30 марта 2125 года по старому летоисчислению, или сотого по новому, ознаменовалось началом грандиозного празднества, охватившего весь мир — векового юбилея Великой Перемены.

Предстоящие торжества должны были начаться с доклада. На трибуну поднялся генеральный секретарь ООН Михаил Михайлов. И хотя доклад его обещал быть довольно обширным, он не разложил перед собою отпечатанных листков и даже не поставил раскрытого ноутбука — в эту эпоху мозг обитателей планеты был развит настолько, что позволял легко запоминать самые огромные тексты, вплоть до целых романов.

Прервав поднятием ладони бурные аплодисменты, Михаил Михайлов откашлялся, выпил стакан безалкогольного медового напитка и начал свою речь:

— Дорогие товарищи!

Следует заметить, что это слово уже сто лет как стало общепринятым на планете обращением, поскольку все её разумные жители и впрямь чувствовали себя верными товарищами всем окружающим.

— Дорогие товарищи! — продолжал Михаил Михайлов. — Вы все прекрасно знаете, что наши нынешние торжества посвящены величайшему событию в истории Земли. Конечно же, вы все хорошо учились в школе и помните об обстоятельствах, приведших к этому событию, и о его последствиях. И всё-таки я позволю себе кратко напомнить о них.

Уже пять лет, как на планете бушевали бесконечные пандемии коронавирусов. С тех пор, как первая из них охватила мир в начале 2020 года и продержалась несколько месяцев, это явление стало привычным. Стоило только человечеству спокойно вздохнуть после COVID-19 и казавшегося бесконечным карантина, как уже меньше, чем через год появился COVID-20, за ним 21, 22, 23, 24 и, наконец, 25. Каждый новый вирус оказывался гораздо более жестоким, чем предыдущие, и искать на него управу приходилось всё дольше. Иммунитет больше не вырабатывался и выздоровления не наступало — вирус косил свои жертвы раз и навсегда. К 2025 году люди уже не знали ничего, кроме самоизоляции, и успели забыть, что такое вольная жизнь, забыть, что когда-то они ходили гулять и развлекаться, занимались спортом, смотрели спектакли и слушали живые концерты, что помимо продуктовых, существовали и другие магазины, например, книжные… Любой выход из дома теперь становился как будто вылазкой в тыл врага. Даже те города, что ещё оставались населёнными, напоминали фильмы о Чернобыльской зоне — улицы стояли пустынными, чёрные окна домов казались мёртвыми, хотя в них и уцелели стёкла.

Но, несмотря на принимаемые меры, двадцать пятый вирус стал находить людей и в домах, поэтому новый карантин оказался бессмысленным. Люди в отчаянии высыпали на улицу, сметая всё, что им попадалось на пути, громя любые магазины и унося всё, что попадалось под руку — от продуктов и одежды до техники, которой теперь уж точно не успели бы воспользоваться. И многие из них, не успев добраться до дома, падали замертво. Богачи пытались спастись в глубоких подземных бункерах с фильтрованным воздухом и водой, но зараза настигала их и там. Ни одной страной больше никто не управлял — повсюду царили хаос и разрушение. Тех, кого пощадил вирус, косили голод, холод и антисанитария — ведь мало кто теперь пытался что-то делать для людей, хотя бы просто обслуживать котельную, и их усилий явно не хватало на всех.

Московский зоопарк, как и все культурные учреждения, давно забыл о посетителях. Но, к счастью, там работали неравнодушные люди, понимавшие, что оставлять зверей без присмотра, конечно же, нельзя, поэтому исправно ходившие на работу, несмотря ни на что. Вот только вирусы были беспощадны к ним так же, как и ко всему остальному человечеству.

Бурый медведь Потапыч заметил, что в его клетку уже давно заходит лишь один и тот же старый сторож. Куда подевались все остальные служители, он не понимал, и лишь испытывал сильную благодарность к старику, за то, что тот постоянно приносит ему пищу и убирает клетку. С каждым новым восходом солнца порции становились всё более скудными, а движения сторожа всё более медленными. Старик горбился и громко кашлял, выплёвывая при этом какие-то отрывистые слова, а после гладил медведя между ушей, произнося уже нечто совсем другое.

И вот однажды утром, когда сторож в очередной раз зашёлся в приступе кашля, Потапыч вдруг, совершенно неожиданно для себя, понял — то, что старик произносит в таких случаях, это ругательства, выражающие недовольство собственным состоянием и обвинения в чей-то адрес. А когда сторож принялся гладить медведя по голове, тот уже отчётливо понял, что тот называет его различными ласковыми словами.

Это открытие совершенно ошеломило медведя. Прежде Потапыч привык мыслить лишь зрительными образами, не зная никакого языка, пусть даже самого примитивного. Теперь же его осенило — каждый предмет можно как-то обозначить звуками! А поскольку родного языка у него не было, то он стал припоминать те слова, которыми пользовался старый сторож и другие служители зоопарка. И, к его удивлению, слова вспоминались одно за другим, и даже такие, которые не были связаны с предметами, непосредственно окружавшими его. И Потапыч легко понимал значение этих слов, как будто уже давно проникал в мысли людей, но не сознавал этого до поры. Теперь он знал, например, что чёрт — это некое мифическое существо, которое всё знает и может что-нибудь взять, а телевизор — это такой аппарат, который показывает кино, а кино — это когда снимают различные истории, а снимать — значит… и так далее.

Сперва все эти перемены не удивляли Потапыча, но, усвоив достаточно людских понятий, он догадался, что приобрёл какие-то новые способности. Хотя, конечно, ему было невдомёк, что послужило их причиной. Кроме того, он заметил, что его задние лапы значительно вытянулись, и ему стало трудно ходить на всех четырёх. Теперь Потапыч бродил по своей клетке только на двух, и этот способ передвижения, которым он пользовался раньше лишь изредка, оказался куда приятнее прежнего. И ещё теперь медведь смог сидеть на каменном выступе, согнув обе задних лапы, точно так же, как это делали люди. Такой отдых был тоже довольно приятным. А ещё на передних лапах значительно вытянулись пальцы, а когти, напротив, стали еле заметными — прямо как у старика сторожа!

Осознав существование слов, медведь стал пытаться произносить их вслух. Сперва ему стало ясно, что его гортань и язык не приспособлены для подобных звуков, и всё-таки он не оставлял упорных тренировок. Уже через несколько рассветов (теперь он знал, что правильнее говорить «дней») из его пасти стал доноситься не привычный медвежий рёв, а звуки, напоминавшие ему речь служителей зоопарка, и он понял, что с его телом произошла ещё одна перемена. И вот, когда на следующий день старик вошёл в клетку, положил скудную порцию мяса и стал прибираться, еле двигая метлой, Потапыч отчётливо произнёс:

— Спасибо тебе, добрый человек!

Сторож дёрнулся, будто его ужалила пчела, потом медленно, насколько позволяли покидающие его силы, выдавил:

— Батюшки, вот оно! Не иначе, как горячечный бред! Вот что вирус проклятый вытворяет! А жаль, что это всего лишь бред. поговорить бы и вправду с мишкой.

С этими словами он поспешно вышел из клетки, запер её на замок и, пошатываясь, поплёлся прочь. А Потапыч уселся на камень, обдумывая результат своего первого опыта. Старик точно понял его, но не поверил своим ушам. Ну что ж, это уже неплохо. А ещё засели в памяти слова сторожа: «Вот что вирус делает!» Вирус. вирус. быть может, именно в этом коротком слове и заключается разгадка происходящих с ним изменений?

Обрадованный результатами, Потапыч весь остаток дня тренировался в произношении слов и построении фраз, надеясь назавтра сказать старику уже что-нибудь более существенное. Однако прошёл обычный час кормёжки, а сторож всё не появлялся. Медведь прождал его до темноты, потом до утра, но сторожа так и не было. Своим звериным чутьём Потапыч ощутил — случилось неладное, и добрый старик не придёт уже никогда.

Это означало, что больше никто не будет заботиться о медведе. До зимы ещё далеко, да и жира, достаточного для спячки, он не нагулял. А значит, нужно срочно выбираться из клетки.

Сперва Потапыч принялся трясти прутья своими могучими лапами, но этот звериный метод не помогал. Тогда, впервые в жизни, он задумался, что же делать. Медведь много раз видел, как сторож вставлял в замок ключ и поворачивал его. Что такое замок, Потапыч уже прекрасно знал. А что если удастся открыть его как-нибудь ещё, например, вставив в него палец? Медведь просунул свою лапу сквозь прутья клетки и стал искать замок. Как вдруг, ему удалось нащупать не только его, но и торчавший из него металлический стержень. А к нему крепилось кольцом ещё множество таких же стержней. Не может быть! Это же ключ, который сторож оставил в замке, вместе со всей связкой, видимо, настолько его ошеломил говорящий зверь.

Потапыч легко повернул ключ своими преобразившимися пальцами и, услышав щелчок, потянул дверь на себя. Она поддалась без всяких усилий. Он был свободен! А ведь ещё неделю назад ему никак не хватило бы ума додуматься до такого.

Позвякивая связкой ключей, Потапыч двинулся к административному зданию — он уже знал, что именно оттуда служители приносили пищу. Как вдруг его окликнул чей-то незнакомый голос:

— Эй, друг, помоги мне!

Обернувшись, он увидел вцепившегося лапами в прутья своей клетки здоровенного белого медведя. Ещё издалека было видно, что в его теле произошли точно такие же изменения.

— Ну, чего уставился? — продолжал тот. — Давай, открывай, я же вижу — у тебя ключи есть!

Потапыч задумался, затем, наконец, спросил:

— Ты давно говорить умеешь?

— Ну. — замялся белый медведь. — С неделю, наверное. А что?

— Значит, и ты тоже, — произнёс бурый, отпирая клетку и совсем по-людски протягивая лапу новому знакомому. — Меня зовут Потапыч.

— Яакарху, — представился тот, пожимая лапу так, будто делал это всю жизнь. — Слушай, если мы с тобой стали такими, значит и другие могли?

— Точно! — оживился Потапыч. — И как это я сам не догадался?

Они двинулись вдоль рядов запертых клеток, попутно делясь впечатлениями новой жизни. Вскоре их окликнул ещё один говорящий собрат — большая панда по имени Ти Фу, что как он сразу же объяснил, означало «держащий сухофрукты». И они продолжили обход уже втроём.

В течение полутора часов им удалось обойти весь зоопарк, за исключением аквариума и террариума. За это время небольшой отряд значительно пополнился. Однако выяснилось, что вирус воздействует далеко не на всех животных, и даже не на всех хищников. Потапыч обнаружил, что из жителей зоопарка обрели разум и перешли на постоянное прямохождение лишь все виды медведей — бурые, белые, гризли, гималайские, андские и прочие, а кроме того, их ближайшие родственники — большая и малая панды, а также еноты. Все разновидности кошачьих, собачьих и прочих четвероногих вели себя как ни в чём не бывало. Поэтому медведи, прежде всего, озаботились тем, чтобы не только прокормиться самим, но и их обеспечить питанием и уходом. Не пропадать же братьям меньшим!

Для начала обследовали все хозяйственные и административные здания зоопарка. Еды там нашлось совсем немного, но никому из медведей не пришло в голову поедать травоядных зверей или попадавшиеся кое-где трупы людей. Всех мертвецов облили бензином и торжественно кремировали, причём Потапыч и ещё некоторые произнесли прощальные речи.

Занимаясь хозяйственными делами, Потапыч как-то нашёл в административном здании целый шкаф с книгами. Он уже знал, что это такое. Прочитав названия на корешках, медведь понял, что всё это художественная литература, которую работники зоопарка читали в свободное время. Потапыч взял в лапы одну книгу, потом другую… Ознакомившись с аннотациями всех книг, он аккуратно поставил их на место, решив непременно прочесть в ближайшее время, и только «Сумерки» отнёс в туалет и положил в ящичек для бумаги. Разумеется, все разумные звери уже знали, как пользоваться туалетом и поддерживали чистоту во всём зоопарке.

Ещё до того, как кончилась провизия, медведи вышли за территорию зоопарка. Их встретила картина полного хаоса и разрушения. Им не попался ни один живой человек. Мало того, кругом не осталось ни одного целого автомобиля, ни одной целой витрины. И всё-таки, им удалось набрать достаточный запас продуктов, чтобы обеспечить жизнь зоопарка на несколько месяцев.

Кое-как разобравшись с жизнеобеспечением, медведи задумались над тем, а что же, собственно, дальше? В поисках ответа на этот вопрос, Потапыч и Ти Фу принялись обшаривать директорский кабинет, и вскоре их внимание привлёк непонятный предмет, внешне напоминавший телевизор. Включить его удалось довольно легко, тем более что весь зоопарк, как ни странно, до сих пор снабжался электричеством — вероятно, где-то работала автоматическая электростанция.

Далеко не сразу медведи поняли, что перед ними компьютер. Ведь работники, обслуживавшие их, упоминали о нём довольно редко и сами не совсем понимали, что это такое, а значит, не могли понять и медведи. Тем не менее, через некоторое время Потапыч случайно открыл браузер, где по умолчанию выставлялась одна из поисковых систем. Дальше дело пошло проще, и вскоре удалось выяснить, что это, собственно, за прибор, и что такое интернет. Тогда они решили узнать о том, что же случилось на свете, и долго читали статьи о нынешней и предыдущих пандемиях, потом просто о разных областях человеческой жизни. И тут Ти Фу осенило — а что, если попробовать отыскать другие зоопарки? Список основных зоопарков нашёлся довольно легко, и среди них внимание панды привлёк, конечно же, Пекинский. Перейдя на его сайт, Ти Фу сразу же увидел электронной адрес. Стоило на него нажать, как сама собою открылась почтовая программа. И друзья стали сочинять письмо. Отправив его, выключили компьютер и отправились заниматься текущими делами.

Назавтра Потапыч еле вспомнил обо всём этом — так много забот на него навалилось И всё же, к концу дня он заглянул в директорский кабинет и включил компьютер, ни на что не рассчитывая. Каково же было его удивление, когда почтовая программа загрузила входящее письмо!

Это и впрямь был ответ из Пекинского зоопарка. Потапыч даже не догадывался, какое это чудо. Ведь Ти Фу, как и он сам, вырос в Москве, а значит, мог теперь знать только русский язык. Но по невероятному совпадению, обитатели Пекинского зоопарка понимали по-русски, научившись у кого-то из служителей, хорошо знавшего язык соседней страны и для разнообразия обращавшегося на нём к зверям.

Выяснилось, что в Пекине произошло примерно то же, что и в Москве. Но поскольку там пандемия началась раньше, то тамошние медведи уже довольно неплохо освоились с окружающим миром, в том числе и узнали про интернет. Правда, у них ушло много времени на изучение китайской письменности, но уже за полгода они освоили необходимый минимум — пять тысяч иероглифов, чего никогда не удавалось ни одному человеку.

Теперь, когда наладилась первая связь, дело пошло значительно быстрее. Шастая по сети, медведи случайно узнали о существовании других языков и о программах-переводчиках. Благодаря этому, им за неделю удалось связаться ещё с десятком зоопарков и шестью цирками в Европе, Азии, Америке и Австралии. Выяснилось, что на всех этих континентах людей совсем не осталось.

Медведи стали делиться опытом по выживанию в новом мире, по организации разумного общества. Постепенно добавлялись всё новые и новые зоопарки и цирки. К тому времени, как была установлена связь с последними из них — несколькими бродячим шапито, в Москве и Пекине уже наладилась довольно стабильная жизнь. Удалось организовать поставку продуктов и топлива из ближайших деревень, убрать с улиц и из зданий горы человеческих трупов, а так же разобраться в энергетической, отопительной и водопроводной системах больших городов. К зиме медведи поселились в благоустроенных домах, и на этот раз их вовсе не тянуло в спячку. Работы у каждого было невпроворот, к тому же, всё свободное время приходилось посвящать самообразованию — медведи лихорадочно поглощали весь багаж знаний, оставленный человечеством, не забывая изучать и художественную литературу. И уже к приходу весны любой из них достиг такого уровня, каким мог похвастаться не каждый выпускник прежних институтов. Ещё бы — ведь они могли не только читать с огромной скоростью, но и раз и навсегда запоминать всё прочитанное и услышанное!

Теперь, когда сошли снега, предстояла новая задача. Городские медведи понимали, что их слишком мало, а это значило, что нужно отыскать всех сородичей, скрывавшихся в лесах, а значит, не встречавшихся с человеком и не подхвативших вирус.

К счастью, Потапыч догадался отыскать архивы всех лесных хозяйств и выяснить, где именно живёт больше всего диких медведей и енотов. Именно в эти края и были направлены первые экспедиции. К тому времени городские медведи уже освоили авиацию, и, забегая вперёд, можно сказать, что на протяжении ста лет не случилось ни одной авиакатастрофы с их участием, как и вообще техногенных катастроф, вплоть до автомобильных.

Задача оказалась даже менее сложной, чем считалось поначалу. Во многих местах городских медведей встречали местные жители, уже успевшие эволюционировать — после встречи с егерями, туристами и прочими случайными людьми. Гораздо более трудной оказалась экспедиция в Арктику. Возглавил её Яакарху, и для неё отбирали только белых медведей со всех зоопарков, как генетически более приспособленных к морозу. Но и им удалось встретить нескольких разумных собратьев, столкнувшихся с полярниками и эскимосами в районах Гренландии и Шпицбергена. Они уже научились пользоваться каяками и бить моржей острогами. Были даже такие, кто прочёл роман «20 000 лье под водой» на гренландском языке.[1]

В целом, эволюционизировать всех диких собратьев удалось в течение года. Помня о предстоящей зиме, городские медведи в первую очередь обследовали северные районы Земли, оставив на зимний период наиболее жаркие края Южной Америки и Азии. К следующей весне на планете больше не осталось диких медведей, панд и енотов — все они теперь составляли новый разумный вид, разделявшийся на несколько дружественных народов.

Долгое время незаселённой разумными существами оставалась Африка — ведь там никогда не водилось ни медведей, ни енотов. Однако, уже на третий год после Великой Перемены, мировой совет принял решение направить туда несколько экспедиций для спасения африканской культуры. Прежде всего, были, конечно, обследованы наиболее цивилизованные ранее юг и север. И в числе первых трофеев этих экспедиций оказались «Властелин колец» на языке африкаанс и каирское издание «Туманности Андромеды» на арабском. Эти книги были немедленно доставлены в музеи и объявлены величайшими святынями. Именно они стали символами возрождения африканского континента. Со временем он был полностью заселён медведями, а людей там, как и во всём остальном мире, не оказалось. Не уцелели даже наиболее обособленные племена в самых глухих джунглях.

Так же серьёзную проблему составило сохранение культуры в Австралии. Ведь на этом материке тоже никогда не водились медведи, а похожие на них коалы, на самом деле им совсем не родственны. Поэтому в течение нескольких лет следить за огромной страной приходилось лишь горстке выходцев из зоопарков и цирков.

Однако уже через пять лет в Европе, Азии и Америке подросло молодое поколение, полностью заселившее эти материки. Мало того, что медведь взрослеет гораздо быстрее человека. Медвежата с каждым поколением эволюционировали всё дальше, и ещё быстрее становились специалистами в любом деле. И вскоре уже можно было выделить достаточное число колонистов для Африки и Австралии. Да и первопоселенцы тоже не дремали.

Таким образом, в течение первых десяти лет после Великой Перемены медведям удалось полностью восстановить прежний облик планеты. Снова в полном объёме работали заводы, фабрики и фермы, развивалась наука и культура, тщательно сохранялись достижения прежней цивилизации. Новые хозяева Земли даже освоили все людские языки тех местностей, где поселились, чтобы читать изданные там книги.

Теперь, когда планета была достаточно заселена разумными существами, мировой совет резко ограничил рождаемость, и всё потекло в обычном русле, наступила спокойная, неспешная жизнь. Прежний мировой совет был переименован на старый манер в ООН, и состоял он из самых первых городских медведей. Генеральным секретарём был избран Потапыч, а Ти Фу и Яакарху так же заняли там видные места.

При достигнутых успехах стало можно заняться фундаментальной наукой. Благодаря достижениям медведей, удалось, например, быстро заменить атомную энергетику на более безопасную. В числе прочих наук стремительно развивалась и палеонтология. И примерно в через полвека новой эры удалось выяснить, что именно вирусы были причиной всех резких перемен в биологии. Именно вирус много миллионов лет назад сразил динозавров и выдвинул в первые ряды млекопитающих. Именно вирус когда-то скосил и гигантских млекопитающих, не оставив на суше никого, крупнее нынешних слонов, таким образом расчистив дорогу для современных видов. Наконец, именно вирус стал причиной резкой эволюции обезьяны в человека. А это значит, что новая эра стала просто очередным естественным шагом всеобщей эволюции…

Завершив свой экскурс в прошлое, Михаил Михайлов снова выпил стакан медового напитка, утёр губы мохнатой лапой и обвёл взглядом зал. Он знал, что на торжественное заседание собрались делегаты со всего мира, и всё-таки не мог не восхититься тем, как много тут разных народов — и белоснежные гиганты-северяне, и жители Китая с чёрными лапами и кругами вокруг глаз, рослые американцы-гризли, и их южные собратья с жёлтыми очковыми кругами, индийцы с белыми манишками и, конечно же, славные бурые европейцы, к которым принадлежал и сам председатель. Было здесь и множество енотов и малых панд, которые за прошедшее столетие достигли полутораметровго роста. Глядя на собравшихся, Михаил Михайлов в очередной раз задумался над тем, как быстро произошла их эволюция. Если его собственный дедушка, тот самый Потапыч, был с виду почти обычным зверем, то теперь любой представитель нового вида ursus sapiens — медведь разумный — имел своё неповторимое лицо, на котором читалась явная интеллигентность. Сейчас дедушка наверняка смотрит его выступление по телевизору. Он ещё крепок, хотя и отошёл от дел — долголетие и железное здоровье уже давно стали нормой на всей планете.

