В разгар «холодной войны», после долгих и упорных трудов сотрудники ЦРУ завербовали в Москве на меркантильной основе особо ценного агента — кремлевского сантехника Жоржа Картблявцева.

На контрольной явке, которая конспиративно проходила на Красной площади под чугунной крышкой канализационного люка, сам руководитель посольской резидентуры ЦРУ в Москве снабдил агента миниатюрным фотоаппаратом и дал секретное задание чрезвычайной важности. Нужно тайно установить фотоаппарат в Кремле, но в таком месте, где никому бы и в голову не пришло его искать, и сделать крупным планом компрометирующие портреты членов Политбюро ЦК КПСС.

Через две недели агент Картблявцев доложил о выполнении задания и принес американцам пачку фотографий.

— М-да, — задумчиво произнес по-американски резидент ЦРУ. — Портреты интересные, необычные, сделаны крупным планом и с душой (вероятно, допущена неточность перевода. По контексту последнее слово нужно читать: «с душком»). Вот только какие-то они все похожие... Ни глаз, ни лба, ни подбородка, да и носы какие-то непонятные... Одни только щеки обвисшие и рот между ними... Да и тот почему-то расположен вертикально?

— Сер (опять неточность перевода, видимо, нужно читать: «сэр») американский разведчик, — оправдывается особо ценный агент-сантехник. — Ракурс был такой, по-другому подлезть никак не мог. Вот и лица одинаковые. Зато сигары, которые изо рта торчат, у всех разные...

Удивительная это вещь — оперативная игра контрразведчиков со спецслужбами других стран. Здесь все тайна. Зачастую и годы не властны над грифом «Совершенно секретно». Впрочем, иногда бывают исключения.

Длившаяся пятнадцать лет операция органов госбезопасности против военно-морской разведки США под кодовым названием «Финансист», стала достоянием гласности не только потому, что прошли годы, и мы можем назвать имена некоторых участников, в общем, и не таких уж исторически далеких событий. Присутствует еще один момент, который вынуждает нас приоткрыть завесу секретности.

Дело в том, что как бы ни развивалась специальная аппаратура и техника, которую в просторечии называют шпионскими примочками, агентурная разведка была, есть и, пока перед различными спецслужбами стоит задача добывать секреты другого государства, будет являться универсальным средством для получения разведывательной информации. Об этом ярко свидетельствуют разоблачения отечественной контрразведкой агентов иностранных спецслужб из числа граждан России. И в выборе средств противник особо не церемонится. Элементарный подкуп, циничный шантаж, кощунственные угрозы, и даже игра на высоких чувствах — все идет в ход. Именно здесь вступает в силу хрестоматийное соперничество меча и щита, нападения и защиты. И в центре этого противоборства находится человек. Сильный или слабый, жадный или бескорыстный, злой или добрый... Для одних он шпион и предатель, достойный презрения, для других — секретный источник ценной информации, конфидент, о котором, впрочем, его кураторы из зарубежных спецслужб часто забывают, стоит ему лишь утратить свои оперативные возможности или «проколоться», выполняя деликатное задание.

Но этот рассказ о другом человеке.

Американцы считали его своим — проверенным и надежным источником секретных сведений. А он был до мозга костей нашим. Но об этом знали лишь несколько человек с Лубянки. Для всех других — он самая заурядная, ничем не примечательная личность, просто человек из толпы, обычный среднестатистический россиянин.

Именно с ним мы предлагаем читателю окунуться в стихию тайной борьбы, понять изнутри скрытые механизмы секретного противостояния и способы негласного управления действиями противника, познать железную логику анализа и восхититься едва ли ни мистической силой предвидения и выбора среди широчайшего веера возможностей единственно правильного решения. В этом нам помогут несколько пухлых папок оперативных документов, еще недавно носивших гриф особой секретности, а также комментарии и разъяснения профессионального контрразведчика—непосредственного участника этих событий. С точки зрения теории и практики работы спецслужб он поможет распутать затейливую вязь событий, восполнить отсутствующие детали, которые в силу своей специфики никогда не станут достоянием гласности или по различным причинам просто не попали в секретные отчеты, шифртелеграммы и сводки.

Жаль только, что своими впечатлениями уже не сможет поделиться главный герой этих событий.

Классическая интрига — вербовка американскими разведчиками шпиона и получение с его помощью разведывательной информации— в этой истории была дополнена главным обстоятельством: практически вся работа спецслужб США велась по сценарию, разработанному на Лубянке. За те полтора десятка лет мир пережил многие события. Война во Вьетнаме, культурная революция в Китае, события 1968 года в Чехословакии. И все эти факты, так или иначе, находили свое отражение в незаметном для стороннего глаза поединке, который вели между собой две могущественные спецслужбы мира.

Дать экспертную оценку хранящимся в сейфах контрразведки материалам оперативной игры я попросили одного из основных разработчиков операции — генерала контрразведки Евгения Телегуева. Это человек удивительной судьбы. 17-летним мальчишкой он защищал Москву в рядах ОМСБОНа. Зимой 1942 года в составе отряда Михаила Прудникова был переправлен через линию фронта в район Полоцка и вскоре возглавил диверсионно-разведывательную группу. На его личном счету 20 пущенных под откос фашистских эшелонов. Ему повезло, он остался жив. Видно хранил его партизанский бог — Густой Лес, а еще — боевая удача, юношеская отвага, риск на грани безумия и бесшабашная смелость.

После войны — борьба с бандформированиями в Прибалтике, затем работа на оперативных и руководящих должностях в Центральном аппарате органов госбезопасности и территориальных управлений. И, вопреки расхожему мнению, генеральское звание было для него не свалившимся на погоны счастьем, а кровью и потом выстраданной заслугой, которой достоин далеко не каждый начальник с широкими лампасами на штанах.

Но это, как говорится, к слову...

История эта началась еще в Первую мировую войну.

Плавал на российских торговых судах машинист Матвей Мельничук. Не то чтобы горе мыкал, но знал цену собственным трудом добытой копейке, а потому и не шиковал. Зато свет посмотрел, побывал в Англии, Франции, Канаде, США. Первая мировая война обошла его стороной, даже не опалила своим огненным дыханием. Но где бы он ни был — везде одно: бедные беднеют — богатые богатеют; народ кровь льет, голодает — власть жрет, мошну набивает. А на Родине, в России—революция!!! Долой буржуев! Братство! Равенство! Счастье! Хлеб — голодным! Земля — крестьянам! Мир — народам!

Наверное, поэтому, вернувшись в 1918 году во Владивосток, вступил Матвей в добровольческий отряд Красной гвардии и сражался в забайкальских степях против банд атамана Семенова. Затем служба в сибирской морской роте, борьба с белочехами в составе регулярных частей Красной армии.

Весной 1922 года вместе с полковыми дружками то ли по пьяному разгулу, то ли от чувства пролетарской ненависти к паразитам-богачам ограбил Мельничук дом крупного торговца Никонова. Испугавшись ответственности — в Рабоче-крестьянской Красной армии за вооруженный разбой строго спрашивали — дезертировал и, скрываясь от властей, весной 1924 года нелегально бежал в Китай.

Вот тут и пришлось пупок в узел завязать. Вкалывал, как вол, чтобы к вечеру на рисовую лепешку и чечевичную похлебку заработать. Можно сказать, повезло ему. Ни с голоду в подворотне не помер, ни холера его не забрала, ни под нож в пьяной драке не попал. Со временем к местной жизни приспособился, новые друзья появились, и даже не самая грязная работа подвернулась.

Неизвестно, какими путями, но удалось Матвею достать липовый эмигрантский паспорт на имя Андрея Мерзлицкого. С ним бывший матрос добрался до Шанхая, где на новые установочные данные получил уже законные китайские документы. Как и с чьей помощью удалось ему это сделать — история умалчивает.

Впрочем, судьба не особо испытывала на излом русского эмигранта. Да и сам он был парень не из дураков. Голова — светлая, руки — золотые, трудолюбия тоже хватало. Звезд с неба не срывал,—трудился автомехаником, водолазом в китайских и английских компаниях. Легкий на подъем, работал в Гонконге, Индокитае, Индии, на Филиппинах, Тайване и даже на Борнео. Когда японцы оккупировали Сингапур, бежал на Яву, затем в Австралию.

В 1943 году, в разгар войны, поступил Мельничук-Мерзлицкий на службу водолазом в ВМС США и дослужился — вот уж действительно повезло — аж до капитана. После войны он еще три года носил американскую военно-морскую форму, но потом уволился и осел на постоянное жительство в Сеуле. Когда в 50-м году, во время Корейской войны, войска КНДР заняли этот город, Мерзлицкий, как этнический русский, да к тому же эмигрант, незаконно покинувший Родину, был задержан и выслан в СССР.

Но Родина встретила своего сына-скитальца не по-матерински.

Из материалов оперативной разработки.

«Следственной частью по особо важным делам МГБ СССР установлено, что в 1927 году в гор. Шанхае Мельничук был завербован в английскую разведку руководителем ее местного филиала Джоном Куком. Выполняя задания, собирал и передавал ему и английскому агенту Эллерсу развединформацию о гоминдановской авиации (база гор. Нанкин), использовался в изучении проживавших в Шанхае русских, подозревавшихся в связях с разведорганами СССР. Также имелись материалы о его причастности к американской разведке.

На судебном заседании Мельничук подтвердил связь с английскими разведорганами и 16 мая 1953 года был осужден но статье 58—1—6 УК РСФСР к 25 годам ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь) с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества. Упомянутый выше Эллерс осужден к ВМН (высшая мера наказания). Обвинение в причастности подсудимого к американской разведке доказано не было.

17 июня 1956 г. Мельничук освобожден из-под стражи постановлением комиссии Президиума Верховного Совета СССР. Мера наказания была сокращена до фактически отбытой».

На этом, казалось бы, и всей истории конец. Но...

В эпоху «холодной войны» и обострившегося противостояния между СССР и США советская контрразведка не могла забыть о хоть и бывшем, но все же английском шпионе и капитане американских ВМС. Нет, его не увольняли с работы, не лишали гражданских прав и уж тем более не упекали в психушку. Просто вели оперативное наблюдение. Так, на всякий случай. А вдруг на изменника, английского шпиона и военного экс-моряка Соединенных Штатов попытаются выйти его бывшие сослуживцы, причастные к военно-морской разведке США, или сотрудники спецслужб Ее Величества? Подобных примеров в те времена было немало.

Упорство контрразведчиков не пропало даром. Впрочем, полученная оперативным путем информация была малозначительной и особого интереса на первый взгляд не представляла.

Итак, через несколько лет сотрудникам госбезопасности становится известно, что при аресте Мельничук утаил финансовые документы, оставшиеся у него после службы в ВМС США — чековую книжку корейского банка на 1000 долларов и два именных чека на сумму 5350 долларов. Хоть американская валюта и стоила по тем временам всего 63 копейки за доллар, но на черном рынке за «зеленые» давали значительно больше. Так что в сравнении со среднестатистической зарплатой советского гражданина в 75—100 рублей банковские векселя, которые хранил Матвей в укромном местечке, были ох какие солидные.

Опять же, как чекисты могли распорядиться этими сведениями? Самый простой и тривиальный способ — вновь засадить Мельничука в тюрьму за незаконное хранение валюты. Ведь в те годы подобный криминал вполне мог потянуть года на три, а то и на пять... Но, во-первых, чек — это еще не валюта, а во-вторых — есть ли смысл снова отправлять на нары человека, и без того вдоволь хлебнувшего лагерной баланды? И, наконец, третье, пожалуй, самое главное. Именно в то время страна узнала о культе личности Сталина и репрессиях 30-х, конца 40-х и начала 50-х годов. Узнала, осмыслила и ужаснулась. И наступившая оттепель 60-х годов не располагала к новому витку ГУЛАГовского беспредела.

Тем временем Матвей Мельничук, будучи уже пожилым человеком, испытывал некоторые трудности со здоровьем, да и материальные проблемы давали о себе знать. Вот и стал он активно искать способы для обмена чеков на деньги. В ту пору совершить это можно было одним-единственным способом — за границей в финансовых или государственных учреждениях США.

Но как это сделать? Самому выехать за границу и пытаться нечего. С таким шлейфом антисоветских преступлений и статей Уголовного Кодекса РСФСР за измену Родине он на всю жизнь остался невыездным.

Несколько попыток переправить документы за рубеж со своими друзьями — моряками дальнего плавания не увенчались успехом. Весной 1965 года одна из подобных затей вообще окончилась странным образом. После долгих уговоров и за определенный процент от планируемой выручки один из ходивших в загранку знакомых Матвея Мельничука отважился на рискованное мероприятие. Когда во время стоянки корабля в порту японского города Осака экипаж сошел на берег, моряк улучил момент, под благовидным предлогом «оторвался» от группы (в те годы советским гражданам не рекомендовалось в одиночку гулять по иностранным городам) и, попетляв по улочкам, добрался до американского консульства. Здесь он рассказал местному сотруднику, некоему Георгию Винценту, историю Мельничука и показал американцу чек. Дипломат внимательно выслушал нежданного советского гостя, задал несколько уточняющих вопросов и о владельце чека, и о самом моряке, дотошно осмотрел (разве что на зуб только не попробовал) уже изрядно потрепанную финансовую бумажку с водяными знаками, но... вместо денег передал посетителю расписку, написанную от руки на листке бумаги, вырванном из обычного блокнота. И еще... — странную монету достоинством в одну иену с искусно просверленной небольшой дыркой. Вторая, точно такая же, осталась у Винцента. Сопровождалась передача этого «сувенира» уверениями в том, что монета, словно волшебный талисман, откроет перед се владельцем двери американских посольств и консульств в любой стране мира...

Вопросы эксперту:

—Евгений Алексеевич, начало—словно в детективе. Особенно эти монеты с дыркой,

—Две монеты, просверленные насквозь в определенном месте, — классический образец вещественного пароля. Одна остается у представителя спецслужбы, вторая передается агенту. На очередной встрече, когда бы и где бы она ни происходила и кто бы в ней не участвовал, совмещение монет и совпадение отверстий свидетельствует о том, что встречаются люди, которые могут доверять друг другу.

Вещественные пароли активно использовались спецслужбами разных стран еще со времен Первой мировой войны. В качестве них могли выступать разрезанные особым образом фотографии, денежные купюры, почтовые марки и другие предметы. В середине прошлого века спецслужбы стали использовать для передачи своим агентам более сложные пароли, которые было достаточно трудно подделать, — те же самые монеты, просверленные или распиленные особым образом.

— Но зачем это нужно? Ведь агент и разведчик знали друг друга в лицо?

— Не всегда. Личные встречи профессиональных сотрудников зарубежных спецслужб со своими конфидентами из числа советских граждан в ту пору происходили достаточно редко. И зачастую со стороны разведок в них участвовали разные люди. Да и завербованный агент в силу разных обстоятельств мог передать свою часть вещественного пароля другому человеку, которого он посвятил в тайну секретного сотрудничества с разведкой другой страны. Вот и получалось, что пароль был некой верительной грамотой, символом того, что его обладателю можно было доверять. Впрочем, это не исключало со стороны спецслужб дополнительной проверки нового человека, обладающего паролем.

— Значит, в американском консульстве в Осаке состоялась вербовка советского моряка?

— Скорее всего, произошло то, что мы называем «вербовочной ситуацией». Если бы наш гражданин представил американцу секретные сведения, получил деньги, согласился оказывать ему помощь, дал подписку или каким-то другим способом закрепил акт своего согласия на тайное сотрудничество, то господина Винсента можно было бы поздравить с приобретением конфидента из числа советских граждан. Но, к счастью, наш соотечественник оказался выше этого.

— А чек Мельничука?

— Он остался у американца.

— Создается впечатление, что вы с самого начала контролировали эту ситуацию.

— Конечно, эти события развивались не без нашего участия. Но об отдельных деталях, особенно на начальном этапе событий, мы узнали несколько позже.

— Материалы дела о вербовочной ситуации в американском консульстве в Осака составлены так подробно, будто кто-то из советских контрразведчиков сидел там под столом и все слышал.

—Конечно, под столом там никто не сидел, но весь происходящий в консульстве разговор мы узнали с документальной точностью уже через несколько дней после возвращения моряка во Владивосток.

— Он был вашим негласным помощником?

— Ну почему помощником? Он оказался нормальным человеком, который понял, что попал в сложную ситуацию, из которой сам не смог бы выпутаться. В те времена сотрудники органов госбезопасности часто выступали перед населением с беседами и лекциями о происках западных спецслужб. Рассказывали о различных формах вербовок советских граждан, сборе разведывательной информации. Подобные инструктажи проводились и с экипажами судов, уходящих в загранплавания. Так что нет ничего необычного в том, что этот человек обратился в органы госбезопасности и честно рассказал о своих приключениях.

— И после этого ему не запретили загранплавания?

— Что за бред? Конечно, нет. Он продолжал работать на кораблях торгового флота и еще не один десяток раз побывал за границей.

Казалось, Мельничук испробовал все возможные варианты. Тщетно. Чека нет, а вместо него — непонятный японский сувенир, — хоть шнурок в дырку продень, да носи эту монету на шее...

Вот тут-то и свела судьба бывшего водолаза с Арнольдом Караваевым — подменным капитаном Дальневосточного пароходства, ходившим время от времени в загранрейсы.

«Караваев Арнольд Валентинович, 1930 года рождения, уроженец гор. Иркутска, русский, член КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза), образование высшее, окончил Владивостокское инженерное училище, женат, владеет английским языком, допущен к загранплаваниям. Является патриотом своей Родины. В экипаже пользуется уважением. Энергичен, активен, в сложных ситуациях предпочитает нестандартные решения, любитель острых ощущений. Азартен, по головы не теряет, спиртные напитки употребляет в меру, увлекается охотой, рыбалкой, автоделом. Проживает в гор. Владивостоке».

Их шапочное знакомство состоялось давно, когда Мельничук участвовал в ремонтных работах корабля, на котором Караваев плавал по распределению после окончания училища. И вот спустя 10 лет они встретились в больничной палате, где молодой капитан проходил диспансеризацию, а бывший водолаз лежал с гипертоническим кризом. Полмесяца, проведенные в стенах лечебницы, сблизили их. По-стариковски разоткровенничавшись, Мельничук поведал о своих приключениях за границей и неоплаченных векселях. Дело порешили быстро. За чисто символическое вознаграждение Караваев согласился во время ближайшего рейса в японские порты наведаться в американское консульство, предъявить расписку и напомнить американцам о чеках. На всякий случай и просверленную монету решил с собой прихватить.

Вопросы эксперту:

—Евгений Алексеевич, похоже, что о Караваеве вы узнали еще до его поездки в Японию? Но как контрразведка «вычислила» Караваева? Было ли это результатом тотальной слежки за каждым советским человеком, побывавшим за границей, велась предметная работа по конкретным лицам или вы работали, что называется, от противника?

— Ни одна спецслужба мира, какой бы разветвленной и всемогущей она ни была, не может следить за каждым гражданином своей страны. В данном случае сработала система контрразведывательных мер. И, как иногда бывает в оперативной работе, помог случай. К сожалению, трагический. Он произошел примерно в то же время и взбудоражил все Дальневосточное пароходство.

— Что за случай?

—На советском торговом судне, возвращавшемся из Японии, повесился один из членов экипажа. При осмотре места происшествия была найдена пространная предсмертная записка, в которой самоубийца рассказал, что несколько месяцев назад был завербован американской разведкой и передавал ее представителю важные сведения.

Судя по всему, глубокое осознание своей вины, безысходность положения и толкнули человека на роковой поступок. А письмо стало не только актом покаяния, но и своеобразным предостережением в назидание всем тем, кто мог оказаться в подобной ситуации.

Контрразведчики Владивостока провели глубокое расследование этой трагедии и самого преступления, связанного с изменой Родине. Конечно, вся работа велась без лишней огласки, и даже факт предательства был скрыт от окружения, друзей и родственников покойного.

В оперативную проверку попали не только связи самоубийцы, но и те, кто в той или иной мере был замечен в контактах с американцами. Работа была проведена колоссальная. Самое важное в том, что никто из проверяемых советских граждан так никогда и не узнал, что находился под пристальным вниманием контрразведки. Таков был уровень конспирации, оперативного мастерства и профессионализма.

Конечно, в круг изучаемых лиц попал и Матвей Мельничук, в процессе наблюдения за которым стало известно и об Арнольде Караваеве, и о задуманном предприятии.

—А упоминалось ли в письме покойного моряка имя его американского вербовщика?

—Конечно, кое-какие сведения были, в том числе и имя американца. Но мы прекрасно понимали, что это мог быть и псевдоним сотрудника спецслужб США. Поэтому глубокому анализу подверглись материалы в отношении представителей американской разведки и контрразведки, работавших в Японии. Посылались запросы далее в спецслужбы дружественных стран. В результате этой работы от коллег из чехословацкой разведки была получена информация о том, что в политической секции американского посольства в Японии работает некий Родней Карлсон. Он занимается вопросами советско-японских отношений и изучением граждан социалистических стран, посещающих Страну восходящего солнца. Анализ посмертного письма, сведения чехословацких друзей и информация наших закордонных источников с большой долей вероятности свидетельствовали о том, что вербовщиком повесившегося американского агента мог быть именно Карлсон.

— Следовательно?

— Следовательно, нам, прежде всего, предстояло выяснить, а не является ли этот Родней Карлсон и Георгий Винцент одним и тем же человекам А если это разные люди, то как связаны между собой в вербовочной работе против советских граждан.

— То есть, выявив однажды иностранного разведчика-вербовщика, контрразведка продолжает следить за его деятельностью?

— Конечно. И как бы он ни маскировался, сколько бы имен ни менял, мы находим его и, если видим, что он активно устанавливает контакты с нашими соотечественниками, согласитесь, есть смысл подумать, для чего он это делает.

«Карлсон Родней Уильям, 1932 года рождения, уроженец гор. Хаверден, штат Айова, гражданин США, официальный сотрудник американской разведки. В 1962 году, являясь помощником атташе но сельскохозяйственным вопросам посольства США в Москве под псевдонимом “Джонстон” поддерживал агентурные отношения с предателем Родины Олегом Пеньковским (подробнее о Пеньковском читайте очерк в этой книге «Парадный мундир предателя». —Авт.). После разоблачения последнего, Карлсон объявлен персоной нон грата и в мае 1963 года выслан из СССР. Некоторое время спустя он появился в Токио и поселился в особняке рядом с резидентурой ЦРУ в посольстве США. Его жалованье составляет около 18 тысяч американских долларов в год. Приметы: худощавый, сутулый, рост 180—185 см., шея длинная, тонкая, выступающий кадык, волосы черные, брови немного светлее, щеки впалые, нос с небольшой горбинкой, кончик носа заострен и опущен».

Но как выяснить, кто скрывался ли под именем Георгий Винцент? Тот самый Карлсон, которого КГБ «наело» уже достаточно долго, или кто-то другой? И каково настоящее имя этого американца?

Сложившаяся ситуация сама подсказывала закономерный способ решения проблемы и даже конкретного человека, с помощью которого можно было ответить на все вопросы, — Арнольд Караваев.

В хрестоматийном варианте контрразведывательной работы сотрудники органов госбезопасности должны были бы установить оперативный контакт с Караваевым, отработать ему линию поведения, провести тщательный инструктаж и, направив в Осаку, ждать результатов его встречи в американском консульстве.

Но чекисты решили иначе. Негласное изучение капитана выявило его сильные и слабые стороны, и, взвесив все «за» и «против», сотрудники контрразведки решили, что не стоит форсировать события.

Что касается самого Караваева, он, вероятно, не особенно представлял опасность затеянного предприятия. Будучи человеком с авантюрной жилкой, капитан не мог устоять против соблазна новых приключений. Тем более и дело-то казалось предельно простым. Он уже неоднократно бывал за границей, не испытывал трудностей с выходом на берег. Знал, как оторваться от группы во время прогулок по городу, да и для общений с американцем у него не было ни языковых, ни морально-политических барьеров. Ведь он хотел просто помочь своему знакомому — забрать у американцев деньги и отдать их больному старику за небольшие комиссионные. По его мнению, здесь не было никакого криминала. О более серьезных последствиях он про его не задумывался.

«В ходе проведения оперативно-технических мероприятий 8.12.65 года, УКГБ СССР по Приморскому краю установлено, что Караваев по прибытии корабля в порт Осака, завершив все формальности, позвонил но тел. 341—4258 в консульство США. В разговоре выяснил, что Винцент у них не работает. Объяснив ситуацию, он договорился о встрече с американским консулом Гриффином. Встреча состоялась позже в помещении консульства. Американец не отреагировал на монету с дыркой и посоветовал обратиться в консульство США в г. Кобс к г-ну Джону Коффе. При этом он передал номер его рабочего телефона — 336—8658, и обещал, что сам перезвонит своему коллеге, чтобы предупредить о визите русского моряка».

Нет ничего удивительного в том, что никто из американцев в Осаке не слышал о Винценте. Вероятно, под этим именем американский разведчик встречался только с советскими гражданами и не распространялся среди окружения о своем оперативном псевдониме. Однако вернемся к материалам разработки.

В порту Кобе Караваев незаметно от экипажа корабля посетил консульство США. В разговоре с ним приняли участие Джон Коффе и (вот неожиданность) человек, представившийся... Винцентом.

Вот здесь и произошел обмен вещественным паролем (монетами), после чего к Караваеву отнеслись весьма радушно. Тем не менее он был подвергнут детальному опросу по широкому кругу проблем, связанных с его работой, взаимоотношениями с Мельничуком, возможностям бывать в загранплаваниях. Затем Винцент заявил Караваеву, что готов заплатить ему деньги, но не по векселям Мельничука, а... за предоставление интересующей американцев информации по Владивостоку. В этой части разговора дружеский тон общения сменился напряжением и нервозностью. Караваев не ожидал такого развития событий, был смущен, несколько подавлен и пытался отказаться от продолжения встречи. Но американцы были настойчивы в своих просьбах, щедры на обещания и убеждали своего русского посетителя в том, что в этой работе лично для него нет никакой опасности. Ведь об этом никто не будет знать.

Словом, состоялся хрестоматийный вариант вербовочной ситуации. Сначала выяснение обстоятельств инициативного выхода на американцев, первичная проверка, построенная на сопоставлении деталей в ответах на самый широкий круг перекрестных вопросов, получение биографических данных и характеризующих сведений для дальнейшего изучения, а также выявление разведывательных возможностей кандидата.

Мощное психологическое давление с элементами шантажа (если откажешься от продолжения контактов с нами, тогда доведем до твоего руководства информацию о посещении американского консульства и прощайся тогда с загранрейсами) привело к тому, что Караваев был вынужден согласиться на новую встречу с американцами. Единственным, хоть и слабым, утешением было то, что американцы все-таки не отказались от оплаты векселей. Но тем самым разведчики поддели своего гостя на оперативный крючок, создав естественный повод для последующих встреч.

Так произошла вербовка и было закреплено согласие на конфиденциальное сотрудничество. Своему новому агенту американцы даже псевдоним присвоили—Виктор, хотя не исключено, что в досье разведки он проходил под другой кличкой. В общем, хотя разведчики и добились успеха, но действовали они без фантазии, словно по учебнику.

Вопросы эксперту:

— Почему, зная о намерениях Караваева встретиться с американцами, вы не препятствовали этому или сами не вышли на контакт с ним?

— Не было никакого смысла мешать Караваеву осуществить его намерения. Да, он встретился с американцами, но у него не было умысла изменить Родине, и он не обладал секретными сведениями, которые были бы интересны сотрудникам американских спецслужб. А что касается второй части вопроса — то в начале всей операции мы делали то, что на оперативном сленге называется использовать втемную». Мы предполагали, что он получит вербовочное предложение от американцев, и считали, что его поведение в этой ситуации должно быть естественным. Ведь, прежде всего, американцы должны были проверить, не имел ли их собеседник контактов с органами госбезопасности. Здесь могли быть самые жесткие провокационные вопросы и действия. И если бы Караваев действительно имел контакты с органами госбезопасности, то вполне мог бы не выдержать такой проверки и провалиться еще в самом начале операции. В избранном варианте мы контролировали практически каждый его шаг и главное — сводили к минимуму возможные подозрения американцев в пашем участии.

—Но ведь фактически он дал согласие на сотрудничество с разведкой США, то есть совершил предательство, за которое нужно было отвечать по всей строгости закона. А Уголовный кодекс в то время не отличался мягкостью, особенно по отношению к изменникам Родине.

— Действительно, он согласился на сотрудничество, но не совершил никаких практических действий, которые бы нанесли ущерб нашей стране. К тому же мы исходили из сильных сторон его характера и не без оснований полагали, что он сам добровольно придет к нам. Как показали дальнейшие события, мы не ошиблись.

— И как же состоялась эта встреча?

—Капитан оказался человеком умным и мужественным — в петлю не полез. Осознав сложность и серьезность ситуации, в которой он оказался, Караваев, конечно, не без колебаний, нашел в себе силы, обратился к сотрудникам Приморского управления госбезопасности. Он добровольно, честно и без всякого принуждения рассказал нам о своих приключениях. От него мы и узнали во всех подробностях результаты его японского рандеву.

— Что же дальше?

—Прежде всего, мы выяснили, что Георгий Винцент и Родней Уильям Карлсон — это два разных человека. Караваев оказался неплохим художником и сделал карандашный набросок Винцента. Казалось, что на этом можно было бы поставить точку, но завязавшаяся с американской разведкой оперативная игра не могла быть прекращена так просто. Закон жанра, как говорится, требовал продолжения, интрига закручивалась все мощнее и туже. Более того. С американской стороны появились новые персонажи —Джон Коффе и Гриффин, роль которых предстояло выяснить. К тому же нам хотелось узнать, какая информация нужна американской разведке и можно ли использовать их интерес для продвижения противнику дезинформационных материалов.

В ту встречу Арнольд Валентинович не только о своих японских приключениях рассказал, но и признался, что непростительную для взрослого человека глупость спорол. Однако не столько за себя переживал, сколько за Матвея Мельничука волновался. Он был убежден, что старику, да еще и с такой биографией, явно не поздоровится. Чекисты его успокоили—никто деда не тронет. Но позиция Караваева, который и сам свою вину признал, и за товарища заступился, сотрудникам контрразведки понравилась. А когда спросили капитана, не прочь ли он продолжить свои контакты с американцами, Караваев сначала опешил, потом надолго призадумался. Ожидал, мол, всего самого худшего — исключения из партии, увольнения с работы за злостное нарушение правил пребывания за границей... А ему такое доверие оказывают. Не без сомнений и колебаний, но все-таки согласился.

Вот теперь сотрудникам органов госбезопасности и Арнольду Караваеву предстояла настоящая работа. Но, прежде всего, добровольному негласному помощнику органов контрразведки предстояло детально вникнуть в некоторые нюансы оперативной работы. Как себя со своими новыми заокеанскими знакомыми вести, какую для них информацию с помощью советской контрразведки «добывать» и, самое главное, как «не проколоться» во время проверок, которые наверняка устроят ему американские разведчики.

