелкопоместные и беспоместные служилые люди, всякие вольные охочие люди, не значившиеся ни в тягле, ни в холопстве; затем со всех земель духовенства, с земель не служивших лично за старостью и болезнью служилых людей, с поместий вдов, малолетних и дочерей служилых людей собиралось с каждых ста дворов по одному рейтару с запасом и в полном вооружении. Всем остальным мушкеты или карабины, сабли и пистолеты, порох, свинец, шишаки и латы, мундир и лошади, в копейные полки копья выдавались из казны.

В полку считалось в среднем около 1200 человек. Каждый полк имел по 10 знамен, по 10 труб и по три пары литавр; полковники были большею частью иноземцы, а среди рядового офицерства из 33 человек в полку к концу XVII века было немало русских. Солдаты и рейтары из охочих людей получали денежное жалованье и даровую квартиру, постой, в обывательских домах по городам и селам; те, кто были из служилых людей, служили со своих поместий; служившие в полках иноземного строя охотники не получали достоинства служилых людей, а служилые люди не теряли своего служилого чина при назначении на службу в полки иноземного строя. Таким образом в этих полках невольно происходило сближение отдельных сословий за одним делом, за одной государевой службой, создавалось представление о том, что военная служба не сословное дело только служилых людей, а может и должна стать обязанностью для людей всех чинов и сословий государства, как это и произошло во времена Петра Великого; способствовало легкости осуществления этого начала всесословности петровской военной службы устройство рейтарских и солдатских полков XVII века.

В одном только эти полки иноземного строя не могли сломить московское предание: военной службе в этих полках учили, служба становилась всесословной и регулярной, но никак не могла стать постоянной. Бедное наличной казной московское правительство стремилось перевести свои полки иноземного строя с денежного на земельный оклад: так было и сподручнее и привычнее. Рейтарам и солдатам стали вместо денег раздавать земельные участки и тем самым приблизили эти полки к стрелецким.

Когда не было войны, рейтары и солдаты, как офицеры, так и рядовые, проживали в своих поместьях, обработка которых естественно привязывала их на бόльшую часть года к занятиям совсем не военным и заставляла жить в раздробь. Обыкновенно только осенью, после уборки хлеба, собирались полки иноземного строя для ратного учения. По условиям русской осени такое учение могло длиться не более шести недель, а то и месяца. Назначались эти учения по распоряжению правительства. Получив «память» из Рейтарского приказа, полковник приезжал в город, в уезде которого был испомещен и расквартирован его полк. Здесь он собирал своих рейтар или солдат, офицеров и рядовых, осматривал их вооружение, записывал «естей» и «нетей», раздавал по фунту пороха на человека и обучал строю, ружейным, сабельным и копейным приемам, стрельбе залпами и беглым огнем. По окончании сбора полковник читал своим подчиненным царский указ, чтобы они и впредь на государеву службу были готовы с полным оружьем и на добрых конях, и затем отпускал их домой до следующего осеннего сбора. Конечно, такая служба более походила на старинную, и осенние сборы, если бы не сопровождались обучением строю, ничем не отличались бы от обычного смотра служилых людей.

Обучение, длившееся не больше 6 недель в году, не могло быть очень прочным и за хозяйственными заботами, занимавшими солдат и рейтар 11 месяцев в году, легко уходило из памяти и из привычек, как дело второстепенное.

При царе Михаиле были учреждены еще драгунские полки, т. е. полки, обученные службе и в пехотном и в конном строю; царь Алексей продолжал устройство драгунских полков. Драгуны имели латы и панцири, вооружены были мушкетами, пиками, шпагами и бердышами. При царе Алексее драгун определяли преимущественно на украинную службу: гоняться за татарами на конях и защищать от них укрепленную линию в пешем строю. Каждому драгуну отвели по 25 четвертей земли, с которой он и должен был нести службу. Тем самым драгуны переходили на положение городовых стрельцов, от которых отличало их только название и разве очень незначительно бόльшая степень обученности военному делу.

Таким образом по результатам попытку правительств царей Михаила и Алексея создать постоянную регулярную армию нельзя назвать удачной. Получалась армия и не регулярная и не постоянная, благодаря тому, что ее устройство неуклонно сворачивалось на привычные и проторенные московские образцы. Да, были солдаты, рейтары, драгуны, даже гусарские полки бывали, все это войско разделялось на регименты, роты и шквадроны, которыми начальствовали полковники, майоры, капитаны и ротмистры, но все эти воины иноземного звания и вида по существу оставались прежними служилыми людьми, испомещенными для службы землей; как и служилые люди, бόльшую часть года жили они в своих поместьях и деревнях, больше заботясь о своем хозяйстве, о пропитании семьи, а карабины, пистоли и шпаги висели преспокойно целыми месяцами на стенах и ржавели, пока солдат или рейтар возился с сохой, косил сено, убирал хлеб и разъезжал по базарам соседних городов, чтобы продать плоды своего земледельческого труда. Собрать таких солдат и рейтар в поход или на учебный сбор было очень трудно; в такой обстановка обленивались и иноземцы-офицеры; иного испомещенного капитана и ротмистра-иноземца никак нельзя было оторвать от полюбившегося ему, после бездомных и голодных скитаний по Германии или Шотландии, сытого и привольного житья в его нижегородском или тульском поместье, данном ему для службы московским правительством; за каждую неявку на сбор такой капитан или майор по русскому обычаю платился спиной; после третьего «нета» грозил выгон обратно за границу, и потому, отделавшись спиной от двух сборов, заленившиеся капитаны и поручики на третий обыкновенно являлись, а там можно было снова пропустить два сбора. И офицеры, и солдаты приезжали на сборы часто с неисправным оружием, о котором не заботились, и объясняли свою неисправность один тем, что потерял свой пистолет в бою, а купить негде, у другого карабина нет, потому что его разорвало при выстреле, а как и где – он не упомнит, у третьего латы украли, а купить новые он не собрался, у четвертого копейное острие спилили неведомые люди на ночлег, и т. д. Лошади у рейтар, более привычные к пашне и бороньбе, пугались выстрелов, нарушали строй и вносили полный беспорядок в «хитрость ратного учения пехотных и рейтарских полков».

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», тт. IX и XIII; Н.И. Устрялов «Русское войско до Петра Великого»; И. Беляев «О русском войске в царствование Михаила Феодоровича»; Н. Шпаковский «Стрельцы»; Brix «Geschichte der alten russischen Heeres-Einrichtungen»; А.С. Мулюкин «Приезд иностранцев в Московское государство»; А.С. Лаппо-Данилевский «Иноземцы в России в царствование Михаила Федоровича».

В Московском государстве обрабатывавшее землю население делилось на три больших разряда: на крестьян черносошных, которые жили на «черных», или государственных, землях, на крестьян дворцовых, обрабатывавших земли, приписанные ко дворцу государя, и на крестьян, которые жили на землях, принадлежавших, как вотчины или поместья, служилым людям и монастырям.

Самое слово «крестьянин» однозначаще со словом «христианин». Называть земледельцев крестьянами стали приблизительно с XIV века, быть может, в отличие от язычников дикарей-звероловов финнов, в стране которых стало жить с XII века христианское население, перебиравшееся сюда с беспокойного юга и начавшее здесь заниматься земледелием. В южной Руси земледельцев звали просто «люди», или «черные люди», «смерды».

В Московском государстве крестьянином называли человека только тогда, если он занимался обработкой земли. Бросал человек тех времен землю, переставал и называться крестьянином. Тогда он становился вольным, гулящим человеком, как тогда называли людей, не пристроившихся ни к какому определенному делу.

Земля, на которой жили черносошные крестьяне, считалась государственной, «за государем», как вообще вся земля в Московском государстве была государева, но крестьяне могли распоряжаться занятою ими землей на всей своей воле. «Земля великого государя, – говорили они, – а нашего владения», или: «земля Божья да государева, а роспаши и ржи наши».

Крестьяне черных волостей могли передавать свои участки земли, или «повытки», как они тогда назывались, по наследству, вкладывать их в монастырь, закладывать, продавать, а выборные или приказные судьи утверждали эти сделки; для записи этих сделок велись особые «вервные» книги: «вервь» – земельная мера, определяемая веревкой установленной длины.

Черносошные крестьяне жили отдельными семьями на своих участках земли. Семьи эти достигали иногда очень больших размеров и составляли целые деревни, которые или обрабатывали общее имущество сообща, или делились. При этих дележах часто уговаривались, что в имуществе считать по-прежнему общим и что поделить. Движимое имущество делили обыкновенно начисто, оставляя в общем пользовании пашню – «деревню», лодки, долговые обязательства, заключенные до дележки. Условия раздела писались в особой грамоте, в которую иногда включалось условие «жить вместе и пити и ести вместе». Грамоты, в которых записывались условия совместной жизни, назывались «складными грамотами», а сами заключившие условия складниками. Бывало и так, что складники владели каждый своей долей пахотной земли, а прочими угодьями, лугами, рыбными ловлями и т. п. все складники пользовались вместе, не в разделе.

Деревни, выросшие не из одной семьи, устраивались на сходных началах: каждая семья владела как собственностью, тем участком земли, который распахала и очистила от леса под пашню или луг, но лесом, поемными лугами, рыбными ловлями, выгоном вся деревня владела сообща, переделяя обыкновенно эти угодья ежегодно для пользования на жеребья, по скольку придется на семью согласно уговору.

Казенные сборы и повинности волость платила и отбывала вся «за один», т. е. правительство назначало сумму податей на всю деревню или волость, и крестьяне сами разверстывали эту сумму на отдельные хозяйства по их состоятельности.

«Крестьяне, – пишет Котошихин, – доходы денежные и иные собирают сами меж себя, сколько с кого доведется, смотря по их промыслам и животам, и на землю, сколько под кем лежит земли и сеется хлеба и косится сенных покосов».

Крестьяне сами следили за тем, чтобы «тяглая земля», значащаяся по казенным описям обрабатываемой, не пустовала; не допускать запустения было в интересах самих крестьян, потому что тогда долю, следуемую с запустелой земли, пришлось бы платить тем, кто свою землю обрабатывал; крестьянин не мог просто бросить свою землю и уйти, он должен был, если хотел уйти, продать свой «повыток», поставить на свое место другого хозяина; на выморочные «повытья» деревня сама «сажала» крестьян «к себе в тягло», уступая эти повытья своим или пришлым земледельцам на условиях, которые примут обе стороны. Суть этих условий заключалась в том, что человек, занимавший определенный повыток, обязывался «землю впусте не покинуть», т. е. при уходе посадить на нее вместо себя, «на свое место», «жильца доброго, платежного» и «тягло государево тянути с волостью вместе».

Московское правительство мало вмешивалось в права черных людей на землю, которую они обрабатывали, но зорко следило за одним, чтобы черная земля впусте не оставалась и платила в государственную казну все причитающиеся с нее сборы.

В XVI веке было установлено законом запрещение черносошным крестьянам оставлять свои участки земли без заместителя; ушедших без заместителя деревня или волость получила право «выводить назад бессрочно и беспошлинно» оттуда, куда они ушли или бежали, «и сажали их по старым деревням, где кто в которой деревне жил прежде того». По Уложению царя Алексея Михайловича черносошным крестьянам было запрещено продавать или уступать свои земли тем, кто пользовался правом не платить казенных платежей.

Черные люди признаются со стороны правительства владельцами черной земли лишь постольку, поскольку оказываются исправными плательщиками казенных податей. В Устюжском уезде случилось, что крестьяне-«вотчичи», владевшие давно участками земли, бросили их «от бедности» и стали «шататься меж двор»; пока они «шатались», начальство отдало их земли «иным крестьянам»; вернувшись на прежние места, старинные «вотчичи» стали просить, чтобы им отдали прежние их деревни, которые числятся за ними «по старым писцовым книгам и крепостям», или взыскать стоимость земли с тех, которые теперь пашут их деревни; но правительство отказало «вотчичам» в иске на том основании, что, пока они «бегали по иным городам, не хотя платить податей», новые владельцы «пустые деревни строили и подати платили».

Таким образом черные крестьяне были собственниками своих земель лишь постольку, поскольку это не нарушало видов правительства, и простого распоряжения великого государя было достаточно, чтобы отдать ту или иную черную землю в поместье или пожаловать в вотчину служилому человеку.

Тогда черносошный крестьянин из работника на себя и плательщика казенных сборов становился работником и на служилого человека, не переставая быть плательщиком казенных сборов.

В таком положении оказалось в XVI веке большинство земледельческого населения страны; создавался такой порядок постепенно, по мере того как московское правительство, устраивая оборону страны, раздавало все больше и больше земель служилым людям.

К концу XVII века черносошное крестьянство главной массой сосредоточилось в северных уездах Московского государства, где правительству не было нужды испомещать служилых людей за отдаленностью этих уездов от границ, угрожаемых неприятелем.

Для ведения своих общих дел – раскладки податей, жеребьевки и переделок угодий и для суда – черносошные деревни и волости каждая выбирала себе старосту, сотских и «судеек», «человек с десять» – все это «выборные люди, тех волостей крестьяне, и судятся меж себя по царским грамотам и без грамот, кроме уголовных и разбойных дел», читаем в описании России XVII века Котошихина.

В серединных и южных уездах Московского государства черносошных крестьян, «своеземцев», было мало, а к концу XVII века почти совсем не стало. Здесь вся земля стала быть «в службе», была роздана в поместья служилым людям или издавна, как вотчины, принадлежала им, знати, монастырям, церквам и архиерейским кафедрам. Здесь крестьяне должны были арендовать участки земли в вотчинах и поместьях больших и малых служилых людей и во владениях духовенства.

Как и в наше время, крестьяне жили тогда в деревнях. Поселения тогдашних крестьян имели следующий вид: вокруг небольшой деревянной церковки-обыденки[15] размещалось беспорядочно пять-шесть крестьянских дворов, редко больше. То было «сельцо». Церковь ставилась обыкновенно на пригорке. С невысокой колокольни можно было увидеть в некотором отдалении от сельца «деревни», совсем не похожие на то, что мы теперь называем этим именем. Тогда деревней называли два-три двора (а то и один – починок), возникшие среди леса, деревьев, отсюда и самое название – деревня.

Около каждого двора расстилалось свое пахотное поле, всегда огороженное ради защиты посевов от диких зверей. За оградой тянулся лес или шла нетронутая целина. Пахотная земля делилась на три поля: озимое, яровое и пар. Часто около заселенного починка можно было видеть заброшенную пашню, подле нее развалившуюся избушку, иногда не одну и не две. Брошенные пашни и покинутые избы, строившиеся, кстати сказать, очень легко, тянулись иной раз на довольно большое расстояние. Зато путнику случалось вдруг среди дремучего леса набрести на расчищенные участки земли и проехать одну за другой несколько деревень в два-три двора, встретить даже сельцо.

Такой непривычный для глаза современного человека вид тогдашней деревни зависел от того, что свободный арендатор чужой земли, крестьянин, был волен оставить ее и перейти в другое место, к другому землевладельцу, конечно, рассчитавшись с первым. Точно так же и землевладелец мог согнать со своей земли крестьянина, покончив с ним все расчеты по аренде.

В поисках лучшей земли и более легкой обработки, крестьяне переходили от одного землевладельца к другому. Поэтому и встречались в деревнях заколоченные избы, заброшенные поля.

Каждый крестьянин договаривался с землевладельцем особо и селился на том участке земли, какой по уговору заарендовывал, иногда один, а иногда с детьми, племянниками и братьями. Случалось, что и не родственники, сговорившись, снимали вместе один участок земли.

Обыкновенно крестьянин снимал столько земли, сколько был в силах обработать, занимал земли, «куда топор, коса и соха ходили», т. е. насколько сил хватит, отчего и самое пользование землей долгое время называлось «посильем».

Земля измерялась тогда «обжами» на севере России и «вытями» в местах около Москвы. Размер выти и обжи зависел от качества почвы. Выть доброй земли заключала в себе до 18 десятин в трех полях, выть худой – до 24 десятин и даже более.

Некоторые крестьяне брали целую выть, другие половину, третьи четверть, даже одну шестую и восьмую части.

Снимая у землевладельца посильную долю выти или обжи, крестьянин в особом письменном условии, «порядной грамоте», уговаривался с землевладельцем, сколько он ему будет платить за пользование землей. За землю он должен был платить и деньгами: около рубля в год с двора, и работой, отдавая землевладельцу пятую, шестую часть, а иногда и половину урожая; кроме того, крестьянин обязывался доставлять на помещичий двор известное количество съестного запаса. «Новоприходец» почти всегда должен был представить нескольких поручителей, которые ручались, что он будет жить за их порукой в селе «во крестьянех», пашню пахать и двор строить, поля городить, пашни и луга расчищать, жить тихо и смирно, корчмы не держать и никаким воровством не воровать. В случае неисполнения обязательств, крестьянин, или его поручители, платили «заставу» – неустойку. Как черносошные крестьяне несли «государево тягло» все за один, сообща, так и крестьяне, арендовавшие служилую или вотчинную землю, должны были тоже сообща платить казенные сборы и нести повинности. В порядных с землевладельцем съемщик земли обязывался «государские подати давать в волость», «по волостной разности», платить со своего участка что причитается «с волостными людьми вместе».

Земля, при тогдашних очень грубых и неумелых способах обработки, доставляла много затруднений земледельцу. Дикую, поросшую иногда вековым лесом землю приходилось расчищать и разделывать, перед тем как засеять, с большим трудом.

Для обработки земледелец нуждался в рабочем скоте и орудиях, для засева нужны были семена, да сверх того приходилось иметь под рукой хлеб для прокорма, пока земля не принесет своего плода. Кроме того, надо было заплатить подати. Для уплаты податей, как и на первое обзаведение на новом месте, на прокорме до нового урожая нужны были средства. А откуда их было взять тогдашнему крестьянину при его бродячем образе жизни?

Новосел-арендатор шел тогда к помещику и просил дать ему взаймы, в «ссуду» или на «подмогу», денег на покупку земледельческих орудий, коровы, лошади, просил дать семян, одолжить самые орудия и т. п.

Помещик охотно исполнял такие просьбы, но брал с крестьянина особую запись, вроде векселя, или, по-тогдашнему, «кабалу». В кабальной записи прописывалось, сколько брал крестьянин взаймы, устанавливался срок уплаты, проценты. В счет уплаты за взятые взаймы деньги, семена, орудия, лошадь, как и за аренду земли, крестьянин должен был работать на помещика, обрабатывать хозяйскую землю. Это называлось «изделье», или «боярское дело».

Уйти от хозяина крестьянин мог, только рассчитавшись с ним, т. е. уплатив ссуду – «боярское серебро», выплатив аренду, все оброки – денежные и припасами, да еще внеся так называемое пожилое, сбор, взимавшийся с крестьян как бы за пользование хозяйским двором и избой. В конце концов получалась довольно крупная сумма, собрать и выплатить которую для крестьянина было очень трудно, тем более что ссуда давалась, например, за очень большой процент – до 20 %, «на пять рублей шестой», по-тогдашнему; ссуду хлебом надо было возвратить с «насыпью» и т. д.

Обыкновенно переходы крестьян совершались по окончании сельских работ или перед их началом. Чаще по окончании, а именно около Юрьева дня осеннего (26 ноября).

Этот срок установился сам собой, вытекал из самого свойства земледельческого труда: землевладельцу было невыгодно согнать крестьянина с земли перед жатвой и до окончания молотьбы, крестьянину точно так же не представлялось никаких выгод бросать свой участок, не сжав посеянного хлеба. Благодаря такой необходимости, и установился обычай отходить крестьянам осенью, по окончании сельских работ.

Но установленный обычаем срок был недостаточно тверд. Несмотря на обычай, недовольный всегда мог рассчитаться с хозяином среди лета и уйти. От таких случаев терпел убытки хозяин, терпел и крестьянин. Тогда, по закону, по Судебнику царя Ивана, в 1550 году был установлен один срок для перехода крестьян, именно обычный Юрьев день. «А крестьянам отказываться, – гласил закон, – из волости в волость и из села в село один срок в году: за неделю до Юрьева дня осеннего и неделя после Юрьева дня осеннего».

Как только наступало 26 ноября, Юрьев день, все крестьянство Московского государства приходило в движение. Кто мог и хотел, тот рассчитывался со своим хозяином, собирал свой скарб, какой был, привязывал к возу за рога корову, если она была, и со всей семьей отправлялся на новые места, к новому землевладельцу, о котором приходилось слышать хорошие отзывы.

Хозяева обыкновенно очень неохотно отпускали со своей земли желавших уйти крестьян и, рассчитываясь с ними, старались насчитывать на них как можно больше; уходившие же крестьяне всячески стремились показать, что их долг гораздо меньше, нежели говорит хозяин. Отсюда возникали споры и ссоры, драки и «грешное смертное убийство».

Чем дольше заживался крестьянин на земле какого-либо одного помещика, тем тяжелее становилось ему рассчитаться с ним, а следовательно, и уйти. Долг все рос и становился наконец неоплатным. К концу XVI века громадное большинство русского крестьянства потеряло вследствие задолженности возможность уйти от одного землевладельца к другому и крепко осело на той земле, к которой привязывал его долг землевладельцу. Таких безысходно задолжавших крестьян стали называть «старожильцами», и еще в XV веке входит в обычай говорить про таких крестьян, что они «крепки» к такой-то деревне и не имеют права уйти с нее. Старожильцев, если они бегут, возвращают на прежнее место, а с укрывателей их берут штраф. Так задолженность крестьянина делала его старожильцем, а старожильство прикрепляло к земле, сажало на землю плотно, «безысходно» и «вечно».

Имея право уйти от хозяина, когда хочет, крестьянин тех времен часто не может сделать этого, потому что не в состоянии рассчитаться с помещиком, потому что он зажился на его земле, «за ним».

Но жить крепко на одних и тех же местах, за одним и тем же хозяином крестьянам было тяжело, во-первых, вследствие того, что плохая обработка земли способствовала частым неурожаям; во-вторых, благодаря постоянным войнам, которые вело в то время Московское государство, сильно увеличивались податные тягости; наконец сами заимодавцы – хозяева земли – подчас круто обходились со своими должниками-крестьянами.

Иностранцы, посещавшие в то время Россию, говорят, что крестьянам Московского государства жить трудно, так как имущество их «не защищено от посягательств сильных», т. е. кредиторов-землевладельцев и сборщиков казенных платежей.

Помещики и их приказчики и старосты, собирая с крестьян повинности, делали это с большой суровостью. Неисправных плательщиков морили голодом и «нещадно» били, отбирали за оброк то скот, то улья, то хмель. Но случалось, что с обедневшего крестьянина и взять было нечего – нет ни коровы, ни лошади, ни другой животины, а вместо хлеба в закромах на дворе стоит воз лебеды. «Мы на тех бедных деньги правили, – писал один тогдашний приказчик своему хозяину, – а они кричат: взять негде». Приходилось давать отсрочки таким беднякам, давать им снова взаймы и тем еще больше привязывать их к земле и лишать возможности уйти к другому помещику.

Тогда задолжавшие неоплатно помещикам крестьяне, не будучи в состоянии рассчитаться и уйти от хозяев, начинают бегать без расплаты.

Московское государство сводило в то время счеты с давнишними притеснителями Руси – татарами, завоевало Казань и Астрахань и довольно удачно отбивалось от крымцев. Падение татарских царств по Волге и постройка оборонительных линий городков-крепостей по южной степной границе открыли и обезопасили для заселения пустовавшие до того богатые земли заокского и нижневолжского чернозема. Крестьяне и бежали туда.

Рабочих рук становилось поэтому в наиболее населенной околомосковской части государства все меньше; добывать рабочую силу землевладельцам делалось все труднее, и не потому только, что много крестьян разбежалось, но и вследствие того, что большинство тогдашнего крестьянства сидело крепко на месте, привязанное задолженностью землевладельцам. При таких обстоятельствах случалось, что у одного хозяина скоплялось задолжавших ему крестьян больше, чем для его хозяйства требовалось, другому же не хватало. Тогда, по нужде, крестьянский переход превратили в обычай своза крестьян.

Обыкновенно владельцу, на земле которого сидело много задолжавших ему крестьян, другой хозяин, нуждавшийся в рабочих, предлагал уступить ему часть за выплату их долга. Случалось и так, что нуждавшиеся в крестьянах хозяева и просто подговаривали задолжавших другому владельцу крестьян бросить их хозяина и перейти к ним, причем брались уплатить их долг. Богатые землевладельцы держали даже особых отказчиков, т. е. людей, которые занимались тем, что ездили из села в село и подговаривали крестьян переходить на земли тех, кому отказчики служили. Если тот хозяин, у которого «отказывали» таким путем крестьян, сам нуждался в работниках, то возникали драки и побоища.

Как только приближалось дело к Юрьеву дню и по селам покажутся, бывало, отказчики, переодетые странниками, купцами, прасолами, так и начинались у помещиков усиленные заботы по охране своих крестьян, как бы не сбегли. Помещик вооружал своих холопей, днем и ночью ходил дозором, присматривался и прислушивался – не видать ли отказчика, не собирается ли кто из крестьян уйти.

Дорожить так крестьянами заставляло помещика то, что без них его земля могла остаться без обработки, сам он, следовательно, без хлеба и без средств не мог нести государеву службу.

Особенно страдали от крестьянских побегов и уходов мелкие служилые люди, на землях которых крестьянам жилось тяжелее, потому что мелкий помещик ни помочь в больших размерах крестьянину деньгами и хлебом, ни заступиться за него перед судом или чиновниками не мог так успешно, как какой-нибудь большой, родовитый боярин или богатый монастырь.

Мелкие и средние помещики потому давно стали осаждать правительство просьбами о сыске беглых крестьян, о запрещении переходов.

Правительство тем охотнее выслушивало эти жалобы, что от крестьянских побегов и переходов оно само терпело убытки. Подати в то время собирались с обрабатываемой земли.

Для крестьян было очень невыгодно, когда кто-либо из их однодеревенцев переходил к другому землевладельцу, на другую деревню. Ведь тогда в деревне становилось одним плательщиком менее, долю подати, платившуюся ушедшим, приходилось раскладывать на оставшихся, потому что государству, казне не было дела до отдельных уходов. Каждому из оставшихся в деревне становилось поэтому тяжелее.

Понятно, что крестьяне всячески старались удерживать односельчан, желавших уйти. Когда не действовали уговоры, пускали в ход силу, требовали, чтобы уходивший, по крайней мере, заместил себя другим крестьянином. Но если это было трудно исполнить на землях черносошных, то на землях владельческих найти себе заместителя, пожалуй, было и невозможно.

К концу XVI века, когда вследствие войн царя Ивана чрезвычайно возрос податной гнет, а с другой стороны, кроме заокских земель и Поволжья, открылись для заселения сибирские страны, усилились побеги крестьян.

Заселение степей крестьянами было выгодно правительству – обрабатывалась и укреплялась, благодаря этому, за Россией огромная полоса земли. Но жалобы служилых людей, лишавшихся рабочих рук, большие пространства заброшенных пашен в середине государства, уменьшение количества плательщиков податей и беспорядок в сборе их – все это заставило правительство посмотреть на дело иначе. К концу XVI века было постепенно переписано платящее подати население и составлены писцовые книги, в которых крестьяне-тяглецы, как черносошные и дворцовые, так и живице на владельческих землях, были записаны там, где их переписи застали. По писцовым книгам тогда и начали устанавливать старожильство в спорных случаях при крестьянских побегах.

При царях Федоре Ивановиче и Борисе Федоровиче правительство произвело ряд усиленных сысков беглых дворцовых крестьян и посадских людей; беглецов хватали, устанавливали по писцовым книгам, откуда они бежали, и либо водворяли обратно, либо сажали на новое место отбывать государево тягло.

В 1597 году при царе Федоре Ивановиче и правителе Борисе Годунове был издан указ, имевший задачей борьбу с крестьянскими побегами из поместных и вотчинных земель. В указе этом говорится, что «которые крестьяне из-за бояр, из-за дворян и из-за других владельцев из поместий и вотчин выбежали до нынешнего 1597 г. за 5 лет, те подлежат возвращению на старые земли; те же, которые бежали более чем за 5 лет до указа, и землевладельцы не вчинили до 1-го сентября 1592 г. о таких беглых иска, возвращению не подлежат, и зависимость их от прежних владельцев уничтожается». Указ этот говорит только о беглых крестьянах, бежавших за пять лет до 1597 года, и в нем только устанавливается срок для исков о возврате этих беглых, причем даже не ставится никакого постоянного срока на будущее время для сыска и возврата тех беглых, которые убегут после 1597 года. Поэтому совершенно напрасно считали прежде, что этим указом, или каким-либо другим, изданным за пять лет до 1597 года, устанавливалось общее прикрепление крестьян к земле и произошла общая отмена Юрьева дня. Такого указа издано не было; если бы он даже был затерян, то о нем, как об акте первостепенной важности, сохранились бы упоминания в других документах того времени; но таких упоминаний не встречается, и потому говорить об отмене Юрьева дня в 1592 или 1597 годах и считать Бориса Годунова, тогдашнего правителя русского государства, виновником закрепощения крестьян не приходится. Указ 1597 года имел в виду освобождение судебных учреждений от громадного числа скопившихся там исков землевладельцев о возвращении им их беглых должников-крестьян и устанавливал срок для сыска беглых и возвращения их на незаконно покинутые ими места.

В 1601 году царь Борис издал указ, в силу которого свозить друг у друга крестьян позволялось только мелким землевладельцам и притом не более двух за один раз, землевладельцы же крупные совсем лишались права отказывать крестьян. В 1602 году указ этот был повторен, причем отказывать крестьян позволялось только с согласия самих отказываемых. Изложенными указами царь Борис думал пресечь передвижение крестьянства на земли крупных владельцев и задержать опустение земель мелких. Сделать это являлось необходимым потому, что из мелких землевладельцев состояла почти вся военная сила государства. Исправными воинами эти мелкие землевладельцы могли быть только тогда, когда были сыты, т. е. когда получали достаточный доход со своих поместий, чего не могло быть при недостаче в их поместьях рабочих рук. Запрещая крупным владельцам отказ крестьян и сохраняя право его за мелкими, правительство стремилось обеспечить мелким владельцам рабочую силу. Но, ограничивая таким путем своз, указы еще более стесняли свободу передвижения крестьян: задолжавшему крестьянину теперь не оставалось никакого выхода из его тяжелого положения, кроме бегства, а беглого стремились воротить на его прежнее место и землевладелец, и государство, и своя братия крестьяне – соседи-однодеревенцы.

Таким образом крестьянин в конце XVI века и в начале XVII века по закону продолжает считаться свободным арендатором земли, которую может покинуть, рассчитавшись с землевладельцем, но на деле он, в силу указанных обстоятельств, почти лишен возможности уйти с того участка земли, на котором осел. Прикрепление к земле отягощается усилением зависимости от землевладельца по долгу ему, который крестьянин, заживаясь на земле помещика или вотчинника, теряет возможность уплатить. Тогдашний закон ставил неоплатных должников в личную зависимость от кредитора. Неоплатный должник становился временным, – до выплаты долга, или вечным холопом своего кредитора. Землевладельцы и начинают смотреть на задолжавших им крестьян, не имеющих возможности уйти с их земель, как на своих холопов.

Так как «охолопливание» грозило государству потерей большого количества плательщиков, потому что холопы считались собственностью своих господ и казенных податей не платили, то правительство хотело оградить крестьян от холопства и запретило в половине XVI века считать задолжавших крестьян холопами. Но, заботясь о казенных выгодах и о содержании военной силы, правительство должно было ограничить по закону право крестьянского перехода и почти уничтожить отказы. Тем самым крестьяне только крепче привязывались к земле, т. е., другими словами, к уплате податей и к содержанию служилых людей.

В действительной жизни получалось: как бы ни задолжал крестьянин землевладельцу, последний никоим образом не смеет оторвать его от земли, взять к себе во двор для личной услуги, словом, не может распорядиться им как холопом. Но, по своей задолженности, стесненный по закону в своем праве перехода, крестьянин конца XVI века стоит на холопьем положении: он слишком во многом зависит от помещика, чтобы тот не мог злоупотреблять своею властью.

В XVII веке условия, способствовавшие закрепощению крестьянства, продолжали существовать, и крестьянская крепость все росла и росла. Первые 13 лет XVII века ознаменованы в нашей истории событиями, которые мы привыкли называть Смутным временем, а тогдашние русские люди называли «великою розрухою Московского государства». Еще войны царя Ивана сильно расстроили государство требованиями усиленной службы от служилых людей и усиленных платежей с тяглых, т. е. главным образом с крестьянства. Во время Смуты эти требования еще усилились.

Когда Смута кончилась, последствия ее долго еще давали знать о себе. Государство было разорено. Города обезлюдели, целые деревни стояли пустыми, с избами, в которых находили иногда, как рассказывает один современник, только человеческие кости. Земля «запустела» во всех краях и на севере и на юге, где собственно началась и преимущественно свирепствовала Смута.

В Белозерском уезде, например, в вотчинах Белозерского монастыря до 1612–1613 годов насчитывался 1231 крестьянский двор, взрослых мужчин в этих дворах числилось 1450 чел.; пахали эти дворы 6083¹/₂ четвертей пашни и собирали 18 765 копен сена. В 1617–1618 годах в тех же вотчинах считается только 145 дворов, в них 145 взрослых мужчин, а пашут они всего 253¹/₆ четверти земли и собирают 8366 копен сена. В трех станах Орловского уезда в 1597 году считалось 752 двора и 816 взрослых мужчин, а в 1625 году числится только 51 двор и 76 взрослых мужчин.

Опустелая земля упала в цене, а благодаря уменьшению количества крестьян поднялась цена на крестьянский труд; обеднение же крестьян и помещиков привело к тому, что крестьяне стали больше нуждаться в ссуде от помещиков, а помещики стали эту ссуду дороже ценить. Поэтому крестьянин, забирая взаймы на более тяжелых условиях, становился в большую зависимость от заимодавца-помещика, а помещик, дорожа крестьянином, как работником, которого найти стало трудно, начинает прилагать все усилия, чтобы удержать навсегда за собой этого работника, раз порядившегося за ним «во крестьяне». С крестьян начинают требовать обязательств не уходить от помещиков, «быть по сей записи и впредь за государем своим во крестьянех крепку», «жить где он, государь, укажет» и «с того участку никуда не сойти», жить в той деревне «и впредь за кем та деревня будет» и за ссуду «жить в крестьянстве вечно и никуды не сбежать» – вот какого рода обязательства пришлось брать на себя обнищавшему крестьянину первой половины XVII векка. Из этих обязательств и стала вырастать и складываться крестьянская крепость, или «вечность крестьянская», как говорили в XVII веке. Таким образом в житейской практике постепенно создавалось прикрепление крестьян к помещикам, вырабатывалась личная зависимость крестьян от помещиков.

Отдельные меры правительства создавали чрезвычайно благоприятные обстоятельства для роста и усиления этой зависимости крестьян от землевладельцев.

От служилых людей за все время Смуты и долго после нее требовалась усиленная служба. Справлять службу сколько-нибудь порядочно представлялось возможным лишь тогда, если за служилым человеком жило достаточно крестьян, иначе откуда же служилый человек, занятый всю жизнь на службе, мог достать средства на вооружение и на прокорм на время похода? Теперь эти средства приходилось выжимать с обнищавшего крестьянства, искавшего в бегстве спасения от усилившейся тяготы.

Но искать беглых дозволялось по закону всего 5 лет – срок очень небольшой; поэтому служилые люди стали просить правительство об отмене сроков для сыска беглых.

Так как в данном случае желания служилых людей сходились с выгодами правительства, то оно охотно шло навстречу их желаниям. Еще указом 1607 года, при царе Василии Шуйском, велено было не только хватать беглых крестьян и возвращать их прежним хозяевам, но и взыскивать с них большой штраф за побег (около 100 р. на наши деньги) и пеню в возмещение убытков, понесенных хозяином. Этот указ имел большое значение для дальнейшей судьбы владельческих крестьян. До издания его бегство крестьян не считалось преступлением: беглых только хватали и возвращали к прежним хозяевам; теперь за бегство наказывают.

При царе Михаиле в 1641 году срок для сыска беглых удвоили, назначили в 10 лет. Но, по мнению мелких землевладельцев, и этого было слишком мало. Ссылаясь на то, что крупному владетелю очень легко, сманив крестьянина у мелкого служилого человека, скрывать его в своих дальних вотчинах 10 лет, а потом владеть им по закону, служилые люди продолжали усиленно ходатайствовать о совершенной отмене срока для сыска беглых. В 1647 году, при царе Алексее Михайловиче, правительство увеличило этот срок еще на 5 лет, а на будущее время для крестьян, которые побегут или будут вывезены после 1647 года, когда была закончена податная перепись и составлены переписные книги тяглого населения государства, срок сыска отменялся совсем: беглых позволялось искать и требовать по суду назад всегда, без срока, «без урочных лет».

Беглых было так много и ловля их приносила такие выгоды, что на Руси тех времен возник род вольного промысла по сыску беглых. Сыщики жили в пограничных городах и зорко наблюдали за всеми новоприходящими. Сыщики-начальники были во всех городах. Хозяин, у которого бежал крестьянин, обращался к такому начальнику-сыщику, сообщал ему приметы бежавших; тот спешно слал сведения своим подчиненным на границу, и беглецу надо было иметь много сноровки, чтобы спастись от цепких «крючков». За сыск надо было, конечно, заплатить, и хозяин охотно платил, отдавал сыщику какую-нибудь «женку или девку» из найденных да рубля два-три тогдашних деньгами.

Но, признавая за владельцами крепость на крестьян, закон XVII века стремился и ограничить крепостную власть помещиков над крестьянами. Землевладелец, во-первых, отвечал за податную исправность крепких ему крестьян перед казной: если они не могли внести казенные платежи, то казна взыскивала их с землевладельца; во-вторых, закон предоставлял землевладельцу крепостные права на детей и младшую родню крепкого ему крестьянина только тогда, когда он давал им земли и ссуду на обзаведение. Эти и некоторые другие ограничения преследовали одну цель: предупредить стремление землевладельцев превратить крепких им крестьян, плательщиков казенных налогов, в своих холопей-рабов.

Еще при первом самозванце, в 1606 году, был запрещен переход крестьян в холопство. Холоп – вещь, принадлежащая господину; крепостной крестьянин – такой же подданный государства, как и землевладелец, которому он крепок. Охраняя крепостных от рабства, закон охранял интересы государства. Холоп не может платить податей, потому что он весь собственность господина; крепостной крестьянин потому и ограждался законом от холопства, что должен был платить казенные подати и кормить военного слугу государства, землю которого обрабатывал.

В 1649 году, при царе Алексее Михайловиче, Земский Собор утвердил общее собрание законов, «Уложение». Оно и дало крестьянству XVII века окончательное устройство, прикрепив его бесповоротно к земле решительным запрещением переходов и своза крестьян.

По Уложению крестьяне прикрепляются к тем участкам, на которых они были записаны в писцовых книгах, т. е. в поуездных описях земли и населения, составленных при царе Михаиле в 1625 году, и в переписных книгах 1646–1647 годов. Прикрепление касалось не одних только домохозяев, но распространялось и на их семейства, на живущих при отце детей, братьев и племянников. Подтверждалось, что срока для сыска беглых нет, своз также отменялся. Принявший беглого или свезший крестьянина у другого владельца обязывался выдать его обратно и уплатить по 10 р. тогдашних, или около 100 р. по нашему счету, за каждый год незаконного владения трудом беглого крестьянина. Такое решительное прикрепление крестьян к земле, а тем самым и к землевладельцам, отмечается в Уложении как новая, еще небывалая мера. «По нынешний государев указ, – читаем в 11-й гл. Уложения, ст. 3, – государевой заповеди не было, чтобы никому за себя крестьян не принимати, а указаны были крестьянам урочные годы».

Еще в XVI веке Юрьев день лишился почти всякого практического значения в жизни, но все же, при исключительных обстоятельствах, крестьянин, имея право рассчитаться со своим хозяином, мог уйти от него.

Со дня издания Уложения крестьяне потеряли это право, и Юрьев день остался жить только в памяти крестьянства, живо поддерживавшейся теми дедушками и бабушками, которые знали и помнили Юрьев день. С тех-то пор, в ответ на эти воспоминания, пошла жить и дожила до нашего времени поговорка: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»

Итак, по Уложению крестьяне обязывались наследственно и потомственно крепко сидеть на тех местах, где их застали переписи 1625 и 1646–1647 годов.

Помимо порядных, которые продолжали заключаться и после 1649 года, Уложение установило новый способ для поступления в крестьяне «вольных людей». Желавший сделаться крестьянином должен был идти в Поместный приказ; здесь его расспрашивали, действительно ли он вольный, потом записывали в крестьяне и «отдавали» в крестьянство служилому человеку в вечную крепость. Положение крестьян, живущих неисходно на владельческих землях, явно сближается тогда с положением холопов. Но Уложение старается все-таки отличать крестьян от холопов; оно запрещает крестьянам давать на себя служилые кабалы; в делах гражданских крестьянин имеет право иска и является ответчиком; Уложение устанавливает штраф за бесчестье и увечье крестьянина, крестьянин может даже вступать в торговые сделки с землевладельцем.

Но Уложение нигде не говорит, в чем заключается суть отношений крестьян и землевладельцев; оно слишком мало обеспечивало личность крестьянина, не устанавливало наказания господину за неумышленное убийство крестьянина или за жестокое обращение с ним, причинившее смерть; Уложение совсем не определяло, сколько землевладелец должен дать земли крестьянину и какие повинности, в каких размерах может он с крестьянина требовать; Уложение дозволило далее, в случае задолженности землевладельца, когда ему «откупиться нечем, править с него иск в поместьях и в вотчинах, на людях его и на крестьянах».

Не давая ясного и точного определения прав и обязанностей землевладельцев и крестьян, Уложение предоставляло создать эти обычаи житейской практике. А житейские отношения тех времен вели к тому, что землевладелец привыкал обращаться с крестьянами, живущими неисходно на его земле, часто еще и задолжавшими ему, как давно привык обращаться со своими холопами.

Землевладельцы XVII века считают крестьян своими «подданными», устраивают браки между ними, как сами хотят, заставляют их насильно ходить в церковь, даже меняются крестьянами, не спрашивая их, хотят они того или нет. Обычай мены скоро превращается в куплю-продажу.

Так как при всем этом землевладелец был еще и судьей крестьян, живших на его земле, судил их во всех делах, «кроме разбойных и иных воровских дел», то произвол его по отношению к крестьянам был особенно тяжел. На дворах землевладельцев второй половины XVII века стоят тюрьмы, в большом употреблении кандалы, колодки, битье кнутом, батогами, пытка часто по самым незначительным поводам. В 1650 году бобыль деревни Мурашкиной Миронка, хватив лишнего в государевом кабаке, сказал «скаредные и бранные» слова про боярина Морозова, которому деревня Мурашкина принадлежала. Приказчик вкинул Миронку в тюрьму и написал боярину; бобыль, протрезвившись в тюрьме, послал боярину челобитную, в которой винился перед боярином и просил его смиловаться. Боярин не смиловался и приказал приказчику расспросить Миронку накрепко и пытать его, не по наущенью ли чьему говорил он такие слова, а затем «бить Миронка кнутом без пощады» и держать в тюрьме, «а как кожа подживет, – писал боярин, – выняв, велеть в другой ряд бить его кнутом же без пощады» и потом снова кинуть в тюрьму, «чтобы ему плуту, вору впредь воровать и незабытных слов говорить было неповадно». Миронка с пытки винился, что говорил те «невежливые слова своею глупостью, хмелем пьянски», но распоряжение боярина было выполнено над ним со всей строгостью.

Таким образом в действительной жизни к концу XVII века крестьяне, живущие на владельческих землях, оказываются в полной зависимости от землевладельцев. Так прикрепление к земле неизбежно вырождалось в прикрепление к владельцу земли. Крестьяне, жившие неисходно на владельческих землях, при таких условиях мало чем отличаются от холопов; только то, что крестьяне платят государственные подати, а холопы не платят, и является отличием этих двух подневольных разрядов населения Московского государства. Но это отличие определяет отношение обоих разрядов по закону к государству, а перед землевладельцем в обычных житейских отношениях холоп и крестьянин равны. Как с холопами, помещики и обращаются с живущими неисходно на их землях крестьянами.

При Петре Великом государство стало брать подати и с холопов и возложило на них, как и на крестьян, несение рекрутской повинности. Тем самым и в законе положение крестьян, живущих на владельческих землях, стало одинаково с положением холопов. Холопство слилось с крестьянством. Тогда и установилось одинаково в жизни и в законе то крепостное состояние крестьянства, живущего на владельческих землях, развитие которого является характерной особенностью жизни русского народа в XVIII веке.

Главнейшие пособия: В.О. Ключевский «Происхождение крепостного права в России»; его же «Отмена холопства в России»; М.А. Дьяконов «Очерки из истории сельского населения в России XVI и XVII вв.»; его же «Очерки общественного и государственного строя древней Руси»; И. Забелин «Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве»; А.С. Лаппо-Данилевский «Разыскания по истории прикрепления крестьян в Московском государстве XVI–XVII вв.».

Присматриваясь к местоположению своих городов, к занятиям их обитателей, к тому значению, какое имел тот или иной город в жизни государства, московские люди XVI и XVII веков делили их на несколько больших разрядов.