— Что можно сказать о наших предшественниках? — продолжил свою речь генеральный секретарь. — Щедрая Мать-Природа наделила их всевозможными благами, одарив недюжинными талантами и позволив им владеть всеми её произведениями, взять верх над всем остальным животным миром. И как же они распорядились полученным ими богатством? Они поступили с ним, как будто дети миллионеров, в одночасье проматывавшие всё огромное наследство. Это черта характерна только для людей. Даже сами эти понятия — «миллионер» и «промотать» нам известны только из их литературы. Они безжалостно истребляли различных животных, гонясь за сиюминутной выгодой, и некоторые виды уничтожили полностью. Они уродовали лик планеты, вырубая леса, строя плотины, осушая болота. Они строили атомные электростанции и даже применяли атомное оружие. Даже там, где не случалось видимых ядерных катастроф, реакторы оставляли незаживающие язвы на теле планеты.

Но гораздо страшнее то, как они обращались с собственным видом. Своих мужчин они уничтожали в огромных количествах во время бесчисленных войн по ничтожным причинам. А немыслимую красоту своих женщин они уродовали, лишая их всех прав, лишая их выбора, извращая и доводя до абсурда детородную функцию, делая из них предмет торга и бессмысленной эксплуатации. Но прежде всего, нашим предшественникам нельзя простить того, как они поступали с лучшими представителями своего собственного вида! Того, что у них вошло в привычку убивать поэтов и сжигать учёных, причём иногда возводя это в священнодействия, прикрываясь высшими целями.

В последние десятилетия существования людей появился огромный класс паразитов, ничего не делавших для окружающих, но занятых видимостью труда и получавших за это огромные деньги, в то время как самые лучшие, самые одарённые люди или простые работяги жили впроголодь. Множество никому ненужных профессий — брокеры, дилеры, риэлторы, менеджеры, перекупщики, спекулянты, жрецы бесчисленных сект, проститутки, порнодельцы, рекламщики, шоумены, профессиональные спортсмены, репортёры светской хроники, бездарные артисты, жившие одними скандалами — весь этот бесполезный груз настолько отягощал человечество, что в любую минуту мог полностью раздавить его.

Невольно напрашивается мысль о том, что последней каплей стало то, что наши предшественники замахнулись на самое главное творение разума — на Книгу! На Книгу, в течение многих тысячелетий хранившую людские знания, нет, даже не знания — бессмертные души авторов! Человечество в своём безумии решилось на самое страшное — решилось заменить живые души своих предков на мёртвые электронные носители. Книг стало издаваться всё меньше и меньше, тиражи упали до преступных двух тысяч, а миллионы обезьяньих потомков принялись читать так называемые электронные книги, чем лишили себя остатков разума. И едва только положение в книгоиздании стало угрожающим, мудрая Мать-Природа решила прервать неудачный эксперимент и свершила свой справедливый суд. Возможно, это всего лишь поэтическое обобщение, но, тем не менее, по времени эти события совпали.

Как ни мудра наша Мать-Природа, нельзя не признать, что в своих предыдущих экспериментах она допускала порою роковые ошибки. Взять хотя бы предыдущий опыт. Как можно было выбрать в кандидаты на разумные существа обезьяну — это ничтожнейшее и глупейшее из всех созданий? Почему разум в предыдущий раз не был дан каким-то более достойным существам — благородным львам, пантерам, волкам, не говоря уж о наших собственных предках? Только потому, что они ещё не научились постоянно ходить на двух ногах и не выработали хватательных конечностей? Но ведь на то и Природа, чтобы подтолкнуть их в соответствующем направлении. Почему наша всемогущая Мать не догадалась вовремя, что у потомков обезьян останутся обезьяньи гены, обезьяньи привычки и инстинкты, обезьяний образ мышления?

Но всё же, как говорится, победителей не судят, и всё хорошо, что хорошо кончается. Учтя все свои предыдущие ошибки, результаты всех неудавшихся экспериментов, наша всемогущая Мать сделала наконец-то правильный выбор и наделила разумом нас. И обратите внимание на то, как изящно она это сделала — одним и тем же ходом скинула с доски отслужившую фигуру и выдвинула новую в ферзи!

Прошедшее столетие наглядно показывает, насколько наши предки оказались более достойными наделения разумом, чем обезьяны. Мы не унаследовали ни один из людских пороков. Для нашей цивилизации сразу же стали устаревшими такие понятия, как «война», «преступность», «пьянство», «наркомания», «обман», «эгоизм», «подлость», «предательство». «жадность», «злоба». За время нашего господства Земля превратилась в цветущий сад, и нам уже покорились ближайшие планеты. И, кстати, хотя люди часто охотились на наших предков, порою просто для забавы, никому из нас не пришло бы в голову теперь в отместку охотиться на обезьян, застилать полы их шкурами и вывешивать их головы на стену. Разве уже одно это не доказывает превосходство нашего разума над людским?

Стоит ли жалеть о сгинувшем человечестве? Конечно же, не стоит, ну, может, самую малость. Обезьяньи гены грозили в самое ближайшее время уничтожить всю планету, убить саму Великую Мать-Природу. В то же время, наследство, оставленное лучшими представителями человечества, попало в более чем надёжные руки. На протяжении всех минувших ста лет нашей главной заботой было не только создание собственной культуры, но и сохранение культурного наследия людей. Всё достойное, что оставили после себя человеческие Художники, тщательно изучается и сберегается нами. Хотя следует признать, что большинство их книг и фильмов посвящены тому, насколько кошмарно было устроено их общество. Поэтому не следует горевать и о лучших из людей — конец человечества стал для них избавлением от бесконечных мук.

Так возрадуемся же тому, что сто лет назад справедливость всё же восторжествовала, и будем бесконечно благодарны за это нашей великой Матери-Природе.

Объявляю празднества открытыми!

Я был готов проклясть тот день, когда мой ИскИн, лазая по сети, подцепил вирус под названием Тетрис. Случилось это неделю назад, во время дозаправки на Лорее-3. С той поры я его потерял.

Складывать падающие с небес кубики для него было слишком просто. С этим до определенного уровня справился бы и я, а мою реакцию ИскИн оценивал на твердую тройку… по десятибалльной шкале, и всё время предлагал прокачать мою нервную систему, уверяя, что это поможет мне поднять свою оценку. Но я возражал, что всем доволен. По крайней мере, в тех случаях, когда требовалась реакция, чтобы уклониться, к примеру, от роя метеоритов, я всегда полагался на ИскИна, а не на свою реакцию, и вот теперь пришло время расплаты за такую недальновидную политику.

Всё дело в том, что ИскИн несколько усложнил игру, смоделировав мир с хрустальными небесами, вероятно, прочитав где-то, что именно такой теории придерживались в древности. Небеса рассыпались, и пока падали, а замечу, что гравитация в этом мире менялась, постепенно увеличиваясь, надо было приладить друг к дружке каждый кусочек и складывать на поверхности штабелями, потому что хрустальные небеса всё появлялись и появлялись, точно новая кожа у змеи.

Задача была настолько сложной, что полностью поглощала все внимание ИскИна, и он не мог отвлекаться на другие несущественные проблемы, такие, как управление кораблём. Угоди мы в притяжение какой-нибудь звезды, ИскИн поймёт это лишь после того, как температура на поверхности корабля сильно возрастёт и начнет краснеть, как кожа человека при чрезмерном загаре. Посмотрел бы я тогда на его реакцию. Ещё бы съязвил, что крема у меня нет, чтобы ему помочь.

Готовить еду мне тоже приходилось самостоятельно, а я никогда этого не делал. Для того, чтобы сотворить омлет и чашку кофе с сахаром и молоком большого умения не требовалось. Справились бы любые бытовые при — боры с самым примитивным интеллектом и минимальным объёмом памяти. Но ИскИн воспринимал мои потуги отсоединить от его системы бортовую кухню и запустить её в автономном режиме, как покушение на личное жизненное пространство, и всячески этому противился.

Пришлось закачать в себя несколько кулинарных инструкций. Пищевая смесь всё равно меня совершенно не слушалась. Вместо омлета, который я заказывал на завтрак, у меня неизменно получалась овсяная каша. Она получалась и вместо говяжьего бифштекса с жареной картошкой, которые я просил на обед или ужин, а иногда даже вместо кофе. Пищевая смесь надо мной просто издевалась.

В итоге я готовил столько каши, что её хватило бы на экипаж из пяти человек, согласись они есть кашу на завтрак, обед и ужин на протяжении вот уже недели. Проглотить такие объёмы каши я был не в состоянии, так что утилизатору каждый день приходилось расщеплять мои кулинарные эксперименты, вновь превращая их в пищевую смесь.

Не то слово, как мне всё это не нравилось. С ужасом я думал, сколько ещё продлятся эти мучения.

Спасение пришло как всегда неожиданно.

ИскИн так ещё и не потерял интерес к игре, когда крохотная песчинка пробила борт корабля навылет, устремившись дальше в мировое пространство. Зато ИскИн воспринял это событие примерно так же, как должен воспринимать человек комариный укус или если он сядет на кнопку без скафандра высшей защиты.

— Ой, — сказал он, наконец-то отвлекаясь от игры. — Вот тварь.

Я промолчал, тупо наблюдая за информацией о том, что через пробоины медленно просачивается кислород, даже не предпринимая попыток их заклеить. Уходил он, как говорится, в час по чайной ложке. Система регенерации могла восполнить эту потерю гораздо быстрее, чем она появлялась, так что ничего смертельно опасного не происходило, но зато я надеялся, что смогу вернуть ИскИна в реальность. Для этого я был готов на всякие авантюры.

— Давай её догоним и накажем, — предложил я.

— Да, чтобы другим неповадно было, — согласился ИскИн.

Ощутив, что корабль чуть снижает скорость, я испугался, что ИскИн воспринял мою шутку серьёзно и сейчас начнёт маневр разворота.

У меня мелькнула мысль, что я смогу замазать пробоины кашей, которую так и не успел скормить утилизатору после очередного неудачного завтрака. Я быстро отправился к столу и обнаружил, что песчинка прошла точно через тарелку, а это значило, что она унесла с собой немного пищевой смеси. Выходило, что если она упадёт на какую-нибудь планету, то занесёт туда жизнь, и спустя несколько миллиардов лет, если позволят условия, из моей каши разовьётся новая цивилизация. Признаться, мне не особо нравилась роль этакого Сеятеля, который разбрасывает по мирам семена новой жизни.

Догонять песчинку я не испытывал никакого желания. Учитывая нашу скорость, разворот займет часа три, и поди найди тогда песчинку, пробившую наш борт, среди мириад её соплеменников. Нет, конечно, можно было хоть сейчас врубить реверс, но в этом случае меня так сильно прижмёт к стенке корабля, что, боюсь, система регенерации не сумеет придать мне первоначальный вид. Вот и не стал я ничего рассказывать ИскИну о том, что возможно, моя каша станет прародителем новой цивилизации, а то ведь он тогда точно погнался бы за ней, потому что штраф за загрязнение космического пространства приличный, в особенности органическими веществами. Однако вероятность, что тебя поймают — крайне мала. Космос огромен. Контролирующие органы просто неспособны выявить все случаи загрязнений.

— Да бог с ней, — сказал я, успокаивая ИскИна, — не отвлекайся. Я сам справлюсь с этой напастью.

— Я тебе помогу, — сказал ИскИн.

Вероятно, он вдруг подумал, что такими темпами я вскоре смогу обходиться без него, а вот этого он допустить никак не мог.

Пробоины быстро затянулись.

— Ух, — сказал ИскИн, — я ещё никогда так бестолково не убивал время. Прямо наваждение какое-то эти ваши игры. И кто их только выдумал? Где мы хоть сейчас?

— Скоро прибудем на место, — сказал я, мысленно потирая руки из-за того, что песчинка помогла мне вырвать ИскИна из объятий поразившего его вируса.

И пусть итогом этого будет новая цивилизация. Случится-то ведь это через миллиард лет. Уверен, что к тому времени мне всё уже будет безразлично. Только бы ИскИн не подцепил еще что-нибудь во время нашей следующей остановки, а то я вновь его потеряю. На этот раз я точно не смогу долго протянуть на этой чертовой каше. Не сможет ее переварить и утилизатор. И тогда, боюсь, я заражу зачатками будущих цивилизаций все окрестности, через которые мы пролетим.

Густой зелёный лес, подступающий к морю, за ним — гряда скал. Полоса чистого песка у воды.

Справа и слева — тоже скалы.

Бирюзовая гладь, уходящая к горизонту.

Йодистый запах водорослей.

Ни людей, ни машин.

Уютный, тихий кусочек побережья, скрытый от других поклонников дикого отдыха.

Несколько лет мы, две супружеские пары, свой отпуск проводим здесь.

Вот и снова пожаловали.

С полминуты все четверо молчали, слушая звуки природы.

Ветер лениво шелестел в кронах деревьев.

Плескались, набегая, мелкие, спокойные волны.

— Тихо как… — замирая от восторга, прошептала Вика, моя жена. — Давайте не шуметь. Давайте станем частью.

— Нет проблем, — хмыкнул я.

Мы с Владом переглянулись. Типа — ну-ну, кто бы говорил про «не шуметь».

Лагерь оборудовали быстро и на совесть — опыт накоплен.

В тени, под деревьями, разместили палатки, развернули походную кухню.

— Чур, в лагере не мусорить, — сказала нам Катя, супруга Владика, сверкая зелёными глазищами.

— А то знаем мы вас, — добавила Вика, тряхнув гривой светлых волос. — Собирать всё лишнее, уносить в лес подальше и закапывать. Для чего ещё нужны мужья?

Дружно засопев, мы с Владиком дали понять, что незаслуженно обижены.

Спасая мир в семье, наши хитрые жёны, тоже дружно, чмокнули нас в щёчку. Верное средство нормализации отношений.

Влада, Катю, Вику, меня звали по-другому, в отпуске мы использовали наши «летние» имена. Как, впрочем, и летнюю внешность.

Потом намазались кремом для защиты от солнца.

Перекусили тем, что не требовалось готовить. И — кинулись в море.

Дамы с визгом бултыхались на мелководье. Ну а мужчины занялись обследованием дна прилегающей акватории на случай, если что изменилось за год. Строго разъяснили дамам, где купаться можно, а где — ни под каким видом, из-за коварных ям.

Деловито проверив снаряжение, в темпе накачали шестиместную лодку. И затащили в неё акваланги, ружья для подводной охоты.

После чего, запустив лодочный мотор, умчались, снедаемые нетерпением.

Возвращались довольные, поскольку добыча оказалась неплохой.

Влад правил лодкой. Я же, перебирая серебристые упругие тела крупных рыбин, вслух прикидывал, как нам лучше ими распорядиться.

Ближе к берегу Влад насупился, вглядываясь.

— Не пойму, — сказал он. — Неужели гости?

Встревожено повернув голову, я заметил в лагере посторонних.

Четверо парней в плавках. И кажется — без своих дам. На кромке воды и песка стояла белая моторка, на которой они прибыли сюда.

Влад прибавил газу.

Возвращение мужской части коллектива не испугало гостей.

Их четверо, нас двое.

К тому же выглядели парни внушительно: плечистые, с рельефной мускулатурой.

Встали сразу в ряд, грудь колесом, играют мышцами.

— В общем, так, — начал их заводила. — Предлагаем вам потесниться. Это наше место, нагретое. Мы тут каждое лето.

— Конечно!.. — фыркнул я. — Скажите ещё — пляж вам принадлежит, на правах частной собственности!..

— Раз вы так ставите вопрос, то придётся вам поискать другой участок берега, дальше.

Конкуренты стали обходить нас с флангов.

То ли вымогатели, то ли — в самом деле, место очень приглянулось.

Держались парни уверенно. Кажется, им не раз доводилось решать проблемы силовым методом.

Не хотелось портить себе отдых. Вынужденно приняли кое-какие меры.

Наглецы, приглядевшись к нашим лицам, вдруг заулыбались растерянно, кого-то в нас постепенно узнавая.

— Что ли вы? — спросил заводила. — Правда — вы?.. Извините ради бога! Не разглядели, не разобрались в ситуации. Прямо скажем — неожиданность.

— А можно — автограф? — заискивающе поинтересовался кто-то из гостей. — Ребятам в секции покажем, вот зависти будет!.. И память, на всю жизнь.

Мы с Владом милостиво одарили парней каракулями на каких-то бумажных огрызках. Сфотографировались на брудершафт.

— Не будем вам мешать, — говорил предводитель. — Надо же — такие люди. Больше не побеспокоим, не волнуйтесь.

Размещаясь в моторке, он всё же спросил, хитро поглядывая:

— Не боитесь, что инопланетяне вас похитят? Слух прошёл, они тут шалят…

— Не боимся, — добродушно отмахнулся Влад.

— Да, конечно, с вашим-то уровнем.

Заведя мотор и помахав на прощание, гости отбыли.

Гул двигателя вскоре затих.

— Я думала, драки не избежать, — поделилась Катя, вздохнув с облегчением.

— Ха! — усмехнулся Влад. — У нас всё под контролем!

В конце отпуска, свернув лагерь, не без сожаления поглядывая на мерцающее от звёзд море, ступили мы на борт космической яхты, висящей над пляжем.

Влад поднял трап, задраил люк.

Запустил гравы на полную.

Лишь тогда наша компания сняла биокамуфляж направленного действия, вернув свой настоящий облик.

Да, мы гуманоиды, но от людей всё же отличаемся.

Ни к чему нам эти нездоровые сенсации.

Прощай, нагретое место!

У нас таких — не осталось.

— Победа! — возвестил громовой голос.

Алекс пробежал по инерции ещё несколько метров, затем остановился, раскинул руки и упал лицом в траву. Другие брайты последовали его примеру.

Почти вся растительность на опалённом боями поле превратилась в пепел. Но кое-где сохранились зелёные островки, и от густого пьянящего запаха одного из них Алекс чуть не задохнулся. Затем его оглушила накатившая со всех сторон тишина. Такая же густая, вязкая — настолько, что он, казалось, мог ощутить её подушечками пальцев.

Усталость тоже была осязаемой — она представлялась грудой камней, вдавивших тело в землю. Но теперь её ничего не стоило перетерпеть. Алекс лежал, вплетя пальцы в травяные стебли, и то, что творилось с ним всего несколько минут назад, казалось порождением чудовищного сна. Словно вросшая в руку рукоятка бластера, распирающий лёгкие боевой клич, обжигающая ненависть к врагу.

Враг был силён и безжалостен, но Алекс всегда знал, что брайты победят. Это следовало из закона высшей справедливости, ведь в мире нет более гнусных созданий, чем дарки!

Он воевал так долго, что все битвы слились воедино, и даже из ранений запомнились лишь самые жуткие, превращающие его в кровоточащий кусок мяса. Каждый раз было невыносимо больно. Но Алекса быстро и умело латали, порой чуть ли не собирая по частям, а затем вновь посылали в пекло.

И вот ещё одно пекло осталось в прошлом, а настоящее принесло Алексу удивительную перемену. Кипящее в каждой жилке неистовство исчезло, осталось за гранью сознания. Теперь хотелось наслаждаться миром, смаковать его, впитывать по капельке…

— Ну вот, — внутренне ликуя, сказал Первый Игрок, — я победил! Признаёшь, что всё было честно?

Второй Игрок поморщился.

— Да, — нехотя выдавил он, — в этот раз тебе повезло. Только твоя честность тут не причём. Всё наоборот.

— Что-о-о? — опешил Первый. — Ты сомневаешься?!

— Ещё бы! — язвительно усмехнулся Второй. — Сегодня твои бойцы превзошли сами себя, их было невозможно остановить. И знаешь, почему? Ты разработал новую программу, эффективнее прежней, и тайком перекодировал свою армию. Хотя знал, что правила этого не допускают.

— Чушь! — надменно произнёс Первый. — Никого я не перекодировал. Видишь ли, дружище, программа программой, но от игрока тоже кое-что зависит. Одному дано стратегическое мышление, а другому. — Он покосился на соперника и выдержал многозначительную паузу. — Мои солдаты ничем не отличаются от твоих, и это можно легко доказать.

— Как?

— Ты отлично знаешь, что есть один способ. Я готов прибегнуть к нему прямо сейчас.

— Идёт! — не задумываясь, ответил Второй. — Ты наверняка мухлюешь, и я тебя разоблачу. Вот только. Почему прямо сейчас? Бойцы всё-таки живые, это тебе не «виртуалка». Надо дать им хорошенько отдохнуть.

Первый растянул губы в улыбке, и это выглядело странно, потому что взгляд оставался холодным, застывшим.

— Знаешь, дружище, что не даёт тебе одерживать победы? Мягкотелость! Они отдохнули достаточно, чтобы продолжать. Правильному солдату расслабляться некогда — он без войны деградирует и становится никуда не годен. Я прав?

— Может, и прав. — неуверенно согласился Второй.

— Тогда начали!

Всё изменилось мгновенно. У Алекса словно щёлкнуло в голове, и сразу вслед за этим над полем взмыл знакомый голос.

— Боевая тревога! — ревел он. — Подъём! Вперё-о-од!

Алекс рывком вскочил на ноги. Поудобнее перехватил бластер, машинально проверил заряд и, издав привычный боевой клич, бросился навстречу врагу.

Посторонние мысли — вредные, расслабляющие, — выскочили из головы. Усталость тяжко рухнула с плеч. Мышцы пели, как будто с каждым шагом кто-то накачивал тело дерзкой упругой силой.

Враг был силён и безжалостен, но Алекс твёрдо знал, что дарки победят. Это следовало из закона высшей справедливости, ведь в мире нет более гнусных созданий, чем брайты!

— Правка курса на 2 градуса влево… Сверься с картой. Снижаемся!

— Есть, капитан!

Боевой корабль, мерно загудев антигравами, пошёл на снижение. Под ним расстилалась, медленно увеличиваясь в размерах, пустынно-степная гладь «пункта назначения» — крохотной планетки. Она не ждала гостей.

Но гости приближались.

Пилоты медленно расстегнули ремни безопасности, сняли шлемы и поднялись из кресел, разминая ноги после трёх часов неподвижного сидения на месте.

— Отлично паркуешься, — похвалил Крхшс, первый пилот корабля — невысокий, худой, с почти осязаемо острым ирокезом на макушке. — Похоже, скоро из тебя выйдет великолепный пилот — самый юный во всей Галактике!