Не меньшего, а может быть, и гораздо большего мастерства требовала вторая сторона работы — получение оперативно значимой информации от самих сотрудников зарубежных спецслужб. И делать это нужно так тонко, чтобы у американцев не то что подозрений, даже намека на двойную игру их агента не появилось.

И еще одно непременное условие—строжайшее соблюдение требований конспирации. За долгую историю противоборства спецслужб в этих жестких правилах оперативной работы каждая буква была кровью написана, за каждую ошибку приходилось непомерную цену платить, а иногда и самой жизнью рассчитываться. Для американцев Караваев был Виктором, для сотрудников органов безопасности — Арвалем (оперативный псевдоним изменен. —Авт.), а для всех остальных — Арнольдом Валентиновичем, обычным, ничем особо не примечательным советским человеком.

Месяц шел за месяцем, год за годом. Жизнь бурлила, словно вода за кормой.

Во время загранрейсов Виктор установил со своими американскими кураторами самые тесные и дружеские отношения. Для связи получил от них телефонные номера и адреса в Японии, научился безобидным на первый взгляд условным фразам, истинный смысл которых был понятен лишь ему и его американским кураторам, прошел не один перекрестный опрос и тест на грани провокации. Американцы, особенно поначалу, пытались всячески раскусить Виктора: мол, не связан ли он с органами госбезопасности Советского Союза. Но Караваев успешно выдержал все испытания. Сказались природные данные — выдержка, находчивость, смекалка, умение вести себя в сложных ситуациях — и основательная оперативно-психологическая подготовка, которую он прошел под руководством сотрудников органов госбезопасности. А еще вся секретная работа Арваля была приправлена легкой авантюрной аурой и изрядной долей русского куража. Американцы хоть и с некоторым удивлением, но весьма терпимо относились к некоторым чертам характера своего конфидента. Что поделаешь?! Трудно понять эту загадочную русскую душу...

Уже в первую встречу, которая произошла во время очередного загранрейса Караваева в Японию, удалось получить кое-какую интересную информацию и от американцев. Прежде всего, Виктор выяснил, что его кураторы представляют военно-морскую разведку США. Однако интересует их не только секретная информация в отношении советских военных кораблей, но и гораздо более широкий круг тем политического, экономического и даже социально-бытового уклада жизни в советском государстве.

«Военно-морская разведка — старейшая разведслужба США. Сформирована в Военно-морских силах страны еще в 1882 году. Штаб-квартира находится в гор. Сьютленде, штат Мэрилэнд.

Военно-морская разведка занимается сбором и анализом разведывательной информации о военно-морских силах стран потенциального противника, надводных кораблях, подводных лодках и морских системах оружия. Изучает военную и оперативную ситуацию на побережье зарубежных стран, в их портах и гаванях для создания подробных досье о потенциальных целях и объектах возможного нападения и проведения военно-морских десантных операций в особый период. Ведет сбор акустической информации, занимается радиоперехватом, имеет мощную криптографическую службу. Является единственной в США разведслужбой, которая добывает информацию о передвижениях гражданских торговых судов. Ориентировочная штатная численность — 12—15 тысяч сотрудников. Основная часть бюджета — до 75 процентов, приходится на изучение Советского Союза».

Каждая новая встреча с американцами проходила по заранее отработанной схеме. Во время стоянки советского судна в японском порту Виктор, сойдя на берег, звонил по известному ему номеру телефона и обусловленной фразой давал о себе знать своим американским кураторам. Ему назначали время и место встречи с Винцентом или другими сотрудниками американской разведки. Чаще всего это были номера отелей в различных японских городах. Но одно было неизменно в ходе этих встреч: вопросы, вопросы, вопросы... Поначалу не очень сложные, легко проверяемые, затем — все более серьезные и значимые.

Американцев интересовало буквально все: телефонные справочники Владивостока и других близлежащих городов, типы и бортовые номера военных кораблей Тихоокеанского флота, ухудшение отношений между СССР и Китаем, глубины акваторий дальневосточных портов, навигационные карты, грузы и, прежде всего, — военная техника, переправляемая советскими судами во Вьетнам, военные учреждения и пофамильные списки офицеров, цвет дыма во время пусков ракет на военно-морских учениях и многое-многое другое.

Конечно, далеко не сразу поверили американцы своему новому «конфиденту». Постоянно проверяли и его самого, и «добываемую» им не без участия нашей контрразведки информацию, тщательно отрабатывали способы связи, словесные и вещественные пароли, номера телефонов, места конспиративных встреч в других странах, и все это ради получения разведывательной информации.

Вопросы эксперту:

— Евгений Алексеевич, действительно, некоторые вопросы разведчиков выглядят явно поверхностными и даже непонятными. Ну неужели так важно, какого цвета дым при запуске ракет или из чего сделаны гребные винты на подводных лодках?

—Начнем с того, что по цвету дыма вполне можно определить вид ракетного топлива, а технические характеристики винтов в совокупности с другими сведениями могут подсказать специалисту; насколько уязвимым для акустических систем является тот или иной тип подводной лодки. Следующий момент. Разведку интересует не только информация по фундаментальным проблемам, но и дополнительные сведения частного характера поуже достаточно изученным вопросам. В оперативной терминологии это называется «доразведка». На получении таких сведений используются чаще всего вновь завербованные агенты. Эти материалы необходимы как для перепроверки своих источников, так и получения более полной картины по конкретной проблеме. Например, глубины акваторий некоторых восточных портов. Для военно-морских разведчиков это сама по себе уже достаточно важная информация на случай возможных боевых действий, которые в тот период не выглядели такими уж невозможными. Также нам было известно, что стратеги ВМС США разрабатывали планы тайного захода американских подводных лодок в акватории некоторых наших портов с разведывательными или диверсионными целями. А для этого карты глубин и фарватеры крайне необходимы. Не исключено также, что кое-какая информация по этому поводу у американцев уже была, и, давая своему агенту такое задание, они могли проверять его на предмет объективности добытых сведений.

А чтобы глубже понять значение этой информации для военно-морской разведки США, вспомните события, которые произошли непосредственно после рассматриваемых нами событий.

— Вы имеете в виду панику; охватившую американцев в связи с тем, что СССР закупил у Японии оборудование для обработки гребных винтов, делающих наши лодки бесшумными для американских гидролокаторов?

—Да. Но и не только это...

— Но если органы госбезопасности доводили до американцев такие сведения, не могли ли они наносить ущерб нашим стратегическим интересам?

— Конечно, нет. Дело в том, что американской военно-морской разведке направлялась искусно сработанная дезинформация, трудно отличимая от реальных сведений. Конечно, в отдельных случаях предоставлялись и правдивые сведения, которые либо уже были известны американцам, либо не могли нанести какого-либо ущерба нашей стране. Тут срабатывало золотое правило оперативной работы: дезинформация — это всегда уникальное сочетание правды и вымысла, где одно неотличимо от другого. После определенной проверки эти сведения воспринимаются как объективные, и тем не менее фактически вводят противника в заблуждение, хотя сам он и не осознает этого. Именно в этом и проявляется высший класс оперативной работы.

Видимо, сведения, доводимые органами госбезопасности до американских разведчиков через Виктора, были настолько хорошо продуманы, а действия исполнителя оперативного замысла контрразведчиков настолько естественны, что больше не вызывали опасений, и американцы решили провести с помощью своего «шпиона» действительно очень рискованное мероприятие.

«В ходе проведения мероприятий по делу «Финансист» получены сведения об устойчивом интересе противника к шифрам Министерства Морского флота СССР. Учитывая, что американские спецслужбы могут предпринять меры но добыванию интересующей их информации через неконтролируемые нами источники (а это может нанести определенный ущерб интересам нашего государства), считаем целесообразным разработать и изготовить необходимое количество кодов и перешифровальных блокнотов “БС-И”, аналогичных используемым на Дальневосточном и Северном бассейнах ММФ СССР (Министерство морского флота СССР).

Шифровальная книга не будет содержать разведывательной информации, средства защиты шифрблокнотов будут ослаблены с целью дезинформации американской разведки о степени их надежности, а в основу методики составления кодов будет заложена одна из “тупиковых” разработок.

Через имеющиеся оперативные возможности документы будут доведены до представителя Военно-морской разведки США».

Действительно, получение кодов и шифров другой страны считается одной из основных задач любой разведки. Ведь важно не только перехватить зашифрованную информацию, но и суметь расшифровать ее, получив доступ к самым секретным сведениям. Конечно, это можно сделать и с помощью своих дешифровщиков. Но чтобы «взломать код», иногда требуется несколько лет и огромные затраты. Однако ни деньги, ни время не гарантируют успех. Тем более, за прошедшие годы многие перехваченные сообщения просто устареют и потеряют свою оперативную ценность и значимость.

Именно поэтому гораздо проще получить коды и шифры, а также ключи к их разгадке через завербованную секретную агентуру из числа лиц, допущенных к этой информации.

Предложение было тщательно рассмотрено и утверждено руководством КГБ СССР. А вскоре великолепно сработанная «липа», практически не отличимая от настоящих шифров, была представлена контрразведчикам — разработчикам всей операции.

С особой тщательностью и осторожностью разрабатывалась легенда, отражающая ситуацию, в результате которой Виктору «с большим трудом удалось добыть» и «тайно» передать американской разведке интересующие ее шифрдокументы. Учитывались и способы хранения этих секретных материалов, и формы доступа к ним, и еще сотни нюансов, которые должны были подтвердить объективность рассказа американского «шпиона» своим кураторам о том, как он сумел достать эти шифры, и «сделал это незаметно для окружения, не вызвав никаких подозрений».

Предосторожность была не липшей. Американцы прекрасно знали, как тщательно оберегаются в СССР секреты. И если бы Виктор совершенно свободно, без всякого труда, добыл и принес разведчикам образцы этих шифров, они бы вряд ли ему поверили, и уж как пить дать, заподозрили неладное.

Американцы также долго и тщательно готовились к этой операции, разрабатывая наиболее безопасные способы получения секретных сведений своим агентом и варианты передачи этих материалов. Судя но всему, они уже считали Виктора особо ценным и проверенным источником получения важной информации и не хотели им рисковать без особой нужды. В случае неудачи определенная угроза могла нависнуть и над сотрудниками разведки. Ведь, как известно, подавляющее число провалов происходит именно во время мероприятий на канале связи между сотрудником разведки и его тайным агентом. Не исключен в этом случае и захват с поличным как разведчика, так и его конфидента в момент передачи ценных сведений. И хотя на территории Японии такая возможность фактически сводилась к нулю, рисковать сотрудникам военно-морской разведки явно не хотелось.

Сейчас уже трудно сказать, какими доводами руководствовались офицеры морской разведки США, обсуждая эту операцию. Но чувство осторожности победило. После долгих раздумий они отказались от рискованного шага. На сей раз Бог их миловал. Не то пришлось бы затратить немало тысяч долларов, времени и сил на изучение «совершенно секретных материалов», а самое главное — перехватывать потоки дезинформации, закодированной этим шифром.

Вопросы эксперту:

— Почему же американцы не использовали столь заманчивый и реальный шанс и отказались от получения шифров?

— Мы долго думали над этим вопросом, но так и не пришли к единому мнению. Зная жесткую систему охраны шифров, они прекрасно понимали, что их очень трудно похитить или снять копию, не вызвав подозрений. В данном случае это было равносильно провалу. Они справедливо полагали, что, во-первых, при малейшем подозрении об утечке шифров советская контрразведка начнет тщательную проверку всех, кто имел возможность даже случайного к ним доступа. И, рано или поздно, но выйдет на Виктора и расколет его. А терять такого ценного агента им сейчас не хотелось. Наконец, второе и главное. Как только русские поймут, что шифры могли оказаться в чужих руках, они перейдут на новые шифры, и вся работа будет проделана американцами впустую.

— Но ведь в истории борьбы спецслужб США и Советского Союза были факты похищения шифров.

— Конечно, были. Но тогда мы получали информацию из первых рук—сотрудников шифровальных служб. И это было гарантией того, что факт получения нами доступа к шифрам для американцев долгое время оставался тайной, и мы продолжительное время знакомились с шифрованной перепиской различных американских государственных структур, в том числе и спецслужб. Объективности ради нужно признать, что иногда и наши шифры попадали в руки противника. Чаще всего это было результатом предательства. Кто-то из наших шифровальщиков, работавших за границей, перебегал к американцам и предавал им шифры и коды. Но в этом случае они не могли реально воспользоваться ими, поскольку вся система менялась, как только становилось известно о предательстве.

—Но, может быть, американцы стали подозревать Виктора в сотрудничестве с советской контрразведкой?

—Это исключено. В этом мы не разубеждались, на протяжении всех последующих лет проведения операции «Финансист».

— Кстати, а почему операция получила такое название — «Финансист»?

—Наверное, потому, что все началось с финансовых документов Мельничука. Да и Виктор работал на американскую военно-морскую разведку не бесплатно. Американцы регулярно оказывали нашему помощнику далеко не самую маленькую «спонсорскую» помощь.

— И что он с ней делал?

— Передавал нам, а мы — в доход государству. Конечно, некоторую часть долларов мы оставляли Арвалю, так сказать, на оперативные расходы.

За 5 лет «шпионской» работы много хозяев сменил Виктор. Старый знакомый Винцент, с которым они стали едва ли не закадычными приятелями. Долговязый Роджер, он же Андрей, презирающий находящегося у него на связи агента за предательство своей Родины, но подаривший ему фотоаппарат с длиннофокусным объективом. Не без умысла, конечно, а для съемки акваторий советских портов, военных кораблей и секретных береговых объектов. Особого внимания заслуживал некий Винтроп — специалист по Китаю и Вьетнаму, которого чрезвычайно занимали эти страны и их военно-политические взаимоотношения с СССР. Ею любопытство заслуживало особого внимания, а тайный смысл пристального интереса разведчика к этим государствам стал очевиден лишь через пару-тройку лет.

Дело в том, что 60—70-е годы XX века были временем напряженной политической борьбы и даже кровавых конфликтов в треугольнике Советский Союз, Китай, Вьетнам. И Соединенные Штаты не были сторонним наблюдателем этих непростых взаимоотношений. Более того, они гнули собственную линию, а разведка играла в этом процессе весьма существенную роль.

Оперативная работа с Виктором велась на фоне Вьетнамской войны, советско-китайских пограничных конфликтов, а в дальнейшем—и боевых действий между КНР и СРВ. Именно поэтому город Владивосток, ею торговый порт и военная база советского Краснознаменного Тихоокеанского флота очень интересовали сотрудников американских спецслужб. Любой ценой они стремились получить достоверные сведения о боевом потенциале СССР, формах и методах его помощи Вьетнаму, а также глубине политических противоречий внутри этого треугольника и интересов других стран, втянутых в орбиту непростых межгосударственных отношений между СССР, КНР и СРВ.

Условной точкой отсчета внешнеполитических событий, предшествующих операции «Финансист», и развивающихся в процессе этой оперативной игры, можно считать вьетнамский конфликт между Севером и Югом, который начался в 1961 году. Уже через четыре года на стороне Южного Вьетнама в войну ввязались США, затем военные контингенты Австралии, Новой Зеландии, Южной Кореи. Демократический (Северный) Вьетнам поддерживали СССР и КНР. Отсюда и пристальный интерес американских разведчиков к советским поставкам во Вьетконг, которые в значительной степени осуществлялись морским путем через порт Владивостока. А кто еще мог дать «самую точную, полную и своевременную информацию», как не Виктор — сменный капитан торговых судов этого порта? Но он был ценным источником информации не только по Владивостоку. По долгу службы он бывал в различных портах Советского Союза и мог, как считали американцы, собирать полезную для них информацию во многих крупных портовых городах страны.

Шло время, разворачивались события... Вьетнамская авантюра стала позором Америки. Не сумев добиться стратегического превосходства в ходе многолетних боевых действий, США взяли курс на вывод своих войск и «вьетнамизацию» конфликта, то есть уничтожение северных вьетнамцев руками южан. Окончательно Соединенные Штаты вывели свои войска из Южного Вьетнама в марте 1973 года, но продолжали оказывать активную экономическую и военную помощь марионеточному правительству и армии Южного Вьетнама. Как показала история, это были тщетные усилия. Они лишь продлили агонию, погубили тысячи жизней, но не спасли марионеточный режим.

В апреле 1975 года северовьетнамские войска предприняли молниеносную операцию под кодовым названием «Хо Ши Мин», разгромили деморализованную южновьетнамскую армию и овладели всем Южным Вьетнамом. Боевые действия, длившиеся почти пятнадцать лет, закончилось 30 апреля 1975 года полной победой Вьетконга.

Несмотря на то что во Вьетнамской войне Китай и СССР были союзниками коммунистического Вьетнама, это не помешало двум крупнейшим странам социалистического лагеря развязать в марте 1969 года пограничный конфликт за остров Даманский на реке Уссури в 230 км южнее Хабаровска. Тогда в боевых действиях погибли 58 советских солдат и офицеров и несколько сотен (точные цифры до сих пор не известны) китайских военнослужащих и хунвэйбинов.

Еще более сложную перспективу имело развитие отношений между КНР и социалистическим Вьетнамом. И здесь американская разведка проявляла большую активность, добывая военно-политические сведения для информирования руководства своей страны и выработки провокационного курса, направленного на стравливание бывших союзников. Работа велась по всем направлениям, но главным плацдармом стала территория Камбоджи.

В 1970 году, когда руководитель Королевства Камбоджа принц Нородом Сианук находился с дружественным визитом в Москве, а затем в Пекине, проамерикански настроенный премьер-министр генерал Лон Нол совершил государственный переворот; захватил в стране власть и приговорил Сианука к смертной казни. Принц остался в Китае и с помощью отрядов красных кхмеров, созданных при активном участии Пол Пота, решил вернуть трон в свои руки. Вскоре в Камбодже началась гражданская война, в ходе которой на стороне Лон Нола выступили американцы. США ввели в страну свои войска и южновьетнамские военные формирования. Но в 1973 году в Париже были подписаны соглашения по Вьетнаму, и американцы стали покидать Индокитай, продолжая оказывать своим ставленникам экономическую и военную помощь.

По причине внутриполитических противоречий и борьбы за лидерство принц Сианук был оттеснен на второй план и на руководящие роли в борьбе с режимом Лон Нола выдвинулся махровый маоист Пол Пот. Его борьба увенчалась успехом. В апреле 1975 года красные кхмеры во главе с Пол Потом свергли проамериканский режим генерала и захватили власть в Кхмерской Республике. Увы, но с этого времени страна, которая теперь стала называться Демократической Кампучией, на три с половиной года превратилась в концентрационный лагерь, где, по разным сведениям, было физически уничтожено от одного до трех миллионов жителей — примерно четверть всего семимиллионного населения. Государство оказалось на грани экономического коллапса, но при этом развязало в 1978 году войну против Вьетнама.

Уже в декабре 1978—январе 1979 года 120-тысячный контингент вьетнамской армии вторгся в пределы страны и положил конец маоистскому полпотовскому режиму. С этого времени началось возрождение Камбоджи, которая с 11 января 1979 года стала именоваться Народной Республикой Кампучия. Сам Пол Пот с остатками красных кхмеров скрылся в джунглях, где через 10 лет умер от рака и был кремирован на куче автомобильных покрышек. (Через тридцать лет войн и междоусобных конфликтов король Нородом Сианук вернулся в страну. В 2004 году он отрекся от престола в пользу старшего брата принца Ранариддха, провозглашённого новым королем под именем Нородом Сиамони. В наше время страна именуется Королевство Камбоджа.)

В ответ на оккупацию Камбоджи и насильственную высылку из Вьетнама этнических китайцев КНР в феврале—марте 1979 года нарушил северную вьетнамскую границу на всем се протяжении и ввел свой полумиллионный военный контингент на территорию СРВ (Социалистической Республики Вьетнам). Начался первый в мире крупномасштабный военный конфликт между двумя социалистическими странами.

Не обошлось здесь и без тайной дипломатии с участием американских спецслужб. На внешнеполитическом уровне КНР заручилась негласной поддержкой США, с которыми 1 января 1979 года, то есть всего за несколько недель до начала войны, были установлены дипломатические отношения.

В свою очередь, СССР поддержал Вьетнам, с которым еще 3 ноября 1978 года был заключен договор о дружбе и сотрудничестве.

В ходе широкомасштабных боевых действий Китай продвинулся на 30—50 километров в глубь вьетнамской территории, захватив порядка двадцати населенных пунктов. Главным, сугубо китайским, тактическим приемом ведения боевых действий была «людская волна». Толпы солдат бежали в атаку и, невзирая на большие потери, собственной массой давили противника.

Вьетнамцы, прекрасно овладевшие за годы войны с США приемами партизанской борьбы, оказались не готовы к новым для себя фронтальным боевым действиям. Оборона Вьетнамской народной армии носила очаговый характер. Сказалось отсутствие навыков в использовании танков и артиллерии, плохо было налажено взаимодействие бронетехники с пехотой, практически не использовалась авиация. К тому же основная часть регулярной вьетнамской армии находилась в Камбодже, и врагу часто противостояли крестьянские батальоны самообороны.

Повинуясь интернациональному долгу и союзническим отношениям, СССР привел в состояние полной боевой готовности свои войска на Дальнем Востоке и в Сибири. Демонстрация силы оказалась внушительной. Вдоль границы с Маньчжурией было сосредоточено 25 мотострелковых частей (250 тысяч человек). Угрожая вторжением в северные провинции КНР, Советский Союз в ультимативной форме потребовал от Китая немедленно покинуть территорию Вьетнама. Группа высокопоставленных советских военных советников срочно вылетела из Москвы в Халой для консультаций но организации обороны. Они убедили руководство Социалистической Республики Вьетнам организовать срочную переброску войск из Камбоджи на родину в район боевых действий.

В тот сложный период американская разведка как никогда активно интересовалась информацией о напряженных советско-китайских отношениях и чреватой взрывом ситуацией на советско-китайской границе. По меткому выражению одного из политиков тех лет, Америка представляла собой обезьяну, которая сидела высоко на дереве и с удовольствием наблюдала за схваткой русского медведя и китайского дракона, при этом швыряя время от времени орехи то в одного, то в другого зверя, натравливая их друг на друга и провоцируя грызню.

К счастью, до открытого конфликта между СССР и КНР дело не дошло. Пятою марта Пекин объявил о начале «организованного и планомерного» вывода войск из оккупированных территорий Вьетнама, но боевые действия продолжались еще до 18 марта.

Вопросы эксперту:

— Насколько агентурные сведения могут влиять на политические решения руководства страны?

— На выбор курса политического руководства страны влияют не агентурные сообщения как таковые. Это, во-первых. Во-вторых, ни одна разведка мира, в том числе и американская, не пользуется информацией из одного источника. Как правило, важные сведения добывают с помощью нескольких агентов, действующих независимо друг от друга. Значительный объем материалов разведка черпает из открытых источников — газет, радио, телевидения, различных несекретных документов, аналитических справок, обзоров и так далее. Большое значение имеют разведывательная аэро- и космическая фотосъемка, радиоперехват и множество других источников получения важных сведений. В-третьих, все добытые материалы тщательно проверяются, анализируются, сопоставляются и в обобщенном виде докладываются политическому руководству страны. Зачастую выдвигаются предложения о целесообразности тех или иных политических действий.

Естественно, что высшее руководство страны практически всегда прислушивается к мнению разведки и с учетом материалов, полученных из дипломатических источников, строит свой внешнеполитический курс. При этом спецслужбы и политическая власть зачастую пользуются услугами так называемых агентов влияния для реализации своих замыслов.

—Какое значение имели сведения, поступающие американским разведчикам от Виктора?

— Начнем с того, что преимущественно это была хорошо подобранная дезинформация, которая по определенным направлениям давала сотрудникам военно-морской разведки ложные представления о складывающейся ситуации. Следовательно, и предпринимаемые на основе этих материалов действия не наносили ущерба нашей стране. При этом значительные силы и средства американцев отвлекались, как говорят в спецслужбах, на негодный объект. Я уже не говорю о том, что в подобных ситуациях теряется время, упускается стратегическая инициатива, делаются ошибки и неверные шаги, которые в большой политической игре имеют огромное значение.

— А как же проверка поступающей от Виктора информации?

— Видимо, по другим оперативным каналам до американцев доводилась аналогичная информация. И в процессе сравнения сведений из «независимых» источников факты подтверждались. Впрочем, повторюсь. Не надо думать, что дезинформационные материалы—это стопроцентная ложь. Такие сведения очень быстро распознаются как фальшивые.

— Можно ли назвать Виктора агентом влияния?

—Конечно, нет. Как правило, агент влияния—это руководитель достаточно высокого, а порою и очень высокого уровня, который может не только добывать и передавать очень важную и ценную информацию, но и в значительной степени влиять на какой-либо процесс в выгодном для разведки направлении.

Думаю, что для американцев Виктор был ценным, хорошо проверенным агентом, которому они доверяли. А это немало. К тому же у них практически не было проблем встреч со своим конфидентом из СССР. Явки были абсолютно безопасны, поскольку проводились на территориях дружественных США стран. А это, поверьте мне как профессионалу, тоже немало.

— Спецслужбы всегда действуют в условиях недостатка информации о противнике. Скажите, а в дальнейшем каким-либо образом находились подтверждения правильности и безошибочности ваших действий?

— И не раз. Мы прекрасно понимали, что образ меркантильного человека, который сотрудничает с противником только из-за денег, в данном случае рано или поздно исчерпает свои возможности и может привести к полному разрыву отношений с военно-морской разведкой, а в худшем случае — и к расшифровке. Поэтому мы постепенно меняли «внутренний облик» Виктора и даже отработали ему линию поведения, направленную на ненавязчивую демонстрацию «мягкого отказа» от сотрудничества с американцами. И это сработало. Его контакты с разведчиками стали еще более тесными и доверительными. Но и деньги за свою работу Виктор получал от американцев исправно.

Впрочем, были моменты, когда кое-что шло не совсем так, как мы задумывали. Но это не свидетельствует о наших ошибках. Ведь у американцев свое представление об агентурной работе. И, исходя из своего понимания, они могли действовать, или бездействовать, не совсем так, как мы ожидали. Оперативная игра гораздо сложнее шахматной партии, где все фигуры на виду и тайной остается лишь замысел соперника, логика его действий. В борьбе спецслужб всегда крайне мало сведений и об участниках оперативного поединка, и о замыслах сторон.

— А управляющее воздействие на противника?

— Эту позицию я оставлю за скобками нашей беседы...

По большому счету, я и не рассчитывал получить ответ на свой вопрос. Уж больно щепетильная тема. Но, порассуждав здраво и тщательно изучив ситуацию, можно прийти к некоторым выводам.

Например, вопрос поимки кровавого диктатора Пол Пота.

Свершенные им преступления против своего народа требовали наказания точно так же, как сегодня была наказана деятельность террориста номер один Усамы бен Ладена. Но возмездие не должно быть тайным и выглядеть как тривиальная месть, простое физическое уничтожение политического преступника, виновного в гибели миллионов людей. Оно должно стать публичным, исполненным по постановлению международного суда на основе тщательного и гласного расследования всех преступных деяний. Что-то вроде Нюрнбергского трибунала. Но кто мог взять на себя поиски и арест Пол Пота?

На первый взгляд, это вполне могли сделать либо сами камбоджийцы, либо вьетнамцы, либо советские спецподразделения. Ради проведения такой спецоперации три страны могли бы даже объединить свои усилия, поймать негодяя и предать его в руки международного правосудия или публично судить в Кампучии.

Но...

Сделать это — значит осложнить и без того напряженные отношения всех трех стран с еще маоистским Китаем, ставленником которого, но сути, и был Пол Пот.

Следовательно, лучше всего на роль мстителя и борца за справедливость подходили... Соединенные Штаты Америки.

Не удивлюсь, если через несколько лет, а может быть, и десятилетий, будут преданы гласности документы КГБ, подтверждающие эти догадки. Хотя, но законам деятельности спецслужб, подобные материалы не будут раскрыты никогда.

Тем не менее весной 1998 года в западную печать просочились сведения, будто бы президент США Билл Клинтон дал распоряжение государственному департаменту, министерствам обороны и юстиции разработать и реализовать план ареста Пол Пота для предания его суду Международного трибунала. Конечно, без разведки здесь дело не обошлось. Значит, мои рассуждения не так уж и далеки от истины.

Увы, планам Клинтона было не суждено претвориться в жизнь. Кровавый диктатор сгорел на костре из автомобильных покрышек раньше, чем его отыскали американские спецслужбы.

Но вернемся к операции «Финансист».

Был среди кураторов Виктора и дотошный Степан — начальник Винцента, более всего интересующийся событиями в Чехословакии и атомными подводными лодками. Он тоже был полностью удовлетворен работой агента, получая от него «важные» сведения по всем интересующим его вопросам. Вот только не смог он разобраться, что в этих материалах было правдой, а что изрядной порцией дезинформации.

За четыре года сотрудничества Виктора с представителями военно-морской разведки США расширилась и география проведения конспиративных встреч. Они проходили в Порегрунне (Норвегия), Фрипорте (Багамские острова), Кристобале (Панамский канал). Всего за этот период американцы провели с ним четырнадцать конспиративных встреч.

В то же время из Испании, Панамы, Японии — всех тех мест, где бывал Караваев — шли на подставные адреса американской разведки его открытки и письма с условными текстами. Так на имя William Т. Ardis Р. О. В. 1057 Charch str, Station New-York, USA он отправил посылку с отснятыми на фотопленку кораблями Тихоокеанского флота и военными объектами береговой инфраструктуры. Естественно, вся эта информация тщательно подбиралась нашими аналитиками и не наносила никакого ущерба безопасности Советского государства.

К сожалению, эти приключения не прошли бесследно для американского «шпиона». Сказалось напряжение последних лет. Проявились усталость, физические недомогания. Не ускользнули эти изменения и от врачей его родного пароходства. В связи с этим следующий, 1970 год стал для него годом временного списания на берег. Эта новость озадачила американских хозяев. Прежде всего они выяснили, как изменится объем и характер информации, которую сможет добывать их «секретный агент», затем стали склонять его к продолжению сотрудничества в новых условиях. Для этого им требовалось разработать новый способ связи. Старый вариант — посылка писем из зарубежных портов, где бывал Виктор — уже не годился. Договорились, что по внутрисоюзному почтовому каналу в адрес Виктора будут направляться открытки с текстами бытового характера, но с обязательным упоминанием слов «трубка» и «Антон». В этом случае открытку необходимо расслоить и извлечь спрятанное внутри сообщение.

Три года работы на берегу не принесли каких-либо особенных результатов. Открыток с оговоренными условностями на его адрес не поступало, а посещавшие порт иностранцы вроде бы никакого активного интереса к Виктору не проявляли.

Вопросы эксперту:

—Действительно, почему американцы на три года словно забыли о своем источнике?