Города прежних Московского и Владимирского великих княжений они называли замосковными городами, как бы вспоминая то далекое время, когда Москва была крепостью, защищавшей подступ к этим городам со стороны беспокойного юга. Города бывшей Новгородской земли московские люди разбивали на несколько групп. Собственно Новгород с его пригородами и Псковом они называли – «городами от Немецкой украйны». Северные бывшие новгородские земли, лежавшие по берегам Белого моря, по Онеге, Северной Двине до самого Урала, носили названия Поморья, или поморских городов. Сюда же причисляли часто Пермь и Вятку.

На юг от Москвы тоже различали несколько особых городских округов. Города бывшего Нижегородского княжества и татарских царств Казанского и Астраханского назывались низовыми городами. Города бывшего Рязанского княжества так и назывались рязанскими городами. Города к западу от рязанских, раскинувшиеся по границе степи, «дикого поля», назывались городами украинными и польскими (от слова поле – степь). Еще далее на запад, по верхней Оке, стояли города заоцкие. Города на верховьях Днепра и Западной Двины назывались «городами от Литовской украйны». За заоцкими городами протягивалась линия северских городов, граничившая с донскими казачьими городками, стоявшими собственно уже за пределами государства.

Города и поселения Поморья, расположенные по самому северу русской равнины, в стороне болот, мхов и дремучих лесов, вытянувшись по рекам, имеющим исходом холодное Белое море, жили теми промыслами, какие могли им дать лес, большая река и море. На крайнем севере, в области Соловков, Архангельска, Холмогор, главным заработком населения был рыбный лов в «морских реках», охота за морским зверем, морской торг со своими и чужими. Местные жители сами говорили о себе, что «ходят-де они на море промышлять рыбью зубу (бить моржей), чем им дань и оброк и всякие подати платить». Пахали, правда, здесь и землю, но немного, потому что земля здесь неродима, лесиста и болотиста. Больше занимались солевареньем, необходимым промыслом для здешнего рабочего люда: без соли нельзя было ни заготовить впрок, ни сохранить сколько-нибудь долго плоды главного занятия – рыбной ловли.

Соль, рыба, кожа, пушной товар, рыбий зуб, ворвань, ловчие птицы, пух, перья, дичь – вот главные предметы промыслов этого края. Сюда за этим товаром приезжали «всякие торговые люди» с разными товарами, нужными для местного населения. Со второй половины XVI века построенный Иваном Грозным Архангельск становится единственным морским портом Московского государства; сюда приходят английские, голландские и гамбургские корабли с иноземным товаром; здесь устраиваются конторы преимущественно английских купцов, скупающих русское сырье для отправки за границу. Таким образом эта часть Московского государства, северную область которой составляли уезды городов Холмогор и Архангельска, а южную – Вятки и Перми, носила по преимуществу торгово-промысловый характер. Промыслы разбивались по довольно многочисленным деревням, мелким и более крупным поселкам, вытягивавшимся по рекам края, а торговля сосредоточивалась по городам края, возникшим на истоках или в устьях рек, пересекавших этот край и служивших большими дорогами для сплава всего, что здесь добывалось. Великий Устюг и Вологда служили главными передаточными станциями, на которые направлялись русские и иноземные товары с севера на юг и с юга на север московской страны.

Промысловые поселения Поморья и его города по внешнему виду мало отличались друг от друга. Последние были больше, люднее, богаче первых, но по существу это были те же деревни, в которых жили те же крестьяне-промышленники, занимавшиеся торговлей или устраивавшие промыслы в больших размерах, чем это было под силу небогатому обитателю промыслового поселка.

Города замосковные составляли центр государства, его ядро. Самым северным из них можно принять Вологду; юг тогда образует Ока в своем течении от Серпухова до Коломны, где начинались рязанские города. Восточным городом этой области надо принять Нижний Новгород, а западными – Вязьму и Смоленск.

Это была, следовательно, коренная великорусская страна, сравнительно плотно населенная народом, основавшимся здесь давно, привыкшим к условиям жизни в этой стране, выработавшим здесь свои приемы и способы для обработки ее. Это была страна большого и сравнительно хорошо поставленного земледельческого труда, большого промышленного и торгового оживления. Этой страной жило все государство, да она-то, в сущности, и составляла самое государство: здесь оно «строилось и управлялось», и все другие области являются только окраинами, украйной этой части Великороссии. Кроме столицы всего государства – Москвы, здесь находилось несколько первостепенных по своему торговому и промышленному значению городов. То были – Вологда, Кострома, Ярославль, Ростов, Нижний Новгород; только Великий Новгород да Псков и могли тягаться с этими городами числом жителей и обширностью.

Вологда по своему положению была неизбежною станцией для всякого товара, шедшего с Поволжья на север и с севера в центр государства. Здесь товары перегружались с телег или саней на суда, или, наоборот, здесь они иногда застаивались в ожидании полной воды или зимнего пути. Иноземцы, главным образом англичане, сами являлись в Вологду из Архангельска для закупки товаров по более сходной цене, прямо и без посредников, и сами везли с моря товары по Двине и Сухоне до Вологды. В Вологде англичане имели обширный торговый двор; царь Иван Грозный построил здесь каменный кремль и дворец и, как говорят, думал одно время переселиться на постоянное житье в Вологду. Вологда славилась льняным и кожевенным производством, прядильным и ткацким делом, и жители ее вели самый разнообразный торг.

Иностранцы, навещавшие Вологду в XVI и XVII веках, все называют ее большим и богатым городом. В конце XVII века Вологда по числу дворов уступала только Москве и Ярославлю.

Если Вологда была конечной станцией-узлом северных путей, где эти пути сливались в один, направлявшийся к центру государства, то Ярославль был перекрестком путей, соединявших восток и запад, север и юг Московского государства. Только одна Москва, центр всего государства, превосходила Ярославль количеством перекрещивающихся около нее дорог. Ярославль был поэтому очень многолюден, оживлен и славился, как один из самых красивых городов, был «строением церковным вельми украшен и посадами велик». Трудно перечислить все промыслы и торги, которыми кормились ярославцы; город торговал всем, что только было предметом торговли в Московском государстве, был одним из важнейших средоточий торговли внутренней и вел большой торг с иностранцами. В уезде города было развито ткацкое дело, по Волге процветали рыбные промыслы.

Между Ярославлем и Нижним Новгородом тянулся по Волге целый ряд больших и малых очень зажиточных городов-пристаней с Костромой во главе, притягивавших к себе по Волге и ее притокам предметы промысла окрестного населения и направлявших их к Ярославлю.

Длинный ряд этих старых приволжских городов тянулся до Нижнего Новгорода. За Нижним, к востоку от него, начинался чуждый тогдашнему русскому человеку инородческий край, в который он пробивался с трудом, прокладывая себе путь оружием и закрепляя его сохой. Нижний Новгород стоял как бы на краю настоящей чисторусской стороны при слиянии двух больших рек – Оки и Волги, проникавших своими верховьями и течением далеко в глубь Великороссии. Волга вниз от Нижнего текла по враждебной, незамиренной стороне. Нижний Новгород, став на краю своей земли, защищал ее от врагов и в то же время открывал пути для мирной торговой деятельности. Нижний получал русские товары по Волге и Оке. Верхняя Волга несла ему произведения московского севера, Ока – товары московского центра и юга, обе реки вмести сплавляли к Нижнему иностранные товары, получавшиеся из Архангельска и с западной границы. Из Нижнего эти товары шли далее по Волге и Каме, а взамен их шли в Нижний товары каспийских и сибирских рынков.

Под защитой каменных стен Нижегородского кремля создался постоянный речной порт, значение которого не утратилось и до сих пор. Все это делало Нижний очень богатым и оживленным торговым городом. Даже после Смуты, после которой нижегородцы «охудали», на нижегородских рынках насчитывалось около 480 торговых помещений всякого рода, не считая кузниц и харчевен.

Итак, города на северо-восток и восток от Москвы носили торговый и промышленный характер. Города к западу и на юго-запад были иные и по внешнему своему виду, и по составу жителей, и по их занятиям. Близость к границе дает себя знать, и здешние города являются не только средоточиями хозяйственной торгово-промысловой жизни своей округи, но и постоянными укрепленными лагерями военных сил государства.

Такое впечатление производит даже Тверь с ее пригородами, близко придвинувшимися к литовскому рубежу. В 1616 году в Твери считалось без малого 1000 дворов, из них менее половины, всего 477, принадлежали мирным жителям, а остальные являлись собственностью служилых людей, составлявших гарнизон города. Такой же смешанный, военно-торговый характер имели города к югу и юго-западу от Москвы, разместившиеся по Оке и литовской границе. Ока была, по тогдашнему московскому выражению, «непролазной стеной», положенной от Господа на защиту Москвы от татарских набегов с «поля», т. е. со степи. Города, расположившиеся к югу от Тверской области, в верховьях Москвы-реки и по Оке: Волоколамск, Можайск, Боровск, Малоярославец, Серпухов, Кашира, Коломна, Муром, Арзамас составляли линию укреплений, прорвав которую, неприятель пробирался в самое сердце государства. Центром этой линии были города Серпухов, Кашира и Коломна. Они охраняли переправы через Оку, через эти же города вели дороги в богатый хлебом Рязанский край. Города эти были, следовательно, столь же важны, как военные крепости и как торговые средоточия. Хотя за Окой, на юге, издавна стояли русские поселения с сильно укрепленной Тулой во главе, но они плохо прикрывали доступы к Оке. Татары в своих набегах всегда стремились оставить укрепленную Тулу в стороне и направлялись прямо на Коломну и Серпухов. Поэтому-то московское правительство очень заботилось об укреплении этих городов еще долго после того, как русские укрепленные поселения продвинулись далеко за Оку в самую степь.

Главное население Коломны в конце XVI века составляли казенные люди – служилые люди, стрельцы, пушкари, сторожа различного казенного добра, ямщики, плотники, каменщики – все люд, который работал на крепость и на войска, а в досужее время кормился ремеслом и торговлей. Настоящих больших торговцев в Коломне XVI века было очень мало. Но и настоящих служилых людей в Коломне жило немного. Служилые люди жили по своим поместьям, расположенным в уезде, и в город являлись только по делам службы и в «осадное время» для обороны города; только на это время они и селились в своих городских «осадных дворах», которые они строили себе в городе «для приезда». А так, в обыкновенное время, дворы эти стояли пустые, и за их целостью и исправностью наблюдали нанятые служилым человеком люди или его холопы. Коломна XVI века была, следовательно, укрепленным лагерем, военным депо, где хранились материалы и запасы, нужные для военного и крепостного дела, и жили мастеровые, к этому делу навыкшие.

Если города вроде Коломны, Каширы и Серпухова, стоявшие на Оке и образовавшие последний, ближайший к Москве ряд крепостей, защищавших столицу с юга, носили еще довольно смешанный военно-торгово-промышленный характер, то города заоцкие, города от Литовской украйны, города от Немецкой украйны, города рязанские и северские носили исключительно военный характер, были крепостями большей или меньшей силы, и все население их состояло из служилых людей, часто даже и не из округи города, а присланных сюда издалека отбывать службу в качестве гарнизона крепости. Из городов по западной границе Московского государства, кроме Новгорода и Пскова, особенно важное значение имел Смоленск, «ключ к Москве», как характеризовали его военное значение иноземцы, «ожерелье» Московского государства, как назвал Смоленск царь Борис, построивший смоленские стены и сделавший его сильнейшей крепостью на западной границе. Из-за обладания Смоленском шла вечная, неустанная борьба Москвы с Литвой. Кто владел Смоленском, тот обладал речными путями по верхнему Днепру и верховьям Западной Двины с их притоками. Для Москвы и Литвы Смоленск был город, отпиравший и затворявший пути в глубь их владений.

Столь же важно было и торговое значение Смоленска: на Смоленск шли сухими и речными путями товары с запада в Москву и с Москвы на запад. Из других городов этой области большое торговое и военное значение имел город Великие Луки, открывавший и защищавший дорогу на Псков, и Торопец, через который шли пути на верхнюю Волгу и через Волоколамск на Москву. К Великим Лукам, по словам Гейденштейна, «великий князь стягивает свои полки, потому что отсюда он может самым удобным для себя образом повести нападение». Это был богатый, хорошо укрепленный город; за высоким крепостным валом Великих Лук не видно было даже верхов многочисленных церквей города; при осаде Великих Лук Стефаном Баторием его сильная и хорошая артиллерия оказалась не в состоянии разбить крепостную стену.

Из городов рязанских сильно укреплена была Рязань, а из низовых – Казань, Свияжск и Васильсурск. Главное укрепление Казани составлял каменный кремль, посады были обнесены по земляному валу дубовым острогом; город жил военной жизнью, как окраинная крепость, держащая вместе с тоже сильно укрепленными Астраханью и Царицыном всю среднюю и нижнюю Волгу. Через Казань шел путь на Каспийское море и на Каму, что, кроме военного, создавало и важное торговое значение Казани. Казань, Свияжск и Васильсурск были очень населенными городами, жители которых «мало пашут и огородничают, много торгуют и еще больше занимаются ремеслами…». Это потому, что «в этих городах почти все “приходцы” происходят из промышленных городов поморских и замосковных, оттуда принесли они привычку к торгу и промыслу; с другой стороны, не вполне еще была доступна инородческая земля, не сразу замиренная и успокоенная, для мелкой земледельческой заимки простого пахаря. Население еще жмется к городской стене и садится на пашню лишь там, где уже есть вооруженный помещик или благоустроенная вотчинно-монастырская администрация».

Таковы были по месту и значению, занимаемому ими в государстве, важнейшие города Московского государства XVI и XVII веков.

По внешнему своему виду тогдашние города с первого взгляда были очень похожи один на другой. Середину всего поселения занимал обыкновенно самый город, кремль, т. е. крепость, стены которой очень редко были каменные, а чаще деревянные или даже земляные.

В «городе» стояла соборная церковь, съезжая или приказная изба, где сидел воевода, судил и рядил; губная изба, где разбирались и решались дела уголовные; казенный погреб или амбар, где хранилась пороховая и пушечная казна; тюрьма, одна или несколько; святительский двор, т. е. дом местного архиерея; воеводский двор; осадные дворы соседних помещиков, служилых людей.

За стеной города располагался посад, где жили горожане, или, по-тогдашнему, посадские люди. Здесь на большой площади стоял гостиный двор, или ряды, т. е. лавки местных купцов, а в торговые дни на этой же площади становились возы приезжих из округи со всяким товаром продавцов.

Торговые заведения были бедны, как бедна и неказиста была сама тогдашняя торговля. Лавки гостиных дворов были затворяющиеся и не затворяющиеся на ночь. Из последних товар сносился на ночь в лавки с затворами, за что бралась особая пошлина. Ночной сторож, огромный крепкий замок и злая цепная собака охраняли ночью товар купца. Товары лежали в лавках в особых коробах. Сапоги, шапки, кушаки были развешены на шестах. Эти шесты с навешенным на них товаром отдавались на ночь дворникам под охрану.

Лавки в гостином дворе располагались рядами; каждый ряд назывался по главному предмету торга или по происхождению купцов, в этом ряду торговавших. Так, были ряды Тверской, Московский, Костромской, Ножевый, Мясной, Охотный и т. д.

Гостиный двор был в каждом мало-мальски значительном городе. Здесь были постоянные лавки местных купцов, сюда же привозили свои товары и здесь их складывали приезжие купцы. Для житья приезжих на гостином дворе устроено было особое подворье, где за определенную плату с человека приезжий купец получал стол и ночлег.

На посадской площади стояла и земская изба – средоточие мирского управления; здесь сидели земские старосты с выборными посадскими людьми и ведали все городское общественное хозяйство. Тут же на площади находилась таможня, где собирали пошлину со всех привезенных в город товаров; кружечный двор, где происходила торговля вином и было сосредоточено наблюдение за этой торговлей; конская изба, под ведением которой состояли сборы с торговли лошадьми; мытная изба, где собирали пошлину со всякой купли-продажи; на площади стояли и казенные весы.

Посадская площадь была самым оживленным местом в городе. Здесь постоянно был народ, больше всего, конечно, праздношатающихся и холопов. Сюда шли покупать и продавать, потолкаться просто в народе, поглядеть других, показать себя. Здесь стоял немолчный шум и гам, сообщались новости и слухи; во всю глотку кричали здесь воеводские бирючи новые правительственные распоряжения, размахивая палками с прикрепленными к ним вырезанными из меди или железа гербовыми орлами. Здесь нищие тянули своего Лазаря; местный юродивый, юродствуя Христа ради, толкался тут же, и за ним неотступно, благоговейно слушая его полубред, полунамеки на злобы дня, ходила толпа, ожидая, что-то скажет или сделает «угодничек», не будет ли от него знаменья какого. Особенно оживленны были те места, где продавали нитки, холсты, кольца, румяна, белила и т. п. товары: женщины, покупавшие и продававшие эти товары, шумели так, что с непривычки можно было подумать, что горит город или случилось что-нибудь необыкновенное. И купцы, торгующие в лавках, и многочисленные «походячие» торговцы криками выхваляли свой товар и зазывали покупателя, хватая его иной раз за полы кафтана; при торговле было принято очень запрашивать; покупатель, зная это, давал всегда цену вдвое и втрое меньше запроса; оба шумят «в голос», т. е. кричат, торгуются, божатся, крестятся на иконы, украшающие торговые ряды, и бывает, что, торгуясь, подерутся.

Кому нужно было написать прошение, узнать, как надо подавать в суд жалобу, тот шел тоже на площадь, и площадные подьячие, сразу почуяв добычу, окружали такого неопытного и теребили его со всех сторон, назойливо предлагая свои услуги. Кому нужно было отслужить дома молебен или всенощную, тот тоже шел на площадь и приглашал безместного, т. е. бесприходного батюшку: их всегда стояло несколько на площади. На площадь выносили в гробах тела тех, кого не на что было похоронить, и сердобольные прохожие, положив глубокий поклон за упокой души несчастного усопшего, клали на краю гроба кто сколько мог. На площади шныряли заезжие скоморохи и давали свои представления медвежьи поводыри, чинно проходили странники и странницы. Здесь же, прямо на улице, стригли и отворяли кровь своим клиентам цирюльники, и площадь возле их мест была густо покрыта остриженными волосами. На площади предлагали свой товар голосистые торговки калачами, мочеными яблоками и всякою мелочью, расхваливая свое добро складными певучими прибаутками. Сюда шел и богатый и бедный, чиновный и простой. Сам воевода не гнушался показаться на торгу пешком или в «корете», «каптане», посмотреть, какого товару навезли купцы с Москвы и городов. За порядком смотрел земский ярыжка – тогдашний низший полицейский чин при воеводской канцелярии; на груди его служебного кафтана нашиты тесьмой буквы «з» и «я», означающие его звание. Земскому ярыжке надо внимательно смотреть: на площади много всякого темного люда, искателей легкой и незаконной наживы, всегда готовых и способных стянуть то, что плохо лежит; надо ему смотреть и в сторону кружечного двора: там у крыльца под орлом или с веткой ельника на крыше шумят кабацкие «питухи»; этих питухов, пропившихся пьяниц-бражников, заведывавшие «царевым кабаком» излюбленные целовальники лишней подачкой вина держали возле своего учреждения как приманку для публики: пусть смотрит народ, как пьяно и разымчиво вино в кабаке; питухи, заслуживая свое «даровое» вино, вслух расхваливали его и держали себя вызывающе весело; глядя на них, шли в кабак люди с площади, рискуя в конце концов стать такими же питухами. Словом, на площади было на что посмотреть.

От посадской площади во все стороны расходились улицы, которые звались обыкновенно по церквам, стоявшим на этих улицах, а иногда по занятью обывателей. По краям улиц или на перекрестках воздвигались образа на столбах, иногда в фигурно вырезанных киотах-часовенках. Улицы были вообще довольно широки, прямы, но очень грязны в распутицу и страшно пыльны в жару, завалены сугробами снега зимой, а во все времена года на улице валялась всякая нечистота и падаль, которую жители без стеснения выбрасывали со своих дворов. Только в Москве и в немногих больших городах часть улиц была как бы вымощена круглыми длинными и короткими деревяшками, расположенными поперек улицы плотно одна к другой; где было совсем невылазно-грязно, там через улицы перекидывали доски; мощение улиц и наблюдение хоть за некоторою их благопристойностью лежало на старостах, но производилось жителями улиц; ходить по улицам в грязную пору приходилось в огромных сапогах, чтобы не увязнуть.

В больших городах к услугам пешеходов были извозчики; в Москве, на Красной площади, их стояло очень много, с маленькими санками зимой и тележками летом, запряженными в одну лошадь. За деньгу этот извозчик, по словам одного иностранца, скакал как «бешеный» с одного конца города на другой, поминутно крича во все горло: гись! гись! Но в известных местах извозчик останавливался и не вез далее, пока не получал еще деньгу. Встретясь с другим извозчиком, московский извозчик согласится скорее сломать у себя ось или колесо, а не свернет с дороги, не уступит проезда встречному.

Улицы в Москве на ночь загораживались поперек положенными рогатками – «решетками». Как только зажигались вечером огни в домах, около этих загородок становились сторожа «решеточные», которые никому не позволяли ходить позже урочного часа. Ходить ночью по городу позволено было только при крайней нужде и непременно с фонарем. Всякий ехавший или шедший ночью без фонаря считался вором или лазутчиком, и его немедленно арестовывали.

Тем не менее ночные грабежи и убийства на улицах тогдашних русских городов были довольно часты. По словам иностранцев-современников, в Москве ночи не проходило, чтобы кого-нибудь не убили. Помощи ждать несчастному, на которого напали, было неоткуда – ночные сторожа часто сами промышляли ножом, да и было их немного, а из обывателей, как рассказывает один иностранец, «ни один не решится высунуть голову из окна, а не то что выйти на крики о помощи». Количество убитых увеличивалось в праздничное время.

Лихие люди часто поджигали дома жителей, чтобы воспользоваться суматохой при пожаре и пограбить. Пожары в старых русских деревянных городах были обычным злом. Пожар, истреблявший в Москве сотню-две домов, даже и не считался большим, и память оставлял по себе лишь такой, жертвой которого было семь или восемь тысяч дворов. Борьба с пожарами была устроена совсем плохо: даже в Москве обыкновенно ограничивались тем, что разламывали около начавшегося пожара дома, разрушая домов по 10 или 20 с каждой стороны и оттаскивая дерево прочь, чтобы не дать пищи огню. При дешевизне и крайней незатейливости тогдашних построек о сгоревших и сломанных домах жалели мало. Дома покупались готовые на рынке; да что дома – колокольню можно было купить готовую на тогдашнем рынке! Другой вопрос – каковы были эти дома и колокольни, но разобрать такой дом, привезти его на место и собрать вновь стоило недорого. В Москве были плотники, которые строили такой дом в одни сутки.

По обеим сторонам улицы тянулись дворы жителей; на дворах стояли «изба» (теплое жилье), «да баня с передбанником, да клеть с подклетком, да надпогребица». На улицу выходил часто только забор или плетень, окружавший все это нехитрое жилье, красная цена которому была иной раз всего три тогдашних рубля, или нынешних рублей 70–80; дома получше стоили 14 и даже 40 рублей тогдашних.

Зимою жить в таких избах еще было сносно: хоть и угарно, да тепло, зато летом приходилось иногда порядком померзнуть. Только, бывало, наступит весна и установится теплая погода, по городу, по посаду, по площади ходят бирючи и кричат:

«Заказано накрепко, чтобы изб и мылен никто не топил, вечером поздно с огнем никто не ходил и не сидел; а для хлебного печенья и где есть варить поделайте печи в огородах и на полых местах в земле, подальше от хором; от ветру печи огородите и лубьями ущитите гораздо».

Не довольствуясь одним объявлением всем вслух, для пущего береженья возьмут, бывало, да еще запечатают воеводской печатью и избу и баню. Обывателю приходилось тогда переселяться в клеть и вволю стучать зубами, если случайно завернут поздние холода; иному тогда и горячим чем-нибудь согреться нельзя, потому что печь в огороде развалилась, а новой скласть некому: ни одного каменщика в городе не осталось, всех вытребовали на казенную работу, на постройку каменной крепости.

Среди дворов с нехитрым строением, избами, клетями, виднеются церкви, тоже не очень хитрого дела, редко каменные, чаще деревянные. Подле церквей расположены дома священников и причта.

Прихожане каждой церкви выбирают священника из своей среды и посылают его к архиерею для рукоположения, ручаясь особой записью, что избранный «человек добрый, Св. Писание знает и не бражник». При церквах находились богадельни, или домы нищей братии. Около каждой церкви располагалось кладбище… В конце города, где-нибудь на окраине, стоял убогий дом, где хоронили тела казненных смертью преступников, людей, умерших в государевой опале, сосланных, опившихся, самоубийц, утопленников.

Если не считать присланного в город из Москвы воеводы, управлявшего в XVII веке всем уездом и являвшегося представителем верховной власти, то первым лицом самого города был земский или городовой староста, которого уездные сельские обыватели и городские жители – посадские, по закону царя Ивана Грозного, выбирали на сходке из своей среды.

Как только выберут в посаде земского старосту, подьячий пишет запись, и все избиратели подписывают ее. В записи говорилось: «Все посадские люди такого-то города выбрали и излюбили на мирскую службу в старосты такого-то; ведать ему в мире всякие дела и об них радеть, а нам, мирским людям, его слушать; а не станем его слушать, и ему нас вольно к мирскому делу нудить, а миру никакой грубости ему не учинить, а что миру от его грубости учинится, за то он ответит».

Кроме земского старосты, в некоторых больших городах ему в товарищи выбирали еще несколько старост. При земском старосте всегда устраивался совет из выборных же посадских и крестьян.

Главным предметом совещаний земских старост с советными людьми в земской избе была раскладка податей, выбор окладчиков, т. е. сборщиков податей, выбор целовальников, т. е. людей, которым, под присягу их, поручалось отбывать какое-нибудь казенное дело в городе: ведать кабацкое дело, собирать таможенные сборы, весить казенную соль и т. п.

Вторым предметом совещаний в земской избе было собственно городское хозяйство; так, здесь приговаривали разделить пахотную землю во всех городских трех полях впредь до следующего же мирского раздела между всеми посадскими, но с условием, чтобы никто из посадских не смел отдавать свою долю земли постороннему человеку ни на один год, ни на одно лето, а если кто отдаст, то у него отберут землю обратно на мир.

Наконец в земской избе толкуют обо всех нуждах посадских и уездных людей, обо всех случаях, о которых нужно довести до сведения местного воеводы или надо дать знать в Москву. И на двор к воеводе и в Москву отправляется земский староста. Он – представитель посадских и уездных людей, он всегда впереди их всех, отвечает и бьет челом «во всех посадских и уездных людей место».

Если служилые люди XVI и XVII веков были прикреплены к военной и всякой государевой службе, за что и получали жалованье землей, то обитатели посадов, жители слобод и сел были прикреплены тогда к платежу податей и должны были тянуть тягло, т. е. оплачивать содержание военной защиты Московского государства.

Тяглые люди платили дани и оброки, деньги на выкуп пленных – с посадского двора по 8 денег, со служилого двора 2 деньги; стрелецкие деньги, ямские деньги, деньги на корм воеводам, в подмогу подьячим, сторожам, палачам, тюремным и губным целовальникам; на строение воеводских дворов, губных изб, тюрем; в приказную избу на свечи, бумагу, чернила и дрова; прорубные деньги – за позволение зимой в прорубях воду брать, платье мыть и скот поить. Кроме того, тяглые люди обязаны были строить и чинить стены города, наводить мосты и насыпать гати.

Это все были постоянные сборы и повинности, но бывали еще и сверхурочные, например сборы на военные надобности. Начнется война – придет в город указ из Москвы: собирать с обывателей пятую, десятую или двадцатую деньгу, смотря по нужде казны. Идут тогда один за другим посадские люди в земскую избу и объявляют перед старостой и выборными, «по святой непорочной евангельской заповеди Христовой», «правду», чтό каждому и сколько доводится заплатить от своих животов и промыслов, т. е. с капиталов и доходов.

Утаить нечего и пробовать: товарищи, торговые люди, что тут же в избе в окладчиках сидят, хорошо знают торговлю и промыслы каждого, не задумываясь, скажут и положат, сколько надо взять для великого государева дела с какого-нибудь Ивашки Огурцова, что в гостином дворе сапогами торгует. А объявит такой Ивашка Огурцов облыжно, что обнищал он вконец и платить ему не из чего, тогда ставили его на правеж. Привязывали к столбу около земской избы и били палками по икрам каждое утро, пока не выколачивали следуемых с Ивашки денег. Но иные особенно упорные Ивашки переносили самые крепкие удары, а денег не платили; тогда упорному неплательщику показывали закон, который гласил: «Если посадские люди на правежу начнут отстаиваться и денежных доходов платить не станут, у таких дворы их, лавки и имение отписывать на великого государя», т. е. в казну.

Всяких сборов, постоянных и случайных, приходилось тогдашнему посадскому человеку уплачивать очень много.

Кроме уплаты податей и различных чрезвычайных сборов, посадские люди XVI и XVII веков должны были отбывать некоторые казенные службы и, прежде всего, собирать эти самые подати и повинности. Самая тяжкая по ответственности служба для посадских людей была служба в «верных головах» или «верных целовальниках» при продаже вина на казенном кружечном дворе, где только и можно было тогда купить вина. Правда, лучшим посадским людям дозволялось курить вино и варить пиво «по немногу» по случаю больших праздников и особенных семейных торжеств – свадеб, родин, крестин, поминок; средним и младшим по достатку людям курить вино совсем не позволялось, они могли только к торжественным случаям сварить немного пива и меду, да и то должны были дать знать об этом на кружечный двор и заплатить явочные пошлины. Но явят немного, а выкурят вина и наварят меда и пива много, станут даже «корчемничать», т. е. продавать вино тайком от целовальников. Целовальники кружечного двора, оберегая доходы казны и свою спину и карман, отвечавшие за эти доходы, должны были зорко следить, чтобы таких случаев не было.

А уследят – надо было накрыть врасплох продавцов, «вынуть», т. е. отобрать запрещенный товар, взыскать убытки. Смотреть сквозь пальцы на подобные случаи не приходилось: верный голова и целовальники отвечали своими средствами за недобор кабацких денег, а когда не были в состоянии возместить недобор, им грозил правеж и отписка «животов» на государя. Да и в Москву отвезти деньги, даже полностью вырученные, было делом очень не простым. Московские дьяки и подьячие были люди очень «лакомые», всегда были рады привязаться к приезжему провинциалу, завертеть его требованиями разных формальностей и поживиться на его счет. Приезжему верному голове приходилось быть очень дипломатичным с этой компанией и держать ухо востро. «Будучи у сбору на кружечном дворе, – рассказывает один целовальник, – воеводам в почесть, чтоб не затрудняли дело с высылкой в Москву денег, помогали делать выемку и собирать долги, харчем и деньгами носили не по одно время; а как к Москве приехали, дьяку в почесть харчем и деньгами носили не по одно время, да подьячему также носили, да молодым подьячим от письма (т. е. мелким канцеляристам) давали же, да при отдаче денежной казны дьяку и подьячему харчем и деньгами носили же не по одно время, а носили в почесть из своих пожитков да что брали с товарищей своих целовальников в подмогу, а не из государевых сборных денег, и носили по воле, а не от каких нападков».

Другие службы посадским людям были в головах и целовальниках при сборе таможенных доходов, при сборе стрелецкого хлеба, т. е. денег и провианта на содержание стрельцов, в целовальниках при разных денежных сборах, в съезжей избе, на конной площади при сборе денег с пятнания лошадей, в головах банного, перевозного и мостового сбора; затем посадские люди должны были нести полицейскую службу: из них выбирались десятские, пятидесятские и сотские – тогдашние городовые, околоточные и пристава. Случалось, что один и тот же посадский человек нес две или три службы зараз. Все это тяжело лежало на посадском населении и заставляло его всячески избегать этих тягостей.

Посадские уходили из города, где приходилось тяжело, в другой, бежали в уезд, скрывались в степь. Города пустели. Это было тяжело для оставшихся обывателей, потому что казна знать ничего не хотела, что город обезлюдел, требовала того же количества сборов, какое получалось раньше, и взыскивала недобор с остававшихся, так что остававшимся приходилось платить больше с каждого двора. Но от этого они только нищали, а неоплатные казенные недоборы возрастали. Тогда правительство стало преследовать и наказывать бегство посадских людей из городов. В 1638 году приказано было отыскивать и сажать на старые места всех посадских, которые вышли из посадов до Смуты.

По Уложению царя Алексея Михайловича было запрещено посадским переходить из одного посада в другой. Всех тех, которые сами или отцы их были посадскими, а потом ушли и занялись другим делом, хотя бы даже и продались в холопы кому-нибудь, велено было снова водворить на посады. Если вдова какого-либо посадского человека выходила замуж за вольного, то его делали тоже посадским человеком. Вольные люди, женившиеся на посадских дочерях и взятые своими тестями или зятьями в домы, должны были становиться посадскими людьми. Посадские люди, жившие прежде в городе и платившие тягло, а потом поступившие в стрельцы и тем освободившиеся от уплаты налогов, должны были вернуться в посад. В 1658 году была постановлена смертная казнь за переход из посада в посад, за женитьбу посадского на крестьянке без отпускной, за выход замуж посадской девушки за крестьянина без отпускной от города.

Прикрепляя такими строгими мерами городских жителей к месту их жительства, к городу, тем самым к платежу казенных сборов, правительство заботилось и о том, чтобы посадским было из чего эти сборы платить.

Для этого за посадскими людьми правительство стало закреплять занятие, наиболее свойственное городу, т. е. торговлю. В городах было запрещено иметь лавки и постоянную торговлю всем непосадским людям. Затем по Уложению отменялось «закладничество». Закладниками называли тех тяглых людей, которые, избегая уплаты тяжких казенных сборов, «закладывались», т. е. вступали в зависимость от бояр и монастырей, которые сами и их люди были освобождены от уплаты казенных податей. Объявляя себя человеком, принадлежащим другому, закладник «обелял» себя, его двор считался проданным или заложенным лицу, освобожденному от податей; такой закладчик оставался жить на своем дворе, но, как зависимый от «беломестца» человек, не платил податей; следуемая с него доля казенных сборов падала на тех, кто не мог или не хотел стать закладником. По Уложению велено было вернуть всех закладников обратно в тягло и удалить из посадов всех, кто не принадлежал к посадским тяглецам; лавки и промыслы таких людей надлежало продать посадским, а кто не хотел или не мог продать свой промысел и торговлю, тот должен был «в ряд с черными людьми подать платить»; таким образом в посадах надлежало «быть его государевым людям и ничьим иным, опричь его государевых людей, не быть». Приезжие из округи города крестьяне должны были или продавать все, что привозили, прямо посадским скупщикам, или торговать привезенным на рынке с возов, уплачивая каждый раз в пользу посада за место на рынке.

Так «посадское тягло с торгов и промыслов стало сословной повинностью посадского населения, а право городского торга и промысла его – сословной привилегией». Посадское население было таким образом обособлено от других сословий и прикреплено к посаду и торгу.

Но торговля в Московском государстве была трудным делом. Во-первых, тяжело ложились на тогдашнего купца бесчисленные казенные поборы, а во-вторых, еще тяжелее были те способы, какими эти поборы взыскивались. Торговые пошлины правительство XV и XVI веков сдавало обыкновенно на откуп. Откупщики вносили в казну, сколько она требовала, и получали право выбирать внесенные ими деньги, взимая те или иные пошлины. Взимались эти сборы откупщиками, конечно, с лихвой.

Торговый человек тех времен, прежде чем, бывало, доберется до места, где надеялся сбыть свой товар, должен был переплатить много денег на бесчисленных заставах у городов, мостов, перевозов, где, по словам указа царя Бориса, «всем послам, посланникам, гонцам, ратным и торговым и всем проезжим людям чинятся продажи великие: с пешего человека берут на перевозах по гривне, а с некоторых по две и по три гривны, а с гонцов по полтине и больше».

Когда торговый человек приезжал в город, он должен был явиться к таможнику, не складывая своего товара с воза или с судна, не развязывая ни единого тюка.

Пошлина бралась и с воза, и с товара, и с людей при товаре. При складывании товара в амбар надо было платить амбарные деньги, при продаже сбирались весчая, померная или таможенная пошлина, смотря по тому, как товар продавался – на вес, по мере или поштучно; с товаров собирались, кроме того, дворовая и поворотная пошлины, как бы за въезд в город и за постой. При продаже лошадей взимали пятенную и писчую пошлины за наложение клейма – пятна – на лошадь и за запись проданной лошади в книгу. За провоз скота собиралась провозная пошлина.

Товары, какие окрестное население привозило в города на продажу и какие оно там покупало на свою потребу, были очень просты; это были продукты сельского труда: скот, хлеб зерном, битая и живая птица, рыба, яйца, ягоды, овощи; продукты обработанные были очень не хитры: то были простые деревянные изделия, бочки, кадки, корыта, сани, тес, мука, соль, кожи, меха, простой холст, сермяга и т. п. Конечно, на рынках больших торговых городов, Москвы и Новгорода, выбор товаров был несравненно лучше и разнообразнее, но больших городов было немного, а на рынках мелких городов и торжков некому было покупать и продавать дорогие иностранные и московские товары. Главным покупщиком был здесь невзыскательный, бедный крестьянин, а продавцом – мелкий посадский человек, в сущности такой же крестьянин, так же обрабатывавший землю и лишь в свободное время мастеривший что-нибудь или занимавшийся скупкой и перепродажей на рынке крестьянских товаров.

Торговля была мелка и становилась все мельче благодаря тем затруднениям, какие были на пути ее развития. Крестьянину было, например, положительно трудно решиться ехать в город, чтобы продать то, чего у него накоплялось много, и купить то, в чем ощущался недостаток. Если бы на пути с него брали только законные пошлины, то и тогда не всегда было можно их вынести. На пути пешком или с возом на торг крестьянин должен был заплатить 7 денег мытной пошлины и одну деньгу головного сбора; только обе эти пошлины превышали обычную поденную плату, равняющуюся тогда 1¹/₂ денежкам. Если крестьянин вез товару на рубль, то разных пошлин с него сходило более 15 денег. Но рубль была по-тогдашнему большая сумма: чтобы выручить рубль, надо было продать лошадь, или две коровы, или 10 баранов, или 4 четверти хлеба, или четверо саней. Рубль 1551–1600 годов равнялся 63–83 нынешних; рубль 1651–1700 годов – 17 нынешних. При продаже дров крестьянин платил в казну ¹/₁₀ часть их стоимости. А сколько насчитывали еще на эти сборы откупщики, сколько было всяких придирок с их стороны при взвешивании и определении цены! Немудрено, что тогдашние люди ездили продавать что-нибудь в город только в крайности и старались жить, обходясь без лишних покупок, только тем, что сами вырабатывали. Спрос на товары был плохой, и торговля поэтому в общем была незначительна.

Были, конечно, и крупные торговцы, обороты которых достигали сотен тысяч рублей; по преимуществу это были купцы городов, стоявших на большом торговом пути из Архангельска в Москву через Вологду и Ярославль. Такие купцы в свой торговый оборот захватывали самые различные товары: меха, сукна, иголки, сало, лен, коноплю, пеньку, лубья, рогожи, деревянную и металлическую посуду, скупая все это мелкими и крупными партиями у поставщиков и продавая оптом и в розницу.

У таких купцов находилось на службе много приказчиков, разъезжавших для скупки и продажи товара по городам, сидельщиков, заведывавших постоянными торговлями в разных городах, и много другого служащего люда вплоть до своих охотников, ткачей, прядильщиков, соляных варщиков и др.

По большим городам работало много всяких мелких промышленников: кожевников, портных, сапожников, кузнецов, оружейников, замочников, игольников, ножевников и много других. Такой мелкий промышленник работал один с семьей, нанимая, если был в силах, подмастерьев и учеников; ученики принимались хозяевами по особому договору с их родителями для выучки делу в определенный срок; по окончании выучки ученик должен был прожить у мастера некоторое время как подмастерье. Выучившегося ученика в некоторых ремеслах свидетельствовали в уменьи делать данную работу специалисты дела, и если работа была удовлетворительна, то признавали его мастером, что давало право открыть свое производство и брать учеников. Эти мелкие промышленники одновременно были и торговцами, держали лавочку товара своей выработки тут же при доме или, если были побогаче, в гостином дворе. Эти мелкие хозяева нанимали и рабочих, которые были большею частью из уездных крестьян, кормившихся по городам черным трудом, или из гулящих людей. Жалованье эти работные люди получали и деньгами и натурой – хлебом, платьем и т. п. Наниматель давал им иногда жалованье «деньги и запас» вперед в отработку; бывала плата годовая и поденная – по алтыну в день, годовая же считалась рублей в 10–11 тогдашних. Работник, нанимаясь на службу, давал на себя хозяину «запись», по которой, не отработав срока или взятых вперед денег, не имел права уйти от хозяина. Положение этих работных людей было очень незавидное, еле-еле зарабатывали они на хлеб насущный, и им постоянно грозила нищета и скитанье по миру «с женишком и детишком».

Прикрепляя посадских в XVII веке к постоянной жизни в городе и указывая им на торговлю и городские промыслы, как на средство добывать себе пропитание, правительство должно было освободить торговлю от всех указанных неудобств. Запретив еще в 1613 году торговать в городе всем непосадским, правительство отменило в 1645 году сдачу казенных сборов на откуп, а в 1654 году, вместо бесчисленных и разнообразных пошлин с проезжих и торговых людей, с них стали брать однообразную рублевую пошлину – с продавцов по 10 денег с рубля, а с покупщика, если он покупал на наличные, по 5 денег; было разрешено торговцам иметь весы до 10 пудов, а то раньше всякое взвешиванье должно было и могло происходить только на казенных весах и за особую плату.

Все эти и некоторые другие меры несколько облегчили торговое дело и дали возможность прикрепленному к посаду обывателю кое-как изворачиваться и отбывать его платежную службу государству.

По настоянию посадских была запрещена повсеместная торговля иностранцам; привозимые ими на кораблях товары они могли продавать только в Архангельске.

По своей способности нести эту службу, т. е. по своей состоятельности, посадское население Московского государства разделялось на особые разряды – лучших, средних и молодших людей. Отличались эти разряды один от другого размерами того тягла, тех платежей, какие они несли государству, и тяжестью службы или казенных поручений, какие государство на них возлагало. Двор лучшего посадского человека нес тягло вдвое большее, сравнительно со двором среднего посадского, а средний посадский нес тягло вдвое большее, нежели двор младшего посадского человека.

Затем, лучший или средний посадский человек служил обыкновенно целовальником в таможне своего города или верным головой при кружечном дворе, а младшие посадские отбывали городскую полицейскую службу и несли другие мелкие должности.

Несколько сложнее было устройство посадских людей столицы – Москвы. В Москве посадское население разделялось на такие разряды: гости, гостиная сотня, торговые люди черных сотен и слобод. Гости – это были большие капиталисты, оптовые торговцы, торговавшие на капитал от 300 000 руб. нынешних до 2-х миллионов и выше. Гости исполняли большие денежные поручения казны; под ответственностью капиталом и за крестным целованием им поручался таможенный сбор в больших и отдаленных городах: в Архангельске, Вологде и Астрахани; им поручалась распродажа казенных мехов, т. е. той дани мехами, какую платили русской казне северные и сибирские инородцы. Этот доход носил название «соболиной казны государевой»; гостям отдавались в заведывание под отчет с выплатой ими в казну вперед предполагаемого сбора кружечные дворы по городам. За исполнение этих казенных поручений большой московский капиталист тех времен получал звание гостя. Гостей было немного. В 1649 году их насчитывалось не более 13, а в 70-х годах XVII века их числилось 30 человек. Гости пользовались большими правами по сравнению с другими посадскими: они были избавлены от несения тяглых платежей и повинностей, они могли, например, курить вина и варить пива на свою потребу сколько им было надобно, не платя никаких явочных, не страшась штрафов и ареста выкуренных напитков; гости могли покупать и брать в заклад землю, т. е. приобретать вотчины, и получали иногда за службу жалованье землей, т. е. им давали поместья. За оскорбление гостя назначался с оскорбителя штраф в 50 тогдашних рублей, т. е. нынешних тысячу с лишком. Такую сумму приходилось платить за оскорбление не всякого служилого человека.

Гостиная и суконная сотни отличались от гостей и друг от друга только размерами капитала, причем гостиная была богаче и пользовалась значительно большим почетом. Казенные службы несли они такие же, как и лучшие посадские люди. Сотнями назывались они не потому, что в каждом из этих разрядов было по сту человек, а просто по старине, когда весь город, всю тысячу, делили на сотни. В 1649 году в гостиной сотне считалось 158 семейств. Торговцы обеих этих сотен пользовались за свою службу тоже некоторыми правами, тоже, как и гости, не платили тяглых сборов, могли курить беспошлинно вино, например, но владеть землей не могли, и бесчестье их стоило дешевле. На казенной службе их назначали в товарищи гостям.

Торговые люди черных сотен и слобод были мелкие торговцы и ремесленники Москвы. Каждая черная сотня составляла особое общество со своими выборными старостами, сотскими и десятскими во главе. Черные слободы отличались от черных сотен тем, что они были населены ремесленниками, обязанными работать на дворец или служить по дворцовому хозяйству. Этих дворцовых черных слобод было в Москве очень много, и до сих пор многие урочища и улицы Москвы сохранили названия тех слобод, через которые когда-то пролегали. Таковы, например, нынешние Бронные, с их переулками, Оружейным, Гранатным и др.: там жили в XVI и XVII веках бронники – оружейные мастера; на Кузнецком Мосту жили кузнецы, на Кисловке – квасовары, медовары и пивовары, и т. д.