— Не пилот, а пилотесса, — надула губы девушка, оправляя волосы после того, как над её причёской значительно потрудился тяжёлый шлем. — Сколько раз повторять!.. И не смотри на меня так, Грнхц.

Слова были адресованы второму пилоту корабля — в полную противоположность капитану высокому, рослому, широкоплечему, бритому почти наголо и с непроницаемым выражением лица. Впрочем, сейчас, когда Грнхц смотрел на Арессу, оно было вполне проницаемо.

— Аресса!.. — возмутился второй пилот.

— Так, замолкли оба, — Крхшс, раздражённо вздыбив ирокез, обернулся к напарникам. — За борт выкину. Здесь как раз в верхних слоях атмосферы воздух очень разреженный. Через пять минут приземляемся! — это уже было добавлено привычным командирским тоном.

— Молчу-молчу, — ласково пропела девушка. — Только если мне что не понравится — пристрелю.

Аресса красноречиво передёрнула затвор своего бластера.

Крхшс сделал вид, что ничего не заметил.

— К оружию! — воскликнул первый пилот, в привычном возбуждении взирая на приближающуюся землю.

Они спрыгнули на траву, сжимая в руках бластеры и насторожённо озираясь. Под ногами шелестела ломкая сухая трава, нещадно палило местное Солнце. Зато вдалеке ослепительным огнём горел город, простиравшийся вдоль горизонта насколько хватало глаз.

— Они что, даже дома из золота делают?! — заду-шенно взвыл Грнхц за спинами товарищей.

— Естественно. А иначе зачем, по-твоему, мы сюда прилетели? — отозвался Крхшс, пристёгивая к бедру бластер. — Так. Грнхц, обследуй территорию на предмет посторонних наблюдателей. Аресса.

Капитан боевого корабля дёрнулся и замер, навострив острые уши. В близлежащих жухлых корявых кустах кто-то копошился, усиленно проделывая себе путь на холм, где стоял корабль.

— Готовьсь! — прошипел напарникам Крхшс, вскидывая приведённый в рабочее положение бластер.

Однако необходимости вступать в бой не последовало. Из кустов вылез невысокий темнокожий туземец. Шапка курчавых волос обрамляла тощее скуластое лицо, из одежды на нём были только золотые латы и золотая же набедренная повязка. Узрев замерших в оцепенении товарищей, он вдруг выпучил глаза, бухнулся ниц на колени и обмер. Через пару минут он вскочил и резво бросился, с оглушительным треском ломая сухие кусты, обратно в направлении города.

Космические захватчики переглянулись.

— Что, чёрт возьми, это такое было? — сдерживая смех, поинтересовался Грнхц.

— Не понимаю, — пожал острыми плечами Крхшс, на всякий случай проверяя заряд бластера. — Будем ждать. В любом случае что-то предпринимать сейчас — опасно.

— И неразумно, — поддержала Аресса. — Вдруг они сами нам свои богатства сейчас выложат?..

— Мечтай-мечтай, — усмехнулся первый пилот. — Маленькая всё-таки ты ещё.

— Мне уже 170! — возмутилась «пилотесса». — Ты, между прочим, свой первый крейсер в 160 угнал.

…Аресса замолкла. К кораблю от города приближалась новая «делегация». Незваные гости успели сосчитать в чернокожей блистающей золотыми щитками и повязками толпе как минимум человек двадцать. Впереди почти бежал тот тощий туземец, которого пилоты видели раньше. Остановившись у корабля, он снова бухнулся на колени и начал громко причитать что-то на своём языке пронзительно-тонким голосом. Остальные собравшиеся вторили ему нестройным хором.

— Что он лопочет? — поморщившись, поинтересовался Крхшс, опуская бластер (стало понятно, что убивать незваных гостей пока не будут). — Аресса, включи переводчик.

Девушка щёлкнула пальцем по прямоугольному щитку на своей груди.

— Боги услышали наши молитвы! — проникновенно восклицал туземец, ежеминутно совершая земные поклоны. — Нам, маловерным, послали великую засуху, но, вняв нашим усердным молитвам, спустились на землю на огненной колеснице, чтобы восстановить справедливость! Хвала им, великим богам, сошедшим с хрустальных небес!.. — человек ударил кулаком себя в грудь, его движение повторили окружающие делегаты.

— Так, постойте! — Крхшс нахмурился и выступил вперёд, в порыве чувств забыв, что говорит на общекосмическом. — Мы не боги. Мы — три боевых пилота. Хорошо, Арес, два пилота и пилотесса! — прибыли сюда с тем, чтобы.

Но разумные и грозные слова космического захватчика потонули в гулком протяжном вое толпы, вновь поднявшемся, как только первый пилот начал говорить. Чернокожие туземцы молили, заклинали, требовали спасти их от ужасной одолевшей их земли засухи, перемежая прошения с хвалебными песнями и горестным плачем. Под конец они вдруг все как один поднялись и стали один за другим складывать к ногам новоявленных богов какие-то предметы.

— Золото! — полуобморочным шёпотом сообщил Грнхц, медленно сползая вниз по борту корабля.

— Мы бы здесь столько и за неделю не награбили. — эхом отозвалась Аресса. — Что делать будем, капитан?

— Ретироваться, — пребывая в некотором шоке (редко настигавшем его в течение всех пятисот лет его жизни), отозвался Крхшс. — Скажи им там что-нибудь. Как ты умеешь.

Аресса кивнула. Поманила к себе ближайшего туземца, наклонила к нему голову, приложив пальцы к его вискам. Туземцы замерли. Через минуту девушка отпустила «делегата» и отошла обратно к товарищам. Счастливчик ошалелыми глазами таращился на соплеменников, а те в полном восторге толпились вокруг него, стараясь хотя бы кончиками пальцев коснуться Того, Кого Коснулись Боги.

«И только посмейте рассмеяться», — грозно прозвучал голос девушки в головах напарников.

— Дети Оорамы! — звонко и звучно обратилась к жителям города космическая гостья. Откинутый на затылок шлем и кожаный комбинезон сверкали в лучах Солнца. Туземцы замерли, перестав восхищаться товарищем, и все как один обратили взоры к новой богине.

— Боги довольны вашими подношениями. Усердие ваших молитв несравненно. Сошедшие с Неба вняли вашим мольбам и пришли спасти вас. Теперь нам нужно вернуться в наше. Стальное Святилище. и, э-э-э, держать совет о том, как помочь вам, — выкрутилась в последнюю секунду из мысленного тупика «пилотесса».

Совсем не божественное «э-э-э» новоявленной богини было воспринято туземцами на «ура». Счастливые вздохи восхищения и облегчения прокатились по толпе «делегатов». Затем туземное племя окончательно «откланялось», и посланцы один за другим исчезли в дали степи, окружавшей золотой город.

«Сошедшие с Неба» с облегчением вздохнули и вернулись в «Стальное Святилище».

Этим вечером на капитанском мостике боевого корабля состоялся военный совет.

— Что делать будем? — поинтересовалась Аресса уже второй раз за сегодняшний день.

— А что? Мы же теперь типа боги, — ухмыльнулся Грнхц. — Готовимся к налёту?

— Грнхц! — возмутилась девушка.

— Ладно-ладно, — успокаивающе отозвался второй пилот. — Богиня.

— Она не это имела в виду, — осадил напарника Крхшс, до этого молча стоявший в тени. Свет от бортовых компьютеров слабо освещал его худое скуластое лицо. — И, да — здесь всё намного сложнее, чем просто «готовимся к налёту». Что будем предпринимать? Ваши предложения. Я выскажу своё.

— Можно, капитан? — Аресса резко выпрямилась, словно стрела, став заметно выше ростом. И, не дожидаясь ответа, продолжила:

— В данном случае мы не имеем права совершать налёт. Раса бедствует, и если мы проведём нападение, уже заполучив их доверие и воспользовавшись их положением, то это будет. бесчеловечно, — смуглая кожа Арес отливала синеватым в огнях бортовых приборов, фисташково-зелёные глаза сверкали в полутьме. Сейчас она действительно напоминала древнюю богиню, «Сошедшую с Небес».

— А мы и не люди, — вставил Грнхц чуть ехидно. Однако и он, нахмурив брови, прислушивался к её словам.

— Значит, негуманно! — воскликнула Аресса, тряхнув копной курчавых тёмных волос. Её грудь высоко вздымалась, она стояла невероятно прямо, сжав обтянутые кожей комбинезона руки в кулаки. Казалось, «пилотесса» была готова биться за свою идею насмерть. — Данная операция нарушает наши законы чести. Совершив её, мы перестанем быть теми, кто мы есть. Таково моё мнение. Но тебе решать, капитан.

Девушка села в пилотское кресло, поправив на поясе бластер, горящим взглядом взирая на товарищей.

Космические захватчики переглянулись. Честь была для них отнюдь не пустым словом.

— Я согласен с Арессой, — нарушил молчание капитан боевого корабля.

— Капитан! — возмущённо перебил его Грнхц. В глубине души он был полностью солидарен с напарницей, но, так как идею предложил не он сам, хотелось поспорить. — Почему ты всё время потакаешь.?

— Умолк, — ласково прошептал Крхшс, кладя ладонь на бластер. — Потому что я сам принял то же решение. И — повторяю, — первый пилот вздыбил ирокез. — Прекратили грызться, оба. За борт выкину.

— О-о, — мечтательно протянула Аресса. Ссориться ей решительно не хотелось. — Там травка мягкая, свежий воздух, тепло-о-о. Спасибо, капитан.

Крхшс вздохнул. На земле он всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке. Хотя тщательно это скрывал.

— Так что же, нам их спасать, что ли? — почти жалобно спросил Грнхц. — Вы это имеете в виду?

— Да, — кивнула Аресса.

Крхшс повернул к ней голову:

— Как?

— Очень просто, — лукаво улыбнулась Аресса. — Грнхц, помнится, ты рассказывал, что на вашей планете во время засухи вы строили ирригационные сооружения?..

…На следующее утро боевой корабль взмыл в верхние слои стратосферы маленькой планетки. Находившихся на его борту сканеров — инфракрасных, рентгеновских и радиолокационных — было вполне достаточно для того, чтобы найти выход из постигшего туземцев несчастья. Километр за километром поверхность планеты тщательно обследовалась на предмет хоть какого-нибудь источника воды.

Грнхц склонился над борткомпьютерами, напряжённо вглядываясь в экраны. Куда только девалась его обычная несерьёзность?..

— Есть! — воскликнул второй пилот.

— Где? — хором поинтересовались Крхшс и Аресса, оборачиваясь к товарищу со своих мест: капитан — из своего кресла, девушка — от лобового экрана, в который она заворожённо смотрела уже минут пять.

— Вот, недалеко от города, — показал Грнхц на электронную карту. — Очень обширная подземная ёмкость с пресными водами. Кстати, вся планета ими переполнена.

— На время засухи, думаю, им хватит одного источника, — заметил Крхшс. — Свои реки у них тоже есть. А провал грунта нам — богам, хе-хе — точно не нужен.

— Грозные боги нашлют на своих верноподданных страшное проклятие?.. — хихикнула Аресса.

— Вроде того, — кивнул капитан. — Значит так. Нужно будет вырыть канал.

— От источника до…? — уточнила Арес.

— До ближайшей к городу реки, — Крхшс провёл пальцем по карте. — Вот этой.

— Это же огромное расстояние! — просипел шоки-рованно Грнхц. — Как мы с этим разберёмся?..

— Спокойно, — поднял руку первый пилот. — Мы же боги. Стоит нам сказать хоть слово — и эти туземцы сделают всё, что нам захочется.

— Но заставлять их работать вручную. — смутилась «пилотесса». — Результативно ли это?

— В одиночном экземпляре — нет, конечно, — улыбнулся Крхшс. — Нам нужны взрывы.

— Взрывы? — глаза Арес вспыхнули дьявольским огоньком. — Я люблю взрывы!

— Вот-вот, — хмыкнул капитан. — Сможешь сварганить динамит из того, что есть на борту?

— Да без проблем! — отозвалась девушка уже из корабельного коридора. — Уже бегу.

* * *

Распоряжение богов по постройке в скорейшие сроки канала непонятно откуда непонятно куда нисколько не смутило жителей Золотого Города. Речь Арес (с постоянными поправками Крхшса и Грнхца) о «повелении Сошедших с Небес» вызвала восхищённые вздохи, бесчисленные поклоны и бурную деятельность. Примерно через секунду после пламенного обращения у корабля уже столпились туземцы с лопатами в руках.

— Хорошо, хоть лопаты у них не из золота! — толкнул капитана локтем в бок Грнхц, снова, как всегда, весёлый и не очень сосредоточенный.

— Ага, — отозвался Крхшс. — Пришлось бы в срочном порядке мануфактуру по изготовлению железных лопат открывать…

Работа над каналом закипела в тот же день. Трудолюбивые и религиозные туземцы готовы были копать затвердевшую землю без устали и остановки, поэтому Арес (как-то незаметно преобразившаяся в Главную Богиню Оорамы), грозно нахмурившись, сообщила аборигенам, что «боги крайне недовольны отсутствием восхваляющих Небо дней отдохновения», и заставила туземцев соблюдать два раза в неделю полный выходной. Более того, девушка каждый день производила «марш-облёт» территории на разведкатере и тщательно отсеивала от работы женщин, стариков и детей, ибо «труд долженствующих процветать неугоден богам».

Старшие товарищи «пилотессы» против самодеятельности юной захватчицы не возражали. Они были с головой погружены в техническую часть предприятия. Благо, изучения оорамского языка она не требовала.

Каждый раз при переходе на новый участок канала над разбегавшимися в стороны тружениками пролетал разведкатер с Грнхцом за штурвалом и сбрасывал на заскорузлую, мёртвую почву взрывные снаряды. Аресса, по совместительству с пилотством и дипломатией ещё и химик, усовершенствовала динамит особым биологически безвредным веществом, мгновенно разрыхлявшим и увлажнявшим пересохшую землю — так, что её становилось легко копать. Падающие с «огненной колесницы» горящие шары, грохот взрывов и летящие во все стороны комья земли производили неизгладимое впечатление на туземное племя. С воплями благоговейного ужаса они разбегались в стороны от невероятного зрелища с криками: «Боги ниспослали огненный дождь, увлажняющий землю!» К концу работ, правда, они уже практически привыкли к неведомому чуду и, опершись на лопаты, замирали на своих местах, с интересом взирая на происходящее.

В целом, работа продвигалась успешно. Но были и проволочки. Так, подбежавший один раз к Арессе с земными поклонами туземец (может, даже тот самый её «первый знакомый») неожиданно схватил её за руку и притащил в начавшее строиться здание для общих собраний в Золотом Городе. Оглядев ещё сырые от охровой и угольной краски стены, девушка в полумраке разглядела вполне реалистичные портреты себя и своих напарников. Надо сказать, жители Оорамы умели прекрасно рисовать.

Услышав доклад младшей «пилотессы», Крхшс пришёл в ужас. Спокойный и молчаливый, разумеется.

— Пусть они больше так не делают, — чуть жалобно сообщил он, запустив руку в кожаной перчатке в ирокез, как он часто делал в минуты волнения. — Если Спецслужбы Галактики сюда заглянут, совершенно им не надо знать, что мы здесь были…

…На следующий же день на собрании племени Аресса, величественно взирая на «подданных» с построенного для неё золотого трона, сообщила:

— Боги прознали о том, что вы воссоздаёте их облик в ваших храмах. Мы повелеваем вам больше никогда не творить подобных вещей, ибо вера ваша превратится в поклонение идолам. Дети Оорамы никогда не поклонялись и не будут поклоняться идолам. Запомните это!

Туземцы расходились с виноватыми лицами. Фреска в здании в тот же день была закрашена.

* * *

Предприятие по спасению маленькой планетки и её жителей сплотило и увлекло боевых пилотов (и пилотессу, конечно) не меньше, чем обычная боевая операция, (или даже больше).

Работа была такой важной и необычной, что ни разу не вызвала у товарищей сомнений. Более того, Крхшсу даже не пришлось больше угрожать пилотам выбросом за борт (наверное, отчасти и оттого, что это было бессмысленно на земле, как мудро заметила Арес). И — уж совсем более того — Грнхц перестал постоянно придираться к Арессе, а та — отвечать ему язвительными ласковыми угрозами. На боевом корабле наших космических налётчиков это был уж совсем небывалый случай.

Благодаря слаженной работе экипажа и неустанному труду верных своим богам туземцев постройка канала была полностью закончена через две недели. И когда над скалой, скрывавшей в себе источник подземных вод, взлетело «Стальное Святилище» и рассекло камень лазерным боевым лучом, дав дорогу мутной от пены, прохладной, бьющей бурным потоком воде, немедленно устремившейся в город по построенному для неё руслу, толпа окруживших место действия туземцев тут же взорвалась радостными криками. Деятельность среди жителей Золотого Города закипела ещё более бурно, чем текущая в новом русле вода. Дети Оорамы неслись к своим огородикам, к которым уже успели провести отводные канальцы, бежали к каналу с маленькими детьми на руках, опускали в воду руки, ноги и даже лица, смеялись, возвращались к воде, прихватив с собой вазы, кувшины, амфоры и прочую золотую утварь.

Аресса и Крхшс стояли на обрывистом берегу канала и глядели на весёлую мешанину людей, гомонящую, поющую и сверкающую золотом. Грнхц на разведка-тере облетал Золотой Город и его окрестности, громко оповещая их жителей о сошедшей на них «милости богов» (единственная фраза, которую Крхшсу за всё это время удалось заставить его выучить на местном языке). Девушка увидела, как первый пилот внимательно наблюдает за одной чернокожей туземкой, с белозубой смеющейся улыбкой купающей в водах канала своего малыша, и на его бледном остром лице постепенно тоже появляется непривычная лёгкая улыбка.

— Мне иногда становится жаль, — сказал он, — что нам вряд ли дано испытать это счастье.

— Какое счастье? — не поняла Арес.

— Счастье доверять кому-то и знать, что ты кому-то небезразличен, — вздохнул Крхшс, складывая руки на груди.

— Но ведь есть и гораздо более важное счастье, — отозвалась Аресса, глядя на Солнце. — Счастье знать, что тебе доверяют и ты кому-то нужен. И можешь помочь.

— Дело говоришь, — усмехнулся капитан боевого корабля. — Но знаешь, Арес. Я бы ни за что не остался на этой планетке. Вот даже за триллион галактических долларов. Вот даже если бы эти туземцы предложили бы мне остаться на этой планете в виде бога и воздавали бы мне ежедневные почести. Наверное, — он зажмурился, стараясь понять мелькавшую у него в голове мысль. — Для меня всё же нет большего счастья, чем счастье свободы. Осознания того, что я — вот он, ни от кого не завишу и никому не принадлежу. Мой дом — Космос, и, как бы я ни хотел, я понимаю, что на земле я никогда не буду так свободен, как там. Не знаю, как для тебя.

— Для меня тоже, — задумчиво отозвалась Аресса, поддев тяжёлым сапогом попавшую ей под ноги засохшую колючку. Та, описав в воздухе изящный пируэт, плюхнулась с негромким плеском в воды канала. — Но, мне кажется, это была одна из лучших наших операций.

— Согласен, — Крхшс и Аресса молча наблюдали за тем, как колючка, попав в воду, со стремительной быстротой позеленела, развернулась и выпустила стрелой будущий ещё не развернувшийся лист.

— Великая богиня Оорамы вдохнула жизнь в погибшее растение? — скосил глаза на девушку капитан боевого корабля, глядя на распускающийся в водах канала громадный белый цветок.

Аресса негромко рассмеялась, и её смех вторил радостному гомону и крикам людей на канале.

— Здесь совсем другая экология, — сказала она.

* * *

После многочисленных просьб местных жителей «Сошедшие с Неба» остались гостить в Золотом Городе ещё на две недели. Заодно они решили проследить за изменениями в жизни туземцев после прокладки канала и проконтролировать, чтобы новое сооружение не выкинуло никаких неприятных фокусов.

Наконец наступил день прощания. Боевой корабль стоял на зелёном, окружённом пышными кустами (теми самыми жухлыми корягами, встретившими пилотов и «пилотессу» в день их прибытия) холме, призывно сверкая обтекаемыми отполированными туземными жрецами до блеска боками. «Сошедшие с Небес» — Крхшс, Грнхц и Аресса — стояли на трапе корабля в готовых к старту лётных комбинезонах с откинутыми на спину шлемами. Их освещало яркое, но совсем не жгучее, местное Солнце.

А внизу, на земле, стояли люди. Не побитые жизнью, истощённые и замученные, какими их увидели пилоты несколько дней назад, а гордые, притихшие, счастливые и… чуть печальные.

Впервые незваных гостей за всю историю космического пиратства не хотели отпускать.

— Дети Оорамы! — Аресса выступила вперёд с последним обращением. Её голос звучал звонко и торжественно. — Боги благодарны вам за ваше усердие и старание — как в молитвах, так и в труде. Мы вынуждены покинуть вас, — Крхшсу в этот миг показалось, что в зелёных глазах девушки блеснули слёзы. Однако она только чуть выпрямилась и с ещё большим воодушевлением продолжила речь. — Но знайте: блюдите ваши законы, соблюдайте ваши порядки, любите друг друга и ищите ключи к достижению целей, как завещают вам праотцы, — и будете вознаграждены! Мы улетаем. Нас ждут другие миры. Но вы остаётесь — и пусть заветом богов для вас навеки останется хранить и беречь ваш мир — мир Оорамы! — возвысив голос, закончила «богиня» свою речь. Затем негромко шмыгнула курносым носом и добавила на общекосмическом. — Будьте умницами.

Последняя фраза, прозвучавшая для детей Оорамы некой магической формулой, мгновенно прокатилась по толпе. Каждый немного на свой лад переиначивал общекосмический, стараясь запомнить «Завет Богов».

«Наверное, будут помнить эту фразу вечно», — подумал Крхшс. Очнулся он от своих мыслей только тогда, когда его плечом задел один из вереницы рослых туземцев, с грудой золотых артефактов в мускулистых руках поднимавшихся в «Стальное Святилище» по трапу, чтобы принести свою последнюю жертву богам.