—Забыть они, конечно, не забыли. Прежде, работая с Виктором за пределами СССР, они чувствовали себя относительно спокойно. Иное дело — контакты на территории нашей страны. Это еще и вопрос личной безопасности разведчика, который американцы ставили превыше всего. Кому хочется рисковать собственной головой? Сотрудники американских спецслужб знали об эффективной деятельности наших контрразведчиков, а потому боялись быть пойманными с поличным во время операции по связи со своим агентом.

Впрочем, мы фиксировали отдельные попытки изучения ситуации вокруг Виктора. Через моряков американских кораблей и дипломатов разведчики изучали возможность установления с ним связи, но, видимо, так и не решились на оперативный контакт.

В начале 1974 года в составе экипажа линейного судна Арваль, он же Виктор, снова вышел в морс. Курс—Япония—Канада—США. Из Японии на подставной адрес он отправил письмо с указанием портов швартовки и сроков пребывания в Канаде и США.

Его заокеанские патроны не заставили себя ждать. Первая после продолжительного перерыва явка состоялась в 2 часа для 26 января у городской почты Ванкувера. Вещественные пароли — трубка в зубах и японская монета в кармане — не потребовались. На связь вышел Роберт, с которым Виктор был хорошо знаком по прежним встречам.

И вновь, словно в вихре, закружились лица, встречи, вопросы, инструктажи, шелест купюр. За неполных три недели сотрудники разведки провели со своим агентом семь конспиративных встреч в Ванкувере и Олберни (Канада), Сиэтле и Портленде (США).

Будто пытаясь догнать упущенное время и возможности, американцы, что называется, с места перешли на форсаж. Прежде всего, перекрестный допрос, который Роберт на пару со своим коллегой Джоном — он же Иван, устроили Виктору. Где был, что видел, чем занимался, имелись ли контакты с КГБ, какую собрал информацию, каковы дальнейшие планы, есть ли возможность постоянно бывать за границей, адрес места работы, адреса и телефоны друзей и родственников, возможность встреч с иностранцами на территории СССР. При этом все «обида» Виктора за неоплаченный риск, «собранную и уничтоженную» информацию (именно в этом направлении была разработана новая легенда), непонятные подходы американских дипломатов, как и несмелые попытки отказа от дальнейшего сотрудничества, американцами попросту игнорировались. А вот намек по поводу невысокой зарплаты Джон понял сразу, и обещания солидных гонораров за будущую работу сыпались словно из рога изобилия. Тут Джон не скупился.

«Под именем Джона в Канаде и США с Виктором встречался Лалто Джон Урхо, 9.9.27 года рождения, уроженец гор. Даллас, штат Техас, гражданин США, но национальности финн, мать — немка, жена Изабелла — шотландка, имеет троих детей, владеет русским языком, кадровый сотрудник Разведывательного управления Министерства обороны США.

Во время Второй мировой войны служил в ВМС США. После войны окончил инженерный факультет университета но специальности инженер-энергетик, вернулся в ВМС США.

С 1964 но 1966 год работал помощником военно-морского атташе посольства США в Москве. Активно занимался разведывательной деятельностью, часто совершал поездки по стране, в ходе которых фотографировал военные объекты, собирал информацию с помощью спецтехники. К советской действительности настроен лояльно, высказывал критические замечания по некоторым аспектам внутриполитической жизни США. Наблюдателен, общителен, обладает хорошей памятью.

Приметы: рост 170—172 см, брюнет, глаза серые, волосы седые, на темени редкие, уши оттопырены, к полноте не склонен, пишет левой рукой с наклоном в правую сторону (при необходимости может писать и правой рукой)».

Па одной из встреч американцы предложили Виктору пройти проверку на «детекторе лжи», но получили категоричный отказ — весьма уж долгая процедура, а Виктора могут хватиться на корабле. Видимо, дефицит времени, большой объем полученной от своего источника «важной» информации притупили бдительность американцев, и вопреки логике секретного сотрудничества это не очень насторожило разведчиков. А может быть, уж очень сильно они ему доверяли и считали своим хорошо проверенным источником.

Уже на следующий день разведчики активно инструктировали Виктора но способам обмена тайнописной информацией. Здесь уже пришло время потеть и удивляться агенту. Одно дело увлекаться шпионскими романами, и совсем другое — самому размочить марку на открытке, осторожно извлечь из-под нее тончайшую пленку величиной 3 на 4 миллиметра и, приклеив ее водой к донышку обычного стакана, прочитать через фотообъектив текст более чем в сотню слов.

Это были первые уроки тайнописного мастерства. Затем еще более серьезная работа—инструктаж и практические занятия по извлечению из почтовой открытки и чтению микроточки. Для этого агента снабдили двумя лупами размером... с рисовое зернышко. После этого—тренировка но составлению шпионских сообщений с помощью тайнописной копирки — обычного на первый взгляд листа чистой бумаги.

На очередной встрече, которая состоялась пару дней спустя в Портленде, Виктору показали шариковую ручку, в стержень которой были вмонтированы шифровальные таблицы, и рассказали о правилах составления шифрованных текстов. Вел эти занятия еще один разведчик по имени Майкл, судя по всему, крупный специалист в делах подобного рода.

Не оставался в долгу и Виктор — принес каталог карт и книг по Тихому океану, отмеченных грифом ДСП (для служебного пользования), который специально для сотрудников военно-морской разведки США поставили чекисты. Американцы тщательно пересняли на фотопленку и атлас, и книги.

Во время пересъемки продолжался оперативный опрос. Вел его Стив — еще один новый знакомый. Его интересовали вопросы размещения ядерного оружия в Приморье, атомные подводные лодки в составе КТОФ (Краснознаменный Тихоокеанский флот), технические средства обнаружения чужих судов, наставления по использованию ракетного оружия, а также любые сведения по военно-морским базам, действиям флотских экипажей при угрозе ядерного нападения. Тут же давались задания на панорамную съемку Владивостокской бухты с береговыми объектами и военными кораблями, поиск карт крупных городских центров Дальнего Востока и Северо-Восточной части СССР. Затем Виктору дали опросные листы — внушительные списки тем, которые интересовали военно-морскую разведку США. Однако и это не было главным.

В Олберни очередная встреча происходила в кемпинг-каре. Такими домами-автофургонами обычно пользуются туристы, путешествующие по побережью. Именно здесь американцы приступили к разработке планов по проведению тайниковой операции. И не где-нибудь, а на территории Москвы.

Закладку планировалось осуществить па обратной стороне рекламного щита, расположенного у церкви на Малой Коммунистической улице (метро «Таганская»). Тайник с секретными материалами должен быть заложен в пачку из-под сигарет и магнитной пластинкой прикреплен к щиту в темное время суток, но до 24.00. Затем, пока работает метро, необходимо в районе станции «Краснопресненская» поставить на углу дома метку — небольшую горизонтальную линию красного цвета, означающую, что закладка тайника прошла успешно. Виктору показывали фотографии мест закладки тайника и постановки меток, знакомили с маршрутами передвижения и схемами подходов. Агент совершенно искренне изумлялся тому, насколько хорошо и точно его американские «коллеги» знали Москву.

Все эти материалы, а также подставные адреса в Японии, Испании, Швеции (каждым из них можно было воспользоваться только один раз), пароли для выхода связников и шифртаблицы были спрятаны в стержень шариковой ручки, которую передали агенту.

После некого ощущения легкой прохлады, возникшего в отношениях агента и его руководителей в связи с отказом от проверки на детекторе лжи, взаимопонимание и доверие были полностью восстановлены уже на очередной встрече. Виктор и разведчики снова расстались прежними «друзьями», и обе стороны были довольны друг другом.

Дома сбор сведений по американским опросникам не вызывал у агента особых сложностей. С помощью сотрудников советской контрразведки ему «удалось добыть» такой материал, за который ухватилась бы любая спецслужба: фотографии почти трех десятков крупнейших судов Краснознаменного Тихоокеанского флага, снятые на фотопленку образцы военной техники и боеприпасов, карты Приморского края, схемы портовых сооружений. В общем, накопился солидный объем информации, который было необходимо передать американцам. Теперь пришло время подготовиться к проведению тайниковой операции и ждать подходящей ситуации.

Вскоре «шпиону» представился удобный случай—командировка в Москву. За пару месяцев до поездки Виктор еще раз проработал но туристской карте столицы, схемам и фотографиям маршруты движения, места закладки тайника и постановки метки. Об этом он подготовил тайнописное сообщение и отправил на испанский адрес господину Antonio Garsia Romero, Callc Federico Rubio Y Galli, 91—2; IQDA, Madrid 20, Espaiia.

К концу августа Виктор окончательно «собрал» весь объем интересующих разведку материалов и на имя Hirosi Aoki отправил в Японию тайнописное письмо о готовности провести тайниковую операцию в сентябре 1974 года.

Командировочные проблемы Караваеву удалось решить в столице довольно быстро. Встретился он и с сотрудниками Центрального аппарата КГБ СССР, где еще раз отработали все нюансы предстоящего мероприятия. Предусмотрели все, в том числе и возможность негласного контрнаблюдения со стороны американских разведчиков за процессом закладки тайника.

Вечером 21 сентября примерно в 22.00 Виктор вышел из гостиницы «Россия». Проехал на метро до Таганки, прошел мимо церкви.

На улице пустынно. Сделав вид, что завязывает шнурок на ботинке, заложил на обратную сторону щита поближе к бетонному основанию забора контейнер — семь фотопленок и тайнописное сообщение, упакованные в изрядно помятую пачку из-под сигаре! «Ява-100». Убедился, что магнитные пластины, прикрепленные к пачке черной изоляционной лентой, надежно удерживают секретную закладку. Осмотревшись и не обнаружив ничего подозрительного, «шпион» вернулся к метро и поехал на Краснопресненскую. Затем по ночным улицам мимо зоопарка вышел на Большую Грузинскую. Вот и место на углу дома для постановки метки. Ее, следуя наставлениям своих заокеанских кураторов, он должен был поставить ярко-красной губной помадой. Но, зацепившись за шероховатости стены, красный столбик, размякший в горячей от волнения ладони, вылез из футляра и прилип к штукатурке. Пришлось размазать его пальцем. Метка получилась кривая и жирная. Пройдя несколько десятков метров, Виктор тщательно вытер руки носовым платком и вместе с футляром из-под помады выбросил в урну. В гостиницу он вернулся около часа ночи...

Из материалов разработки

«Докладываем, на следующий день в районе закладки тайника и постановки сигнальной метки зафиксировано появление автомашины с женами установленных американских разведчиков “Кида” и “Джери”. Это даст основание полагать, что американцам известно о проведении Арвалем (Виктором) тайниковой операции. Еще через день отмечен проезд на автомашине в районе установленного тайника известного вам американского дипломата “Стинга”.

Дополнительно информирую об обстоятельствах, могущих иметь значение при проведении операции:

1. Рядом с церковью находится общежитие, возле которого в вечернее время нередко собирается молодежь. Во время подобных встреч распиваются спиртные напитки, иногда происходят драки. В частности, 24.9.74 года примерно в 23.30 в этом районе прозвучали четыре выстрела. Практически сразу на место прибыли две патрульные машины, и шесть милиционеров обходили близлежащие дворы и общежитие, выясняя происхождение выстрелов. В последующие дни недалеко от места закладки тайника ими был установлен ноет силами одной машины (три милиционера).

2. В течение всего дня 25.9.74 г. в стоящем рядом здании проводились пожарные учения.

3. Практически каждый день в районе закладки тайника отмечались группы играющих детей от трех до двенадцати человек.

4. Примерно в 20 метрах от места закладки тайника проходит магистральная линия водовода. С вечера и вплоть до глубокой ночи здесь заполняются водой поливочные автомашины городского коммунального хозяйства».

Шли часы, дни, пролетела неделя. Но американцы так и не вышли на обработку тайника. Что могло случиться? Чего испугались разведчики? Почему не стали изымать тайник?

Еще через неделю руководителями операции было принято решение тайник изъять самим, поскольку он не был приспособлен для долговременного хранения.

Вопросы эксперту:

— Евгений Алексеевич, это был провал?

— Нет, это была ошибка американских разведчиков. Выбор места для проведения тайниковой операции — долгий и кропотливый процесс. Его нужно было проводить незаметно, не вызвав никаких подозрений у контрразведки, которая наблюдала за установленными разведчиками США, работающими под крышей посольства. Как правило, в этой работе участвуют несколько человек—сами разведчики, и даже их жены.

Место для закладки тайника у церкви на Таганке американцы подбирали более двух лет. Сначала район Таганской площади посетил секретарь-архивист посольства США Корбин. Месяц спустя он еще раз, стараясь не вызывать подозрений, обследовал церковь на Большой Коммунистической. Вскоре эту же церковь внимательно осматривал и фотографировал 2-й секретарь посольства Дюмейн. Еще через год большой интерес к этой точке на карте Москвы проявила гражданка США Гаттеридж. Не жалея фотопленки, она снимала церковь, а еще больше — прилегающий к ней район.

— И, тем не менее, выбор оказался неудачным?

—Да. Американцы не учли несколько важных деталей. Прежде всего, молодежное общежитие и отнюдь не редкие пьяные драки по

вечерам. Агенту, закладывающему тайник, или разведчику, изымающему его, как правило, в вечернее, темное, время суток, запросто могли попортить физиономию пьяные хулиганы. Еще один момент — дети, которые из любопытства всегда суют свой нос во все щели и вполне могли стащить тайник до прихода американцев. Стоящие у водовода поливочные машины тоже не способствовали успеху операции. И, наконец, его величество случай. Никто не мог предусмотреть выстрелов и учений пожарников. Очевидно, что пожарные и поливочные машины, а также выставленный на несколько дней милицейский пост, напугали американских разведчиков, и они отказались от обработки тайника. .

Также мог произойти и сбой на линии почтового обмена. Ведь письмо, отправленное «американским шпионом» из СССР в Испанию, через несколько недель вернулось обратно как невостребованное. Вместе с тем японское послание, судя по всему, дошло до адресата.

Не исключено, что сотрудники посольской резидентуры не пошли на рискованное мероприятие и по политическим причинам. В те дни шла активная подготовка к встрече руководства СССР с президентом США Фордом во Владивостоке, и любой шпионский скандал мог сорвать эту встречу.

— Отказавшись от обработки тайника, могли ли американцы предполагать, что спрятанные в нем сведения окажутся в органах советской контрразведки?

— Они просто обязаны были это сделать. И, следуя логике тайной войны, если бы мы вычислили их агента, то должны бы арестовать его. Но Виктора никто не трогал. Следовательно, как полагали американцы, мы либо ничего не знали о тайнике, либо не смогли установить заложившего его агента. В этом случае прямая обязанность разведчиков — предупредить своего конфидента об отказе от использования этого места в будущем. Это, нужно отдать им должное, американцы сделали, хотя и недостаточно быстро.

—А почему американцы организовали проведение тайниковой операции в Москве, а не во Владивостоке, где жил Арваль?

— Во-первых, Виктор рассказал своим друзьям из американской разведки, что по роду своей службы имеет возможность время от времени бывать в Москве. Поэтому для него не было принципиальной разницы, где заложить тайник. А по большому счету, Арвалю было проще сделать это в Москве — большом городе, где его никто не знает.

Во-вторых. Во Владивостоке у американских разведчиков просто не было ни сил, ни средств, ни времени, чтобы подобрать место для тайника и провести операцию по его выемке. А в Москве активно работала посольская резидентура США, которая часто использовала этот способ бесконтактной связи со своими агентами.

Тем временем, вернувшись во Владивосток, Виктор жил интересами своей работы (его ожидало повышение по службе) и «сбором» новой «секретной» информации для своих американских кураторов. Новая должность обеспечивала ему «доступ» к более важной информации, которая обязательно заинтересовала бы американцев. «Собрав» основательный пакет документов, он стал готовиться к очередной тайниковой операции.

Пятого июня от него в Токио на адрес Shigcru Nakajima проследовало письмо с бытовым содержанием и тайнописью: «Должен быть в Москве 14—16 июля 1975 г. Положу новые материалы». Но меньше чем через месяц на имя «агента» пришло письмо из Москвы: «...Слыхал, что Вы собираетесь в Москву... к сожалению, меня здесь не будет... Пошлю Вам открытку из Японии. Антон». Почему письмо, а не открытка? И под наклеенной почтовой маркой ничего нет. И никакой тайнописи — только открытый текст. В чем смысл этого послания?

После некоторых раздумий контрразведчики правильно разгадали подтекст. Не изъяв заложенный в сентябре первый тайник, американцы предупредили своего агента о возможной опасности повторного использования обусловленного места у церкви на Таганке. Оберегая Виктора, они отказались от второй тайниковой операции. Ну а контрразведчики вместе с Арвалем стали ждать от Антона обещанную открытку из Японии.

А пока предстояло выяснить, кто и когда отправил Виктору московское письмо. Проведенная контрразведкой тщательная проверка показала, что послание было отправлено из Москвы в ночь с 27 на 28 июня одним из установленных разведчиков посольской резидентуры США. Теперь стало понятно, почему почтовое отправление пришло не из-за рубежа, а из Москвы, и почему в нем не было микроточки. Просто американцы торопились предупредить Виктора об отказе от тайниковой операции, и это требовалось сделать в чрезвычайно сжатые сроки, да еще с поправкой на неторопливую работу советской почты. Тут уж не до шпионских ухищрений.

Наконец, в последние дни сентября на домашний адрес Виктора пришла открытка из Кобэ с изображением милого пса с грустными глазами. Вот здесь-то и пригодилась крохотная линза размером с рисовое зерно. Изъяв и проявив микроточку (действительно «микро» — ее размер — менее одного квадратного миллиметра), «шпион» согласно инструкциям, наклеил ее сахарным сиропом на линзу и, поднеся как можно ближе к глазу, прочел текст. «... Мы рады, что письмо дошло и Вы сообразили не класть пакет на церковь... Ищем способ для безопасной связи, а также доставить сумму денег. Наши письма будут посылаться из азиатских портов... Посылайте письма в Японию с ответами на вопросы: что хотите доставить нам? Что положили на церковь в сентябре 1974 года? планы по отношению к службе и путешествиям?... Привет». (Сохранены стиль и орфография оригинала. —Авт.)

С помощью тайнописной копирки был подготовлен ответ, в котором агент высказал свои сомнения в продолжении сотрудничества, страх за собственную безопасность и обиды за потраченные впустую силы и время. Мол, старался, рисковал, а все это зря. И где теперь те пленки, что он оставил у церкви на Таганке? А вдруг они попали в КГБ и его уже разыскивают?..

Это письмо было отправлено на подставной адрес в Японию.

Ответ пришел только летом следующего года. Обработав и прочитав через «рисовое зерно» микроточку, заложенную по давно отработанной инструкции в первую и последнюю буквы слова «предприятия», Арваль и контрразведчики узнали, что американцы хотели бы продолжить сотрудничество, получить новую секретную информацию и в оплату всех издержек приготовили значительную сумму денег.

Дни шли за днями, но контрразведка не фиксировала со стороны прибывавших в город иностранцев никакого интереса к Виктору. Писем на его адрес также не поступало.

А жизнь тем временем шла своим чередом. Караваев был назначен на высокую руководящую должность и получил доступ к реальным секретным сведениям, которые ни в коем случае нельзя было передавать американцам, а готовить на их основе дезинформационные материалы —крайне рискованно. И каким бы заманчивым ни представлялось продолжение оперативной игры, сохранить секреты государства — является приоритетной задачей органов контрразведки.

Весной 1977 года Виктора включают в делегацию, отправляющуюся в Окленд (США), «укреплять взаимопонимание и добрососедские отношения между советскими и американскими трудящимися». Путешествие — сплошной восторг. Торжественные приемы, встречи, заверения в дружбе.

В ночь с 14 на 15 апреля в гостиничном номере, куда поселили Арваля, раздался телефонный звонок. Незнакомый голос спросил Виктора, назвал пароль и убедительно попросил встретиться для обстоятельной беседы. Получив в ответ категоричный отказ, сдобренный большим матерным загибом и собственными «обидами» (как того требовала отработанная линия поведения), абонент стал упрашивать хотя бы о двухминутной встрече прямо сейчас, ночью. Но агент был непреклонен. В резкой форме он ответил, что поделиться с «американскими друзьями» ему нечем, а попусту рисковать и терять время он не желает — не позволяет новая должность и высокий авторитет. На том разговор и закончился.

Больше подходов к Виктору американцы не делали никогда.

Вопросы эксперту:

— Евгений Алексеевич, как вы думаете, после такого разрыва американцы догадались, что Арнольд Валентинович Караваев сотрудничал с органами госбезопасности?

—Во всяком случае, они должны были тщательно изучить и эту возможность. Вместе с тем им предстояло проанализировать и причины отказа от сотрудничества своего агента.

—Но ведь они могли отомстить своему агенту. Как минимум, сообщить властям, что в пароходстве Владивостока на высокой должности работает предатель — агент американской разведки...

— Они не стали бы этого делать по многим причинам. Ведь американцы прекрасно понимали, что после этого органы госбезопасности должны «найти и арестовать» Виктора, и на основе полученных от него показаний устроить грандиозный пропагандистский скандал, обличающий «грязные методы вербовки спецслужбами США советских граждан».

С другой стороны, они все же не исключали возможности, что через какое-то время смогут вновь попытаться использовать Виктора в качестве своего секретного информатора.

Впрочем, для нас это уже не имело никакого значения. Эту оперативную игру, длившуюся пятнадцать лет, мы у американцев выиграли вчистую.

—А каковы же главные итоги оперативной игры?

— Судите сами. Выявлено более десятка американских разведчиков, специализирующихся на работе против нашей страны. Причем это были разведчики далеко не самого низкого уровня. А это значит, что теперь их оперативная деятельность будет нами отслеживаться и контролироваться на протяжении всей их жизни. Установлены формы и методы агентурно-оперативной работы американской разведки. Получены сведения об используемых ими приемах и способах, в том числе и с позиций третьих стран. Я уже не говорю о почтовых адресах, паролях, явках и куче других, необычайно ценных для контрразведки, материалов. Определив «почерк» американских разведчиков, нам было легче выявлять настоящую агентуру. И когда при аресте какого-либо нашего источника американцы сваливают на него все свои провалы, они явно лукавят. Полученные входе оперативной игры «Финансист» сведения, помогли нам напасть на след действительно серьезных американских шпионов. Ну и, наконец, 15 лет мы отвлекали силы и средства американской разведки на «негодный объект», продвигая через него выгодную нам политическую, военную и экономическую информацию.

— Говоря об американских шпионах, вы имеете в виду захват с поличным сотрудника военно-морской разведки США Эдмонда Поупа?

— Это лишь один, может быть, наиболее показательный пример. До середины 90-х годов Поуп был кадровым сотрудникам военнотехнической разведки ВМС США, занимался сбором секретных сведений по созданию оружия морского базирования и дослужился до капитана. Но, уйдя в отставку, он продолжил шпионскую деятельность, стал часто бывать в пашей стране, интересоваться технологиями скоростных подводных и надводных ракет.

В апреле 2000 года Поуп был задержан с поличным, когда передавал 30 тысяч долларов научному сотруднику МГТУ им. Баумана профессору Бабкину за информацию по новейшей скоростной подводной ракете «Шквал».

Мосгорсуд приговорил Эдмонда Поупа к 20 годам лишения свобода в колонии строгого режима за шпионаж. Но через несколько дней Владимир Путал, бывший в ту пору президентом страны, «руководствуясь принципами гуманности, учитывая состояние здоровья осужденного и его личное ходатайство, а также исходя из высокого уровня отношений между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки», помиловал Поупа.

Но это уже другая шпионская история...

Генерал советской разведки инструктирует разведчика-нелегала, выезжающего в длительную загранкомандировку:

—Ваша легенда работы в США состоит в следующем: вы богатый бизнесмен, у вас вилла на побережье и вы ведете шикарный образ жизни. Каждую неделю вы устраиваете роскошный ужин, куда приглашаете VIP-персон, заводите связи с высокопоставленными политиками, дипломатами, учеными, военными, получаете от них важную секретную информацию и направляете ее в Центр. Понятно?

— Так точно, товарищ генерал.

— А теперь идите в бухгалтерию и получите командировочные из расчета 20 тысяч долларов в неделю.

— Уже там был, товарищ генерал, — отрапортовал будущий нелегал. — Но в кассе сказали, что валюты нет и не будет до конца года...

— Ну что ж... — задумчиво произнес генерал, и в его по-человечьи умных глазах сверкнула новая мысль.—Тогда срочно меняем легенду. Итак, вы нищий, живете на помойке в Гарлеме, ночуете под мостом...

Однажды, где-то в середине шестидесятых годов прошлого века, в буфете штаб-квартиры Первого главного управления КГБ СССР на Лубянке к изрядной очереди за сосисками подошел высокий, худощавый и лысоватый мужчина пенсионного возраста с небольшими усиками, в очках и сеткой-авоськой в руках. С легким акцентом он спросил, кто будет крайним, и встал в хвосте, терпеливо ожидая, когда подойдет его черед делать покупки. Кое-кто из находившихся тут же старших офицеров разведки, не скрывая восхищения, украдкой шепнул своим молодым сослуживцам, указывая взглядом на посетителя буфета: «Смотри-смотри. Это Абель!»

А он, получив свой килограмм сосисок (тогда, в годы повального дефицита, даже в разведке в одни руки больше не давали), пожелал буфетчице всего доброго и ушел.

Вскоре, когда в 1968 году на киноэкраны СССР вышел один из лучших фильмов о нелегальной работе советских разведчиков «Мертвый сезон» с Донатасом Банионисом и Роланом Быковым в главных ролях, вся страна узнала имя, точнее — один из псевдонимов легендарного разведчика-нелегала — Рудольф Иванович Абель. Его небольшое выступление отсняли, изрядно загримировав разведчика (одна накладка на лысину чего стоила) и вмонтировали этот сюжет в начало фильма. И настоящее имя героя не стали озвучивать. В титрах так и остался псевдоним, который самому разведчику не очень нравился, но под которым он вошел во всемирную историю спецслужб как один из самых лучших нелегалов XX века.

11 июля 2003 года сотрудники Службы внешней разведки России отмечали вековой юбилей со дня рождения этого разведчика. Были цветы на его могиле на Донском кладбище Москвы, торжественная встреча ветеранов в Музее СВР и другие присущие юбилею мероприятия. А накануне в здании Пресс-бюро внешней разведки мы долго разговаривали с генерал-лейтенантом Вадимом Кирпиченко, который несколько лет возглавлял нелегальную разведку Первого главного управления КГБ СССР, знал Абеля и вел активную работу в архивах этого ведомства но поиску документов, связанных с деятельностью нелегала. В общем-то, говорил Вадим Алексеевич, а я лишь внимательно слушал, записывал, да иногда задавал интересующие меня вопросы.

Тогда, во время встречи, даже и в голову не могло прийти, что через два с половиной года не станет генерала Кирпиченко (он умер в начале декабря 2005 года), в марте 2007 года уйдет из жизни единственная дочь легендарного разведчика-нелегала Эвелина Вильямовна Фишер, и сегодня практически по пальцам одной руки можно сосчитать людей, которые бы лично знали Рудольфа Ивановича или работали вместе с ним. Разведчики-нелегалы супруги Вартанян, Блейк — они познакомились с Абелем уже в Москве, бывший руководитель (с 1979-го по август 1991-го) Управления «С» КГБ СССР (нелегальная разведка) Юрий Иванович Дроздов, приемная дочь разведчика, ну еще пара-тройка ветеранов СВР — вот, пожалуй, и все...

Наверное, о полковнике Абеле, а его настоящее имя Вильям Генрихович Фишер, написано гораздо больше, чем о других разведчиках-нелегалах. Но те новые и доселе не известные факты, о которых рассказал мне генерал Вадим Алексеевич Кирпиченко, без всякой натяжки можно назвать сенсационными. И это тем более интересно, что разведка крайне редко открывает свои тайны. Потом были встречи с другими людьми, работа с архивными документами и материалами, газетные и журнальные публикации. Постепенно вырисовывалась необыкновенно интересная история жизни разведчика-нелегала. Появлялись новые детали, о которых хотелось рассказать.

Конечно, тот долгий разговор с Вадимом Алексеевичем Кирпиченко не мог охватить все эпизоды жизни разведчика Абеля-Фишера. Вот и подумалось, а почему бы не написать о ставших известными мне фактах биографии полковника Абеля, а наиболее важные детали уточнить, проверить, подтвердить или, может быть, даже опровергнуть материалами того давнего интервью бывшего руководителя нелегальной разведки...

Генеалогическое древо рода Фишеров своими корнями уходит в германские земли. Но сам Вильям Генрихович родился в Англии (в те годы уже одну эту новость из биографии Абеля можно было считать сенсацией), хотя родиной считал Советский Союз.

Семейное предание хранило историю о том, как в незапамятные времена приехала в Россию семья Фишеров, выписанная из Германии князем Александром Куракиным.

Осели немцы в Ярославской губернии, а в конце XIX века один из потомков семьи — шестнадцатилетний Генрих Фишер приехал в Петербург. Работая токарем на заводе, включился в революционную деятельность, вступил в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», познакомился с Глебом Максимилиановичем Кржижановским и даже Владимиром Ильичом Ульяновым-Лениным. Через несколько лет за революционную деятельность его выслали в Саратов, где он по взаимному чувству и общим революционным идеалам женился на русской барышне — восемнадцатилетней Любови Васильевне. В 1901 году семью высылают из России, и она оседает в Ньюкасл-на-Тайне — индустриальном городе на северо-восточном побережье Великобритании. Там 11 июля 1903 года в семье рождается второй ребенок, которого назвали Вильямом.

В детстве Вилли был упрямым и молчаливым. Видимо, сказалось первое жизненное потрясение, которое в детстве переживается особенно остро, — гибель старшего брата. Мальчик утонул на глазах у Вилли, который не смог помочь ему выбраться на берег. Судя по всему, семейная трагедия оставила тяжелые воспоминания и не лучшим образом отразились на дальнейших взаимоотношениях родителей и сына. Мальчик замкнулся, ушел в себя. Второй стороной одиночества стало увлечение книгами. Он много читал, хорошо рисовал, играл на пианино, мандолине, гитаре, любил математику, физику, астрономию, историю.

В 15 лет после окончания школы он работает учеником чертежника на судоверфи, а через год успешно сдает вступительные экзамены в Лондонский университет. Однако долго учиться ему не пришлось. После бурных петроградских событий октября 1917 года родители решили вернуться в Россию и с 1920 года поселились в Москве.

Прекрасно зная русский, немецкий и английский, Вилли работает переводчиком в Исполкоме Коминтерна, затем поступает на индийский факультет Института востоковедения. В 1925 году, после окончания первого курса, его призывают в РККА — Рабоче-крестьянскую Красную армию, где он служит в Первом радиотелеграфном полку Московского военного округа. Здесь он увлекся радиоделом и получил специальность радиста, которая стала определяющей на всю оставшуюся жизнь. После армии он работает радиотехником в научно-испытательном институте ВВС РККА, женится на студентке Московской консерватории Елене Лебедевой, а вскоре его призывают на службу в Иностранный отдел ОГПУ.