Гости, гостиная и суконная сотня в Москве, разряды лучших и средних людей в провинциальных городах пополнялись время от времени по распоряжениям правительства, приказывавшего проверить «животы и промыслы», т. е. доходы и капиталы всех посадских людей. Сообразно их прибытку или убытку, сравнительно с предшествовавшей проверкой, посадские люди размещались вновь по разрядам до следующей проверки. Гости, возведенные в это звание из провинциальных богачей, были обязаны иметь двор в Москве и жить в столице, под рукой у правительства, возлагавшего на гостей государеву финансовую службу.

Так жил город Московской Руси, добывая торговлей и промыслом средства на защиту государства от его врагов, тесно обложивших в то тревожное время московские границы.

Город, так сказать, оплачивал эту защиту: это было его назначение в государственной жизни. С этими целями в жизни городского населения все устраивалось так, чтобы оно к этому делу было крепко. Для этих целей торговля признавалась исключительно городским занятием, для этих же целей, для удобства и верности сбора казенных доходов, самый сбор был поручен выборным из среды горожан за ответственностью и порукой избирателей. Избранные маетными людьми власти доставляли сборы со своих городов тем из московских гостей, которые были к тому назначены правительством.

Таким образом полнота казенных сборов обеспечивалась еще капиталами главного сборщика – гостя.

При Петре Великом городские должности получили только иностранные названия. Излюбленные головы и старосты стали называться бурмистрами, и собрание московских гостей стало называться бурмистерской палатой, а потом ратушей. Суть же дела осталась прежняя: закрепощенное к торгово-промышленной деятельности городское население России должно было своим трудом доставлять средства на государственные нужды.

Лишь со времен императрицы Екатерины II, когда произошло раскрепощение дворянства и горожан, началась для русского города иная жизнь.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России», т. XIII; С.Ф. Платонов «Очерки по истории Смуты в Московском государстве в XVI и XVII вв.»; Н.Д. Чечулин «Города в Московском государстве XVI в.»; А.С. Лаппо-Данилевский «Организация прямого обложения в Московском государстве со времен Смуты до эпохи преобразований»; М.В. Довнар-Запольский «Торговля и промышленность Москвы XVI–XVII вв.».

Книги писцовые, переписные, окладные, в которые заносились описи земли и городов Московского государства, делят территорию его на уезды, средоточием которых являются города. Уезды делились на станы и волости. Строгого различия между станами и волостями не было. Стан был та же сельская волость, но только пригородная. Но некоторые уезды делились на станы, которые подразделялись на волости; другие уезды делились только на станы; в третьих, наконец, были и станы и волости, как одинаковые деления. Зависело все это от величины самых уездов, которая была очень неравномерна. Так, Новгородский уезд заключал в себе большую часть земель бывшего Государя Великого Новгорода, т. е. чуть не всю Двинскую и Озерную области, а уезд Суздаля почти что за пределами самого Суздаля граничил с уездом соседнего города. В общем, почти каждый город имел свой уезд, но, например, в Вятском уезде было пять городов, управлявшихся вместе.

Уездом города считалась вся его округа, издавна привыкшая за всякой своей хозяйственной, судебной и иной нуждой обращаться в этот город; «все, что было приписано, примежевано к известному месту, было к нему уехано или заехано, составляло его уезд». Земли Великого Новгорода потому и составляли его уезд, что за долгую совместную историческую жизнь привыкли зависеть от новгородского веча. Уезды городов Ростовско-Суздальского края потому и были так мелки, что в удельное время каждый из городов этого края был резиденцией самостоятельного удельного князя, а ближайшая окрестность составляла самое княжество, население которого искало в городе у князя суда и правды, свозило сюда свою дань, получало отсюда управителей. Москва, вобрав в свои пределы все удельные княжества, невольно оставила за ними привычные границы их княжений и управление приобретенными землями устраивала в этих привычных населению границах. Да и самое управление Москва оставила такое, каким оно было и в городах прежнего Московского княжества и в городах других удельных княжеств.

Для управления уездом посылались из Москвы наместники. Наместник управлял городом и прилежащими станами. Волостями уезда управляли присланные с Москвы же волостели. Наместники и волостели управляли своими областями при помощи различных чинов, им подчиненных. То были: 1) тиуны, судившие народ по поручению наместников и волостелей; 2) доводчики и праветчики, вызывавшие тяжущихся на суд, правившие с них пеню и пошлины, отдававшие обвиненных и подсудимых на поруки и т. п. Все эти мелкие чины назначались наместником или волостелем из его домашних, даже холопов. Это происходило оттого, что сам наместник или волостель не получал жалованья от великого князя за свою службу, а кормился разными штрафами и пошлинами. Он должен был заботиться, чтобы в княжескую казну была собрана причитающаяся с уезда сумма, а все излишки шли в его собственную пользу. Обыкновенно устраивалось так, что половина доходов с уезда шла наместнику или волостелю, а другая в казну великого князя. Так тогда и называлось, что наместник или волостель такой-то послан на кормление в такую-то область. Самая должность называлась кормлением.

Наместники и волостели были полными управителями и судьями данных им для «кормления» областей. Суду их подлежали все люди, жившие в уезде, и надо было иметь особую грамоту от великого князя, чтобы не быть подсудным наместнику. Такие грамоты имели почти все монастыри.

Кроме доходов, получаемых от судебных пошлин, наместники и волостели имели «кормы» от всех жителей уезда. Они получали с жителей «въеезжее» – кто что принесет. Это был дар вновь приехавшему наместнику. Затем наместник получал дары на три великие праздника – на Рождество, на Пасху и на Петров день. Наместнику шла еще брачная пошлина-корм; если вступали в брак парень и девица одной местности, наместник получал «свадебное», а если девушку выдавали в чужую местность, то наместнику надо было заплатить «выводную куницу». Такие же дары, только, конечно, в меньших размерах, получали и подчиненные наместнику тиуны и доводчики.

С половины XV века, когда Московское великое княжество выросло в великорусское государство, так просто управляться стало нельзя; становилось нужным позаботиться и о населении, с которого наместники и волостели могли иначе собирать, сколько хотели. Тогда прежде всего запретили наместникам собирать дань натурой и установили денежный оброк, который народ должен был им выплачивать. Указали, кому и как люди могут жаловаться на злоупотребления наместников, а затем самый суд наместников был ограничен. При Иване III было запрещено наместникам и волостелям судить без сотского, старост и лучших людей. Василий III дозволил новгородцам выбрать со всех улиц 48 целовальников, которые, чередуясь почетверо каждый месяц, присутствовали на суде при тиунах.

При Иване IV Грозном были постепенно отменены должности наместников и волостелей. В одной жалованной грамоте царя Ивана Грозного говорится: «Прежде мы, жалуя наших бояр, князей и детей боярских, давали им в кормление города и уезды, но мы постоянно получали челобитные, что наши наместники и волостели, сверх нашего жалования, чинят продажи и убытки великие, от чего наши села и деревни приходят в запустение и оброки платятся не сполна. А наши наместники и волостели жаловались на посадских и волостных людей, что они им под суд не даются, не платят им кормов, а от этого между ними постоянные тяжбы и поклепы великие. Вследствие этого мы, желая народ освободить от всяких продаж и убытков, наместников, волостелей и праветчиков отставили, а вместо сборов на них мы приказали пооброчить волости деньгами».

Городам и волостям велено было вместо наместников и волостелей выбрать излюбленных старост, «которых люди меж собою излюбят и выберут всей землей», которые умели бы и рассудить правду бескорыстно и скоро и верно бы собирали оброк для доставления в царскую казну.

Выборным же людям было поручено наблюдение за порядком и безопасностью в городе и уезде. Для отбывания этой общественной службы жители уезда выбирали губного старосту (губа – округ). Весь уезд разделялся на сотни, полусотни и десятки с выборными полицейскими чинами – сотскими, пятидесятскими и десятскими во главе. Это все были прямые подчиненные губного старосты и его ближайших советников, тоже выборных – губных целовальников. Губной староста отвечал за безопасность и спокойствие в уезде. Он ловил преступников, предупреждал нападения разбойников, имел право казнить лихих людей, схваченных на месте преступления. Избиратели не только выбирали губных старост с их подчиненными, но и отвечали за них: если в округе совершался разбой или грабеж и преступники успевали скрыться, то все обыватели должны были уплачивать по раскладке, с кого сколько придется, в двойном размере иски пострадавших.

Таким образом избранным властям поручались дела чисто государственные, а население, избравшее этих чиновников, отвечало за их исправность. Управление устроено было точно так же, как сбор казенных пошлин и налогов: правительство, вместо того чтобы назначать своих чиновников, поручило все управление каждым уездом и городом избранным из местных жителей на их сходках земским старостам. Как там за верность сбора, так здесь за точность и верность службы избранные отвечали своим имуществом и спинами, а если нельзя было получить с них, то недобор и штрафы взыскивались с тех, кто выбрал нерадивых или неисполнительных чиновников.

Эти избранные местным населением чиновники должны были так же ведать «государево дело», как его ведали прежние наместники и волостели.

Замена наместников и волостелей земскими старостами совершалась по просьбе самих «всеуездных» людей, но не все уезды воспользовались новым устройством, тем более что за позволение выбирать себе свое местное начальство города и уезды должны были платить новый оброк «за наместничей корм», который шел на жалованье служилым людям в добавку к земельным дачам.

Во многих городах, особенно пограничных, выбор местного начальства мог и не состояться по случаю военного положения этих городов и уездов и малого числа невоенных жителей. В таких городах и уездах все управление сосредоточивалось в руках воевод, военных начальников гарнизона.

Когда настали тяжелые годы Смутного времени, то шайки и отряды неприятелей – поляков, шведов, казаков, сторонников различных самозванцев – рассеялись по всей земле, и не стало тогда ни одного города, которому не угрожало бы неприятельское нападение.

Во всех городах пришлось завести военную охрану, везде появились воеводы. В царствование царя Михаила Федоровича шла деятельная очистка страны от последних шаек различного бунтовавшего, воевавшего и грабившего мирное население люда. Эта война с остатками Смуты и заставила держать в городах, даже внутренних, военные отряды под начальством воевод. При царе Михаиле Федоровиче воеводы были назначены в 33 городах, в которых их прежде не было.

Как представитель верховной власти, присланный из Москвы по царскому выбору, воевода управлял всем уездом и городом.

Воевода же был главным начальником военной охраны, судьей, под его ведением состояли казенные сборы, в его руки, словом, сходились все нити по управлению уездом и городом. Через него шло все касающееся этого управления в Москву, к царю и в приказы, от него объявлялись жителям все распоряжения высшего правительства.

Воеводам поручался иногда даже надзор за исполнением жителями христианских обязанностей. В 1650 году туринскому воеводе было приказано тех людей, которые не оказывают должного почтения к Святым Божиим Тайнам, жестоко наказывать и посылать в монастырь на покаяние до тех пор, пока виновные не навыкнут иметь страх Божий. А в 1660 году новгородским воеводам правительство поручило надзирать даже за священниками и проверять, заботятся ли они об исправлении треб и нужд своих духовных детей.

Наряду с воеводами продолжало существовать во многих городах и прежнее выборное управление с земскими старостами и целовальниками, но все эти чины были ниже воеводы и подчинялись ему. Вообще власть воеводы была столь же велика и обширна, как и власть прежних наместников и волостелей. Но только наместники и волостели обладали большой властью потому, что они получали вместе с городом право кормиться своей службой, а воеводы, появившиеся в городах после Смуты, обладают властью военных начальников, назначенных действовать в тяжелое и суровое военное время, когда в их распоряжении должно было находиться для пользы и лучшего устройства защиты все – и люди и запасы. Наместники и волостели, можно сказать, хозяйничали в городе, добывая себе средства к существованию, воевода же управлял городом, заботясь прежде всего не о себе, не о своей выгоде, а о выгодах государства, которое послало его, воеводу, в этот город охранять жителей и крепость от возможных нападений неприятеля. В этом смысле должности наместников и воевод – разное дело.

Прежние наместники и волостели правили данным им в «кормление» городом почти безотчетно, а власть воеводы правительство старается ограничить и требует, «чтобы воеводы и приказные люди наши всякие дела делали по нашему указу и служилым бы, и посадским, и уездным, и проезжим никаким людям насильств не делали и посулов и поминок (т. е. взяток и подарков) ни от каких дел и кормов с посадов и уездов на себя не имели, и на дворе у себя детям боярским, и стрельцам, и казакам, и пушкарям, и с посадов бы, и с слобод водовозом и всяким деловым людям быть и хлеба молоть и толочь и печь, и никакого изделья делати на себя во дворе, и в посадех, и в слободах не велели, и городскими и уездными людьми пашен бы своих не пахали и сена не косили…».

Запрещалось воеводам даже покупать для себя что-нибудь у подведомственных им обывателей, кроме съестного и лошадей, а если надо было что купить, то чтобы покупали на рынке, на виду у всех, а не заставляли бы торговых людей привозить товар к себе на воеводский двор. Затем, во все большие города правительство посылало всегда по два воеводы и по два дьяка, а в меньшие города воеводу с дьяком, и крепко приказывало, «чтобы они всякие дела делали вместе, за один».

Понятно, для чего придумывались все эти меры; цель их была – предотвратить возможные злоупотребления воевод.

Но крепко засевшее в умах представление, что воеводская власть та же, что и прежняя наместничья, что воеводская должность может и должна кормить воеводу, как «кормила» прежнего наместника его власть, не так-то легко было искоренить, тем более что и народ, жители посада и уезда, привыкнув «кормить» наместников и задабривать их обилием «корма», несли большие кормы и воеводам.

Желавшие получить место воеводы подавали об этом прошение государю и писали в нем по-старому: «прошу отпустить покормиться воеводой в такой-то город».

«Царю и государю и великому князю Алексею Михайловичу, всея России самодержцу, – гласит одна такая просьба, – бьет челом бедный и беспомощный холоп твой Лукашко Иванов сын Плещеев. Скитаюсь я, холоп твой, меж двор, голодною смертью помираю, а поместейца, государь, отца моего в Ржевском уезде 500 четей, а в нем восемь бобылей, и с того, государь, поместейца мне, холопу твоему, твоей государевой службы служити нечем, прокормиться не с чего. Милосердный государь, царь, пожалуй меня бедного, беспомощного холопа своего, для Спаса и для Пресвятой Богородицы и для своего государева многолетнего здравия, не дай, государь, мне бедному умереть голодною смертию. Вели, государь, меня отпустить к своему государеву делу на Белоозеро».

В ответ на такую просьбу следовало повеление – «наказ дать и отпустить».

Правительство само не всегда выдерживало разницу между привычным прежним «кормлением» и новым взглядом на воеводство, как на службу. Известен, например, такой случай. Один служилый человек просил царя Алексея Михайловича о воеводстве. Царь послал спросить в Разрядный приказ, есть ли свободный город, в котором бы можно было нажить пятьсот-шестьсот рублей? Такой город нашелся, а именно – Кострома. Царь послал туда просителя и сказал, чтобы он нажил денег на воеводстве и купил себе деревню. Отслужив то время, на какое был назначен, воевода донес государю, что он нажил всего четыреста рублей. Царь велел тайно разведать, правду ли говорит воевода. Оказалось, что воевода говорил правду, брал только то, что ему приносили «в почесть», и ничего не вымогал с жителей. Царю понравилась честность воеводы, и он велел дать ему более нажиточный город.

Каждому воеводе при назначении его давался наказ, как управлять ему городом и уездом, но оставлялся и полный простор управлять не по наказу, если то «казне будет прибыточно, а всякого чина людям не тягостно». Все воеводские наказы неизменно кончались предписанием – «делать все по сему наказу и смотря по тамошнему делу и по своему высмотру, как будет пригоже и как тебя, воеводу, Бог вразумит».

Понятно, какой простор произволу воевод создавался и как мало ограничена, в сущности, была их власть. Немудрено, что недобросовестные воеводы пользовались своей властью с корыстными целями, во зло, вымогали и брали с людей «посулы и поминки многие», несмотря на то что доброму и справедливому воеводе и без намеков с его стороны всякого «припасу» «в почесть» носили столько, что можно было в короткое время поправить довольно расстроенное состояние. Воеводских мест поэтому служилые люди мелкого и среднего достатка добивались с большим старанием.

«Рад был служилый человек, – говорит историк С.М. Соловьев, – собираться в город на воеводство: и честь большая и корм сытный. Радуется жена: ей тоже будут приносы; радуются дети и племянники – после батюшки и матушки, дядюшки и тетушки, земский староста зайдет и к ним с поклоном; радуется вся дворня, ключники и подклетные – будут сыты; прыгают малые ребята – и их не забудут; пуще прежнего, от радости, несет вздорные речи юродивый (блаженный), живущий во дворе – ему также будут подачки. Все поднимается, едет на верную добычу…»

Вот новый воевода въезжает в город; старый воевода сдает ему крепостное строение, здания, оружие, запасы, деньги, бумаги. Новый воевода пересматривает все по описям, считает по приходным и расходным книгам, проверяет списки служилых и посадских людей, их детей, братии и племянников, которые в возрасте.

Воевода привез с собой длинный царский наказ, где исчислены все его обязанности, как он должен промышлять государевым делом, смотреть, чтобы все государево было цело, чтобы везде были сторожа; беречь накрепко, чтобы в городе и уезде не было разбоя, воровства, убийства, боя, грабежа; кто объявится в этих преступлениях, того брать и, по сыску, наказывать. Воевода судит и во всех гражданских делах; воевода смотрит, чтобы все доходы государевы доставлялись сполна с города и с уезда.

В воеводской избе сидят и слушают царский наказ губной староста – выборный начальник всей полиции уезда, и земский староста с целовальниками и верными головами – выборный начальник города с выборными же своими помощниками и начальниками разных казенных сборов. Слушают царский наказ эти местные власти и присматриваются: каков-то новый воевода? Верны ли слухи о нем, которые давно дошли до города?

С воеводой выборным местным властям надо жить в ладу – он сила и по своей власти и по своему значению. Без воеводы как поймать тайного винокура, как сделать у него обыск, как собрать долги с недоимщиков и задолжавших «питухов», т. е. постоянных потребителей казенного кружечного двора? А для ладов с воеводой нужно не щадить ему подарков в царские дни, что называлось «в почесть для царского величества», не щадить подарков за обиды, которые воевода будет давать местным властям и за которые эти власти должны были, по старому обычаю, отдаривать хозяина. Вот и смотрят посадские люди: очень ли прижимист будет на эти дары воевода или будет ласков и добр? будет ли брать, что принесут, или станет запрашивать и лишнее? Слухи о новом воеводе разные – что-то в них правда?

Но вот прочли наказ. Воеводу поздравляют с царской милостью, он кланяется, благодарит на добром слове и заверяет, что рад послужить в городе, что от него никаких продаж и убытков посадским и всеуездным людям не будет. Посадские и уездные выборные власти выслушивали речь воеводы, кланялись и говорили, что они рады уважать государева слугу, рады его приезду и вот просят принять в почесть для приезда, ради великого государева имени, хлеб-соль. Воевода угощал властей обедом, а после обеда приглашенные отдаривали хозяина.

Поддержка добрых отношений при помощи различных даров и подарков обходилась городу довольно дорого. Но ничего поделать было нельзя – обычай слишком был крепок. Несмотря на закон, прямо запрещавший кормы, посулы и поминки, их ждал воевода, приехавший «покормиться», их давать считали своим долгом обыватели. Это была «почесть».

Обычай заставлял всякого, кто бы он ни был, за чем бы ни шел на воеводский двор, – нести какой-нибудь подарок воеводе.

Нечего и говорить, что тяжущиеся – виноватые, которые хотели быть правыми, правые, боявшиеся, как бы их даром не обвинили – несли подарки друг перед другом: кто больше и лучше, и в поисках поддержки задаривали всех, кто был так или иначе прикосновенен к воеводскому суду или даже только к воеводскому двору.

Посадские и уездные люди собирали меж себя деньги на «корм и поминки» воеводе, и земский староста вел точный и аккуратный счет расхода этих мирских денег. Вот записи из одной такой книги: «1-го сентября несено воеводе: пирог в 5 алтын, налимов на 26 алтын; подьячему пирог в 4 алтына 2 деньги; другому подьячему пирог в алтын 4 деньги; третьему подьячему пирог в 3 алтына 2 деньги». Воевода позвал обедать, за эту честь надо его отблагодарить, и староста подносит воеводе после обеда: «в бумажке 4 алтына, боярыне его 3 алтына 2 деньги, сыну его 8 денег, служанкам 8 денег, слугам 6 денег». На другой день, 2 сентября, староста опять идет к воеводе и несет: «четверть говяжью в 12 алтын, да щуку в 6 алтын; подьячему – четверть говяжью в 9 алтын». 3 сентября староста несет воеводе «щук на 19 алтын, да на воеводский двор купил лопату в 2 деньги, 100 свеч сальных, дал 8 алтын 2 деньги, купил в съезжую избу бумаги 5 дестей, заплатил 11 алтын 4 деньги»… и так каждый день носит земский староста то говядины, то репы четверик, то щук, то вина и пива и самому воеводе и его «лакомым» подьячим.

А вот роспись расхода на воеводском дворе присланного из уезда с казенным сбором мирского посыльного: «Ходил к воеводе, нес хлеб да колач в два алтына, да мяса говяжья на 26 алтын, свиную тушу в рубль, да баранью тушу в 13 алтын, да деньгами в бумажке 3 рубля; племяннику воеводы – рубль; другому племяннику – 10 алтын; боярыне – рубль; дворецкому – 21 алтын; людям на весь двор – 21 алтын; ключнику – 10 денег; малым ребятам – 2 алтына; подьячему – хлеб да колач, деньгами два рубля с полтиной, жене его – 16 алтын, двоим племянникам – рубль; людям на весь двор – 10 алтын; приворотнику – алтын; малым ребятам – 8 денег; блаженному – 4 деньги; приставам дал всем на всю братию 6 денег, да когда платил деньги, дал сторожу в мешок 2 деньги, да что писал в книгу целовальник взял 2 деньги, да староста взял за сено, что миром посулено воеводе, 4 гривны». Надо было, значит, по тогдашнему обычаю, дарить, давать «поминки» даже своей братии – выборным.

Все эти и другие мирские расходы на воеводу и его подчиненных и домочадцев были делом обыкновенным и не возбуждали ни ропота, ни жалоб. Но бывали воеводы, которые не довольствовались обычными полюбовными приношениями и сами назначали, что и сколько должно быть им поднесено, «чинили людям тесноту и налогу большую, напрасные продажи и убытки, били людей без сыска и без вины, сажали в тюрьмы для своей корысти и, выимая из тюрем, били батогами без вины для своей корысти». Тогда в земской избе поднимались громкие жалобы, земский староста отправлялся на воеводский двор и «лаял» воеводу, т. е. бранил его на чем свет стоит и упрекал в неправде. Когда это не помогало, призывался дьячок земской избы и под диктовку старосты строчил слезную челобитную в Москву на воеводу от имени всех «уездных и посадских людишек».

Воевода тоже не дремал и, в пику земскому прошению на него, отправлял от себя челобитную в Москву, жалуясь, что посадский земский староста «лаял» его, воеводу, называл «вором» при многих людях, а эти «люди» «чинятся сильны», доходы платят оплошно и говорят мне, воеводе, «с большим невежеством», чтоб я с них казенных доходов не собирал, «бунтуют, приставов бьют».

В Москве прочтут обе челобитные и пошлют следователя – «сыщика» – справиться, кто тут прав, кто виноват. Дело затягивалось, запутывалось обоюдными жалобами и кончалось обыкновенно измором либо уходом воеводы в Москву или на другое воеводство. Но в случаях вопиющих, если воевода был не прав и следствие подтверждало его вины – наказание не заставляло себя ждать: виновного сводили с воеводства, били иногда батогами, отписывали в казну все его «животишки» и «рухлядишку» и приказывали впредь на воеводскую службу никуда не назначать. Еще в 1619 году в Москве был даже учрежден особый приказ – «приказ, что на сильных людей челом бьют», в который надо было подавать жалобы на насилье и самоуправство воевод. Вместе с тем народу строго-настрого запрещалось давать воеводам взятки – «посулы», работать даром на воевод и исполнять их незаконные требования. Но многие «лихие» воеводы продолжали своевольничать и всеуездные люди продолжали давать незаконные дары воеводам, а когда приходилось невмоготу, то самоуправничали, «чинились сильны», и отказывались повиноваться воеводе даже в его законных требованиях.

Чтобы избавиться от подобного рода случаев, правительство, где позволяли эти обстоятельства, отменяло воеводское управление и всю власть воеводы вручало выборным людям города и уезда – земским и губным старостам с целовальниками. Но у населения возникали те же корыстные неудовольствия и с избранными, когда некоторые из них, почуяв себя в положении воевод, злоупотребляли своею властью. Опять тогда сыпались на Москву жалобы обывателей на «срамного и скаредного губного старосту» и жалобы старосты на «чинящихся сильными людишек».

Были, конечно, случаи, когда все шло гладко при воеводском управлении, как, например, во Пскове во время воеводства Ордина-Нащокина; были случаи полного порядка и благоустройства в управлении при одних лишь выборных властях. Большинство городов и уездов севера сохранили у себя выборное начальство, не меняя его на воеводское, с самого начала введения его и до последних годов XVII века. Но большинство городов и уездов просто не знало, на чем остановиться: то просило правительство дать им воевод, то молило убрать воевод и позволить опять управляться самим, своим выборным начальством. Город Дмитров управлялся, например, до 1639 года воеводой, в этом году он просит разрешить ему выбрать себе старосту, а в 1644 году опять просит дать ему воеводу. И это не единственный случай такого рода колебаний.

Правительство не оставалось глухо к такого рода челобитьям и всегда исполняло их, меняя назначенного воеводу на выборного земского старосту, и наоборот. И тот и другой одинаково должны были ведать «великое дело государево» и доставлять без задержки казенные сборы: для этого они только и ставились и одинаково отвечали за верность и правильность службы. Поэтому-то и было так легко заменять одних другими, властей выборных властями назначенными, ибо и выборные и назначенные власти творили одно дело государево и были одинаково ответственны перед московскими приказами.

Так длилось до самого конца XVII века, когда правительство убедилось, что власть воеводы должна быть ограничена. С конца XVII века за выборными местными властями окончательно остался сбор казенных доходов, воеводы же были от этого совсем устранены и потеряли всякую возможность вмешиваться по закону в эти дела выборных местных властей.

Учреждение Петром Великим губерний и губернаторских должностей принизило, так сказать, и самую воеводскую должность – из первой она стала во вторых степенях и получила даже, впрочем, ненадолго, другое название: воеводы стали именоваться комендантами, но уже в 1727 году звание воевод было восстановлено и просуществовало до 1775 года, когда императрица Екатерина II издала «Учреждение о губерниях», положившее начало новому строю управления провинцией Русского государства.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России», т. XIII; Б. Чичерин «Областные учреждения России в XVII в.»; А.Д. Градовский «История местного управления в России»; И. Андреевский «О наместниках, воеводах и губернаторах»; И.И. Дитятин «Из истории местного управления»; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. III.

Во главе отдельных частей управления Московским государством стояли особые учреждения, которые именовались приказами. Приказом называлось тогда то, что мы теперь называем канцелярией, департаментом, министерством. Приказы были, следовательно, такими правительственными учреждениями, которые исполняли поручения правительства по управлению страной и вели текущее дело управления той частью, которая была данному приказу подчинена.

Приказы, как правительственные учреждения, создались в московское время, когда образовались государство и правительство, и возникли из учреждений, хорошо известных удельному времени.

Удельный князь, хозяин своего княжения-удела, всякий раз, когда в его хозяйстве возникало дело, которого он сам почему-либо не хотел или не мог решить, приказывал разобраться в этом деле одному из своих бояр. Такие дела могли быть временные, например, разбор жалобы какого-нибудь монастыря на соседних крестьян, запахавших монастырскую землю, но бывали дела и более длительного характера, например, правильный сбор княжеской дани во всем княжении или устройство выгодного хозяйства в бортяных княжеских лесах.

При таких более или менее постоянных приказах невольно складывался известный распорядок внутреннего устройства. Боярину, которому князь приказывал наладить сбор даней, приходилось набирать себе помощников, письменных людей, которые умели бы переписать данщиков, составить отчетность, вести переписку с людьми, разосланными во все стороны княжения для составления списка данщиков, и т. п. Около такого боярина, которому было приказано поручение сложное и требовавшее много времени для своего выполнения, таким образом невольно составлялся штат лиц, работающих над этим делом.

Грамотные люди в то время встречались чаще среди служителей и причетников церкви. В приходах всю письменную часть, какая была, вел тогда дьячок, дьяк. Служители по письменной части при дворе удельного князя были тоже из дьяков его придворной церкви, а потому это название перешло и на всех, кто служил пером при князе. Дьяк, начальник письменной части при удельном князе, становился тем более важным лицом, чем более развивалась в управлении княжеством письменная деятельность. Одному дьяку часто нельзя было справиться со всем делом, тогда ему давали помощников, подчиненных ему – подьяков или подьячих.

В больших удельных княжествах, удельных великих княжениях, конечно, скоро образовался такой круг однородных дел, которые возникали одно за другим, так что получалось известное постоянство их. Таковы, например, были дела судебные. Если преступления и споры об имуществе в каком-нибудь небольшом удельном княжестве – Бохтюжском или Андожском – были редки, по малочисленности населения и скромным размерам княжества, и могли быть разрешаемы, как только возникали, оставляя правительству долгий промежуток между отдельными случаями, то в больших удельных великих княжениях – Тверском, Рязанском, Московском – перерывов по неимению дел, например, в суде или ведомстве наделения землей подряжавшихся на службу к князю, не могло быть. Нельзя было также прерывать, то прекращая, то возобновляя ее, такую деятельность, как устройство военной силы или сбора дани. Мелкий удельный князь о войске мог не заботиться, потому что его у него не было и не могло набраться, а тверскому великому князю одно соседство с Литвой и Москвой не позволяло прервать заботу о военной силе своего княжества. Под давлением постоянной нужды в устройстве той или иной части управления, временные и непостоянные «приказы» князя, назначавшиеся только для улажения того или иного дела, превращались в приказы постоянные, которые князь поручал для длительного ведения одному лицу, по своему выбору; этот начальник приказа, судья этого дела, заседал в особом помещении на княжеском дворе и имел в своем распоряжении целый штат младших и старших помощников – дьяков и подьячих.

Когда образовалось Московское государство, то все дела по управлению стали постоянными и потребовали постоянного наблюдения и надзора за своим течением. С XV века историки и отмечают появление приказов, как постоянных правительственных учреждений, постоянно ведающих порученные каждому из них отделы управления и суда. По мере развития государства каждое новое дело вело к учреждению нового приказа; с присоединением к Москве каждого отдельного княжества или земли устраивался на время или оставался навсегда приказ, ведавший эту землю. Так, завоевание Смоленска при великом князе Василии III привело к возникновению разряда или приказа Смоленского, впоследствии уничтоженного; завоевание Казани создало Казанскую избу или Казанский дворец, ведавший и Сибирь до 1634 года, когда был учрежден Особый Сибирский приказ; воссоединение Малороссии принесло с собой учреждение Малороссийского приказа.

Все эти приказы ведали каждый всеми делами – и по управлению и суду и по сбору платежей в городах и уездах отданной их ведению территории.

Другие приказы ведали какое-либо одно дело на всем пространстве страны; это приказы дворцовые, управлявшие собственным хозяйством государя, и приказы, занятые устройством и управлением таких общегосударственных дел, как международные сношения, военное дело, финансы, ямская гоньба, т. е. тогдашняя почта и пути сообщения, суд.

Все эти важные отрасли государственного строительства не были поделены на крупные ведомства вроде современных министерств, а были раздроблены на множество самостоятельных управлений – «приказов». Так как приказы возникали по мере того, как создавалась потребность в постоянном управлении и наблюдении за тем делом, которым тот или иной приказ должен был заведывать, то в разное время число приказов в Московском государстве было различно, и можно подметить только, что число это росло, а не уменьшалось. Котошихин насчитывает в своем описании, относящемся к половине XVII века, 42 приказа, а в 1680-х годах заведомо известно свыше 60 приказов.

Важнейшими приказами были: Посольский, ведавший международные сношения, иноземную торговлю и торговцев, выкуп пленных, на что собирался этим приказом особый налог; Разрядный приказ руководил всем военным делом в государстве, к нему были приписаны все города-крепости по южной границе; приказ Поместный испомещал служилых людей. Рядом с этими главными военными приказами стоял целый ряд приказов, управлявших отдельными войсковыми частями или отдельными частями военного снаряжения; это были приказы: Казачий и Стрелецкий, Рейтарский, Иноземский, Оружейный и Пушкарский.

Важнейшим из финансовых приказов был приказ Большого Прихода, где ведались таможни, пошлины с торговых лавок, особенно московских. Среди финансовых приказов любопытны чети, или четверти. Возникли эти четверти в XVI веке, после отмены кормлений; в заведывание четвертям были отданы города и уезды, в которых было введено самоуправление; четверти должны были собирать с этих городов и уездов налог «за наместнич корм» каждая со своей доли; налог этот шел на жалованье служилым людям преимущественно городовым лучшим, они так и именовались «четвертинки». Четверти назывались по округам, с которых собирали налог «за наместнич корм»: Галицкая, Владимирская и Костромская – эти три были древнейшие и, пока их было три, они именовались третями; четвертая четверть, Устюжская, была учреждена только в самом начале XVII века. Эта Устюжская четверть, как и другая позднейшая четверть – Новгородская, ведали приписанные к ним поморские города во всех отношениях. В 1619 году был учрежден приказ «Новая четверть», ведавший кабацкий доход сначала только в Москве, а потом и в городах других четвертей; эту Новую четверть в просторечье именовали кабацкой четью. Приказ Большой Казны ведал гостей, торговых людей гостиной и суконной сотен, серебряного дела мастеров, денежное дело и впоследствии заведывал торговлей казенными товарами с заграницей; Счетный приказ имел задачей контроль преимущественно военных расходов.

Дворцовые именья, угодья, доходные статьи и промыслы, разбросанные по всей территории государства, управлялись приказом Большого Дворца, рядом с которым стояли приказы более мелкого круга ведомства, частью даже зависимые от Большого Дворца; это мастерские палаты разных названий, Аптекарский приказ, Постельный, Золотой; особое значение среди этих приказов имел Казенный двор; ему были подчинены дворы: хлебенный, сытенный, кормовой, житный, конюшенный. В приказе Казенного двора сидит казначей с двумя дьяками; тут сложены: царская казна, сосуды золотые и серебряные, всякого рода ткани – полотна, парча, штоф, шелк, атлас и меха, отсюда берут этот материал на все надобности самого государя и его домашних, отсюда же берут его и на жалованье всякого чина людям. Тогда не существовало ни орденов, ни других знаков отличий, и великий государь жаловал лиц, заслуживших его ласку, платьем – дарил знатных людей шубами: бархатными, парчовыми, атласными на соболях; жаловал государь или прямо готовую шубу, или весь материал на нее. Казенному двору были подведомственны более ста человек портных и скорняков; они и были заняты тем, что шили платье на государя и его близких и для пожалований. Менее знатных людей, дворян, конюхов, сокольничьих, певчих и т. п., государь жаловал сукном, камкой, тафтой на платье, сафьяном на сапоги, соболем на шапку – все это отпускалось тоже с Казенного двора. С Казенного же двора отпускались ежегодно сукна стрельцам на кафтаны, соболя, шелковые материи и сукна донским казакам. На Казенный двор постоянно приходили священники, дьяконы, дьячки разных московских и городовых церквей за государевым жалованьем; одним оно полагалось ежегодно, другим – раз в несколько лет, третьим – как государь укажет. Больше 18 000 человек духовенства в год перебывает, бывало, на Казенном дворе!

Деньги на все это шли из приказа Большого Дворца. Там заседали боярин, дворецкий, окольничий, думный дворянин да два или три дьяка. Ведалось в этом приказе больше сорока городов. Приказ Большого Дворца собирал в этих городах подати с посадских людей, с таможен, со всяких угодий. Всего собирал этот приказ до 120 000 рублей в год.

Конюшенный приказ до XVII века ведал боярин конюший; это звание считалось тогда первым по чину и чести. При царе Федоре Ивановиче конюшим боярином был Борис Годунов. В XVII веке это звание уничтожили. Из дворцовых приказов любопытен еще приказ Панафидный, который ведал поминовение по усопшим царям и членам царского дома и раздавал милостыню за упокой их душ.

Большое значение при царе Алексее имел приказ Тайных Дел. Этот приказ вел переписку царя, ведались здесь также дела, которые особенно занимали государя: гранатное дело, соколиная охота, голуби, которые шли на корм хищных охотничьих птиц; держали этих голубей на особом голубином дворе больше 100 000 штук.

Разбойный приказ ведал уголовные дела всего Московского государства. Для гражданского суда в делах служилых людей были два судных приказа – Московский и Владимирский; для москвичей существовал особый судный приказ – Земский, ведавший также и полицейскую безопасность столицы; холопов судил и все холопье дело ведал Холопий приказ.

К каждому приказу были приписаны города, слободы, целые уезды, с которых приказ собирал подать на свое содержание. Жители приписанных к приказу городов судились в этом приказе, как и все подведомственные приказу люди. Благодаря обилию приказов и смешению в них дел по управлению и суду, создавалась большая запутанность и неопределенность. Часто люди Московского государства не знали, в какой приказ надо обратиться по тому или иному делу, так как по разным делам один и тот же город ведался в разных приказах. Неправильно взятый сбор пострадавший иногда так и не мог найти, переходя в поисках своих денег из одного приказа в другой; так, посадские люди ведались по разным сборам, а: следовательно, и по суду, в приказах Большого Дворца, Большой Казны, Большого Прихода и некоторых других. По своему внутреннему устройству и положению приказы не были однородны; одними из них управляли бояре и окольничьи, другими дьяки; одни приказы были вполне самостоятельны, другие во многом, а то и вполне зависели от приказов более важных; одни приказы имели местное значение, другие общее, центральное.

Во главе каждого отдельного большого приказа, как его начальник, стоял назначенный царем боярин, или окольничий, или думный дворянин. Начальник приказа назывался обыкновенно судьей. У судьи был товарищ – помощник, иногда не один; всю переписку, течение дел, их распределение ведал дьяк – главный секретарь приказа. Заседание приказа состояло из судьи с товарищами и дьяка; все дела они решали вместе; если судья и товарищи его были люди высших чинов, то решение приказа называлось приговором бояр такого-то приказа. Судья единолично не мог решать дел, всякое решение должно было состояться с согласия товарища и дьяка; они не могли ставить свое решение «все вместе и без единого, и единый без всех», как тогда говорили; это значит, что решение приказа только тогда имело полную силу, когда было принято единогласно: ни один без всех не мог решить дело, ни все без одного.

Собиралось присутствие приказа в особой комнате, отделенной от той, где сидели многочисленные подьячие. Комната присутствия называлась «казенной», потому что здесь обыкновенно стояла «казна» – железный сундук; в нем хранились деньги и ценности приказа. Сидели судьи за столом, покрытым красным или зеленым сукном.

Душой деятельности приказа был его дьяк. Судья и товарищи судьи были для приказа люди новые, потому что часто переменялись, дьяк же сидел прочно на своем месте и, искушенный долгим опытом, великолепно знал все делопроизводство, все тайны и ухищрения приказной практики, все законы и указы, и умел применять и толковать их во всех трудных случаях.

Значение дьяков, как первых знатоков законов и дела управления, начало складываться вместе с ростом государства. На высшие должности московские государи всегда должны были назначать людей знатных и родовитых, руководствуясь при этих назначениях только «великою породою» этих лиц.

Дьяки выбирались государем из незнатных людей – «поповичей и простого всенародства». Приставленные к службе, они только ею и дорожили и, конечно, делали дело лучше, чем являвшиеся мимолетными гостями главные начальники из знати. Обязанные высоким служебным положением личным своим заслугам и государевой милости, дьяки были преданными слугами государя и слепыми исполнителями его воли. Царь Иван Васильевич Грозный в своей борьбе с боярами, считавшими себя обязательными для государя советниками, во многом опирался на дьяков и вел дела только при их помощи. Недаром большие бояре оскорблялись таким предпочтением. «Есть у великого князя, – писал один такой оскорбленный, – новые верники, дьяки: его половиною кормят, а большую себе берут; их отцы нашим и в холопство не годились, а теперь не только землею владеют, но и головами нашими торгуют».

Ко времени царя Алексея, когда родовитое боярство много потеряло после деятельности Грозного и Смуты в своем первенствующем значении, дьяки получают большую силу и значение в государстве. Думные дворяне, окольничьи, бояре могли стоять во главе приказов, но приказ мог обойтись и без знатного судьи. В ХVII веке были приказы без бояр и окольничьих, но не было ни одного, в котором не сидел бы дьяк и часто не один, а два или три. Были приказы, в которых заседать могли только дьяки, а бояре и окольничьи не допускались вовсе. То были Панафидный приказ и приказ Тайных Дел. В этом приказе, по описанию Котошихина, сидел дьяк да подьячих с десять человек, и «ведают они и делают всякие дела царские, тайные и явные. И в тот приказ бояре и думные люди не входят и дел не ведают, и подчинен этот приказ прямо самому царю».

Всякому знатному человеку, назначенному на ту или иную высокую должность – наместником, большим воеводой, великим послом и т. п. – всегда назначался в товарищи дьяк. Дьяки сидели с воеводами, управлявшими городами и уездами Московского государства, и судили и решали все дела вместе с ними, как их товарищи. Они и назначались на службу, как товарищи знатных начальников, по указу великого государя, и знатные начальники без совета и согласия дьяков ничего не могли делать. В Астрахани один раз произошла размолвка дьяков с воеводой, и правительство осталось без всяких вестей из Астрахани на довольно долгое время, так как в Астрахани остановились все дела: что напишет воевода, то перемарает дьяк, а что дьяк напишет, того не утверждает воевода.

Дьяков с титулом думного назначали заседать в Боярскую Думу. Как люди незнатные, худородные, дьяки занимали последнее место в Думе; они стоят, когда все сидят, и лишь «улучив время» выходили посидеть в соседнюю палату; только очень изредка государь, смилостивившись над их усталостью, когда заседание Думы затягивалось, разрешал присесть и дьякам. Но, хотя и стоя, дьяки принимали деятельное участие в прениях: «мыслят» с царем и боярами, не всегда соглашаются с мнениями знатных думцев, а умеют настоять на своей мысли и провести ее вопреки сопротивлению знатных думцев.

Начинал свою деятельность будущий дьяк простым подьячим и сидел в приказе, строча бумаги; иногда от письменных занятий его отрывали и посылали гонцом в другой город или младшим приставом к иноземному послу. Исполняя такие мелкие поручения, молодой подьячий навыкал к делу, а за успешное исполнение поручений получал награду: то землицы ему дадут в поместье, то кафтан пожалует государь или шапку соболью пришлют с Казенного двора. Назначенный дьяком в какой-нибудь небольшой и малозначительный приказ, он постепенно повышался в службе, переходя во все более и более значительные приказы. Если дьяк обладал ловкостью, выдающимся умом и способностями, то дослуживался до звания думного дьяка, присутствовал на «сидении государя с бояры» и вел дела одного из важнейших приказов – Разрядного или Посольского. В промежуток службы в двух приказах, дьяка отправляли товарищем воеводы в какой-либо город или в посольство товарищем же посла, или, наконец, ему поручали описать в казенных целях какую-либо область или уезд.

Такая разнородная, многолетняя служебная деятельность в многочисленных приказах и вне их, по управлению, вырабатывала из дьяков больших знатоков правительственных порядков и строя Московского государства. Они выработали прекрасный, точный, выразительный язык своих грамот и умели писать кратко и отчетливо, излагая суть дела. При царе Алексее бежал за границу, в Швецию, подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин. Там, по поручению шведского правительства, он составил описание современной ему России. Надо было много и хорошо знать тогдашние дела, чтобы дать такое превосходное описание, какое дал Григорий Котошихин, а он еще далеко не дослужился до дьячества. Все дела, все устройство Московского государства у него как на ладонке, и он описывает все наизусть – без книг, без записей, пользуясь только своими знаниями и памятью да справляясь с тогдашним собранием русских законов – Уложением. Понятно, каким знатоком дел и нужным в правительстве лицом мог стать какой-нибудь думный дьяк, каждый из братьев Щелкаловых, например, знаменитых дельцов времени царей Ивана, Федора Ивановича и Бориса Федоровича.

Братья Щелкаловы дослужились до пышного титула «дьяков великого государя Ближния Думы», и один из них получил даже большой чин окольничего. Всех этих благ дети неважного дьяка Якова Щелкалова, Андрей и Василий, достигли только силой своего ума, своей опытностью и дипломатической ловкостью. Начал службу Андрей Щелкалов в 1550 году, когда упоминается среди «поддатней у рынд», нечто вроде слуги и товарища при пажах. В 1560 году он пристав при литовских послах, а в 1563 году уже дьяк; в 1570 году он управляет Разрядом и часто упоминается в актах тех времен, как человек, то получающий в награду землю, то покупающий деревню в том или ином уезде. В 1575 году он носит звание дьяка ближнего и управляет Посольским приказом.