И, наверное, в первый раз за все пятьсот лет своей жизни, увидев золото, космический захватчик чуть испуганно отшатнулся в сторону, как от удара, и пробормотал:

— Да вы что. Не стоит.

Но, как и в день прибытия, первый пилот напрочь забыл, что говорит на общекосмическом, и потому не был понят искренними благодарными туземцами, которые нескончаемой чередой всё несли и несли на боевой корабль своё золото.

— Главное, чтобы перегруза не было, — толкнул по-дружески локтем в бок напарницу Грнхц.

— Ага, — отозвалась Аресса.

* * *

Перегруженный золотом корабль тяжело взмыл (однако взмыл) в воздух и исчез в небесах.

Капитан сидел в пилотском кресле за штурвалом, в привычном оживлении постукивая по полу тяжёлым сапогом.

— Ну, — обернулся он к товарищам. — Что думаете?

— Было здорово, — улыбнулась загоревшая почти до состояния своих чернокожих «подданных» Аресса. — Я бы повторила всё заново. С самого начала.

— Согласен, — ухмыльнулся Грнхц. — Это наша самая удачная операция. Без единой препоны.

— Без единого ранения. — вставил Крхшс.

— И сами жители остались вполне довольны, — подытожила Аресса.

— А груза мы при этом набрали столько, сколько не смогли бы набрать там сами и за месяц! — вырвалось у второго пилота. — Отличное предприятие, капитан. И. ты знаешь, мне реально понравилось, как они нас благодарили. Такие смешные — нам пустяк — так, пара тонн динамита и выстрел из лазера — а им. — Грнхц совершенно неожиданно, по-детски, улыбнулся.

— Целая «Божественная комедия», — улыбнулась в ответ Арес.

После этой операции они были не измотанные, не уставшие, не раненые — при этом с огромным грузом в трюме и страшно довольные. Небывалое дело для космических захватчиков. И самое забавное во всём этом было то, что в кои-то веки два пилота и пилотесса где-то кому-то оказались нужны.

Их где-то ждали. И не с наручниками и электрошоковыми парализаторами, не со лживыми сладкими речами и электронными чипами наготове, а с надеждой и просьбой о помощи. И, возможно, неплохим вознаграждением (но это не точно).

Крхшс медленно обернулся к товарищам.

— У меня идея, — произнёс он. — Кажется, вы сказали, что не против повторить всё это снова?

Аресса и Грнхц в недоумении кивнули.

— Так. — размышлял вслух капитан, чуть вздыбив ирокез и откинувшись на спинку кресла. — Груза нам хватит как минимум на два месяца, а то и больше. В центральных районах нас всё равно сейчас активно ищут, туда соваться опасно. А за помощь ближнему Великий Космос скажет нам спасибо. Большое спасибо.

Второй пилот и «пилотесса» молча переглянулись в сохранявшемся недоумении.

Крхшс повторно обернулся к напарникам и лукаво сощурился:

— Аресса, — сказал он, — глянь-ка, пожалуйста, какие у нас там ближайшие по курсу отсталые планетки?..

Ефим проснулся оттого, что корабль вздрогнул и закачался. Видавшее виды судёнышко протестующее заскрипело, на камбузе что-то с металлическим звоном упало. Качнувшись пару раз, оно замерло, продолжая поскрипывать и пощёлкивать, словно жалуясь на эту неожиданную встряску.

«Никак «вдох», — подумал Ефим. Потом перевёл взгляд на табло таймера. Цифры показывали 338 часов, почти двадцать местных суток, — ровно столько же, сколько разделяло предыдущие «вдохи». Продолжительность каждого цикла была одинаковой на удивление.

С соседней койки послышалось сонное мычание Тимура:

— М-м-м… Что, «вдох» был?

— Да. — Ефим спустил на пол ноги и замер, ожидая чего-то. Несколько секунд ничего не происходило, затем корабль потряс ещё один толчок. Корпус ответил на него новой серией щелчков и скрипов, на этот раз куда более громких и пугающих. Казалось, ещё немного, и корабль попросту развалится.

— Когда-нибудь нас опрокинет. — Тимур тоже сел, слушая доносящиеся отовсюду корабельные скрипы. — Что-то сегодня сильнее обычного, нет?

— Пожалуй, да, — согласился Ефим. — Но «вдох» совсем короткий. Заметил?

— Вероятно, это ещё не конец, — предположил Тимур.

Словно в ответ на его слова, корабль снова заходил ходуном от новой серии толчков и неожиданно резко просел. Ефим ойкнул, Тимур судорожно вцепился в край койки. Корабль запрыгал на амортизаторах, но на этом встряска закончилось. Качнувшись несколько раз из стороны в сторону, стальная махина замерла.

— Кажется, мы куда-то провалились, — заметил Ефим.

— Дюзы бы не помяло, — сказал Тимур и начал одеваться.

Ефим поднялся с койки, протянул руку к табло таймера и обнулил показания. С этой секунды начался отсчёт нового интервала между «вдохами». Сделав это, Ефим перебрался к иллюминатору.

«Вдох» изменил окрестности до неузнаваемости. Росший вокруг лес «зонтичных» деревьев полностью исчез; вместо него к небу теперь тянулось редколесье диковинных «пальм» со стволами, напоминающими конические ажурные башни. Странного вида произрастания к тому же ещё и двигались, совершая плавные волнообразные движения из стороны в сторону, причём каждое в своём ритме. От ярких «земляничных» полян, раскинувшихся на многие километры в округе, тоже не осталось и следа: сейчас их место заняли серые кочки «мышиной травы» и множество крошечных мелких болот. Последние успели не только обрасти здешним камышом — пугливым растением, сразу меняющим цвет стоило только к нему прикоснуться, — но и обзавестись живностью: в них уже вовсю плескались невесть как попавшие сюда жнявки. Чуть поодаль виднелась деревушка диртогов. Она почти не изменилась, в том плане, что пузырчатые дома аборигенов какими были до «вдоха», такими и остались, поменялось лишь их взаимное расположение. Каждый новый «вдох» перемешивал жилища аборигенов, как шары в барабане лототрона, то сваливая в одну кучу, то рассыпая на площади в несколько гектаров. Местных, похоже, такое положение дел вполне устраивало.

— Ну и планета, — проворчал Тимур, тоже выглядывая в иллюминатор. — Никакой стабильности!

— Стабильность тут не в почёте, — сказал Ефим и потянулся к своему комбинезону. — Позавтракаем, или пойдём посмотрим сначала на эти чудеса?

— Никуда они от нас не денутся, — заметил Тимур. — По крайней мере, в ближайшие триста с лишним часов — точно.

По дороге в камбуз Ефим проверил состояние зондирующей сети. Как он и предполагал, часть её ячеек опять оказались повреждёнными. На планете, где сегодня рядом с тобой высится холм, через две стандартные недели плещется озеро, а ещё через две — может вылезти какая-нибудь диковина, раза в два выше эвкалипта, ожидать, что такая большая и хлипкая конструкция сможет уцелеть, было верхом самонадеянности. Сеть рвалась при каждом «вдохе», из-за чего её то и дело приходилось латать.

После завтрака оба выбрались наружу.

Хотя очередной «вдох» снова перекроил округу по-новому, казалось, в окружающем мире ничего не изменилось: жнявки как ни в чём не бывало строили во вновь образовавшихся болотах гнёзда, стараясь плевками сбить вьющихся над ними невероятно огромных стрекоз, слизни-трубачи выводили замысловатые трели, карабкаясь по стволам только час назад выросших «пальм», а в деревне вовсю гомонили диртоги, копаясь возле своих домов. Судя по всему: уже что-то сажали. Делянок отсюда видно не было, но и не видя их Ефим знал, что там сейчас происходит. Из домов вытаскивают мешочки с семенами и начинают посадку. Кому что нужно: нитяные клубни, сахарный «табак» или какой-нибудь совсем уж экзотический фосфоресцирующий «виноград». Опущенные в почву, сразу после «вдоха» семена прорастали буквально на глазах. В другое время активность роста была ниже, но, в любом случае, тягаться с местными произрастаниями растениям из других миров было трудно. Как и с их разнообразием.

Планета была настоящим раем для разного рода представителей растительного мира и всевозможной живности, являясь, по сути, и сама живым существом.

Сажая здесь свой разведывательный рейдер, Ефим и Тимур даже и предполагать не могли, какой удивительный мир им посчастливилось открыть. Он был полон жизни и обитаем, что автоматически ставило его в разряд миров, к которым обращено повышенное внимание, но самое интересное ждало землян впереди. Кое-как наладив контакт с аборигенами, космонавты приступили к изучению новой планеты, и вот тут-то их и ждал сюрприз.

В один прекрасный день земная твердь под ногами неожиданно вспучилась, едва не опрокинув корабль, и на глазах изумлённых людей начала проделывать невозможные вещи: менять рельеф, «заглатывать» растущие на ней растения, «выталкивая» взамен другие. Как выяснилось — явление по местным меркам вполне заурядное. Аборигены, именовавшие себя дир-тогами, называли это «вдохом», ибо, как они утверждали, мир их — живой, а то, что появляется на его поверхности, — часть его, вроде шерсти на какой-нибудь зверушке, которая то выпадает, то отрастает, то меняет окрас. Пири — так они называли свою планету — «дышит», и каждый новый «вдох» приносит что-нибудь новенькое, меняя её обличье. Неизменным оставалось лишь зверьё, они сами да их странные дома, которые, кстати, тоже были растительными.

Как ни парадоксально звучало подобное объяснение, факты говорили в пользу его: реальность происходящих вокруг метаморфоз была тому подтверждением. Кроме того, взятые пробы грунта показали, что верхние слои планеты представляют собой какую-то неизвестную органическую, чрезвычайно сложно организованную субстанцию, которую и грунтом-то назвать трудно было. Планета и впрямь оказалась живой — в самом широком и полном смысле этого слова. Выражаясь иными словами: это был исполинский организм, поистине планетарных масштабов.

Пири «дышала» со строгой периодичностью, и за всё время, которое земляне провели здесь, ритм этот не сбился ни разу. И ни разу не было так, чтобы не появилось что-нибудь ранее невиданное. Где предел разнообразию растительных форм, которые она исторгала из себя, ещё предстояло выяснить.

Выйдя из корабля приятели в первую очередь оглядели своё судно.

Корабль стоял в обширной низинке, которой чуть-чуть не хватило глубины, чтобы стать ещё одним болотом. Тимур заглянул под корму и цокнул языком. Дюзы были целы, но резкое проседание почвы заставило лапы амортизаторов зарыться в мягкую почву ещё глубже. Между выхлопными кольцами и поверхностью промежуток остался всего ничего.

— Если будем стартовать из такого положения, пожжём обшивку кормы, как пить дать, — заявил Тимур.

— Если что, расстелем гасящее покрытие, — откликнулся Ефим.

Тимур выбрался из-под кормы. Потом оглядел разложенные вокруг ячейки зонда.

— Чей ныне черёд возиться с сетью?

— Кажется, мой, — сказал Ефим.

— Отлично. Тогда я займусь флорой.

Тимур исчез в корабле, вернувшись с камерой и набором для взятия проб. Повесив набор на плечо, он поднял камеру и принялся снимать «пальмы». Ефим взялся за ремонт зонда.

Развёрнутая сеть оказалась повреждённой сразу в нескольких местах выросшими «пальмами» и, в придачу, сильно деформирована произошедшими рельефными изменениями. Повреждённые ячейки легко заменялись новыми, а вот с положением их пришлось повозиться. Полотнище необходимо было разместить так, чтобы в горизонтальной плоскости лежало хотя бы семьдесят процентов её площади, а из-за болот сделать это оказалось не так-то и просто. Перекосы грозили нарушить отсканированную картину того, что лежало внизу, впрочем, и правильно расположенная, сеть всё равно мало что давала: структура субстанции не менялась, в ней ничего не появлялось и не исчезало, а растения появлялись словно ниоткуда и исчезали никуда, буквально растворяясь в ней.

Ремонт Ефим закончил быстро, после чего принялся пересоединять ячейки, стараясь расположить их между многочисленными болотами как можно симметричнее. Он уже заканчивал, когда за спиной неожиданно раздалось:

— Лёгкого дыхания, И-фим.

Ефим обернулся. Стоявший за его спиной староста деревни чем-то напоминал гнома: ростом метр с кепкой, коренастый, с копной седых волос, никогда не видевших гребешка. Лицо у него тоже было гномье — покрытое сетью морщин и доброе. А вот голос резко контрастировал с внешностью: грубый и низкий, он больше подходил какому-нибудь сказочному великану, вроде людоеда, нежели этому маленькому существу.

— Лёгкого дыхания, Пнак, — поздоровался Ефим на диртогский манер. Затем поинтересовался:

— Вышел поглядеть, что изменилось в округе?

— Надо знать, что Пири подарила нам после этого «вдоха», — проговорил Пнак и улыбнулся, породив к жизни множество новых морщин.

— Или, что отняла, — сказал Ефим.

Лицо Пнака отобразило удивление.

— Почему отняла? Одно заменяется другим, и это другое не может быть хуже. Всё, что даёт Пири, — всё хорошо.

— А это? — Ефим кивнул на раскачивающиеся «пальмы». — На что сгодится такое?

— Не знаю, — честно признался староста. — Я такого ещё не видел.

— Ну и ну! — покачал головой Ефим. — Что же это получается, иногда приходится начинать с чистого листа… То есть, узнавать, что это такое и для чего может сгодиться?

— Конечно.

— Что же в этом хорошего? Не лучше ли, когда точно знаешь, что где растёт, и для чего это годно. Постоянство имеет свои преимущества. Разве нет?

Староста снова изобразил удивление и отрицательно покрутил головой:

— Конечно, нет. Разве плохо, когда тебе дарят что-нибудь такое, чего у тебя не было до этого?

— Одно дело подарок, другое — необходимые в быту вещи и материалы, — возразил Ефим. — На мой взгляд, это здорово усложняет жизнь.

— Зато делает её интереснее.

— Кому что, — философски заметил Ефим и пнул отсоединённую от сети повреждённую ячейку. — С этими «вдохами» одни проблемы.

Староста поглядел на свёрнутую в тугой комок вычлененную часть сети.

— Испортилось?

— Да. Скоро чинить будет уже нечем. Запасных ячеек почти не осталось.

— Вырастите другие.

Ефим вздохнул.

— Это не выращивается, Пнак. Я уже объяснял.

Староста растопырил пальцы рук — жест соответствующий человеческому пожатию плечами. Втолковать местным, что есть что-то, что невозможно получить, посадив семя, или из того, что выросло само, оказалось делом безнадёжным. Всё, что диртоги использовали в обиходе, имело исключительно растительное, реже — животное, происхождение. Металл, керамика и прочее было им совершенно незнакомо.

— Надо было прихватить с собой побольше семян, — назидательным тоном проговорил Пнак. — Или хорошую семядолю. Чтоб вырастить их здесь. Вот и всё. Мы, когда уходим надолго и далеко, всегда так делаем.

Ефим лишь качнул в ответ головой; доказывать что-либо было бесполезно.

Выдав это наставление, Пнак снова улыбнулся и начал прощаться:

— Пусть Пири даст тебе то, что тебе нужно. Лёгкого дыхания, И-фим.

— Лёгкого дыхания, — откликнулся Ефим.

Староста ушёл. Проводив его взглядом, Ефим усмехнулся: семян, видите ли, прихватить побольше. Одно семя для топливных насосов, другое для навигационных плат, третье — для фильтров очистки. А что? Неплохо было бы вместо объёмистых ремонтных комплектов, возить с собой этакие вот зародыши вещей, узлов и агрегатов. Опусти такое в питательную среду — и получай, что нужно. Красота!

Продолжая усмехаться, Ефим собрал остатки повреждённой сети, сгрёб их в охапку и пошёл к кораблю. Он не успел пройти и десятка метров, как земля под ним вздрогнула, забившись в мелких судорогах, издавая при этом низкое, утробное ворчание. Продолжая дрожать, она раз-другой колыхнулась, поднялась и опала, точно где-то внизу прошла волна, и прямо перед Ефимом разверзлась неширокая, но значительной глубины, трещина.

Ефим оторопело уставился на неё, как на какое-то диво. До этого момента он ни разу не видел, чтобы поверхность разрывало при «вдохе», да и сам «вдох» был какой-то странный: дёрганный, сопровождающийся звуковыми эффектами, и, самое главное, — внеплановый. Такого нарушения ритма они не фиксировали ни разу.

Поверхность успокоилась, хотя колебания, совсем слабые, продолжали ощущаться. Это тоже было не типично. «Вдохи» никогда не длились так долго.

Из-за качающихся «пальм» показался испуганный Тимур.

— Ефим, что это было?

— Хотел бы я знать. — Ефим указал на трещину. — Видал?

— С той стороны корабля такая же. Одно болото сразу слилось в неё. Хорошо, до корабля не дошла.

— Надо бы спросить у старосты, — перебил его Ефим, кладя на землю свою ношу. — Что-то мне не нравятся эти. «неправильные» «вдохи».

Пнака они нашли возле ещё одной трещины, тянущейся прямо через деревушку. Диртоги толпились возле разрыва, о чём-то переговариваясь и жестикулируя. По всей видимости, произошедшее для них было таким же аномальным явлением, как и для землян. Ещё недавно беззаботно улыбающийся староста сейчас выглядел очень озабоченным.

— Пнак! — окликнул его Тимур. — Пнак, что происходит?

Староста горестно вздохнул:

— Плохо дело, Таймур, — проговорил он, произнося имя человека на свой лад. — У Пири началось неровное дыхание.

— Неровное дыхание? — переспросил Ефим. — Как это понимать?

— Болезнь, — коротко ответил староста. — Такое случается… редко. Все болеют. Пири большая, могучая, сильная, но недуги иногда одолевают и её. Дыхание её срывается, и её начинает першить.

— Першить!? — Ефим обалдело уставился на дир-тога.

— Першить, — подтвердил Пнак. — Но это ещё ничего. Случаются недуги и посерьёзнее, и тогда.

Слова старосты оборвал донёсшийся из глубины глухой рык. Земля опять задёргалась, покрываясь трещинами разломов, в которые с шумом начали низвергаться потоки воды. Неподалёку, не устояв, рухнули две или три «пальмы».

Ефим бросил взгляд туда, где над деревьями виднелась носовая часть их корабля. Та металась из стороны в сторону, как пьяная, «танцуя» на амортизаторах.

Умолкшие было диртоги снова загомонили. Многие начали прятаться в свои жилища.

— Плохо дело. — промолвил староста.

Ефим переглянулся с Тимуром, потом оба, не сговариваясь, повернулись спиной к деревне и двинулись к кораблю. Шаги их становились всё шире, и вскоре они уже неслись во весь опор, при каждом касании с землёй чувствуя, как её продолжает бить лихорадочная дрожь.

— Ты слышал!? — задыхаясь от бега, выкрикнул Тимур. — Першить! Планета ходуном ходит, того и гляди — всё полетит в тартарары. И это называется перхота!

— Будь оно всё неладно! — Ефим рванул рукоятку люка и пулей влетел внутрь, успев заметить, как позади упали ещё несколько «пальм».

— Проклятье! — вспомнил он. — Корма.

— Чёрт с ней, с кормой! — гаркнул Тимур, захлопывая крышку и бросаясь наверх, в ходовую рубку. — Надо уносить отсюда ноги. Першит! Стартуем, да побыстрее, пока эта планета не начала кашлять!

Я — комбинатор. Не великий, конечно, то есть не подобный незабвенному Остапу Бендеру, а просто обычный художник по комбинированным съёмкам. Попросту говоря, моя профессия — обманывать уважаемых зрителей, ведь всяческие чудеса на экране во все времена магически действовали на людей. Причём с наступлением компьютерной эпохи, когда техника позволила творить на экране практически любые чудеса, комбинатор может придумать ход, который позволит в сотни раз удешевить съёмку эпизодов.

Увы, надолго задерживаются или даже остаются в нашей профессии навсегда из сотен — единицы. Ведь зарабатываем мы — не ахти. Скорее, мы, подобно артистам оригинального жанра (или, попросту говоря, фокусникам), как дети радуемся, когда удаётся удивить зрителя.

Вот я, например, по первой своей специальности архитектор, и меня пригласили в киностудию создавать виртуальные макеты зданий, а иногда и целых городов. Чтобы потом всё это эффектно взрывать или затоплять во время прохождения, к примеру, волны цунами. Причём, с годами, когда кинематограф всё больше становится набором зрелищных аттракционов, работать приходится всё более изощрённо.

Впрочем, к делу. В этом новом фантастическом фильме задача была, на первый взгляд, несложная: любимый кот главного героя фильма в ходе эксперимента обретал разум и помогал своему хозяину в разных сложных ситуациях. Ну, такая вот, своего рода современная вариация на тему кота в сапогах. Первое, что приходило в голову, — трёхмерная компьютерная анимация. Но удовольствие это, мягко говоря, недешёвое, а смета у нас, увы, кардинально отличается, к примеру, от голливудских. Короче, сколько я не ломал голову, новых идей не появлялось.

На моё счастье, зашёл ко мне мой приятель Андрей Янин, и за бутылкой тонизирующего я поведал ему о своих проблемах.

— Кот в сапогах, говоришь, — задумчиво проговорил Андрей.

— К тому же весьма и весьма разумный, — добавил я.

— А размеры? — спросил Андрей.

— Причём тут размеры?!

— Есть у меня, как бы это сказать, зверь такой. Точнее даже не знаю, как его называть. Короче, поехали, сам увидишь.

Надо отметить, что Андрей Янин — один из ветеранов космофлота. Он побывал на десятках экзопланет и рассказывал порой вещи, в которые даже трудно было поверить.

— Проходи и не пугайся, — предупредил меня Андрей, когда мы вошли в прихожую его квартиры. — Он хоть и большой, но добрый.

И в это время в прихожую вбежал Вася.

Это сейчас я знаю, что звали его Вася и что он трансформер. А теперь представьте себе лохматого зверя, размером с крупного пса и с почти человеческой физиономией.