—Почему своему ребенку родители дали такое странное—пи русское, пи немецкое — имя? — спрашиваю я у своего собеседника Вадима Кирпиченко.

— Поскольку он родился в Великобритании, то по обоюдному согласию отца и матери его назвали Вильямом в честь гениального английского драматурга Шекспира.

—Родители Вильяма Генриховича не были связаны с ВЧК или ОГПУ?

—Таких сведений в наших архивах не найдено, да и вряд ли такое могло быть. В те годы только происходило становление разведки. Просто его родители были революционерами и патриотами своей страны, поэтому и вернулись из эмиграции. И сына своего воспитывали в духе любви к России. Поэтому Вильям хоть и родился в Англии, своей родиной всегда считал Советский Союз.

—А в годы сталинских репрессий никто из них не пострадал, как многие старые большевики, к тому же этнические немцы?

— К счастью, жернова политического террора не задели семью Фишеров.

Около четырех лет Вильям Фишер проработал в Центральном аппарате разведки, занимался обеспечением радиосвязью зарубежных резидентур. В 1931 году ему предложили выехать в первую загранкомандировку. Конечная цель — Англия. Промежуточный этап — Скандинавский полуостров. Впрочем, не совсем так. Действительно первой была его поездка в Китай, состоявшаяся несколько месяцев назад. Но это был кратковременный выезд для ознакомления молодого разведчика с условиями совершенно незнакомой страны.

Безусловно, определяющую роль в выборе кандидата для работы в Соединенном Королевстве и Скандинавских странах сыграли его знание английского языка и профессия радиотехника. Первая задача — установить радиосвязь Центра с резидентурой в Скандинавии, а также подбор, вербовка и получение разведывательной информации политического и военно-технического характера. Фишер успешно справляется с заданием Центра, и в 1934 году семья возвращается в СССР, чтобы через несколько месяцев опять уехать за границу — в хорошо знакомую с детства Англию.

Легализация на островах проходит успешно, налаживаются контакты, отрабатываются способы связи, начинается активная оперативная работа. И вдруг из Великобритании Фишера неожиданно отзывают. Досрочно...

А случилось вот что.

В июле 1938 года из Барселоны непонятным образом и неизвестно куда исчез крупный советский разведчик, создатель красных разведрезидентур в Германии, Франции, Англии, Испании Александр Михайлович Орлов (Лейба Лазаревич Фельдбин), который в кадрах ОГПУ—НКВД проходил как Лев Никольский, за границей работал под псевдонимом Швед. Ходили слухи, что этому орденоносцу, майору госбезопасности (по нынешнему статусу — генерал-майор) псевдоним «Орлов» присвоил лично товарищ Сталин. Это Орлов подобрал основу будущей «кембриджской пятерки» — Кима Филби, Дональда Маклейна, Гая Бёрджесса, а будучи начальником аппарата НКВД в Испании во время франкистского мятежа и гражданской войны, организовал доставку в СССР испанского золота (более подробно читайте об этом в очерке «Разведчик на все времена». —Авт.) Четверть века руководство органов госбезопасности Советского Союза считало его изменником и предателем. Но те, кто хорошо знал ту эпоху и лично Александра Орлова, предпочитали называть его иначе — невозвращенцем. И на то были веские основания. Реабилитировали Орлова только в 1964 году.

Но в 1938 году на Лубянке об этом ничего не знали и спешно возвращали в СССР всех сотрудников европейских загранрезидентур, которых знал и мог выдать Орлов. В числе этих людей оказался и Вильям Фишер.

После возвращения из Англии он получает звание лейтенант госбезопасности, что соответствовало армейскому майору. Фишеры живут спокойной московской жизнью, если можно назвать спокойными вторую половину тридцатых годов. Но вдруг, без объяснения причин, в последний день 1938 года Вильяма Генриховича увольняют из разведки. Для него это страшный и неожиданный удар. Почему? За что? В связи с чем? Что будет дальше? Неужели вслед за увольнением последует арест? Но за что?

Он ищет новую работу, устраивается во Всесоюзную торговую палату, затем на авиационный завод, где и работает до начала войны.

— Вадим Алексеевич, я знаю, что сотрудники разведки, а уж нелегальной особенно, не любят рассказывать о каналах вывода своих людей за границу. И тем не менее, как выехал Абель в свою первую зарубежную командировку?

— Был придуман простой, но необычный для разведки план. Фишер должен был выехать из СССР... совершенно официально, под своим настоящим именем и с разрешения английского посольства. Легенда состояла в том, что он отбывал в Англию, но не как гражданин нашей страны, а как уроженец островов и подданный Ее Величества. По пути на родину он должен остановиться в одной из Скандинавских стран, чтобы подзаработать денег.

— А как же семья?

— В свою первую командировку он выехал вместе с женой, недавно закончившей Московскую консерваторию.

— Это был брак по оперативному расчету? Еще одно непременное условие конспиративной деятельности?

— Нет, со своей будущей женой он познакомился еще до работы в разведке. А вот свадьба состоялась в том же 1927 году, когда его призвали на службу.

—И чем они занимались в Скандинавии? Какова была легенда пребывания в этих странах?

— Он снял небольшой дом в столичном пригороде и устроил в нем кустарную радиомастерскую. Жена преподавала балет в частной школе. Здесь же у них родилась дочь Эвелина. Специальность радиотехника обеспечила нашему разведчику широкий круг общения, возможность поездок по Скандинавским странам, но самое главное — была надежным прикрытием для создания и функционирования пункта радиосвязи между резидентурой и московским Центром. Конечно, занимался он и подбором агентуры из числа местного населения, сбором разведывательной информации военно-политического характера, изучал местную эмиграцию первой волны из СССР.

— В связи с чем Фишеру пришлось покинуть Скандинавский полуостров?

—Он выполнил свою задачу—обустроил и наладил работу пункта связи и даже подал заявление в официальные инстанции для поступления на государственную службу. Но местные власти отказали ему в дальнейшем пребывании на территории государства и предложили выехать после окончания срока визы. Так после четырехлетнего пребывания за границей семья вернулась в Москву.

— Затем была Великобритания. А с каким заданием он был туда направлен?

—Да, это была Англия. Туда, опять же вместе с семьей, он выехал примерно через год. Но здесь сложилась нестандартная ситуация. Согласно легенде, семья должна прибыть в Англию из Скандинавии. Но был огромный риск провала этой легенды из-за... их шестилетней дочери Эвелины. Набравшись московских впечатлений, она по детской наивности могла разболтать, где жила семья до Англии. Поэтому для психолого-географической «акклиматизации» ребенка и смены ее детских впечатлений пришлось пару месяцев прожить в одной из стран Западной Европы и только потом пересечь Ла-Манш. Уже в феврале 1936 года разведчик установил прочную двустороннюю радиосвязь английской резидентуры с Москвой, однако, по соображениям безопасности, его отозвали на Родину.

— Это правда, что Вильям Генрихович побывал и в Китае?

— Да, это была кратковременная ознакомительная поездка, так сказать, для «обкатки» разведчика в условиях другой страны.

—Но почему после очевидных успехов его уволили со службы?

— Внятных объяснений этому нет, во всяком случае, в архивных документах мы не нашли никаких однозначных причин. Зная общую политическую и оперативную ситуацию, можно строить лишь некоторые предположения. Тогда заканчивались годы ежовщины и начиналось время Берии. Около 20-и тысяч сотрудников госбезопасности вообще были расстреляны. Так что Абелю с его немецкой фамилией и рождением в Англии еще повезло. С такой биографией его могли и в лагерную пыль стереть...

— Побег Орлова не был одной из причин отзыва?

— И это тоже...

Конечно, в годы войны с фашизмом руководство разведки не могло не вспомнить об офицере запаса, прекрасном радиоинженере, знатоке трех европейских языков, да еще и этническом немце, Вильяме Фишере, и в сентябре 1941 года его возвращают на службу в НКВД. Он работает в 4-м (разведывательно-диверсионном) управлении НКГБ у Павла Анатольевича Судоплатова и занимается обеспечением устойчивой радиосвязи наших партизанских групп, действующих в тылу врага и даже на территории оккупированных европейских государств.

Со слов дочери разведчика стало известно об активном участии Вильяма Фишера в проведении уникальной операции «Березино» и даже его заброске в немецкий тыл. Материалы этой уникальной операции были рассекречены не так давно. К сожалению, в архивах Службы внешней разведки не были найдены документы, подтверждающие участие в ней Фишера. Но незадолго до своей смерти Абель рассказал эту историю своей биографии Эвелине.

Летом 1944 года советским органам госбезопасности удалось завербовать попавшего в плен бывшего командира полка немецкого подполковника Герхарда Шерхорна. С его помощью, а также во взаимодействии с другим перевербованными немецкими офицерами и радистами, легендировались активные боевые действия крупной, до двух с половиной тысяч человек группировки немецких войск, а также прибившихся к ним русских предателей и бывших полицаев в тылу Красной армии на территории Белоруссии.

В этой радиоигре Фишер отвечал за один из важнейших участков — радиосвязь между вымышленной фашистской группировкой и Берлином. Он активно работал с немецкими радистами, контролировал их деятельность, получал и анализировал поступающую из Берлина шифрованную радиоинформацию. Ведение подобных радиоигр в течение многих месяцев было вершиной контрразведывательного искусства. Достаточно сказать, что каждый немецкий радист имел несколько условных приемов, которые он должен был использовать во время сеанса радиосвязи с Берлином, если попадал в плен и был вынужден работать «под контролем противника». Нужно было своевременно разгадать и выявить все эти хитроумные уловки и полностью исключить возможность хотя бы разового их применения. А ведь в игре участвовали не один и не два немецких радиста, и велась она не две-три недели, а десять месяцев. Немцы тщательно изучали всю поступающую от «своих окруженцев» информацию. С целью проверки и перепроверки сведений засылали агентов и радистов как непосредственно в расположение лагеря, так и для изучения всей обстановки вокруг отряда со стороны. О борьбе солдат вермахта в тылу врага докладывалось лично Гитлеру и Гиммлеру.

—Вадим Алексеевич, когда закончилась операция «Березино», и каковы ее результаты?

— Последняя шифровка из Берлина пришла 4 мая 1945 года. Кто-то из еще оставшихся в живых германских руководителей благодарил офицеров и солдат за службу, сообщал, что больше не сможет оказывать помощь, и предлагал действовать самостоятельно. «С тяжелым сердцем мы вынуждены прекратить оказание вам помощи. На основании создавшегося положения мы не можем также больше поддерживать с вами радиосвязь. Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, кому в такой тяжелый момент приходится разочароваться в своих надеждах», — таков был текст последней радиограммы.

Всего за время операции немцы совершили 39 самолето-вылетов в советский тыл, забросили несколько десятков тонн оружия, боеприпасов, медикаментов, обмундирования и продовольствия, 1 777 ООО рублей советских денег, а также 22 разведчика и радиста с 13 радиостанциями. Все они были арестованы, многие перевербованы или использовались «втемную» и продолжали участвовать в игре, действуя под нашу диктовку. Со стороны чекистов в операции «Березино» участвовали 25 пленных немецких офицеров. Оперативная игра велась настолько филигранно, что командование вермахта и даже знаменитый Отто Скорцени поверили в реальное существование крупной немецкой группировки в тылу Красной армии на территории Минской области Белоруссии. Гитлер лично присвоил Шерхорну звание полковника, а нескольких солдат и офицеров, в том числе и Фишера, представил к Железному кресту.

По рассказам участников той операции, фашистские награды раздавал Георгий Иванович Мордвинов — один из руководителей легендированного отряда. Впрочем, сделал он это весьма своеобразно. Построив большую группу солдат и офицеров в две шеренги, чекист с самым серьезным видом рассказал о полученных от Гитлера наградах и, пожимая руки бойцам первой шеренги, вручил каждому немецкий крест. Но этим дело не кончилось. Он тут же отдал общую команду «Кругом!» и приказал прикрепить кресты к... штанам солдат второй шеренги, — на то самое место, что ниже спины. Под общий хохот команда тут же была выполнена. Вероятно, что среди тех «награжденных» бойцов был и Вильям Фишер.

И еще о наградах — советских. Руководители операции — Павел Анатольевич Судоплатов и Наум Исаакович Эйтингон — были удостоены орденов Суворова II степени. Таких наград чекисты никогда не получали, поскольку ими отмечались командиры корпусов, дивизий и бригад за организацию и успешное проведение боевых действий по разгрому крупных вражеских соединений.

— Где была семья разведчика в годы войны?

— Жена и дочь эвакуировались в Куйбышев, а Вильям Генрихович жил в Москве, в коммунальной квартирке дома, что в Троицком переулке. День Победы встретили в столице уже все вместе. За годы Великой Отечественной войны разведчик был награжден орденом Красной Звезды и тремя медалями.

— Сам он забрасывался в немецкий тыл?

— Есть некоторые моменты, косвенно свидетельствующие о том, что Фишер переправлялся за линию фронта под видом немецкого офицера. К сожалению, документальных подтверждений — где и когда это происходило, какое он выполнял задание — в архивах пока не найдено. Но медаль «Партизан Отечественной войны» I степени давали лишь тем, кто принимал непосредственное участие в партизанских действиях в тылу врага. А Вильям Фишер в годы войны был награжден этой медалью.

После окончания Второй мировой войны военно-политические отношения между СССР и США резко обострились. Атомная бомбардировка японских городов Хиросимы и Нагасаки вселила в головы американских военных идеи вседозволенности и безнаказанности. Действительно, в тот период ни одна страна в мире не могла противопоставить Соединенным Штатам оружие, адекватное по своей разрушительной мощи атомной бомбе.

Впервые возможность атомных бомбардировок Советского Союза рассматривалась США еще в конце 1945 года. В документе «Стратегическая уязвимость России для ограниченной воздушной атаки» отмечалась возможность сбросить атомные бомбы на 20 густонаселенных и промышленно развитых городов СССР. Основные цели — Москва, Ленинград, Киев, Рига, Свердловск, Владивосток.

К 1948 году эти сумбурные планы стали приобретать характер глубоко продуманных военных разработок под кодовыми названиями «Чериотир» и «Флитвуд». В случае полномасштабной войны американское командование планировало уже в первый месяц боевых действий сбросить на 70 советских городов 133 атомные бомбы. Из 28 миллионов человек, населявших эти территории, пс менее 6,7 миллионов были обречены на страшную гибель в атомном смерче. Дезорганизацию, панику и развал с последующей капитуляцией СССР должны были обеспечить еще 200 атомных бомб, сброшенных в различные точки Советского Союза. Какая часть населения страны должна умереть от лучевой болезни в первые недели и месяцы после атомных бомбардировок —уже никто не считал. Готовясь к войне, американцы укрепляли и расширяли свою стратегическую авиацию, создавали вокруг СССР свои военные базы, совместно с союзными державами формировали военно-политические блоки. Одновременно велась массированная разведывательная деятельность против нашей страны. (Подробнее об американских планах атомных бомбардировок Советского Союза читайте в очерке «Атомный “Шторм” длиною в 32 года». —Авт.)

Перед советской разведкой встала задача не пропустить возможность подготовки к ядерному нападению на СССР со стороны США, выявлять планируемые американцами цели, добывать документацию по новым образцам ракетно-ядерного оружия. При этом наши нелегальные резидентуры в США рассматривались как наиболее стойкие разведывательные структуры не только в мирный период, но и на случай особых кризисных ситуаций и даже военных конфликтов.

В это время Вильям Фишер занимает должность заместителя начальника отдела Западных стран. Ему 43 года, и в этом, уже не молодом для сотрудника спецслужб возрасте, он подает руководству своего ведомства рапорт.

«Я, Фишер Вильям Генрихович, вполне осознавая важность для моей Родины—Союза ССР—нелегальной работы и отчетливо представляя себе все трудности и опасности этой работы, добровольно соглашаюсь стать в ряды нелегальных работников Министерства государственной безопасности СССР. ...Я обязуюсь строго соблюдать конспирацию, ни при каких обстоятельствах не раскрою врагам доверенных мне тайн и лучше приму смерть, чем предам интересы моей Родины».

Через два с половиной года, пройдя соответствующую подготовку, разведчик уезжает в США. Но чтобы легализоваться, он под именем литовского эмигранта Андрея Койтиса прибывает в Канаду и некоторое время живет в Монреале. У местных властей этот высокий худой литовец не вызвал никаких подозрений. К тому же канадцы с сочувствием относились к тем, кто перенес ужасы фашистской Германии и был вынужден спасаться от нацистов. И даже тот факт, что литовец Койтис попал в Германию по каналу репатриации, не вызвал никаких подозрений.

С 5 ноября 1948 года Вильям Генрихович начинает работу разведчика-нелегала в США. Через какое-то время в Нью-Йорке, на верхнем этаже дома из красного кирпича № 252, что на Фултон-стрит в Бруклине, поселился коренной житель этого города свободный художник и фотограф Эмиль Робер Голдфус, 1902 года рождения. А в документах Центра Вильям Фишер с тех пор проходит под псевдонимом Марк. Его жена и дочь на этот раз остались в Москве.

Работа в новой стране оказалась трудным испытанием. Аура всеобщей подозрительности и доносительства серьезно осложняла мероприятия но связи нелегала Марка с представителем Центра. В довершение ко всему у него закончились деньги, и он вынужден был влачить едва ли не нищенское существование. Дело дошло до того, что во время явки со своим связником из Москвы нелегал был вынужден попросить у него хотя бы несколько долларов, чтобы оплатить текущие расходы и купить что-нибудь поесть. Связник отдал ему всю имеющуюся наличность — что-то около ста долларов, и только во время следующей встречи передал нелегалу значительную сумму денег на оперативные и бытовые расходы.

Вскоре разведчик и сам научился зарабатывать деньги — чинил радиоаппаратуру, на заказ снимал, увеличивал и печатал фотографии. Небольшой доход давала и живопись. Уже через несколько лет на его банковском счете скопилась весьма приличная но тем временам сумма — 21 тысяча долларов, заработанных собственными руками.

— Вадим Алексеевич, чем Марк занимался в США, какие выполнял задания, с кем сотрудничал?

— В его задачу входили сбор информации по атомным объектам, подбор и вербовка лиц, способных получать информацию по этой проблеме, поиск и восстановление связи с агентурой военного периода. Агентами-связниками у него были легендарные разведчики—супруги Леонтина и Моррис Коэн, которые проработали с Марком до 1950 года. Позднее, когда над ними нависла угроза расшифровки, эту супружескую пару вывели из США в Москву по заранее подготовленному каналу. (Более подробно о работе супругов Коэн читайте в очерке «“Портлендское дело” бизнесмена Лонсдейла». —Авт.)

А Вильям Фишер продолжал работать, получая от своих источников и переправляя в Москву чрезвычайно важную информацию, в том числе и по американскому атомному проекту.

Наконец, 29 августа 1949 года в 7 часов утра на Семипалатинском полигоне состоялось испытание первой советской атомной бомбы — РДС-1. Она представляла собой авиационную атомную бомбу массой 4700 кг, диаметром 1500 мм и длиной 3300 мм. Так был положен конец американской атомной монополии. Лишь спустя пятьдесят три года после этого события главный конструктор РДС-1 академик Юлий Борисович Харитон признал, что первая советская атомная бомба была едва ли не точной копией американской. А если так, то становится очевидным, что материалы для создания этого оружия были представлены советской разведкой. И все же Берия до последней минуты боялся, что американцам удалось скрыть какой-нибудь важный технический секрет, который сорвет всю работу. Всего за 10 минут до испытательного взрыва он, явно нервничая, сказал Курчатову: «Да не получится у вас ни черта...»

Впрочем, нельзя умалять и успехов отечественной науки. Параллельно готовились еще четыре программы, значительная часть которых выполнялась по оригинальным разработкам советских ученых. Но их выполнение в силу объективных причин и новизны проекта откладывалась на более поздний срок. Лаврентий Берия, который лично курировал советский атомный проект и не только присутствовал на первом испытании в Семипалатинске, но и руководил им, не забыл о награждении основных участников создания РДС-1. С этим событием молва связывает необычную историю.

Когда Берию спросили о том, кому и какие награды давать за изобретение и успешное испытание первой советской атомной бомбы, он будто бы ответил: «Тех, кого нужно было расстрелять — дать Героя Соцтруда. Кого хотели осудить на двадцать пять лет — наградить орденом Ленина. Кто тянул на “пятнашку” — присвоить орден Красного Знамени. И так далее, по нисходящей...»

Конечно, это не более, чем легенда, исторический анекдот. Но, как говорят, в каждой сказке есть доля правды. В августе 1949 года, когда за работу по атомному проекту наградная волна докатилась до разведчиков, Вильям Фишер был удостоен ордена Красного Знамени. Значит, по логике всесильного Берии, когда-то разведчик вполне мог быть осужден на 15 лет... Вот только за что?

Однако с успешным испытанием в Семипалатинске работа по атомному проекту для разведчиков не закончилась. Ответной реакцией Пентагона на появление атомного оружия в СССР стали призывы к немедленному нанесению превентивного атомного удара по нашей стране. В США срочно разрабатывается план «Троян» по атомной бомбардировке 100 городов Советского Союза. Предполагалось сбросить на эти центры 300 атомных и десятки тысяч обычных бомб. Дата начала войны — 1 января 1953 года.

Нашей разведке предстояло выяснить эти планы, конкретные цели, время возможного удара, а также вероятность разработки американцами новых, еще более мощных видов вооружения. Ведь в 1952 году в США был произведен первый в мире термоядерный взрыв. Советский Союз подобное испытание осуществил только через год.

— Вадим Алексеевич, — я вновь обращаюсь к генералу Кирпиченко. — Художник-любитель — не слишком ли легковесная легенда прикрытия для Марка — разведчика-нелегала?

— Конечно, нет. Профессия свободного художника и фотографа позволяла ему легко передвигаться по стране, встречаться с огромным количеством самых разных людей. Он имел свою студию, где занимался увеличением репродукций с цветных диапозитивов. Позднее открыл ателье по производству цветных фотографий и занятий живописью. Это было очень удобно для подготовки микрофильмов с секретной информацией, хотя реального существенного финансового дохода такая оперативная «крыша» давала немного. Тем не менее он установил прекрасные взаимоотношения со всеми соседями и слыл добропорядочным американцем средней руки. Кстати, его студия в квартире № 505 недалеко от моста на Фултон-стрит находилась рядом с полицейским участком. А напротив—здание Бруклинского федерального суда. В этом была и своеобразная дерзость нашего разведчика, и, если хотите, тот самый оперативный кураж, без которого невозможна работа истинного профессионала.

— Входили ли в состав резидентуры Марка супруги Розенберг, казненные в США в 1953 году за ядерный шпионаж в пользу Советского Союза?

—Извините, такие вопросы разведка не комментирует. Могу лишь сказать, что сами Джулиус и Этель Розенберг категорически отвергали обвинения в связях с советской разведкой.

В конце 1952 года в помощь Марку под псевдонимом Вик был направлен кадровый сотрудник КГБ, радист нелегальной разведки, этнический финн, капитан, затем майор госбезопасности Рейно Хэйханен. В Нью-Йорк он приехал под именем Юджина Никола Маки—гражданина США, родившегося в Финляндии. Он плохо знал английский язык, водились за ним и другие грешки бытового плана. Его задача — помощь Марку в работе и, в частности, обеспечение двусторонней связи резидента с Москвой.

Поначалу все было неплохо, но через некоторое время Вик все чаще и чаще стал прикладываться к бутылке. Естественно, пагубное пристрастие не осталось тайной для Марка. Старая истина — разведка и пьянство несовместимы. Вик срывал встречи, забывал о своевременном проведении тайниковых операций, даже на явки с Марком иногда приходил пьяным. Уговоры и воспитательные беседы оказывали на Вика не очень большое влияние. Да и требования конспирации в условиях чужой враждебной страны не создавали условий для активных мер профилактического воздействия — в партком не вызовешь, строгий выговор не объявишь... Дело дошло до того, что Хэйханен растратил весьма приличную сумму — пять тысяч долларов, которые должен был передать одному из агентов советской разведки.

Куда более пагубные последствия имел и другой «прокол» Вика. В 1953 году он по пьянке потерял пятицентовую монету с выточенной внутри полостью для хранения секретных материалов. Все бы ничего, но тайник совершенно случайно нашел тринадцатилетний разносчик газет Джеймс Бозарт. Обрадованный пацан уже хотел было приобрести на эти пять центов какую-нибудь мелочь вроде жвачки, но вдруг... монета развалилась у него в руках и из нее выпал крошечный негатив микропленки. Добропорядочный американский мальчик тут же отнес ее в полицейский участок. Оттуда она попала в ФБР, где джимены (так в те годы американцы называли сотрудников Федерального бюро расследований) сначала онемели от неожиданности, а потом впали в тяжелый ступор. Ведь тайник, филигранно выточенный в монете, и его содержимое свидетельствовали о том, что в стране действует неизвестный шпион. И не дилетант, а супер-профессионал. И не одиночка-«крот», а, скорее всего, хорошо развитая и глубоко законспирированная агентурная сеть.

Суда по всему, Марк знал о потере тайника и был обязан исходить из худшего варианта—возможности его попадания в ФБР. Значит, работать следовало еще более осторожно и довести степень конспирации до наивысшей точки. Но как это сделать с помощником пьяницей? Да и сам разведчик-нелегал после семи лет беспрерывной работы в чужой стране был на грани физического и психическою истощения. В 1955 году Центр разрешил ему приехать в Москву на отдых и, может быть, уже не возвращаться в Америку. Марк вылетел в Западный Берлин, оттуда перебрался в Восточную зону, где встретился со своей женой. Вскоре они уже были в Москве. Конечно, Вильям Фишер доложил руководству о своем проблемном помощнике. Обсуждая вопрос о руководстве резидентурой, начальники нелегальной разведки пришли к выводу, что ее нельзя даже временно оставлять на Вика, передав ему адреса, пароли, явки. Значит, Марк должен вернуться в Америку.

Все хорошее заканчивается быстро, а приятный отдых—тем более. В конце 1955 года Марк снова появляется в Нью-Йорке, где продолжает нелегальную работу. Однако за те несколько месяцев, что его не было в США, работа резидентуры была практически парализована. Оставшийся «на хозяйстве» радист Вик продолжал пьянствовать, едва ли не полностью забросив свою работу.

В начале нового, 1956 года, Марк шлет в Центр недвусмысленную просьбу о замене связника. Центр решает откомандировать Хэйханена в Москву. Весной 1957 года его отзывают из Нью-Йорка в Советский Союз, чтобы отдохнуть после четырех лет «напряженной» работы. Он прилетает в Париж — транзитную точку канала вывода и... исчезает.

— Вадим Алексеевич, говорить о провалах всегда неприятно. И все же как произошло предательство Хэйханена, была ли в этом вина Марка — Вильяма Генриховича Фишера? Ведь предатель способен выдать не только разведчика, но и его резидентуру.

— Четыре года за границей, без семьи, друзей, в совершенно незнакомой, полной риска ситуации стали трудным испытанием для Вика. Он начал пить, завел себе подругу, ссоры с которой не давали покоя соседям. Однажды американцы даже вызвали полицию, чтобы утихомирить разбушевавшихся любовников. Потом были растраты в личных целях денег, которые выделялись на оперативные нужды, самоустранение от выполнения своих обязанностей. Все это привело к тому, что радиста отозвали из США, а нашему резиденту-нелегалу во время очередного сеанса радиосвязи 20 апреля дали команду прекратить контакты с Хэйханеном, сменить документы и место жительства. Так что никакой вины со стороны Марка не было. Инициируя замену связника, он поступил так, как и должен был поступить на его месте любой разведчик, тем более нелегал. И какой-либо информации в отношении резидентуры Хэйханен практически не имел. По жестким требованиям конспирации он располагал лишь теми минимальными сведениями, которые ему были необходимы для работы. Не то что подлинных установочных данных Фишера, его адреса в Нью-Йорке, находящейся на связи у резидента агентуры, радист-финн не знал даже имени, под которым наш нелегал жил в США. Лишь однажды Фишер встретился с Хэйханеном недалеко от своей студии, что и позволило предателю приблизительно выяснить район проживания нашего разведчика.

— Какова анатомия этого предательства?

— В конце апреля 1957 года Вика вызвали в Париж, чтобы провести с ним встречу и обсудить вариант конспиративного вывода в Москву. На теплоходе «Либерти» он прибыл во Францию, добрался до Парижа, где и встретился с представителем Центра, которому заявил, что все нормально, никаких сложностей в работе нет и оперативная обстановка не вызывает никаких опасений.

О том, что все тревоги и волнения позади, Центр радировал Марку 6 мая.

Однако на следующую явку с представителем московского Центра финн не явился. Не пришел он и на контрольную встречу в течение следующих 48 часов. Его розыски во французской столице оказались безрезультатны. Как выяснилось позднее, не желая возвращаться в Советский Союз, он пьянствовал и пытался замести следы, а через десять дней обратился в посольство США во Франции с надеждой, что его предательство будет хорошо оплачено, ему простят нелегальную работу против США, доставят в Нью-Йорк или Вашингтон и разрешат легально остаться в Америке на постоянное жительство.

Действительно, уже 11 мая 1957 года на военном самолете его доставили через океан в США. Во время допроса в ФБР он снова рассказал все, что знал. Так, мол, и так... Здесь, на восточном побережье, действует советский резидент в звании полковника. Проживает в Нью-Йорке, ориентировочно где-то в районе Фултон-стрит, под легендой свободного художника и фотографа.

— Но ведь по таким сведениям довольно трудно отыскать человека в огромном, многомиллионном городе? Ведь в те годы еще не было компьютерной системы учета граждан США.

— Для контрразведки — это дело техники и времени. Тем более, что предатель смог дать довольно точный словесный портрет своего руководителя. Шеф Федерального бюро расследований Эдгар Гувер поставил на ноги едва ли не всех своих подчиненных и осведомительскую сеть в Нью-Йорке. Опрашивая жителей района, агенты довольно быстро вышли на адрес: Фултон-стрит, дом № 252, пятый этаж, студия Эмиля Р. Голдфуса. Но там никого не оказалось. Агенты ФБР провели в студии негласный обыск и обнаружили некоторые улики, свидетельствующие о проведении хозяином квартиры разведывательной деятельности. Но джимены не смогли узнать главное — какие материалы, в каком количестве, а главное — о чем, отправлялись в Москву, кто их поставлял и насколько широки были возможности разведчика-нелегала по получению секретной информации. Тогда за домом установили скрытый контроль. Кругло суточный конспиративный наблюдательный пункт был расположен в номере на двенадцатом этаже гостиницы, которая находилась почти напротив студии. Одновременно человека но имени Эмиль Голдфус продолжали разыскивать по всей Америке.