В царствование царя Федора значение Щелкаловых достигло высшей степени. Голландец Масса рассказывает, что, кроме Бориса Годунова, от которого зависели все, в Москве имел важное значение думный дьяк Андрей Щелкалов, человек необыкновенно пронырливый, умный и злой. Годунов, считая его необходимым для управления страной, был очень расположен к этому дьяку, стоявшему во главе всех прочих дьяков. Во всех областях и городах ничего не делалось без ведома и желания Андрея Щелкалова. Не имея покоя ни днем ни ночью, работая как вол, он еще был недоволен тем, что у него мало работы, и желал еще больше работать. Борис Годунов не мог достаточно надивиться трудолюбию Андрея Щелкалова и говорил: «Я никогда не слыхал о таком человеке и полагаю, что весь мир был бы для него мал!»

О деятельности Щелкаловых, их силе, значении, уме, знании дела составились целые легенды. О Щелкаловых рассказывали, что они ничего и никого не боялись, делали все умно и хитро, не любили никого спрашивать и страшно «самовольничали», особенно когда составляли списки служебных назначений. В таких случаях они не стеснялись даже искажать родословные росписи, по которым эти назначения делались. Проделывали это они, дружа своим благоприятелям и родственникам. Плутни их вскрывались при разборе местнических дел, но на судьбу Щелкаловых это не влияло, и наказания за грамоты, «выданные не по делу», т. е. ложные, они не несли – должно быть, этих умных и пронырливых знатоков приказного дела неким было заменить. «Сами они, – говорит историк дьячества, – сменили Ивана Висковатова, но долго не появлялся новый Висковатый, который мог бы занять их место в Посольском приказе». За широкой спиной Андрея Щелкалова «самовольничали» и его подчиненные: «в приказах что хотели, то и делали» и «воеводы, Щелкаловых для (т. е. ради), и слова им молвить не смели».

Приказы были наполнены подьячими. В Разрядном приказе, кроме дьяков, в 1676 году считалось 109 человек подьячих. Подьячие размещались в комнатах приказа, расположенных перед казенкой. Каждый приказ делился на «столы», ведавшие отдельные части дела. Разрядный приказ в 1666 году делился на три стола, между которыми были распределены различные уезды, управлявшиеся Разрядом, разные судебные и другие дела, ведавшиеся в этом приказе. Столы эти назывались: Московский, Новгородский и Приказный. Каждый стол, в свою очередь, разделялся на несколько отделений, по которым дела вели особые подьячие; эти отделения, или доли «стола», назывались «повытьями», от слова «выть», что и значит доля.

Подьячие наполняли не только приказы, но и городовые съезжие избы – канцелярии воевод. Подьячие получали жалованье землей и деньгами. Денежное жалованье им было не велико: первый подьячий Посольского приказа, т. е. человек, стоявший уже около дьячества, получал жалованья всего 935 рублей на наши деньги, оклады же низших подьячих равнялись иногда всего семнадцати рублям в год на наш счет.

Подьячие были не все равны; они делились на младших – это только что поступившие на службу; подьячие средней статьи – это опытные, искусившиеся в деле люди; наконец, старые подьячие – движущая сила всего приказа, знатоки законов и указов, большие мастера подгонять статьи закона под дело или дело втискивать в статьи закона. Эти старые подьячие – начальство для мелкого приказного люда и учителя младших на поприще приказного дела. Сидели эти старые подьячие обыкновенно во главе стола, и вся работа подчиненных им средних и меньших подьячих проходила через их руки и направлялась их умом и знанием. Особенно заслуженные старые подьячие получали в отличие звание «подьячего со справою», т. е. управляющего над другими подьячими; выше подьячих со справою стояли «подьячие с приписью»; это очень большой чин: в небольших городах подьячие с приписью состояли всегда в должности воеводских товарищей; подьячий с приписью подписывал, «скреплял» все бумаги – отсюда и его название «с приписью».

Эти высшие подьяческие чины назначались обыкновенно из Москвы; старых подьячих уездных брали в московские приказы, и в свой город из Москвы они если возвращались, то всегда со званием подьячего со справою или подьячего с приписью, а то и дьяка, если подьячему очень повезло по службе.

Количество подьячих в провинциальных избах было не велико; в больших городах оно редко достигало 23–30 человек, а в мелких городах все казенное письмо лежало иногда на одном-двух подьячих. При стремлении правительства забирать старых подьячих в Москву на местах ощущался иногда недостаток пишущей братии, и воеводы слали тогда в Москву жалобы, что вот-де письменного дела в городе много, разные памяти да отписки, да наказы, а писать некому, молодые же подьячие «писать не умеют», т. е. не знают всех тонкостей приказного делопроизводства, не умеют, сказали бы теперь, составить бумагу по форме.

Сделаться подьячим было довольно-таки трудно в том смысле, что одного собственного желания было для этого мало, требовалось еще согласие воеводы в уезде, а в Москве согласие судьи; для уезда требовался еще «выбор» и «заручная запись» со стороны «градских и уездных людей». Обыкновенно кандидат в уездные подьячие подавал челобитную в Москву в Разряд, сюда же присылали свою заручную челобитную и горожане, с просьбой утвердить этого человека подьячим. Для горожан и уездных людей чрезвычайно важно, чтобы подьячие съезжей избы, или губной, или земской, или при таможне, были из своих, местных жителей. Ведь эти учреждения охватывали всю жизнь тогдашнего обывателя; здесь был весь суд и расправа, здесь собирали подати, все под руководством чужого, приезжего из Москвы человека, особенно в XVII веке. Очень важно было, чтобы делец и законник при воеводе, писавший все грамоты, ведший все сношение с Москвой, был из своих и мирволил, так сказать, своим, а не воеводе. Свой человек удобен и еще в одном отношении: у своего совести не станет «брать таких налог и взятков», какие не постеснится взимать с обывателей чужой.

Вопрос о выборе подьячих был настолько важен, что часто возникали случаи борьбы между двумя и более партиями, из которых каждая хотела провести своего кандидата. Обыкновенно горячая борьба по этому поводу возникала у горожан с уездными людьми.

В Москве утверждали в должности обыкновенно того кандидата, за которого было больше рукоприкладств, а в спорах воевод с градскими людьми относительно кандидатов в подьячие почти всегда в Москве одерживал верх кандидат от населения. Вновь определенных подьячих воевода приводил к присяге и брал с них крестоцеловальную запись. В этой записи новый подьячий обещался перед крестом и Евангелием «государю своему царю… и его царского величества сыну… служити и добра хотети, и дела всякие делати и судити вправду, по дружбе никому ни в чем не норовити, а по недружбе ни в чем не мстити, и государские казны всякие беречи, и ничем государским не корыстоваться, и пожитку себе государскою казною не учинити, и ни с кем государскою казною не ссужатися, и посулов и поминков ни у кого ни от чего не имать, и дел государевых тайных всяких никому не проносити и не сказывати, и во всем государю своему и детям его служити и добра хотети вправду по сему крестному целованию…».

В приказе новый подьячий поступал под начало старого и должен был навыкать делу, приглядываясь и присматриваясь и изредка только перебеляя ту или иную бумагу, которую даст ему для этого старый; попутно он подливает чернила, учится их делать, чинит перья, бегает в ряды за бумагой и воском, исполняет самые различные поручения, которые ему дадут старшие. До Уложения в приказах не велось никакой записи или реестра поступающих дел. Уложение предписало это делать, и тогда стали заносить все поступающие дела в особые книги; делали это тоже младшие подьячие. Дела в приказах докладывались судьям целиком, дело подьячих было составить к каждому докладу, под руководством старых опытных дельцов, особую «расписку» к делу, излагающую суть его, с прибавкой к ней подходящих статей законов и указов. Решение судей писалось на самом деле или на записке при нем. Скрепляли и помечали дела дьяки обыкновенно небрежным размашистым почерком по склейке на обороте листов столбца.

В каждом приказе, кроме подьячих, получавших жалованье, – верстанных, как тогда говорили, или штатных, сказали бы мы, – было еще немало служивших без жалованья, неверстанных, сверхштатных, которые тоже разделялись на старых, средних и молодых, и ждали своей очереди, когда их поверстают за отличие окладом.

Существование неверстанных подьячих, служивших без жалованья, и малые размеры штатного жалованья показывают, что в приказе можно было жить сыто на одну только «писчую деньгу», т. е. на те пошлины, которые взимались в приказе с просителей за разные справки, за составление бумаг и т. п. Эти пошлины давали, вероятно, изрядный доход, который и делился между всеми дьяками и подьячими приказа.

Кроме этих законных доходов, приказные люди тех времен имели большой прибыток от всяких «посулов» и «поминок», т. е. взяток и подарков. Котошихин, сам бывший подьячий, рассказывает, что хотя «дьяки и подьячие дают крестное целование с жестоким проклинательством, чтобы им посулов не имати и дела делати вправду по царскому указу и по Уложению, но ни во что их есть вера и заклинательство: наказания не страшатся, от прелести очей своих и мысли отвести не могут, и руки свои ко взятию скоро допущают, хотя не сами собой, однако по задней лестнице чрез жену или дочерь, или через сына и брата, и человека, и не ставят того себе во взятые посулы, будто и не ведают…».

Обычай брать и давать посулы вырос из старинного взгляда на службу, как на кормление. Удельные князья, давая кому-либо в управление город или волость или назначая человека судьей, жалованья ему не давали, а предоставляли кормиться от службы, со всего того, что им будут приносить за суд и расправу нуждающиеся в том и другом обыватели.

Старинный русский человек даже в царский дворец шел всегда с каким-либо даром государю или его детям. Такой дар мог быть и не ценным – царю преподносили иногда ученого снегиря, говорящего скворца, белую ворону, царевичу – игрушечную сабельку и т. п. В приказ в почесть дьяку можно было принести породистого арзамасского гуся, отменных моченых яблок, меду липового, да мало ли еще чего; все, что было само по себе хорошо, то по-хорошему дарилось, по-хорошему и принималось.

Но, конечно, этот обычай создавал скользкую почву, стоя на которой и дьяк с подьячими и просители легко, слишком легко теряли равновесие. Ведь дар подносился просителем начальству, в котором проситель так или иначе нуждался. Отсюда у начальства легко возникало желание получить дар посущественнее, а у просителя складывалось стремление этот дар увеличить, чтобы хоть с убытком, да приобресть заручку в важном деле.

При плохой обеспеченности жалованьем тогдашних подьячих, дары, кормленье от дел, приобретали очень важное значение для их хозяйств.

Подьячий старался набрать себе кормов как можно больше, а нуждающийся в чиновнике обыватель платил ему с расчетом, что, чем больше он даст «поминок», тем скорее и лучше «попомнит» и решит его дело или двинет вперед ублаготворенный чиновник.

В московское время даже закон мало различал, где находится граница между допустимыми и недопустимыми поборами чиновников с обывателей.

До нас дошло много просьб подьячих тех времен на имя государя, в которых челобитчики-подьячие просят прибавки жалованья, объясняя свою просьбу тем, что в их «столе» нет «корыстовых дел», нет челобитчиков: ведаются в этом «столе» только дела государевы, т. е. казенные.

Понятно, что при таких условиях богато разрастались злоупотребления, притеснения и вымогательства приказными от просителей поминок, создавалось взяточничество «с налогою и вымогательством». Это значит, что приказные не только сами назначали размеры взятки, но и вымогали с просителя эту сумму, волоча дело, задерживая справки и т. п. Обыватель терпел; чем больше он терпел, тем больше росли вымогательства, и только когда обывателям становилось совсем невтерпеж от обид и насилий со стороны приказных, обыватели составляли слезное моление в Москву самому царю, чтобы избавил он сирот своих от таких-то и таких-то подьячих и прислал новых, причем указывали обыкновенно, сколько подьячих в их земскую избу нужно и кого бы из своих они хотели в этой должности иметь. Такие подьячие по выбору от населения, попав на место, становились людьми казенными, чиновниками, но, связанные многочисленными нитями родства, знакомства, денежных и хозяйственных отношений с местными жителями, являлись в приказе своего рода гарантией для местных жителей, что интересы их не очень будут попраны приезжим чиновником.

Иностранцы-современники единогласно свидетельствуют, что в московских приказах за деньги можно было добиться всего.

В 1627 году жители города Устюга, измучившись от злоупотребления подьячих своей съезжей избы, жаловались государю и писали так:

«Сидят в Устюге в съезжей избе пять человек подьячих: одни из них взяты из посадских тяглых людей, другие, приехавшие в Устюг, купили себе тяглые посадские дворы. У этих подьячих по молодому подьячему, а сами они разбогатели сильно: в волостях за ними деревни лучшие, податей со своих городских дворов они не платят, с деревень подати платят вполовину и многие подати за них платят посадские люди миром; да они же ездят, переменяясь, в волости по государевым делам, и по волостям берут себе почести великие, кормы, вина, пива; берут с нас при сборе государевых податей лишние деньги, а в роспись эти лишки не ставят, да они же берут с нас жалованье по двадцати рублей на человека (по 400 наших рублей). Вели, государь, дать из Москвы на Устюг троих молодых подьячих, или вели выбрать на Устюге подьячих миром, а тех старых подьячих вели переменить: можно быть в Съезжей избе на Устюге троим подьячим; прежде было трое и без найму, из одного доходу. Смилуйся, государь, пожалуй». Царь Михаил Федорович приказал исполнить просьбу устюжан, и после следствия подьячих отставили.

Не ко всякому дьяку и подьячему можно было просто подойти с подношением, а надо было выждать да вызнать, что и как любит подьячий. Человек немалого чина, стольник Колонтаев, нуждаясь по своим делам в дьяке и посылая ему «поминки», так наказывал своему слуге: «Сходить бы тебе к Петру Ильичу, и если Петр Ильич скажет, то идти тебе к дьяку Василию Сычину; пришедши к дьяку, в хоромы не входи: прежде разведай, весел ли дьяк, и тогда войди, побей челом крепко и грамотку отдай. Примет дьяк грамотку прилежно, то дай ему три рубля (т. е. по-нашему около 70 рублей), да обещай еще, а кур, пива, ветчины самому дьяку не отдавай, а стряпухе. За Прошкиным делом сходи к подьячему Степке Ремезову и попроси его, чтобы сделал, а к Кирилле Семенычу не ходи: тот проклятый Степка все себе в лапы забрал; от моего имени Степку не проси: я его, подлого, чествовать не хочу; понеси ему три алтына денег, рыбы сушеной, да вина, он, Степка, жадущая рожа и пьяная…»

Кроме приказных дьяков и подьячих, сидевших по приказам в Москве и городах и делавших дело государево, в Древней Руси были еще подьячие, которые на государственной службе не состояли, платили все подати, но кормились пером. Это были так называвшиеся тогда «площадные подьячие». Их должность была сходной с должностью наших нотариусов. Они писали различные купчие, духовные, прошения, челобитные, – словом, все те бумаги, которые приходилось старинному русскому человеку представлять в приказ, чтобы начать там дело. Не состоя на казенной службе, площадные подьячие все же могли исполнять свое дело только с разрешения властей, и тогда всякая бумага, писанная площадным подьячим и им подписанная, имела характер любого нашего акта, заключенного и засвидетельствованного у нотариуса. Площадными эти подьячие назывались потому, что располагались обыкновенно со своим письменным материалом на площади возле приказов. Зимой они сидели в особой избе, «писчей избушке», а летом прямо на площади и здесь строчили по просьбе всякого нуждающегося в бумаги разные купчие, просьбы и прошения.

Площадные подьячие работали артелью, ручаясь друг за друга; во главе каждой артели стоял выбранный ею староста, который должен был смотреть, чтобы всякие акты и посторонние письма площадные подьячие писали с его ведома, помечали имена в бумагах правильно, писали при свидетелях и чтобы «воровски» не писали ничего заочно, без заказчика и его свидетелей. Когда такой подьячий попадался в неправильных действиях, то староста докладывал о нем в приказ, и тогда «вороватого» подьячего «отставляли от площади».

В Москве на Ивановской площади перед приказами состояло в XVII веке одних штатных площадных подьячих 24 человека, а число нештатных, из людей, которых пускали на время «покормиться» пером, было очень различно в разное время и всегда велико.

Письменная работа подьячих в приказах и на площади начиналась рано утром, прерывалась на обыденное время, а потом длилась до ночи снова.

Государевы указы устанавливали неоднократно, чтобы судьи и дьяки в приказ приезжали поранее, а выходили из приказа попозже. Вообще требовалось, чтобы они сидели в приказах не менее 12 часов в сутки: с 6 часов утра до обеда и часов с двух пополудни до девятого часа вечера.

В присутственных комнатах приказа не очень приглядно: темно, душно, стоит чад от сальных свечей в «шенданах», т. е. шандалах, железных подсвечниках; обычные тогда узкие, в три доски, столы приказа завалены бумагами и всяким нужным для письма материалом: тут и чернила в глиняных чернильницах, клей в горшках для склеивания полос бумаги, киноварь – красная краска или чернила для того, чтобы вырисовывать заглавные буквы на бумагах, сургуч в палках, воск, печатный штемпель, гусиные перья, ножи для чинки перьев. Все это в хаосе и беспорядке на умазанном чернилами и киноварью, закапанном сургучом и воском столб. На закопченых стенах видны образцы красивого письма, на полках свитки бумаги, разные грамоты и указы, которыми приказу приходится руководствоваться в своей деятельности. Образ в красном углу довершает обстановку.

Сидят приказные люди на лавках, тесно один к другому; благодаря тесноте, выработали они себе даже особую манеру писать – стола не надо подьячему, если нет места на столе, приткнется он где-нибудь на скамейке, у печки, на подоконнике, положит ногу на ногу, сверх – полосу бумаги, заткнет запасное перо за ухо, другое в руках, медная чернильница висит на шнурке через шею на груди, и вот, проворно макая гусиное перо, строчит такой делец какую-нибудь отпускную, приправочную или иную грамоту.

Писали в старину в присутственных местах очень много, московские подьячие были завалены работой, которую не успевали сделать в присутственное время и должны были работать не только по праздникам, но и по ночам.

Начальники приказов строго взыскивали со своих подчиненных всякую неисправность. Проработает, бывало, иной подьячий, не разгибая спины, целый день, засидится ночью и, не выдержав давления бумажной горы, уйдет домой, не кончив дела. Сведает о том дьяк, призовет к себе в «казенку» на другой день неисправного чиновника и начнет ему «выговаривать», да еще иной раз и побьет собственноручно, а то велит побить виноватого батогами перед приказом на посмех всем прохожим, в стыд и поношение самому виноватому. Этим наказание не ограничится: за прогул присудит дьяк виноватому просидеть ночь в приказе за делом, а чтобы он не убежал, велит сторожам привязать подьячего к скамейке и смотреть за ним, чтобы он дело делал, а не спал, растянувшись на столе, подложив под голову груду бумаги.

Бумаги на письмо в московских приказах изводилось столько, что англичане смеясь рассчитали, как с избытком хватило бы годового расхода ее на то, чтобы укрыть всю землю Московского государства. Но, помимо смехотворных преувеличений, надо признаться, что деятельность старинных московских подьячих была изумительно щедра на трату бумаги и чернил. Как ни горели тогдашние деревянные русские города, когда огонь в несколько часов не оставлял от застроенных улиц и площадей ни кола ни двора, до наших дней все же сохранились необозримые груды письменного материала от тех времен. Сколько его, кроме огня, истребила сырость, сколько его погибло от небрежного устройства тогдашних архивов, и все-таки его осталось еще много-много… Почти сто лет целые учреждения заняты разбором этих остатков старины, и все еще нельзя сказать, чтобы исследователи проникли всюду глубоко в груды этих свитков, тетрадей и книг.

Писали тогда на длинных полосах бумаги, «столбцах», с одной стороны, приклеивая одну к другой. По скрепам, на оборотной чистой стороне, дьяк «метил» дело своим небрежным почерком – ему нечего было стараться писать хорошо, он слишком важная персона: кому нужно, те разберут, что он нацарапал. Вот с подьячего, с того спрашивался четкий, хороший почерк и уменье писать грамотно. Храни бог, если подьячий сделает важную описку, особенно в титуле государя: напишет, например, вместо великий государь, только «великий», а слово «государь» нечаянно пропустит, – велит дьяк бить такого невнимательного работника перед приказом батогами нещадно.

Исписанные и склеенные полосы свертывались в трубку и составляли иногда колесо очень солидных размеров. Если размотать иное большое дело, то получится лента в несколько десятков аршин: есть столбцы в 75 и 100 аршин, а Уложение царя Алексея, писанное на столбцах, достигло 350 аршин; чтобы смотать вновь такой столбец в сотню аршин, требуется часа два времени бесполезного и скучного труда. Петр Великий особым указом в 1702 году запретил писать столбцами и тем положил конец этому неудобному способу писания.

Хранились исписанные столбцы в ящиках, которые помещались с пометками на них в особой комнате нижнего этажа приказа.

Так как почти каждый приказ был и судом, а съезжие избы в городах, кроме того, и полицейскими учреждениями, то в подвале приказа или во дворе его находилась тюрьма, где сидели колодники. Время от времени колодников «вынимали» из тюрьмы и сажали перед приказом, чтобы сердобольные прохожие подавали им милостыню. На эти подаяния тюрьма питалась.

Перед некоторыми приказами были врыты в землю невысокие столбы. К этим столбам каждое утро привязывали тех, кто имел несчастье попасть на правёж. Это были неоплатные должники, которых привязывали здесь и били по ногам тонкими палками или прутами, пока они не заплатят долга сами или кто из родни их, сжалившись, не заплатить за них. Из окна «казенки» присматривал за битьем дьяк. Не смотреть нельзя: подкупит наказываемый сторожа, тот и положит ему в сапог крепкий лубок и бьет по нему, – от такого правёжника, конечно, выплаты долго не дождешься…

Главнейшие пособия: Н.П. Лихачев «Разрядные дьяки XVI в.»; В.О. Ключевский «Боярская Дума Древней Руси»; С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. XIII; П. Иванов «Систематическое обозрение поместных прав и обязанностей, в России существовавших»; С.Ф. Платонов «Статьи по русской истории»; С. Шумаков «К истории московских приказов».

В Киевской Руси одной из обязанностей князя было «судити людем в правду», «по праву», «по старине и пошлине». В пользу князя, как верховного судьи, шли различные судебные пени и штрафы. Таким образом суд был для князя доходной статьей.

Князь судил виновных и разбирал споры сам или чрез своих тиунов. Судебные дела решало также и вече. По делам духовным, т. е. касавшимся церкви или людей, принадлежавших к церкви, судьями были митрополит и епископы.

Судили по обычаю, как повелось от дедов, или, если возникал новый небывалый случай, судьи ждали указаний от князя или веча. Раз данное такое указание продолжало служить руководством и дальше, если возникал опять такой же случай. Судебные обычаи частью передавались по памяти, частью были записаны. Такой записью древних судебных обычаев были, например, Русская Правда, Псковская Судная грамота, составленная в XIV веке, Новгородская Судная грамота 1475 года; древние судебные обычаи записаны также в договоре смоленского князя Мстислава с Ригой, Готландом и немецкими городами, заключенном в 1229 году. Много судебных обычаев записано в других грамотах, купчих, рядных и уставных, дошедших до нас от XIII и XIV веков. Законы церковные собраны в «Уставе Владимира Св. о церковных судах», в «Уставе Ярослава Мудрого о церковных судах», в «Уставе великого князя Всеволода о церковных судах и о мерилах торговых» и в других памятниках.

Но обычаи суда в разных местах были не одинаковы, судьи, особенно недобросовестные, могли толковать обычаи, как хотели, так что возникало много вражды и неудовольствия.

С XIII века в северо-восточной Руси начинает устанавливаться порядок и строй жизни, которые определяются выражением «удельный». Эта удельная Русь распадалась на множество больших и малых княжений, живших каждое своей обособленной жизнью. Во главе каждого княжения стоял удельный князь-собственник всей земли своего княжения. Он правил этой землей через своих наместников и волостелей; эти наместники и волостели князя были и судьями для жителей тех волостей, которыми управляли; как за управление, так и за суд они получали корм с населения в виде различных судебных пеней и штрафов; волостели и наместники судили свободное волостное и посадское население, сидевшее на землях «черных».

Но в удельном княжестве были еще земли дворцовые, были «пути» – отдельные доходные статьи князя, к которым приписывали земли и людей в различных местах княжества; этими «путями» управляли «бояре путные» и «путники», иногда лица, лично зависимые от князя, его собственные холопы, взысканные за верность милостью князя; «путные бояре» и «путники» были и судьями над людьми, приписанными к их путям. В удельных княжествах были затем вотчины богатых бояр и монастырей, на землях этих вотчин проживало немало народа, арендовавшего землю у этих владельцев, или зависевших от них по долгу, найму, закладников и т. п. Судьями над этими людьми являлись вотчинники – боярин, монастырь. В жалованных грамотах, которые князья давали вотчинникам, подтверждая их права на владение, обыкновенно оговаривалось и право суда вотчинников в пределах их вотчин: «а ведает свои люди сам (боярин или игумен) или кому прикажет, а кому будет чего искать (на боярине или игумене) ино их сужу яз сам князь великий, или мой боярин введенный».

Таким образом в удельное время прямая судебная власть князя действовала не во всей земле его княжения и не над всем населением; рядом с судом князя, в равном с ним положении, был суд владельческий – бояр и монастырских игуменов в их владениях; даже княжеские «наместники» и «волостели» судили не от имени князя, а от своего и получаемый от суда доход сдавали не в княжескую казну, а брали себе, как «корм», т. е. как свой личный доход. Наместники и волостели не имели права вмешиваться в суд вотчинников. Когда возникали дела, затрагивавшие лиц, тянувших по суду к разным судьям, когда, например, истец должен был судиться у наместника, a ответчик, живший на монастырской земле, знал только суд своего игумена, то назначался «сместный суд»; наместник князя и посланный игуменом старец съезжались в таком случае «на рубеже» соседящих областей, людьми которых значились истец и ответчик, и совместно, т. е. сообща разбирали такое дело; всеми судными доходами местные судьи делились поровну, и виновный платил, что с него причиталось, на обе стороны. Если такие «вобчие» судьи не могли даже после долгой «при», т. е. судебного спора, прийти к единогласному решению, то они обращались к третейскому суду, «заряжали себе третьего», которому и отдавали на окончательное решение спорное дело; таким третейским судьей мог быть какой-либо князь, игумен, боярин, «кого себе излюбят» сместные судьи, не «доспевшие» согласно приговора.

О томе, что в подобном случае следовало бы обратиться к князю, как решительному судье, не слыхать в тогдашней жизни. Государственного суда, как мы его понимаем, в удельное время не существует, потому что не существует еще и государства; удельное княжество прежде всего вотчинное владение, хозяйство каждого данного князя, и суд в этом княжестве-вотчине – одна из многих доходных статей князя-хозяина и теснейшим образом связан с управлением: управитель и судья всегда совмещаются в одном лице, и судебная деятельность является одной из сторон деятельности по управлению. А так как управление имело своей задачей собрать больше прибытка, то и суд действовал в удельное время больше всего как доходная статья. С этой точки зрения суд в удельные времена стремится, налагая наказание на виновного, наказать его так, чтобы судье было прибыточно, а не убыточно; убыточны были такие наказания, как ссылка, смертная казнь, а прибыточны – пеня и штраф.

Поэтому суд удельных времен тщательно бережет еще от времен Русской Правды доставшееся ему воззрение на преступление, как на хозяйственный ущерб, который преступник должен возместить, заплатив штраф и пеню; в удельное время исчезает, напр., из обычая такое наказание, как «поток и разграбление», которое по Русской Правде назначалось за конокрадство и состояло в том, что виновного изгоняли, может быть, даже казнили смертью, а имущество его разбирали по рукам; в удельное время поток и разграбление понимают так, что виновного отдают в холопство, т. е. рабство, а именье его «отписывают», т. е. конфискуют, отбирают в казну государя.

Когда все судебные штрафы и взыскания поступали в пользу судьи, составляли его «корм», то судья, являвшийся к тому же всегда и управителем, был особенно заинтересован в том, чтобы к нему поступало на суд возможно больше всякого рода тяжебных дел и преступлений: ведь это все только увеличивало его «корм»; судьи удельных времен явно ведут дело так, чтобы набрать себе побольше прибытка, а поступающие к ним дела затягивают, чтобы иметь побольше корма с тяжущихся и подсудимых. Тогда и наступили времена, о которых пишет псковской летописец XV века, характеризуя судей своего времени: «У наместников и у их тиунов и у дьяков великого князя правда их, крестное целование, взлетала на небо, а кривда в них нача ходити, и нача быти многая злая в них». Тогда создалось народное сказание о Шемякином суде, суд стал страшен, разорителен, потому что в основу его легло не восстановление попранной злой волей правды, а выгоды судьи.

Московское государство возникло из удельного княжества, создавалось постепенно, по мере того как Москва вбирала в свои пределы и под высокую руку московского государя удельные княжества. Этот рост Москвы был, однако, ростом удельного княжества, т. е. удельные порядки продолжали существовать на всей территории, какая составила землю Московского государства, и московский великий государь, царь и самодержец вырастал в это свое значение, оставаясь во многом по характеру своей власти удельным государем. Поскольку новое государство в своем устройстве оставалось удельным княжеством, постольку в нем жили и продолжали действовать начала, создавшиеся в удельное время, только теперь они действуют на более обширной территории.

Но когда защита и охрана всей великорусской страны легли на московского государя, то стало необходимым позаботиться, чтобы суд во всех частях страны был устроен одинаково и как можно меньше зависел от самоволен судей.

Старые и новые течения в практике суда московских времен мешались самым причудливым образом; установить, когда именно суд нового характера сменил прежние удельные порядки, невозможно; при таких условиях государственный характер обновляемого суда в значительной мере являлся невыдержанным и выступал далеко не всегда явственно. Новое содержание было скрыто под старыми формами. Но то новое, что неизбежно несло с собой это превращение удельного княжества в государство, не могло не отражаться на устройстве суда. Самое важное в этом новом было то, что устанавливалась известная обязательная зависимость между «всякими судиями» и центральной властью.

Ради всего этого при Иване III, в 1497 году, было издано письменное собрание законов и установлен порядок суда. Это собрание законов получило название Судебника.

При внуке Ивана III, царе Иване Васильевиче Грозном, Судебник был пересмотрен (в 1550 г.), дополнен новыми статьями, и приказано было руководствоваться впредь при суде им.

В устройстве суда оба Судебника имели много общего. Судьями и в том и в другом являются управители городов и волостей, как было и в удельные времена. По Судебнику Ивана III судили наместники и волостели, по Судебнику Ивана IV стали судить те, кто заменил прежних наместников и волостелей, т. е. воеводы в пограничных городах, земские и губные старосты там, где жители получили право выбирать их себя. Оба Судебника много заботятся, чтобы сделать суд возможно справедливым и нелицеприятным. Судебник Ивана III предписывает присутствовать на суде волостелей и наместников избранным к тому населением «лучшим людям». Судебник царя Ивана Грозного указывает, чтобы «лучшие люди» не только присутствовали при суде, но и чтобы скрепляли своими подписями судный список, т. е. подробную запись всего дела. Точную копию судного списка – «противень» – судья должен был вручить старосте, и она хранилась у него. Судебник Ивана Грозного назначает наказания судьям за неправильный суд и за лицеприятие. Если узнается, что судья или дьяк взяли взятку и обвинили несправедливо, то с них приказывалось взыскать весь иск, сколько он стоил, все пошлины втрое и, сверх того, взять штраф, какой государь укажет. Если дьяк, т. е. главный писарь суда, без ведома судьи, взявши взятку, составит судный список или запишет дело не так, как было на суде, то с него приказывалось взыскать половину того, что следовало бы с виновного судьи, и сверх того посадить в тюрьму; если подьячие, т. е. младшие писаря, без ведома судьи или дьяка запишут что-либо не так, взявши взятку, то их били за это кнутом.

Почти целых сто лет, с 1550 по 1649 год, судился московский народ по Судебнику Грозного царя. В случаях исключительных, когда Судебник не давал решения, руководствовались царскими указами. Указов накопилось скоро так много, что трудно стало разбираться в их море, к тому же они часто противоречили один другому, а затем многие положения Судебников устарели и оказались не в соответствии с новыми житейскими отношениями, менявшимися и осложнявшимися в трудном и сложном процессе превращения удельных порядков в государственные, который переживал русский народ во второй половине и конце XVI века и в первой половине XVII века. При царе Алексее Михайловиче было составлено в 1649 году новое собрание законов, названное «Книга Уложенная» или просто – «Уложение».

Уложение по своему содержанию много обширнее и значительнее Судебников, так как охватывает все стороны тогдашнего действующего права и излагает законодательный материал, если не совсем стройно, то все же в достаточно систематизированном виде. Уложение разбито на 25 глав, заключающих в себе 967 статей, в которых изложены основные положения права государственного, уголовного и гражданского судопроизводства и судоустройства, как все это было выработано жизнью Московского государства; затем в Уложении содержится ряд постановлений о стрельцах, казаках, корчмах, дается определенное положение прав и обязанностей отдельных сословных групп, и наконец особенно выделены вопросы, важные для того времени, – «о денежных мастерах, которые учнут делати воровские деньги», о подделывателях печатей и др. Уложение – не только практическое руководство для судьи и управителя, излагающее способы и порядок восстановления нарушенного права, но оно пытается изложить самые основы права и гораздо полнее Судебников охватывает область законодательства. Задачей Уложения являлось дать такой законодательный сборник, по которому «всяких чинов людям от большого до меньшого чину суд и расправа была во всяких делах всем ровна», т. е. чтобы суд и расправа были для всех одинаковы, чтобы и боярина и простого человека судили одним и тем же судом в правду, «не стыдяся лица сильных и избавляя обидимого от руки неправедного». Уложение признает только государственный суд и решительно порывает с унаследованным от удельных времен порядком передачи суда в пользование и корм отдельным лицам и избавления «по грамоте» от общего порядка суда различных лиц и учреждений. Дополнением к Уложению были так называемые «Новоуказные статьи», «Устав о татебных, разбойных и убийственных делах», изданный в 1669 году, закон «о поместьях и вотчинах» 1676 года и некоторые другие узаконения.

Таковы были собрания законов Московского государства, по которым судился московский люд XV–XVII веков.

Как в удельное время суд принадлежал удельному князю, так и в Московском государстве XV и первой половины XVI века он принадлежит царю, великому государю. К нему обращались с жалобами на несправедливость судей, он только мог отменять приговоры, постановлять новые, назначать самих судей и сменять их. От государя право судить, т. е. разбирать споры и наказывать преступления, имели его наместники и волостели. Наместники и волостели «кормились» судом; в их пользу, как жалованье за службу по управлению, шла половина всех штрафов и денежных пеней по суду.

Наместники и волостели московского государя XV и первой половины XVI века были, следовательно, так же заинтересованы в суде, как и судьи удельных времен; они так же кормились от суда и так же стремились к тому, чтобы у них судебных дел было больше. Так как в старину суд начинал действовать только тогда, когда к нему обращались тяжущиеся и потерпевшие, то множество дел и преступлений ускользали от суда наместников и волостелей. Народ, не видя правды в суде, предпочитал решать все недоразумения в своей среде полюбовно, мириться «не ставя судей», «не тягався перед судьей», «положа по любви», «не ходя в суд». Наместники и волостели жаловались великому государю, что люди «под суд им не даются», и заботливо стали тянуть к своему суду «прибытия своего для» всякие случаи столкновений и недоразумений среди подвластного им населения. «Учинится бой в пиру», подравшиеся помирятся, но об этом узнает волостель и требует с помирившихся «гривну»; подбросят кому-нибудь на двор чужую вещь или «найдут что во дворе или пустой хоромине», и наместник, «сведав о том», объявляет домохозяина вором и требует с него штраф; найдут мертвое тело человека, погибшего «напрасной», т. е. случайной смертью, наместник подозревает убийство, хватает тех, кто ему кажется виновными, держит их у себя «в погребе», «в железах», чтобы не упустить штрафа за душегубство; кончат мировой сделкой обыватели какое-нибудь имущественное недоразумение, наместник не признает такого «самосуда» и соглашается признать помирившимися стороны, если внесут ему 2 или 4 рубля. Для установления таких «корыстных» случаев наместник держит при себе особых слуг, «доводчиков», которые разъезжают по всей подчиненной ему волости и смотрят, как бы не «изубыточился» корм их господина; в больших селениях то постоянно, то временно наместник держит своих тиунов, которые и судят от его имени; эти тиуны и доводчики бывали из холопов наместника; доводчики и тиуны кормились на счет населения и разъезжали на обывательских лошадях; это была тяжелая повинность для населения, потому что тиуны и доводчики старались не только о «корме» своего господина, но и себя не забывали; поездки эти сопровождались всевозможными вымогательствами; доводчик, отправляясь в объезд, брал обыкновенно лишнюю подводу, чтобы было на чем увезти свою личную добычу. Потом, когда происходила отмена наместничьего суда, было запрещено «доводчику ездити по стану» с особой слугой и особой своей подводой «своего для прибытка» и было предписано, «где доводчик ночует, тут ему не обедати, а где обедает, тут ему не ночевать»; тяжко, следовательно, приходились населению эти ночевки и обиды, если понадобилось в законе сделать о них такую оговорку.

Тиуны судили дела на месте и докладывали их наместнику только в исключительных случаях, когда сами хотели; также и наместники докладывали судебные дела великому государю в Москву, когда этого хотели сами. Но потом государство стало требовать от наместников «обязательного» доклада. Установился также обычай, что недовольные судом наместничьих тиунов могли жаловаться наместнику, а на суд наместника жаловались царю. Царь или сам разбирал эти случаи, или присылал своего боярина разобрать дело и поставить свой приговор. Еще великий князь Василий Димитриевич установил в 1397 году, как общее правило, право населения «бить челом» ему на злоупотребления кормленщиков – «а над кем учинят (наместники) продажу, а ударят ми на них челом, и мне князю великому вельти наместнику стати перед собою на срок». Тогда же сокращается в значительной степени суд вотчинников над живущими в их вотчинах людьми. Таким образом по мере роста государства устанавливалась известная последовательность суда, то, что мы называем судебными инстанциями; затем государство указывает, что верховным источником суда является правительственная власть, а следовательно, суд не должен быть чьей-либо доходной статьей, не может делиться, отчуждаться, отдаваться в кормление и на откуп, становится государственным учреждением и общественной должностью.

Наместники, волостели и бояре судили не единолично. Так как они «кормились» судом – штрафами, пенями и судебными пошлинами, то можно было ждать, что будет немало злоупотреблений с их стороны ради желания получить возможно больше пеней и пошлин. Чтобы оградить народ от таких случаев, по Судебнику было установлено, что ни наместник, ни волостель и никакой другой судья без старосты города и лучших, избранных к тому населением города и уезда людей судить не может.

Во многих областях были совсем уничтожены наместники и волостели. «Жаловали мы прежде бояр своих и князей и детей боярских, – писал в 1555 г. царь Иван Грозный в одной грамоте, – города и волости давали им в кормленье, но нам от всех жителей были челобитья великие и докука беспрестанная, что наместники наши и волостели и их люди преступают указы наши и причиняют зло и убытки жителям; а от наместников и волостелей были нам челобитья великие и докука беспрестанная, что посадские и волостные люди под суд им не даются, кормов не дают и бьют их; во всем этом были меж людьми и наместниками поклепы и тяжбы великие, а от этого всего на посадах многие дворы, а в уездах деревни и дворы запустели, и потому наши дани и оброки сходятся не сполна; и мы, жалуючи людей, из-за тех великих зол и убытков, наместников и волостелей от городов и волостей отставили и велели во всех городах и волостях учинить старост излюбленных, которые бы меж людей управу чинили и рассудить бы их умели вправду, бескорыстно и безволокитно».

Выборные судьи носили различные названия, как кажется, смотря по обширности подведомственной им волости. Так, они назывались излюбленными головами, если судебная власть их простиралась на целый округ, где не было ни наместников, ни воевод; в меньших областях, в городах и посадах выборные судьи назывались излюбленными старостами; в слободах и селах они назывались просто земскими судьями, или судейками.

В избрании судей участвовали все жители округи, для которой судья избирался. Избирание записывалось в особые списки, которые назывались «выборными» или «излюбленными» списками. Избранные судьи отправлялись с этими списками в Москву, в тот приказ, к которому был приписан избравший их округ. Здесь, в приказе, избранных приводили к присяге. Выборные судьи зависели и от своих избирателей, «если посадские люди и волостные крестьяне захотят выборных своих людей переменить, – гласит закон, – то им всем выбирать лучших людей», но потом, в XVII веке, эта статья перестала действовать, и выборные судьи остались подчиненными только московским приказам.

Выборные судьи ведали все дела гражданские и мелкие уголовные; судили они по Судебнику. Но судить они могли только людей, живших в пределах их области, а иски на посторонних людей принимать не могли. В таких случаях выборные судьи должны были отсылать дела в Москву, в тот приказ, к которому дело относилось или к которому город был приписан. Приказ решал такое дело сам или поручал его «третейскому» или «данному» судье.

«Третейских» судей или избирали сами тяжущиеся, или их назначало правительство. Они судили по общему закону, и решение их должно было быть единогласным. Приговор их был столь же обязателен, как и приговор казенных судей.

«Данные» судьи были лица, назначаемые судьями или приказами для рассмотрения одного какого-нибудь дела. Им поручалось обыкновенно осмотреть спорную землю, произвести обыск, выяснить на месте, в чем состоит спор. Окончив дело, они докладывали его назначившему их судье или приказу. Данные судьи, следовательно, выражаясь по-тогдашнему, судили, но не вершили дела, являлись больше следователями, чем судьями в полном смысле этого слова. Приговор ставил обыкновенно пославший их судья или приказ.

На суде выборных судей должны были так же, как и на наместничьем суде, присутствовать лучшие люди или целовальники, т. е. целовавшие крест, принесшие присягу в том, что кривить душой на суде не будут; число их было различно; закон требовал, чтобы их было «сколько пригоже, чтобы обиды и продажи никому не было от судей».

При выборном суде состояли для письмоводства дьяки и подьячие, а также пристава и доводчики.

Все эти должности так же, как и целовальники, были выборные. Списки их, по избрании, представлялись в Москву, в соответствующий приказ, где выбранные и утверждались в своих должностях, но по утверждении в должности они зависели только от того приказа, который их утвердил, а не от избирателей.

Итак, по Судебникам и Уложению, судьями были те чиновники, назначенные государем или избранные населением, которые управляли уездом и городом. В Московском государстве, следовательно, как и в удельное время, суд и управление соединялись в одних руках.

Для вызова на суд тяжущихся при судье состояли доводчики, или пристава. Тот, кто желал судиться, обвиняя другого в несправедливости по отношению к себе, подавал судье челобитную, в которой прописывал, чего стоит его иск, и просил выдать «приставную память» для вызова в суд ответчика. Если оказывалось, что иск стоит издержек, то дьяк надписывал челобитную, получал за это с истца пошлину и давал доводчику «приставную память», т. е. повестку к ответчику явиться на суд. Доводчик или сам отправлялся за ответчиком, или посылал за ним своего помощника. Прочитав или выслушав «приставную память», ответчик давал доводчику поручную запись, в которой соседи его ручались за него в том, что он явится в указанный срок на суд отвечать на обвинение. Если же он не мог дать поручной записи, то доводчик арестовал его и держал у себя под арестом до дня суда. Если ответчик, несмотря на поручную запись, все-таки не являлся на суд, то на него выдавалась «бессудная грамота», т. е. он считался виновным без суда.

Явившись на суд, истец и ответчик должны были подать «ставочное челобитье», в котором объявляли о своей явке и готовности стать на суд.

Прежде всего судья обращался к истцу, который должен был рассказать, в чем состоит дело и что он ищет с ответчика. Потом судья обращался к ответчику и говорил ему: «Отвечай!» Выслушав обе стороны, судья снова обращался к истцу и спрашивал, чем он может доказать свой иск. Истец перечислял тогда все свои доказательства. Судья обращался к ответчику и спрашивал, соглашается ли он с этими доказательствами, с тем, что говорят свидетели, представленные истцом купчие грамоты, расписки и т. п., или он может сослаться на своих свидетелей и представить свои бумаги. Если все свидетели и бумаги были тут же на суде, то свидетелей опрашивали, бумаги рассматривали; в противном случае судья давал срок тяжущимся на представление доказательств. Суд занимал, таким образом, несколько заседаний. Все, что происходило на суде, записывалось дьяком в особый судебный список, в котором обозначалось поименно, кто судил и какие лучшие люди при суде присутствовали.

Таким образом суд, первоначально бывший по преимуществу устным, становится постепенно письменным. В XVII веке письменные доказательства становятся самыми главными, решающими дело. По Уложению прямо предписывается «суда не давать и челобитий не принимать» по вопросам о займах и ссудах, если не окажется у истца «кабал и заемных памятей и иных никаких крепостей», а Котошихин в своем сочинении «О России» говорит, что на суде по вопросам о займах «верить не велено никому, хотя бы на какое дело 20 человек свидетелей было, все то ни во что без крепостей». И другие дела стали понемногу обволакиваться морем разных записанных «обысков» и расспросных речей, «докладов» и т. п. Все это затягивало суд, превращало его живое дело в письменное канцелярское, отдавало и истца и ответчика в полную власть пишущих на суде людей – подьячих.

После суда дело переходило в «вершению», т. е. судья ставил свой приговор, а если не решался рассудить дело, то докладывал высшему судье: боярину, начальнику приказа, а боярин – Боярской Думе и царю. При докладе спорного дела в московском приказе присутствовали и обе тяжущиеся стороны. Выслушав доклад, судья спрашивал: «Таков ли был ваш суд?» Если стороны начинали «лживить» судный список, говорили, что «суд был, да не таков», то судья производил поверку с помощью присутствовавших на суде старосты и лучших людей, которые предъявляли выданную им копию с судного списка. Решение судьи заносилось в судный список и прочитывалось сторонам. Выигравшему дело давалась в свидетельство его правоты «правая грамота».