— Не бойся, Вася не кусается, — успокоил меня Андрей и, обернувшись к зверю, добавил, — это мой друг, при нём можешь говорить по-русски.

— Здравствуйте, — приятным баритоном проговорил Вася. — Рад познакомиться! Видимо, вы очень близкие друзья, поэтому Андрей позволяет мне не маскироваться и говорить на одном из земных языков.

Проговорив это, Вася протянул мне лапу. Причём лапа была очень похожа на кисть человеческой руки.

Я растерянно пожал… руку Васи. Она была тёплая и слегка шершавая.

— Да, Вася относится, как и мы, к отряду приматов, — рассмеявшись, пояснил Андрей. — Собственно говоря, он является послом планеты Геона. Он прибыл на Землю инкогнито для первичного ознакомления с нашей цивилизацией.

— Ну, и как Вам она? — слегка дрожащим голосом спросил я.

— Конечно, у вас можно многому поучиться. — Вася мотнул головой. — Но многое мне не нравится или попросту пока непонятно.

— Вася, у нас к тебе несколько необычная просьба, — перешёл к делу Андрей. — Ты же видел наших земных котов?

— Оч-чень неприятные, должен отметить, особи, — помотав головой, сказал Вася. — А в чём, собственно говоря, дело?

— Ты можешь на некоторое время превратиться в кота, максимально, при этом, уменьшившись в размерах? Это не прихоть. Этим ты очень поможешь моему другу, — с этими словами Андрей похлопал меня по плечу.

— В кота. — недовольно пробурчал Вася и начал трансформацию. Шерсть у него начала укорачиваться, а хвост выпрямляться и удлиняться. Но главное — у него начала трансформироваться морда. Или, скорее, всё-таки лицо.

— А в какого кота? — спросило это совершенно фантастическое существо. — В сибирского, ангорского или, может быть, камышового?

Андрей вопросительно взглянул на меня.

— Ну, ближе к сибирскому, — торопливо пробормотал я.

— Чего не сделаешь ради дружбы, — пробормотал Вася и окончательно превратился в нечто подобное огромному сибирскому коту. Только цвета он был не серого, а почти чёрного.

— А ещё немного уменьшиться можешь? — попросил Васю Андрей.

Вася зажмурил глаза и немного уменьшился.

— Всё, больше не могу, — прошипел он. — Но и это лишь на короткие промежутки времени!

— Спасибо, Васенька, — Андрей обнял инопланетянина и даже поцеловал его в лоб.

— Фантастика! — невольно пробормотал я. — Вы не представляете, как вы помогли мне!!!

Процесс съёмок проходил фантастически легко и быстро. Режиссёр и продюсер ходили вокруг меня и Васи чуть ли не на цыпочках, буквально сдувая с нас пылинки. Я с самого начала попросил всех не задавать мне лишних вопросов о Васе, но слух о нём пронёсся по всему кинематографическому миру, и на нашу съёмочную площадку периодически прибывали представители разных киностудий с просьбами о заключении с ними контрактов на съёмку.

Время от времени Вася вносил очень ценные предложения, облегчавшие и ускорявшие съёмочный процесс. И вообще он вёл себя, как полноценный участник съёмочной группы.

Увы, когда съёмки были завершены, на импровизированном банкете, посвящённом этому событию, Васю украли.

Подозрение пало на одного продюсера, который уж слишком настойчиво уговаривал нас отправиться на съёмки в Голливуд. А ведь Вася уже собирался возвращаться на Геону, поскольку считал миссию свою на Земле выполненной.

На уши были поставлены МВД и Интерпол, когда мне позвонил Андрей.

— Старик, не волнуйся, — сказал он. — Вася у меня!

— Как?! — пробормотал я. — Каким образом?!

— Я забыл тебе сказать, что Вася, ко всему прочему, способен к телепортации. Просто он не очень хорошо знает географию, и ему пришлось перемещаться ко мне в несколько этапов! Даю трубку ему…

— Привет, шеф! — промурлыкал в трубку Вася. — Мне с тобой было прикольно. То есть хорошо, если, конечно, можно так выразиться. Но в киносъёмках я больше участвовать не буду. Уж очень это муторно. А вот если сподобишься вместе с Андреем прилететь к нам, буду очень рад. У нас ведь тоже существует нечто подобное вашему кинематографу. И нам тоже нужны существа с такой экзотической внешностью, как у тебя.

— Доброе утро, шеф! — маленький тевтолеанец, похожий на лягушку-переростка, проворно вбежал на тонких ножках в мой рабочий модуль, по старинке именуемый кабинетом. В не менее тонких и гибких, как поливочный шланг, ручонках он сжимал кипу бумаг и декоративные счёты — неизменный атрибут расы счетоводов.

Тевтолеанцы были уникальным народом в нашей галактике, да и во всей метавселенной. Строение их тел делало их неприспособленными к физической работе. Единственное, что они умели делать и делали в совершенстве — это считать, сводить балансы, составлять платёжные ведомости и делать бухгалтерские проводки. За это их и прозвали расой счетоводов.

Казалось бы, лучше использовать для этой цели компьютеры. Но это только на первый взгляд. Компьютер — вещь, во-первых, ненадёжная: выйдет из строя и всё — базы данных нет. А в голове тевтолианца-счетовода финансовая информация надёжней, чем в сейфе. А так, как все они связаны между собой единым телепатическим полем, то информация будет храниться до тех пор, пока жив хоть один представитель расы. Учитывая их расселение по всей метавселенной (только в нашей галактике их более триллиона), утеря информации невозможна в принципе.

Во-вторых, любой компьютер или аналогичное ему устройство приспособлен к особенностям только той расы, которая его создала. А раса счетоводов, благодаря телепатическим способностям, мгновенно выдаёт информацию именно в том виде, в котором она может быть воспринята адресатом.

Так что счетоводы использовались во всей цивилизованной части Вселенной.

— Шеф, конец отчётного цикла, Галактический год на исходе, а должников, — он сокрушённо покачал большой зелёной головой, — должников, как насекомых на теле грума, — всё больше и больше.

Я со вздохом отключил виртуальный экран мысле-преобразователя с незаконченной фразой и обернулся к нему.

Конец Галактического года, квартала, месяца. Мы не могли себе позволить неплательщиков. Это наносило непоправимый экономический урон нашей энергокомпании, не говоря уже об ущербе имиджу ГалактЭнерго. И я как полномочный представитель и руководитель Всегалактического бюро платежей, не мог этого допустить.

— Давай по списку.

— По списку. так. Альдебаран, Антарес, Арктур. Один из красных гигантов, энергии выдаёт с избытком. Арктурианцы только её и используют. Но вот не платят уже с начала месяца. Каждый день гарантийные телепатемы шлют, что вот-вот…

— На них что, всегалактический пакт № 8056424/532-WS14 лиги объединённых миров не распространяется? — прервал я его раздражённо. — Там несмываемыми мыслеобразами пропечатано — предоплата! Погасим им солнце на недельку, сразу забегают.

Тевтолеанец быстро делал пометки в блокноте. Это была одна видимость — он запоминал каждое слово, и оно мгновенно транслировалось остальным. Просто он знал за некоторыми представителями моей расы привычку, чтобы наши слова записывались, и, хотя я этим недугом не страдал, старался сделать приятное.

— Ильясцы с Альфы Центавра. второй месяц за светило не оплачивают. Если за обогрев ещё крохи бросили, то за освещение и не думают. Хотя деньги у них есть: новые ландшафты устанавливают, на днях третий планетарный спутник приобрели — весьма крупный астероид. Да и геотермальной энергией на сторону приторговывают — солнце-то им ещё в доисторические времена ставили. А тогда, сами знаете, как техусловия выдавались: тяп-ляп и готово. Договорился кто-то ушлый, и светило к планете ближе, чем по ВОСТу[2] установили.

— Мы их официально уведомляли? — поинтересовался я.

— И не раз! Всё по регламенту, шеф. В рамках договора на поставку солнечной энергии и всех галактических актов. — Он взмахнул стопкой бумаг.

— Тогда вот что, — я быстро взвесил все за и против и подключил мыслесвязь с начальником сектора принудительного режима отключения звёзд. — Всё солнце гасить пока не будем. Обогрев им оставим — а то вымерзнут все. А вот освещение притушим — пусть в темноте побегают. Растительность подувянет, знаменитые курорты их опустеют и т. д. Глядишь, и деньги сразу найдутся.

Счетовод, удобно расположившись в коконкресле, продолжал:

— Далее у нас «неприкасаемые». Те, кто финансируется из галактического и вселенского казначейств. Эти вечно мутят воду. То счёт-фактура им не такой формы, то дополнительное соглашение на финансирование им сделай. Да ещё говорят — «нарочным гравилётом отправляйте». Телепатемы и масспередатчики, дескать, не устраивают — только оригинал им подавай.

А на самом деле, — он подъехал в кресле и наклонился поближе, — просто боятся у вышестоящего руководства дополнительные средства попросить.

— Это ты от своих узнал? — подозрительно посмотрел я на него.

— Нет, шеф, что Вы?!.. Мы корпоративную этику блюдём — всё только из открытых источников.

— Ладно, этими я сам займусь. Пока готовь по ним информацию к рассмотрению на галактической комиссии по неплатежам. А после на вселенскую их подадим. Там с ними разговаривать не будут: кого деактивируют, кого в стасис-поле лет на пяток, а кого и на утилизацию.

— У тебя всё?. Мне ещё нужно сводки по газовопылевым облакам проанализировать. В свете экономии и энергосбережения. Сам знаешь, когда звезда попадает в газово-пылевое облако, то ярче разгорается за счёт наличия водорода и энергии в окружающее пространство выделяет значительно больше. А значит топлива нужно меньше.

Он понимающе усмехнулся и глянул в список.

— В основном всё. Осталась мелочовка: несколько шаровых скоплений, затем — Плеяды — из рассеянных. Ну и перечень экзопланет — на изъятие и утилизацию по решению Звёздного арбитража — за долги.

— Хорошо, оставляй. Посмотрю попозже, — я потянулся, разминая затёкшее от долгого сидения тело. — Мне ещё на совещания по районам: Процион, Тау Кита, Сириус.

— Ещё одна проблемка осталась, шеф. Не хотел Вас огорчать, но система Бетельгейзе не успевает сделать проплату. Максимум — первого числа нового Галактического месяца. А без них — все наши показатели — гвинту под хвост.

— Как не успевают?! — я вскочил. — Весь год так хорошо шли, и на тебе. Планы не выполнены, руководство в ярости, персонал без премиальных. А в чём проблема?..

— Девочка у них, бухгалтер, не из нашей расы. Откуда-то с соседней галактики, говорят — взяли по протекции. Ну, вот и напортачила. Вместо наших счетов всё в ГалактНалоги перевела. А оттуда так быстро не выцарапаешь, — он вздохнул. — И ведь главное — самый дисциплинированный плательщик. Никаких проблем с ними не было. А теперь у них кое-кого, — он поднял глаза, — и утилизировать могут.

Я развернул экран фантоммонитора и стал просматривать колонки цифр в ведомости:

— Послушай, у Ригеля большая переплата. Как раз хватает. А что, если Бетельгейзе у них одолжат: за одну наносекунду до конца года возьмут, а в первую наносекунду нового — обратно вернут? И деньги у хозяина, и нам никто не должен. А главное — Бетельгейзе с Ригелем наконец-то помирятся. Сколько себя помню, вечно взаимные претензии. Причём инициатор — система Бетельгейзе. А?..

— Шеф! Вы — гений! — он с неподдельным восторгом потирал маленькие ручки.

— Всё. Иди необходимые документы оформляй. И проводки делай.

Счетовод вышел.

Гений не гений, а за столько лет работы каких только схем не напридумаешь. Проблемы у каждого то и дело возникают. Не утилизировать же целый народ из-за временных трудностей. Вон, биригги из Щита Южного Креста совсем было в долгах погрязли. Уже и планетоиды почти все демонтировали и на обитаемые планеты арест наложили. Если б и мы светило в сверхновую обратили, а потом в туманность — капут им.

А мы тогда отсрочку дали. И как раз у них запасы ню-мезон-ионопласта обнаружились. А на него спрос сейчас ой как растёт… Встали с колен (или, что у них там вместо) биригги, окрепли. И нам всё до копейки вернули, с неустойками, процентами и чёрте чем ещё.

И вообще, моя позиция такова: разумные существа, независимо от формы и вида, должны помогать друг другу. Просто так, бескорыстно. На то они и разумные.

Правда подчинённым об этом знать не стоит — их задача быть требовательными. Энергию учитывать, продавать, да деньги выбивать.

Всё, пора на Порцион. Я потянулся к кнопке вызова служебного гравилёта.

Ну и денёк был сегодня. Полгалактики посетил. Семинар по вопросам демонтажа бесхозных сверхновых. Тема перспективная. Как известно, туманности в Галактике образуются в результате взрыва при сбросе внешних слоёв (оболочек) красных гигантов и сверхгигантов с массой 2,5 солнечных масс. Эта туманность — не что иное, как сброшенная в результате взрыва сверхновой водородная атмосфера. И вот тут-то главное её собрать и использовать. Хотя эта тема больше для технарей — наше дело финансы — но на ней и прибыль неплохую получить можно.

Я откинулся в коконкресле и попытался расслабиться. Совещания, сводки, доклады. Выступления в прессе.

Ничего не попишешь — такова наша работа.

Но это только вершина айсберга.

А ещё выдача техусловий на установку солнц, учёт всей производимой в галактике энергии: солнечной, гравитационной, геотермальной… заключение договоров, расчёт и оформление счетов на оплату, взыскания, суды, арбитражи. Приём посетителей — а они бывают очень разные: порой не поймёшь, посетитель это или его транспортное средство.

Да и случаи хищений увеличились. Приворовывают солнечный ветер кому не лень. И каких только технических ухищрений не придумывают. Вот их, голубчиков, мы и выявляем, ловим с поличным. А потом взыскиваем. Либо добровольно, либо, что чаще, принудительно.

Эх. Притомился я сегодня. Почему бы и не отдохнуть?..

За стеной моего официального кабинета-модуля находился модуль индивидуальный. В нём можно было передохнуть от трудов праведных, посмотреть мысленовостные каналы ГалактВидео, даже вздремнуть при необходимости. Но сейчас я прямиком направился к шкафу. Прямо внутри стянул с себя опостылевший официальный комбинезон ответственного представителя ГалактЭнерго и переоделся. В кроссовках, потёртых джинсах и затрапезной ветровке я почувствовал себя несравненно лучше. Тут же на масспередатчике набрал индивидуальный код и координаты выхода и шагнул в стену.

Вышел я из небольшого дощатого сарайчика на окраине города. Земля встретила красками угасающего летнего дня. Солнце уже коснулось краем горизонта, окрасив небо с редкими облаками в алые цвета. Лёгкий ветерок принёс запахи разнотравья, к которым примешивались чуть ощутимые запахи города. Благодать.

К остановке я подошёл одновременно с автобусом и через каких-то пятнадцать минут уже входил в свой подъезд. Наконец-то дома! Никаких должников, энергокомпаний, исков, уведомлений и прочей ерунды.

Почтовый ящик как всегда был переполнен. Я достал кипу газет, несколько журналов и шагнул на лестницу. Из пачки выскользнул и полетел вниз листок бумаги. Я успел подхватить его в воздухе и развернул.

— Так работа на Харне?.. — спохватился я.

— Да, на Харне, — рассеянно кивнул клерк, роясь в бланках. — Э. Постойте… Куда вы?

Свой идиотский вопрос он прокричал уже мне в спину, когда я припустил к двери.

В гробу я видел Харн. Наглотался пыли на сто лет вперёд.

Стоя на тротуаре, перед крыльцом этой затрапезной конторы по найму рабочей силы, я перевёл дух.

Был ещё вариант. Частное объявление в Сети.

Пешком направился по адресу. Но разговор в продовольственной лавке вышел совсем коротким.

Седой лавочник бросил всего один взгляд.

— Геймер? — спросил он проницательно.

— Альцгеймер. — со вздохом буркнул я, поворачиваясь к выходу.

Беда не ходит соло. Попался на глаза полицейскому.

— Я должен поговорить с вами, — сообщил коп, оглядывая мою одежду, мою небритую физиономию.

Да, выглядел я не лучшим образом. Товарный вид, к сожалению, утратил.

— Поговорить — о чём? — поник я, заранее предвидя результат.

— Хочу выяснить, благонадёжны вы или нет.

— А что в этом городке является критерием благонадёжности?

— Как в любом другом — платёжеспособность. Вас не затруднит предъявить карточку?

Я предъявил.

В результате оказался в обезьяннике, вместе со всяким другим безденежным сбродом. Завтра нас рассуют по шахтам выполнять самую грязную работу за ничтожную плату.

Что и говорить, тяжёлое выдалось утро.

Заметив свободные нары, я забрался наверх.

Многих здешних постояльцев видел раньше.

Неподалёку разглагольствовал Док, упорно выдающий себя за научного работника: он держался, как профессор на отдыхе, с аккуратной бородкой, с благодушной улыбкой.

Слушала его пара лохов, прибывших на планету совсем недавно.

— Для настоящего учёного главное, — вещал Док с пафосом, — чтобы деньги платили. Всё остальное — мелочи, о которых и вспоминать не стоит.

Подняв глаза на меня, Док приветственно кивнул. Понизив голос, добавил:

— Тут появился какой-то подозрительный инопланетянин. Будьте начеку.

Док не любил чужаков.

Я покрутил головой, отыскивая чужака. Нашёл.

В углу велась карточная игра на интерес. Товарищи по несчастью спускали последние гроши. От природы лысый уроженец Харна выигрывал, что не всем нравилось.

Похоже, назревала ссора.

Многим невдомёк, что у харниан теория игр в крови. Наши карты пустяк для них. Вот только постоять за себя толком не могут.

К слову, этого харнианина я тоже видел прежде. Имел с ним дела. Его звали Ноэ.

То, что он здесь, было странно.

Полицейские старались не совать чужаков в кутузку — во избежание дипломатических осложнений. Хотя временами кто-нибудь давал маху.

Сгребая деньги, харнианин чуть не опрокинул шаткий столик.

— Я бы хотел, чтобы выигрыш покинул эту часть камеры — вместе со мной, — сообщил Ноэ.

— Какой выигрыш? — начал подниматься Верзила из местных. — Ведь ты — мухлевал! А ну стоять! Деньги на бочку!

— Не люблю угрозы, — насупился лысый. — Мне от них страшно делается.

Вечно он рубит в глаза правду-матку.

Выражение лица у Ноэ было — словно его тут нет.

Я покинул насест и занял позицию как раз за спиной чужака.

— Вы не дети, — напомнил я. — В карты случается проигрывать.

Другие игроки, рассчитывая получить свои гроши обратно, зашумели. Дебатировался только один вопрос: не пойти ли защитнику инопланетян куда подальше?

Харнианин, повернувшись, оскалился.

Так он пытался имитировать человеческую улыбку. Что значило: узнал, рад встрече.

— Эта вспышка немотивированной враждебности. — пожаловался лысый. — Но ты не волнуйся, его громкие декларации носят чисто рекомендательный характер.

Ноэ боялся, как бы не стало хуже.

— Молчи в тряпочку, — негромко посоветовал я. — Всё будет хорошо.

Верзила не хотел сдаваться. Кинулся в атаку, введённый, должно быть, в заблуждение моим худощавым сложением.

Я подождал, когда приблизится. А затем, подпрыгнув, опустил кулак ему на темя.

Лицо у Верзилы сразу же сменило выражение — удар по голове явно пошёл на пользу. Верзила глубоко задумался о пагубности неосторожных действий.

Кое-как, пошатываясь, он вернулся на место и медленно сел — продолжил думать.

Лысый опять жутко оскалился в мою сторону. Прижав к груди правую руку, заверил:

— Пойду с тобой до конца. Потом и — дальше.

Не давалась бедолаге наша логика.

Но кое в чём я завидовал чужаку.

Ноэ плевал необычайно метко. Наверное, мог сбить комара в полёте.

Настоящий мэтр в данной области.

Заскрежетал дверной замок.

Толстый коп, стоя на пороге, выхватил глазом хар-нианина и прохрипел:

— Скинхед, на выход!

Обнаружилась, наконец-то, ошибка. Ноэ решили выпустить.

— Человек со мной, — сориентировался лысый, указывая на меня. — Это мой гид.

Я срочно прикинулся ветошью.

Энтузиазма толстяк не проявил. Но вникать не хотелось.

Одним больше, одним меньше…

— Ладно, — поморщился коп. — Выметайтесь оба.

Нас будто ветром сдуло.

— Видишь? — бормотал Ноэ, шагая рядом по тротуару. — Не следует падать духом. Ну и вообще ни чем не следует падать… Кстати: есть план.

Харнианин поделился.

И перед нами открылись новые горизонты.

У Ноэ была комнатушка. Немного одежды в шкафу.

Появилась возможность побриться, гардероб сменить.

Я переодевался, он наблюдал, с этнографическим снисходительным интересом, щурил и без того узкие харнианские глаза.

— Подтяжки, — фыркнул лысый. — Довольно примитивная система крепления штанов к телу.

— Давай-ка лучше ходу, — буркнул я.

Скоро мы оказались в нужном месте.

Особняк где-то на окраине, с мощной оградой.

В привратницкой дюжий охранник чуть ли не обнюхал нас, обрабатывая сканером.

Затем в прихожей встретил не менее дюжий слуга. Повёл через лабиринт коридоров — шёл сзади.

Лампы, утопленные в стены. Добротная мебель из настоящего дерева. Запах немалых денег.

Пришли в просторный кабинет.

За столом расселся Эл Де Бро, делец, якобы свернувший всякую деятельность.

Несколько обрюзг. Но взгляд по-прежнему острый. Да и костюм на уровне.

Слуга прочно встал у двери. Ловил каждое наше движение. Готов стрелять в спину.

Де Бро смотрел на гостей. И кривился.

Преклонный возраст, боль в суставах, подумал я.

Проблемы с пищеварением.

— Решился? — начал Де Бро, сверля взглядом Ноэ.

Тот выдал свою пародию на улыбку.