— Где же в это время находился наш разведчик?

— К тому времени под псевдонимом Мартина Коллинза он уже больше двух недель жил в отеле города Дейтон-Бич, штат Флорида. Заплатив хозяину нью-йоркского дома 70 долларов за аренду своей студии на два месяца вперед, нелегал сменил документы и под новыми установочными данными уехал во Флориду.

Оценивая угрозу, нависшую над резидентом, в руководстве нелегальной разведки решили вывести Фишера из США в случае реальной опасности провала по заранее отработанному каналу через Мексику. К сожалению, Марку удалось принять только одну радиограмму из Центра с информацией о планируемой с ним встрече в Париже и дальнейшей переброске в Москву. Но оставалось еще одно тревожащее нашего нелегала обстоятельство. В тайниках его студии были спрятаны материалы, по которым американская контрразведка могла бы догадаться о реальном характере работы, которую вел художник, найти шифрблокноты, выяснить способы тайной связи. Остался в студии и необходимый для работы специальный радиоприемник повышенной мощности и приспособлением, нейтрализующим искусственные американские радиопомехи. Без такой техники было весьма затруднительно осуществлять постоянную и качественную связь с Центром. И Марк решил рискнуть—вернуться в Нью-Йорк. Но просто так зайти в свою квартиру было верхом глупости и безрассудства. Поэтому он выбирает следующий вариант действий.

11 мая 1957 года под именем Мартина Коллинза разведчик поселился в гостинице «Латам», расположенной по адресу 4, Ист, 28, Манхэттен. Здесь, по понедельникам и пятницам, за плотно закрытыми шторами и запертой на замок дверью, он пытался принимать радиограммы из Москвы. Но расположенный в километре от отеля мощный телевизионный передатчик создавал серьезные помехи.

Главной задачей оставалось скрытное проникновение в студию. Прогуливаясь недалеко от своего прежнего места жительства или отдыхая на скамье в парке напротив, он мог незаметно для окружающих наблюдать за своим домом-студией. Четырехнедельный контроль не выявил подозрительных обстоятельств, и поздно вечером 12 июня он тайком пробрался в свою квартиру.

— Но ведь это был явный риск?!

— Конечно, и Центр предупреждал его об этом. О своем решении посетить студию Марк известил Москву. В ответ была послана радиограмма, запрещающая ему такие опасные действия. К сожалению, из-за помех в эфире он не получил эту радиограмму. К тому же в борьбе мотивов чувство ответственности за судьбу своих агентов победило опасения за свое личное благополучие. Ведь обнаружив дополнительные улики, свидетельствующие о деятельности глубоко законспирированной агентурной сети, контрразведка США перевернула бы всю страну в поисках этих людей. А нелегал-разведчик не мог поставить под возможный удар сотрудников своей нелегальной резидентуры. Конечно, агентов можно было негласно вывести из США, но это означало потерять годами наработанные каналы доступа к важнейшей секретной информации. И неизвестно, сколько уйдет времени, прежде чем будет создана новая, эквивалентная по эффективности утраченной, нелегальная агентурно-разведывательная сеть.

Не встретив в студии никакой засады, а именно этого Марк опасался больше всего, он благополучно забрал радиоприемник и вернулся в гостиницу. Успех обрадовал, обнадежил и окрылил разведчика. Судя но всему, сотрудники ФБР даже не заметили его визига. За несколько дней наблюдения у них, возможно, притупилась бдительность и внимательность. В общем, прохлопали. Такое тоже бывает даже с лучшими спецслужбами мира.

Вечером 13 июня Марк вновь пришел в свое ателье, где в тайнике под лестницей были спрятаны адреса для связи с Центром, шифрованные записи, шифрблокноты и другие секретные документы. На ощупь он достал все материалы, но в темноте случайно уронил миниатюрный контейнер с микропленками писем от жены и дочери. Пошарив руками, он не смог его отыскать, и был вынужден всего на пару минут зажечь свет. Его-то и заметили агенты ФБР, следившие за домом из окна гостиничного номера. Кстати, надо сказать, что американцы проявили выдержку, не арестовав его тут же. Установив за ним наружное наблюдение, они «довели» его до отеля «Латам» и попутно сфотографировали нашего разведчика. Уже через несколько часов предатель Хэйханен опознал на предъявленной ему фотографии своего бывшего руководителя. Негласно выяснить имя и фамилию подозреваемого в шпионаже человека, а также номер его проживания в гостинице не составило для агентов ФБР никакого труда. Выяснилось, что с 11 мая 1957 года некто но имени Мартин Коллинз снимал в отеле «Латам» маленький (три на четыре метра) однокомнатный номер № 839 на восьмом этаже и каждую субботу регулярно платил по 29 долларов за неделю вперед. Хозяева были довольны своим постояльцем. Он никому не докучал своими просьбами, вел себя тихо и спокойно...

Еще через несколько дней — 20 июня — Марк, захватив с собой небольшой портфель, вышел в город. Попетляв некоторое время по улицам и, не выявив за собой слежки, он направился в Ван-Корфланд парк. Здесь, в безлюдном месте у каменной гряды, он изъял тайник — пакет, спрятанный под большим камнем. Положив пакет в портфель, он не торопясь вышел из парка и еще часа два гулял по городу, пытаясь выявить возможный «хвост».

Вернувшись в отель, Марк достал из тайника его содержимое, ознакомился с наиболее важной информацией и уничтожил некоторые предметы и документы. Та же участь постигла практически весь «шпионский набор», доставленный накануне из студии. Для себя он оставил тот минимум предметов, без которых не мог обойтись в своей оперативной работе—два подставных почтовых адреса в Москве для связи, условия встречи в Мехико на случай вынужденного отъезда, шифрблокнот, деньги — шесть тысяч долларов, карандаш, внутри которого хранились микропленки с письмами от жены и дочери. Оставил и неприметную с виду деревяшку, внутри которой находился запасной шифрблокнот.

Покончив с этим, Марк провел сеанс радиосвязи. Но из-за усталости, небывалого напряжения последних недель и летней духоты большого города он не стал полностью расшифровывать радиотелеграмму, отложив эту кропотливую работу на утро. Его сморил сон, и в три часа ночи он разделся догола и лег в постель. А на следующий день, 21 июня, в семь утра со словами: «Полковник, мы знаем, кто вы такой и чем занимаетесь» — к нему ворвались трое сотрудников ФБР. Рассчитывая, видимо, на неожиданность, они весьма напористо и агрессивно предлагали ему тут же сознаться в проведении разведывательной работы и пойти на сотрудничество со спецслужбами США. Ответом был категорический отказ.

—А как же радиошифровка из Москвы, шифрблокноты? Ведь все это находилось тут же, в маленьком гостиничном номере, и явно свидетельствовало о причастности Марка к разведывательной работе...

— Конечно, некоторые предметы и материалы попали в руки к американцам. Однако даже в этой критической ситуации Вильям Генрихович, благодаря своему хладнокровию, выдержке и находчивости, смог сделать главное — уничтожить радиограмму и шифрблокноты.

— Но как это можно сделать на виду у нескольких агентов ФБР, которые не спускали с него глаз?

—Судя по всему, американская контрразведка была сориентирована на относительно «мягкий» вариант ареста, предполагавший перевербовку и дальнейшее сотрудничество с нашим разведчиком в интересах США. Это позволило Абелю в процессе беседы, которая продолжалась достаточно долго, как бы машинально взять со стола несколько листов бумаги, среди которых была запись радиограммы, и... на глазах у сотрудников ФБР вытереть ими палитру и кисточки, запачканные масляной краской, а затем спустить ее в унитаз. То же самое он сделал и с шифр-блокнотом, который лежал в заднем кармане его брюк.

Естественно, опытный разведчик, Вильям Фишер сразу понял, что его предал Хэйханен, и, значит, у американцев могут быть кое-какие сведения о его разведывательной работе. Но игру в «несознанку» нужно было вести до конца. Поэтому он решил отвергать все предъявленные ему обвинения, утверждая, что арест и обвинение в шпионаже против США — это просто какое-то недоразумение.

Не добившись от него согласия на сотрудничество, агенты ФБР, согласно американским законам, передали нашего разведчика представителям службы иммиграции и натурализации. Предъявив ордер на арест, который был подписан начальником нью-йоркского отдела этой службы, чиновники стали проводить обыск.

Уже в день ареста Марка отвезли в аэропорт, а оттуда самолетом доставили в город Макаллен, штат Техас, затем довезли до лагеря перебежчиков, где поместили в одиночную камеру номер пять. Кровать, стол, стул, унитаз, зарешеченное окно и... невыносимая жара.

Но странному стечению обстоятельств допросы начались 22 июня — не самый лучший день в истории СССР и каждого советского человека, тем более — участника Великой Отечественной войны. Двое сотрудников службы иммиграции и натурализации явно действовали под диктовку ФБР. Ясно было одно: перед ними — советский разведчик-нелегал. Но следователи пытались понять, кого, собственно говоря, они арестовали, выяснить не только легендированные но и настоящие установочные данные разведчика, узнать, как он попал в США и чем конкретно занимался, источник получения фальшивых документов на имя Коллинза и Голдфуса и многое-многое другое.

Но Макс отказывался давать какие-либо сведения о себе. «По уголовно-процессуальному кодексу США обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность. Поэтому я не буду давать показания и отвечать на вопросы», — заявил он представителям власти.

Главная задача, которую должен был решить Вильям Генрихович, состояла в том, как оповестить Центр о своем аресте и дать понять сослуживцам, что он никого не выдал и не работает на американцев. И сделать это нужно было как можно скорее. Решение пришло неожиданно, Он назвался Рудольфом Ивановичем Абелем—именем, которое стало для него последним псевдонимом уже до конца жизни.

Примерно через неделю после этого «признания» состоялись слушания по делу о нарушении Абелем правил въезда и проживания в США. Они длились недолго. После двух часов судебного заседания его признали виновным и вынесли решение о высылке из страны. Формально буква закона была соблюдена, и на этом служба иммиграции и натурализации посчитала свою функцию выполненной. За дело вновь принялись сотрудники ФБР.

Абеля продолжали пугать смертельным приговором и склонять к сотрудничеству с ФБР и ЦРУ. Особый интерес контрразведчики проявляли к его источникам оперативной информации. Кто они, где живут и работают, какими сведениями располагают и какую информацию успели передать в Москву?

Абель неизменно отвечал отказом. «И вы, и я профессионалы... Так зачем задавать липшие вопросы?..»—такова была его тактика. За стойкость и выдержку, гибкий и аналитический ум, разносторонние дарования и глубокие знания даже сотрудники американских спецслужб прониклись к нему уважением. Во время одного из допросов Абеля подвергли тестированию, чтобы проверить уровень его интеллекта. Результат привел в замешательство американских экспертов. «Коэффициент интеллекта близок к гениальности», — такова оценка специалистов, проводивших тестирование. И в объективности этих психологов сомневаться не приходится,—ведь к своему испытуемому они не питали особой симпатии. Скорее наоборот. Ведь перед ними был разведчик, более девяти лет нелегально работавший на враждебную державу.

Ничего не добившись от подследственного, в начале августа Марку предъявили выданный на основании постановления Большого жюри, заседавшего в Нью-Йорке, ордер на арест и перевели в тюрьму Эдинбурга. С этого момента арестованный попадал под юрисдикцию судебных властей, и сотрудники ФБР уже не могли вмешиваться в его дело. Было решено, что судебные слушания состоятся в Нью-Йорке. Разведчик против этого не возражал, и его доставили в местную тюрьму. Уже в аэропорту Нью-Йорка Абеля и сопровождавших его охранников окружила толпа репортеров. Но ни на один из своих вопросов журналисты не получили ответа. Тем не менее на следующий день едва ли не все газеты США поместили фотографию «русского шпиона» и пространные комментарии о его тайной деятельности в ущерб национальным интересам страша. Еще бы! Ведь нужно же было создать общественное мнение против коммунистической шпионской угрозы и тем самым вынудить суд принять максимально жесткое решение.

Вскоре состоялось первое судебное заседание, на котором решались процедурные вопросы. Абелю отказали в возможности освобождения под залог (иного и быть не могло) и предоставили право в течение недели найти защитника.

Вскоре все юридические формальности были завершены и начались слушания по делу № 45094 «США против Абеля». В результате подсудимого приговорили к 30 годам тюремного заключения. На момент вынесения приговора ему было 54 года, так что на свободу он мог выйти в возрасте 84-х лет, что в условиях американских тюрем и с учетом состояния здоровья разведчика было в принципе невозможно.

— Вадим Алексеевич, что было наиболее важным для арестованного разведчика-нелегала, только что пережившего провал?

— Прежде всего, он опасался, что с помощью радиста Хэйханена спецслужбы США могут начать оперативную игру от его имени с целью выявления членов нелегальной резидентуры, а также дезинформации Центра. Поэтому он должен был найти способ передать информацию о своем аресте и дать понять, что не пошел на оперативный контакт с американцами и не выдал никого из своей резидентуры.

— Как же это можно сделать в условиях тюрьмы, когда связи с внешним миром не только существенно ограничены, а их попросту нет? К тому же постоянные допросы, психологическое давление, попытки перевербовки и реальная угроза смерти на электрическом стуле?

— Вильям Генрихович избрал единственно возможную в сложившейся ситуации тактику и стратегию. Он категорически отказывался от обвинений в разведывательной деятельности. Хотя у американцев было несколько вещественных доказательств, полученных в ходе ареста, плюс показания предателя Вика. Но они не знали даже настоящего имени Фишера и могли лишь догадываться о той колоссальной разведывательной деятельности, которую он вел на территории США в пользу СССР. Поэтому Марк придумал и довел до следователей легенду о том, что он действительно выходец из России и в числе перемещенных лиц сразу после войны попал в Германию. Там в разрушенном бомбами доме богатого бюргера он нашел деньги—50 тысяч долларов—купил себе фальшивый паспорт на имя Каютиса и по этому документу в 1948 году через Канаду въехал в США. Ну а «настоящее» его имя — Рудольф Иванович Абель. Это «признание» он сделал 25 июня и просил разрешения направить письмо в советское посольство.

— Почему Вильям Генрихович Фишер выбрал именно это имя?

— Это был его приятель по работе в разведке еще в довоенные годы и в годы войны. Он знал, что имя этого разведчика известно в Центре. Присвоив его, Фишер рассчитывал таким опосредованным образом дать понять своему московскому руководству, что не выдал сотрудникам ФБР никого и ничего — даже своего подлинного имени, а самое главное — не пошел на сотрудничество с ФБР и ЦРУ.

— Извините, но я не могу понять, каков реальный механизм выполнения этой задумки Фишера?

— Все очень просто. О том, что с Марком что-то произошло, мы поняли практически сразу, — ведь от него перестала поступать информация. Затем пришло письмо в посольство СССР в Вашингтоне «от советского гражданина Р. Абеля», которое ему позволили написать и отправить только 10 июля. А когда в американской прессе появились публикации об «аресте русского шпиона Рудольфа Абеля», мы убедились, что речь идет именно о Марке, поскольку настоящий Абель умер в Москве за два года до этих событий. Эта же логика подсказала нам, что Вильям Генрихович не пошел на сотрудничество со спецслужбами — ни с ЦРУ, ни с ФБР. Более того, мы поняли перспективный замысел Марка и в дальнейшем использовали эти сведения в работе по его освобождению из американской тюрьмы.

— Расскажите подробнее, кто такой настоящий Абель, чьи установочные данные присвоил себе в качестве псевдонима наш разведчик?

— Настоящий, как вы говорите, Рудольф Иванович Абель по национальности латыш. Он родился в Риге и был на три года старше Вильяма Генриховича Фишера. Абель—участник Гражданской войны, отличился в боях с белогвардейцами. Во второй половине двадцатых годов его призвали в органы госбезопасности молодой Советской Республики, где он служил в иностранном отделе (разведка) ОГПУ. Как и Фишер, он увлекался радиоделом и с 1927 по 1929 год работал радистом в Китае. Возможно, что именно здесь состоялась первая встреча Абеля с Фишером, который в это время был направлен в Китай в краткосрочную командировку. Затем до середины тридцатых годов Абель работал в Маньчжурии под легендой русского эмигранта первой волны. После возвращения на родину его уволили из органов госбезопасности, однако в декабре 1941 года, как и Фишера, вновь вернули в разведку как опытного радиста. Вместе с Фишером он работал в 4-м (разведывательно-диверсионном) управлении НКГБ у Павла Анатольевича Судоплатова. Занимался подготовкой наших радистов, которые в составе разведывательно-диверсионных групп направлялись за линию фронта на оккупированную территорию. Во время войны Абель и Фишер часто встречались. После окончания Великой Отечественной войны настоящий Абель в звании подполковника был уволен в запас и умер в Москве в возрасте 55 лет.

— В чем перспективный замысел выбора именно такой легенды? И как Марк понял, что в Центре правильно интерпретировали его действия?

— Наш разведчик был прекрасным аналитиком-интеллектуалом и просчитал не только свои действия на сто ходов вперед, но и ответную реакцию как Москвы, так и Вашингтона. Такая легенда позволяла официально обратиться за защитой в посольство Советского Союза или Германской Демократической Республики, поскольку благодаря такому вымыслу арестант мог претендовать на советское или восточногерманское гражданство. Как и следовало ожидать, американцы направили письмо Абеля и запрос в посольство СССР, а оттуда информация попала в Москву и на Лубянку.

— И каким же был официальный ответ?

— Таким, каким и ожидал его наш разведчик: «Рудольф Абель посольству не известен и в числе советских граждан не числится». Таков уж закон жанра. Но для Абеля это была победа. Он понял, что его сигнал все-таки дошел до московского Центра и правильно интерпретирован руководством разведки.

У арестованного советского разведчика не было возможности выбирать себе адвоката. К тому же па волне всеобщей антисоветской истерии, поднятой американской прессой, среди юристов было не много желающих защищать «коварного русского шпиона» на публичном процессе. Да и общественность страны, разогретая шпиономанией, жаждала крови и была настроена не на правовое, а на политическое решение суда. Поэтому смертный приговор ни у кого не вызывал сомнений.

Ассоциация адвокатов, которая определяла кандидатуру защитника, остановила свой выбор на совладельце адвокатской конторы, американском юристе ирландского происхождения командере (соответствует воинскому званию капитана 3-го ранга) морской разведки Джеймсе Доноване. Он был не только хорошим служителем Фемиды, но и разведчиком с большим стажем и опытом. В годы Второй мировой войны Донован работал советником руководителя Управления стратегических служб—американской разведки—предшественницы ЦРУ. А на Нюрнбергском процессе, где судили главных нацистских преступников, он был помощником Роберта Джексона — главного обвинителя со стороны США. Донован согласился защищать Абеля за 10 тысяч долларов — не самый маленький адвокатский гонорар в то время.

21 августа 1957 года (день в день ровно через два месяца после ареста разведчика) состоялось знакомство адвоката со своим подзащитным. Эта первая встреча произошла в арестантской комнате Бруклинского суда, который размещался в здании почтамта. «Он показался мне похожим на школьного учителя», — вспоминал позднее адвокат об этой встрече.

Вскоре Донован познакомил Абеля с двумя своими помощниками — молодыми юристами Арнольдом Фрейменом и Томасом Дебевойсом. Все вместе они ознакомились с обвинительным заключением, которое на двенадцати листах составили и подписали прокурор Бруклина и Лонг-Айленда Мур и помощник генпрокурора США Томпкинс. Согласно этому документу, Абеля обвиняли:

1. В заговоре с целью передачи Советскому Союзу секретной информации по атомной и военной тематике.

2. В заговоре в целях сбора такой информации.

3. В заговоре в целях пребывания на территории США в качестве агента иностранной державы без регистрации в государственном департаменте.

По первому пункту обвинения Абелю грозила смертная казнь, по второму пункту — десять лет, и по третьему — пять лет тюрьмы. В отличие от советского законодательства, где самый большой срок наказания покрывал все менее существенные, американская Фемида суммировала все сроки.

Тактику защиты Донован решил построить на уязвимых местах обвинения и фактах процессуальных нарушений в ходе ареста Абеля и следствия но его делу. В частности, разведчика арестовали на основании ордера, выданного службой иммиграции и натурализации. Но он действителен лишь по делам о нарушении правил въезда и проживания иностранцев и не распространяется на лиц, обвиняемых по другим уголовным преступлениям. Не было и ордера на обыск и изъятие имущества, а значит, эти действия проводились незаконно. Следовательно, никакие вещественные доказательства, изъятые при обыске в студии на Фултон-стрит и в гостинице «Латам» в рамках оперативного расследования, не могут фигурировать в уголовном процессе.

Также с согласия Абеля было решено нанять квалифицированного детектива для наведения справок о нынешней жизни предателя Хэйханена. Получение компрометирующих материалов могло пригодиться в суде для дискредитации предателя в глазах публики и присяжных как главного свидетеля обвинения.

14 октября 1957 года в старинном здании федерального суда Восточного округа Нью-Йорка, построенном еще в 1889 году, начались слушания по делу Рудольфа Абеля. В качестве председательствующего вел процесс федеральный окружной судья Мортимер Байерс. Юридической общественности страны он был известен как ультраконсерватор, который в свое время предложил ставить на руку всем иностранцам, постоянно проживающим в США и не желающим принимать американское гражданство, специальное клеймо.

Суду предстояло опросить и выслушать показания 69 свидетелей, в том числе 32 сотрудников ФБР. Однако обвинение подсудимого строилось исключительно на показаниях Хэйханена и тех вещественных доказательствах, которые были обнаружены в номере гостиницы «Латам», где арестовали разведчика, и найдены в его студии на Фултон-стрит.

Подсудимый, прекрасно разбиравшийся в законах американской юстиции, где каждое сказанное им слово могло быть обращено против него, выбрал тактику молчания. Он спокойно сидел за столом позади защиты и за все дни процесса не произнес и десятка слов. Пожалуй, самой длинной стала его фраза, сказанная в шутливой форме, в ответ на неосторожность кого-то из судейских, случайно уронившего на Абеля достаточно тяжелый вещдок. «Не убивайте меня раньше времени», — иронично произнес Абель. Шутка была по достоинству оценена и прессой, и всеми присутствующими на судебных слушаниях. Все остальное время разведчик с отрешенным и безучастным видом постороннего человека сидел на скамье подсудимых, и порою, казалось, даже не слушал ни судью, ни обвинителя, ни свидетеля, ни защитника. Но это была лишь маска. Внешнее безразличие скрывало напряженную работу ума. Он четко анализировал показания свидетелей и доводы обвинения, сопоставлял факты, находя в них противоречия и нестыковки. После окончания разбирательства дела по существу и перед началом прений сторон он передал Доновану несколько страничек рукописного текста «Заметок по делу Р.И. Абеля» со своими замечаниями, сделанными по ходу первых десяти дней судебного процесса. А все присутствующие в зале суда отмстили, что Абель в основном... рисовал. Карандашные наброски судьи Байерса, предателя Хэйханена, обвинителя, присяжных, судебных исполнителей... Но чаще всего это было изображение пожилого мужчины, одиноко сидящего на лавочке в парке.

Лишь однажды железная воля и выдержка изменили разведчику. Это произошло во время публичного чтения восьми писем его жены и дочери, которые были скопированы с микропленок и оглашены в ходе судебного заседания. Во время ареста разведчик успел выбросить их в мусорный бак, но сыщики из ФБР, изучившие едва ли не каждую щель в номере гостиницы «Латам», где жил Марк, нашли микропленку, исследовали ее содержание и приобщили к материалам дела в качестве вещественного доказательства преступной деятельности.

Когда судебный исполнитель монотонным голосом читал строки из письма дочери Абеля Эвелины, лицо подсудимого от волнения слегка порозовело, скулы дрогнули, а из глаз невольно потекли слезы, которые он туг же смахнул рукой, стараясь, чтобы никто не заметил его мимолетной слабости. В этот момент казалось, будто весь зал вспомнил старинную английскую поговорку о том, что «истинные джентльмены не читают чужих писем», и был против того, чтобы озвучивать эту переписку, которая носила глубоко личный характер и практически не имела отношения к уголовному делу о шпионаже. Именно эта ситуация вызвала у всех присутствующих в зале не только сочувствие, но и невольное уважите к этому уже немолодому, но такому сильному и мужественному человеку. В нем увидели не «злого и коварного красного шпиона», а верного мужа и любящего отца, которому уже не суждено ни разу в жизни увидеть свою семью.

«Как личность, Рудольфа просто нельзя было не любить»,—вспоминал Джеймс Донован в своей книге «Незнакомцы на мосту», которую он написал и издал после освобождения советского разведчика.

Удивительное дело, но вопреки всем ожиданиям, общественное мнение отвернулось от главного свидетеля Рейно Хэйханена, благодаря которому, собственно, был пойман и оказался на скамье подсудимых советский разведчик-нелегал. По мнению адвоката Донована, Хэйханен стал «самым жалким из свидетелей, который когда-либо выступал в суде». Вздох разочарования прокатился по залу, когда Хэйханен впервые занял свое место. Это был тучный, багроволицый и потный человек с зачесанными назад крашеными черными волосами. Он никак не походил на идейного борца с коммунизмом. Ему пришлось ответить на 220 вопросов, но его показания на плохом английском вызывали лишь раздражение слушателей. Он говорил, будто носки жевал. Вскоре и вся публика убедилась в том, что за сбивчивыми, путаными и бестолковыми объяснениями главного свидетеля просматривалось лишь одно желание—спасти свою собственную шкуру. От наметанного таза журналистов не ускользнули признаки алкоголика со стажем, бабника, труса и отщепенца. Для пуританской Америки этого было вполне достаточно, чтобы кардинально изменить о нем свое мнение и не выказывать ничего, кроме брезгливого презрения. Его терпели просто потому, что он был нужен на процессе как основной инструмент обвинения. Но ни в показаниях Хэйханена, ни в материалах дела, ни даже в речах обвинителя не было главного—доказательств и конкретных фактов, свидетельствующих о том, что в ущерб национальной безопасности США Рудольф Абель добывал и переправлял за границу государственные секреты, разглашение которых могло представлять угрозу для этой страны. Самое большее, что могли подтвердить показания главного свидетеля, так это третий пункт обвинения—незаконный въезд и пребывание Абеля на территории США.

Продолжая борьбу за смягчение приговора, адвокат Донован обращался к судьям и присяжным: «Возможно, в ближайшем будущем американец такого же ранга будет арестован в Советском Союзе. В таком случае может быть произведен обмен заключенными в интересах США». Старый разведчик, опытный юрист и просто мудрый человек Джеймс Бритт Донован словно в воду глядел...

25 октября, через месяц и один день после начала судебных слушаний, судья Байерс обратился с пафосной речью к присяжным. Благоговейно выслушав напутствие, они удалились на совещание, которое длилось три с половиной часа. Вернувшись в зал, присяжные по всем трем пунктам обвинения вынесли свой вердикт. Виновен!

В ответ Донован выступил с предложением отклонить этот вердикт, как противоречащий доказательствам. Но его протест был отклонен, а дата вынесения приговора назначена на 15 ноября. В эти дни пресса всего мира только и делала прогнозы в отношении судьбы советского разведчика-нелегала. Впрочем, предсказания сводились к одному: Абеля ожидала «зеленая миля» и казнь на электрическом ступе.

В 10.30 утра 15 ноября 1957 года началось последнее заседание суда. Слово взял адвокат Донован. В своем выступлении он доказывал, что интересы США и законы правосудия требуют исключения смертной казни в качестве меры наказания для его подзащитного.

На вопрос судьи Байерса, желает ли подсудимый сказать что-либо в свое оправдание, Абель спокойно ответил: «Нет, ваша честь. Мне нечего сказать».

Затем состоялось вынесение приговора, которое заняло не более четверти часа. Рудольф Абель приговаривался к тридцати годам тюремного заключения и штрафу в три тысячи долларов.

«Когда после оглашения приговора я пришел к Абелю в камеру, которая располагалась тут же, в подвале суда, — вспоминал адвокат Донован, — он спокойно сидел в деревянном кресле и курил сигарету. Глядя на него, можно было подумать, что у этого человека нет никаких забот. Такое самообладание профессионала показалось мне в ту минуту просто сверхъестественным».

В отведенный процессуальным кодексом срок Абель обжаловал жестокий приговор. Апелляционный суд рассмотрел документы лишь 11 июля 1958 года и оставил в силе решение суда первой инстанции. По просьбе своего подзащитного Донован обратился с ходатайством о передаче материалов дела в Верховный суд. 28 марта 1960 года пятью голосами против четырех (весьма показательное соотношение) высшая судебная инстанция США вынесла отрицательное решение.

Но, пожалуй, самым жестоким наказанием для Рудольфа Ивановича Абеля стало лишение его права переписки с семьей—той единственной ниточки, которая связывала разведчика с домом и родиной. Донован подал прошение о смягчении этого условия, и после долгих проволочек был получен положительный ответ. Увы, ненадолго. Через семь месяцев — 28 июня 1959 года — из Министерства юстиции США пришел однозначно жесткий и категоричный запрет.

«Министерство приняло решение принципиального характера: лишить Абеля привилегии вести переписку с кем-либо, в том числе с лицами, выступающими в качестве его жены и дочери. Это решение основано на убеждении в том, что предоставление Абелю — осужденному советскому шпиону — права переписки с людьми из стран советского блока не будет соответствовать нашим национальным интересам».

Во время суда и ожидания решения по апелляции Абель находился в камере Нью-Йоркской окружной тюрьмы на Уэст-стрит. Распорядок здесь был строгий. Подъем — в 6.30, завтрак — в 7.00, обед — в 11.30, ужин — в 17.00, отбой — в 22.00. Плюс к этому пять проверок в день. После окончания суда к Абелю «подселили» весьма буйного сокамерника—уголовника со стажем Винсепта Скуиллапта—самого известного в городе вымогателя и короля рэкета. Чтобы хоть как-то нейтрализовать дикий нрав бандита, разведчик... стал обучать его французскому языку и, к удовольствию самого Скуиллапта, буйный ученик без всяких учебников достиг неплохих результатов. А чтобы скоротать свое время, Абель занялся разработкой проекта по более эффективному использованию тюремных помещений. Представленные им в Управление тюрем чертежи и пояснительная записка вызвали одобрение, и лишь из-за отсутствия финансовых средств проект не был реализован.

24 мая 1958 года Абель подал прошение о своем желании начать отбывать срок. Дело в том, что в США время, проведенное в следственной тюрьме, не засчитывается в срок отбытия наказания. Уже на следующий день оп был отправлен из Нью-Йорка в Джорджию, и 27 мая за ним захлопнулись двери федеральной исправительной тюрьмы в Атланте.

«Почтовый ящик ПМБ, Атланта, 15, Джорджия, государственное дело. Заключенному 1—16 Рудольфу И. Абелю»—таким стал его почтовый адрес на ближайшие три десятка лет.