Если истец не доказал иска, то ответчик оставался в своих правах, и дело тем кончалось. Но если обвинялся ответчик, то он должен был уплатить цену иска или возвратить вещь, если иск был не денежный, а шел о какой-нибудь вещи, например, о неправильно захваченной земле или другом имуществе.

Если ответчик не мог или не хотел платить, то его ставили «на правёж», т. е. выводили на площадь перед зданием суда, обнажали ему ноги и били по икрам палками все время, пока заседал суд. Рассказывают, что богатые люди, которые не хотели платить долга, давали хороший подарок судебным приставам, и те били их легко, тогда как бедных людей, которые не могли сделать приставам подарка, били жестоко. По словам одного иностранца, перед судом всегда стояло с восхода солнца до 11 часов утра более 10 таких должников; над ними трудились несколько доводчиков, которые, разделив между собою виновных, ставили их в ряд и, начав с первого, били тростью длиною в полтора локтя, поочередно ударяя каждого по три раза по икрам и таким образом проходя ряд от одного края до другого. Многих с правежа увозили домой в телегах, так как идти они не могли.

Если в течение месяца должник, поставленный на правёж, не успевал разделаться со своим кредитором, то суд оценивал и продавал имущество должника в пользу кредитора; если имущества должника не хватало или его совсем не было, должника отдавали «головой до выслуги» кредитору, т. е. должник должен был работать на него, пока не заработает своего долга. По закону было установлено, что мужчина погашал в год пять рублей своего долга, женщина – два рубля с полтиной тогдашних. Неоплатный должник становился, следовательно, как бы рабом своего кредитора, и господин имел право его наказывать, как своего раба. Выдаче головой подлежали, впрочем, не все должники, а только люди низших чинов – крестьяне, посадские, мелкие служилые люди. Люди высших служилых чинов головой не выдавались, но правежу они подлежали тоже, а после правежа с них взыскивали долг, продавая все их имущество. Впрочем, и от правежа большой служилый человек мог отделаться, выставив на правёж вместо себя кого-нибудь из своих холопов. Люди думных чинов не подлежали правежу.

До половины XVI века на суде, кроме показаний свидетелей, письменных и вещественных доказательств, были еще и незнакомые нашему времени виды доказательств. Таково было, например, «поле», т. е. поединок. Если одна сторона в подтверждение своего иска говорила, что она «крест целует и на поле биться лезет», то судья обращался к другой и спрашивал: «целует ли она крест и на поле биться лезет ли?» Если сторона соглашалась, то это называлось «досудиться до поля».

Тяжущиеся могли выходить на поединок со всяким оружием, кроме пищали и лука. Происходило «поле» при окольничьем и дьяке, которые, приехав на «поле», спрашивали у бойцов, кто у них стряпчие и поручники, и приказывали этим лицам быть при поединке, но без оружия; людей посторонних дьяк и окольничие должны были удалять, а сопротивлявшихся и желавших насильно остаться хватали и отводили в тюрьму. Бились противники пешие: бой открывался копьем, потом принимались за другое оружие. Досудившиеся до поля могли выставлять драться вместо себя наемных бойцов; обыкновенно так и делали, и в Москве, по словам иностранцев-современников, жили люди, которые тем и промышляли, что выходили по найму драться за других на «поле». Тот, кто сам или его боец оказывался побежденным, объявлялся виновным.

По свидетельству иностранцев, наблюдавших случаи судебных поединков, «поле» редко проходило мирно. Всегда набиралась толпа зрителей, зорко следившая за бойцами и подзадоривавшая их самих и их поручителей; поручители, заботясь об интересах своих бойцов, только высматривали случая, когда, по их мнению, противник поступал неправильно, и тотчас хватали палки и колья и бежали на помощь своему, а к противнику меж тем, тоже с дрекольем, поспевали его поручители, и с обеих сторон начиналась драка, «приятно занимавшая зрителей», как говорит один наблюдатель-иностранец.

Понятно, что и правительство и духовенство не очень покровительствовали «полю». Еще в начале XV века митрополит Фотий запрещал священникам давать св. причастие тем, кто выходил на «поле»; убитых на поединке воспрещалось предавать церковному погребению, а кто убьет, тот отлучался от церкви на восемнадцать лет. Мало-помалу обычай этот вывелся, и наконец указом 1556 года было вообще предписано, что если стороны досудятся до поля, то присуждать им не поле, а крестное целование. Это называлось дать дело «на душу истцу».

Один иностранец так описывает судебное крестоцелование: «Церемония происходит в церкви; в то время как присягающий целует крест, деньги, если об них идет дело, висят над образом; как скоро присягающий поцелует крест перед этим образом, ему тотчас отдают деньги». Иностранец этот рассказывает далее, что судебное крестоцелование считалось делом столь святым, что никто не смел нарушить его и никто из москвитян не решался поцеловать крест ложно.

Другой живой наблюдатель тогдашней русской действительности отмечает в своих записках, что русские люди вообще старались не доводить дела до крестного целования, тяжущиеся неохотно прибегали к нему, и все очень неблагоприятно смотрели на человека, поцеловавшего крест в судном деле. Предпочитали в таких случаях просто бросить жребий, и тогда тот, кому он доставался, считался выигравшим дело. Один англичанин испытал на себе порядок решения его дела с московскими купцами посредством жребия.

Он рассказывает, что, когда истцы не согласились на мировую сделку, предложенную по приглашению судей ответчиком, то судьи, засучив рукава, взяли два восковых шарика одинаковой величины и в каждый закатали бумажки с именами тяжущихся. Из стоявшей тут же многочисленной толпы судьи вызвали первого попавшегося высокорослого человека, которому велели снять колпак и держать перед собою. В колпак ему положили оба шарика и вызвали из толпы другого высокорослого человека, который, засучив правый рукав, вынул из шапки один шарик за другим и передал судьям. Судьи громко объявляли всем присутствовавшим, какой стороне принадлежал первый вынутый шарик. Эта сторона и выигрывала дело.

На неправильное решение суда можно было жаловаться, но такая жалоба, по тогдашним понятиям, была жалобой на судью, как бы обвинением его, и обвинителю предстоял не разбор его дела другим судьей, а суд с судьей, решением которого он был недоволен и на неправильность решения которого жаловался.

Так был устроен в Московском государстве гражданский суд, т. е. разбор тех дел, где нет преступления, а есть только спор, тяжба двух сторон, причем и самое разбирательство спора на суде происходит по жалобе суду одной из сторон; без этой жалобы чувствующей себя обиженной стороны суд сам таких дел не начинает.

Но есть целый ряд дел, которые суд должен сам начинать, чтобы восстановить преступленную злой волей справедливость; например, нанесение с злым умыслом одним человеком другому вреда, убытка, смерти. Такие дела называются уголовными. Суд, разбирая их, не только восстановляет нарушенную справедливость, но и наказывает виновника, сделавшего это нарушение.

В Московском государстве времен Ивана III и уголовные и гражданские дела разбирали и решали те же наместники и волостели, которые разбирали дела гражданские. Но уже в малолетство Грозного царя отдельные области и уезды государства начинают получать «губные грамоты», по которым такие важные уголовные преступления, как разбой и грабеж, выделяются из суда наместников и волостелей, и разыскивать разбойников, хватать их и судить поручается выборным из жителей уезда губным старостам. Вот одна такая грамота, данная в 1539 году белозерцам и каргопольцам:

«Князьям и детям боярским, отчинникам и помещикам и всем служилым людям, и старостам, и сотским, и десятским, и всем крестьянам: моим – великого князя, митрополичьим, владычним, княжим, боярским, помещиковым, монастырским и всем без исключения. Били вы нам челом, что у вас в волостях многие села и деревни разбойники разбивают, имение ваше грабят, села и деревни жгут, на дорогах много людей грабят, разбивают и убивают многих людей до смерти. А иные многие люди разбойников у себя держат, а к иным людям разбойники с разбоем приезжают и разбойную рухлядь к ним привозят. Мы к вам посылали обыщиков своих, но вы жалуетесь, что от наших обыщиков большие вам убытки, и вы с нашими обыщиками лихих людей и разбойников не ловите, потому что вам волокита большая, а сами разбойников обыскивать и ловить без нашего ведома не смеете. Так вы бы, меж собою свестясь, все вместе, поставили себе в головах детей боярских, в волости человека три или четыре, которые бы грамоте умели и которые годятся, да с ними старост да десятских и лучших людей крестьян человек пять или шесть, и между собою в станах и волостях лихих людей разбойников сами обыскивали бы по нашему крестному целованию, вправду без хитрости.

Где сыщете разбойников или тех, кто их у себя держит и разбойную рухлядь принимает, то вы таких людей пытайте накрепко, а допытавшись и бивши кнутом, казните смертью. Я положил это на ваших душах, и вам от меня опалы в том нет, и от наших наместников и волостелей продажи (т. е. взыскания) вам нет.

Если разбойник с пытки объявит о своих товарищах в других городах, то вы об них пишите грамоты в те города к детям боярским, которые там поставлены в головах для этих дел, и обсылайтесь между собой немедленно. Кого поймаете в разбое, кого доведете, того казните; кто разбойников поймал, в каких делах они уличены, – все это пишите на список подлинно, а которые из вас грамоте умеют, то прикладывали бы к спискам руки. По недружбе друг другу не мстите, без вины людей не хватайте и не казните никого, но обыскивайте накрепко.

А не станете разбойников обыскивать и брать, или не станете за разбойниками ездить, хватать их и казнить, или станете разбойников отпускать и им потакать, то я велю на вас на всех взыскивать по жалобам тех людей, кого в ваших волостях разобьют, без суда, вдвое, а самим вам от меня быть в казни и в продаже. А которых разбойников ведомых поймаете и, обыскав, казните, тех имения и подворья отдавайте людям, которых поставите у себя в головах, они же пусть отдают тем людям, которых казненные разбойники разбивали, смотря по их искам; сколько у какого разбойника возьмете и раздадите истцам, записывайте все на списки; а что после этой раздачи останется, перепишите и положите, где пригоже, и отпишите об этом в Москву, к нашим боярам, которым разбойные дела приказаны».

Со времен царя Ивана Грозного стали строго разделять уголовные дела: дела мелкие, вроде татьбы, т. е. воровства, остались подсудны суду наместников, а по отмене наместничьего суда – суду земских старост и судеек, дела же разбойные, душегубные отошли в ведение губных старост. Губные старосты не должны были вступаться в суды наместничьи или земских старост и земских судеек, а эти последние не могли вмешиваться в суды губных старост.

В царствование Грозного был выработан особый устав для суда губных старост – «Устав о разбойных и татебных делах», который определил ведомство уголовного суда, порядок судопроизводства, следствия, удовлетворения пострадавших от разбоя и грабежа.

Уложение царя Алексея Михайловича, усилив наказания за татьбу, разбой и грабеж, оставило в силе все узаконения Разбойного устава с его дополнениями.

Губные старосты были подчинены особому Разбойному приказу. Выбранные к губной службе должны были явиться в Разбойный приказ; здесь приводили их ко кресту, т. е. к присяге, и вручали им «наказные памяти, по чему им разбойные и убийственные и татинные дела ведати», здесь же судили их самих за злоупотребление властью.

Таким образом население только выбирало губных старост, а раз выбранные они становились ответственны в своей деятельности не перед избирателями, а перед Разбойным приказом, как приставленные к государеву делу чиновники.

Выборщики отвечали своим имуществом за избранных ими губных старост в случае неисправности их службы.

Губные старосты не только должны были ловить и судить разбойников, но и накрепко «обыскивать» всякое подозрение в разбое, когда оно возникало на кого-нибудь. Одним из средств сыска был обыск, т. е. допрос местных жителей о том, кто у них на посаде или в уезде разбоем занимается, лихим людям притон дает, верны ли слухи, что вот такой-то и такой-то промышляют грабежом и разбоем. Губные старосты, или их помощники и подчиненные, должны были для таких опросов разъезжать по всему уезду. Не требовалось, чтобы показывавший сам видел или имел верные доказательства для обвинения кого-нибудь в разбое; для того чтобы назвать кого-нибудь разбойником и душегубом, ведомым лихим человеком или хорошим добрым человеком, довольно было, если обзывавший так другого сам верил этому.

На основании многих согласных показаний, что такой-то человек ведомый разбойник и не только теперь, но и «допреж сего крадывал», оговоренного хватали, на имение его накладывали арест. Обвиненный мог обвинить самих обыскных людей только в тех случаях, когда не все обыскные люди согласно говорили о нем, что он вор и разбойник, а были голоса и за его доброе поведение. Тогда приказывалось «сыскати про то всякими сыски». Если обвинительные речи доказчиков оказывались ложными, то, по Уложению, предписывалось «взыскать с виновных пени и десятого человека бити кнутьем». В 1669 году велено было давать веру только тем обвинителям, которые о душегубстве «ведают подлинно, или видели и скажут имянно». Оговорение человека называлось «облихованием» его.

Облихованного человека немедленно брали под стражу, а его имущество описывали.

В назначенный день обвиненного приводили на суд к губному старосте, в губную избу. Если обвиненный запирался, не хотел рассказать подробности преступления, назвать соучастников и т. п., то его подвергали пытке. По свидетельству Г. Котошихина, одним из самых употребительнейших видов пытки был такой: обвиняемому связывали сзади руки в опущенном положении, привязывали к ним веревку, которую перекидывали через блок, укрепленный в потолке, и этой веревкой тянули руки вверх, причем они, по мере поднятия тела, выворачивались из плеча. В этом положении пытаемого били кнутом или палкой, встряхивали, подпаливали медленным огнем и при этом расспрашивали, признает ли он себя виновным, сделал ли вот это и это, были ли тут такие-то и т. п. Редкий мог стерпеть мучительную боль и не ответить на вопросы так, как того желал судья, т. е. зачастую совершенно несогласно с истиной; невинному приходилось в таких случаях наговаривать на себя, виновному говорить не то, что он мог бы сказать.

Пытке обвиненный подвергался не один раз, а три. Если в первой пытке он сознавался в том, в чем его обвиняли, его пытали еще раз: не виноват ли, дескать, в иных разбоях и грабежах. Если пытаемый оговаривал кого-либо в соучастии, оговоренного ставили с ним «с очей на очи», т. е. приводили на суд, ставили перед обвиняемым и спрашивали, знает ли он его, и при этом снова пытали, не снимет ли, дескать, оговора, не скажет ли, что он оговорил приведенного ложно. Все оговоренные привлекались к делу; это называлось привлечение «по языку». Оговоренного арестовали, и если оговоривший продолжал и на пытке утверждать, что говорит правду, начиналось дело и тоже с пыткой против оговоренного. Запрещено было только давать веру оговору обвиняемым тех, кто его представил на суд и захватил на месте преступления.

Пытке в Московском государстве подвергались лица всех чинов без исключения, кроме думных, которые не могли быть и наказываемы телесно. Если, напр., на обыске говорили, что такой-то помещик составил шайку разбойников из своих холопов и грабит вместе с ними, то хватали и помещика и его холопов, но прежде пытали холопов, а потом самого помещика.

Обвиненного в преступлении ожидала смертная казнь или кнут. Смертью казнили чрез повешение, обезглавливание, утопление, сажание на кол и т. п. Чаще всего употреблялось повешение, а другие виды казни употреблялись редко, разве за какие-нибудь необычайные преступления. За воровство и даже убийство, если это не был разбой, т. е. убийство, соединенное с грабежом, смертной казни подвергали редко; в большом ходу был кнут и батоги.

Иностранцы, наблюдавшие тогдашнюю русскую жизнь, ярко обрисовывают жестокость этих наказаний. Батоги были самым обыкновенным и употребительным наказанием, которому одинаково подвергались и простые и чиновные люди за важные и неважные нарушения закона. В Москве, по замечанию одного иностранца, редкий день проходил без того, чтобы кого-нибудь не били на площади батогами. Часто употреблялся и кнут, который иностранцы описывают, как самое жестокое и варварское наказание. По Уложению, вора, попавшегося в первый раз, после пытки били кнутом, резали прочь левое ухо, заключали в тюрьму на работу в кандалах на два года, а потом ссылали на жительство в украинные города. Попавшегося в воровстве второй раз тоже били кнутом, резали прочь правое ухо, сажали в тюрьму на работу на четыре года и потом ссылали на жительство в украинные города; за третье воровство присуждалась смертная казнь. На место казни преступника вывозили с зажженной восковой свечой, которую он держал в связанных руках.

Один иностранец так описывает виденное им в 1634 году в Москве наказание кнутом девятерых преступников, в числе которых была одна женщина, воровски продававших запрещенный тогда табак и водку; кнут был из воловьей жилы и имел на конце три хвоста, острые как бритва, из невыделанной лосиной кожи. Преступникам дали 25 ударов, преступнице – 16. При наказании на площади присутствовал подьячий с бумагой в руках, где означено было число ударов для каждого преступника; всякий раз как палач отсчитывал предписанное число, подьячий кричал: «Полно!» Затем преступников связали парами, продававшим табак повесили на шею по рожку с табаком, а продавцам водки – по склянке с этим напитком, и в таком виде повели всех по городу, и хотя некоторые из них еле стояли на ногах, их все-таки продолжали бить. Проведя с полмили по улицам, их повели опять на площадь, где происходила казнь, и тут отпустили.

Иностранцы, рассказывая о московском судопроизводстве, резко подчеркивают его грубость и жестокость. Мелкие служащие суда, подьячие, доводчики и пристава обращались очень жестоко с подсудимыми. Иногда человека, обвиняемого в каком-нибудь грошовом деле, если он не мог представить поручителей, хватали, заковывали в цепи и сажали в тюрьму, где он должен был сидеть иногда очень долго, пока дело его не назначалось к слушанию. Такой обвиняемый, быть может, несправедливо, находился, однако, всецело в распоряжении тюремщика-доводчика или пристава и должен был много терпеть от его произвола и вымогательств. Ходатаев и поверенных никаких на суде не допускалось, и каждый сам должен был, как умел, излагать свое дело и защищаться.

Так как суд в Московском государстве был неразрывно связан с управлением, а лица, ведавшие областное управление, были в то же время и судьями, то понятно, что высшие места по управлению в Московском государстве, сосредоточенные в Москве, приказы, были и высшими судами, по сравнению с судами воевод, земских судеек и губных старост.

Почти всякий приказ имел свою долю судебной власти, так как почти к каждому приказу были приписаны города, доходы с которых в этот приказ поступали.

Для жителей этих городов приказ, собиравший с них деньги, и был важнейшим судебным местом, сюда они жаловались и на «неправду» своих судей, от этого приказа зависевших, как управители. Так, город Романов был приписан к Посольскому приказу – здесь романовцы и судились, когда были недовольны судом своих судей. Недаром и начальники носили звание судей. Затем каждый приказ судил тех людей, которые были подчинены ему по роду своих занятий или службы. Так, например, даже Мастерская Государева палата чинила расправу между мастеровыми людьми, работавшими на дворец.

Большое судебное значение имели приказы Поместный и Холопий – названия их уже показывают, какие дела могли там вершиться. Были еще и чисто-судебные приказы – Судные приказы Московский и Владимирский, ведавшие преимущественно запутанные случаи в гражданских делах вообще и гражданские дела служилых людей в частности. Приказ Большого Прихода, т. е. ведомство государственных доходов, судил гостей, откупщиков и таможенников. Ямской приказ, ведомство путей сообщения, судил ямщиков. Монастырский приказ судил по жалобам на духовенство и монастырских крестьян. Приказ Разбойный ведал, как показывает его название, дела уголовные. Разбойный приказ утверждал всех судей по разбойным делам; сюда доставлялись списки со всех судных дел по разбоям, вершившихся в городах.

При таком обилии мест разного значения, к которым можно было обратиться с просьбой начать судебное разбирательство, положение московского человека тех времен бывало иногда довольно незавидное: при обилии судей он часто не знал, куда ему надо обратиться за судом. Одно и то же дело могло начаться в разных приказах: или в том, которому был подсуден ответчик, или в том, которому было подсудно дело. Так, в 1621 году Владимирский Судный приказ поднял судное дело против шуйского губного старосты, как служилого человека. Но шуйский губной староста мог подлежать суду Разбойного приказа, как лицо ему подначальное, а как шуянин – приказу Галицкой четверти, к которому Шуя была приписана.

Только Уложение царя Алексея внесло несколько больше порядка в эту путаницу судей и судебных мест.

Высшее в Московском государстве место, ведавшее судебные дела, куда обращались за разрешением очень сложных и запутанных случаев и самые приказы, была Боярская Духа. Судебные дела поступали в Думу по докладу судей приказов. Судья приказа докладывал дело царским думцам устно. Бояре слушали и, «поговоря», ставили свое решение. Непременно в Думе разбирались дела по жалобам на наместников и воевод, причем Дума сама назначала размеры штрафа с обвиненного.

Бояре рассматривали всякое прошение, поступавшее в Думу, и если находили его законным, то решали дело; если же находили, что данное дело может по закону решить и соответствующий приказ, то пересылали его туда. Наконец Дума судила все те дела, которые передавал на ее рассмотрение царь.

Выше думского боярского суда был и мог быть только суд царя. Судиться прямо у великого государя добивались, как особенной чести, и эта честь жаловалась очень немногим по особой грамоте, называвшейся тарханной. Тарханные грамоты выдавались преимущественно монастырям. Царь Иван отменил тарханные грамоты, но они как-то все же продолжали действовать и в XVII веке. Никакой земский судейка, никакой губной староста не имел права въезда во владения, обозначенные в тарханной грамоте: там судил сам царь или боярин, которому царь прикажет.

При царе Иване Васильевиче Грозном для разбора просьб, подаваемых царю, был учрежден особый приказ, названный Челобитным. «Как государь куды пойдет, – говорит Котошихин, – бьют челом всякие люди, и перед государем (идущий) боярин и дьяк того приказу принимают челобитные и по ним расправу чинят, а которых дел не могут (рассудить), те к государю вносят». При царе Алексее Михайловиче подобное значение имел и приказ Тайных Дел.

Таков был в общем суд в Московском государстве XVI–XVII веков. Свою основную черту – нераздельное соединение судебной власти с властью по управлению – старинный суд сохранил до времен Петра Великого, когда была сделана попытка разделить дело суда и управления, но только со времен императрицы Екатерины II суд отделяется от управления. Другие свойства – многописьменность, тайну судебного производства, медленность его – русский суд сохранил еще дольше, до преобразования суда при императоре Александре II, давшем России суд гласный, скорый, правый и милостивый.

Главнейшие пособия: Б.Н. Чичерин «Областные учреждения России в XVII в.»; Ф.М. Дмитриев «История судебных инстанций»; В. Сергеевич «Лекции и исследования по древней истории русского права»; В.О. Ключевский «Сказания иностранцев о Московском государстве»; его же «Курс русской истории», ч. III; Б.И. Сыромятников «Очерк истории суда в древней и новой России».

Тяжелое время переживала Русская земля XIII–XV веков. Это было время татарских погромов и княжеских усобиц, когда войны и кровопролитие свирепствовали не переставая. За 234 года, с 1228 по 1462 год, на одну северо-восточную Русь пришлось 90 внутренних и 160 внешних войн. Всюду свирепствовали усобицы, текла кровь, гибла жизнь.

К бедствиям войны присоединялись бедствия голода и мора. Никогда, кажется, Русская земля так не страдала от голода и болезней, как в XIV и XV веках. Года не проходило без того, чтобы не стряслось какое-нибудь несчастье: то «крылатый червь», саранча, налетит с востока, «пояст деревья» и весь хлеб, настанет голод, и множество людей «скончает живот свой»; то болезнь тяжкая пройдет по всей земле и унесет столько народу, что некому становится убирать хлеб, и нивы стоят нетронутые, пока их не покроет снегом холодная зима с неслыханными лютыми морозами; то вдруг пройдут полосой лесные и болотные пожары; «земля и лес горели, – рассказывает летопись, – дым стлался по воздуху, с трудом можно было видеть друг друга, от дыму умирали рыба и птица; рыба после того пахла дымом два года»… Страшные жары сжигали хлеба и траву, ранние морозы губили жатву, обещавшую урожай. Десятками лет тянулись неурожайные годы. «Была сильная скорбь в людях, – пишет новгородский летописец, – только и слышно было, что плач да рыдание по улицам и на торгу; многие от голода падали мертвые, дети перед родителями, родители перед детьми, многие бежали в чужие страны, ради хлеба отдавались в рабство».

Бедственные времена сеяли уныние и скорбь в людях. Одни ожесточались духом и сердцем, и кто был из таких посильнее, те давили более слабых, вымогая с них себе кусок хлеба; те, кто послабее, искали спасения в хитрости, коварстве, никто не верил друг другу, и каждый думал только о себе. Другие, немногие, болевшие душой о правде и мире, теряли всякую надежду сохранить в душе все доброе, живя среди такого зла, и бежали из мира, бежали от людей, скрывались в леса, пустыни, жили в строгом одиночестве, отрекаясь от всех внешних благ и удобств «многомятежного и злобного мира сего», предаваясь посту, молитве, подавлению в себе всех житейских страстей.

Убежищем для таких людей были монастыри, которых в то время возникло много. По всей стране основывались новые монастыри, наполнялись старые. В XIII и XIV веках на северо-востоке Руси монастырей считается вдвое больше, чем их было в первые два века христианства в южной и новгородской Руси. Там насчитывалось около 90 монастырей; в XIV и половине XV века их открылось в великорусской стране до 150. В XVI возникает еще около 100 монастырей, а в XVII – 220. По описи монастырей, сделанной в половине ХVIII века, числилось в России 966 монастырей.

Монастыри по своему происхождению были разные. Одни ютились вблизи больших городов, созидались усердием архиереев, князей, бояр, которые обстраивали эти монастыри и содержали их. Среди князей удельных времен считалась необходимым условием благоустроения княжества и стольного города постройка в нем собора и монастыря. Такие подгородные монастыри, проживая на виду у всех, завися от благодетелей, поддерживали постоянную связь и общение с миром, и потому их называли мирскими. Другие монастыри возникали из хижин и келий людей, удалявшихся от мира в тихую пустыню в поисках духовного подвига и молитвы.

Привыкнув издавна хранить в церквах и монастырях, в их крепких подвалах и хорах, за осененными крестом вратами, свое нажитое добрым трудом имущество, тогдашние люди и сокровища своей души, которым не было места в жизни среди людей, искали уберечь и сохранить за монастырской стеной.

Спасаясь от тягостей и раздоров жизни в миру, стремясь устроить мирное, братское житие, лучшие тогдашние люди любили повторять слова псалмопевца: «Се что добро и что красно, еже жити братии вкупе». Мирную жизнь «вкупе» можно было найти только в монастыре. В этом убеждали тогдашнего человека примеры настоящего и прошлого. Так поучала вся тогдашняя литература.

Весь книжный запас того времени составляли богослужебные книги, описания жизни святых, сказания о страданиях мучеников, и книжный человек тех времен, прочитывая о подвигах святых, не мог не подчиняться желанию подражать им.

Люди невольно свыкались и сроднялись с мыслью, что лучшая жизнь – это иноческая, подвижническая жизнь, и незаметно для самих себя делались монахами задолго до пострижения.

В житии св. Иосифа Волоцкого рассказывается такой случай: князь Андрей Голенин вел праведную жизнь, помогал бедным, прощал обиды и был очень милостив к своей прислуге; он часто посещал преподобного и много беседовал с ним. Раз князь Андрей выехал на охоту со множеством слуг в дорогих одеждах на лучших конях. Дорога шла мимо монастыря преподобного. Князь остановился у св. врат, слез с коня и вошел в соборный храм, где находился в это время преподобный с братией; здесь князь упал перед ним на колени и молил святого сменить его блистательную княжескую одежду на смиренную иноческую, которой облечены сам преподобный и вся братия; князь сказал, что отдает в монастырь все свое имение и молит, чтобы игумен постриг его немедля, не выходя из церкви. Преподобный постриг его и «вместо брачных черными его облече, и мних за князя именовася». Одетый в монашеские одежды, князь вышел из церкви, отпустил на волю всех своих слуг, которые никак не ожидали этого и, стоя у церкви, где происходил неведомо для них обряд пострижения их господина, весело разговаривали и шумели, ожидая удачной охоты.

Такие случаи, когда решение сделаться иноком приходило, как нечто совсем созревшее, внезапно для самого человека, были часты в то время. По житиям святых, по сказаниям о них можно достаточно ясно представить себе, как рос и воспитывался будущий инок.

Семья, в которой родился и воспитывался будущий подвижник, отличается благочестием. В кругу его родных есть кто-нибудь, принявший монашество. Обыкновенно это средняя служилая семья, иногда посадская или зажиточная крестьянская, всегда грамотная, так что будущий подвижник в детстве научается «книги чести» и очень увлекается чтением. Обучают его грамоте родители или какой-нибудь дьяк, «зело искусный» в «грамотной хитрости».

В детстве будущий основатель монастыря чуждается детских игр и развлечений. Любит уединение, любит слушать рассказы о подвигах святых, церковная служба для него высшее наслаждение: первым приходит он в храме к божественной службе и уходит последним.

Чтение книг и беседа с духовными лицами понемногу создают в будущем подвижнике непреодолимое желание оставить мир, восприять ангельский образ и спасти свою душу. В возрасте 11–15 лет будущий подвижник делает первую попытку уйти в монастырь. Не всегда родители сразу позволяют это: сын кажется им еще слишком молодым для великого подвига, неопытным. Юноша подчиняется уговорам, остается дома, но не оставляет своего намерения. Родители спешат женить его, приискивают ему невесту. Тут он делает первый решительный шаг. Повинуясь блеснувшему ему вдруг таинственному свету во время утренней предрассветной молитвы, чудному видению, загадочному сну, таинственно повелевающему голосу, юноша оставляет тайком родительский дом и спешит в отдаленный монастырь, куда влекут его слава обители и подвиги подвизающегося там святого. Юноша падает к ногам старца и молит принять его в число братии. Игумен, испытав пришельца и убедившись в его горячем и искреннем желании иноческого подвига, совершает обряд пострижения.

В монастыре юный инок безропотно несет тяжесть молитвенных подвигов, ревностно исполняет самые трудные работы на монастырском дворе, кротостью и незлобием заслуживает любовь всей братии. О нем скоро начинают говорить. Но этого-то именно и не хочет подвижник: не для славы земной оставил он «тленная мира сего»; и вот, как когда-то ушел он тайком из родительского дома, так и теперь тайно оставляет он монастырь и идет в пустыню, в глухую лесную дебрь, и начинает подвиг пустынножительства. Немного житейских удобств позволял он себе в монастыре, а в пустыне, лесной дебри, где и не найти никаких удобств, пустынник живет совсем без них; спит на земле, подложив под голову камень, пытается спать стоя или сидя и для большей бодрости держит в руке камень, чтобы он, если случится задремать подвижнику, падал и шумом своим будил его. Непрестанная молитва и сокрушение о грехах наполняют время подвижника. Питается он не более трех раз в неделю, а постом принимает пищу раз в неделю, да и то очень скудную и невзыскательную: коренья, лесные ягоды, просфора, принесенная из ближнего храма или монастыря, краюха черствого хлеба, оставленная случайным прохожим в кузовке, который подвижник вешает на дерево у окраины леса, где проходит дорога, – вот и вся трапеза подвижника.

Подвижник всегда чем-нибудь занят: копает огород, делает изгородь, поправляет свою хижину-землянку; непрестанный труд, пост и молитва изнуряют и искушают тело святого. Но и этого ему мало: чтобы совсем подавить всякие телесные желания, подвижник опоясывается тяжелою цепью, так что звенья ее врезываются в тело; надевает власяницу, беспощадно дерущую своими острыми, как иглы, волосками его тело; на голову, под монашеский куколь, надевает железную шапку, не носит никакой обуви и в самые жестокое морозы ходит босиком; тучи комаров в жаркий летний день вьются над подвижником, покрывают его лицо и руки таким слоем, что не видать тела, а подвижник стоит и молча творит молитву за себя и за мир.

Жилище подвижника в лесу – жалкий шалаш, кое-как огороженный, землянка, а то и просто дупло большого дерева. Подвижник избегает людей, налагает на себя обет молчания, и нет сил вынудить от него слово. К преп. Савве Вишерскому пришел родной брат; преподобный сошел со своего пригорка, на котором жил, благословил брата молча и возвратился на свой пригорок.

Место, избранное будущим основателем обители, всегда отличается красотою. С высокой горы увидал преп. Кирилл Белозерский необъятное пространство, покрытое озерами и лугами, орошенное Шексною; по красоте развернувшегося вида признал он это место за указанное ему Богом и поселился тут. Преп. Филипп Ираньский выбрал дивно-красивое место на высоком берегу пустынной реки Лыдоги. Селясь около реки, подвижники выбирали место обыкновенно в устьях ее, там, где она впадает в другую реку. Любили подвижники селиться на островах озер, а преподобные Зосима и Савватий поселились на островах Белого моря, где основали знаменитый Соловецкий монастырь.

Подвизаясь в строгом одиночестве, будущий основатель монастыря с любовью относится к окружающей его природе, приручает зверей и птиц. Когда преп. Сергий Нуромский пришел навестить преп. Павла Обнорского, то увидал, как стаи лесных птиц вились около преподобного; он кормил их из рук, некоторые сидели у него на голове и на плечах. Возле стоял медведь и ждал себе пищи, вокруг прыгали лисицы и зайцы. К преп. Никодиму Кожеозерскому так привыкли олени, что стадами ходили около него и кормились. Преп. Пафнутий Боровский любил «гавронов черноперых и многоязычных», по выражению жития этого преподобного, и дал заповедь не убивать грачей, до сих пор в изобилии гнездящихся в монастырском лесу. По рассказам житий, змеи и гады, повинуясь преподобным, оставляли места, где жили святые, и уходили прочь.

Подавляя в себе все житейские привычки и слабости, от которых так много зла среди людей, подвижник стремится стать лучше духом и сердцем. Подвигами труда, молитвы и поста он укрепляет в себе незлобие, кротость, чувство любви и всепрощения. Становясь лучше сам, подвижник верит, что его пример не останется бесплодным.

И действительно, отшельнику, избравшему себе удел одиночества и молитву, недолго удавалось прожить в тишине и одному. Скоро начинали приходить к нему люди и со слезами упрашивали позволить поселиться возле него и жить с ним. Бывали случаи, что родители подвижника, руководимые молвой, находили его и, покоренные его незлобием и подвигами, оставались жить с ним, посвящая свою жизнь также молитве и трудам.

Скоро возле уединенной келии подвижника вырастают келии его соратников по духовному подвигу. Общими усилиями воздвигается небольшая церковка. Основателя-подвижника выбирают игуменом, и начинается монастырская жизнь. Общим трудом одолевают все препятствия. Такой общежительный монастырь под руководством своего деятельного основателя образует рабочую общину, в которой занятия строго распределялись между всей братией. Среди иноков были люди разных занятий и кругов – и купцы, и служилые люди, и ремесленники, и земледельцы. Каждый должен был отбывать «на братскую нужу» то дело, к которому его ставили. Монахи должны были «свои труды ясти и пити», а не жить подаяниями мирян. В житии преп. Ферапонта Белозерского живо изображен «чин всякого рукоделия», т. е. распорядок монастырских занятий: кто книги пишет, кто книгам учится, кто рыболовные сети плетет, кто келии строит; одни дрова и воду носили в хлебню и поварню, где другие готовили хлеб и варево; хотя и много было служб в монастыре, вся братия сама их исправляла, отнюдь не допуская до того приходивших мирян, монастырских служек. Существовало тогда два порядка мнишеского жития – житие общее и житие особное. В монастырях с особным житием иноки сходились вместе только на церковные службы и не имели ничего общего. Каждый сам заботился о себе и своей келье, и о пище, и об одежде, особо от других затворившись, читал в своей келии монашеские молитвы, особо от других пил и ел. В монастырях общежительных все считалось общим, строго воспрещалось «ничтоже особь стяжевати кому, ни своим что звати, но вся обща имети», в келии не есть и не пить и у келаря не просить, а келарю и ключнику не давать ничего никому без игуменова слова. Есть и пить в трапезной всем вместе, а вне трапезы ничего не вкушать ни до обеда ни после обеда и до пьяна отнюдь не упиваться. Одеяние потребное брать у игумена, и то обычное, а не из немецких сукон; шубы носить без пуху и обувь с онучами брать у игумена; лишних же одежд не держать. Если игумен пошлет куда-либо монаха на службу, пусть идет без ослушания; без благословения же игумена никак не выходить никуда. Послушание и покорение иметь к игумену во всем: если кто начнет говорить вопреки игумену и воздвигать свары, таковой да будет заключен в темницу, пока не покается, а непокорливого мниха по первом, втором и третьем наказании изгонять вон из монастыря и не отдавать ему ничего, что было им внесено в монастырь.

В церкви никто из монахов не смел беседовать с соседями и выходить из храма до конца службы; все стояли по установленному чину и благоговейно внимали молитвам. Особые наблюдатели из братии следили, чтобы монахи не дремали во время службы, не прислонялись к стене, а стояли прямо и благоговейно, «имея ноги, как столпы»; к Евангелию и для поклонения св. иконам все подходили, согласно с уставом, по старшинству, чтобы не происходило замешательства; к трапезе тоже все шли по старшинству, каждый садился на свое место, и во время еды все молчали, кроме одного чтеца, читавшего приличное дню поучение св. отцов или житие празднуемого в данный день святого. Окончив трапезу, все шли в свои кельи, творя молитву, не вдаваясь ни в какие разговоры друг с другом, и никто не заходил к другому брату, кроме как для посещения болящего. Если монаху приносили письмо или посылку, то и письмо и сверток нетронутыми относились к игумену; если кто из монахов хотел послать письмо, то не смел этого сделать, не сказав игумену и не показав ему самого письма. Даже в своей келии монах ничего не мог называть своим, слова «золото» и «серебро» не должны были исходить из уст подвижника. В келии монах не имел ни куска хлеба ни кружки воды – вода было только в глиняном умывальнике, висевшем на крылечке; кто хотел пить, тот отправлялся в трапезную и там, с благословения старшего, утолял жажду. Обстановку кельи составляли стол, скамья; стены были увешаны иконами, на столе и полках хранились книги Св. Писания. Постелью иному строгому подвижнику служил гроб, собственноручно выдолбленный монахом из дубовой колоды; деревянный обрубок составлял возглавие этой постели. Спать иноку полагалось как можно меньше и только в случаях крайней усталости; перед сном надо было долго молиться и что-нибудь сработать – починить одежду или обувь, наколоть дров, убрать келью и т. п. Спать надо было лежа на спине, сложив руки на груди, как кладут умерших: сон ведь есть подобие смерти, и о смерти должен всегда неустанно помышлять инок. В храме на общую молитву, на монастырскую работу надо было выходить со страхом Божиим, без промедления, без празднословия и бесед мирских, храня молчание.

Новый монастырь беден: церковные сосуды деревянные, ризы священника холщовые, вместо свечей горит в церкви лучина, часто не хватает хлеба на пропитание братии. Надо позаботиться о хлебе и для себя, и для приходящих богомольцев, и для милостыни нуждающимся. Общими трудами, под руководством игумена, начинают распахивать окрестную дикую почву, выжигая лес, выворачивая пни, превращая пустыню в обработанную ниву, «древие посекая и землю очищая к насеянию плодов земных». Тяжелый труд! Много сил надо тратить изможденным постом и неустанной молитвою монахам, чтобы заработать себе хлеб насущный, а труд не только тяжел, но и опасен.

Жители окрестных сел начинают что-то шуметь на монахов, высказывают опасения, как бы вся их земля, все их угодья не отошли к монастырю. Услышит о новом монастыре великий князь и прикажет наделить его землей на двенадцать верст в окружности, и придется тогда окрестным поселянам работать на монастырь, так как земля станет монастырской. Преподобного Арсения Комельского мужики выжили с занятого им места, и преподобный ушел в глубину Шелегонского леса. Зато, если поблизости от местожительства отшельника оказывался город, будущность монастыря обеспечена: новый монастырь – новые люди будут приходить, пойдет торговля. Для города монастырь был жданым и моленным. Многие города просили прославившихся подвижников идти к ним и поселиться возле, обещая всячески охранять покой монахов.

Но, где бы ни возник монастырь – возле города ли, в диком лесу, вдали от села, в соседстве с ним – все равно: святое место не пустовало. «Свет инокам – ангелы, свет простым людям – иноки», – говорили тогдашние люди. Люди стремились жить в монастыре, быть ему чем-либо полезными. Князья удельные дают монастырю те леса и луга, среди которых монастырь возник; простые люди идут молиться в монастырь, ищут слова утешения и наставления у святого подвижника, находят его и стараются, чем могут, поревновать святому делу. Богатые люди жертвуют монастырю щедрые денежные вклады, отдают в монастырь свои земли; князья освобождают эти земли от пошлин, дают монастырю различные льготы. Понемногу монастырь делается большим хозяином и землевладельцем.

Строгий подвижник, положивший основание монастырю, делается игуменом и сам подает братии пример труда и прилежания. Игумен всюду первый на работе – он наряду со всеми тешет камни, рубит лес, мелет жерновом зерно, носит воду, роет вместе со всей братией пруд или колодец.

Монастырь понемногу обстраивается. Воздвигают более обширный храм рядом с небольшим первым. Строят трапезу для общих обедов, келии, разные хозяйственные постройки; возле храма вырастает колокольня, все постройки опоясывает крепкая, высокая стена, даже с башнями, перед стеной выкапывают глубокий ров. Время беспокойное – могут и татары и литва напасть, не пощадят и свои разбойники. Разбойники не раз нападали на монастырек преп. Герасима Болдынского; на монастырь преп. Саввы Вишерского напали лихие люди, когда в монастыре шла постройка храма; преподобный не испугался, не оставил своего святого труда; разбойники смутились и стали помогать преподобному вкатывать бревна, дивясь его силе. Татары разорили монастырь преп. Иакова Железноборовского около Галича, литовцы едва не сожгли обитель преп. Адриана Мезенского, вятские татары убили преподобных Григория и Кассиана Авнежских.

Но ни первобытная дикость страны, ни полная смертельных опасностей жизнь среди дикарей не смогли подавить жажду подвига у основателей наших монастырей. Они твердо оставались на занятых местах. Их неусыпным трудом дикая земля превращалась в тщательно обработанную ниву, а окрестные язычники, побуждаемые кротостью и незлобием, принимали христианство и становились ревностными работниками на монастырь.

Слухи о новом монастыре доходят до Москвы; великий князь шлет свои дары, просит благословения, дает монастырю льготы и милостыню.

Монастырь богатеет. Устроитель его и основатель оставляет тогда, обыкновенно, дело рук своих, уходит снова в пустыню и снова живет отшельником. Иногда он поселяется недалеко от монастыря, но иногда уходит в другую область, далеко, и там основывается на житье. Туда собирается к нему новая братия, и возникает новый монастырь. Иногда основатель покидает и этот монастырь, оставив в нем, как и в первом, игуменствовать любимого ученика, а сам удаляется снова в пустыню.

Преподобный Сергий долго жил один и неохотно решил расстаться со своим одиночеством. Когда монастырь его вырос и укрепился, преподобный удалился на Киржач «безмолвствовати». Но и там стали приходить к нему люди за благословением. Преподобный Сергий много странствовал, исполняя поручения великого князя и митрополита; в своем странствовании он тоже основывал монастыри, но не оставлял своего первого монастыря – Троицкого. Здесь он жил больше всего и много заботился о монастыре, как его начальник и хозяин. Сам преподобный Сергий и подвижники его монастыря, современники его и наследники, основали в XIV и XV веках более 35 монастырей.

Трудами и подвигом своего игумена Троицкий монастырь стал для северо-восточной Руси тем, чем для Руси невского времени был монастырь Печерский – средоточием всего высокого и светлого, где люди учились молиться не за себя, но и за других, работать не на себя, но и для других. Живой пример жизни подвижника и братии создавал Троицкому монастырю такое значение, а не внешнее богатство и блеск. «При жизни святого настоятеля в монастыре все было бедно и скудно, или, как выразился разочарованно один мужичок, пришедший в обитель преп. Сергия, чтобы повидать прославленного игумена, “все худостно, все нищетно, все сиротинско”; в самой ограде монастыря первобытный лес шумел над келиями и осенью обсыпал их кровли палыми листьями и иглами; вокруг церкви торчали свежие пни и валялись неубранные стволы срубленных деревьев; в деревянной церковке, за недостатком свеч, дымили лучины; в обиходе братии столько же недостатков, сколько заплат на сермяжной ряске игумена; “чего ни хватись, всего нет”, по выражению жития; случалось, вся братия по целым дням сидела чуть не без куска хлеба. Но все дружны между собой и приветливы к пришельцам, во всем порядок и заботливость, каждый делает свое дело, каждый работает с молитвой, и все молятся после работы». Люди из мира видели все это, испытывали на себе это мирное и благодатное житие и уходили снова в широкий и многомятежный свет ободренные и освеженные…

Пятьдесят лет делал свое тихое дело преподобный Сергий, целых полвека был он прибежищем для страждущих и скорбящих, болящих душой за себя и за других. Не было на Руси тех времен имени более славного и известного, не происходило ни одного события, с которым бы светло и свято не соединилось имя преп. Сергия. В 1380 году преподобный Сергий благословил на подвиг борьбы с татарами верховного вождя русского ополчения, великого князя московского Димитрия Ивановича Донского.