Хозяина передёрнуло.

— Зачем привёл Геймера? — задал неизбежный вопрос Де Бро.

— Будет вести машину, когда устану, — пояснил харнианин. — Дорога неблизкая.

— Платишь Геймеру сам.

— Да, конечно.

— Отправляйся. Груз получишь у него. — Кивок в сторону дюжего цербера у двери.

Груз уместился в титановый кейс, запертый на кодовый замок.

Выехали на добротном внедорожнике, оформленном бог знает на кого; если что, Эл не при делах.

Пока вёл Ноэ. Я сидел на пассажирском сидении, кейс в ногах.

По шоссе внедорожник летел как на крыльях.

Из приёмника звучали старые хиты, радуя моё сердце.

Всё шло хорошо. До момента, когда потребовалось заправить машину.

Как подъехали к автоматической заправке, безлюдной в этот час, я поспешил в туалет.

Выйдя, увидел, что народу прибавилось. Народ был знакомый.

Верзила и Док.

Верзила держал лысого на мушке, целился в него из большого чёрного пистолета.

Вальяжный Док стоял возле нашей машины, опираясь рукой на крыло, по-хозяйски, я бы сказал.

Док, улыбнувшись, тоже вынул пистолет:

— Добрый вечер, Геймер.

— Добрый вечер, — уныло кивнул я. — Какими судьбами? В обезьяннике день открытых дверей?

— За нас внесли залог.

— Кто, если не секрет?

— Да уж — секрет. Дальше поедем вместе.

— Вот так новость. С чего бы?

— Захотелось прокатиться в хорошей компании. Ведь ты не против?

Значит, лысого пасли.

Док и Верзила не случайно оказались в одной с ним камере.

— Садитесь, как сидели, — приказал Док. — Кейс будет у меня.

— Груз поручили нам, — осторожно возразил я.

— Мы же партнёры, — улыбнулся Док. — Волноваться не о чем.

Я был, конечно, прав.

Но он держал в руке пистолет.

Что, в конечном счёте, помогло нам принять взвешенное решение.

Уселись в машину.

Внедорожник тронулся.

Однако теперь старые хиты, звучавшие из приёмника, уже не радовали моё сердце.

Нежданные попутчики скромно помалкивали на заднем сидении.

Кто их нанял? Кто отважился конкурировать с Элом Де Бро? Серьёзный вопрос.

Хотя спросил я другое:

— Вы знаете, что в кейсе?

— Нечто лёгкое, — фыркнул Док. — Сам-то знаешь?

— Откуда…

— Вот и не бери в голову. Теперь это не твоя забота.

Как же, не моя. Выберемся из передряги — нам Де Бро устроит весёлую жизнь.

Вернее — смерть.

Точка рандеву с получателями груза находилась в сосновом лесу.

Добрались на рассвете. Машину оставили в кустах. А дальше пешком. Верзила и Док шагали позади.

Землю устилала старая хвоя, чуть влажная сейчас. Подлесок редкий.

Между высоких сосен несло последние клочья тумана.

Впрочем, можно разглядеть: на поляне ещё пусто. А время.

Ух, ты.

Эл Де Бро не сказал, что получатели груза прибудут сверху.

На поляну опускался небольшой корабль, и не каботажный — межзвёздного класса.

У Де Бро дело круто поставлено. Растёт, ворюга.

Посадочные опоры коснулись земли. Гравитаторы стихли.

Откинулся трап. Зашипев, открылся внешний люк.

Едва на узкую площадку вышли двое, Ноэ скользнул мне за спину.

Мать честная. Харниане. Тощий и совсем тощий.

В аляповатой, свободного кроя, одежде, как принято на Харне.

Подробных инструкций Де Бро не давал. Передать кейс, получить за него.

Док решил сыграть главного.

— Привет! — Он приподнял кейс. — Товар в наличии.

— Давай сюда, — ответил Совсем Тощий с безбожным акцентом.

— Покажи деньги, — улыбнулся Док.

Харниане переглянулись. Костистые лица перекосило.

Тощий вынул из складок одежды кожаный мешочек, встряхнул. Мы услышали глухой звон.

— Я — десять шагов, вы — десять шагов, — сказал Док. — Встречаемся на краю поляны и производим честный обмен.

— Договорились, — буркнул Совсем Тощий и ткнул соседа в бок.

Тощий начал спускаться по трапу.

Док пошёл вперёд.

Оставшийся позади Верзила прикрывал его, не спуская глаз с харниан. Про нас забыл.

Этим воспользовался Ноэ.

Скользящим движением сместился к Верзиле, ногой двинул в челюсть.

На лету схватил пистолет, выпавший из руки Верзилы. Открыл беглый огонь, прячась за деревом.

Совсем Тощий согнулся пополам. С пулей в животе он вряд ли сможет юркнуть в люк.

Затем несколько пуль схлопотал и Тощий.

Вот так лысый. Он не только плевал очень метко.

Ещё стрелял метко.

Очередной талант, до поры скрытый.

Что он придерживает в запасе?

Док, развернувшись, выстрелил, но попал в дерево. Сам метнулся к сосне, чтобы уйти с линии прицела.

Я не стал досматривать этот боевик. Кинулся бежать, в четырёх направлениях сразу.

Под ногами шуршала хвоя, трещали сухие ветки. Я падал, лихорадочно поднимался и снова бежал. Частые выстрелы подгоняли.

Не знаю, когда остановился. Просто упал, встать не было сил.

Остался лежать на прохладной хвое, запалённо дыша.

Лишь тогда обратил внимание, что в лесу тихо.

— Поднимайся, — неожиданно прозвучало надо мной.

Вздрогнув, я посмотрел вверх.

Ноэ, с довольно постным выражением лица.

Как без единого звука подобрался, непонятно.

Я сглотнул, кряхтя, встал. И задал совершенно лишний вопрос:

— Ты харнианский агент?

— Что-то вроде.

— Почему стрелял в своих?

— Не свои. Преступники.

— Их было двое?

— Нет. В корабле оставался пилот. Он мёртв.

— А Верзила?

— Тоже.

— И Док?

— Нет. Док ушёл. С кейсом. Ты поможешь найти.

— Сам ведь справишься. Харнианский Джеймс Бонд.

— Не знаю такого. Пойдём.

Ну и что мне оставалось?

Поехали в обратную сторону.

Вёл я. Лысый то и дело вынимал сканер и внимательно смотрел на экран, отслеживая перемещения Дока. Точнее — перемещения кейса. Вероятно, маячок Ноэ поставил вчера.

Судя по всему, у Дока был транспорт, — или попутка на дороге подвернулась, или, что вероятнее, у кого-то машину отнял.

— Какие у нас шансы? — поинтересовался я.

— Когда расстояние сократится, я задействую миниатюрное устройство. Док не сможет дальше ехать. Мы возьмём его.

— Ты возьмёшь.

— Да, я возьму.

Надо же, какой покладистый…

Не соврал Ноэ. В нужное время нажал кнопку.

Через десять минут, в двух милях от городка, я разглядел на шоссе Дока — с поднятой рукой. В кювете замер автомобиль.

Док, узнав внедорожник, развернулся, проворно затрусил к лесу.

Харнианин высадил меня и, на колёсах, ринулся в погоню.

Я сидел на обочине, гадая, чем кончится.

Ноэ супер, но и Док не лыком шит — поскольку сумел уйти.

В общем, пятьдесят на пятьдесят. Наверное, лучше мне хорошенько спрятаться.

Вдруг к шоссе вернётся Док, а не мой лысый напарник.

С опушки леса донеслись выстрелы. Много. Я сначала их считал, но потом сбился.

Как водится, в завершение схватки установилась тишина.

Вскоре подъехал Ноэ. Я выбрался из кустов, сел на пассажирское сидение.

— Хотел с ним договориться по-хорошему, — сказал харнианин. И попытался выразить скорбь на своей костистой физиономии. Честно говоря, не преуспел. — В общем, Док умер.

— Чёрт с ним, — буркнул я. — Как быть с Де Бро? Ты сядешь на корабль и — был таков. А меня Эл в порошок сотрёт.

— Не сотрёт. Привезёшь деньги. — Ноэ сунул в мои руки увесистый мешочек, который снова чуть звякнул, довольно приятно. — И даже на игрушки твои останется.

Лысый извлёк из кармана второй мешочек, тоже отдал.

В душе расцвёл настоящий райский сад. Тяжесть двух мешочков действовала как-то — умиротворяющее, вдохновляющее, разбушевалась фантазия. Даже показалось, что Эл Де Бро и без харнианских денег обойдётся, мне-то они гораздо нужнее. Сколько новых игр можно освоить.

Поэтому я не сразу понял, что подъезжает автомобиль с мигалкой на крыше.

Ноэ растерялся.

— Полицейские. — тихо сказал он, став прежним лысым недотёпой.

Я широко улыбнулся, покровительственно коснулся его руки:

— Не бойся. Их лояльность определяется нашей платёжеспособностью. Ну а мы очень даже платёжеспособны. Сейчас ты увидишь, как действует на полицию ваше харнианское золото.

Оба копа вышли из машины и двинулись к нам.

Держались насторожённо. Ладони в сантиметре от кобуры.

— Выключить двигатель, — велел коп постарше. — Оставайтесь в машине.

Лысый подчинился.

Копы внимательно оглядели нас. Младший, опознав харнианина, поморщился.

— Вы слышали выстрелы? — спросил он.

Будто ненароком, я немного высунул руку в открытое с моей стороны окно.

— Да… — признал я, легонько подбрасывая в ладони пару харнианских монет. — Хотели узнать, в чём дело. Может, кому нужна помощь. Даже поехали в лес. Но было слишком поздно.

Я коротко изложил существенно адаптированную версию происшедшего.

Человек, которого мы не знаем, стрелял в себя. И покончил с жизнью. Должно быть — имелись на то веские причины. К примеру — неразделённая любовь.

— Вы же осмотрели тело? — спросил я.

— Конечно, — будто загипнотизированный, кивнул старший, не отводя глаз от золота.

— И нашли большой чёрный пистолет?

— Нашли, — кивнул младший, неотрывно следя за монетами.

— Разве не похоже на самоубийство?

— Явное самоубийство, — кивнул старший. — Это видно по количеству пуль в теле.

— А сколько их? — поинтересовался Ноэ, желая уточнить детали схватки.

— Целых семь. Очевидно, самоубийца не сразу попал в жизненно важный орган. Плохо знал анатомию.

— Совсем плохо, — кивнул младший.

— Вот бедняга. — я сочувственно покачал головой.

Будто ненароком, выронил монеты в траву.

— Не смеем задерживать, — немедленно отреагировал старший. — Можете ехать.

— Счастливый путь, — добавил младший.

Ноэ мгновенно включил зажигание.

— Что в кейсе? — полюбопытствовал я в дороге.

— Тебе очень нужно? — усмехнулся Ноэ.

— Можешь не говорить, — надулся я.

— В кейсе вещь, имеющая для нас сакральное значение. Украдена пару лет назад. Ей собирались завладеть противники лидера нации.

— Политика. — с отвращением протянул я.

После чего откинулся на спинку мягкого сидения и прикрыл глаза.

Вначале двадцать первого века, на Ближнем Востоке возникли сразу несколько клиник, которые стали осваивать новую научную отрасль. Одной из этих компаний заведовал врач-гинеколог Ицхак Рабинович.

Дела у него, как и у всех остальных конкурентов, шли невероятно успешно. Клонировать человека оказалось ничуть не сложнее, чем «возродить» почившего недавно питомца, а спрос за эту услугу оказался значительно выше.

Несмотря на современный прогресс, жизнь на Земле непредсказуема и довольно трудна. По разным причинам, многие миллионы людей потеряли своих малолетних детей. Дети гибнут в авариях и катастрофах, умирают от опасных болезней и нелепых случайностей.

Среди несчастных родителей встречается много богатых людей. Они страстно хотят вернуть своих милых чад и готовы отдать за это огромные деньги. Значит, медики могли просить с них намного дороже, чем за «возрожденье» какой-то домашней зверюшки.

Во всех этих клиниках применялся хорошо изученный фетальный метод генной инженерии. Для этого использовали оплодотворённую яйцеклетку. То есть, зиготу. Её укладывали под микроскоп и брали специнструмент, похожий на трубку тончайших размеров.

С помощью этой «пипетки» протыкали оболочку зиготы и удаляли ядро, с существующей в ней ДНК. На место родного ядра вводили набор другой информации. Той, которую представлял им заказчик.

Таким образом получали оплодотворённую клетку с генетическим материалом клиента. Её вводили в «суррогатную» мать хирургическим способом. То есть, лазерным скальпелем делался микропрокол на животе женщины детородного возраста.

При помощи особой спринцовки в полость матки вводилась подготовленная яйцеклетка. После чего разрез зашивали. Вопреки всем ожиданиям, процесс имплантации оказался чрезвычайно простым и занимал всего пять минут.

К сожалению медиков, всё упиралось в одну небольшую проблему, и ею являлась, так называемая, «суррогатная» мать. Как ни верти, а выращивать плод приходилось сорок недель, и мало кому удавалось сократить этот длительный срок. Ведь любая поспешность могла отразиться на состоянии потомства.

Мало того, найти молодую здоровую женщину, готовую выносить в своём чреве чужого ребёнка, удавалось с огромным трудом. Поэтому приходилось платить им довольно приличные деньги. А это снижало объём получаемой прибыли хозяина клиники.

Ицхак Рабинович с огромным вниманием следил за работой известных медицинских коллег. Особенно тех, кто пытался создать некое подобие искусственной женской утробы.

К его сожалению, на сегодняшний день результаты оказались довольно плачевны. Единственное, чего сумели добиться учёные, так это создать нечто вроде мешка с физраствором, в котором смог «дозреть» зародыш обычной овцы.

Однако, чтобы поместить эмбрион в это бледное подобие матки, его пришлось изъять из животного, где он находился с момента зачатия. А это совершенно не то, в чём нуждались хозяева клиник.

К чему травмировать плод переносом из привычной природной среды в плохой инкубатор? Уж лучше оставить всё так, как сейчас. Пусть «суррогатная» мать доведёт своё дело до родов. Получит оплату за столь необременительный труд и идёт восвояси.

Лифт открыл дверцы на моём этаже, и я вошёл в кабину. Бабуля, приехавшая сверху, посмотрела на меня недовольно и пробормотала:

— Навязался ты на мою голову.

Я не сдержался:

— Лифт, вообще-то, общий.

— Общий, общий, — кивнула она примирительно. — Только поездки у нас разные.

Дверцы закрылись, кабина пришла в движение.

— Начинаю манёвр, — сказала бабуля и необычайно ловко нажала несколько кнопок. Нажимала она их странно: одни — едва касаясь, другие — сильно и энергично, третьи — придержала.

Кабина лифта качнулась, лязгнул трос.

— Э-э-э… — начал я. Но она прервала моё возмущение.

— Держись!

За что держаться? Почему держаться? Что сейчас происходит? Я ничего не спросил. Лифт основательно болтануло, и моё лицо впечаталось в зеркало на стене.

— Держись, тебе говорю! — прикрикнула бабуля.

Я сел на пол и, растопырив руки, распёр стены.

— Во! — кивнула бабуля и опять поколдовала с кнопками.

Лифт, как мне показалось, затормозил. Остановился на несколько секунд и, не открывая дверей, пошёл вверх.

— Перехваточка, — сообщила бабушка. Я промолчал. Просто сидел и ждал, чем всё это кончится.

Лифт разогнался. Скоро он остановится — двадцать второй этаж последний, дальше только чердак. И вдруг я потерял ориентацию — определить, движется лифт или нет, стало невозможным.

Всё это время бабуля чутко прислушивалась к звукам, которые проникали снаружи в кабину. Это негромкое потрескивание, тоненький свист и мирное «кап-кап», как будто расплакался слабо закрученный кран. Потом коротко скрежетнуло, лифт дёрнулся.

— Не дрейфь, всё нормально! — успокоила бабуля. И впервые за всю поездку улыбнулась.

Её пальцы снова забегали по кнопкам. Лифт пошёл вниз — пол стал слегка уходить у меня из-под ног. А потом тишина.

— Вот и всё, — объявила бабуля.

Дверцы раскрылись. Она вышла первой. Я подождал немного, потом встал с пола и тоже шагнул на лестничную клетку. Спустился по ступенькам. Открыл входную дверь, вышел на улицу.

Подъезд был не мой, и улица тоже была не моя.

С вершины холма корабль был виден целиком, от носа до кормы — громадная серебристая глыба металла, упирающаяся обтекателем в низко нависшие облака. До него было километра два, не меньше, но надпись на борту читалась чётко: «Дротик». Как и бортовой номер. Без сомнения, это был тот самый корабль, но окружающие его жилища аборигенов как-то не вязались к этому месту, где совершил вынужденную посадку достаточно крупный космический аппарат. Выхлоп дюз должен был превратить всё в радиусе полукилометра в сплошное пепелище, а почву — в спёкшуюся от чудовищного жара корку. Между тем там вовсю зеленели сады, да и на склонах окружающих поселение холмов не было никаких признаков бушевавшего когда-то огня.

Андрей Горницкий отнял от глаз бинокль и хмыкнул.

— Непонятно. Я прекрасно помню, что произошло с «Валькирией», когда та садилась на такую же песчаную почву. Корабль того же класса. Она чуть не утонула в озере расплавленного стекла, которое сама же и породила. А здесь — ничего.

Лежащий слева от него Евгений Черняк пожал плечами:

— Может там почва совсем и не песчаная.

— Это ничего не меняет. Выхлоп должен был изуродовать эту местность до неузнаваемости. Ты сам прекрасно знаешь, какие шрамы оставляет плазменная струя.

— Полвека — немалый срок, — резонно заметил Черняк. — Всё могло измениться.

— Построить что-либо на спёкшейся почве — не проблема, а вот насаждения… В шлак и стекло дерево не посадишь.

— Бог с ними, с насаждениями, — сказал расположившийся справа от Горницкого Егор Палуев. — Лучше подумайте, как попасть на корабль.

— Вопрос, — отозвался Черняк. — Селение немаленькое, а он в самой середине. По задворкам не пройдёшь.

— Думаю, лучше всего это сделать вон с той стороны. — Палуев вытянул руку, указывая на тянущуюся от околицы до самого центра длинную, клинообразную полосу зелени. — Видите? Лесок. Что-то вроде парка. И строений совсем нет.

— Пожалуй, да, — согласился Черняк. Горницкий снова припал к биноклю.

— Гм. Вот дела!

— Что там? — насторожился Палуев.

— Он открыт и внутрь местные входят.

— Скверно, — Черняк закусил губу. — Они там дров наломают. Повытаскивают всё. Если уже не вытащили.

— Пускай тащат, — сказал Палуев. — Лишь бы оставили нуль-передатчик. А его не так-то просто взять. Как и резервный генератор. Вряд ли им под силу вскрыть контейнеры из бронеллита.

Горницкий издал неопределённое «м-м», продолжая разглядывать корабль. Черняк с Палуевым тоже замолчали, думая каждый о своём.

Экипажу «Дротика» в своё время здорово повезло: спасатели сняли их с разбитого корабля быстрее, нежели до них сумели добраться местные. В мире, населённом воинствующими гуманоидными племенами, чужакам-пришельцам пришлось бы несладко. Конечно, стены родного корабля и кое-какое оружие давали им возможность обороняться, но бесконечно долго так продолжаться не могло. Аборигены, достигшие уровня земного средневековья, рано или поздно, наверняка придумали бы какую-нибудь каверзу, пленив или убив, в итоге, людей. Тогда посланный посредством нуль-передатчика сигнал спас их от невесёлой перспективы держать осаду в собственном корабле.

Теперь в этом средстве связи остро нуждались ещё трое землян. Потерявшая управление и рухнувшая в океан «Альциона» лишила их возможности даже послать зов о помощи. Крошечная спасательная шлюпка, которую тоже пришлось утопить, имела передатчик, радиус действия которого не превышал размеров здешней планетной системы. Требовалось нечто более мощное, и это нечто находилось на брошенном в этом варварском мире «Дротике». Если аборигены не «выпотрошили» его подчистую, шанс на успех оставался. Правда, для этого нужно было ещё добраться до передатчика. Но это уже мелочи. Самое главное, они нашли сам корабль. Имея лишь обрывочные сведения о той аварийной посадке, дойти до нужного места, постоянно скрываясь при этом, оказалось совсем не просто.

Горницкий повёл биноклем в сторону клинообразного «парка». Да, место, похоже, подходящее. Много деревьев, и совсем нет строений. Если ночь будет тёмной, пройти там незамеченными не составит большого труда.

Горницкий снова опустил бинокль и завертел головой, оглядывая по очереди своих товарищей по несчастью.

— Ну что, дожидаемся темноты и вперёд?

— Да. — Черняк потрогал притороченную к поясу кобуру нейтрализатора, словно это прикосновение вселяло в него уверенность в благополучном исходе вылазки. Потом посмотрел в хмурое небо. — Смеркаться начнёт часа через три.

— Тогда поспешим. — Горицкий спрятал бинокль в футляр и начал отползать назад. — Придётся сделать немалый крюк, чтобы не попасться на глаза местным. Пошевеливайтесь, парни. Времени у нас в обрез!

«Парк» оказался самым обычной лесной чащобой, не имеющей ничего общего с окультуренными насаждениями земных парков. Впрочем, это только облегчило им задачу: не пришлось даже прятаться. Корабль уже громоздился перед ними, подобно скале, когда в сплошном облачном покрове неожиданно появились разрывы, в один из которых немедленно «выпрыгнула» здешняя луна, раза в три больше, чем земная, и куда более яркая. «Ночное солнце» тут же залило всё вокруг неестественно ярким, мертвецки белым светом.

— А чтоб её! — прошипел Палуев, прячась в тень. — Только этого нам не хватало.

— Не беда, — откликнулся Черняк. — Мы уже у цели. Вон люк.

— По-прежнему открыт, — проговорил Горницкий, всматриваясь вперёд.

Черняк поднял нейтрализатор. Заметив это движение, Палуев бросил:

— Поставь мощность поменьше. Кто знает, как на местных действует стан-излучение. Не хотелось бы оставлять после себя трупы.