— Вадим Алексеевич, опять же по законам жанра разведывательного противодействия периода «холодной войны» нашего разведчика должны были посадить на электрический стул. Око—за око, зуб — за зуб. Почему этого не произошло? — интересуюсь я у генерала Кирпиченко.

—Первоначально Абеля и предполагали осудил» на смертную казнь, но его адвокат предпринял активные процессуальные меры. Сработал и личный авторитет Донована, и его прошлая работа в разведке. Чтобы исключить высшую меру наказания для своего подзащитного, он даже встречался с руководителем ЦРУ Алленом Даллесом. Бюрократическая переписка и процедура принятия решения тянулась довольно долго. Окончательное решение было принято только весной 1960 года. Американское правосудие смилостивилось и, если можно так выразиться, «смягчило» приговор, вместо смертной казни осудив Абеля на тридцать лет тюрьмы. Но для пожилого человека в конечном итоге это все равно означало неминуемую гибель в тюремных застенках. Причин, объясняющих этот шаг американской юстиции, несколько. Прежде всего, американцы так и не смогли выяснить, какой именно разведывательной деятельностью занимался Абель. Ведь на суде не было доказано ни одного факта (!), свидетельствующего о получении и передаче другому государству секретных сведений в ущерб национальной безопасности и стратегическим интересам США. А как американцам этого хотелось! Они полагали, что рано или поздно тюремная жизнь сломит Абеля и в надежде на сокращение срока он расскажет все.

Нельзя умалить и роль в отмене смертной казни адвоката Донована. Не могу сказать, что бывший американский разведчик встал на сторону Абеля. Просто он проникся уважением к своему коллеге по ремеслу и честно выполнил обязанности адвоката. Он показал на суде, что Абель работал в интересах своего государства и не был предателем. Говорил защитник и о возможности обмена подсудимого на сотрудников разведки США, которые могли быть арестованы в Советском Союзе. Как бы там ни было, но определенное положительное влияние на общественное мнение оказали и зачитанные в суде письма жены и дочери разведчика. Ну и, конечно, сам Вильям Генрихович, спокойное поведение которого в ходе судебных слушаний контрастировало с действиями Хэйханена. Отвечая на вопросы, Вик потел, краснел, а в итого ушел с низко опущенной головой, оставив о себе, сам того не желая, впечатление предателя, развратника, пьяницы и негодяя.

— Почему американцы, в своей стране, где властвует закон, допустили так много ошибок процессуального характера во время ареста и следствия но делу Абеля?

— Уже в день ареста Рудольфа Ивановича перед Минюстом США стояла непростая задача: арестовать разведчика и предать суду как уголовного преступника или задержать как иностранца, незаконно въехавшего и проживающего в США. Судя по всему, они рассчитывали склонить Абеля к сотрудничеству, то есть к предательству, и огласка дела, тем более судебная перспектива, им была не нужна. Поэтому они и пошли на второй вариант, чем лишили себя законного юридического права использовать добытые в ходе ареста и обыска разведчика предметы в качестве доказательств, поскольку изъяли их с нарушением закона. Рассмотрением этой коллизии суд занимался три дня. В итоге судья Байерс все же отклонил ходатайство защиты. Тем самым он противопоставил закону политические интересы и, по существу, ушел от решения вопроса о процессуальных нарушениях при изъятии вещественных доказательств.

— Где, в каких тюрьмах и в каких условиях отбывал наказание Фишер, вернее — Абель?

— Сначала он сидел в Нью-Йоркской окружной тюрьме, затем в федеральной исправительной тюрьме города Атланта, недолго в камере техасской тюрьмы и других застенках. Практически всегда его помещали в блок для особо опасных преступников рядом с отъявленными негодяями. Условия были тяжелыми, среди заключенных — отпетые уголовники с огромным тюремным стажем, в том числе такие «уникальные» личности преступного мира, как главари итальянской мафии Фрэнк Костелло, Вито Дженовезе. Был среди уголовников и Робинсон — первый в истории США преступник, осужденный за киднеппинг. Он похитил дочку известного богача и требовал выкуп за ее возвращение. Преступника дважды осуждали на смертную казнь и оба раза меняли этот приговор на пожизненное заключение.

Нашего разведчика помещали и в одиночку, и в двухместную камеру, и в блок на восемь человек, но он всегда умел находить для себя интересное занятие и ладил с соседями. Попав в тюрьму Атланты, он работал уборщиком помещений, при тюремной администрации, выдавал бумагу, анкеты и другие стандартные бланки. После карантина работал художником в тюремной школе прикладного искусства. Помогали коротать время запятая математикой, живописью и шелкографией. Кстати, его рождественские открытки, исполненные в этой технике, неизменно пользовались спросом среди заключенных. Хотя у Абеля была язва желудка, он ни разу не пожаловался па плохое содержание, по иногда отказывался от пищи, когда продукты были совсем уж негодными. Так прошло более четырех лет.

Реальный шанс обмена Абеля появился после 1 мая 1960 года, когда в небе Свердловска наши ракетчики сбили американский самолет-разведчик У-2, а его пилот Фрэнсис Гарри Пауэрс был захвачен советскими спецслужбами. Вскоре в Москве состоялся открытый суд, который в США произвел эффект разорвавшейся бомбы. Рядовые американцы не могли поверить в то, что их страна, оплот демократии, так беззастенчиво и нагло проводит шпионские акции по сбору секретной информации в других государствах. Да еще и делает это с ведома президента!!! (Подробнее об этом—в очерке «Смерть его, как у Кощея Бессмертного, была на конце иглы». —Авт.)

Об уничтожении самолета-разведчика Абель узнал 7 мая из газеты, которую ему кто-то подбросил в камеру тюрьмы Люисберга, штат Пенсильвания. Уже вскоре узник почувствовал, что в его жизни наступают некоторые перемены к лучшему. После того как Фрэнсису Пауэрсу — летчику сбитого самолета — разрешили переписку с семьей, был спят запрет и на получение почтовой корреспонденции для нашего разведчика. И хоть письма шли около месяца, для Абеля каждая весть от жены и дочери была настоящим праздником.

«Милая Елена,—писал он жене,—наконец-то мне представилась первая возможность написать тебе и нашей дочери Лидии (так дома звали дочь Эвелину. — Авт.). Я искрение верю, что ты получишь это письмо и ответишь мне... Я сижу в тюрьме, осужден па 30 лет за шпионаж, пока нахожусь в федеральной тюрьме в городе Атланта, штат Джорджия... Пожалуйста, не переживай слишком о том, что произошло, подумай лучше о себе и надейся на скорую встречу... Передай от меня привет всем нашим друзьям. Еще раз прошу подумать о своем здоровье. Остаюсь с любовью к Вам Ваш муж и отец Рудольф».

Сложившаяся ситуация была использована и советской стороной. Вскоре на имя адвоката Донована пришло письмо от жены Рудольфа Ивановича, в котором опа интересовалось возможностью получить для своего мужа помилование или по крайней мере смягчение наказания. Благодаря своим личным связям и высокому авторитету Донован сумел показать  письмо министру юстиции Роберту Кеннеди—младшему брату недавно избранного президента США Джона Кеннеди. Официальный ответ был категоричен—шансов на снижение срока осуждения нет. Однако на неофициальном уровне переписка продолжалась, поскольку советская сторона тоже предпринимала конкретные шаги к решению проблемы.

Вскоре в переписку с адвокатом вступил и двоюродный брат Абеля — мелкий служащий из ГДР Юрген Дривс. Вот когда еще раз сработала легенда, придуманная Вильямом Генриховичем Фишером в отношении его репатриации в Германию. Через свои оперативные возможности ЦРУ осуществило негласную проверку и убедилось: все верно, Юрген Дривс действительно проживает в Германской Демократической Республике и является родственником Абеля. И лишь совсем недавно выяснилось, что никакого Дривса не было и в помине. Просто его роль великолепно сыграл будущий руководитель нелегальной разведки КГБ СССР генерал Юрий Дроздов.

— Парадокс в том, что с Абелем я виделся всего два раза, — рассказывает Юрий Иванович. — Первый раз — в Германии, во время его обмена на Пауэрса, второй — через несколько лет, когда в конце шестидесятых годов я ненадолго вернулся из Китая, где находился в длительной служебной командировке. Тогда мы случайно столкнулись в нашей столовой на Лубянке. Абель узнал меня, подошел поздороваться и сказал, что пора бы нам встретиться и познакомиться поближе. К сожалению, в тот же день я возвращался в Пекин. Больше мы не виделись. А жаль... Но чтобы достоверно сыграть роль родственника, мне пришлось заочно хорошо изучить Рудольфа Ивановича. В своих письмах, которые направлялись на его имя в Америку, я, как мог, пытался подбодрить его и сообщал, что родственники предпринимают определенные шаги к его освобождению. Конечно, американцы читали эти письма, но ничего подозрительного в них не находили. А нам нужно было морально поддержать Абеля и, что называется, между строк, информировать его о состоянии дел но обмену. Уверен, он правильно интерпретировал все мои письма...

Около года тянулась эта «семейная» переписка. Наконец в декабре 1961 года Абеля вызвали к начальнику тюрьмы. Он показал заключенному конверт, на котором значилось: «Вскрыть в присутствии Рудольфа И. Абеля». В нем был другой конверт с пометкой: «После прочтения уничтожить». Это было послание от адвоката Донована, который сообщал своему подзащитному, что выезжает в Берлин, чтобы на неофициальном уровне вести переговоры о возможном обмене Абеля. В связи с этим он просил его известить жену и объяснить ей цель приезда американского юриста в ГДР.

В тот же день Рудольф Иванович подготовил письмо, которое в течение трех суток было передано его жене.

Потянулись долгие недели ожидания. Наконец вечером 6 февраля 1962 года в камеру вошел надзиратель и скомандовал: «Абель, на выход, с вещами».

В комнате дежурного начальник тюрьмы объявил заключенному, что сейчас ему выдадут новый костюм и повезут в Нью-Йорк. Уже в два часа ночи заключенный был в самолете, а в пять утра его зарегистрировали в тюрьме Нью-Йорка. На следующий день Абеля усадили в машину и под охраной повезли на какой-то военный аэродром.

Сохранились кадры американской кинохроники, запечатлевшие Рудольфа Ивановича Абеля в момент его выхода из тюрьмы. В его руках—сумка и небольшой портрет в рамке с изображением 35-го президента США Джона Фицджеральда Кеннеди, который Марк написал в тюрьме Атланты. Существует легенда, что этот портрет долгое время висел на стене Овального кабинета президента США в Белом доме.

Уже темнело, когда заключенный и сопровождающие его лица (сказать точнее — охрана) сели в четырехмоторный самолет. Абелю никто не говорил, куда и зачем они летят, но он сам сориентировался по ночному звездному небу и понял: самолет взял курс на Европу. Летели долго. Где-то остановились на дозаправку. Наконец ближе к вечеру 9 февраля приземлились в Западном Берлине в аэропорту Темпелгоф. Последние часы в качестве заключенного Абель провел в подвале здания оккупационных войск США. Его заперли в клетку, где он и просидел всю ночь под охраной двух солдат.

И вот наступил долгожданный день. Утром 10 февраля 1962 года на мосту «Альтглинике-брюкке», соединявшем Западную и Восточную Германию, состоялся акт обмена. Для нашего разведчика это был действительно «Мост свободы»

Вот как об этом вспоминал сам полковник Абель.

«В машине со мной сидели мои “телохранители” и еще один человек, прилетевший из США.

— Вы не опасаетесь, полковник, что вас сошлют в Сибирь, — спросил он.

Я рассмеялся.

— Подумайте, еще не поздно, — продолжал он.

Я улыбнулся опять и отвернулся.

Дорога шла под уклон, впереди были видны вода и большой железный мост. Недалеко от шлагбаума машина остановилась. Приехали!

Еще несколько минут ожидания. Мы вышли из машины, и тут обнаружилось, что вместо двух больших сумок с моими вещами взяли только одну. Вторая, с письмами и судебными делами, осталась у американцев. Я запротестовал. Мне обещали их передать.

Неторопливыми шагами мы прошли шлагбаум и приблизились к середине моста. Там уже стояли несколько человек. Я узнал Уилкинсона (бывший начальник тюрьмы в Атланте) и Донована. С другой стороны тоже стояли несколько человек. Одного я узнал — старый товарищ по работе. (Среди встречающих был и «двоюродный брат» Абеля — Юрген Дривс, он же Юрий Дроздов. —Авт.) Между двумя охранниками стоял Пауэрс.

Представитель СССР громко произнес по-русски и по-английски:

— Обмен.

Уилкинсон вынул из портфеля какой-то документ, подписал его и передал мне. Быстро прочел — бумага свидетельствовала о моем освобождении и была подписана президентом Джоном Ф. Кеннеди! Я пожал руку Уилкинсону, попрощался с Донованом и пошел к своим товарищам. Сели в машины и спустя некоторое время подъехали к небольшому дому, где меня ожидали жена и дочь.

Кончилась четырнадцатилетняя командировка!»

После возвращения в Москву Абель прошел курс восстановительной терапии под наблюдением врачей Центральной поликлиники, что расположена в Варсонофьевском переулке, и госпиталя КГБ СССР, отдохнул в санатории. Этого требовало состояние его здоровья. За время тюремного заключения он потерял более пяти килограммов веса, был истощен морально и физически, к тому же обострилась язва желудка, а также другие болезни, присущие его возрасту.

— Это быта специально разработанная для него лечебная методика, — рассказал мне начальник медслужбы ФСБ РФ генерал медицинской службы Алексей Ланин. — Кроме общеукрепляющих процедур специально для Рудольфа Ивановича была придумана уникальная система психофизиологической реабилитации. Помимо всего прочего, много внимания в ней отводилось, вы не поверите, шелкографии и решению математических задач. Он мог полностью отдаваться этой работе, забыв обо всем на свете. Так мои коллеги тех лет избавили его от посттюремного синдрома и практически полностью восстановили физическое и психическое здоровье этого удивительного человека.

—Что делалось разведкой для освобождения Фишера из тюрьмы? — поинтересовался я у генерала Вадима Кирпиченко.

— Хотя на официальном политическом уровне наша страна, как, впрочем, и любая другая в подобных ситуациях, хранила молчание, оперативные и дипломатические мероприятия по возвращению разведчика на родину стали готовиться уже с октября 1957 года, еще до вынесения судебною приговора. К этому была подключена семья Фишера, наши оперативные возможности, адвокаты-посредники из Берлина. Подыскивали мы и вариант обмена из числа арестованных в СССР американских разведчиков. Но в США считали Абеля очень крупной фигурой. Руководитель ЦРУ Аллен Даллес прямо заявил в беседе с Донованом: «Если бы у меня в Москве были три таких разведчика, как Абель, я бы знал о Советском Союзе все». Поэтому они не соглашались ни на какие уступки.

— Почему же они пошли на обмен с Пауэрсом?

— Дело американского летчика-шпиона приобрело широкую известность во всем мире, ведь его сбили за две недели до совещания на «высшем уровне» СССР, США, Англии и Франции. Понятно, что американцы в этой ситуации выглядели далеко не лучшим образом, тем более, что разведывательные полеты одобрил лично президент Эйзенхауэр. Встреча глав правительств четырех стран была сорвана. К тому же американцы боялись, что, находясь в СССР, Пауэрс может выступить с новыми разоблачениями. Стремясь замять политический скандал, они и пошли на обмен, хотя ФБР было против. Позднее один из крупных американских политиков сокрушался: «Мы обменяли русскую акулу на мелкую американскую сардину». И в этой оценке он был прав.

— Вадим Алексеевич, была ли реальная возможность какой-нибудь провокации со стороны американцев?

— Трудно ответить па этот вопрос. Скорее всего — нет. Уж очень высокие политические интересы с обеих сторон были поставлены на карту. И все-таки мы подстраховались. На всякий случай...

В группу сотрудников органов госбезопасности, участвующих в процессе обмена, был включен, если можно так выразиться, офицер-боевик. (В те годы в органах госбезопасности еще не было спецподразделений «Альфа» или «Вымпел». —Авт.) Он виртуозно стрелял из пистолетов с обеих рук. Его коронный номер — двойное попадание с двух выстрелов в подброшенную консервную банку па расстоянии в 10—15 метров. Причем стрелял он, не вытаскивая пистолет из кармана плаща. Обеспечивая безопасность Абеля, этот чекист все время обмена стоял, засунув руки в карманы своего пальто, сжимая взведенные пистолеты. К счастью, все обошлось без липшего шума.

—Через четыре года после суда Хэйханен погиб в автокатастрофе па Пенсильванском шоссе при невыясненных обстоятельствах. Несколько позже та же участь постигла и Пауэрса... Два факта из одной истории, — едва ли это можно назвать случайностью...

— Если вы намекаете на причастность к гибели этих людей органов госбезопасности нашей страны, то, уверяю вас, их смерть в схожих ситуациях—действительно трагическое совпадение. Кстати, предатель — летчик Беленко, угнавший в 70-х годах из СССР в Японию новейший МиГ, тоже погиб в автокатастрофе. И в этой ситуации тоже говорили о «длинных руках КГБ». Но, поверьте, ни одна разведка мира, если и проводит операции по физической ликвидации, старается не повторяться в подобных акциях. И уж тем более — не проводить их три раза подряд. Да и зачем уничтожать всех этих предателей? Большего ущерба, чем они нанесли, сделать было уже невозможно. А во-вторых, к тому времени в органах госбезопасности уже давно перестало существовать подразделение, которое занималось физическим устранением наиболее одиозных противников типа Степана Бандеры. Так что их фактическим убийцей стало пьянство и трагическое стечение обстоятельств. Все остальное — ерунда и досужие вымыслы.

—Вадим Алексеевич, существует мнение, что к вернувшимся на родину разведчикам-нелегалам их родное ведомство относится, как бы это помягче сказать, с некоторым недоверием. Им не дают высоких званий, должностей, ответственных участков работы. Так ли это?

— Это глубокое заблуждение. По чтобы понять это, нужно хорошо знать специфику работы разведчика-нелегала. Ведь он по определению не пишет бумаг, справок, отчетов, а работа любого руководителя разведки —это на 70 процентов канцелярская деятельность. Попробуйте представить на такой бюрократической должности бывшего нелегала. Не получится. Он сам сбежит от такой бумажной текучки и правильно сделает. Это были люди реальных дел, а не бюрократической бумажной волокиты.

И по поводу недоверия — тоже глупость. Возвратившись на родину, наши разведчики передают свой богатый опыт молодым сотрудникам, которым предстоит работать за границей. Но если бы не было доверия к вернувшимся из-за рубежа разведчикам, разве бы поручили им подготовку молодых кадров? Конечно, нет. А все наши ветераны — и Молодый, и Абель, и Филби, и супруги Вартанян и многие другие еще долгие года после возвращения из загранкомандировок работали с молодежью, которая затем выезжала в зарубежные поездки и успешно справлялась со своими обязанностями. Конечно, для многих ветеранов нелегальной разведки хотелось бы создать и более комфортные жилищные условия, и предоставить коттеджи и дачи, как у «новых русских», но государству это, к сожалению, не но карману. Хотя, если говорить о разведчиках, работавших по ядерному проекту, то они как минимум вдвое сократили и календарные сроки изобретения нашего ядерного оружия, и в несколько раз финансовые расходы нашей страны. А это — несколько лет и многие сотни миллионов (!) рублей. Поэтому — низкий поклон и глубокое уважение всем нашим разведчикам-нелегалам.

—Товарищ полковник,—обращается к своему наставнику, заслуженному чекисту, молодой оперработник КГБ СССР. — А почему слово «расстрелять» вы пишете через букву «з» — «разстрелять»?

— А потому, сынок, что расстрелять можно только один раз, — ответил убеленный сединами ветеран. И подумав, добавил: — Но самые махровые наши враги, предатели, шпионы и прочие отпетые негодяи должны получать десять лет расстрела, двадцать лет ссылки и тридцать—поражения в правах.

Впервые об изменнике Олеге Пеньковском я услышал, еще учась в младших классах средней школы. Тема была горячая, и советские люда с нескрываемой ненавистью обсуждали предательство офицера, полностью поддерживая решение суда о высшей мере наказания — расстреле. Но мне, пацану, далекому от шпионских дел, врезалось в память услышанное от кого-то из взрослых сравнение. Если бы в Англии, то есть в стране, на которую работал этот человек, в сердце Лондона на Трафальгарской площади поставили памятник шпиону в его натуральный рост, отлитый из чистого золота, то эти затраты с лихвой окупились той секретной информацией, которую добыл и передал англичанам этот изменник. А для нашей страны это были потери, которые вряд ли можно было измерить килограммами, центнерами, и даже тоннами золота.

Через несколько лет мне удалось не просто познакомиться, а детально изучить учебное дело «Пров». Это был сборник документов оперативной разработки Второго главного управления КГБ СССР (контрразведка), составленный по материалам реального дела о выявлении шпионской деятельности полковника Главного разведывательного управления Министерства обороны СССР Олега Владимировича Пеньковского. Конечно, многое в нем было опущено, но в целом эта пухлая подборка давала достаточно полное представление о предательстве главного фигуранта и работе советской контрразведки, которая обезвредила шпиона. Наверное, на этом учебном деле освоили азы профессиональной подготовки несколько поколений советских, а потом и российских контрразведчиков.

Посмотрел я и черно-белый учебный фильм, тоже под грифом «Секретно», о выявлении и документировании шпионской деятельности Пеньковского. Конечно, с точки зрения профессионального киномастерства это была достаточно примитивная кинолента. Но веда и на премию Американской киноакадемии «Оскар» она не номинировалась. Перед создателями фильма ставилась совершенно другая задача. Поэтому в нем были, насколько мне помнится, документальные кадры, снятые службой наружного наблюдения во время работы но этому объекту, свидетельства участников разработки и множество других интересных кадров, которые не увидишь даже в самом захватывающем шпионском сериале.

Тогда, листая зачитанный до дыр толстый том под названием «Пров» и глядя учебный фильм, мне и в голову не могло прийти, что через какое-то время я смогу познакомиться с подлинными материалами этого дела оперативной разработки.

(Мифы, версии, догадки)

Хотя прошло уже более полувека с тех пор, как шпион был расстрелян, но ГРУ до сих пор не рассекретило многие оперативные материалы о своем бывшем сотруднике. Даже во время открытых судебных слушаний был скрыт факт службы Олега Пеньковского в ГРУ.

Отсутствие достоверной и документально подтвержденной информации, дефицит внятного толкования некоторых проблемных вопросов этой шпионской истории, потрясшей мир, естественным образом породили множество слухов, сплетен и домыслов буквально по каждой мало-мальски значимой детали как самого предательства, так и его расследования. Этому способствуют и некоторые трудно объяснимые с точки зрения теории и практики разведки и контрразведки события и факты. Например, предъявленная в ходе судебных слушаний фотография предателя в... форме британского полковника. Снимок был сделан во время одной из зарубежных поездок Пеньковского во время встречи со своими кураторами из СИС. Если фотографирование в форме и можно отнести на счет тщеславия «Янга» (оперативный псевдоним предателя) и желания увидеть себя в сшитом по спецзаказу мундире полковника вооруженных сил Британской империи, то зачем профессионалу военной разведки везти эту фотографию в Москву и хранить у себя дома? Ведь это явная улика, чреватая фатальными последствиями, не просто заурядный просчет, а явная глупость, которую профессиональный разведчик, к тому же тщательно скрывающий свою связь с иностранной разведкой, не должен допускать но определению. И тем не менее Пеньковский это сделал. Зачем? Для чего?

Много тайн и невыясненных обстоятельств связано с фактом вербовки агента. До сих пор бытует мнение, что он был привлечен к секретной работе в качестве агента кадровыми сотрудниками ЦРУ в 1955—1956 годах еще во время работы в Турции. Находясь там в длительной командировке, он исполнял обязанности старшего помощника резидента ГРУ, действуя под прикрытием официальной должности помощника военного атташе при посольстве СССР. Причем инициатором контакта с представителями иностранной разведки был якобы сам Пеньковский.

Оппоненты этой версии считают, что Пеньковский не мог быть инициативником. Учитывая, что в то время Турция считалась одним из основных противников, да еще и географически расположенной на сопредельной с Советским Союзом территории, этому направлению работы в ГРУ придавалось очень большое значение. А посему и кандидатуры па ответственную должность подбирались очень строго и тщательно. Поэтому некоторые исследователи, журналисты, писавшие об изменнике, и просто любители шпионских романов сомневаются в правдивости факта инициативного выхода Пеньковского на ЦРУ во время работы в Анкаре.

По материалам дела оперативной разработки, Пеньковский был отозван в СССР, не проработав в своей первой загранкомандировке и двух лет. Причина—слабые результаты его оперативной деятельности и не сложившиеся отношения с коллегами и руководством. Основанием для досрочного отзыва послужили доклады военного атташе, а также резидента ГРУ в Анкаре генерал-майора Н. Рубенко, в которых оба руководителя негативно отзывались о своем подчиненном. Как знать, может быть, именно откомандирование и стало побудительным мотивом к предательству?

После отзыва Пеньковского на родину связь с ним сотрудников ЦРУ (если она существовала в действительности) будто бы была прервана (или утеряна?). К его попыткам восстановить контакт американцы отнеслись весьма и весьма настороженно. Их можно понять. Кто знает, что могло случиться с высокопоставленным сотрудником ГРУ на родине? А что если он раскрыт, перевербован и теперь предлагает сотрудничество уже в качестве двойного агента, действующего под полным контролем и с ведома своего руководства?

Как бы там ни было, но в настоящее время официальные историки ЦРУ не подтверждают факт вербовки Пеньковского в Турции. При этом они многозначительно отмалчиваются и по поводу возможного инициативного обращения офицера ГРУ к сотрудникам американских спецслужб, работавшим в этой стране. Но при этом намекают на то, что функционер советской военной разведки был известен западным спецслужбам и во время работы в Турции за ним велось наблюдение, осуществлялось его изучение на предмет возможного использования в оперативных целях.

Но если исходить из того, что Пеньковский предпринял попытку установить контакт, то что же толкнуло его па этот шаг, и в чем причины отказа американцев от сотрудничества?

Учитывая непомерные амбиции офицера, можно предположить, что уже в свою первую загранкомандировку он поехал не без тайной мысли получить широкие генеральские лампасы. Но реальная оперативная работа оказалась сложнее, чем обучение в академиях. Нет конкретных результатов в работе, нет рядом высокопоставленных покровителей и нет перспективы получить заветные погоны с золотым шитьем зигзагом и большой звездой посередине. Зато есть напряженные отношения с руководством и коллегами, есть желание непосредственных руководителей отправить сотрудника домой как не справившегося с обязанностями, есть нарастающая обида и злость, желание отомстить за собственные неудачи. А еще есть красивая жизнь. Она тут, совсем рядом, стоит только руку протянуть... Но вместе с этим есть и чувство офицерского долга, воспитанное еще со времен войны, присяга, данная Родине и проверенная на прочность годами Великой Отечественной войны. Есть и личные обязанности перед своими родственниками, оставшимися в СССР, есть, в конце концов, чувство страха быть раскрытым и сурово наказанным за предательство.

Вот в этой борьбе мотивов, возможно, и рождается мысль пойти на контакт с американцами. Ситуация для ГРУ не новая. В сентябре 1945 года на путь измены встал шифровальщик резидентуры ГРУ в Оттаве старший лейтенант Игорь Гузенко. Получив телеграмму из Центра о своем досрочном откомандировании, он вместе с семьей решил не возвращаться на родину и обратился к канадским властям с просьбой предоставить ему политическое убежище. Но в отличие от старлея шифровальщика, который мог раскрыть коды и шифры, да передать потенциальному противнику несколько документов из сейфа военного атташе СССР в Канаде, у полковника ГРУ был более объемный запас сведений, которые он мог предложить своим коллегам по ту сторону баррикад. Знал Пеньковский, и что попросить взамен. Вот только сотрудники ЦРУ не пошли навстречу. Судя по всему, предложение Пеньковского, если оно и было на самом деле, они восприняли как очевидную провокационную подставу российских спецслужб, и отказались от оперативного контакта. Кстати, ка тот момент (1955—1956 годы) у них был как минимум один источник в ГРУ — подполковник Петр Попов, завербованный сотрудниками американских спецслужб еще в 1953 году в Австрии, где он находился в длительной загранкомандировке.

Нет полной ясности и в том, насколько значимую информацию добывал и передавал «Янг» американской и английской спецслужбам. По официально озвученной в СССР версии, предатель не смог раскрыть и отправить на Запад сколько-нибудь серьезные сведения. Но тогда почему он был расстрелян, а не использовался в оперативной игре со спецслужбами противника еще до публичной огласки факта шпионажа?

Этот вопрос я задал генерал-майору Рэму Сергеевичу Красильникову, который 13 лет возглавлял первый (американский) отдел Второго главного управления КГБ СССР (контрразведка). Вот его ответ.

— Пеньковский был настолько мерзкой личностью и нанес нашей стране такой огромный ущерб, что никакое оперативное сотрудничество с ним было просто невозможно. Конечно, с точки зрения эффективности его использование могло бы принести определенные оперативные результаты в борьбе с разведками США и Великобритании. Но все равно оно не возместило бы и десятой, а может быть, и сотой доли того вреда, который нанес этот предатель. К тому же в случае успешного сотрудничества с ним против западных спецслужб мы были бы вынуждены пойти на смягчение приговора... Хотя,—тут Рэм Сергеевич, ненадолго задумался, — прецеденты были. После того как был арестован подполковник ГРУ Петр Попов, он под контролем Второго главного управления КГБ СССР провел в Москве несколько конспиративных встреч со своим куратором из ЦРУ. С помощью этого предателя мы даже осуществили захват с поличным сотрудника московской резидентуры ЦРУ Рассела Аугуста Лэнжелли. Тем не менее в январе 1960 года Военная коллегия Верховного суда СССР признала предателя Попова виновным в измене Родине и приговорила его к смертной казни. Ну а Пеньковский был настолько грязной и сволочной фигурой, что мы отказались от подобных действий. Исходя из нанесенного стране ущерба, он должен был понести заслуженное наказание без всяких оговорок и надежд па смягчение жесткого, но справедливого приговора. А потому и получил высшую меру и был расстрелян.

Вместе с тем анализ материалов дела оперативной разработки англо-американского агента «Янга» и логика проведения контрразведывательной операции дают возможность предположить, что на последнем этапе сотрудничества с западными разведками Пеньковский мог использоваться советскими спецслужбами «втемную», и сам не подозревал, что именно через него американцам и англичанам продвигается дезинформация стратегического характера. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что его первый подозрительный контакт с сотрудниками посольской резидентуры Великобритании в Москве был выявлен 19 января 1962 года, а арестовали его только 22 октября. Конечно, эти девять месяцев потребовались для сбора оперативной информации, подтверждающей факт сотрудничества, выявления связей из числа профессиональных разведчиков, документирования шпионской деятельности. Но ведь и мероприятия по дезинформации противника через агента «Янга» в это время тоже могли проводиться... Но, сели это и было, то до сих пор хранится под грифом особой секретности.