– Иди на безбожных смело, без колебаний, и победишь! – сказал святой, и Куликовская битва оправдала его слова.

Ратуя словом и делом за единство Русской земли, собиравшейся около Москвы, преподобный Сергий всегда уговаривал и князей и простых людей держаться за Москву.

По поручению митрополита Алексия, преп. Сергий отправился в Нижний Новгород приглашать тамошнего князя добровольно явиться на суд в Москву, и в случае сопротивления князя преподобный должен был затворить все церкви в Нижнем и прекратить богослужение. По поручению великого князя Димитрия Донского, преподобный Сергий явился в Рязань к суровому рязанскому князю Олегу и кроткими речами уговорил его смириться, не поднимать войны в Русской земле и заключить вечный мир с московским великим князем.

Преподобный Сергий со своими учениками и обителью сделался образцом, «начальником и учителем всем монастырям, иже в Руси», – говорит о нем летописец. Монастыри, основанные самим преп. Сергием, его учениками и учениками его учеников, считались десятками. И все это были пустынные монастыри, возникавшие далеко от населенных местностей, в чужой и опасной стороне, на севере и северо-востоке от Волги.

То был глухой, непроходимый край, обитаемый дикими и некрещеными финскими племенами; русскому человеку тех времен страшно было пуститься с семьей и бедными пожитками в эти глухие дебри. Но монах-пустынник пошел туда смело; по всей лесной стороне стали возникать монастыри, к монастырю потянулись простые переселенцы; монастырь помогал им устроить хозяйство, поддерживал словом утешения в трудные минуты, молился с ними, был для переселенцев приходом, а во время нападения врагов крепостью, за стенами которой отсиживались от злых нападений; под старость переселенцы находили в монастыре кров и схиму. Вокруг монастырей создавались большие и мелкие поселки, сторона становилась обработанною, населенною, русскою.

«До Сергия здесь была непроходимая пустыня, – пишет троицкий келарь Симон Азарьин, составивший жизнеописание святого, – а теперь все видят вокруг обители мирские поля, села и деревни многолюдные. Прежде здесь и тропинки не было для людей, а теперь явились большие дороги и проезд, открытый для всех днем и ночью. До Сергия это место было безводное; но с тех пор множество источников открыто в окрестностях обители. Множество гадов и змей нарушали безмолвный покой Сергия, а теперь не встретите их на 10 верст вокруг нея. И насколько умножалось население обители и слобод, настолько и все улучшалось. Прежде не было столько и деревьев в рощах, сколько теперь людей в слободах, на тех местах, где были обширные рощи…»

Когда преп. Кирилл Белозерский поселился на месте, где вырос впоследствии его монастырь, то «пусто и скудно было место то, – повествует житие преподобного, – бор беяше велий и чаща, и никому же от человек живущу». А когда пустыня преп. Кирилла стала знаменитой обителью, то в лесах и пустошах Белозерского края возникло около 400 селений.

Благодаря неусыпному труду основателей монастырей и первых поселенцев-монахов, «скудостная и пустая» сторона превращалась в населенную и обработанную, дикари – лопари, зыряне, черемисы, мордва – привыкали, благодаря живому примеру, к трудовой земледельческой жизни и, «открывая души своя» на ласковое и приветливое обращение пустынножителей, принимали христианство и начинали жить оседло, во всем поучаясь от монастыря.

Особенно велики в этом отношении заслуги Соловецкой обители, основанной преподобными Зосимой и Савватием на островах холодного Белого моря. Соловецкий монастырь обрусил весь север России, заселил его и положил начало обработке этого края. Соловецкий монастырь научил здешних дикарей бороться с негостеприимной природой и побеждать ее.

Озера, которыми так богато Поморье и которые так часто мешают сообщению, на Соловецких островах соединялись каналами и превращались в удобные дороги, непроходимые болота осушались, в мелководных реках искусственно подымался уровень воды. Полудикие лопари с удивлением смотрели на устройство водопровода в Соловецком монастыре, «как вода сама сливалась, – по словам соловецкого летописца, – со всех чанов, через трубу подымается наверх, перейдет целое здание, да и в погреб сама льется, да и по всем бочкам сама разойдется».

«До Филиппа игумена (впоследствии митрополита, пострадавшего от Грозного), – продолжает летопись, – рожь на сушило носили многие, а игумен Филипп устроил телегу: сама насыпается, сама привозится и сама высыпается в сушило; прежде рожь подсевали многие, а игумен устроил севальню с 10 решетами, а сеет один человек; при нем же устроили решето – само насыпает, сеет, а отруби, муку и высевки разводит розно. Прежде много братии носило рожь на гумно веять, а игумен нарядил к тому ветер, он теперь мехами в мельницах рожь веет… Прежде глину на кирпич копали люди, а теперь одним волом копают столько, сколько многие люди копали; на кирпич ту глину мяли прежде люди, а теперь мнут лошадьми…»

Пробираясь сквозь леса, вслед за подвижниками-отшельниками, русские люди клали много труда на обработку новой земли: ставили города, деревни и починки в лесах, распахивали пашни, расчищали луга, устраивали рыбные ловли по озерам и рекам. Это была тяжелая работа, недаром названная страдой. «Страдать» тогдашнему поселенцу приходилось и от тяжести самой работы, и от частых непогод, и от сурового климата, «морозом побивавшего посевы почти на всякое лето»…

Человеку, тратившему много сил на борьбу с этими житейскими невзгодами, нужно было прибежище, заступник и утешитель в минуты слабости и отчаяния. Таким поборником всегда являлся для окрестного люда преподобный, за монастырем которого народ селился. От него ждали помощи в борьбе со стихиями и негостеприимной природой, и когда святой тут, в монастыре, люди ничего не боятся. Вот как, например, начинается житие св. Антония Сийского: «Бысть сице: от сотворения мира в лето 7180 (от Р. X. 1672), от дождевныя мокроты, и от великих бурь, и от облачныя толстоты долго не было видно солнца, земные плоды замедлили в росте, рожь от дождя и бури полегла и не исправилась и цвету на ней не было до 7-го июля, и иные плоды не росли, и люди очень о том скорбели и оскудели. Но человеколюбивый Господь Бог не захотел погубить в конец Свое создание и, полезное о всех промышляя, посылает милостивым явлением заступника нашей стране и общего предстателя преподобного и богоносного отца нашего Антония…»

В те времена каждая область, каждый город стремились иметь своего покровителя и заступника в лице подвижников, спасавшихся в пределах каждого из городов: «каяжда страна, – по тогдашнему выражению, – блажит своих святых».

«Так создавалась, – по замечанию В.О. Ключевского, – верхневолжская Великороссия: дружными усилиями монаха и крестьянина, воспитанных духом, какой вдохнул в русских людей преподобный Сергий».

Итак, старинный русский монастырь XIV–XV веков был не только средоточием духовной жизни, но и руководителем жизни хозяйственной. Земля, которою владел монастырь, сначала ограничивалась той местностью, на которой монастырь возник. Но понемногу, по мере того как уходило время и ширилось и росло значение монастыря, расширялись и увеличивались его владения. Во владение монастырей стали входить не только деревни и селения, но целые острова и волости.

Земельные владения монастырей увеличивались часто помимо желания их основателей. Преп. Кирилл Белозерский не хотел принять и одной деревни от какого-то боярина; преп. Сергий отказался принять от митрополита даже крест, только потому, что он был золотой. Но со стремлением старинных русских лиц жертвовать в монастыри деньги и земли трудно было бороться.

В житии преп. Корнилия Комельского сохранилась такая беседа святого старца с великим князем Василием III.

– Слышал я, отче, – говорил великий князь, – что у твоего монастыря нет сел и деревень; но проси, и я дам, что тебе нужно.

Старец ответил, что ему ничего не нужно, а только просил дать ему немного земли с лесом возле монастыря, чтобы он с братией мог «от поту лица своего есть хлеб свой».

Великий князь исполнил просьбу старца, но не в тех скромных размерах, как просил преподобный. Жалованная грамота укрепила за монастырем преп. Корнилия 29 деревень и починков со всяким угодием, освободив обывателей от всех податей и поборов и предоставив их «ведать и судить старцу Корнилию с братией самим во всем».

Такие жалованные вотчины составляли обыкновенно основу земельного богатства монастырей. Это богатство постоянно увеличивалось благодаря вкладам со стороны верующих людей, заботившихся об устроении душ своих и предков. «Православное учение о молитве за усопших, – говорит В.О. Ключевский, – рядовая древнерусская совесть усвоила недостаточно вдумчиво и осторожно: возможность молитвы о душах умерших, не успевших принести покаяния, привела к мысли, что и нет нужды спешить с этим делом, что на все есть свое время… что можно отмолиться и чужой молитвой, лишь бы были средства нанять ее и лишь бы она была не кое-какая, а истовая, технически усовершенствованная молитва»… Монастыри были признаны лучшими молитвенниками на такие случаи; и вот, чтобы приобрести молитву земных ангелов, небесных человеков, и стали делать в монастыри вклады ради спасения души.

Вклады делались всевозможными вещами и церковными предметами, но всего обычнее деньгами и землей. Из имущества состоятельного покойника обязательно выделялась доля на помин его души, если он даже не оставлял никаких предсмертных распоряжений. Монастыри, в свою очередь, выработали подробную таксу заупокойных богослужений: панихид «больших и меньших», литий, обеден. Поминовение по синодику отличалось от «годового поминовения впрок», стоившего дороже; синодики, смотря по вкладу, были: налойный, литийный, алтарный, постепенный, вседневный и сельный с сельниками, т. е. с покойниками, по которым были вклады селами. За запись в литийный синодик в Троицком монастыре брали в 1630-х годах около 500 р. на наши деньги с каждого имени. В монастыре преп. Иосифа Волоцкого еще при жизни святого установился строгий распорядок поминальных вкладов. Некая княгиня Голенина в течение 15 лет передавала в монастырь преп. Иосифа по своем отце, муже и двух сыновьях не менее 4000 руб. на наши деньги. Ей хотелось, чтобы ее покойников поминали особо, а не со всеми другими вместе, и чтобы их имена занесли в вечный синодик. Из монастыря ей ответили, что все это можно исполнить только за особый вклад. Княгиня в сердцах назвала это требование «грабежом». Тогда преп. Иосиф написал ей послание, в котором точно высчитал, что ее покойники поминаются не менее 6 раз в день, а в иной день и 10 раз, и что почти за каждого служить по особой панихиде невозможно: даром священник ни одной обедни и панихиды не отслужит, «надо каждому заплатить, и в особое годовое поминанье не записывают без ряда, т. е. без договора, с условием ежегодного взноса деньгами или хлебом или единовременного вклада селом».

Кроме вкладов по душе, монастыри много получали от взносов при пострижении. Преп. Иосиф Волоцкий указывает, что его монастырь начал обстраиваться с тех пор, как стали в нем постригаться «добрые люди» из князей, бояр, дворян и купцов, которые давали много, иной раз до 12 000 руб. (на наши деньги). На преп. Трифона, основавшего в конце XVI века монастырь на Вятке, жаловались, что он за пострижение «вкладу просит дорого и с убогого человека меньше 100 р. (на наши деньги) не возьмет». Знатные постриженники Иосифова Волоколамского монастыря вносили до 10 000 р. на наши деньги и больше. Конечно, такое отношение к «постриженникам» и к святому долгу поминовения усопших являлось злоупотреблением и осуждалось некоторыми подвижниками и в те времена, но тогдашний обычай не считал это злоупотреблением, и люди тех времен настойчиво несли монастырю свои имения, деньги, драгоценности, умоляя принять все на потребу братии и молиться о жертвователях и их умерших. Таким образом в монастырях, часто помимо воли монахов, накоплялись большие денежные богатства. Эти денежные и земельные богатства невольно вовлекали монастыри, как крупных землевладельцев, в оборотливую хозяйственную деятельность со всеми ее проявлениями, имеющими мало общего с постом, молитвой и спасением души.

Селившийся при монастырях народ всегда нуждался в помощи на обработку земли; монастыри и стали ссужать в долг поселенцев нужными им земледельческими орудиями, скотом, деньгами. В счет уплаты долга и процентов взявший взаймы у монастыря работал на монастырских полях; таким образом монастыри получали дешевую рабочую силу. Монастыри давали деньги взаймы и служилым людям; в таких случаях писалась закладная на имение должника на известный срок, в которой обозначалось, что если должник не внесет занятых денег в срок, то закладная превращается в купчую. Случаи неуплат были часты, и земельные богатства монастырей увеличивались таким путем очень значительно.

В XV и XVI веках земельная собственность монастырей получила очень большие размеры. Тогда говорили, что во владении монастырей находится ¹/₃ всей обработанной земли в государстве.

Монастырская земля всегда была и самая заселенная. Еще в удельное время, жалуя монастыри землей, князья ставили непременным условием своего дара, чтобы монастыри обрабатывали и заселяли пожалованную им землю, привлекая на нее для постоянного жительства крестьян из других княжений. Чтобы монастыри имели возможность создать самые льготные условия для поселенцев, князья освобождали монастырские земли от всех казенных сборов и налогов на 5, на 10 и даже на 20 лет. От некоторых сборов монастырские крестьяне освобождались совсем; сами монастыри обыкновенно не платили никаких налогов; жившие на их землях крестьяне не были подсудны местным властям, а судились у игумена или у царского боярина.

Все эти и многие другие льготы делали жизнь за монастырем более легкой и удобной, чем жизнь в служилом поместье. Естественно, что тогдашнее крестьянство предпочитало селиться на монастырских землях, и эти земли поэтому никогда не пустовали. Даже люди свободные, посадские и уездные охотно записывались закладчиками за монастыри. Ко времени уничтожения монастырских имуществ, в царствование императрицы Екатерины II, за Троице-Сергиевым монастырем считалось, например, 106 600 ревизских душ, и монастырь этот являлся богатейшим душевладельцем.

Так постепенно скромная скудостная обитель превращалась в богатый хозяйственный монастырь, дававший работу целой округе и кормивший ее население. Монастыри заводили крупные промышленные предприятия, ловили рыбу, варили соль, продавали весь этот товар, становились, следовательно, большими промышленниками и торговцами. Когда Иван Грозный сделал сбор с духовенства и монастырей на нужды войны, то некоторые монастыри без всякого затруднения для себя внесли по сорока, пятидесяти и даже по сто тысяч рублей. Годовой доход Троицкого монастыря равнялся в конце XVI века ста тысячам рублей, т. е. более 6 000 000 р. на наши деньги. За Белозерским Кирилловым монастырем в 1582 году числилось 20 000 десятин пашни, не считая земли, лежавшей «впусте», и леса.

Богатства монастырей дали им возможность широко развивать дело помощи в трудные дни голода, мора и военных бедствий, часто посещавших тогдашнюю Россию.

Преподобный Сергий завещал своей обители никому не отказывать в пище и пристанище.

Во всех монастырях захожему страннику, всякому бесприютному человеку был всегда готов и стол и кров. В дни преподобного Иосифа Волоцкого неурожай продолжался несколько лет, и потому хлеб продавался по высокой цене. Люди ели то же, что и скот: листья, кору, сено, толченые гнилушки и горький корень ужовника. Преп. Иосиф открыл монастырские житницы. К Волоколамскому монастырю стеклось более 7000 голодающих, не считая детей. Ежедневно кормилось в монастыре до 500 чел. Многие привели в монастырь своих детей и оставили их там. Преп. Иосиф велел разыскивать родителей, но, когда никто не явился, он велел собрать покинутых детей, построил для них особый дом, и там дети жили и воспитывались до возраста. Когда голодающие съели весь монастырский хлеб, преподобный приказал продавать скот и одежду; когда и этого не хватило, преп. Иосиф приказал брать всюду деньги взаймы под монастырские расписки и сократил все расходы по монастырю. Монахам пришлось есть одно варево из «листвий капустных» и пить воду. Поднялся ропот. Но преп. Иосиф сказал, что они дали обет терпеть всякую нужду ради царства небесного, а потому и не должны лишать помощи тех, которые с женами и малолетними детьми скитаются по чужим местам, выпрашивая куски хлеба, и умирают от голода. Слухи о подвигах милосердия волоколамского игумена распространились всюду, и богатые и властные, видя уменьшение средств монастыря, поспешили помочь ему.

В трудное военное время, в 1609 году, Соловецкий монастырь послал князю М. Скопин-Шуйскому в Новгород 2000 рублей на тогдашние деньги для уплаты жалованья шведским наемникам; вскоре затем этот же монастырь послал царю Василию Шуйскому еще 3150 рублей[16].

Но богатства, скопившиеся в монастырях, приводили во многом к отступлению от истинно-монашеской жизни. Монах должен был скромно пить и есть, но ему приходилось участвовать в «кормах», как назывались значительные земельные вклады, соединенные с условием, что монастырь ежегодно будет устраивать для всей братии корм в память того, по чьей душе делался вклад; кормы назначались иногда и два раза – в день ангела и в день кончины вкладчика, и отличались обилием и сытностью, подавалось обыкновенно три-четыре блюда и два раза в день. Благодаря всему этому в XVI веке монастырская жизнь далеко отходит от тех идеалов поста и подвижничества, которые легли в основание самого монастыря, положенное его основателем-отшельником. В больших монастырях многие монахи стали уклоняться от общей трапезы и обзаводиться своим хозяйством; особенно склонны к этому бывали монахи из бояр и знатных служилых людей; они пробавлялись по келиям «постилами, коврижками и пряными овощами», – как говорит один обличитель, – за монастырем держали дворы, где помещались запасы на целый год, их мирские приятели доставляли им фряжские вина. Прежнюю монастырскую тишину в таких монастырях сменили широкие приемы и угощения. Одежда монахов постепенно утратила прежнюю простоту: вместо грубой самодельной сермяги начинают появляться мягкие шелковые ткани, подбитые у некоторых соболем; монастырские здания приняли вид каменных палат, украшенных узорами и стенописью, золотыми карнизами, коврами.

Многие монастыри забыли завет своих основателей – благотворить нуждающимся, призирать сирых и убогих. Богадельни сделались редки при монастырях, и когда царь Иван Васильевич на Стоглавом соборе поднял речь о беспризорных нищих, убогих и увечных, отцы собора промолчали на намек царя устроить дело благотворения при монастырях и посоветовали завести богадельни на счет царской казны да на пожертвования христолюбцев.

Монастыри занялись совсем другого рода помощью впавшим в нужду. Обличители неправедного жития монахов XVI века настойчиво повторяют, что монастыри, вопреки церковным правилам, отдают деньги в рост крестьянам, живущим на их землях, купцам и служилым людям. Вот куда, значит, шли те огромные суммы денег, которые стекались в монастыри. Вассиан Косой изображает монастыри суровыми заимодавцами, которые налагали «лихву на лихву», т. е. проценты на проценты, у несостоятельного должника-крестьянина отнимали последнюю животину, а самого с женой и детьми сгоняли с монастырской земли и судебной волокитой доводили до конечного разорения. На Стоглавом соборе царь Иван Васильевич не преминул спросить: «Угодно ли это Богу раздавать в рост монастырскую казну?» Отцы собора ответили на это конфузливым постановлением: давать деньги без роста.

Имея свободные средства, благодаря хозяйству и пожертвованиям, монастырь всегда не прочь прийти на помощь своим жертвователям, когда их встречает в жизни материальное затруднение. Монастырь выручит ссудой служилого человека, которому надо идти в поход и выкупить для того заложенное оружие или купить новое; монастырь даст денег торговому человеку, которому для задуманной операции с хлебом не хватает «своих животишек». Все это вернется в монастырскую казну с хорошим «припуском», если даже хозяйственный о. келарь и не уговорился с должником. Брать взаймы у монастыря для тогдашнего русского человека значило брать не у монахов, не у людей, а у самого святого основателя монастыря, у самой Св. Богородицы, Рождеству или Успению которой посвящен самый монастырь. Такие долги не могли пропадать, по тогдашним понятиям.

Эта хозяйственная деятельность монастырей, создававшаяся и развивавшаяся помимо воли основателей-пустынножителей, способствуя хозяйственному росту и значению монастырей в их округах, не очень даже умаляя религиозно-нравственное значение их, как центров, к которым неслись и стекались стремления, порождаемые лучшими сторонами человеческой души, вносила, однако, во внутренний строй жизни монахов крайне жесткие черты, извращавшие иногда в основании те цели иноческого жития, которые ставил себе и своим преемникам основатель-подвижник. «Из трудовых земледельческих общин, питавшихся своими трудами, где каждый брат работал на всех и все духовно поддерживали каждого из своей братии, многие из этих монастырей, если не большинство, разрослись в крупные землевладельческие общества со сложным хозяйством и привилегированным хозяйственным управлением, с многообразными житейскими суетами, поземельными тяжбами и запутанными мирскими отношениями. Окруженное монастырскими слободами, слободками и селами, братство такого монастыря жило, как черноризническое барство, на которое работали сотни и тысячи крестьянских рук, а оно властно правило своими многочисленными слугами, служками и крестьянами, а затем молилось о всем мире и особенно мирянах, вкладчиках своего монастыря…»

Появилось много монастырьков и пустынек, которым нечем было жить, и они стали жить подаянием, стараясь собирать его как можно больше, и тем сеяли соблазн в миру. «Старец поставит в лесу келью и срубит часовенку, – пишет царь Иван Васильевич, – да и пойдет по миру с иконой просить на сооружение, а у меня земли и подмоги просит, а что соберет, то пропьет и в пустыне живет не по-Божьи»… «Многие идут в монастырь только ради покоя телесного»…

Истинные ревнители монашеской жизни, когда они созерцали такие явления, невольно приходили к мысли о необходимости устранить эти скорбные явления. Еще на соборе духовных лиц в 1503 году стали разговаривать о положении монастырей и обсуждать, как бы помочь монастырям освободиться от зла, разъедающего их. Преподобный Нил Сорский, присутствовавший на соборе, предложил тогда отобрать земли у монастырей и сделать так, чтобы иноки сами трудились и жили плодом своего труда, никого не заставляя на себя работать, «чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернены по пустыням и кормились бы трудами рук своих».

Преподобного Нила поддержали и другие пустынники. Они говорили, что монахам неприлично владеть имениями: монахи дают обет нестяжательности и отрекаются от мира, чтобы помышлять только о спасении души, а имения опять влекут их в мир, заставляют часто и много разговаривать об имущественных делах, вести тяжбы, монаху же надо жить в пустыне, трудиться, а не тягаться о богатстве земном, сребро к сребру приращая.

Преподобному Нилу с его сторонниками отвечал преподобный Иосиф Волоцкий. И он немало боролся против падения чистоты иноческой жизни, но с предложенным преп. Нилом средством борьбы не мог согласиться. Преп. Иосиф и его сторонники говорили, что имения необходимы для существования монастыря. В монастырях нужно не только создавать храмы, но и постоянно поддерживать их; в храмах совершается церковная служба, которая требует некоторых расходов; для совершения службы при храмах должны находиться церковнослужители; они должны жить чем-нибудь, а кто будет кормить их, если у монастыря не будет владений? Имения вовсе не мешают монахам достигать вечного спасения… Затем монастыри приготовляют для церкви ее иерархов. Если отнять у монастырей имения и всех монахов заставить жить своим трудом, то что произойдет? Как тогда знатному и благородному человеку постричься? А если не будет «честных» монахов, откуда взять митрополита, архиепископа или епископа и на другие высшие церковные должности? А когда не будет честных старцев и благородных, тогда будет поколебание веры… Создатели монастырей и жертвователи, устраивая монастыри и делая пожертвования, хотели, чтобы монастыри могли принимать у себя странников, питать нищих, помогать больным и несчастным, а лишившись имуществ, монастыри не смогут этого сделать.

Мнение преп. Иосифа Волоцкого восторжествовало, и имения были оставлены за монастырями.

Между тем дальнейший рост земельного имущества монастырей шел явно в ущерб состоятельности, а следовательно, и служебной годности служилых людей. Поэтому в 1580 году собор духовенства с участием бояр постановил, чтобы впредь архиереям и монастырям вотчин у служилых людей не покупать, в заклад и по душе не брать и никакими способами своих владений не увеличивать; вотчины, купленные или взятые в заклад у служилых людей архиереями и монастырями до этого приговора, отобрать на государя.

В течение всего XIV и вплоть до XVIII века сила и значение богатых монастырей все возрастали. Монастыри опоясываются крепкими каменными стенами с высокими башнями, заводят свою охрану с ружьями и в минуту нападения врагов умеют постоять за себя, силу духовную, веру, ограждая силой оружия и обе силы направляя на защиту родины. В Смутное время Троицкий монастырь за своими крепкими стенами дал мужественный отпор врагам; поддержал своим крепким стоянием падавшие народные силы и тем немало содействовал общему успеху, когда на защиту Москвы пошло ополчение низовых городов.

По обилию грамотных людей, живших за стенами монастырей, по скоплению книг и рукописей, по любви к чтению и книгам монастыри были средоточием и тогдашней образованности. «Как корабль без гвоздей не составляется, – говорили тогда, – так и инок не может обойтись без чтения книг». Списывание же книг было одним из любимейших занятий древних подвижников; каждый монастырь старался собрать возможно больше книг. Преп. Сергий, за неимением пергамента и бумаги, писал св. книги на бересте. Св. Стефан Пермский собственноручно переписал множество книг. Троицкий и Соловецкий монастыри в XVII веке, когда они были уже богатейшими монастырями, устроили у себя целые переписные палаты, где грамотные и хорошо писавшие монахи под диктовку одного из них писали одну книгу сразу в нескольких экземплярах.

Много книг жертвовали в монастыри миряне, как вклад за упокой души, и эти драгоценные дары заботливо береглись и хранились в монастырях. В библиотеке Троице-Сергиева монастыря до сих пор хранится более 800 рукописей и до 3000 старопечатных книг, собранных еще до XVIII века.

Богатые библиотеки влекли к себе людей, любивших «почитание книжное». Книги читались, из них делались выписки на поучение людям, составлялись сборники из творений отцов церкви, летописей и других книг. Эти сборники охотно читались всюду. Книжные люди в монастырях записывали текущие события, заботясь сохранить о них память. Наши летописи, так богатые своим содержащем, возникли в монастырях – там они были составлены и переписаны. На всякое живое движение в обществе, на все толки о том или ином событии книжный монах отвечал тем, что составлял особое «послание», как бы письмо к кому-нибудь из знакомых. Особенно любили книжные люди из иноков составлять жития, т. е. жизнеописания прославившихся своею святою жизнью подвижников.

Русский человек тех времен не мог не сознавать великого значения монастыря, и стремление жить в монастыре и быть монахом делалось всеобщим. «Монастыри любите, – говорилось в тогдашних поучениях, – это жилища святых, пристанища сего света». «Пустыня – покой и отдохновение ума, наилучшая родительница и воспитательница, содруг и тишина мысли, плодовитый корень божественного зрения, истинная помощница духовного соединения с Богом». Так писал князь Курбский. А царю Ивану Грозному монашество представлялось «лучше царской державы».

Принятие монашества считалось более верным переходом из тленной настоящей жизни в нетленную будущую, а потому возник и до сих пор не умер обычай постригаться перед смертью, лежа на смертном одре, в монахи. Так поступали цари и князья и простые люди. Василий III, Иван Грозный, Борис Федорович умерли монахами. Жители Тотьмы просили царя основать у них монастырь и свое ходатайство особенно подкрепляли ссылкой на то, что без монастыря умирающие у них не имеют возможности принять пострижение.

Кто хотел в Древней Руси жить хорошо, по-божьи, тот старался подражать жизни монахов. Пост, молитва, строгость к самому себе, воздержание во всем – и в беседах и в удовольствии, замкнутость – вот черты, какие клались в основу тогдашнего «добропорядливого жития». Это отражалось во всей обстановке, во всех поступках тех, кто были, выражаясь, как принято теперь, порядочными и воспитанными людьми.

Домашняя жизнь в тогдашней хорошей семье располагалась по монастырскому уставу. Каждый вечер отец семьи собирал всех домочадцев и молился с ними, прочитывая вечерню, павечерие и полунощницу. Благочестивые люди вставали еще в полночь и прочитывали некоторые молитвы. Утром опять всей семьей молились, читая заутреню и часы, а по праздникам еще молебен, канон святому или празднику. Самое время дня делилось по церковным службам. Всякое дело начиналось и оканчивалось молитвой. Молитва Иисусова не сходила с языка у каждого, кто хотел быть воспитанным человеком.

Общественные и домашние бедствия принимались, как наказания свыше за грехи; чтобы отвратить божеское наказание, надо было молиться и исполнять заветы свв. отцов. «Если Бог пошлет на кого-нибудь болезнь и скорбь, – говорит автор “Домостроя”, книги, которая учила “благоуветливому житию”, – то прибегай к врачеванию себя милосердием, слезами, молитвой, постом, милостыней и покаянием. Тогда следует просить о молитве духовных отцов и монахов, петь молебны, святить воду на мощах и чудотворных образах, освящаться маслом, строго выполнять эпитимии».

В домах знатных и зажиточных людей всегда находилась особая комната, которая называлась «крестовою», или «моленною». В этой комнате стены были уставлены образами, и все в ней должно было напоминать обстановку храма.

Царь Алексей Михайлович посещал каждый день все богослужения в своей домовой церкви, а когда был болен, служение происходило в его спальной комнате, и царь лежа слушал богослужение. В Великий пост он простаивал на молитве в церкви по пяти и шести часов сряду, клал по 1000 земных поклонов, а в «великие дни» сугубого поста и до 1500.

В доме всегда господствовало строгое благочиние, как в монашеской келии. Никто не входил в дом, не произнеся у дверей громко молитвы Иисусовой, и только после ответного возгласа – аминь! – можно было переступить порог. Кто бы ни находился в комнате, воспитанный человек тех времен, войдя, прежде всего крестился перед образами, делая три поклона, и потом только приветствовал находившихся в комнате людей.

Начальник и руководитель монастыря, его игумен, был всегда прекрасным хозяином, умевшим делать все, и ко всякому делу неустанно прикладывал он свою хозяйскую руку. И в домашней жизни от тогдашнего порядочного русского человека требовалось, чтобы он был хозяином своего дома, во все входил, обо всем заботился.

Основанием монастырских добродетелей было безусловное повиновение игумену и полное отрешение каждого от своей собственной воли. «Послушание – лестница на небо, – говорится в уставе преп. Евфросина, – оно выше поста и пустынного подвига. Ангел ходит за послушным, считает шаги послушания и представляет их Богу, и когда видит капли пота у упражняющегося в послушании, то приносит их Господу, как кровь мученическую». По словам св. Василия Великого и преп. Иоанна Лествичника, лучше согрешить, нежели преступить заповедь послушания перед своим духовным отцом.

Другой вопрос – жили ли так люди, но несомненно, что жить так стремились. Тот же «Домострой» советует постоянно обращаться к духовному отцу своему и монахам, «часто призывать их в свой дом, советоваться с ними во всем по совести, как учить мужу жену свою и детей, а жене как повиноваться мужу». «Слушайтесь отца духовного во всем, – говорит “Домострой”, – чтите его и бейте челом пред ним низко и повинуйтесь ему со страхом, потому что он ваш учитель и наставник», и это напоминается несколько раз. «Наибольшую честь оказывай монахам, – говорится в другом наставлении, – давай им все нужное, ибо это все равно, что ты отдаешь Богу, а если тебя угнетает печаль, то ступай к ним в келии, они утешат тебя».

Так прямо и непосредственно все выработанное монастырским обиходом широко вливалось в жизнь тогдашних лучших русских людей, тех из них, которые задумывались над вопросами жизни, над тем, как жить? зачем жить? что такое жизнь? Монастырь отвечал на эти вопросы и своими ответами создавал людей определенного и ясного типа по их образу мыслей.

И такие люди, как царь Иван Васильевич Грозный и царь Алексей Михайлович, как ни разны они были по своему характеру, поступкам, по всему внутреннему душевному складу, в одном они были одинаковы, как бывают одинаковы люди, одинаково учившиеся и одинаково думавшие, – это в вопросах о том, что хорошо и что дурно и как надо поступать. У них было одинаковое мировоззрение, мировоззрение великорусских людей XVI и XVII веков. Это мировоззрение складывалось в тесных келиях подвижников и их подвигом, силами обширных монастырей, возникших из их келий, проникало глубоко в тогдашнюю русскую среду и широко распространялось в ней.

Главнейшие пособия: В. Иконников «Опыт исследования о культурном значении Византии в русской истории»; И. Хрущов «Исследование о сочинениях Иосифа Санина, преп. игумена Волоцкого»; А. Архангельский «Нил Сорский и Вассиан Патрикеев»; В.О. Ключевский «Благодатный воспитатель русского народного духа. Речь в память преп. Сергия»; его же «Курс русской истории», чч. II и III.

В Московском государстве деревни, села, слободы и города состояли из дворов самой различной величины и формы. В то время как царский двор в селе Измайлове занимал четыре десятины, а дворы бояр и знати в Москве достигали пятидесяти сажен в длину и тридцати поперек, двор среднего русского обывателя занимал обыкновенно от семи до десяти сажен в длину и три сажени поперек. Располагали дворы по возможности на высоких местах, для безопасности от полой воды. Кругом дворы огораживались забором, а иногда и острым тыном, т. е. врытыми стоймя в землю заостренными бревнами, достигавшими аршин пяти и более высоты.

Домовитый зажиточный хозяин старался оградить свою усадьбу так, чтобы «через нее никакое животное не пролезло и чтобы слуги соседей не могли прокрадываться к его слугам». В огради всегда было нисколько ворот, большею частью двое: передние и задние. Передние ворота всегда заботливо украшали резьбой, пестро расписывали, и у богатых людей они были крытые, т. е. были устроены вроде подъезда. На верху ворот в верхней доске обязательно находилась икона, по большей части изображение Честного Креста Господня.

Днем и ночью ворота были на запоре, и у богатых хозяев на обязанности караульщика, жившего в «воротне», караулке, возле ворот со стороны двора, возлагалась обязанность отворять их, когда в том случалась надобность. Кроме караульщика, двор охраняли злые цепные собаки, спускавшиеся на ночь с цепей. Жилой доме ставился всегда посреди двора, против главных ворот. С улицы из-за высокого тына и не видно было старорусского дома.

Кроме жилья хозяев, на зажиточном древнерусском дворе помещалось еще несколько построек, жилых и служебных. Жилыми строениями назывались избы, горницы, повалуши, сенники. Избой назывался весь жилой дом вообще; горницей – от горнее – по самому смыслу слова называлось жилье верхнее, надстроенное над нижним, чистое и светлое; повалуши были небольшие комнаты, занимаемые кем-либо из домочадцев и пристроенные к главному зданию, к избе; сенником называлась холодная надстройка над конюшнями и амбарами; здесь хозяева жили летом для прохлады, здесь же справлялись, благодаря обширности помещения, различные семейные торжества – свадьбы, крестины, поминальные обеды. При каждом отдельном строении были сени, которыми соединялись жилые строения друг с другом. Таким образом зажиточное древнерусское жилье состояло из нескольких отдельных срубов, связанных один с другим теплыми сенями и переходами. Жилье обыкновенно располагалось так, что главная часть его – хоромы – примыкали к одной стороне сеней; по другую сторону от них, заворачивая, находились другие хоромы, и от этих хором, составляя с ними угол, отходило еще какое-либо жилье. Если местность не позволяла такого устройства жилья, то оно разбивалось на отдельные избы и хоромы, связанные друг с другом крытыми переходами, иногда довольно длинными. У богатого человека стояла на дворе своя церковь, и тогда все переходы сходились у храма.

Жилье бедного человека, изба, мало в чем отличалось от своего нынешнего вида. И тогда это было незавидное строение «на курьих ножках», с соломенной трепаной кровлей; только стекол в оконницах не было, и их заменяли слюда, пузырь, просто ставня, да без исключения все избы были курные. И жил тогдашний крестьянин так же, как во многих местах живет и теперешний, – в грязи, смраде, вместе со своими курами, гусями, свиньями, телками; так же чуть не половину избы занимала неуклюжая печь с полатями.

Зажиточный городской дом строился всегда в два жилья с надстройкой наверху. В дом вело крыльцо. В одноэтажных домах и избах вместо крыльца со ступенями находился только помост, огороженный перилами, с легким резным навесом наверху. В хоромах, более обширных и двухэтажных зданиях, крыльцо украшали пузатыми кувшинообразными колонками и покрывали остроконечной кровлей.

От крыльца, составляя его продолжение, вела пологая лестница наверх; лестница, т. е. ее перила, подпоры, кровля и т. п. тоже были богато украшены резьбой и пестро окрашены. Вход в нижний этаж был устроен или чрез особое крыльцо, или был только внутренний. Лестница крыльца выводила на рундук – нечто вроде террасы, огороженной точеными перильцами; с рундука был вход прямо в сени верхнего жилья. Собственно жилье и составлял этот второй этаж. Нижнее жилье не всегда было даже с окнами. Здесь помещалась обыкновенно прислуга, находились кладовые, в домах купцов здесь был товарный склад, в приказах тут находился архив или тюрьма. Нижний этаж назывался подклетью, верхний же, т. е. самое жилье, клетью. Клеть состояла из трех комнат; даже у царей было только четыре покоя в клети – передняя, крестовая, комната, т. е. кабинет, и спальня. Поварня находилась обыкновенно на дворе, в особой постройке, и соединялась крытым переходом с домом. Надстройки над жильем назывались чердаками, а над сенями – вышкой. Надстройки эти имели иногда очень затейливый вид разных башенок, шпилей, куполов всевозможных форм, с различными украшениями. Чердак был просторной и светлой четырехугольной комнатой. Он и был собственно тем, что называлось теремом. Это всегда были комнаты, наиболее разукрашенные резьбой и тщательной столярной отделкой…

Комнаты были очень невелики – сажени две длины и столько же, или немного меньше, ширины, Конечно, сени и нарочно строившиеся для пиров палаты были больше, занимая в длину иногда пять или шесть сажен. Средняя высота покоев была до четырех аршин, редко выше.

Крыши домов были деревянные, тесовые или из драни, иногда покрывали их берестой и даже дерном в защиту от пожара. Форма крыши обыкновенно была скатная на две стороны, с треугольными фронтонами на две другие стороны. У домов людей богатых крыши были самой затейливой формы: бочкой, япанчей, т. е. плащом, и т. п. По краю крыши шел резной карниз. Окна и линии фасада украшали резьбой, изображавшей «травы», зубцы, животных, петушков, сердечки, треугольники и т. п. Резные фигуры наводились золотом и красками. Особо тщательно украшали чердаки.

В простых избах окна были волоковые для пропуска дыма; для тепла на оконницы их натягивали пузырь или кожу; окна были малы и узки. В зажиточных домах окна делались и побольше; такие окна назывались красными, или косящатыми; к вечеру окна заставляли изнутри особыми втулками, обитыми сукном или войлоком, а снаружи затворяли пестро расписанными разными ставнями. Вместо стекол, вплоть до последних годов XVII века, в большом ходу была слюда, большие и мелкие куски которой вставляли в раму окна, красиво чередуя их и составляя замысловатый узор. Слюду расписывали красками, изображая фигуры зверей, птиц, травы. Располагались окна неравномерно в разных комнатах и были разной формы – и четырехугольные, и дугой, и с тремя дугами наверху, даже круглые.

Полы в домах были либо из дубовых отрезков, уложенных плитками или квадратами, вроде торцовой мостовой, либо просто из дубового теса. Стены, как и потолки, отличались тонкой столярной отделкой, были обиты тесом в «полоску» или «елочкой». Богатые люди обивали иногда стены своих комнат красной кожей, люди победнее довольствовались рогожей. Печи делались круглые или четырехугольные, муравленые, цветного изразца. Топка устроена была иногда внизу, в подклети, и наверх шли нагревательные трубы. Кругом стен делались лавки, прикрепленные к стенам неподвижно. Лавки бывали всегда покрыты сукном, коврами, у менее зажиточных даже чистыми рогожами хорошего узорного плетения. Двери в комнатах были малы и узки, так что в иную едва было можно войти сколько-нибудь дородному человеку. Иностранцы рассказывают, что люди гордые и спесивые нарочно приказывали делать в своих домах такие двери, чтобы принудить к невольному низкому поклону всякого входящего в комнату.

Весь двор зажиточного человека, кроме построек для жилья, был заставлен множеством людских изб и служб. Непременно на каждом дворе была баня-мыльня и погреба. От главного двора отделялся легкой изгородью другой двор, где стояли конюшни и сенники, сараи для дров, стойла для домашних животных. На дворах, хозяева которых занимались земледелием, стояло всегда гумно, овин, скирды, амбары для хлеба, и все это составляло отдельный двор, тоже отгороженный от главного. На краю усадьбы находилась кузница, помещавшаяся возле пруда или речки. Тут же стояла и мельница.

Домовитый хозяин старался устроиться так, чтобы в его усадьбе было все нужное для хозяйства, чтобы ни за чем не приходилось обращаться на площадь, на рынок.

Конечно, много построек находилось только на дворах людей очень зажиточных и богатых. Обыкновенный старорусский городской двор был не велик: три избы, клеть, мыльни, погреб с надпогребицей – вот и все постройки среднего московского двора XVI – ХVII веков.

При каждом доме, большом и малом, всегда находился хоть небольшой сад с плодовыми деревьями и огород. В саду росли яблони, груши, вишни, ягодные кусты – крыжовник, малина, смородина; из неплодовых деревьев в садах встречались только красивые деревья с нарядной листвой – рябина, клены, ясени, черемуха. Цветы садили только очень богатые люди. Сад в то же время был и огородом: между деревьями копали гряды, на которых росли огурцы, морковь, репа, сладкий горошек, бобы, – все это служило тогда столько же кухонной приправой, сколько и для десерта; горошек подавался зеленым в стручках, а огурцы варились в меду.

Главное украшение жилых покоев древнерусского дома составляли образа, которые помещали в богато разукрашенные жемчугом и самоцветными камнями ризы и ставили в резные киоты. Перед образами всегда теплилась лампада, а под киотом была повышена пелена, богато расшитая шелками. Пелена была и сбоку киота, так что ею можно было задернуть образа. Вообще, в старинном русском доме московских времен все, что можно покрыть, было покрыто, завешено, обито. Полы были обыкновенно покрыты коврами и сукном, а у людей победнее – рогожами хорошего плетенья или войлоком. В сенях у дверей лежала непременно рогожка для обтирания ног.

Для сиденья служили лавки, приделанные наглухо к стенам. Лавки обивались тем же материалом, что и стены, а сверх этой обивки на них накладывались особые покрышки – полавочники, которые покрывали всю лавку и свешивались до полу. Полавочники менялись: в будни лежали полавочники попроще, в праздники – более нарядные; будничные были обыкновенно из сукна, по которому был нашит узор из сукна же другого цвета; праздничные же полавочники делались из штофа или другой тяжелой шелковой материи, а также из бархата. Кроме лавок, в комнате всегда находились скамьи и стольцы, т. е. четырехугольные табуреты; кресла и стулья составляли роскошь и попадались только в домах большой знати. Скамьи и стольцы тоже были всегда покрыты полавочниками. Лавки служили не только для сиденья: на них ложились отдыхать после обеда, следовательно, они были довольно широки; на них клался в таких случаях легкий тюфячок. В каждой комнате всегда находился стол. Столы делались из дуба, украшались резьбой, позолотой, расписывались красками; они были обыкновенно длинные и узкие, на точеных ножках. Стол всегда стоял в переднем углу, перед лавками, сходившимися здесь углом, и всегда был покрыт подскатертником. Оставлять стол непокрытым считалось неприличным. На время обеда поверх подскатертника стлали скатерть. Подскатертники и скатерти отличались богатством вышивки и отделки, что, конечно, зависело от богатства дома. В праздники все это было пышное и нарядное, в будни – простое. Зеркал на стены в старинном русском доме не вешали, считая это неприличным; не было также и картин. Украшением стен служили различные полки, шкапики, поставцы самой различной формы, богато расписанные и разукрашенные резьбой. На полках и в шкапах стояла нарядная посуда – разные сулеи, братины, ковши, кубки, стаканы, стопки и т. п., серебряные, глиняные, деревянные, у кого какие были. На полки ставили и всякие безделушки немецкой и фряжской работы: серебряное яблоко, золотого петуха, «мужика серебряного», т. е. статуэтку, костяной «город», т. е. модель крепости, миниатюрные золотые и серебряные изображения домашних принадлежностей и утвари, слона, «а на нем мужик сидит», страусовое яйцо, красивую большую раковину, словом, все, что можно было богатому человеку купить для потехи у заезжего торговца с европейского Запада или с турецко-персидского Востока. В домах знати украшением стен служило нарядное оружие хозяина – дамасские сабли, дедовские мечи, шлемы, щиты, карабины, копья, охотничьи рогатины и ножи, красиво расположенные на шкуре огромного медведя, сваленного рукой удачливого охотника, взявшего зверя на рогатину.

Кроватью в те времена служила лавка, к которой приставляли скамью. На это сооружение клали пуховик или перину, простыню, подушки, числом три, лежавшие горкой, и богато расшитое одеяло, входившее под подушки. У людей богатых в торжественных случаях постель убиралась с необычайной роскошью: одеяло стлали унизанное жемчугом и подбитое соболями, подушки были в камчатных, атласных и бархатных наволоках, шитых золотом и серебром. Пользовались такими нарядными постелями мало – они служили больше для выставки богатства хозяев, а спать предпочитали и знатные и простые на лавках, постлав на них матрац, войлок или звериную шкуру. Для хранения носильного платья и белья в комнате стояли сундуки, скрыни – род комодцев, чемоданы, коробья, ларцы, богато украшенные резьбой и красками сундучки, служившие для хранения женских украшений. С XVII века довольно обычным украшением комнат становятся стенные часы, помещавшиеся в затейливых резных футлярах с разными фигурами; от наших старинные часы отличались тем, что на них ходили не стрелки, а двигался самый циферблат.