— Будь по моему, я бы мощности прибавил, — проворчал Черняк, однако совету послушался.

Возле корабля тоже никого не было. Удостоверив сей факт, трое землян быстро пересекли разделяющее заросли «парка» и корабль открытое пространство, спрятавшись под кормовым срезом.

Ощупав обшивку, Горницкий озадаченно хрюкнул:

— Странная она какая-то. Поверхность — словно мятая фольга.

— Не забывай про прохождение сквозь атмосферу и хороший удар о грунт, — напомнил Палуев.

— Спасибо за напоминание. А то я не знаю, как выглядит обшивка после нагрева и ударной деформации…

— Нашли время для экспертиз, — зашипел на них Черняк. — Нам наверх. Пошли!

Люк находился на высоте пяти или шести метров над уровнем земли, и хотя эта сторона корабля была теневой, его хорошо было заметно благодаря льющемуся изнутри тусклому мерцающему свету. Как и поднятую наверх площадку подъёмника. Подъёмником, видимо, не пользовались все прошедшие пять десятков лет, однако местные решили проблему доступа в корабль по-своему: наверх вела широченная и довольно крутая деревянная лестница, увенчанная ещё одной, деревянной же, площадкой. Стараясь производить как можно меньше шума, космонавты быстро взобрались по этому импровизированному трапу, нырнули внутрь корабля и встали как вкопанные, открыв от удивления рты.

Внутренности корабля являли собой странное зрелище. Сразу за входным люком обязана была находиться шлюзовая камера, однако вместо шлюза, имело место что-то вроде туннеля, выложенного из сероватого камня, со сводчатым потолком, который облизывали коптящие языки пламени двух масляных светильников. Крышка внутреннего люка отсутствовала, и сквозь «люковый» проём был виден обширный зал, уж точно не являющийся ни каютой, ни трюмом, ни каким другим корабельным помещением. Таких просторных помещений в «Дротике» попросту быть не могло, но не это было самое удивительное, а то, как оно выглядело. Пол устилали плотно подогнанные каменные плиты, а стены были задрапированы какой-то плотной грубой материей, поверх которой располагались нити кабелей, трубопроводы и распределительные коробки. В неверном свете коптящих внутри светильников они казались настоящими, но войдя в зал, люди поняли, что это не более чем имитация. Как и стальная лестница, ведущая на верхние палубы. Па-луев ковырнул её ногтём, удостоверившись, что это самое обычное дерево. Только выкрашенное серебристой краской.

— Что за чертовщина! — выдохнул Горницкий, тараща глаза на диковинный интерьер.

Из дальнего конца зала послышался какой-то шорох. Среди бутафорских труб и кабелей открылась небольшая дверца, в которую, согнувшись в три погибели, протиснулся местный, облачённый в облегающую серовато-голубую хламиду. Увидев людей, он замер от неожиданности, чем не преминул воспользоваться Черняк. Абориген рухнул, сражённый нейтрализатором, не успев даже ойкнуть.

Подскочив к нему, Черняк ощупал шею, нашёл место, где прощупывался пульс и облегчённо вздохнул: абориген был в отключке, но жив. Потом заглянул в дверь, из которой вылез этот тип. Там находились какие-то крошечные, тесные и тёмные коморки, похоже, пустые.

— Тут могут прятаться ещё местные, — бросил Гор-ницкий.

Черняк взмахнул нейтрализатором.

— Наверх! Быстрее!

Окрашенная под сталь лестница, вывела их на следующую палубу, к счастью, безлюдную. Тут тоже всё представляло собой грубую копию корабельной начинки. Вместо аппаратуры — коробки с вырезанными из цветного стекла кнопками и цифровыми индикаторами, там, где должен был металл, — окрашенное под него дерево, где пластиковая обшивка, — ткань соответствующего цвета. Свет, понятное дело, исходил не от расположенных под потолком панелей, а от всё тех же масляных светильников.

— Ни черта не понимаю, — растерянно пробормотал Горицкий, вертя головой. — Во что они превратили корабль?

— Это не корабль, — хмуро проговорил Черняк, опустив нейтрализатор. — Это подделка.

— Зачем? Для чего?

— Для чего? — Черняк огляделся, скользя взглядом по псевдопанелям псевдоприборов, точно пытаясь прочесть на них ответ.

Действительно, для чего? Для чего местным потребовалось возводить это сооружение, внешне повторяющее упавший на эту планету почти полвека назад корабль? Для чего потребовалось имитировать его начинку, систему циркуляции рабочих жидкостей, энергетическую сеть, кое-какую аппаратуру и прочее. Конечно, различий было куда больше, нежели сходства. Местные лишили «корабль» двигателя, реактора, топливных баков и множества других важных агрегатов, вместо этого оставив большое пустое пространство в кормовой части. Зачем им этот зал, интересно знать. Не для танцев же. Хотя, кто знает. Может, они устраивают тут какие-нибудь собрания, а само это сооружение используют как…

Стоп!

Черняк вскинул брови, поражённый внезапной догадкой. Несколько мгновений он тупо глядел на матерчатые стены, со всевозможными деревянными накладками и вставками, долженствующими изображать выступающие части набора корпуса, потом одними губами произнёс:

— Господи! Да это же храм, церковь.

— Что? — Головы Палуева и Горницкого дружно повернулись в его сторону. — Что ты сказал?

Черняк обвёл рукой помещение.

— Святилище, капище, кумирня, называйте, как хотите. Место поклонения.

— Культ пришельцев с неба? — догадался Горницкий. — А верно! Очень даже может быть.

— С чего это им вдруг понадобилось копировать «Дротик»? — засомневался Палуев.

— А с того самого, что он упал с неба, — сказал Горицкий. — На столбе огня, в дыму и грохоте. Ты прекрасно должен понимать, как это действует на существ с низким уровнем развития.

— Выходит — мы для них э-э-э. боги, что ли?

— Может да, а может и нет, — подумав, проговорил Черняк. — Насколько я помню, экипаж «Дротика» они не видели. В любом случае, без защитных скафандров — точно. Стало быть, с этим кораблём они нас — то бишь людей — не отождествляют. Поэтому мы для них — просто диковинные создания, уроды, монстры, а сейчас ещё и незаконно пролезшие в их святыню.

— Но корабль!

— Это, вероятно, расценили, как указание свыше. Как ниспосланный с небес образец для подражания.

Полуев сокрушённо покачал головой.

— Час от часу не легче. Стало быть, передатчик мы здесь не найдём. Всё напрасно.

Черняк снова поднял своё оружие.

— Проверить, тем не менее, следует. Коли уж забрались сюда. — Сказав это, он направился к лестнице, ведущей на следующую палубу, и полез вверх.

У нормального «Дротика» на этой палубе должна была находиться ходовая рубка, которой, разумеется, здесь и не пахло. Вместо неё имелось что-то вроде смотровой площадки, с большими, затянутыми чем-то прозрачным, окнами и грубыми копиями пультов управления. Передатчик, точнее копия бронеллитового контейнера, в котором он находился, занимал немалую её часть, выпирая из специальной ниши огромущей угловатой коробкой. Постучав по ней костяшками пальцев, Черняк невесело хмыкнул:

— Деревяшка.

— Всё понятно, — сказал Горницкий. — Здесь нам более делать нечего. Надо искать оригинал. Настоящий корабль.

— Верно, — поддакнул Черняк. — Главное, мы теперь знаем, что «Дротик» цел. Остальное, что называется, дело техники. Корабль не иголка. Такую махину видно за километры, и она должна быть где-то поблизости. То, что первой попалась «пустышка», — это ничего. Зато теперь уже наверняка не промахнёмся. Найдём.

Он повернулся к лестнице, собираясь уходить, Горницкий последовал за ним. Задержавшийся возле «передатчика» Палуев заглянул в одно из окон, сквозь которое внутрь вливался лунный свет и неожиданно позвал:

— Эй, парни!

Уже поставивший ногу на первую ступеньку Черняк остановился, вопросительно поглядев на товарища.

— Что такое?

Палуев вытянул руку, указывая на что-то находящееся за окном:

— Смотрите!

С высоты «ходовой рубки» открывался прекрасный вид на залитое лунным светом поселение и окрестные леса, но Палуев указывал дальше, туда, где за узким лесным перешейком виднелось соседнее селение. Точнее, маленький городишко, в самом центре которого высился… ещё один корабль. Корпус его так же серебрился под луной, тускло поблескивая окнами верхней палубы. Чуть левее, километрах в трёх-четырёх тоже лежал городок, за которым в неспокойном ночном воздухе мерцали огни ещё одного. Редкая россыпь светящихся точек стекала в долину, и даже несмотря на расстояние, хорошо было видно дома, заполняющие её всю, от края и до края. Как и серебряные тела громоздящихся средь них других «кораблей», длинной чередой уходящих куда-то за горизонт.

Рустам отвернулся от монитора, поднялся с кресла, напряг мышцы торса, медленно расслабил. Полегчало. Вздохнул, подошёл к окну. За двойным стеклом и туманно-нечётким отражением его фигуры синий вечер. Двойное полупрозрачное зеркало, а как искажает! Лоб горячий, ладонь холодная. Привычная психосоматика или предчувствие? Рука потянулась к книжной полке и выбрала «Сказание об Иштар-Инане». Открыл случайную страницу. У Инаны среди даров — волшебное зеркало! У Македонского было такое же. Дальновидение, быстродействие. Невозможно, не в микромире живём. Или тысяча вторая ночь подступает? Нужна другая книга! Зажмурился, снова доверил выбор руке. Что здесь? Шахерезада рассказывает о странном месте в легендарной Андалусии. Дворец под двадцатью четырьмя замками. И там Зеркало! Арабские сказки — закодированная вневременная реальность. Вход в близкие миры. Близкие, — значит достижимые. Непонятные совпадения! А начало им положил некий «Страж Зеркала», разыгрывающий в Интернете странную игру. Интермедию с множеством лиц. И у него зеркало!

Они стояли рядом и смотрели на море. Один — высокий и стройный, другой — пониже ростом, плотно сбитый, кряжистый.

Над ними распростёрлось бледно-серое, словно вылинявшее, небо. Море тоже не радовало яркостью красок. Угрюмые волны, матово поблескивая, безостановочно катились к причалу, чтобы разбиться о выщербленный временем бетон.

— Тим, — заговорил высокий, — ты всегда был молчуном, но сегодня превзошёл сам себя. Хоть бы словечко обронил!

— Нет настроения, Джок, — вяло отозвался кряжистый. — Да и возраст, будь он неладен. Тебя ещё на свете не было, а я уже таращился на эти волны. Совсем одряхлел.

— Но-но! — запротестовал Джок. — Не наговаривай на себя, дружище, ты ещё хоть куда. Да и когда нам с тобой болтать, если не сейчас? Раньше-то у обоих работёнка была — только успевай поворачиваться. Не поразглагольствуешь!

— Раньше. — мрачно повторил Тим. — То-то и оно: всё хорошее было раньше, и никто не знает, вернутся ли те времена. А ты: поговори да поговори. О чём?

— Не о чём, а о ком, — словно досадуя на собеседника за недогадливость, уточнил Джок. — Об Ушедших, конечно!

— Столько лет прошло. Всё забыть не можешь?

— Не могу. А ты?

— И я тоже, — после долгой мучительной паузы признался Тим. — Но что толку об этом помнить?

— Знаешь, дружище, я всё чаще думаю о том, что они могли остаться. Ну что такого страшного приключилось на солнце? Я, правда, не разбираюсь…

— Я тоже не разбираюсь, но главное уяснил. Солнце вдруг повело себя необычно и начало излучать какую-то гадость. Ушедшие поняли: или они где-нибудь переждут опасность, или все погибнут. Ну и кинулись спасаться, едва успели.

Джок машинально глянул вверх, словно надеясь увидеть светило и оценить, всё ли с ним в порядке. Но оно по-прежнему пряталось за облачной пеленой.

— Как думаешь, — спросил Джок, — им нравится там?..

— Не знаю, — после короткого раздумья ответил Тим. — Мне кажется, они неплохо устроились, но всё равно мечтают вернуться. Я бы на их месте мечтал.

Джок снова посмотрел на небо.

— А почему бы нет? — задумчиво произнес он. — Может, солнце уже пришло в норму? Мы с тобой ничего в этом не смыслим, но Ушедшие-то должны! Кто знает, что они сейчас.

— Подожди-ка, — перебил его Тим. — То ли мне мерещится, то ли. Посмотри вон туда!

Справа, сразу за границей порта, из воды вынырнули три маленьких тёмных бугорка. Их несколько раз захлестнуло набежавшей волной, затем они начали расти, превращаясь в вертикальные фигуры.

— Не могу поверить, — сказал Джок. — Дружище, да ведь это они!

Несмотря на экипировку, переход в новую стихию дался им непросто. Тяжело ступая, все трое вышли на берег, огляделись и, конечно, увидели Тима с Джоком.

— Ну и громадины! — уважительно произнес первый. — Кто-нибудь знает, зачем они тут?

— Я знаю, — покопавшись в памяти, заявил второй. — Наши предки создали много машин и наделили некоторые из них искусственным интеллектом. Эти двое называются. — Он задумался. — Точно: портовые краны!

— Отлично, — деловито сказал третий. — Мы отчаянно нуждаемся в металле. Вот с этих, пожалуй, и начнём.

12 сентября исполняется сто лет со дня рождения знаменитого польского фантаста футуролога и философа, книги которого переведены на 41 язык планеты Земля, а тираж превысил, по некоторым данным, 45 миллионов экземпляров.

Сразу предупреждаю: со Станиславом Лемом я не встречался. Хотя эти встречи и были возможны, как минимум, два раза, за мою довольно таки уже продолжительную жизнь.

Тридцать лет назад, в августе 1991 года, известный переводчик Константин Душенко предложил мне участвовать в праздновании семидесятилетия знаменитого фантаста, которое должно было отмечаться в Москве, в польском посольстве. Я к тому времени уже переехал из Баку, в котором родился и прожил почти сорок лет, в столицу нашей необъятной страны. Надо отметить, что Константин Васильевич перевёл на русский язык множество произведений пана Станислава, а я в свои тридцать семь лет оказался первым в мире кинорежиссёром, который экранизировал одно из самых популярных произведений Лема средствами мультипликации.

За шесть лет до тех памятных дней, а именно в 1985 году, вскоре после окончания ВКСР (Высших Курсов Сценаристов и Режиссёров), я снял дипломный фильм по одной из новелл «Звёздных дневников Ийона Тихого», написанных Лемом более чем за тридцать лет до того. Мой фильм был снят по мотивам «Четырнадцатого путешествия», в котором Тихий рассказывал о своих приключениях на планете Интеропия, населённой ардритами, экстравагантными по виду, да и по образу жизни, братьями по разуму. Фильм был настолько необычен, для того времени, что, в виде исключения (учебные работы начинающих режиссёров, обычно не видел никто, кроме педагогов) его несколько раз показывали по Центральному телевидению.

Чего только не было в том моём дебютном фильме! Я показал и метеоритный дождь под названием «хмеп», и огромного бронированного курдля, в котором ар-дриты спасались от этого самого хмепа, и инопланетян, прилетавших на Интеропию с самых экзотичных планет Галактики. А ещё в нём были разумные существа, похожие на ящеров, и летающие братья по разуму, танец шестиногих балерин и орбитальная таможенная станция, сотрудники которой просвечивали всех прибывших, создавая для них загадочных резервов.

Кадр из моего мультфильма про Ийона Тихого

Эскиз. Ийон Тихий и курдль

Эскиз. Ийон Тихий и курдль

Ийон Тихий и ардриты

Мне трудно передать счастье, которое я испытал осенью 1985 года, когда на Всесоюзном семинаре кинематографистов в Болшево, после демонстрации моего мультфильма знаменитый кинокритик и теоретик кино Кирилл Разлогов предложил всем «поиграть в сепулек». А ведь вся прелесть заключалась в том, что хитрый пан Лем, так и не объяснил, что же собой представляют эти самые сепульки. Другой не менее известный в нашей стране и за рубежом деятель культуры Фёдор Хитрук (кто не знает его мультфильмов о Винни Пухе?!), который был руководителем анимационного отделения ВКСР, настоял на том, чтобы в своём дипломном фильме я всё-таки объяснил, что собой представляют эти загадочные сепульки. Но ведь когда Ийон Тихий приставал с этим вопросом к экзотичным ардритам, те шарахались от него. А некоторые инопланетные дамы и вовсе отвешивали знаменитому космоплавателю звонкие пощёчины.

С Польшей в ту пору отношения у нас были ещё нормальными. Во всяком случае, польские товарищи приняли мой фильм очень положительно и даже пригласили меня в гости, обещая устроить встречу со Станиславом Лемом. Однако, повторяю: шёл 1991 год, только что произошли события, связанные с ГКЧП, Ельцин постепенно оттеснял от власти Горбачёва, и мир вокруг стремительно менялся. Впрочем, когда более чем за двадцать лет до этого, в 1970 году, я победил на международном конкурсе художников-фантастов, премией мне опять-таки была двухнедельная поездка в Польшу. Причём Василий Захарченко, в то время главный редактор журнала «Техника — молодёжи», также намекал на возможность встречи со Станиславом Лемом во время этой поездки.

Чем была для советской молодёжи в те годы научная фантастика, и кем был для нас Лем, сейчас трудно представить! В СССР тоже была целая плеяда замечательных фантастов: Иван Ефремов, братья Стругацкие, Гуревич, Гансовский, Биленкин… Всех просто не перечислить! В Советском Союзе переводились и книги зарубежных фантастов, но немалая часть населения Страны Советов настолько была пропитана верой в светлое коммунистическое будущее, что многие проблемы «загнивающего Запада» им были просто непонятны. А Лем был «свой». То есть из Социалистического лагеря. И мы его произведения о светлом коммунистическом будущем, описанном в романах «Астронавты» и «Магелланово облако», перечитывали по много раз. Кстати оба эти романа были вскоре экранизированы. По мотивам романа «Астронавты» снят фильм «Безмолвная звезда» (Польша — ГДР, 1960 г.). Через три года по мотивам романа «Магелланово облако» кинематографисты Чехословакии сняли камерный фантастический фильм «Икар-1».

Однако с годами, наблюдая окружающую действительность, Лем, как впрочем и братья Стругацкие, стал относиться к коммунистическому будущему всё более скептично.

Я в семидесятом году прошлого века ещё не начал переписываться с Иваном Ефремовым, который был для меня самым ярким небожителем страны под названием «Фантастика». Не знал я и о том, что многие знаменитые писатели-фантасты, такие как Альтов, Журавлёва, Войскунский и Лукодьянов живут в считанных километрах от меня, так как тоже являются бакинцами. Впрочем, не знал я и о том, что «рыба гниёт с головы». Но об этом я расскажу позже, а в те времена я был оптимистом, мало знающим о теневых сторонах нашей жизни. Имелась в этом обстоятельстве и положительная сторона. То есть я писал свои картины о светлом будущем с искренней верой в то, что это будущее рано или поздно настанет. Этой верой жила и немалая часть населения нашей страны, честно работавшая на построение этого будущего. При этом для многих из нас такие элементы быта как холодильник или телевизор были недоступной роскошью. Но мы верили, что строим самое справедливое и гармоничное общество из всех существовавших когда-либо на Земле.

Однако жизнь постепенно меняла моё отношение ко всему окружающему, то есть била всё жёстче и жёстче.

Из журнала «Техника — молодёжи» мне сообщили, что по поводу моей премиальной поездки в Польшу следует обратиться в ЦК комсомола Азербайджана, в котором уже извещены о моей победе в Международном конкурсе.

Приняли меня руководители комсомола Азербайджана тепло. Они поздравили меня с победой и содействовали появлению статей обо мне в республиканских газетах. Больше того, была организована одна из первых цветных передач по телевидению Азербайджана, которая так и называлась «Художник и космос». В передаче я рассказывал о грандиозных свершениях будущего, о городах на Луне, Марсе и в открытом космосе. Рассказ я сопровождал демонстрацией своих картин, на которых были изображены земные, лунные и марсианские города будущего, эфирные поселения Циолковского, а также братья по разуму, описанные Ефремовым, Стругацкими, Лемом и другими писателями-фантастами.

Естественно, в ЦК комсомола я поинтересовался и по поводу моей поездки в Польшу. Происходило это в декабре 1970 года, но, как обычно, в Баку стояла довольно тёплая погода, и о морозе и снеге не могло идти и речи. А ведь мне предстояло ехать в далёкую и холодную, по моим представлениям, северную страну. Поэтому, когда меня спросили, когда бы я хотел туда поехать, я ответил, что, конечно же, летом. Тем более, что очередной отпуск у меня должен был быть как раз в июне.

«Ну, тогда и обращайтесь к нам по поводу вашей поездки ближе к концу весны», — сказали мне в ЦК, и я отправился творить новые полотна о светлом будущем Человечества.

А когда пришла весна, и я вновь предстал пред руководителями комсомола республики, мне сказали, что товарищ, посоветовавший мне явиться в ЦК весной, уволен. Короче говоря, мне объяснили, что по поводу поездки в Польшу следует обратиться в редакцию журнала «Техника — молодёжи», объявившего миллионам читателей о моей победе.

Летом я поехал в Москву. Исключительно ради визита в редакцию журнала «Техника — молодёжи». Надо сказать, что за прошедшие полгода я, овеянный лучами славы, вступил в переписку со своим кумиром Иваном Антоновичем Ефремовым и перевёлся с энергетического факультета Института нефти и химии на архитектурный факультет Бакинского политехнического института. И немалую роль в этом сыграло то, что я получил свою Главную премию.

Увы, встреча с Захарченко открыла мне глаза на то, какой же я, мягко говоря, летающий в облаках товарищ. Похлопав меня по плечу, Василий Дмитриевич объяснил мне, что нужно было «ковать железо, пока оно горячо», и что, скорее всего вместо меня в Польшу съездил кто-то из функционеров ЦК комсомола Азербайджана.