- И все же какие материалы передавал изменник своим связникам из западных разведок?

Конечно, это были не только воинские уставы и документы из спецбиблиотеки ГРУ, как свидетельствует официальная версия. Работая более полутора лет в турецкой резидентуре ГРУ, он наверняка информировал своих иностранных кураторов об известных ему сотрудниках военной и внешней разведки, действовавших в этой стране под различными официальными прикрытиями. Следовательно, работа этих людей была либо парализована, либо четко контролировалась, а потому не мота иметь большого успеха. Но самое главное—предатель мог выдать и, скорее всего, выдал, известную ему агентуру, которая находилась на связи у сотрудников ГРУ Что стало с этими людьми? Вопрос риторический...

Вероятно, предателем передавалась на Запад подобная информация и в отношении сотрудников центрального аппарата ГРУ, и закордонных источников секретной информации этого ведомства. В качестве старшего офицера Пеньковский мог иметь доступ к таким сведениям, знал но именам и имел возможность определить оперативные направления деятельности многих своих коллег по военной разведке. Конечно, как и любая спецслужба мира, Главное разведывательное управление всячески шифровало и конспирировало свою агентуру. Но, как показывает практика оперативной работы, даже но мелким, зачастую несущественным признакам, можно вычислить самого глубоко засекреченного агента. Гревилл Мейнард Винн, сотрудник английской разведки в годы Второй мировой войны, а в истории с Олегом Пеньковским — коммерсант и связник предателя, после возвращения в Англию издал книгу «Человек из Москвы», в которой отмечал, что Пеньковский выдал более трехсот (!) источников секретной информации, сотрудничавших с ГРУ в разных странах. Даже если англичанин и приврал, в несколько раз увеличив количество закордонных агентов ГРУ, которых сдал предатель, цифра получается внушительная.

Вполне возможно, что, действуя под прикрытием высокопоставленного сотрудника Государственного комитета Совета министров СССР по координации научно-исследовательских работ (ГК по КНИР), и имея возможность официально общаться с иностранцами, Пеньковский сам занимался подбором, изучением и вербовкой иностранцев, а также получением от них оперативной информации. Благодаря этому он, не вызывая каких-либо подозрений у своих коллег и руководства, практически открыто общался с английским коммерсантом Гревиллом Винном, скрывая от окружения лишь истинный, предательский, характер своих отношений с подданным Великобритании.

Другой срез его деятельности—получение ключевой информации но Карибскому кризису. В Главном ракетно-артиллерийском управлении, начальник которого Сергей Сергеевич Варенцов покровительствовал Пеньковскому, предателю будто бы удалось добыть сведения о строительстве стартовых позиций для советских баллистических ракет на Кубе. Эти материалы позволили американским летчикам произвести 14 октября 1962 года с борта разведывательного самолета У-2 фотосъемку определенных участков местности, а аналитикам американских спецслужб выявить на фотографиях строящиеся на Острове свободы замаскированные стартовые площадки и доказать правдивость полученной от агента информации. Материалы туг же были доложены лично президенту США Джону Кеннеди, который через два дня создал секретный кризисный комитет. Уже к 19 октября американской разведкой были получены достоверные материалы о девяти строящихся пусковых установках для советских ракет, а еще через день началась американская блокада Кубы. На неделю мир замер в ожидании первой глобальной ядерной войны...

На этом до предела напряженном оперативном и военно-политическом фоне арест Олега Пеньковского, проведенный 22 октября 1962 года — как раз на нике Карибского кризиса, не выглядит случайным совпадением.

По существующим в те годы советским законам, одних только этих шпионских сведений с избытком хватило бы на расстрельную статью. Но некоторые косвенные материалы, а также опубликованные в 1965 году в Нью-Йорке биографические заметки самого предателя (впрочем, подлинность авторства часто оспаривается), позволяют существенно дополнить список тем, по которым работал тайный англо-американский агент.

В частности, Янг добывал самые секретные материалы по качественно-количественным характеристикам советских межконтинентальных стратегических ракет, местам их дислокации, степени боевой готовности. В его руках оказались сведения о пусках этих ракет, статистические данные о точности попадания в цель, выявленные технические недостатки и другие важнейшие материалы в отношении ракетно-ядерного щита Советского Союза. Это была действительно суперинформация. Ее объем и важность не имели аналогов за всю предыдущую историю разведывательной деятельности Запада против СССР. По опубликованным в Англии сведениям, «Янг» передал своим западным кураторам 110 микрокассет фотопленки, то есть примерно пять с половиной тысяч фотокадров секретнейшей информации из Министерства обороны, Госплана, Комитета по атомной энергии. Были среди этих фотопленок и документы о космических вооружениях. В момент наивысшей активности шпиона получаемые от него материалы изучали десять аналитиков СИС и около двух десятков сотрудников ЦРУ. Ровно за полтора года секретного сотрудничества с двумя ведущими спецслужбами мира (с 20 апреля 1961 по 22 октября 1962 года) с агентом Янгом было проведено 30 конспиративных встреч: 13 в Москве и 17 за границей.

А вот что говорил о представленных англо-американским агентом сведениях директор ЦРУ Джон Алекс Мак-Коун (он сменил на посту директора ЦРУ Аллена Даллеса и служил в этой должности с 29 ноября 1961 года по 28 апреля 1965 года) на одном из своих брифингов в 1964 году. «К октябрю 1962 года, когда полковник Пеньковский был арестован, он передал нам более 10 ООО страниц секретных и совершенно секретных документов, не считая устных сообщений... Основная часть этих документов касалась советской военной доктрины, стратегии и тактики. Кроме того, в этих документах содержались детальные описания всех советских тактических ракет, включая ракету “земля-воздух”, сбившую самолет U-2. Информация также включала первые два выпуска совершенно секретных инструкций Центра стратегических ракетных войск, касающихся межконтинентальных баллистических ракет, а также ракет промежуточного и среднего радиуса действия. В этих инструкциях отражалось основное состояние сил советских межконтинентальных баллистических ракет (ICBM) и сообщались данные по развёртыванию систем межконтинентальных баллистических ракет среднего радиуса действия (MRBM), оказавшиеся очень важными при анализе ракетной авантюры СССР на Кубе».

В изданном на Западе двухтомнике под названием «Шпион, который спас мир», утверждается, что именно благодаря Янгу удалось избежать мировой ядерной катастрофы в период Карибского кризиса. Это мнение основано на том, что именно от Пеньковского американцы узнали о крайне низком потенциале ракетно-ядерного оружия в Советском Союзе. А если так, то, перевозя ракеты на Кубу, Хрущев явно блефует и никогда не отважится на первый удар. Но если эмоционально-взрывного советского лидера вынудить, он все-таки сможет произвести несколько ракетных пусков, которые нанесут США определенный, весьма ощутимый ущерб. Следовательно, Соединенным Штатам нет никакого смысла начинать войну и наносить превентивные удары по территории Кубы и Советского Союза.

В эту версию, тиражируемую американцами, и значительную роль «шпиона-миротворца» можно было бы поверить, если не знать реальное положение дел и военно-политическую ситуацию, сложившуюся ка тот момент вокруг Острова свободы.

Первого января 1959 года Кубинская революция под руководством Фиделя Кастро свергла проамериканский режим Фульхенсио Батисты. Вскоре Соединенные Штаты поняли, что потеряли на Кубе почти все свои владения, а это половина всей сахарной промышленности и 85 процентов собственности в других ведущих отраслях экономики своего бывшего сырьевого придатка.

Терпеть социалистическую революцию всего в 90 милях от своего юго-восточного побережья Соединенные Штаты не могли по определению. В марте 1960 года президент Эйзенхауэр одобрил проект операции ЦРУ по боевой подготовке кубинских эмигрантов, настроенных против Кастро. Готовилась их заброска па родину, где они должны спровоцировать массовые контрреволюционные выступления. После этого планировалось доставить на остров марионеточных руководителей эмигрантского движения, которые провозгласят себя правительством «Свободной Кубы». В проведении подобных акций ничего нового для американцев нет. Незадолго до этого с успехом завершились операции ЦРУ в Иране и Гватемале, где с помощью США были свергнуты неугодные лидеры.

Уже 15 апреля 1961 года восемь бомбардировщиков В-26 с кубинскими опознавательными знаками и американскими пилотами нанесли бомбовые удары но трем аэродромам Кубы. Еще через день —17 апреля — под прикрытием американской авиации и флота началось вторжение па остров в районе Плайя-Хирон вооруженных наемников. В состав специально сформированных десантных сил под названием «Бригада 2506» вошли четыре пехотных, танковый и воздушно-десантные батальоны, дивизион тяжелой артиллерии и спецподразделения — в общей сложности порядка 1500 человек. Бойцы Повстанческой армии Кубы и отряды милиции разгромили интервентов всего за 72 часа. Из 1350 высадившихся на берег бухты Кочинос десантников 1173 оказались в плену, остальные, в том числе десять сотрудников ЦРУ, были уничтожены. Следствием этого фиаско стала отставка директора Центрального разведывательного управления Аллена У. Даллеса, которая произошла через несколько месяцев.

После провала операции начинается разработка строго секретного плана диверсионно-подрывных действий под кодовым названием «Монгуз». Его цель — физическое уничтожение кубинского лидера Фиделя Кастро, свержение народного правительства и смена курса. В ноябре 1961 года план одобрил президент Кеннеди. Однако его реализация провалилась, и вскоре он был свернут.

Очередной шаг Пентагона — подготовка вторжения на остров собственными вооруженными силами. Для этого в Карибском море проводятся маневры «Лантифебекс 1—62» и «Юпитер Спринт». Усиливается гарнизон военно-морской базы США на Кубе Гуантанамо, на континенте начинается призыв в армию 150 тысяч резервистов.

Советский Союз, естественно, не мог оставаться безучастным сторонним наблюдателем гибели дружественного государства. Но организовать оборону Кубы обычными вооружениями не представлялось возможным в силу ее удаленности. Надежным средством сдерживания нависшей угрозы со стороны США могли стать только советские ракеты с ядерными боеголовками. Базирование столь грозного оружия в непосредственной близости от США—территории главного противника—было обусловлено еще и тем, что дислоцированные в Турции американские ракеты «Юпитер» могли поразить основные цели в Советском Союзе всего через десять минут после пуска. Нашим межконтинентальным ракетам требовалось 25—30 минут; чтобы долететь до американской территории. Размещение советских ракет на Кубе в определенной степени нивелировало этот дисбаланс.

Конечно, вряд ли Хрущев планировал начинать ядерную войну с Америкой. И дело не в том, что соотношение по ядерным ракетам было один к семнадцати в пользу США. Просто тех 300 советских и 5000 американских ядерных зарядов хватило бы для катастрофы вселенского масштаба. Поэтому советские ракеты, дислоцированные на Острове свобода, должны были стать мощным сдерживающим фактором, гарантирующим безопасность Кубы. В конечном счете, обе противоборствующие стороны — и СССР и США — пришли к выводу, что лучший способ решения конфликта — это не ядерная война, а мирное урегулирование проблемы. И роль шпиона в этой ситуации не стоит преувеличивать, или даже вовсе упоминать о ней.

Недавно в Интернете и СМИ появились мнения о том, что супершпион Пеньковский был агентом влияния. Объективный и непредвзятый анализ ситуации тех лет, в том числе и Карибского кризиса, не позволяет считать «Янга» агентом влияния хотя бы по той простой причине, что он не имел возможности оказывать реальное воздействие на ход каких-либо политических, военных или оперативных событий. Но то, что он являлся особо ценным источником важнейшей секретной информации, не вызывает никакого сомнения. Именно полученные от Пеньковского материалы заставили НАТО пересмотреть свою стратегию в отношении СССР и стран социалистического лагеря. К этому шагу военачальников Североатлантического альянса подтолкнула полученная от «крота» из ГРУ информация о ракетных базах на территории Советского Союза, в частности, дислокации крупного ракетного комплекса на Новой Земле. От шпиона поступили сведения о взрыве новой советской боеголовки в 16 килотонн, которую донесла до цели ракета Р-12, радиус действия которой составлял две с половиной тысячи километров. К серийному производству готовилась новая ракета Р-14 с радиусом действия уже четыре с половиной тысячи километров. Сотрудники ЦРУ и СИС получали статистические данные о личном составе ракетных войск, боевой подготовке ракетчиков, производстве вооружения, резервах и складах боеприпасов. Предатель даже смог добыть некоторые чертежи разрабатываемых систем вооружения.

Кураторов Пеньковского интересовала и более прозаическая информация. Тог же Винн утверждает, что получал от находящегося у него на связи агента даже обобщенные сведения по сельскохозяйственному производству на всей территории СССР. Действительно, в то время статистические материалы о полученных урожаях, поголовье скота, стратегических продуктовых запасах на особый период и тому подобные материалы не подлежали публикации, но представляли большой интерес для разведок стран потенциального противника СССР. И хотя Пеньковский был далек от этой сферы экономики, он мог получать такие сведения от своих высокопоставленных друзей, в числе которых были кандидаты в члены ЦК партии, присутствовавшие на совещаниях, где обсуждались вопросы сельского хозяйства. Это же касалось и оборонной промышленности, и высокотехнологичных отраслей народного хозяйства.

Удивительно, но с подачи американцев, некоторые шезующие российские демократы начала 90-х годов пытаются представить предателя чуть ли не идейным борцом с советским режимом. «Полный бред, граничащий с идиотизмом»,—считают вес мои собеседники, так или иначе причастные к расследованию дела «Янга». Политрук батареи во время финской войны, заместитель начальника политотдела по комсомольской работе Московского артиллерийского училища, старший инструктор по комсомольской работе политуправления Московского военного округа, заслуженный боевой офицер — Олег Пеньковский полностью разделял коммунистические идеи. Прибавьте к этому два ордена Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Отечественной войны 1-й степени, орден Красной Звезды и восемь медалей. В годы Великой Отечественной войны эти награды получить было ох как непросто, и вряд ли у кого повернется язык сказать, что их мог заслужить, в том числе и ценой собственной пролитой крови, убежденный противник существовавшего режима.

Конечно, Олег Пеньковский мог критически относиться к отдельным недостаткам советской системы, но не настолько, чтобы пойти на предательство. Просто со временем верх над идеологическими убеждениями взяли карьеризм, непомерное самомнение, высокомерие, меркантилизм, тщеславие, обиды и уязвленное самолюбие. Они и стали тем мотивом, который толкнул боевого офицера на сотрудничество с иностранными спецслужбами.

До сих пор нет единого общепринятого мнения по поводу того, что стало первопричиной оперативного внимания к личности Пеньковского. И здесь разброс версий самый невероятный.

Но одной из них, разоблачить Пеньковского помог сотрудник австрийской спецслужбы. Еще в годы войны он, будучи солдатом вермахта, был взят в плен партизанским отрядом Ивана Дедюли, действующим в Белоруссии. Австриец был завербован, помогал партизанам, а после войны, вернувшись на родину, еще долгие годы продолжал секретное сотрудничество с советскими спецслужбами. Во время одной из встреч со своим куратором из советской разведки он передал ставшие ему известными сведения в отношении Олега Пеньковского и его связника Гревилла Винна.

Некоторые аналитики западных спецслужб считают, что предатель попал под колпак после того, как сотрудник Центра национальной безопасности США Джек Данлеп передал в московский Центр информацию о некоем сотруднике советской военной разведки, который активно работает на американцев. В результате оперативного поиска «крота» и был выявлен Пеньковский.

Англичане уверены в том, что глубокое оперативное изучение. «Яша» началось после того, как в результате дежурных мероприятий Седьмого управления КГБ СССР, куда входила служба наружного наблюдения, был зафиксирован моментальный контакт неизвестного советского гражданина с англичанкой Джанет (Анной) Чизхолм, женой кадрового разведчика СИС Родерика Чизхолма, работавшего в Москве под прикрытием должности второго секретаря посольства Великобритании. В дальнейшем дурную услугу Пеньковскому сослужила его самоуверенность. В частности, пе соблюдая должных мер конспирации, он вел обсуждение с Винном секретных вопросов сотрудничества в гостиничном номере «Украины», открыто встречался с англичанином в московских ресторанах.

С Анной Чизхолм и ее мужем связана и другая версия. Во время их работы в интересах британского разведывательного ведомства в Германии о шее сообщил советский агент Джорж Блейк. Супружеская пара работала весьма непрофессионально, в результате чего их оперативная деятельность была выявлена, и в 1956 году им даже пришлось срочно покинуть страну.

Кстати, недавно появилась информация, что тот же Джорж Блейк предоставил своим московским кураторам оперативную информацию и в отношении Винна.

Существует и вовсе фантастическая версия о том, что Пеньковский будто бы являлся одним из участников антихрущевской оппозиции в руководстве Министерства обороны СССР и ЦК КПСС. Одно из стратегических направлений действий оппозиционеров — дискредитация руководителя Коммунистической партии и советского правительства в тазах западного мира, а рабочий инструмент этих действий — полковник ГРУ. С американскими и английскими разведчиками он якобы общался с ведома и согласия своего руководства. По то ли изменился расклад внутрикремлевских сил, то ли исполнителя оперативного замысла руководители ГРУ и Минобороны заподозрили в двурушничестве, то ли на его след вышел КГБ, который по-своему мог истолковать весьма щепетильную ситуацию, но Олег Пеньковский вдруг стал никому не нужен и даже опасен. А когда дело зашло и вовсе далеко, именно его отдали на заклание, сделав единственным козлом отпущения. Расстрел предателя окончательно замел все следы несостоявшегося заговора. Ведь легче расстрелять одного полковника, чем несколько генералов.

С этой версией перекликается и другая легенда сотрудничества полковника ГРУ с ЦРУ и СИС. По заданию своего руководства он якобы пошел на контакт с западными спецслужбами, чтобы исполнить роль двойного агента-дезинформатора.

Политическим фоном этой оперативной игры стала реальная угроза развязывания Соединенными Штатами Америки ядерной войны против СССР. В то время Советскому Союзу практически нечем было адекватно ответить на превентивное нападение. Советские межконтинентальные баллистические ракеты имели слабую систему наведения на цель, а потому не могли использоваться в качестве эффективного средства поражения стратегических центров противника. К тому же их было явно недостаточно и в количественном отношении (запущенный в 1962 году первый американский спутник-шпион выявил на территории СССР всего 25 ракетных установок).

В связи с этим предстояло дезориентировать руководство потенциального противника о боевой мощи Советов, создать иллюзию того, что наша страна может нанести хоть и не столь сильный, но весьма ощутимый ответный ядерный удар. Втягиваться в ядерную войну с возможными тяжелыми для себя последствиями американцы явно не торопились, а возникшая пауза дала бы СССР время для создания надежного ядерного щита как в качественном, так и в количественном отношении.

Именно поэтому советские спецслужбы и приступили к проведению акции но стратегическому дезинформированию потенциального противника, а полковник ГРУ Олег Владимирович Пеньковский стал исполнителем этого оперативного замысла. Кроме него в эту тайну будто бы были посвящены всего три человека: глава государства Н.С. Хрущёв, начальник ГРУ генерал И.А. Серов и главком ракетных войск маршал С.С. Варенцов.

Подстава западным спецслужбам полковника ГРУ, обладающего важнейшей информацией, преследовала еще как минимум три цели. Первое — предотвращение разведывательных устремлений противника к советским ракетно-ядерным секретам и отвлечение их сил и средств на негодный объект (то есть на самого Пеньковского).

Тем самым сдерживалось и проведение иностранными разведками активных действий по расширению агентурной сети в нашей стране. Вторая задача — скрытное (путем выведывания) получение от американцев и англичан информации о возможном использовании боевыми разведывательно-диверсионными подразделениями этих стран портативных ядерных зарядов малой мощности для решения локальных задач по уничтожению небольших объектов, представляющих стратегический интерес, в том числе и физическое устранение политических лидеров Советского государства. Третье — путем доведения до американцев сведений о проблемах с целеуказанием советских ракет Пеньковский будто бы убедил через своих западных кураторов военно-политическое руководство США отказаться от колоссальных финансовых затрат по обеспечению противоракетной безопасности собственных стартовых позиций и пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет. В связи с этим практически до 1968 года все американские МК БР оставались беззащитными от нашего нападения.

Сторонники этой версии приводят самый весомый аргумент. Работа Пеньковского но дезинформации американцев и англичан предоставила Советскому Союзу временной интервал для успешного завершения программы по созданию новейшего оружия. Через шесть месяцев после начала операции, в октябре 1961 года, с трибуны XXII съезда КПСС вдруг неожиданно, в характерной для него эмоциональной манере, Никита Сергеевич Хрущев обрушил на весь мир сокрушительное сообщение: СССР испытал на Новой Земле водородную бомбу мощностью в 50 миллионов тонн тротила. (За шесть лет Второй мировой войны всеми ее участниками взрывчатки было взорвано меньше.) Этим сообщением был дан сигнал американцам: хотя вы и превосходите нас в 10 раз по носителям ядерного оружия, но одна только такая бомба, доставленная на территорию США, обеспечит неотвратимое и страшное возмездие.

Когда поставленная перед Пеньковским задача по дезинформации американцев и англичан была выполнена (об этом также свидетельствовали итоги Карибского кризиса), перед советскими спецслужбами встала задача по политической дискредитации США и Англии в глазах мирового общественного мнения. Это было решено сделать с помощью громкого судебного процесса. Но для этого требовались неоспоримые доказательства шпионской деятельности, которые и были получены с помощью фото- и киносъемки, а также при задержании с поличным одного из сотрудников западных спецслужб. Все это также было сделано с помощью подставного агента Олега Пеньковского, который своими «проколами» и «непрофессиональным поведением» способствовал документированию советской контрразведкой шпионской деятельности в интересах ЦРУ и СИС.

Но закон жанра также требовал публичного и строгого наказания «виновника всех бед» — «подлого шпиона», который пошел на сотрудничество с врагом. Это нужно было еще и для того, чтобы западные спецслужбы не раскусили подставу, а страны — потенциальные противники Советского Союза — еще долгое время строили свою политику исходя из проглоченной ими дезинформации. И эту роль в финале всей операции мог выполнить только Пеньковский со всеми логичными финальными сценами — судом, обвинением в предательстве и, конечно, расстрельным приговором. Именно такая легенда и породила множество слухов и сплетен, связанных с мнимой смертью «Янга», который и не погиб вовсе. А вот фатальные последствия для его высокопоставленных покровителей стали неизбежными, чтобы доказать всему миру и, прежде всего, американским и английским спецслужбам, достоверность и правдивость происходящих событий.

Именно поэтому, еще не высохли чернила на приговоре по делу Олега Пеньковского, а по руководителям, знакомым и друзьям изменника пополз шлейф оргвыводов.

Начальник ГРУ, Герой Советского Союза генерал армии Иван Александрович Серов за «утерю политической бдительности» был понижен в воинском звании до генерал-майора, исключен из партии, лишен наград и переведен на службу в Приволжский военный округ. Умер первого июля 1990 года в Москве.

Герой Советского Союза, главный маршал артиллерии Сергей Сергеевич Варенцов, который несколько лет поддерживал служебные, а затем и дружеские отношения с предателем, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 марта 1963 года лишен звания Героя Советского Союза. На следующий день Приказом министра обороны № 70 его понизили в воинском звании до генерал-майора артиллерии. А еще через неделю, 21 июня 1963 года, Пленум ЦК КПСС вывел С.С. Варенцова из состава кандидатов в члены ЦК КПСС. Его вина— «потеря политической бдительности, ротозейство, близорукость и недостойные поступки». Он умер первого марта 1971 года.

Наверное, с точки зрения теории разведки и контрразведки такая операция по глобальной дезинформации и могла быть проведена, но только в теории...

Авторство некоторых мифов о высокопоставленных друзьях и родственниках принадлежит и самому Пеньковскому. Оп часто бравировал этим, чтобы поднять собственный престиж в глазах окружающих, статус и значимость у своих западных партнеров по секретному ремеслу.

Многие исследователи истории шпионажа до сих пор искренне верят, что предатель был внучатым племянником участника Гражданской и Великой Отечественной войн Валентина Антоновича Пеньковского. Уже после Победы этот заслуженный фронтовик занимал должности командующего войсками Дальневосточного, затем Белорусского военных округов. С июля 1964 года он заместитель министра обороны СССР по боевой подготовке, с мая 1968 года — военный инспектор-советник группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР.С 1961 года—кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР пятого—седьмого созывов. Награжден двумя орденами Ленина, пятью орденами Красного Знамени, двумя орденами Кутузова 1-й степени, орденами Кутузова 2-й степени, Суворова 2-й степени и медалями, генерал армии.

В одну из своих встреч с Владимиром Ефимовичем Семичастным, председателем КГБ при СМ СССР с 1961 по 1967 год, я поинтересовался степенью родства Олега и Валентина Пеньковских. «Да никакие они не родственники, — ответил Владимир Ефимович. — Просто однофамильцы, и всё... Мы этот факт специально проверяли».

После этого понятно, почему пятно позора и оргвыводов в связи со шпионским делом не коснулось уважаемого генерала Валентина Антоновича Пеньковского.

Теперь чуть подробнее о возникающих до сих пор слухах, связанных с гибелью предателя. Таинство смерти всегда привлекает внимание. А уж если речь идет об осужденном на смерть шпионе, то здесь полет буйной фантазии превосходит все мыслимые и немыслимые пределы.

Взять хотя бы миф о том, что шпион не был расстрелян. Его просто взяли и в назидание потенциальным предателям... заживо сожгли в крематории.

Диаметрально противоположный слух состоит в том, что Пеньковский до сих нор живет и здравствует (или жил до недавнего времени) под другими установочными данными, и не где-нибудь за границей, а в нашей собственной стране. В своей основе эта легенда — продолжение версии об операции по глобальной дезинформации противника советскими спецслужбами. Ведь не мог быть расстрелян исполнитель грандиозного оперативного замысла. Он просто исчез, растворился.

По порталам Интернета кочуют истории одна невероятнее другой. Некоторые даже с цитатами из посмертных записок, оставленных Пеньковским аж в .. .2000 году.

По одной из этих легенд, после суда Олег Владимирович вместе с матерью Таисией Яковлевной жил на берегу Азовского моря в Ейске, преподавал в школе, техникуме, затем в институте. Вскоре ему будто бы тайно присвоили даже генеральское звание, наградили орденом Красного Знамени и дали повышенную пенсию. Чтобы не быть узнанным, ему изменили внешность, а все удостоверяющие личность документы оформили на девичью фамилию матери — Шивцова — оставив лишь настоящее имя и отчество. Изредка его навещали друзья по тайной борьбе из КГБ и ГРУ.

В конце 1960-х он вместе с матерью перебрался в заштатный городок Лихвин, где работал учителем в школе, а потом жил на «учительскую пенсию». О смерти Олега Владимировича не оповестили никого из родных и близких — просто не было никаких адресов и телефонов. Похоронили его на местном кладбище рядом с могилой матери. На небольшой бетонной плите надпись: «Олег Владимирович, 1919—2000 гг. Воин чести и сын трагической судьбы». Фамилию не указали согласно завещанию покойного...

Еще одну версию озвучил в своей книге «Человек из Москвы» Гревилл Винн. Он тоже утверждал, что Пеньковский не был расстрелян, а отбывал наказание в отдаленной тюрьме, где продолжались его допросы, и где он будто бы покончил жизнь самоубийством.

Пытаться всерьез опровергать подобные глупости—значит сеять новые сомнения в умах последователей библейского Фомы Неверующего. Поэтому оставим этот бред без комментариев.

Да и вообще, хватит копаться в правдоподобных и не очень слухах, версиях и домыслах о предателе. Давайте лучше используем уникальную возможность и познакомимся с томами дела оперативной разработки шпиона.

По сути, это огромное количество справок, отчетов, агентурных сообщений, бланков переписки, запросов и ответов на них, шифртелеграмм, заданий, характеристик и еще куча других внушительных по объему и содержанию бумаг, подшитых в толстые картонные корки-обложки. И лишь профессионал-оперработник сможет выстроить всю эту гору документов в логичную, ясную и понятную систему, которая дает полное представление о том социальном и личностном феномене, имя которому — предательство.

Итак, Пеньковский Олег Владимирович родился 23 апреля 1919 года в городе Орджоникидзе (ныне — Владикавказ) в семье инженера, выпускника Варшавского политехнического института Владимира Флориановича Пеньковского. После Октября 1917 года его отец, по непроверенным сведениям, вступил в белую армию, где служил поручиком и пропал без вести, а по другим данным погиб в боях с красными то ли за несколько месяцев до рождения сына, то ли в первые недели жизни Олега.

В 1937 году юноша закончил школу в родном городе и сразу поступил в Киевское артиллерийское училище. В 1939 году, после выпускных экзаменов, принимал участие в составе частей Красной армии в присоединении к Советскому Союзу Западной Украины, а также в Финской кампании 1940 года в должности политрука батареи. В марте 1940 года молодой офицер-артиллерист вступает в Коммунистическую партию Советского Союза. С начала Великой Отечественной войны — в действующей армии.

С 1943 по 1945 год находится на фронте, являясь до марта 1944 года начальником учебных сборов, а затем заместителем и командиром истребительного противотанкового полка 1-го Украинского фронта.

В январе 1944 года попал в автомобильную катастрофу, в результате которой получил контузию.

По характеристикам начальников и отзывам сослуживцев, был хорошим командиром, требовательным и внимательным к подчиненным. В 1945 году дослужился до должности командира 51-го гвардейского артиллерийского полка 1-го Украинского фронта. За успешные боевые действия награждался боевыми орденами и медалями. В этом же году женился на семнадцатилетней дочери начальника политуправления Московского военного округа генерал-майора Дмитрия Гапановича.

В 1945 году по рекомендации командования командир полка Пеньковский направляется на учебу в Москву в Академию им. Фрунзе.

По окончании академии в 1948 году назначен старшим офицером в штаб Московского военного округа, а затем переведен в штаб сухопутных войск.

В 1949 году поступает в Военно-дипломатическую академию. В 1950-м, когда Пеньковскому исполнился 31 год, ему присвоено звание полковника. Что и говорить, карьерный рост на зависть многим. А в личностном плане такое повышение подогрело амбиции и апломб. Находясь в окружении генералов высокого ранга, молодой полковник наверняка готовил под генеральские погоны и собственные плечи, мечтая о штанах с широкими лампасами. Но это были тайные помыслы.

Закончив академию, с 1953 по 1955 год проходил службу в восточном управлении Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба Министерства обороны СССР.

В 1955 году командируется на загранработу в аппарат военного атташе при посольстве СССР в Турции. Официальная должность — помощник военного атташе в Анкаре. Реальная—старший помощник резидента ГРУ. Но уже в 1956 году по настоянию военного атташе отзывается в Советский Союз и 30 декабря увольняется из ГРУ в связи с неудовлетворительным исполнением служебных обязанностей в условиях заграницы, элементами карьеризма и нечестности в личном поведении.