Освещались жилые покои восковыми и сальными свечами, которые вставлялись в подсвечники; подсвечники были стенные, прикреплявшиеся к стене, стоячие – очень большие, вроде теперешних церковных, ставившиеся на полу, и ручные, как наши. У богатых людей висели в комнатах фигурные люстры. В домах людей бедных для освещения жгли лучину, вставлявшуюся в особые поставцы, с чашкой воды под горящей лучиной.

Старинный русский дом был как бы подобие целого городка, стремившегося жить во всем независимо от соседей. Все, что было нужно для житья, старались делать дома. Обилие рабов-холопов позволяло устраивать хозяйство так, что все изготовлялось тут же, на дворе. Холопы ткали холсты, шили белье, валяли сукна, шили одежду, сапоги, делали мебель, всякую домашнюю утварь. Все, чего нельзя было сделать самим, покупали оптом и держали дома в разных кладовых и каморах. Всякого добра у расчетливого хозяина скоплялось столько, что хватало и на самих себя и на детей, оставалось даже внукам.

Расчетливость и скопидомство считали признаками добронравного и порядливого жилья. Как только рождалась в семье дочь, сейчас же определяли особые сундуки и коробья, в которые, пока дочь росла, откладывали ежегодно всякого рода имущество, растили для нее скотину, – словом, копили ей наделок, т. е. приданое.

Все в старинном русском доме тех времен носило характер замкнутости и разобщенности со всем остальным миром. Старинный русский дом прятался от улицы за высоким забором, в глубину двора. Ворота и калитки всегда были на запоре. Желающий проникнуть во двор должен был три раза стукнуть кольцом калитки и проговорить: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!», и дожидаться, пока ему не ответят: «Аминь!» Тогдашние правила приличия требовали, чтобы человек устраивал свою жизнь так, чтобы никто не слыхал и не видал, что у него творится на дворе и в доме, так же и сам он не должен был узнавать, что делается у соседей. Все в доме и кладовых находилось всегда под замком. Сколько в доме было денег, про то знал только хозяин, и держал он деньги где-нибудь запрятанными в тайнике, зарытыми в землю, так что в случае внезапной смерти хозяина нередко наследники долго не могли разыскать хорошо спрятанные капиталы.

Дневная жизнь в старинном русском доме московских времен начиналась очень рано: летом все подымались с восходом солнца, а зимой часа за три до рассвета. Часы считались тогда не так, как теперь; сутки делились на часы дневные и ночные; час солнечного восхода был первым часом дня, а час заката – первым часом ночи.

Проснувшись, старинный русский человек прежде всего обращался взглядом к образам и творил крестное знамение, затем умывался и начинал молитву. Если день был праздничный, то благочестие требовало, чтобы все шли к заутрене, и считалось очень похвальным прийти в церковь до начала богослужения. Если день был будний, то хозяин дома сам читал утреню для домочадцев. Утреню и часы читали в крестовой комнате, уставленной сплошь образами, перед которыми возжигали свечи и лампады и кадили ладаном. Окончив молитвословие, гасили свечи и, поклонившись хозяину, расходились каждый по своему делу. Хозяйка оставалась с хозяином, и они советовались о распорядке своего дня, что делать предстоящим днем, какие кушанья заказать к обеду, кому какой урок задать по хозяйству и т. п. На жене, хозяйке дома, лежало много труда и обязанностей, и обычай требовал от нее усиленной, примерной деятельности. Она должна была вставать раньше всех и будить детей и всю служню: считалось неприличным, когда служанка будила госпожу; от хозяйки требовалось, чтобы она всякое дело знала лучше, чем кто-либо в доме, и все должны были признавать ее уменье во всем, начиная от варки кушанья и приготовления различных солений и печений до сложных вопросов церковного устава, когда предстояло решить, какие молитвы после каких надо читать, если совпадали два праздника в один день.

Надо, впрочем, сказать, что не во всех домах хозяйки стояли во главе хозяйства. Многие богатые мужья не допускали своих жен до хозяйничанья, предоставляя все домоводство дворецкому, который в редких случаях обращался к хозяйке дома и получал все распоряжения от господина, хозяина дома. Такие жены богатых мужей после утренней молитвы отправлялись в свои покои и садились за шитье и вышиванье золотом и шелками.

В утреннее время хозяин должен был обойти весь двор и посетить все службы. В конюшне он смотрел по стойлам, подостлана ли под ногами лошадей солома, положен ли корм, приказывал вывести и проводить перед собой ту или иную лошадь; затем хозяин навещал хлевы и стойла домашней скотины и птичий двор; везде он приказывал накормить при себе скотину и кормил из своих рук; по примете, домашний скот и птица от этого тучнели и плодились. Возвратившись после такого обхода, хозяин призывал заведывавшего двором дворецкого и птичников, слушал их доклады, делал свои распоряжения. После всего этого хозяин приступал к своим занятиям: купец отправлялся в лавку, ремесленник брался за свое ремесло, приказный человек шел в свой приказ, бояре и думные люди спешили во дворец на заседание Думы, а люди недумных чинов наполняли крыльца и передние сени царского дворца, ожидая, не понадобится ли их служба. Приступая к своему обычному делу, какое бы оно ни было: приказное писательство, торговля или черная работа, русский человек тех времен считал приличным вымыть руки и сделать перед образом три крестных знамения с земными поклонами и с молитвой Иисусовой на устах.

В полдень обедали. Кто не имел своего дома, тот шел обедать в харчевню. Люди домовитые обедали непременно дома. Люди знатные обедали отдельно от своей семьи, люди же незнатные обедали всей семьей. На званых обедах женщины и дети не присутствовали никогда: для них на женской половине дома накрывался особый стол. Конечно, в домах бедных это не соблюдалось, и званый обед там был один и для мужчин и для женщин.

Кушанье подавалось на стол все сразу, нарезанное тонкими ломтями. Перед всеми, сидевшими за столом, стояло по тарелке глиняной, металлической или деревянной. Варево все хлебали из одной общей чашки, соблюдая очередь, тихо, не торопясь, неся ложку от миски ко рту, осторожно подставив, чтобы не капало, под ложку ломоть хлеба; жареное или вареное мясо каждый брал себе руками с блюда, стоявшего на столе. Ножи и вилки были в слабом употреблении. Тарелки, раз поставленные, уже не переменялись во весь обед. Каждый брал руками со стоявшего на столе блюда куски и клал их в рот, бросая на тарелку кости и остатки. Считалось приличным сидеть за столом молча или беседовать тихо; в остальном можно было держать себя самым непринужденным образом – разваливаться, как кому удобнее, зевать, класть локти на стол и т. п.

Обед начинался с того, что выпивали водки и закусывали ее хлебом с солью. Затем в скоромные дни ели холодные кушанья: вареное мясо с разными приправами, студень и т. п., затем приступали ко щам или супам различных сортов, затем ели жаркое, потом молочные кушанья и кончали обед разными сладкими печеньями и фруктами. В постные дни все мясное заменялось рыбой или овощами. На званых обедах считалось необходимым подавать как можно больше сортов кушаний, и число их доходило иногда до 60 и 70 перемен.

После обеда все ложились отдыхать. Это считалось необходимым, и не спать после обида было просто неприлично. Первого Самозванца больше всего упрекали в Москве за то, что он не спал после обида. После обеда засыпала вся Русь: шел в свою опочивальню царь, спали думцы царя, спал купец, приперши свою лавку, умолкал скрип перьев по приказам, и приказные спали, повалившись на столы и скамьи; на улицах и площадях все затихало – здесь на солнышке засыпали все бездомные нищие…

По окончании послеобеденного сна опять оживлялась дневная жизнь. Звонили к вечерне. Кто мог, тот шел в церковь. К шести часам, по нашему счету, рабочий день кончался, и наступало время взаимных посещений, бесед, забав. Затем ужинали, а после ужина опять затепливались перед образами лампады и свечи, хозяин дома открывал на аналое часовник и читал всем домочадцам вечерние молитвы. После молитвы наступало время сна, и к десятому часу вечера вся Древняя Русь спала, отдыхая от дневного труда.

Таково было внешнее устройство и распорядок дневной жизни в Древней Руси, у той основной ячейки человеческого общежития, которую составляет семья вместе со всеми теми, кого она около себя собирает и держит, т. е. со всеми чадами и домочадцами, по старинному выражению.

В своей внутренней жизни, в тех отношениях, какие были у отца к детям, у детей к матери и отцу, древнерусская семья была строго замкнутым мирком, жившим своею жизнью и не любившим обращаться ни за чем, ни за какой нуждой и помощью к другим. Как все нужное для одежды и пищи стремились вырабатывать и иметь дома, у себя, точно так же и воспитание детей, всякие удовольствия и потехи старались устраивать дома, иметь свои.

Древнерусского человека выманивали из дома только служба, неотложное дело да желание повидать родных или знакомых, и больше ничего; никаких общественных увеселений, просветительных, научных, благотворительных и других обществ, с их вечерними заседаниями и собраниями, в Московском государстве не существовало.

Самые беседы, взаимные посещения, встречи и разговоры обставлялись большими церемониями. «Войдя в комнату, – пишет один иностранец-современник, – русский ни слова не скажет присутствующим, сколько бы их тут ни было, но обращается к иконам, крестится, делает три поклона и только потом обращается к присутствующим». Разговор начинается с бесконечных осведомлений о здоровье друг друга, близких и родственников, причем каждого называют по имени и отчеству. Затем переходили к разговору собственно; но и тут требовались известные порядливость, чинность, строгость и изысканность выражений. Человека, умевшего говорить красно и витиевато, собирались слушать, как артиста. Сборник правил приличия тех времен – «Домострой» требовал, чтобы «походка у человека была кроткая, голос умеренный, слово благочинное; пред старшими надо было сохранять молчание; к премудрым послушание; перед сильными повиновение; лучше мало говорить, а более слушать; не быть дерзким на словах, не слишком увлекаться беседой, не быть склонным к смеху, украшаться стыдливостью, зрение иметь долу, а душу горе; избегать возражений, не гнаться за почестями…».

Муж, хозяин дома, был полным и всевластным владыкой в семье. Женщины и дети считались бесконечно низшими перед своим мужем или отцом. На московский взгляд было предосудительно вести разговор с женщиной. У знатных и зажиточных людей женщины жили как бы взаперти, и место их жилья, терем, не было доступно никому, кроме хозяина дома.

«Мужчины в Московии, – пишет один иностранец, – не допускают женщин в свои беседы, не дозволяя им даже показываться в люди, кроме разве церкви. Да и тут каждый боярин, живущий в столице, имеет для жены домашнюю церковь. Если же случится боярыне в торжественный праздник отправиться в большую церковь, то она выезжает в колымаге со всех сторон закрытой, исключая боковых дверец с окнами из слюды или из бычьего пузыря: отсюда она видит каждого, ее же никто не видит… Комнаты для женщин устраиваются в задней части дома, и хотя есть к ним ход со двора по лестнице, но ключ от него хозяин держит у себя, так что в женские комнаты можно пройти только чрез его половину. Двор за женскими комнатами огораживается таким высоким тыном, что разве птица перелетит через него. В этом-то месте женщины прогуливаются». В саду для их развлечения устроены качели, а в комнатах хозяйка, если захочет развлечься, велит запеть своим служанкам песни или позовет домашнюю «дуру» – шутиху-карлицу и урода, и та своими нелепыми кривляниями, может быть, иногда вызовет улыбку на лице скучающей женщины. Изредка, с разрешения хозяина, допустят в терем сказочника-бахаря, и тогда слушают – не наслушаются его сказок и песен под гусельное треньканье осужденные на безысходную теремную жизнь знатные женщины.

Грамоте женщин учили редко: это считалось неприличным. Женское дело было одно – уметь шить, вышивать, наблюдать за хозяйством, за малыми детьми, угождать мужу. Оттого-то подьячий Котошихин, описывая для шведов быт Московского государства и отметив, что нет обычая в Москве учить женщин грамоте, описывает их, как людей «породным разумом простоватых, на отговоры (на беседу) несмышленых и стыдливых» (жеманных). Он знает и причину этого: «понеже от младенческих лет до замужества своего у отцов своих в тайных покоях и, опричь самых близких родственников, чужие люди никто их и они людей видеть и не могут, и потому отчего бы им быть разумными и смелыми?..»

Чем знатнее был род, к которому принадлежала женщина, тем более строгостей выпадало ей на долю. Царевны были самые несчастные из русских девиц: они не могли никуда показываться из своих теремов, не могли выйти замуж, потому что выдавать их за своих не повелось, по случаю высоты их сана, а за иностранных принцев не выдавали, потому что все они считались нехристями. По выражению современника, царевны «день и ночь в молитве пребывали и лица свои умывали слезами».

При выдаче замуж девицу не спрашивали, хочет она или не хочет того. Часто она не знала даже, за кого идет замуж, и не видела своего жениха до самого замужества. Сделавшись женой, она не смела никуда выйти из дома без позволения мужа; даже если шла в церковь, то и тогда была обязана спрашиваться. Нечего и говорить, что никаких знакомств она сама заводить и думать не могла, а если муж по своему выбору и позволял ей повести знакомство, то и тогда связывал ее наставлениями и замечаниями, что говорить, о чем умолчать, что спросить, чего не слышать.

В крестьянском и менее зажиточном быту женщина хотя и должна была нести тяжелую работу, но хоть жила-то не взаперти. В обращении с женами допускались, как понятное дело, побои; это не только не считалось предосудительным, но вменялось в обязанность мужу. Кто не был строг со своими семейными, о том говорили, что он «дом свой не строит и о душе своей не радит, а потому сам погублен будет в будущей жизни и дом свой погубит». В ходу была пословица: «кто кого любит, тот того и лупит».

Женщина получала более самостоятельное и солидное положение в доме, когда оставалась вдовой, особенно «матерой вдовой», т. е. если при ней были несовершеннолетние дети: тогда она становилась полной госпожой и главой семьи. Вдова пользовалась охраной и заботливостью от всех; обидеть вдову считалось большим грехом. «Горе обидящему вдовицу, – говорит старинное поучение: – лучше ему в дом свой ввергнуть огонь, чем за воздыхания вдовиц быть ввержену в геенну огненную».

Строго-замкнутым монастырем был московский дом по своему устройству, и вся жизнь в его стенах устраивалась на монашеский, монастырский образец. Все делалось с молитвой и по молитве; время распределялось по церковным службам; приличными считались только разговоры о спасении души. Всю жизнь старинный русский человек подражал монахам, устраиваясь по монастырскому уставу.

Правила тогдашнего приличия требовали всюду – в церкви, дома, на рынке, ходя, стоя, сидя – иметь на устах молитву Иисусову, а в руках четки. Домашние несчастья и общественные бедствия считались наказанием Божиим за грехи, и, чтобы избыть беды, следовало усилить религиозно-молитвенный подвиг. Последователю «благоуветливого жития» требовалось посещать монастыри, церкви, тюрьмы, подавать нищим. В штат царского дворца входили особые нищие – «царевы нищие», которым царь собственноручно раздавал милостыню. Священников и монахов часто призывали в дом. Духовник был советником в доме по всем важным делам; считалось необходимым часто советоваться с ним во всем и благоговейно слушать и исполнять все поучения и наставления своего отца духовного.

В отношениях детей к родителям господствовала безусловная подчиненность их власти отца. «Имей, чадо, – гласит старинное поучение, – отца своего аки Бога, матерь свою аки сам себя». Правила тогдашнего приличия предписывали отцу такое же строгое обращение с детьми, как и мужу с женой. «Наказуй, отец, сына измлада, – говорит одно старинное поучение, – учи его розгами бояться Бога и творить все доброе и да укоренится в нем страх Божий; а если смолоду не научишь, то большого как можно научить». Розги были одним из излюбленных средств воспитания. Правила приличия запрещали отцу даже смеяться и играть с детьми; он должен был всегда относиться к ним сурово, недоступно, грозно. «Домострой» учил не ослаблять ударов при наказании ребенка. «Если ты его бьешь жезлом, – читаем там, – он не умрет, а еще здоровее будет, потому что, поражая его тело, ты избавляешь его душу от смерти… Из любви к сыну учащай ему раны, чтобы потом порадоваться о нем…»

Все воспитание старинного русского человека, покоившееся на таких жестоких основах, имело своей целью возрастить в людях чисто монашеские добродетели: воздержание, безусловное повиновение старшим, смирение и полное отрешение каждого младшего от собственной воли.

Чтобы воспитать воздержание, детей старались отучить от молока по постным дням даже на первых порах. Двухлетние дети соблюдали посты со всей строгостью. Мясная пища допускалась только по воскресеньям, вторникам, четвергам и субботам. Понедельники, среды и пятницы были постными днями, когда можно было есть только рыбу и растительную пищу. В такие посты, как Великий и Успенский, можно было питаться только растительной пищей: капустой, грибами, ягодами, вообще зеленью, да и то еще некоторые христолюбцы по средам, пятницам и понедельникам не ели ничего, а в остальные дни или раз в день и, за исключением суббот и воскресений, без масла. Старые люди отказывались от употребления масла постом. Так жили все, от царя до последнего крестьянина.

Разница в обиходе жизни, которую могли дать большие средства, выражалась только количественно, но не качественно. У богатого всего было больше и все было лучше, но это все имел и мог иметь каждый. Только то, что у богатого было из шелка, парчи и золота, у бедного было из крашенины, холста и дерева. Благодаря этому несложная домашняя жизнь русских людей XVI и XVII веков носила очень однообразный, определенный характер.

Только со второй половины XVII века, когда начался перелом древнерусской жизни и сближение ее с Западом, начинает меняться однообразие быта и домашней жизни. Все более возникающие потребности не позволяли ограничиваться в жизни одними домашними изделиями: многого просто нельзя сделать дома, многое делают на фабрике лучше и дешевле. В связи с этим можно наблюдать, как в течение XVIII века все шире и шире распахиваются для улицы и рынка крепко замкнутые ворота московского дома XVI и XVII веков, запрятавшегося в глубину двора, огороженного высоким забором; скоро выходит на улицу он и совсем, всеми своими дверями и окнами, а более совершенная и дешевая западная техника меняет самую физиономию старинного русского дома.

Главнейшие пособия: Н.И. Костомаров «Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях»; И. Забелин «Домашний быт русских царей в XVI и XVII вв.»; его же «Домашний быт русских цариц в XVI и XVII вв.»; В.О. Ключевский «Сказания иностранцев о Московском государстве».

Первые известия о школах и училищах в Древней Руси относятся ко временам распространения христианства. По словам летописи, Владимир Святой «начал ставить по городам церкви и священников и люди на крещенье приводити по всем градам и селам. Приказал он также брать у лучших людей ребят и отдавать их в научение книжное; матери же детей сих плакали по ним, будучи еще не тверды в вере, как по мертвецам». По другому известию, первый русский митрополит Михаил советовал князю Владимиру устроить училища «на утверждение веры и собрать детей в учение», и князь Владимир «велел собрать детей знатных, средних и убогих и отдать их по церквам священникам и причетникам в научение книжное». В 1028 году сын князя Владимира, Ярослав, собрал в Новгороде 300 человек детей и велел «учити их книгам». Таким образом первые школы на Руси возникли вместе с распространением христианства и имели своей целью «утверждение веры» путем «учения книжного».

По мере распространения христианства число школ росло и увеличивалось по городам. Школы устраивались при церквах и в монастырях. Обилие переводных с греческого книг, существовавших тогда, показывает, что школа делала свое дело – создавала читателя и любителя просвещения. Сын великого князя Ярослава, Святослав, наполнил книгами клети своего дворца, его племянник Владимир Мономах сам был писателем, отец же Мономаха, Всеволод, знал пять языков. В летописи под 1097 годом упоминается, что преподобный Нестор ездил во Владимир на Волыни для обозрения училищ и наставления учителей. Правнук Ярослава, князь Роман Смоленский (1180), завел у себя в городе что-то вроде высшего училища, где учили даже латинскому языку. Князь Роман все свое имущество тратил на книги и училища, и когда умер, то смольнянам пришлось хоронить его на свой счет. Книга, учение книжное были в большом почете, и послесловия многих письменных памятников тех времен содержат одушевленные похвалы «учению книжному». «Велика бо бывает польза от учения книжного, – гласит одна такая похвала, – книги наставляют и учат нас пути покаяния; мудрость обретаем и воздержание от словес книжных; книги, как реки, напояют вселенную, оне источники мудрости; неисчетна глубина книг, оне утешают нас в печали, поддерживают в подвиге».

Падение Киевской Руси и нашествие татар подорвали в корне начатки просвещения в южной Руси. На далеком суздальском севере было не до учения, не до почитания книжного, впору было только отбиваться от дикого зверя и зарабатывать тяжелым трудом себе пропитание. Школы становятся редки, грамотность ютится по монастырям, просвещение не идет дальше переписки книг и заучивания наизусть их содержания. Даже среди князей есть лица, «не гораздые грамоте», как, например, говорили про великого князя Димитрия Донского.

К началу XVI века приходится жаловаться на недостаток грамотных людей. «Не можем добыти, кто бы горазд грамоте, – писал новгородский митрополит Геннадий, – кто хочет учиться, тот не может достать силы книжные, а другие не хотят учиться, а если учатся, то не от усердия… Мужики-невежи берутся учить ребят, да только речь им портят; отойдет такой ученик от мастера (т. е. от учителя) и еле бредет по заученной книжке, а другую, незнакомую, не всегда и прочтет».

В 1551 году, когда царь Иван Васильевич «строил свои государства», возник, конечно, вопрос и о народном просвещении и образовании. Собор духовенства, созванный царем Иваном, так называемый Стоглавый, установил, что, действительно, в Московском государстве учиться негде: «Учителя, какие есть, сами мало умеют и силы в Божественном Писании не знают. А преж сего в Российском царствии на Москве, и в Великом Новгороде, и по иным городам многие училища бывали». Собор духовенства, признавая, что такое «небрежение» нельзя больше терпеть, постановил: «В царствующем граде Москве и по всем градам протопопам и старейшим священникам и со всеми священники и дьяконы, коемуждо во своем граде, по благословению архиерея, избрать из своей среды добрых священников и дьяконов и дьяков, женатых и благочестивых, имущих в сердцах страх Божий, могущих и иных наставлять грамоте, чтению же, пению и письму гораздых, и у тех священников, дьяконов и дьяков учинити в домах училища, чтобы все священники, дьяконы и все православные христиане каждого города давали своих детей на ученье грамоте, книжному письму, церковному пению и чтению; учителя должны блюсти своих учеников, беречь и хранить их, наказывать и поучать страху Божию и всякому благочинию по церковному чину, ничего не скрывая, чтобы ученики все книги учили…»

Таким образом правительство Московского государства задумало создать училища при источниках всего тогдашнего знания и мудрости, т. е. при церквах, а учителей думало найти среди тех, кто по самому своему занятию не мог не знать грамоты.

Постановление Стоглавого собора мало подвинуло вперед дело школьного обучения. Школы кое-где устроились, а большею частью распоряжение осталось неисполненным: не было учителей, не было и общего желания учиться. Среди лиц церковного клира часто встречались безграмотные. «Приведут ко мне мужика ставиться в священники, – писал новгородский архиепископ Геннадий, деятель конца XV – начала XVI в., – и я велю ему Апостол читать, а он и ступить не может, я велю ему Псалтырь дать – и по тому еле бредет, я откажу посвятить его, а мне говорят: “Такая уж земля, господине; не можем добыть, кто бы горазд был грамоте!”, и бьют мне челом, просят: “Пожалуй, господине, вели научить его”. Я прикажу учить такого ставленника говорить ектении, а он и к слову пристать не может; ты говоришь ему то, а он иное говорит; велю учить азбуку, а они поучатся немного да и просятся прочь, не хотят ее учить».

Но если так трудно обстояло дело со школой в XV и первой половине XVI века, то нельзя утверждать, что так было и дальше. До нас дошло много свидетельств, которые говорят, что на Руси второй половины XVI и XVII веков школа не была редким явлением и «школьные домы» имелись в городах.

Жизнь с ее властными требованиями, очевидно, сделала свое дело. Разросшаяся из удельного княжества в Московское государство страна нуждалась в грамотных людях. Они были нужны не только в церквах и монастырях, но и в приказах в Москве, в земских и воеводских избах по городам, нужно было уметь грамоте, чтобы написать просьбу или жалобу в суд, чтобы расписаться в качестве свидетеля, прочесть присланную казенную бумагу, сосчитать и записать казенное добро, к которому приставляли человека, обязывая его следить за сбором этого добра. Тогда-то государственная и общественная нужда в грамоте и грамотных людях и породила требование на школы.

Надо думать, что тот же приход, который содержал храм, выбирал священника и причт, посылая их для посвящения к архиерею, устраивал при своем храме богадельню и школу. При жилье священника или одного из причетников отводилась особая изба или клеть, где бы «ребятам грамоте учиться». Учителем такой школы, содержимой на средства прихода, был кто-нибудь из причта. Кроме таких школ при церквах были в Московском государстве и вольные, так сказать, учителя, «мастера», как тогда говорили, которые кормились тем, что учили ребят. Такие учителя выходили из не имеющих места причетников, из отставных подьячих, просто из любителей книжного и школьного дела. Учили они или у себя на дому, имея для того особое помещение, или ходили по дворам, нанимались в домашние учителя и учили только детей тех, кто их нанял.

По старому обычаю начинали учить ребенка грамоте, когда ему исполнялось семь лет. Отец призывал двух-трех ближайших родственников, советовался с ними, не пора ли мальчика отдать в «книжное научение». Решив, что пора, звали отца духовного и служили молебен покровителю наук св. пророку Науму и тому святому, тезоименит которому был мальчик. Ребенка кропили святой водой, духовник благословлял его и говорил приличное случаю поучение. Отец и мать благословляли мальчика и говорили ему тоже несколько напутственных слов о пользе ученья, о том, чтобы он слушался учителя, учился хорошо и т. д. Затем все, т. е. отец мальчика, двое или трое призванных отцом ближайших родственников и сам отдаваемый в науку мальчик, шли к «мастеру». Здесь, положив уставные поклоны и поздоровавшись с «мастером», отец мальчика начинал рядиться с учителем, уговариваться, чему мастер должен выучить ребенка и какую плату и чем должен получить за науку. Сговорившись обо всем этом, отец ученика и мастер ударяли по рукам, и приведенный мальчик поступал в распоряжение учителя. Сделав три поклона перед образом и поклонившись в ноги учителю, новый ученик получал букварь, вынимал из-за пазухи нарядную указку, заботливо подаренную ему матерью или кем-нибудь из родственников, садился на указанное ему учителем место за столом и начинал трудное дело «книжного научения».

Это был сухой и тяжелый труд, о котором теперешние учащиеся и понятия себе составить не могут. «Старинная грамота, – говорит один ученый, – являлась детям не снисходительной и любящей няней, как теперь, в возможной простоте и доступности, с полным вниманием к детским силам, а являлась она сухим и суровым дидаскалом с книгой и указкой в одной руке и с розгой в другой».

В XV и XVI веках буквари и книги были, конечно, рукописные, а в XVII веке и печатные. Многие лица, как, например, св. Гурий Казанский, зарабатывали себе хлеб тем, что писали «книжицы малые, иже в научении бывают малым детям», т. е. буквари. В XVII веке московский Печатный двор в течение четырех лет (1647–1651) напечатал 9600 букварей.

При рукописных книгах, написанных различными почерками, часто без соблюдения каких-либо знаков препинания, в строку, без отделения одного предложения от другого, со словами, поставленными слитно, научиться читать было страшно трудным делом. Читающему приходилось не только схватывать глазом буквы и механически соединять их в слоги, а слоги в слова, ему приходилось усиленно думать, что к чему в рукописи и какое слово относится прямо к какому, где кончается и где начинается мысль автора. «В наше время, – говорит проф. В.И. Сергеевич, – человек, выучившийся грамоте, может читать всякую книгу. Не то было в старину. Тогда мало было постигнуть механизм чтения, это не давало еще ключа к пониманию написанного. В старину учитель должен был научить разделять слова и предложения, он должен был знакомить ученика с содержанием книг. В старину учились читать не книги вообще, а известную книгу: Псалтырь, Часослов и пр. Выучившийся читать Псалтырь мог не справиться с другой книгой…»

Взяв на зубок азбуку с ее трудными названиями букв – аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете и т. д., ученик приступал к слогам или складам сначала из двух букв – согласной и гласной, а потом из трех, и усердно долбил все эти буки-аз – ба, буки-есть – бе, буки-иже – би, веди-аз – ва, веди-он – во, или буки-рцы-аз – бра, глагол-веди-аз – гва, добро-цы-еры – дцы и т. д. без конца. Склады читались обыкновенно вслух, хором, и гомон в школе стоял от этого такой, что за несколько домов было слышно, как учатся школяры.

Научившись складывать из слогов слова и прочтя с толком, «не борзяся», первые фразы молитвенного содержания и молитвы, напечатанные или написанные в азбуке, постигнув все слова под титлами, ученик со страхом и благоговением приступал к чтению «Часослова», той церковной книги, которая содержит в себе основные церковные молитвословия – часы, павечерицу, полунощницу, утреню, кондаки и тропари праздникам. Начало чтения Часослова было как бы переходом в следующий класс и сопровождалось особым торжеством. Накануне, дома, служили молебен. Утром, перед отходом в школу, ученику вручался горшок каши и гривна денег «в бумажке» – это он должен был передать учителю. Часослов брался на зубок, как и букварь. За ним наступала очередь Псалтыри, потом Деяний апостольских и наконец, в редких случаях, Св. Евангелия.

Изучение Часослова, Псалтыри и других книг сопровождалось со стороны учителя различными воспитательно-образовательными поучениями.

Кроме названных книг, в руках древнерусского ученика находился еще иногда «азбуковник», где, помимо алфавита и складов, имелся целый ряд различных сведений. Прежде всего здесь были помещены школьные правила, учившие школьника благонравию и хорошему поведению.

Затем ученики читали здесь о днях недели, об их названиях, о субботе; им объясняли, что значит частое евангельское выражение: «во едину от суббот» и т. д. С объяснением дней недели связаны были первые начала священной истории; детям рассказывали о сотворении мира, о первых людях, о народе израильском, царях Давиде и Соломоне и т. д. Объяснение дней недельных приводило с собой знакомство с календарем и летосчислением, с цифирью и начатками арифметики. Затем в азбуковниках следуют основные грамматические правила, очень сбивчивые, трудно изложенные, без соблюдения какой бы то ни было последовательности, какого бы то ни было порядка. Такая грамматика изложена в вопросах и ответах – ученик спрашивает, а учитель объясняет. Особенное внимание среди грамматических правил посвящено вечному вопросу русского правописания, «како ять с естем различати». «Сие бо, – читаем в азбуковнике, – вельми зазорно и укорно, еже ять вместо ести глаголати, такоже и есть вместо яти. От сего бывает велие несмысльство учению». Любопытны также правила, где указывается, когда и какие ударения следует ставить на словах, когда оксия или острая, когда вария или тяжкая, когда камора облеченная, когда краткое, когда исо».

Перечисляя христианские имена, азбуковник попутно рассказывает о крещении Руси. Затем находим в азбуковнике правила стихосложения и ноты, наконец толкования о семи мудростях философских: грамматике, диалектике, риторике, музыке, арифметике, геометрии, астрономии.

Конечно, все эти науки описаны в азбуковнике очень кратко, и дети разве только узнавали, что вот есть такие-то и такие науки, но как и где узнать их подробнее – этого азбуковник не сообщал. Интересно, что геометрией называли тогда те отрасли знания, которые мы называем землемерием, космографией и географией, как политической, так и физической. Диалектика рекомендовалась для изучения, как наука, необходимая «на соборах народных и в суде».

Так разнообразно и пестро было содержание азбуковника. Книга эта была предметом особого изучения. Ее читали в школе под руководством учителя, так сказать, между делом, во время отдыха и перерыва занятий. Учитель, вероятно, дополнял и объяснял, как умел, сухие и краткие сообщения азбуковника, и у школяров получался, таким образом, известный запас знаний из всех областей, какие тогдашняя мудрость считала достойными для сокровищницы ума образованного человека. На этом курс школьной науки и кончался.

Попутно, но не ранее, как ученик приступал к чтению Часослова, велось обучение письму. Эта наука была тогда тоже не из легких. Прежде всего она была дорога, так как бумага в то время была значительно дороже нынешней, а писали гусиными перьями, которые нужно было выучиться очинивать особым ножичком. Плохо очиненное неумелой рукой перо спотыкалось и брызгало по шероховатой бумаге у неопытного писаки и доставляло ему немало огорчений. Перед учившимися писать всегда лежала «пропись» или «надписи», и он старательно списывал буквы, подражая прописи.

Суровый учитель, раз показав, как надо читать или писать, не любил повторять сказанное два раза и с помощью розги и подзатыльников думал легче и скорее напомнить науку забывчивому ученику. Розга и «ремень плетной» были первым подспорьем тогдашнего педагога. В азбуковниках встречаются целые стихотворные похвалы розге. Вот одна такая похвала, помещенная в начале книги:

Придавая такое огромное значение розге в деле воспитания и обучения, тогдашняя педагогия советует ученикам любить это средство:

Школьный день начинался рано, часов с семи утра по нашему счету. Добронравному ученику азбуковник предлагал такие стихотворные правила для начала дня:

Войдя в школу, ученик крестился на образа и отвешивал низкий, даже земной поклон учителю, если тот был священник, а потом, положив установленные три поклона перед образом, принимался повторять не торопясь «зады», т. е. пройденное вчера. Уроков на дом не задавалось, и все проходилось в классе. Прочитав «зады», иной раз, если учитель был недоволен, повторив их два-три раза, ученик принимался читать и перечитывать новый урок, т. е. следующие страницы той книги, какую изучал. Учитель следил за чтением, прерывал, заставлял повторять, добиваясь, чтобы ученик читал без запинки, ровным голосом, слегка нараспев, «не борзяся», с толком.

В двенадцать часов наступал перерыв для обеда, и ученики шумной толпой, против чего напрасно ратовали строгие правила азбуковников, торопились домой обедать. После обеда спали, а к двум часам дня все снова были в школе и снова долбили урок. Сидели все за столом, на местах, указанных учителем; старшие занимали места получше, ближе к учителю, сидевшему в красном углу под образами, младшие же сидели ближе к дверям; кроме того, каждый ученик данного отдела занимал место по своим успехам, и учитель часто пересаживал успевавших и малоуспешных, в зависимости от их стараний и плодов этих стараний.

Учитель вызывал учеников по очереди. Каждый вызванный выходил из-за стола, кланялся учителю в ноги и начинал стоя «сказывать» свой урок. Если учитель бывал недоволен учеником, то приказывал ему сказывать урок стоя на коленях, в виду спасительной лозы.

Выдолбив урок, ученик молился перед образом, произнося особую молитву: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, содетелю всея твари, вразуми мя и научи книжного писания, и сим увем хотения Твоя, яко да славлю Тя во веки веков. Аминь!» Сделав затем три поклона перед образом, он начинал новый стих урока.

Как только зазвонят к вечерне, т. е. часов около четырех дня, школьный день заканчивался; школьники вставали со своих мест и пели хором молитву св. Симеона Богоприимца: «Ныне отпущаеши…»

После молитвы ученики должны были замкнуть на застежки свои книги, посмотрев, не осталось ли в листах «указки», «указательного древца», как говорили, когда хотели выразиться понаряднее, и бережно клали книги на полки. Затем начиналась уборка школы; ученики выметали помещение, вытирали пыль, выносили лохань с грязной водой от умыванья, приносили свежую воду. За всем этим делом следил староста, т. е. старший ученик, назначенный на эту должность учителем.

Староста смотрел за тем, чтобы ученики не листовали без толку книг, любуясь цветными заставками, бережно клали их на место, не шумели в школе и при выходе из нее. В тех школах, которые были устроены при церквах, находились общежития для сирот, и тогда на обязанности старосты лежал надзор и за живущими при школе сиротами.

Прибрав школу, ученики расходились по домам. Если это было накануне праздника, то все учащиеся обязательно шли к вечерне, и учитель предостерегал их, чтобы они стояли в храме благопристойно, «потому что, – прибавляет наставление, – все знают, что вы учитесь в школе». От учеников школы требовалось особливо пристойное поведение. «Егда учитель отпустить вас, – читаем в одном наставлении при азбуковнике, – то со всяким смирением до дому своего идите: шуток и кощунств, пхания же друг друга и биения, и резвого бегания, и каменовержения, и всяких ненадобных детских глумлений да не водворится в вас… Егда минуете святую церковь, и узрит кто образ Христов, не мини, еже не помолитися…» Запрещено было также ученикам ходить без надобности по улицам, в особенности же бегать туда, где почему-либо собиралась толпа. Пришедши домой, ученик должен был рассказать родителям, что он проходил в школе, и прочесть тот урок, те стихи или те склады, которые выучил.

За всякий школьный проступок или неуспехи ребенка и дома ожидало наказание. Таким образом страх наказания, боль и стыд были средствами, которые тогда считались необходимыми в деле воспитания и обучения. Когда не помогали эти средства и наука плохо давалась мальчику, то призывали священника и читали особые молитвы над «неудобьучащимся грамоте» мальчиком, призывая святых Сергия Радонежского и Александра Свирского уврачевать «скорбную главу», дать ей понимание и способность к учению. Мальчику рассказывали – и учитель и родители – «просторечным сказанием», как эти святые в детстве были косны на понимание, как они усердно молились Пресвятой Богородице, чтобы Она отверзла их «умные очеса», и как молитва их была исполнена.

По воскресным дням ученики после обедни приходили в школу и «здравствовали» учителя, т. е. поздравляли его с праздником, а учитель беседовал с детьми о празднике, рассказывал им «просторечно», т. е. своими словами, разговорным языком, о празднике, о святом или священном событии, память которого чествовалась, и заключал свою повесть кратким поучением, после которого, помолившись, все расходились.

В воскресные же дни при этих здравствованиях учителя происходило подношение ему различных даров, по большей части съестных припасов, кто что мог. Учитель жил этими подношениями, и когда они почему-либо оскудевали, тогдашний педагог писал родителям учеников почтительнейшее письмо, составленное самым витиеватым образом и каллиграфически написанное, в котором учитель высокопарно обращался к «государю» такому-то, бил челом и плакался, называл себя работничишком и писал так: «Помяни благоутробие свое ко мне, работничишку, Господа ради и благоцветущие отрасли благонасажденного древа, единородного своего любезнейшего сына и пресладкого ради божественного учения, благоцветущие ради отрасли твоей на поучение, а тебе, государю, на душевное утешение; пожалуй мне, работничишку твоему, на школьное строение, мне же с домашними на пропитание; благоутробне, смилуйся!» Иной педагог мог написать такое письмо превыспренними стихами и выражался так:

Очень многочисленны тогдашние школы не были. Жития наших святых хотя и упоминают о «многих соучениках» или сверстниках того или иного подвижника, но придавать большое значение этому общему выражению нельзя. Прежде всего тогдашние помещения не позволяли собирать в своих стенах много детей. Надо думать, что число учеников в школе колебалось от пяти-шести до двадцати-тридцати человек. Сохранилось до нашего времени житие преп. Сергия с картинками, написанное в XVI веке. На одном рисунке там изображена школа: на лавке за столом сидят одиннадцать мальчиков с книгами, а один, сам преподобный, стоит перед учителем, который объясняет ему урок. Среди учеников, кроме детей, встречались и взрослые. Так, св. Никандр Псковский стал учиться грамоте лет двадцати, находясь в услужении у одного купца. Сын князя Василия Голицына еле разбирал еще склады, когда подавал царю просьбы о земельном наделе, как взрослый полноправный человек.

Время обучения грамоте не могло быть продолжительно, несмотря на крайне трудные и грубые приемы самого обучения. Способные мальчики, вроде преподобного Иосифа Волоцкого, кончали всю начальную школьную премудрость года в два. Биограф преподобного рассказывает с некоторым удивлением перед способностями святого, как он «учаше разумно и всех сверстник превзыде: единым годом изучи псалмы Давыдовы и на другой год вся божественная писания навыче». Менее способные мальчики изучали все это, вероятно, года в три, даже в четыре.

Так учились в Древней Руси и царские дети, и княжеские, и священнические, и простые, часто у одних и тех же учителей, по одним и тем же книгам, и достигали одного и того же: уменья читать и писать.

На этом огромное большинство тогдашних людей и заканчивало свою науку. Кто хотел учиться дальше, тому оставался один путь – чтение книг да случайная помощь случайно встреченного знатока и собирателя книг. Некоторые такие знатоки устраивали у себя, впрочем, род высшего, по сравнению со школой, училища, где читали вместе с желавшими «священные библии, беседы евангельские и апостольские, и рассуждали о высоком, лежащем в оных книгах разумении». Читали творения Иоанна Дамаскина, Иоанна Златоустого, свв. Василия Великого и Григория Богослова – творцов православной богословско-философской мысли.

Таким образом известная «ученость» могла быть приобретаема искателями ее только их личным самостоятельным трудом, при помощи продолжительного и внимательного изучения книг, со стороны их содержания и изложения. Так, преп. Стефан Пермский сделался ученым благодаря тому, что «прилежно имяше обычай почитати почитание книжное, почасту умедливая, дондеже до конца по истине уразумеет о коемждо стисе словеса, о чем чтет».

Такой способ приобретать «ученость» создал и особый тип древнерусского «ученого». Это был всегда человек, глубоко уважавший «книги», много и прилежно читавший, который прочел все существовавшие на русском языке книги, знал содержание всех их чуть не наизусть и умел на память говорить целые главы и отделы из прочитанных книг. Так как все тогдашние книги были или книги Св. Писания, или творения отцов церкви, или жития и летописи, вообще книги, говорившие о предметах духовных и божественных, то начетническое уважение к книге вырастало часто в глубокое преклонение пред всем написанным. «Аще кто не имея книги мудрствует, таковой подобен оплоту, без подпор стоящу», – говорил древнерусский книжник-начетчик.

Для огромного большинства таких начетчиков был свят и непреложен всякий «аз», написанный в книге; у него «сердце холодело и ноги дрожали», когда люди другого образования приказывали ему при исправлении книг переставить слова, заменить одни другими, исправить буквы: «единый аз, единая точка» были уже «преткновением» для всей науки древнерусского начетчика. Если про них и нельзя было сказать, что они «едва азбуку умели», то для большинства было справедливо замечание ученого грека, что они «наверное не знали, какие буквы в азбуке гласные и согласные, а о частях речи, залогах, родах, числах, временах, лицах, то им даже и на разум не всхаживало… Не пройдя науки, такие люди упрутся обыкновенно не только на одну строчку, но и на одно слово и толкуют: здесь так написано, а оказывается, что вовсе не так. Не на букву только, а на смысл надо обращать внимание и на намерение автора…».

Этого-то и не умели делать древнерусские начетчики; они любили подолгу и много спорить на различные темы из Св. Писания, и спор их всегда блистал огромной начитанностью; они приводили наизусть в подкрепление своих мыслей целые главы и стихи из творений свв. отцов и из Св. Писания, но никогда не дерзали разобраться в вопросе, когда, почему, при каких обстоятельствах тот или иной приводимый ими учитель церкви высказал данную мысль. Для них было решающе важно только то, что он ее высказал.

Можно себе представить, как неясны, трудны, запутаны и невразумительны были тогдашние научные споры. На отрывок из сочинений какого-либо отца церкви, приводимый одним спорщиком, другой выставлял слова Св. Писания или другого отца церкви. Отрывки громоздились на отрывки, и речь получала крайне тяжелую форму. Во время ее многословного изложения можно было забыть и потерять основную мысль, удалиться в сторону и редко что-нибудь выяснить, тем более что древнерусский ученый, для которого свято было все написанное, ставил в споре или сочинении рядом отрывки из книг самого различного содержания: книги Ветхого и Нового Завета, творения отцов церкви, летописи и хронографы, законы греческих царей, предания, жития святых, послания, – все это было для него Св. Писание.

Эта начетническая ученость во второй половине XVII века столкнулась в деле исправления церковных книг с настоящей ученостью и принуждена была спасаться в расколе, объявив ересью новую ученость, которую стали насаждать в России киевские монахи, воспитанники киевской академии и образованные греки.

Главнейшие пособия: Д. Мордовцев «О русских школьных книгах XVII в.»; Ф. Леонтович «Школьный вопрос в древней России»; И. Забелин «Характер начального образования в допетровское время»; Владимирский-Буданов «Государство и народное образование в России с XVIII в. до учреждения министерств».

Северо-восточная европейская равнина, на которой выросло Русское государство, с древних пор славилась, как страна непроходимых лесов и больших многоводных рек, прорезывавших своим могучим течением непроходимые лесные дебри.

Еще в XVII веке западному европейцу, ехавшему чрез Смоленск в Москву, московская сторона казалась сплошным лесом; местные жители вместо дорог пользовались здесь большими и малыми реками, далеко змеившимися во все стороны этого лесного царства.

Обилие многоводных рек, пересекавших восточную европейскую равнину, позволяло обитавшим здесь людям пользоваться ими, как путями сообщения, как дорогами. Пробираясь по рекам, первоначальные насельники забирались глубоко внутрь равнины; основываясь для прочного жилья по берегам рек, они мало-помалу населили страну, овладели ею, сделали ее своей. Первые поселения полосами залегали по берегам рек. Наследники первых поселенцев, такие же земледельцы и охотники, в поисках земли для посева и охотничьей удачи все дальше и дальше уходили от своих прежних деревень в глубь страны.