Так вот и не состоялась моя поездка в Польшу, которая для меня в то время ассоциировалась с чем-то вроде экспедиции на Марс. Но именно эта несостоявшаяся встреча с Лемом, к которой я подсознательно готовился, и породила серию моих картин по мотивам произведений польского фантаста. А возможно, сыграла роль и в том, что через четырнадцать лет я взял за основу для своего дипломного фильма, при окончании ВКСР, одно из моих любимейших произведений пана Станислава.

Так чем же творчество знаменитого польского фантаста привлекало и привлекает по сей день внимание его многочисленных почитателей?

«Среди звёзд нас ждёт неизвестное» — вот одна из основных тем произведений Лема, принёсших ему мировую славу. А ещё «неизвестное нас ждёт и в грядущих эпохах», — это вторая основная тема творчества пана Станислава.

На протяжении многих лет одним из самых любимых творений Лема в жанре научной фантастики был для меня не только «Солярис», созданный в 1961 году, но и написанный тогда же замечательный роман «Возвращение со звёзд». В нём автору удалось передать шок, испытанный астронавтами (вернувшимися на Землю из межзвёздной экспедиции через много лет после старта) при столкновении с фантастической действительностью будущего. И, конечно же, огромное впечатление произвела на меня описанная в этом романе «бетризация», которой подвергались все земляне в том странном будущем. То есть введение в организм людей препарата, ликвидирующего агрессивность. Однако бетризация привела к тому, что люди после неё всячески избегали риска. Потому и прекратились межзвёздные полёты и эксперименты, которые могли привести к опасным результатам.

При чтении произведений Лема, невольно возникает мысль о том, что благими намерениями может быть вымощена дорога в ад. Этой темой пронизано множество произведений пана Станислава.

На мимоиде Соляриса

Солярис

Необычна биография Лема, который начал читать и писать в 4 года, а когда в 1936 году в мужской гимназии Львова, где он учился, проводили тестирование, юный Станислав набрал 180 баллов — наивысший показатель среди школ по всей южной Польше.

Печататься Лем начал в 25 лет, когда были опубликованы его научно-фантастические рассказы «Чужой» и «История одного открытия», а также «Человек с Марса». В 1948 году была опубликована «Больница Преображения», открывшая трилогию Лема «Неутраченное время». И это притом, что когда в 1939 году он получил аттестат о среднем образовании во Львов пришли советские войска, а в 1941 году на смену русским пришли немцы. В «Энциклопедии фантастики» под редакцией Вл. Гакова, в томе, называющимся «Кто есть кто» написано, что в годы немецкой оккупации Станислав Лем «работал автослесарем, сварщиком и участвовал в польском движении сопротивления». Хотя на многих сайтах, посвящённых Лему, которые я просматривал во время написания данной статьи, об этом, почему-то не упоминается.

В энциклопедии фантастики написано: «Несмотря на еврейское происхождение, в военные годы семье удалось избежать депортации в гетто, благодаря поддельным документам, но все близкие родственники семьи Лема, бывшие тогда в Польше, погибли».

Обладая немалыми знаниями в самых разных сферах, Лем с годами писал всё меньше художественной прозы, отдавая предпочтение статьям и философским трактатам типа «Сумма технологий» (1963 г.). В них он без беллетристической воды рассуждал о самых серьёзных проблемах, стоящих перед Человечеством, и, конечно же, о будущем земной цивилизации и всей Вселенной. В своих авторефератах, предисловиях к несуществующим произведениям и откликах на ненаписанные книги, объединённых в сборники «Идеальный вакуум», «Мнимое величие», «Культура как ошибка», «Новая космогония» и во многих других своих книгах, Лем рассматривал самые сложные проблемы современности, порождаемые только «становившейся на ноги» кибернетикой и отражённой в современной западной научной фантастике.

Двухтомная «Фантастика и футурология» Лема, изданная в 1970 году, а также ряд статей, критиковавших сюжетный примитивизм и «благостно-местническую» атмосферу, царившую в американской научной фантастике, привели к исключению Лема из Ассоциации американских писателей-фантастов. В знак протеста против этой акции из Ассоциации вышли такие авторы, как У. Ле Гуин и М. Муркок.

К огромному сожалению, современная научная фантастика, в угоду вкусам среднего обывателя, всё меньше отражает проблемы, встающие перед Человечеством. Да, читать о том, что было бы, если бы, к примеру, в 1917 году не произошла Великая Октябрьская Социалистическая революция, бывает подчас интересно. Особенно если это такие произведения, как мастерски написанный фантастический роман Рыбакова «Гравилёт Цесаревич». Но сколько можно делать повторений и вариаций?! Я думаю, это происходит от некоторой растерянности молодых авторов, выросших (я, признаться, хотел написать «возмужавших», но в последние годы среди авторов появляется всё больше женщин) и сформировавшихся после 1991 года, когда развалился Советский Союз.

Над Солярисом

Да, конечно, и антиутопии имеют право на существование, ведь в этом жанре написаны не только романы Замятина, Хаксли, и Оруэлла, но и один из лучших романов братьев Стругацких «Трудно быть богом», и роман «Час Быка» Ефремова. Однако роман Ефремова, в котором описаны многие тёмные стороны цивилизации планеты Торманс, кроме предостережения о вероятных грядущих опасностях показывает и коммунистическое общество Земли, с успехом преодолевшее кризисы, неизбежно возникающие в процессе развития. Этим же отличается и «Трудно быть богом», в котором показана не только планета, на которой торжествует средневековый фашизм. Конечно, Земля, на которой царит гармоничное общество, показана в этом романе вскользь, но главный герой романа благородный дон Румата является наблюдателем с Земли, на которой построен коммунизм!

Многие могут возразить, что иначе в те годы роман не был бы опубликован. Но в том-то и дело, что в первой половине своей творческой деятельности и Лем, и Стругацкие искренне верили в коммунистическое будущее общества планеты Земля. А то, что эту веру подорвала в них «эпоха застоя», воцарившаяся в Советском Союзе с «началом царствования Брежнева», абсолютно закономерно. Но ведь история, как известно, развивается по спирали, и на новом качественном уровне возвращается к тому, что происходило на предыдущем витке этой спирали.

Трудно передать, насколько Лем был популярен в Советском Союзе. Вот, что он писал:

«…Приключение, которое я пережил в СССР, неправдоподобно.

Когда я с делегацией писателей впервые приехал в Москву, то сразу же силой стихийного напора научной среды, студентов и Академии наук был оторван от группы, у которой была заранее расписанная программа. За две недели я практически не виделся с моими польскими коллегами. Я бывал то в МГУ, то на атомной электростанции, то в Институте высоких температур, а то меня и вовсе увезли в Харьков. Это были сумасшедшие недели… Приходило бесчисленное количество приглашений. Затем к этому действу присоединились космонавты Егоров и Феоктистов и полностью меня поглотили.

Когда годом позже с какой-то делегацией я снова приехал в Москву, всё повторилось ещё в большем масштабе. Я помню встречу со студентами Московского университета. Собрались такие толпы, что я, должно быть, выглядел, как Фидель Кастро среди своих поклонников. У русских, когда они ощущают интеллектуальное приключение, температура эмоций значительно более высока по сравнению с другими странами. Сартр, когда возвращался из Москвы, был буквально пьян от того, как его там носили на руках. Я тоже это испытал. Русские, если кому-то преданны, способны на такую самоотверженность и жертвенность, так прекрасны, что просто трудно это описать.

Восход синего солнца на Солярисе

Но к чувству триумфа примешивалась горечь. Мне хотелось, чтобы это происходило в моей родной стране. В Польше всё было по-другому. Когда в Военно-техническую академию в Варшаве приехали мои знакомые космонавты, они пожелали, чтобы я тоже там присутствовал. Меня привезли туда на машине, и я был втянут в орбиту официальных ритуалов. А когда мы вместе оказались в Институте авиации, ситуация для меня оказалась тягостной: космонавтам вручили цветы, вписали их в книгу почётных гостей и т. д., а с этим Лемом, как с лакеем, не знали, что делать. В Москве меня все знали и читали, сам Генеральный конструктор, то есть Сергей Королёв, создавший всю космическую программу СССР, читал Лема и любил Лема, а у нас эти партийные начальники и полковники не имели обо мне ни малейшего понятия. Я был вышитой подушечкой, которую пожелали иметь гости, вот им её и предоставили».

Так чем же заслужил Станислав Лем такую любовь в Советском Союзе? Современным молодым читателям, я думаю, трудно даже представить степень популярности научной фантастики в СССР! К примеру, в 1977 году в нашей стране широко праздновали 70-летие Ивана Ефремова. Это позднее выяснилось, что родился он в 1908 году. В примечаниях к краткой автобиографии Иван Антонович писал, что, как и многие в 1920-е годы, прибавил «себе года». Хотя не исключено, что его возраст определила медицинская комиссия. Уж слишком мужественно он выглядел для своих лет.

Хаос на Солярисе

Кадр из фильма «Солярис» Тарковского

Я горжусь, что являлся одним из инициаторов празднования семидесятилетия Ефремова в Азербайджане. Тем более что начало его трудовой деятельности в качестве учёного происходило в Баку и самом южном районе Азербайджана Ленкорани. Впрочем, об этом я уже подробно писал в альбоме «Вселенная Ивана Ефремова», изданном в 2018 году к 110-летию нашего великого фантаста. Но хочу отметить, что в Баку и в Сумгаите (печально ныне известном городе, где в начале конфликта между Азербайджаном и Арменией произошли кровавые события) за сорок лет до этого, в 1977 году состоялись выставки моих рисунков и картин, посвящённых творчеству Ивана Ефремова. Известные не только в Баку, но и во всём Советском Союзе фантасты Альтов, Амнуэль, Бахтамов, Войскунский, Лукодьянов и автор этих строк выступали в школах, ВУЗах и предприятиях, рассказывая о творчестве знаменитого учёного и фантаста.

Но вернёмся к Станиславу Лему. Из его воспоминаний, думаю, уже понятно, что в СССР его почитали значительно больше, чем где бы то ни было. И это вполне объяснимо. Ведь наша страна в 1950-х — 1960-х годах была вся устремлена в будущее. Этому способствовало то, что мы были лидерами не только в освоении Вселенной, но и во многих других областях науки и техники. И немалую роль в этом сыграла научная фантастика. Недаром, к примеру, знаменитый учёный и конструктор Борис Евсеевич Черток писал, что его и многих других деятелей нашей космонавтики «позвала в космос Аэлита». При этом имелся в виду не только роман Алексея Толстого, но и фильм, поставленный в 1924 году нашим знаменитым кинорежиссёром Яковом Протазановым.

Произведения Лема также экранизировали достаточно регулярно, но, к примеру, подход Андрея Тарковского к роману «Солярис» вызвал в публике, да и в средствах массовой информации, самые противоречивые отзывы. В период подготовки к съёмкам этого фильма Лем провёл несколько недель в Москве, не раз встречался с Тарковским, но так и не смог переубедить знаменитого уже к тому времени кинорежиссёра в абсолютном своём несогласии с его концепцией в трактовке своего романа. Ведь основной лейтмотив Тарковского в его замечательном фильме был абсолютно противоположен установкам Лема. Фильм Тарковского пронизан ностальгией по всему, что связано с Землёй. А Солярис, как, впрочем, и весь космос, противопоставляется снятым с огромным мастерством пейзажам нашей родной планеты.

Земля, Земля и только Земля — вот единственное место во всей Вселенной, где человек может чувствовать себя комфортно и в гармонии с окружающей средой. Вот такую установку даёт Тарковский в своём фильме.

Да кто же с этим спорит?!

Конечно, где-нибудь в средней полосе России или на берегу Средиземного моря комфортней, чем в Антарктиде, на Северном Полюсе или на вершине Эвереста! Но люди почему-то стремятся покорить недоступные горные вершины, очень опасные для жизни глубины океана, или, к примеру, безжизненные Луну и Марс…

Вот я и желаю всем читателям не просто ждать, когда же придёт новый виток спирали в исследовании и покорении окружающего нас мира, но и делать всё возможное, чтобы он наступил как можно скорее!

В этом я солидарен скорее с Лемом, чем с Тарковским!..

Мимоиды Соляриса

Солярис Тарковского

12 сентября 1921 года во Львове, в тогдашней Польше, в большой еврейской семье появился на свет будущий польский философ, футуролог и писатель-фантаст, эссеист, сатирик, критик Станислав Герман Лем, автор фундаментального философского труда «Сумма технологии», в котором он предвосхитил создание виртуальной реальности, и искусственного интеллекта, но он же, анализируя наблюдаемое, от искусственного интеллекта до компьютерных игр, скептически расценивал перспективы цивилизации в целом: «Технология открывает новые возможности для злого умысла… Телевидение перенасыщено насилием и делает нас невосприимчивыми. Интернет упрощает нанесение вреда ближнему».

Он стал классиком общемирового масштаба при жизни. Его произведения переведены на 41 язык. а их общий тираж составил около 30 миллионов книг. Говорить о нём — не цель нашей статьи сегодня, но и не посвятить ему несколько добрых слов было бы нехорошо, потому что Лем написал «Солярис». и это было прямое попадание в ту область вероисповедания каждого человека, которая для него важней всего.

Юность Лема пришлась на период бурных потрясений для Польши. В 1939 он получил аттестат о среднем образовании, а во Львов вошли советские войска. При Советах Лем без особого энтузиазма изучал медицину. В Политехнический институт его не приняли. Когда в 1941-м пришли немцы, Лем стал работать помощником механика и сварщиком в германской фирме, а после освобождения, в 1944-м, продолжил обучение на медика. С 1946 года Львов перестал принадлежать Польше, и Станислав переехал в Краков, но своё будущее новоиспечённый медик видит в литературе. В том же 1946-м еженедельный журнал «Nowy Swiat Przygod» печатает роман Лема «Человек с Марса», а пять лет спустя выходит первая НФ-книга автора «Астронавты».

В конце пятидесятых — шестидесятых годах Лем пишет романы, которые заставили говорить о нём как об одном из крупнейших фантастов: «Эдем». «Возвращение со звёзд», «Солярис», «Непобедимый», «Глас Господа». В 1973-м Лем был удостоен почётного членства в американской организации писателей-фантастов SFWA.

«Солярис» — книга о главном

Но через три года был из неё исключён за критику американской научно-фантастической литературы, которую называл китчем, обвинял в плохой продуманности, бедном стиле письма и чрезмерной заинтересованности в прибыли, в ущерб новым идеям и литературным формам. Такой уж он был — диссидентом в Народной Польше и таким же в Америке, послав ко всем чертям и само американское общество, и конкретно, ранее весьма уважаемого им Филиппа Дика, который первым плеснул в него ядом:

«В отличие от американских собратьев по перу, творчество Лема — это тропинка в прошлое для самого Станислава, чудом уцелевшего по поддельным документам в годы фашистской оккупации Польши, когда большинство членов его семьи попали на небеса через газовую камеру, и ржавую печь, предложенные им холокостом…»

Вероятно, этого не знал Филипп Дик, написавший в ФБР письмо следующего содержания, а по существу, донос:

«Лем, вероятно, является целым комитетом, созданным Партией за «железным занавесом» для захвата монопольной властной позиции для манипуляции общественным мнением посредством критических и педагогических публикаций… Для нашей сферы, и её чаяний было бы печально, если бы большая часть критики и публикаций оказалась под контролем анонимной группы из Кракова».

Сегодня считается, что данное письмо было написано в приступе шизофрении. Однако своё дело оно всё-таки сделало.

И как бы в противовес имперскому мнению из-за океана, вызывает уважение теплота его слов о самой читающей в те годы стране — СССР:

«У русских, когда они ощущают интеллектуальное приключение, температура эмоций значительно более высока, по сравнению с другими странами. Сартр, когда возвращался из Москвы, был буквально пьян от того, как его там носили на руках. Я тоже это испытал. Русские, если кому-то преданны, способны на такую самоотверженность и жертвенность, так прекрасны, что просто трудно это описать».

Но к чувству триумфа примешивалась горечь:

«Мне хотелось, чтобы это происходило в моей родной стране. В Польше всё было по-другому. В Москве меня все знали и читали, сам Генеральный конструктор, Сергей Королёв, создавший всю космическую программу СССР, читал Лема, и любил Лема, а у нас эти партийные начальники и полковники не имели обо мне ни малейшего понятия. Я был вышитой подушечкой, которую пожелали иметь гости, вот им её и предоставляли».

Но, что это, по сравнению с тем, что им уже написана главная его книга — «Солярис». Если кратко, то это вот о чём:

Солярис. Когда люди столкнулись с Солярисом — уникальным явлением во Вселенной, мыслящим океаном — его, естественно, начали изучать. В целом, Солярис был признан неагрессивной планетой, покуда экипаж очередной станции не столкнулся с явлением, когда во время сна Солярис считывает с мозга человека то, что, казалось, давно и прочно забыто — а поутру рядом оказывается кто-то из близких. Уже умерших. «Гости» не помнят, как очутились на станции, что с ними происходило до того — но осознают себя именно теми людьми, которых космонавты не хотели бы помнить. И неожиданно оказывается, что даже в космосе человек не может продвинуться в понимании мира, потому что он не понимает и не знает сам себя. И огромный, загадочный космический океан становится зеркалом, в котором честно и болезненно отражается душа.

Не избежал этого и прибывший на станцию, чтобы разобраться с пугающим явлением, астронавт Кельвин, постепенно понимая, что планета сама идёт на контакт, сама изучает прибывших, используя воспоминания людей.

Кельвину Океан посылает его девятнадцатилетнюю возлюбленную Хари, которая за десять лет до описываемых событий покончила с собой после размолвки с ним. Не описать тех эмоций, которые испытывал Крис, когда утром увидел давно умершую возлюбленную. Потраченные нервы вспыхивают новой любовью, и всё-таки понимая бесперспективность таких отношений, Кельвин пытается избавиться от фантома Хари, отправив его ракетой в полёт за пределы станции, но это не помогает — Хари появляется опять, точно такая же, причём не помнящая своего предыдущего появления. Кельвин уже не в силах противиться её присутствию, и начинает просто жить и общаться с ней, как с обычной женщиной. Другие же члены экипажа, в отличие от Кельвина, тщательно скрывают своих «гостей».

Люди научились обманывать, и очень хорошо это делают…

Эпилог у этой драмы крайне печален. Постепенно фантомы всё же понимают — они всего лишь копии. Но от этого они не перестают быть менее человечными: «Никто меня не понимает лучше, чем ты, и никто тебя не понимает лучше, чем я. Если с тобой что-нибудь случится, то я потеряю и себя тоже», — эти слова снова принадлежат им обоим. В конце концов Хари приходит к вполне человеческому решению: «я себя не понимаю, я себя не принимаю, я такой себе не нужна», и находит способ убить себя, не в силах выдержать мучений. Но вряд ли её жертва изменит ситуацию: у людей слишком мало знаний, слишком мало возможностей, да и есть ли право решать?

Огромный, загадочный космический океан становится зеркалом, в котором честно и болезненно отражается душа.

И что остаётся? Остаётся остаться на станции, чтобы совершить ещё одну попытку, ещё ошибку, но. не даёт покоя некая недосказанность.

В противоположность А. Толстому и в отличие от большинства коллег, Лем был действительно вовлечён в науку. Он писал статьи по философии техники, теории мозговой деятельности и кибернетике, знал, как работает наука изнутри, и оттого был лишён и наивного преклонения перед ней, и столь же наивного страха. Не зная наук, Алексей Толстой, в принципе, исповедовал те же «заблуждения». Можно, конечно, надув щёки, сказать господам писателям: оба ваши взгляда ошибочны, но штука в том, что каждый из нас не только внезапно смертен, как уверял Воланд, но каждый из нас теряет, и именно в неподходящий момент, когда мы любим…

Человеку нельзя состоять из ничего. Кроме материи, он ещё состоит из любви и прошлого, у него есть мозг, в обязанности которого наши дела, но однажды у каждого что-то происходит по Пастернаку: «как книга жизни подошла к странице, которая дороже всех святынь».

Писатель — не описыватель, он должен выдавать мысли. Любовь, разум, вера — его основные инструменты, но иногда эта фабула не работает, и тогда мир получает выдающееся произведение. Океан Солярис это лишь фон, такой же, как и неблизкий Марс. И «Аэлита», и «Солярис» — это о неутолимой жажде человека вернуться назад, исправить свою ошибку. На этом ломались все, но только Толстой и Лем, в отличие от уже упомянутого, Филиппа Дика, дают человеку на это право, быть может, наделяя его правами Бога, позволяя забыть, кто он на самом деле, и что последним в цепочке стоит не он, последний в ней Господь Бог.

У героев обоих произведений муки раздвоенности,

которые они с трудом преодолевают

И так же, как «Аэлита», и как «Евгений Онегин», «Солярис» недописан, предоставляя читателю самому право его закончить

Честно скажу — и я не уверен, что правильно понимаю эти книги. И Толстой, и Лем исповедуют одно, может быть, их взгляды ошибочны, но они точно не о тех, кто решил поиграть в Богов.

В 1982 г. после ввода военного положения в Польше, Станислав Лем покинул родину. Прослушал курс лекций в берлинском «Wissenschaftskolleg», год спустя переехал в Вену, затем в Италию. За границей Лем написал две свои последние научно-фантастические книги: «Мир на Земле» и «Фиаско». Закончив их, заявил, что уходит из НФ, и с тех пор публиковал в основном футурологические работы и интервью. В 1988 писатель вернулся в Польшу.

Станислав Лем скончался 27 марта 2006 года в кардиологической клинике Ягеллонского университета. Писатель похоронен на Сальваторском кладбище в Кракове.

Он не хотел бессмертия, и напрямую говорил об этом — но очень бережно относился ко времени. «Я никогда не читал, чтобы убить время. Убить время — всё равно, что убить чью-то жену или ребёнка. Для меня нет ничего дороже времени». Он не получил бессмертия напрямую, но в честь Лема назван астероид (3836) Лем, открытый 22 сентября 1979 года Н. С. Черных в Крымской астрофизической обсерватории.

Смерть — это представляешь по-разному, но всегда это остро…

Как и у другого писателя-фантаста, Александра Беляева, у Лема, скромное надгробие, не соответствующее заслугам обоих…