Тогдашний земледелец должен был много и усиленно бороться с лесом, прежде чем ему удавалось провести первую борозду. В древности все время, пока господство леса было несокрушимо, земледельцы, устраивая поле, поднимая новь, должны были выжигать лес. Зола и гарь сообщали почве усиленное плодородие, и лет шесть-семь подряд удобренная гарью земля давала богатые урожаи. Но потом урожаи становились слабее, и земледелец бросал это поле, шел в другое место, ставил там новый двор, валил и жег лес и снова несколько лет пользовался богатым урожаем. Людей тогда было мало, а порожней земли много. Из первых поселенцев какой-нибудь округи кто уходил дальше, кто основывался ближе к местам первых поселений, и потому связь, соседство между старыми и новыми поселениями порывалась далеко не всегда. В поисках земли приходилось пробираться не только по рекам, но и сквозь леса. Так прокладывались и посуху дороги и тропы от поселка к поселку, от одной реки на другую. Охотники-звероловы в своих поисках дичи и пушного зверя вызнавали все больше и дальше страну по всем направлениям, и проложенные ими тропы забирались в самые глухие уголки страны.

Когда возникли и увеличились города, то реки и цепи тропинок составили связь, пути сообщения одного города с другим. Чем больше становилось народу в стране, чем больше обрабатывалось земли, чем больше люди торговали и чем шире расселялись, удаляясь далеко в глубь страны, тем меньше стали они пользоваться реками, как дорогами, особенно для близких путей, и река стала уступать свое значение обыкновенному сухому пути, простому проселку или тропе.

К тому было много причин. Речным путем не весь год сплошь можно пользоваться: зимой он скован льдом, летом на нем грозит мелководье, а потом по реке хорошо и удобно идти, имея перед собой дальнюю цель, удобно идти войску, торговому каравану, а всегда ли удобно возить по реке, например, снопы со сжатого поля, сено с луга, дрова из леса, особенно когда поселок, отдельная изба или же самое поле находятся далеко от берега? А каково плыть по реке в дурную погоду или просто вверх по ее течению? А мели, перекаты, пороги, протянутые снасти рыболовов – все это заставляло предпочесть реке, как средству сообщения, обыкновенную дорогу.

В старой Руси, как и в нынешней, главным затруднением при устройстве дорог являлось их протяжение, громадная длина их сети, раскинувшейся по обширному пространству Русской земли. Это отличительная черта русской истории: и во времена киевских князей, и в удельное время, и при царях, и в теперешние времена империи русскому народу приходится жить на громадном пространстве, когда не только от края и до края, но и от середины страны до краев ее всегда далеко. Эта обширность пространств делает то, что дороги на Руси всегда длинны, а следовательно, строить их и содержать в порядке дорого.

И в московское время небогатому, жившему редкими кучками по лицу обширной страны населению было не под силу содержать эти длинные дороги в порядке. Самое большее, что для этого делали, – это рыли тут и там канавы для стока застаивавшейся воды, набрасывали хворосту и сыпали песок на местах, где весенняя и осенняя погода разводила неимоверную грязь, мостили бревенчатую гать через болота, изредка строили на сваях мосты через небольшие реки, но чаще искали броду, а на многоводных и глубоких реках сооружали плоты и паромы.

Единственным строительным материалом в стране было дерево, реже глина и относительно редко камень; народ жил бедно, довольствуясь очень немногим для устройства своей домашней обстановки. Нечего и говорить, что никакие шоссе, каменные мосты через реки и овраги и т. п. не могли и возникнуть. Камня, годного для дорожного дела, мало на русской равнине, его и теперь местами приходится привозить издалека; в окружности какой-нибудь топи часто на десятки верст трудно найти простого песку.

Больше, чем люди, старинную русскую дорогу приводили в порядок летний зной, сушивший грязь, да зимний мороз, сковывавший крепко болота и топи, мостивший ледяные мосты через реки. Дорога в Древней Руси жила поэтому больше зимой, чем летом, особенно мирной, трудовой жизнью. Зимой тянулись обозы к большим торговым городам, от одного к другому и к выходу за границу; в сухую летнюю пору происходили передвижения военных сил, всюду шли отряды на усиление пограничных застав, навстречу слухам о татарах, на тревогу в стороне Польши или крайних восточных соседей.

Но и зимой и летом одинаково старинная русская дорога к себе не манила. Летом путники жаловались на обилие всякого «гнуса», т. е. лесных и болотных насекомых, комаров и слепней, от которых страдали и лошади и люди. А зимой снежные метели и сугробы снега «человеку по пазуху», как говорит летописец, засыпали и губили целые обозы. Зимой и летом волчьи стаи, шайки «лихих и воровских людей», т. е. разбойников, делали путь по Русской земле трудным и опасным. Но все-таки он хоть был возможен. Зато осенью и весной пропадала почти всякая возможность прохода и проезда из одной части страны в другую. Реки в половодье останавливали всякое сообщение по дорогам, поля на большое пространство покрывались водой и превращались в болота, в оврагах и ложбинах полая вода застаивалась целыми озерами. Нечего и говорить, что весеннее половодье и осенние дожди разводили всюду такие непролазные «черные грязи», что не становилось проходу и проезду никакому богатырю. Владимир Мономах в своем «Поучении» в особую заслугу ставит себе свои отдаленные путешествия. Да это и действительно, при описанных условиях, были подвиги. Летопись часто отмечает невзгоды тогдашнего бездорожья. В 1135 году князь черниговский Всеволод с братьями пошел было войной, но «нельзя бо беше перевезтися» через реку, где ледяные глыбы загородили путь; постояли три дня князья с дружинами перед непроходимым препятствием да и ушли обратно в Чернигов. Сто лет спустя собрался другой князь по весне в поход на ятвягов и дошел до Берестья, «но, – замечает летописец, – рекам наводнившимся, не возмогоста идти на ятвяг». А ранней весной 1237 года грозная татарская сила, смявшая всю Русь, остановилась перед лесами и болотами Новгородской земли, которые от весеннего половодья стали совсем непроходимы. В осеннюю распутицу или весеннее половодье, по замечанию летописца, часто бывало так, что «люди не смеяху ездити», и была тогда «в христианех скорбь и туга».

От бездорожья, бывали случаи, блуждали и сбивались с пути целые полки, как это было с войском великого князя тверского Михаила, когда он в 1316 году возвращался из Новгородской земли; «заблудиша в езерех и болотех и начаша мерети гладом, – повествует об этом случае летопись, – ядяху же и конину и кожи со щитов содирающе ядяху, а доспехи своя и оружье пожгоша и приидоша пеши в домы своя, а инии мнозии изомроша, жеваху бо тогда голенища своя и ремние…».

Благодаря крайней редкости населения, обитавшего в обширной стране, селения и деревни были редки и отстояли далеко одно от другого. Путешественнику негде было укрыться от непогоды; больному страннику негде было найти приют и помощь; в случае нападения диких зверей или грабителей негде и не у кого было искать защиты и подмоги.

Даже в XVI веке на таком большом торговом пути, как путь от Холмогор по Двине до Вологды, путешественникам приходилось останавливаться на берегу реки, под открытым небом, и готовить себе пищу из запасов, взятых с собой. Англичанин Дженкинсон, ездивший в то время по России, говорит, что всякому, собирающемуся ехать по России, необходимо иметь при себе топор, огниво и трут, котел и запасы пищи на всю дорогу, потому что по пути ничего этого не достанешь.

Дорога шла местами по пням давно срубленных деревьев, пролегала на топи и болота, на которых не всегда были гати и мосты, а если где и были, то отличались плохим устройством и небрежной постройкой. Мосты делались из толстых бревен, плохо связанных между собой, так что переезд по ним в тяжелом экипаже был прямо опасен. «Одному Всевышнему Богу известно, – пишет спутник антиохийского патриарха Макария, проезжавшего в Москву с юга в XVII в., – до чего трудны и узки здешние дороги… Все дороги были покрыты водой, на них образовались ручьи, реки и непролазная грязь; поперек узкой дороги попадали деревья, которые были столь велики, что никто не был в силах их разрубить или оттащить прочь; когда к этим павшим деревьям подъезжали повозки, то колеса их поднимались на эти деревья и потом падали с такой силой, что у нас в животе разрывались внутренности»… Другой иностранец, испытав на себе, что такое московская дорога, порешил, что русские нарочно запускают дороги в своей стране, чтобы затруднить иностранцам доступ внутрь своего государства.

Разъезжать в то время по России могли без ущерба для себя люди сильные и здоровые, умевшие владеть оружием и не страшившиеся встреч с разбойниками, промышлявшими по дорогам. По сторонам старинных русских дорог часто, очень часто стояли кресты над могилами ограбленных и убитых путников.

Один иностранец, Корб, ездивший по России в конце XVII века, видел в лесу между Москвой и Можайском крест, под которым было схоронено 30 человек, убитых разбойниками. То же было и по берегам рек. По Волге путешественнику до сих пор указывают множество местностей, прославленных рассказами о разбойниках. По всей центральной России рассеяны урочища, с названием которых народная память соединяет предания о старинных разбойниках Кудеяре, Ваньки Каине, Усе, Таньке Ростокинской и др.

Разбойничество в те далекие времена порою принимало характер целых предприятий, артелей, человек в 300 и более, с выборными атаманами во главе. При Иване Грозном знаменитый Ермак, связавший свое имя с покорением Сибири и тем заставивший забыть свою прежнюю деятельность, держал в страхе всю Волгу; от разбойничьих подвигов атамана Хлопко во времена царя Бориса почти прекратилось всякое движение под Москвой, и понадобилось выслать воинский отряд, чтобы разогнать и перехватать шайку Хлопко, состоявшую из нескольких тысяч человек.

Когда Московское княжество превратилось в Великорусское государство под властью царя и великого князя всея Руси, то правительство стало усиленно заботиться об устройстве и охране путей сообщения. От столицы государства, Москвы, протянулись проезжие пути во все концы обширного царства, пути крепкие и постоянные, «пошлые», как тогда говорили. По этим путям двигалось постоянно все, что поддерживало связь средоточия государства с внутренними областями страны и ее окраинами; по дорогам шли торговые караваны и обозы с запасами и товарами, везли царские подати, развозили распоряжения по управлению государством, двигались военные отряды, куда того требовала военная нужда. Усиливавшиеся сношения с иностранными государствами приводили на московские дороги послов чужеземных государей, иностранных купцов, по этим же дорогам шли свои послы в чужие страны. Все это и заставляло московское правительство много и усердно заботиться о том, чтобы движение по сухим и водным путям было удобным, дешевым, скорым и безопасным.

Нелегкое дело было, однако, устроить все это. В 1638 году понадобилось перевезти артиллерийский парк из Алексина в Тулу. Из Алексина в Тулу вело несколько дорог, но кроме как по одной пройти с пушками и обозами было «нигде не мощно», потому что иными дорогами «леса великие и грязи непроходимые». Но и по возможной дороге надо было «мостов мостить и гати гатить много», да через реку Упу мост крепкий, чтоб мог выдержать пушки, делать. Для всей этой работы отрядили 90 человек стрельцов, но, конечно, это оказалось слишком мало. Ни карт, ни чертежей не было, и пришлось искать знатока дороги: таким оказался тульский стрелец Петрунька Исаев, – «он все дороги знает, куда на Тулу с большим нарядом, т. е. с крупными орудиями, пройти мощно». Ну а когда не находили знающего Петруньки, тогда приходилось действовать наугад, посылать разведчиков, которые зарисовывали на лубках, как умели, конечно, очень приблизительно и неточно, особенности пути, руководителям же передвижения приходилось этими несовершенными набросками руководствоваться. Все это страшно замедляло передвижение, и русские люди московских времен предпочитали неверной колесной дороге водяную по тем бесчисленным рекам и речкам, которые во всех направлениях пересекают и бороздят Великороссию.

Общая длина всех рек Руси достигает 100 000 верст, около половины их судоходные и сплавные. Судов поэтому по рекам Московского государства ходило очень много; к тому же стоимость провоза по воде всегда дешевле, чем сухим путем. Широкие речные дороги, расходившиеся во все концы государства, не требовали много забот о себе – и зимой, и летом по речной дороге было легко ехать: летом в судах, а зимой в санях по гладкой ледяной поверхности. Многие города и села, расположенные при реках, промышляли судовым делом и мастерили суда; прибрежные жители, изучив течение родной реки и все ее особенности, проводили суда в опасных местах, изучали характер течения и особенности дна своей реки; существовала и особая речная полиция из стрельцов, плававших на судах, вооруженных пушками, для преследования и искоренения разбойников, промышлявших на водяных путях, пожалуй, еще чаще, чем на суше.

Тип русских судов зависел от свойств рек быстро обмелевать и в течении часто сближаться одна с другой, так что всегда можно было перетащиться из одной реки в другую. Русские суда строились поэтому всегда легкие и плоскодонные. Ходили эти суда и на веслах, и под парусом, и бечевой; «при попутном ветре, – пишет Дженкинсон, – они плывут на парусах, в противном же случае для движения судна требуется много людей: одни тянут судно, обвязав вокруг шеи длинные канаты, прикрепленные к барке, другие на самой барке двигают ее длинными шестами»; большие суда обыкновенно вмещали в себя человек 50–70, кроме груза. Названия эти суда имели самые различные, смотря по своей форме, назначению и даже происхождению, т. е. месту постройки; различали тогда струги, ладьи, мореходные ладьи, челны, паузки, насады, бусы, карбасы, коломенки, тихвинки и т. д. Все эти суда имели одно общее качество: отличались легкостью и строились без железа, без единого железного гвоздя.

Иностранным послам, царским чиновникам, выезжавшим с казенными поручениями, большим торговым караванам давали охрану из воинских людей. Большие караваны волжских судов, отправлявшиеся в далекое плавание от Нижнего или Казани до Астрахани и Каспийского побережья, всегда сопровождались казенным стругом, вооруженным пушкой и с экипажем хорошо вооруженных стрельцов. Властям, наместникам городов и областей правительство вменяло в обязанность оберегать путников и торговцев от воров и разбойников.

При царе Иване Грозном было учреждено особое ведомство охраны: выборные из местных людей губные старосты, которым ставится в обязанность разыскивать и ловить разбойников и следить за безопасностью на дорогах.

Со времен Ивана III появляются известия об устройстве дорожного дела по всей Русской земле. Тогда именно возникли «ямы». Слово «ям» татарского происхождения. По-монгольски «дзям» – дорога, «дзямчи» или «ямчи» – гонец, проводник. Нетрудно в этих словах узнать наши: ямщик, ямской.

Во всех завоеванных ими странах татары устраивали сбор дани и ради этой цели учреждали правильное и постоянное сообщение с ханской столицей. По словам итальянца Плано Карпини, посетившего в половине ХIII века царство Чингисханова внука Бату, подданные татар обязывались давать проезжающим гонцам лошадей и содержание, для чего были установлены заставы, или станции, на которых меняли лошадей путников по предъявлении ими на то ханской грамоты.

Московская Русь, свергнув татарское иго, оставила у себя это татарское устройство вместе с самым названием его. Все пограничные и важные по своему военному, промышленному и торговому значению местности и города, как северное Поморье, Смоленск, Нижний Новгород, города северские, Новгород Великий и Псков, были соединены посредством ямов с Москвой. Как и в Золотой Орде, ямщики в Московском царстве гнали от перегона до перегона; как и там, на каждом перегоне особые, назначенные для того лица должны были заботиться о доставлении проезжим лошадей, корма, проводников; как и у татар, все это давалось проезжим по предъявлении ими особой грамоты – подорожной.

По большим дорогам на расстояниях от 30 до 50 верст были учреждены станции, называвшиеся ямами. На эти ямы окрестное население обязано было доставлять нужное количество подвод и корм. Если ям стоял на судоходной реке, то во время судоходства проезжих отпускали на судах, давая гребцов и кормчих. Каждым ямом заведовали ямщики, особые к тому выбранные чиновники, обыкновенно из окрестных жителей. Их было не более трех на каждом яме: ямщик, т. е. начальник станции, дьячок – письмоводитель, и дворник – заведующий хозяйством яма. Они-то и должны были «на яму стряпати». Они избирались всей округой, городскими и сельскими ее обывателями. Избирались ямщики и из посадских людей, и из крестьян. По избрании их отправляли в Москву, к казначеям великого князя; казначеевы дьяки приводили избранных к крестному целованию, давали им на ямской расход государевы деньги и отпускали их на ям; из даваемых им в Москве денег ямщики платили очередным, выставлявшим подводы, по три деньги за десять верст с подводы. Плата эта называлась прогоны.

Каждый год ямщики представляли в Москву, в казну отчет, который строго проверялся. Окрестное население, доставлявшее на ямы корм и подводы с проводниками для проезжих царских послов и гонцов, обязано было еще расчищать дороги, строить и чинить мосты и гати, а также и ямские дворы. Затем со всего тяглого населения в государстве собирался на ямское дело особый сбор, носивший название ямских денег.

Каждый ям состоял из ямского двора, т. е. станции, где содержались выставленные населением подводы и откуда отправлялись проезжие. Ямской двор состоял из нескольких изб, сенников, амбаров и конюшен, обнесенных забором или плетнем. К каждому яму нарезывалась земля под пашню и для сенокоса. Земля эта находилась в пользовании ямщиков, но только пока они служили ямщиками. Пользование землей шло, так сказать, в жалованье ямщикам за службу. Кроме земельных наделов, ко многим ямам были приписаны деревни, доход с которых шел ямщикам вместо жалованья.

Пользоваться ямскими подводами и кормом на ямах дозволялось только по особой подорожной. Подорожные выдавались только послам, гонцам и ездокам по казенной надобности. Вот, например, подорожная, выданная в 1493 году подьячему Елке: «От великого князя Ивана Васильевича всея Руси. От Москвы по дороге, по нашим землям, по Московской земле и по Тверской земле по Твери, по ямам ямщикам: Послал еси с мазовецким послом с Иваном в приставах Елку подьячего, и вы бы Елке давали на посла по семи подвод от яму до яму, а ему по две подводы, а корм бы давали ему на яму (перечисляется, что именно). А от Твери Тверцою рекою всем людям без отмены до Торжка, а в Торжке старосте и всем городным людям, а от Торжка до Волочка, а на Волочке старосте и всем крестьяном, а от Волочка Мстою рекою до Великого Новгорода всем людем, чей бы кто ни был, чтобы все ему, Елке подьячему, давали судно и гребцов и кормщика. А где им прилучится стать, и вы бы им давали корм на стану по сей грамоте. А от Новгорода по Новгородской земле и до Пскова по ямам ямщикам и всем людям без отмены, чей кто ни буди, чтобы давали Елке подьячему на посла на мазовецкого по семи подвод да корм, как в сей грамоте сказано; а где им будет надобно судно, и вы бы им давали судны и гребца. А как пойдет Елка подьячий назад из Пскова, и вы бы ему давали по две подводы от яму до яму и до Москвы по сей моей грамоте».

Подчинены ямщики были наместнику того города, в области которого пролегла дорога, где ямщики держали гоньбу. Общим распорядком ямской гоньбы ведал в Москве один из великокняжеских казначеев с состоявшими при нем ямскими дьяками.

Благодаря такому устройству, достигалась известная быстрота и обеспеченность путешествия. Посол императора Священной Римской империи Герберштейн, приезжавший в Москву в 1517 и в 1526 годах, очень доволен устройством ямской гоньбы в Московском государстве. «Великий князь московский, – пишет Герберштейн, – имеет по дорогам в своем княжестве ямщиков с достаточным количеством лошадей, так что, куда бы ни послал князь своего гонца, везде найдутся для него лошади. Гонец выбирает коня, который ему покажется лучше. На каждом яму лошадей меняют, и в свежих лошадях нет недостатка. Кто требует 10 или 12, тому приводят 40 или 50 коней. Усталых кидают на дороге и заменяют другими, забирая их в первом селении или отбирая у проезжающих местных жителей». Конечно, это обилие лошадей на ямах объясняется тем, что они были заготовлены для проезда посла. Из Новгорода в Москву, т. е. расстояние около 500 верст, служитель Герберштейна проехал в 52 часа; «это тем удивительнее, – замечает Герберштейн, – что лошади у москвитян весьма малы и за ними нет надлежащего ухода».

Такое устройство достигало своей цели и тем, что создавало постоянную и определенную связь окраин государства с его центром, но самое устройство этой связи, возложенное, как обязательная повинность, на народ, вызывало много недоразумений и было тяжело. Народу приходилось много платить ямских сборов, а уплачиваемые правительством прогоны за подводы были малы. Труд и время, которые обыватель тратил на перегон, стоили ему самому дороже. Затем было очень много злоупотреблений со стороны ямщиков: брать силой лишний корм и лишние подводы, задерживать подводы на ямах, вымогать с подводчиков деньги, заставлять их работать на себя – все это ямщики проделывали очень часто.

Народ жаловался на ямщиков. Правительство посылало разбирать эти жалобы особых следователей, грозило ямщикам взысканием с них убытков, показанных жалобщиками, вдвойне, но это все мало помогало делу, а меж тем рост и развитие движения по дорогам вызывали все бόльшую нужду в упорядочении ямской гоньбы.

Тогда, с конца XVI века, правительство стало заботиться о том, чтобы снять с народа ямскую повинность и, собирая только ямские деньги, устроить гоньбу иначе.

С этой целью во второй половине XVI века стали устраивать при ямах слободы, населяя их охотниками, которые брались за известный надел землей и подмогу деньгами, лошадьми и т. п. гонять по дороге от яма до яма по первому требованию. Где не являлось охотников добровольных, там население должно было выставить ямщиков по выбору из своей среды.

Слободы ямщиков, – теперь это звание получает не начальник яма, а те, кто ведет самую гоньбу, – размещались одна от другой на расстоянии от 30 до 100 верст. Во главе ямской слободы стояли приказчик и староста. Приказчик назначался от правительства: это был начальник яма. Староста избирался ямщиками и ведал, под наблюдением приказчика, самый распорядок гоньбы, вел прогонные книги, присутствовал на суде в городе, как представитель ямщиков, и т. д. Приказчик был судьей для ямщиков его яма и их начальником.

Ямские старосты, дворники и дьяки были выборными, и избиратели-ямщики ручались круговой порукой перед правительством за своих избранников, а сами избранные принимали присягу в том, что они, «будучи у ямского дела, станут собирати в ямскую гоньбу деньги и записывати в приходную книгу вправду; лишних денег напрасно им не собирать и в расход лишка не приписывать, и самим им тем не корыствоваться, а мирским людям в том напрасные продажи и убытка не чинить». Ямские разгоночные книги должно было доставлять по-прежнему каждый год в Москву для проверки.

Ямщики не несли никакой службы, кроме ямской, не платили никаких податей и не исполняли никаких повинностей, нести и исполнять которые приходилось городским и уездным людям; судились они только у своих судей или у ямского судьи в Москве. Кроме доходов с нарезанной им земли, которую они обрабатывали в свободное от гоньбы время, ямщики получали еще прогоны – те же три деньги за 10 верст на подводу, которые получал прежний подводчик из обывателей.

Для гоньбы каждый ямщик держал обыкновенно тройку лошадей и, если не было казенной работы, мог брать частную, возить всяких проезжих людей и купцов. Чтобы проезжие по казенной надобности не могли обременять ямщиков требованиями лишних лошадей и подвод и задержками на станах, было установлено, сколькими подводами должен пользоваться тот или иной чин. Так, например, митрополиты имели право на 20 подвод, а игумены – на 5; стольники и дворяне московские – на 10 подвод, а мелкие чиновники и гонцы – на одну. Требовать подводы всякий чин мог только по особой грамоте от воеводы или из Ямского приказа. В исключительных случаях, во время царских выездов или в военное время, когда ямских лошадей не хватало, предписывалось посадским и уездным людям, а также и монастырям давать ямщикам подмогу лошадьми и подводами.

Ямщик выезжал летом на небольшой телеге, запряженной в одну лошадь, а зимой на небольших санях, тоже в одну лошадь, или в несколько, запряженных гусем.

Садился ямщик обыкновенно в ногах у своего пассажира, а проводники – верхом на лошадей, спуская ноги меж оглоблей. Подъезжая к яму, ямщик оглушительно свистел, возвещая этим свистом о своем прибытии и требуя подводу на смену.

Наряд ямщика состоял из зипуна лазоревого или синего цвета, шапки с красным или вишневым верхом, кушака с ножом. Поверх зипуна надевался в зимнее время теплый кафтан.

Экипаж и упряжь не отличались красотой и удобством, но зато были прочны. Одолеть русскую дорогу московских времен только и могла не ладно скроенная, да крепко сшитая деревянная русская телега. Ничего, что она тряска и неудобна, зато она вся деревянная: сломается такой экипаж среди безлюдной дороги, слезет ямщик, достанет топор и тут же в лесу вырубит новую ось или чеку. Железных частей в тогдашнем экипаже нужда заставляла иметь как можно меньше: железо было дорого, а сломанные железные части чинить было негде.

Несмотря на тяжесть дороги и экипажа, ямщики должны были ездить одинаково быстро и зимой и летом. При плохом состоянии дорог, конечно, лошади быстро «безножили»: «сходит дважды или трижды, а впредь и не будет», жаловались тогдашние ямщики. Плохо выдерживали такую дорогу и экипажи. За упалых лошадей и испорченные телеги ямщикам, правда, туго, но выдавались подножные деньги.

Иностранцы, имевшие дело с ямщиками, упрекают их в наклонности к воровству. У проезжих пропадали при сменах мелкие вещи и плохо увязанная кладь. Да и вообще тогдашние ямщики доброй нравственностью не отличались: это был пьяный и разгульный народ, выросший на большой дороге, никогда не чуждавшийся унести то, что плохо лежит, подвести проезжего под нож и кистень разбойника, с которым сам ямщик иной раз находился в доле.

Присутственным местом слободы был ямской двор, в XVII веке значительно расширившийся. При ямском дворе стоял обыкновенно постоялый двор, двор приказчиков и двор дьяков, т. е. письмоводителей. Дворников, т. е. теперь просто служителей, при ямском дворе XVII века состояло тоже несколько человек.

Каждая слобода имела свое «пятно», т. е. свой знак, род герба, которым метились лошади слободы. Так, на Бронницком яму пятно было – волк, ставившийся на левой задней ноге лошади; на Заячевском яму пятно изображало зайца, на Крестецком – летучего змея, на Яжелбицком – даже слона. Пятно называлось: «государево казенное пятно». Обычная плата за ямских лошадей была 6 денег за 10 или за 20 верст, смотря по состоянию дороги. К концу XVII века твердо установилась плата 3 копейки за 10 верст.

Для управления всем делом ямской гоньбы в Москве был создан Ямской приказ, по-нашему министерство путей сообщения. Во главе приказа стоял судья его – «боярин, да думный дворянин, да два дьяка», как читаем у Григория Котошихина. При воеводах больших городов состояли управления местными ямами с ямским дьяком и ямским приказчиком во главе. Ямы всей округи были подчинены ему и через него сносились с Ямским приказом в Москве.

Частью при Ямском приказе, частью при Посольском или Иноземном сформировалось постепенно правильное почтовое сообщение как с заграницей, так и внутри страны. В первой половине XVII века заметно увеличились и осложнились, благодаря притоку в Россию иноземцев, нанимавшихся на нашу службу, сношения с Западной Европой, увеличилась дипломатическая переписка с западноевропейскими государствами, и тогда остро почувствовалась в Москве необходимость более пристальной и постоянной осведомленности о западноевропейских людях, делах и отношениях. В 1665 году голландец Ван-Сведен, основавший в Москве бумажную и суконную фабрики, предложил правительству царя Алексея, что он, Ван-Сведен, берется доставлять каждые две недели в Тайный приказ на своих лошадях и своими людьми ведомости всякие из-за границы через Ригу. К 1667 году относятся сведения, что Сведен ведет регулярные сношения с Польшей через Смоленск и Вильну и с Курляндией через Новгород. В 1668 году «почту, которую на Москве держит иноземец Иван Ван-Сведен», велено было держать иноземцу Леонтию Петрову сыну Марселису, и «гонять его почтарям на ямских подводах, а не на своих или наемных. А быти той почте с Москвы до Курляндии, покамест посольство будет. А как посольство совершится, тогда его почте быть через Смоленск на Вильну. И для того ехать ему Марселису с Москвы в Курляндию, а из Курляндии для постановления той же почты в Вильну». Тогда же по договору с польским правительством для облегчения сношений между обоими государствами, «а наипаче для приумножения обоим государствам торговых прибытков», постановили вместо гонцов, т. е. случайных посланцев, учредить постоянную, правильно действующую почту. В Риге, Митаве, Вильне, Гданске и Гамбурге были наняты особые люди «вести писать и грамоты присылать». Почта, таким образом, становилась агентством со своими корреспондентами за границей. В пограничных местах польские и шведские почтмейстеры передавали следуемые в Россию пакеты и посылки русским почтмейстерам. По ямам приказано было выбрать людей и привести их к крестному целованию на то, что они «чемоданы и сумки возить со всякими письмами за печатьми, с Москвы до рубежа и с рубежа к Москве, будут со всяким бережением и с поспешением день и ночь, не распечатывая и не смотря ничего; друг другу почту передавать при старостах». Почтарям был присвоен тогда же особый наряд: кафтан суконный зеленый, на правой стороне на груди нашит красного сукна орел, а на левой рожок, «чтобы они дорогою были знатны».

Почта доставляла еженедельно в Москву газеты немецкие и голландские. Подьячие Посольского приказа переводили эти газеты, или, как их называли в Москве, куранты, и представляли «на верх», т. е. государю и знатнейшим боярам.

Вскоре после учреждения почты для сношения с иноземными государствами стали устанавливаться и внутренние почты. Первая внутренняя почта была учреждена на Архангельск через Ярославль и Вологду. Сначала почта обслуживала только правительство, но скоро стала принимать для пересылки и письма частных лиц за плату. За письмо из Москвы за границу взимали по 2 алтына с золотника весу.

Почту на Архангельск по указу 1693 года должны были гонять почтари московские выборные и ямщики городовые, переменяясь по ямам наскоро днем и ночью. Срок прибытия почты определялся на десятый или одиннадцатый день, намечены были станы, дни и часы прибытия почты на эти станы. Отправлялась почта раз в неделю из Москвы и из Архангельска, «а буде нужды нет, в две недели однажды». На станах старосты свидетельствовали день и час прибытия и отбытия почты, имя почтаря, целость печатей на сумках, и все это отмечали в его подорожной, которую проверял приказ. Почтарям предписывалось письма возить «бережно в мешках под пазухой, чтобы от дождя не измочить и дорогою пьянством не потерять». За опоздание почтарю грозило строгое взыскание, тем более за потерю почты.

В 1691 году почтарь Тимошка Елизарьевский повез почту с Москвы на Можайск; не доехав версты с две до села Одинцова, стал в поле, «хотел покормить лошадь и сам отдохнуть, – показывает почтарь, – слез с лошади, повод затянул за пояс, а сам лег спать. А почтовые сумки и почтовый гонебный кафтан с орлом на той лошади связаны были в тороках. У сонного-де та лошадь оторвалась, и как-де он, Тимошка, проснулся, и та лошадь ходит от него саженях в пяти, а сум и кафтана в тороках не стало, а кто их вывязал, того не знает». Через некоторое время сумы были найдены заброшенными «в гречи», а кафтан с орлом пропал. Неизвестно, какому наказанию был подвергнут незадачливый почтарь.

Новое явление на дорогах Московского государства: почтари в их орленых кафтанах, надобность в том, чтобы почта не запаздывала и не подвергалась захвату лихими людьми, вызывает заботу правительства о добром состоянии дорог и безопасности на них, и в конце XVII века состоялся ряд правительственных распоряжений о почине дорог и охране их.

Содержание самых дорог было возложено, по Уложению 1649 года, на придорожное население, причем строго было расписано, кому где, как, в каких случаях «гати, мосты и плотины починивати, чтобы на тех мостах и гатех проезжим всяким людем ни за чем простою и задержания и убытков не было». Устройство на реках плотин и рыбных ловель, мешающих судоходству, строго запрещалось, как и запашка дороги. В 1650 году изданы были еще дополнительные правила о содержании дорог и охране безопасности на них. Эти заботы возлагались на придорожное население.

Правительство строго требовало, чтобы все обыватели ездили по «пошлым» дорогам и не смели прокладывать мимо них иных путей. Требовалось это в целях полицейских и казенных. Перед каждым городом, при въезде в него и выезде, а также перед большими перевозами стояли караулы, следившие за проезжими и строго опрашивавшие, кто куда едет и зачем. Если проезжий не мог дать удовлетворительного ответа на эти вопросы или просто казался подозрительным, его хватали, сажали в «темную» при яме, а потом пересылали в город, в земскую избу или к воеводе, и отпускали только тогда, когда убеждались, что он действительно то лицо, за какое выдает себя. Поле для всяких вымогательств было тут обширное, и проезжему приходилось на своем пути не раз тряхнуть мошной, чтобы несокрушимым доказательством в виде денежной подачки удостоверить свою личность перед слишком навязчивым стражем.

Во время эпидемий и поветрий по дорогам Московского государства расставлялась особенно усиленная стража, ограждавшая живой стеной неблагополучные по болезни местности. В таких случаях останавливалось всякое движение по дороге. Тех, кто пробовал проникнуть в заразную местность или выехать из нее, а также тех, кто думал проехать по незнанию, хватали и сжигали безжалостно с экипажем, со всей кладью, с лошадью. Часты такие случаи не были, конечно, но и единичными их назвать нельзя. Дошедшие до нас царские указы грозят смертною казнью всякому, кто в заразное время будет пытаться пройти тайно сквозь заставу и будет на том пойман. Казнью же указы грозили и нерадивым стражам. В Новгородской летописи под чумным 1551 годом записано: «Был клич в Новгороде (благополучном еще по чуме) о приезжих псковских (где чума уже свирепствовала), чтобы все они ехали вон тотчас из Новгорода с товарами своими; а поймают псковича на другой день в Новгороде с товаром, то, выведши его за город, сжечь его с товаром и с телегой, а найдут псковича у кого во дворе, то хозяина двора бить кнутом, а псковича сжечь. И была застава на псковской дороге, чтобы купцы с товарами не ездили ни из Пскова в Новгород, ни из Новгорода в Псков». Когда мор охватил большое пространство, такие заставы были поставлены по всем дорогам. Обыватели, однако, плохо понимали пользу подобных мер, а на исключительную строгость отвечали тем, что, спасаясь от мора, пробивались сквозь заставы силой, вооруженные, а самые заставы жгли и сторожей избивали.

Ставили до дорогам заставы и для того, чтобы не пропускать в страну лишних слухов: известен случай, когда царь Борис, при вести о первом самозванце, оцепил стражей всю литовскую границу, и не стало тогда ни проходу ни проезду мимо строгих «сыщиков».

Кроме таких случайных и временных полицейских застав, старинную русскую дорогу пересекали еще постоянные заставы, на которых собирали с проезжих и с везших различные товары многочисленные казенные сборы. Эти заставы тоже располагались у въезда и выезда городов, у крупных селений, у мостов, у перевозов, и всюду проезжий должен был платить. Особенно тяжело приходилось от этих сборов торговым людям.

Брали проезжую пошлину и с товаров, и с самих проезжих. Каждая проезжая пошлина имела свое название. Главнейшей такой пошлиной был «мыт» – сухой и водяной. Эта пошлина собиралась с возов (сухой мыт) и с судов (водяной мыт) с товарами. Мыт – одна из самых древних, известных нам, пошлин; назывался этот сбор также подужным, полозовым (полозья, т. е. с саней) и просто мытом с возов и саней. По отношению к судам этот сбор носил еще название посаженного, если брали с длины судна, носового, побережного (т. е. за причал) и т. п.

Если торговый человек хотел объехать заставу, чтобы избежать платежа, его хватали и заставляли платить «промыт» и заповедь, т. е. усиленную пошлину с товаров и штраф.

Мытник, т. е. чиновник, собиравший этот сбор, должен был неотлучно находиться при заставе, иначе купец мог проехать заставу мимо, не уплатив ничего.

Брали по дорогам на казенных заставах еще пошлины, которые носили название «годовщины», «задних колачей» и «костки». «Годовщину» собирали с каждого человека при возе или на судне при проезде мимо городов или торжков и при прибытии в город или торжок. «Задние колачи» собирали с купцов, возвращавшихся обратно с торга: это был своего рода гостинец, который расторговавшийся купец вносил в казну. «Костка» была сбором вроде годовщины, но с такой разницей, что ее брали на каждой не только большой, но и малой заставе.

Затем все торговые и неторговые проезжие должны были уплачивать при проезде по мостам и через реки на паромах «мостовщину» и «перевозы». Правительство отдавало обыкновенно все эти сборы на откуп желающим сбирать их. Откупщики вносили в казну определенную сумму и получали право собирать ее, обыкновенно год, с проезжих.

Когда добровольных откупщиков не находилось, правительство приказывало взять сбор на откуп кому-либо из окрестных богатых жителей, указывало сумму, какую должен этот мыт дать в год, и недобор взыскивало с невольного откупщика. Нечего и говорить, к какому обилию всяких злоупотреблений и недовольств приводило все это устройство. Торговые люди постоянно и неотступно жаловались на такой порядок сбора проезжих пошлин и указывали на их разорительное обилие. «Тии откупщики врази Богу и человеком, а немилосердием ревнуют прежним окаянным мытарем и прочим злодеем, – читаем в официальном документе, относящемся к 1653 году, – сидят по мытам и по мостам на дорогах, берут с товаров проезжую пошлину, и мыт, и мостовщину не по указу, а лишнее, воровски, и придираются к проезжим торговым и всяких чинов людям своим злым умыслом напрасно, и правят на тех людях промытные деньги и задерживают их, и от того им в торгах их чинится бесторжица и убытки великие; торговые люди торговых промыслов отбыли, и иные многие обеднели, меж двор скитаются, и податей взять стало не на ком и служб служить некому, а откупщики и мытники теми богоненавистными откупы прибытки себе чинят многие, и мир в том их промысле погибает».

Признав убыточность и несправедливость столь дробного обложения, правительство отменило в 1654 году почти все мелкие торговые и проезжие пошлины, заменив их одной рублевой пошлиной, которую стали взимать с продавца и покупателя при продаже товаров. Это распоряжение избавило проезжих людей от частых остановок и произвольных задержек на пути со стороны всяких сборщиков и упорядочило и самый сбор. Устроив его по городам, правительство этим самым получило большую возможность наблюдать за его верностью и правильностью.

Остались и на вторую половину XVII века из прежних торговых пошлин перекупная, взимавшаяся с товаров, продававшихся с весу, пятенный сбор и анбарщина. Перекупная пошлина взималась только с покупателя, приобретавшего товар для перепродажи. Из дорожных сборов реформу налогового обложения 1654 года пережили мостовщина и перевоз. Внутренние таможенные пошлины рублевая и перекупная, а также дорожные пошлины – мостовщина и перевоз просуществовали до 1754 года, когда были отменены указом императрицы Елизаветы Петровны.

Так жила большая дорога в московское время и таковы были условия передвижения по ней.

Надо признать, что такое состояние путей сообщения не могло способствовать усилению движения по обширному пространству страны, провозу товаров и разъездам людей. Жизнь застаивалась. Люди привыкали сидеть на месте и довольствоваться тем, что они на месте получали для прожитка. Поехать куда-нибудь для русского человека и теперь целое предприятие, вызывающее множество осложнений, кажущихся трудными, а тогда это действительно было трудно и опасно и, кажется, до такой степени, что память об этих трудностях и опасностях надолго пережила их и сказывается еще и теперь в характере русского человека, как тогдашняя деревянная Русь чувствуется и сказывается в приземистых серых деревянных постройках современных глухих уездных городков, а большая дорога XVI и XVII веков живо напоминает себя в любом современном проселке, который повинуется своими извилинами каждому встречному препятствию, пригорку или оврагу и часто беспомощно упирается в широкую реку, через которую нельзя переехать, потому что снесло полой водой мост, или никак не дознаться паромщика, спокойно оставившего свой паром и ушедшего на деревню в надежде, что, дескать, авось сегодня никто не поедет…

Главнейшие пособия: Н. Аристов «Промышленность древней Руси»; И. Гурлянд «Ямская гоньба в Московском государстве до конца XVII века»; И. Хрущов «Очерк ямских и почтовых учреждений от древних времен до царствования Екатерины II»; Гр. Дм. Толстой «История финансовых учреждений России»; E. Осокин «Внутренние таможенные пошлины в России»; А.С. Николаев «Общий очерк развития русских путей сообщения до конца ХVII века».

Славяне на Днепре. Картина Н.К. Рериха. 1905 г.

Рясны и колты с изображением фантастических птиц. XII—XIII вв.

Рюрик, Синеус и Трувор. Миниатюра Радзивилловской летописи. XV в.

Меч викинга

Корабль викингов. VII—IX вв.

Викинг-наемник. Деталь мозаики из храма Св. Софии в Константинополе. XI в.

Крещение Руси. Миниатюра Манасиевой летописи. Болгария. XIV в.

Освобождение от язычества. Закладка Десятинной церкви в Киеве. 988 г. Картина В.П. Верещагина. 1893 г.

Ярослав Мудрый. Реконструкция М.М. Герасимова.

Княжеский шлем. XII в.

Золотые ворота в Киеве. XI в.

Ярослав Мудрый. Чтение народу Русской Правды в 1036 г. Литография А.Д. Кившенко. 1880 г.

Суд во времена Русской Правды. Иллюстрация И.Я. Билибина. 1907 г.

Строительство Великого Новгорода словенами. Миниатюра Радзивилловской летописи. XV в.

Собор Св. Софии в Великом Новгороде. XI в.

Рубли-слитки. Великий Новгород. XIV—XV вв.

Деревянная пломба-замок для мешков с деньгами. Великий Новгород. XI в.

Сребреник Ярослава Мудрого. Новгород. Около 1019 г.

Покорение Новгорода Иваном III в 1478 г. Высылка Марфы Посадницы, знатных новгородцев и вечевого колокола в Москву. Литография А.Д. Кившенко. 1880 г.

Моление перед Владимирской иконой Божией Матери, взятой Андреем Боголюбским в поход на Волжскую Болгарию. Радзивилловская летопись. XV в.

Остатки дворцового комплекса Андрея Боголюбского. XII в.

Оборона Козельска. Миниатюра XVI в.

Нашествие Батыя на Русь. Древнерусская миниатюра

Золотые монгольские нагрудники. XIV в.

Пайза – знак татарских сборщиков дани. XIII—XV вв.

Великий князь Иван Калита. Миниатюра из Титулярника. 1672 г.

Встреча князя Юрия Долгорукого с князем Святославом Ольговичем 4 апреля 1147 г. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Московский Кремль при Иване Калите. Картина А.М. Васнецова

Преподобный Сергий Радонежский. Фрагмент покрова. 1420-е гг.

Вериги преподобного Иосифа Волоцкого

Псково-Печерский монастырь

Василий Темный с боярами. Из Жития преподобных Зосимы и Савватия Соловецких. XVI в.

Русские бояре. Рисунок первой половины XIX в.

Строительство храма Василия Блаженного. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Царь Иоанн Грозный. Миниатюра. XVI в.

Держава, скипетр и венец царя Алексея Михайловича. XVII в.

Святейший патриарх Иов. Миниатюра из Титулярника. 1672 г.

Святейший патриарх Гермоген. Миниатюра из Титулярника. 1672 г.

Митра патриарха Иова

Грамота Иерусалимского патриарха Феофана об утверждении на Московском патриаршестве Филарета Никитича. 1610-е гг.

Соборное уложение 1649 г. Раздел о беглых крестьянах

Крестьяне изгоняют монахов  с земли. Житие Антония Сийского. 1648 г.

Пахота. Миниатюра из Синодика Вологодской церкви. XVII в.

Пищали с кремневыми замками. Вторая половина XVII в.

Московский стрелец. Гравюра. XVII в.

Стрелецкий бунт. Картина Н.Д. Дмитриева-Оренбургского.1862 г.

В губерниях Таврической, Екатеринославской, в южной части Харьковской и в Херсонской.

Зимняя белка.

Слово «волок» сохранилось до сих пор в названии некоторых городов и поселений, напр., Волоколамск, Вышний Волочок, Переволочня и др.

Русские купцы, т. е. варяго-славянские.

Есупи – испорченное славянское речение «не спи»; норманского названия этого порога автор не сообщает.

Ulworsi – испорченное скандинавское слово Holm-fors, что и значит «остров-порог».

Gellandri – от скандинавского слова Gellandi, что и значит «звенящий».

Aifor – от скандинавского слова Eifor, что и значит «неукротимый».

Baruforos, скандинавское Baru-fors, что значит «водопад».

Леанти – скандинавское leande, что значит «смеющийся».

Струкун – от скандинавского слова strok, означающего «сужение русла и усиленное течение протока».

«Двоевеpиe» – выражение тех времен.

Так назывались сборники, составлявшиеся в старину и заключавшие в себе различные статьи из Св. Писания, судебного и законодательного характера, выписки из церковных уставов и Русскую Правду; сборники эти, надо думать, служили своего рода руководством для старинных судей.

Рубль второй половины XVI в. равнялся 60–74 нынешним; рубль 1613 г. равнялся 13 нынешним.

Т. е. построенной в один день.

Рубль 1601–1612 гг. равнялся 12 нынешним.