До июня 1957 года находится в распоряжении Управления кадров Министерства обороны, а потом назначается начальником курса Академии им. Дзержинского.

В 1958 году учится на высших инженерных курсах, которые окончил в апреле 1959 года. Здесь вместе с другими старшими офицерами-артиллеристами он изучал ракетные установки, которые поступают на вооружение в Советскую армию.

В этом же году Пеньковский возбуждает ходатайство о возвращении в ГРУ и в июне 1959 года назначается старшим офицером резерва ГРУ, готовится на должность военного атташе в Индию. С учетом отрицательных характеристик по работе в Турции от командировки в Индию отводится, а в ноябре 1960 года назначается на должность заместителя начальника отдела но связям с западными странами управления внешних сношений Государственного комитета Совета министров СССР по координации научно-исследовательских работ (ГК по КНИР).

Характеризуя Пеньковского, все знавшие его отмечали, что, будучи человеком неглупым, обладая организаторскими способностями, он в то же время был тщеславен и честолюбив. Многие его поступки диктовались стремлением быть замеченным начальствующим составом, найти высокопоставленного покровителя и сделать карьеру. Добиваясь поставленной цели, мог заискивать и лгать.

Еще на фронте Пеньковский, оказывая различного рода услуги семье командующего артиллерией 1-го Украинского фронта, позднее главного маршала артиллерии генерала С.С. Варенцова, сблизился с ним и, пользуясь его поддержкой, поступил в 1945 году на учебу в академию. Когда после откомандирования из Турции и отчисления из ГРУ возникла угроза увольнения из Вооруженных сил, он, не без помощи Варенцова, был оставлен в армии, а затем опять вернулся в ГРУ.

Карьере Пеньковского отчасти способствовала его женитьба на дочери генерал-лейтенанта Гапоновича. Наблюдая не очень благополучную семейную жизнь дочери и понимая порочность натуры зятя, генерал не предпринимал реальных усилий к его продвижению по служебной лестнице. Зато сам Пеньковский широко афишировал свои родственные узы, в том числе и для решения меркантильных вопросов.

Преследуя личный интерес, он оставался зачастую безучастным к благополучию других, даже близких ему людей.

Примечательно, что, поддерживая связь с иностранными разведчиками, для придания важности своим донесениям, он, не смущаясь, ссылался на своего «ангела-хранителя» Варенцова (к тому времени главного маршала артиллерии) как на первоисточник разведывательной информации, хотя военачальник не обсуждал с ним закрытых тем и, конечно, не сообщал секретных сведений.

Не менее цинично поступал Пеньковский, когда, стремясь занять пост военного атташе в Турции, направлял в Центр заведомо ложную, компрометирующую информацию о своих коллегах и пытался создать видимость активной работы, что стало предметом разбирательства и причиной его отчисления из ГРУ. Уже работая с англичанами, он также регулярно информировал разведцентр в Лондоне об «ошибках» в деятельности Винна в Москве, что, впрочем, не мешало ему самому допускать чудовищные, с точки зрения конспирации, ошибки.

Не отличался Пеньковский и супружеской верностью: свободное время проводил в основном вне дома, имел гламурные интрижки на стороне.

Распоряжаясь бюджетом семьи и пе утруждая себя отчетом перед своими близкими о собственных доходах, Олег Владимирович выделял на домашние нужды лишь необходимый минимум. Жене ничего не было известно о его доходах. В этом плане примечателен такой факт. Не имея своих сбережений, она уже на второй день после ареста мужа обратилась с просьбой в КГБ оставить ей часть денег, изъятых при обыске из тайника на квартире, так как других средств к содержанию двух несовершеннолетних дочерей и престарелой свекрови она не имела. Просьба была выполнена.

Неудовлетворенность служебной карьерой складывалась у Пеньковского постепенно. Став в 31 год полковником, он оставался им до момента своего ареста, когда ему было уже 44 года. Прекращение своего карьерного роста расценивал чрезвычайно болезненно, считал, что с ним поступают несправедливо и его обходят. Чувство ущемленности особенно обострилось после увольнения из ГРУ и с новой силой возникло, когда в 1960 году, вернувшись в ГРУ, он был отведен от поездки военным атташе в Индию. Это обстоятельство явилось толчком к тому, что в октябре 1960 года Пеньковский принял окончательное решение обратиться к американской разведке с предложением своих услуг.

Конечно, он был профессионалом и прекрасно разбирался в работе спецслужб. Безусловно, знал он и о той каре, которая грозит предателям. Только что прогремевший па всю страну, да и весь мир процесс над американским летчиком-шпионом Фрэнсисом Гарри Пауэрсом красноречиво свидетельствовал о строгости советской Фемиды в уголовных делах о шпионаже. Пауэрс—мелкая сошка, который мало что смыслил в разведке, ничтожный винтик в машине ЦРУ, послушный исполнитель чужой воли, — и тот получил десять лет. Конечно, его запросто могли расстрелять, но сделали широкий жест, в угоду международной политике проявили демонстративное снисхождение, а потом еще и обменяли на советского разведчика-нелегала Рудольфа Абеля, который уже несколько лет мотал срок в американских тюрьмах.

Был и другой пример, который несколько лет обсуждался в кабинетах и курилках ГРУ. В январе 1960 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР был приговорен к смертной казни и вскоре расстрелян шпион-инициативник, пять лет сотрудничавший с ЦРУ, подполковник военной разведки Петр Попов.

Но эти примеры не стали предостережением. Тщеславие, обида, жажда власти и денег оказались сильнее здравого смысла и даже страха перед неминуемым провалом и суровым возмездием.

Пеньковский печатает на пишущей машинке письмо правительству США, в котором высказывает желание оказывать помощь американской разведке и просит соответствующих распоряжений о выходе с ним на связь заинтересованных лиц. С этой целью в письме был указан номер его домашнего телефона, по которому каждое воскресенье в течение октября—ноября в 10 часов он будет ожидать звонка. Связник должен был говорить по-русски и назначить время и место возможной встречи.

В качестве запасного варианта в письме предлагалось выйти с ним на контакт в один из вторников декабря 1960 года в первом проезде при выходе из станции метро «Парк культуры» на Метростроевской улице. К письму была приложена фотокарточка Пеньковского, описано, в чем он будет одет, и указан пароль, в котором содержалась фраза о получении американской стороной его послания.

Письмо Пеньковский адресовал военному атташе США. Заклеенный конверт он вложил в чистый и тоже заклеил.

В течение октября 1960 года Пеньковский часто бывал на улице Чайковского (сейчас — Новинский бульвар. — Авт.), гулял у американского посольства, сидел во дворе дома напротив, наблюдал за американцами, входившими и выходившими из посольства. Но обратиться к кому-либо со своей просьбой не имел возможности — не представлялось удобного случая.

С этой же целью он стал регулярно бывать у американского клуба.

В первых числах ноября 1960 года, около 19 часов, находясь в районе клуба, Пеньковский обратил внимание на направлявшихся туда двух молодых людей, которые разговаривали на английском языке. Подойдя к иностранцам и извинившись, Пеньковский сказал, что у него нет пригласительного билета в клуб, а он бы хотел передать письмо американскому консулу или кому-либо из служащих консульства. Один из незнакомцев ответил, что это сделать несложно, и взял письмо.

Два месяца Пеньковский напрасно рассчитывал на встречу, являясь по вторникам на указанное в письме место и ожидая по воскресеньям телефонного звонка к себе на квартиру.

Тщетные надежды. Американские разведчики с подозрением относились к инициативникам и не торопились устанавливать с ними контакт, опасаясь провокации со стороны Комитета государственной безопасности.

15 ноября 1960 года Пеньковский переводится на работу в ГК по КНИР. В связи с появившейся возможностью официальных контактов с иностранцами он с удвоенной энергией стал искать выхода на одну из западных разведок.

В декабре 1960 года Пеньковский знакомится с английским коммерсантом Винном, который прибыл в Советский Союз по линии Государственного комитета Совета министров СССР по координации научно-исследовательских работ в составе делегации из 12 человек. Цель поездки — установление взаимовыгодных экономических контактов, посещение предприятий и чтение лекций. Пеньковский, работавший с делегацией, стал присматриваться и изучать Винна, продумывая вопрос об установлении через него связи с иностранной разведкой. Однако он решает не торопиться, чтобы иметь возможность все тщательно взвесить и действовать с помощью англичанина наверняка. Винн, который якобы был предупрежден сотрудником СИС о возможной просьбе со стороны Пеньковского (об этом он через несколько лет напишет в своей книге), тоже занял выжидательную позицию и не форсировал события.

В дальнейшем, когда контакты с разведками Англии и США были налажены, в различных оперативных документах Пеньковский проходил под несколькими псевдонимами — «Янг», «Герой», «Йог». Но свое первое конспиративное имя — Алекс — он, по словам Винна, выбрал себе сам еще до того, как началось его секретное сотрудничество с ЦРУ и СИС.

Это произошло в последний день пребывания группы английских предпринимателей в Москве. Пеньковский, курировавший пребывание и работу делегации в СССР, пригласил Вина, как руководителя, в Большой театр на «Лебединое озеро». После окончания балета они затянули в кафе. Именно здесь, за кружкой пива, русский и британец перешли на «ты» (если это уместно с точки зрения английского языка), и Пеньковский предложил, чтобы Винн называл его более понятным и привычным для англичан именем Алекс.

Как вспоминал позднее в своей книге английский коммерсант, а но совместительству разведчик, в тот вечер он ожидал от своего русского друга предложения о сотрудничестве с МИ-6. Но Пеньковский не оправдал его надежд. Вскоре Винну стало известно, что с подобным предложением «Алекс» обратился к одному из членов английской делегации, но эта просьба бесследно ушла в песок.

В начале апреля 1961 года Винн вновь прибыл в Москву для обсуждения в Министерстве внешней торговли и торговой палате вопроса о продаже Советскому Союзу оборудования, производящегося фирмами, которые он представлял, а также для обсуждения в ГК по КНИР программы пребывания советской делегации в Англии, поездка которой намечалась на апрель 1961 года. Поскольку Пеньковский работал с Винном в декабре и должен был возглавить делегацию в Лондон, ему было поручено курировать англичанина и в этот приезд.

Пеньковский встретил Винна в аэропорту и привез в гостиницу «Националь».

Программа пребывания была достаточно плотная, и все эти дни Пеньковский практически безотлучно находится рядом с англичанином.

На третий день он принял окончательное решение обратиться к Винну за помощью в установлении связи с разведкой.

В номере гостиницы советский куратор английской делегации сообщил, что является офицером ГРУ, рассказал свою биографию и попросил передать в английское посольство его письмо с предложением о сотрудничестве. Далее он сказал, что с аналогичным письмом в конце 1960 года обращался к американцам, но оно осталось без ответа.

Вместе с письмом Пеньковский просил передать влиятельным людям в Англии пакет от него.

Выслушав просьбу, Винн обещал подумать и постараться помочь.

На следующее утро оп пришел в английское посольство и добился встречи с послом.

Разговор произошел в коридоре. Хотя посол был знаком с Винном, но все же проявлял явное нетерпение. Винн рассказал об обращении Пеньковского и о том, что мог бы выполнить его просьбу, передав в Лондоне письмо некоему Хартли, который возглавлял службу безопасности фирмы «Плесси» и инструктировал Винна перед поездкой в соцстраны. А вот брать с собой пакет Винн не хотел, видимо, опасался какой-нибудь провокации со стороны российских спецслужб.

Уйдя от прямых советов, посол дал понять, что Винн принял правильное решение, и записал для себя фамилии Хартли и Пеньков-Пеньковского

На этом они расстались. Через день Винн вновь встретился с Пеньковским в ресторане и дал согласие выполнить просьбу о передаче письма. Затем последовало несколько уточняющих вопросов о работе и информационных возможностях Пеньковского. Тот ответил, что располагает доступом к секретным сведениям и уже готовит для передачи англичанам сообщения о советских ракетах, по секретному военному уставу и другим представляющим разведывательный интерес проблемам и документам.

Винн выслушал и попросил изложить все сказанное письменно. Затем Пеньковский передал Винну письмо английской разведке и показал ему пропуск в Генштаб, на котором он сфотографирован в военной форме.

В тот же вечер, вернувшись домой, Пеньковский выполнил просьбу Винна и отпечатал на пишущей машинке свои биографические данные, отметив свои оперативные возможности по получению секретной информации. Утром, перед отлетом Винна из Москвы, он передал ему отпечатанный текст.

Через несколько дней — 20 апреля — Пеньковский должен был прибыть в составе делегации в Англию, и времени на долгие раздумья у англичан практически не оставалось. Именно поэтому, меньше чем через двое суток после возвращения Винна в Лондон, ему на квартиру позвонил Хартли и сказал, что слышал о его желании поделиться впечатлениями о московских встречах. Встречу решили провести в ресторане «Айви», куда руководитель службы безопасности фирмы «Плесси» приедет вместе со своим приятелем.

Приятелем оказался мужчина средних лет, которого Хартли представил как Аккройда.

Во время обеда Винн рассказал о своей московской поездке и все, что имело отношение к Пеньковскому.

Договорились, что Аккройд позвонит Винну через несколько дней.

На следующей встрече с Аккройдом Винн рассказал о программе пребывания советской делегации во главе с Пеньковским в Англии. Аккройд попросил коммерсанта встретиться с управляющим гостиницы «Маунт Ройял», в которой предполагалось разместить делегацию из Москвы, и устроить расселение советских специалистов на одном этаже по два человека в комнате. Пеньковского, как руководителя группы, поселили в одноместном номере на другом этаже. Это давало ему возможность по вечерам незаметно от своих коллег по делегации уходить из гостиницы на продолжительное время. Винн должен был также проинформировать Пеньковского, что уже в день приезда в 23.00 его будут ждать в одном из номеров этой же гостиницы те, кого он желал видеть и кому было адресовано переданное письмо.

20 апреля 1961 года, встретив группу советских специалистов из семи человек в аэропорту, Винн отвез всех в Лондон и разместил в «Маунт Ройяле» — не очень роскошной, но весьма приличной гостинице недалеко от Марбл-Арч — Триумфальной арки.

Улучив минуту и оставшись наедине с Пеньковским, Винн сообщил о том, что выполнил его просьбу и в 23 часа советского гостя будут ждать в одном из номеров гостиницы. Пеньковский, в свою очередь, передал Винну два пакета с секретными материалами для «новых друзей».

Оставив Пеньковского в номере, Винн спустился вниз, перешел в гостиницу напротив. Здесь в ресторане отеля его поджидал Аккройд. Получив от Винна пакеты, он поинтересовался, поставлен ли в известность Пеньковский о вечерней встрече. Винн ответил утвердительно.

По программе работы делегации, в этот день состоялась пресс-конференция, которую провел Пеньковский, прием в «Маунт Ройяле», посещение советского посольства.

Около 23 часов Пеньковский спустился на 4-й этаж и постучал в указанный Винном номер. Дверь открыл американский разведчик. Они улыбнулись друг другу и обменялись рукопожатиями.

В комнате кроме встречающего находились еще три человека: один американец и двое англичан. Все они владели русским языком, что свидетельствовало о специализации этих разведчиков по «русской линии». ЦРУ представляли Джей Булик и Георгий Кизвальтер, английскую спецслужбу МИ-6—начальник внешней контрразведки Гарольд Шерголд и Майкл Стоукс. Визитеру из СССР они представились как Александр, Ослаф, Грилье и Майк. Встреча продолжалась четыре часа и была ознакомительной.

Александр и Грилье рассказали гостю, что оба письма, отправленные Пеньковским в адрес американского и английского правительств, ими получены. На вопрос Пеньковского, почему они так долго не выходили с ним на связь, разведчики ответили, что боялись возможных провокаций со стороны советских органов госбезопасности.

По предложению представителей спецслужб Пеньковский дал подписку о своем желании сотрудничать с американской и английской разведками. Следуя рекомендации новых друзей, советский гость тут же подготовил обращение к английскому и американскому правительствам (в двух экземплярах) о предоставлении ему в случае необходимости гражданства. Пеньковскому было сказано, что за время его нахождения в Лондоне будут определены условия связи с ним, поставлены задачи по получению нужной информации, а также решены некоторые организационные вопросы. В итоге была достигнута договоренность о начале совместной операции «Герой».

Именно эту дату — 20 апреля 1961 года — можно считать официальным началом шпионской деятельности Пеньковского. По странному стечению обстоятельств, представители стран — бывших союзниц во Второй мировой войне — договорились о шпионской деятельности против СССР в тот самый день, когда 72 года назад родился Адольф Шикльгрубер, более известный как Адольф Гитлер, также замышлявший уничтожить Советский Союз. Мистика? Пророчество? Черная метка судьбы? Но Пеньковский не разглядел в этом совпадении зловещего предзнаменования своей гибели — такой же презренной и бесславной, как смерть арийского подонка.

Очередная явка была назначена на следующий вечер — 21 апреля в том же номере.

Несколько лет спустя Винн описывал эти встречи в своей книге «Человек из Москвы». Правда, место конспиративных контактов он почему-то перенес из гостиницы в расположенное поблизости здание.

«Один этаж этого дома был арендован британской разведкой. В большинстве помещений там работали правительственные служащие, не подозревавшие о том, что происходит за дверьми остальных комнат, — пишет Гревил Винн. — А там находились два или три кабинета, комната для совещаний и — самое главное — операционный центр. Здесь были размещены пишущие машинки, магнитофоны, шифровальные аппараты, радиоаппаратура, фильмоскопы и кинопроекторы и даже установлена прямая телефонная связь с Вашингтоном. Дежурство несли стенографистки, машинистки, переводчики, врач, вооруженный стетоскопом, шприцем и тонизирующими медикаментами — для того чтобы Алекс, который за все время своего пребывания в Лондоне ни разу не спал больше трех часов в сутки, чувствовал себя свежим и бодрым, — и, конечно, группа офицеров британской и американской разведок.

Привезенные мной материалы так поразили Лондон — который, надо отдать ему должное, не проявил эгоизма и поделился бесценной информацией с американцами,—что в первую же ночь в комнате для совещаний собралось много людей, которым не терпелось познакомиться с Пеньковским лично».

На конспиративной встрече, состоявшейся вечером 21 апреля, были тщательно проанализированы агентурные возможности Пеньковского. Договорились, что «Янг» получит миниатюрный аппарат «Минокс» для фотографирования материалов, транзистор для приема односторонних радиопередач, а также тайнописную копирку для подготовки писем в адрес зарубежного Центра. Было определено, что если в перспективе Пеньковский не сможет приехать в командировку, то все рекомендации по дальнейшей работе он будет получать в Москве через Винна.

Очередной контакт состоялся 3 мая после поездки советской делегации по стране. Приглашенный на встречу специалист обучил агента обращению с фотоаппаратом «Минокс», правилам настройки радиоприемника и пользования шифрблокнотом для расшифровки радиопередач. Грилье и Александр объяснили, как работать с тайнописной копиркой.

Разведчики заметили, что Пеньковский неважно выглядит, и порекомендовали ему обследоваться у врача. Он объяснил, что отравился во время поездки по стране пивом и действительно плохо себя чувствует.

4 мая был приглашен врач, который, осмотрев Пеньковского, высказал предположение, что у него пошаливает сердце, и дал несколько рекомендаций по лечению.

После ухода врача Александр и Грилье передали Пеньковскому фотоаппарат; пленки, шифрблокноты, записные книжки с копиркой, инструкции и транзистор. Вес было упаковано в два больших пакета.

Грилье сообщил Пеньковскому, что в скором времени Винн будет в Москве и передаст ему письмо. Было также предложено переслать через Винна сообщение для разведцентра, если к тому времени агент сумеет добыть какую-либо информацию по интересным для западных спецслужб темам.

Когда инструктаж подходил к концу, раздался телефонный звонок, ответив на который, Грилье вышел из номера и вскоре вернулся в сопровождении пожилого человека, производившего впечатление крупного начальника.

Мужчина поздоровался с Пеньковским, не назвав своего имени, и высказал удовлетворение его желанием оказывать помощь западной демократии. Состоялась короткая беседа, завершившаяся поднятием бокалов за успех начатой работы.

На другой день советская делегация вылетела в Москву, и уже с 8 мая 1961 года завербованный англичанами и американцами полковник ГРУ Пеньковский приступил к активной и целенаправленной шпионской деятельности, выполняя полученные от разведки задания. Ему удалось перефотографировать несколько отчетов советских специалистов, выезжавших за рубеж по линии ГК по КНИР, а также приступить к сбору секретных материалов в ГРУ.

Тем временем в Англии, в один из дней середины мая, Винну позвонил Аккройд и пригласил пообедать в китайском ресторане «Шенграла» на ул. Бромптон. Аккройд пришел вдвоем с мужчиной, которого он назвал Кингом. Разговор зашел о предстоящей поездке Винна на выставку в Москву. Аккройд попросил его взять с собой небольшую сумку с вещами для русского друга, а в советской столице посетить визовый отдел английского посольства, получить там доставленный дипломатической почтой пакет для Пеньковского и все это конспиративно передать адресату. Возможно, что и у Янга (один из оперативных псевдонимов Пеньковского, употреблявшийся в открытых разговорах американских и английских разведчиков с Винном) окажется пакет для английской спецслужбы. В этом случае его нужно забрать у агента и передать в визовый отдел. Винн попытался уточнить, что будет содержаться в «посылках» и насколько все это опасно. Кинг и Аккройд ответили, что они намерены не просто поддерживать, но и всячески укреплять контакты с Пеньковским, и что в английской посылке передаются совершенно безобидные вещи. Что касается содержания пакетов, то здесь и без слов все понятно.

Как опытный разведчик, Винн оценил степень риска и выразил сомнение относительно целесообразности своего участия в этом небезопасном мероприятии. В ответ Кинг в режиме мягкого, но недвусмысленного нажима предупредил, что будет вынужден прибегнуть к помощи более авторитетного человека, который наверняка сумеет разъяснить Винну важность их просьбы.

Через несколько дней Кинг позвонил Винну и пригласил прийти в Челси Клойстерс, на ул. Слоин, в комнату 315. Там посетителя ожидали Кинг, Аккройд и их шеф из русской секции МИ-6, который заявил, что ему известно о колебаниях и нерешительности Винна в оказании помощи британской разведке. Он объяснил, что сама по себе передача пакетов не представляет какой-либо угрозы для английского бизнесмена, а напротив, будет выгодна ему с точки зрения развития коммерческих связей в Союзе, т.к. Пеньковский является важной фигурой в ГК по КНИР. В случае же отказа сотрудничать может пострадать его бизнес. При этом разведчик отметил, что поддержание контакта с Пеньковским является патриотическим долгом перед страной и Ее Величеством королевой. В заключение встречи он настоятельно попросил Винна позвонить Кингу, как только будет получена виза на въезд в Советский Союз.

20 мая Винн оформил визу и связался по телефону с Кингом, сообщив, что должен быть в Москве 27 мая. Условились, что через день Винн встретится с Аккройдом вечером на улице Окли недалеко от своей конторы. В назначенный день и час коммерсант сел в автомашину Аккройда, который передал ему чемодан для своего советского конфидента.

В соответствии с проведенным инструктажем, в день прибытия в Москву Винн в 20.00 должен явиться на квартиру сотрудника визового отдела британского посольства, где ему вручат письмо для Пеньковского. Все это—и чемодан, и письмо—нужно как можно скорее передать Янгу.

В случае получения посылки от Пеньковского необходимо будет срочно связаться с тем же человеком или в визовом отделе, или на его квартире, чтобы отдать ему пакет. Приходить в визовый отдел посольства лучше под предлогом посещения английского клуба в дни его работы. В ином случае — встречаться по указанному домашнему адресу. Аккройд сообщил, что напротив подъезда, где живет дипломат, в качестве условного сигнала будет стоять «Форд-зефир» с дипломатическим номером. Дверь квартиры будет открыта, и Винн должен без стука войти вовнутрь.

Приехав домой, Винн осмотрел содержимое чемодана, в котором находились: мужской костюм, электробритва «ремингтон», женская одежда, несколько грампластинок и другие вещи. В общем, ничего криминального. Обычная «спонсорская помощь» начинающему агенту.

Винн прилетел в Москву на английскую выставку. В «Шереметьево», согласно протоколу, его встретил Пеньковский и отвез в гостиницу «Метрополь».

В пути следования из аэропорта Винн сказал Пеньковскому, что привез для него чемодан с вещами. В гостинице договорились встретиться вновь вечером, после того как Винн получит у дипломата пакет.

Некоторое время спустя англичанин вышел из гостиницы, взял такси и приехал по известному ему адресу. Во дворе дома стоял «Форд-зефир» с номерным знаком, который ему сообщили в Лондоне. Войдя в подъезд, Винн поднялся по лестнице и проскользнул в приоткрытую дверь квартиры английского дипломата. В прихожей его встретил человек в очках. Это был сотрудник английского посольства Р. Чизхолм. Сделав знак молчать и пожав гостю руку, Чизхолм аккуратно прикрыл входную дверь, запер ее и провел Винна в комнату. Не произнося ни единого слова, они сели за стол, выпили по рюмке виски, закурили... Затем Чизхолм написал на листе бумаги: «Передайте конверт Вашему другу, если Вы захотите меня увидеть завтра, то в 20.00 я буду находиться в визовом отделе посольства. Клуб будет открыт. Если Вы не придете завтра, то мы увидимся в следующий день работы клуба». При этом протянул лежавший на столе толстый конверт размером 16 х 12 см. Винн сунул его в карман, попрощался с хозяином и тихо вышел из квартиры.

Вернувшись в гостиницу, он дождался Пеньковского и передал ему пакет. Остаток вечера провели в ресторане. Расставаясь, договорились увидеться на следующий день в 17 часов в кафе «Метрополя».

Назавтра в кафе Пеньковский передал Винну сверток с 20 экспонированными фотопленками и письмом в разведцентр, исполненным тайнописью. В нем сообщалось о предпринимаемых им усилиях по получению ценной разведывательной информации и результатах этой работы.

Оставив Пеньковского, Винн к 20.00 прибыл в визовой отдел посольства и отдал пакет Чизхолму. Оттуда прошел в клуб, где пробыл около часа, и вернулся в гостиницу.

В оставшиеся до отъезда дни Винн встречался с Пеньковским в служебной обстановке и на стендах выставки, решая деловые вопросы своей поездки.

6 июня, перед отлетом Винна из Москвы, Пеньковский сообщил ему, что в августе он будет командирован па советскую выставку в Лондон.

В конце июня Пеньковский получил от разведки первую рабочую радиограмму. В ней сообщалось, что в МИ-6 не смогли прочесть тайнописный текст, так как агент, наверно, неправильно пользовался при написании тайнописной копиркой. (Ну что ж, бывает, — первый тайнописный лист—комом...) Ошибка заключалась в том, что Пеньковский перепутал чистый лист и копирку, которые находились в одном блокноте и ничем друг от друга не отличались.

Через несколько дней после возвращения Винна из Москвы (это был уже конец июня) ему впервые позвонил Киш: Он сообщил, что «Янг» обратился за въездной визой в английское посольство. Здесь же Кинг попросил Вина срочно сообщить ему, как только будут получены какие-либо сведения о приезде Янга.

Вскоре Винн получил телеграмму из ГК по КНИР, в которой говорилось о дате прилета Пеньковского в Лондон. Коммерсант тут же связался с Кингом, который дал задание зарезервировать для Янга гостиницу и проинформировать о его местопребывании после приезда в Лондон и рабочих планах визитера.

Пеньковский прилетел в Лондон 18 июля. Винн встретил его, привез в отель «Кенсингтон корт», а чуть позже позвонил из своей конторы Кингу.

Вскоре в конторе Винна раздался звонок от Кинга. Разведчик попросил доставить Янга на ул. Коалхэрнкорт и показать ему крайний подъезд дома, расположенного на углу улиц Бромптон и Литл Болтоне. Винн все выполнил точно.

Подойдя к дому, Пеньковский увидел вышедшего ему навстречу Майка. Поднявшись в лифте, они вошли в квартиру, где уже находились Грильс, Александр, Ослаф и новый разведчик по имени Радж.

Именно здесь, с 18 июля по 8 августа, было проведено несколько встреч разведчиков с Пеньковским, во время которых разбирались и анализировались переданные предателем секретные материалы, уточнялись детали техники фотографирования, обсуждались возможности приема радиопередач, на предмет опознания изучались альбомы с фотографиями советских служащих, работавших в загранаппаратах, которые подозревались в принадлежности к ГРУ и КГБ.

Прибыв на одну из встреч, разведчики сказали Пеньковскому, что для него подготовлены две военные формы: полковника английских и американских вооруженных сил.

Пеньковский оживился и проявил неподдельный интерес, изъявив желание сфотографироваться как в одной, так и в другой форме. Это было незамедлительно исполнено. Разведчики не скупились на обещания, гарантируя агенту, в случае его приезда на Запад, государственное покровительство, американское гражданство или английское подданство, а также соответствующую должность в одной из спецслужб этих стран.

Вскоре после процедуры фотографирования на конспиративную квартиру прибыл начальник русской секции МИ-6, который провел тщательный инструктаж Пеньковского по вопросам сбора и передачи информации, соблюдения правил конспирации, обеспечения личной безопасности.

В беседе с шефом русской секции Пеньковский достаточно настойчиво высказал свое желание быть представленным главе английского правительства, так как это, по его мнению, подтвердило бы значимость той работы, которую он выполняет в интересах Англии и США. Вот так проявились неудовлетворенные амбиции и жажда осознать собственную значимость, пусть даже через предательство. Англичанин ответил, что представление связано с посещением правительственных учреждений и может привести к его расшифровке.

Такой ответ не понравился Пеньковскому, о чем он и дал понять собеседнику.

Американцы во время диалога сохраняли молчание и не вмешивались.

Значительно позже, когда Пеньковский был в Париже, этот разговор получил свое неожиданное развитие.

В один из вечеров американцы пригласили Пеньковского в гости, не ставя при этом в известность англичан.

В назначенное время Янг приехал в обусловленную гостиницу, нашел номер, в котором проживали Александр и Ослаф.

Во время состоявшегося застолья американцы начали сетовать на то, что им приходится работать с Пеньковским вместе с англичанами. Агент напомнил, что сначала пытался установить связь с американской разведкой, но не дождался ответа. Александр вновь объяснил нерешительность ЦРУ боязнью провокации со стороны КГБ, в то время как понимание серьезности и искренности намерений Пеньковского спецслужбы США смогли оценить лишь тогда, когда англичане сообщили им о его обращении, подкрепленном секретными материалами чрезвычайной важности.

Продолжая тему, американцы подчеркнули, что они разделяют стремление Пеньковского встретиться с кем-либо из членов английского кабинета, а потому пытались убедить партнеров в предоставлении такой возможности. Со своей стороны, они доложили о просьбе Пеньковского в Вашингтон и предложили вывезти его на военном самолете на пару дней в Америку, чтобы представить лично Джону Фицджеральду Кеннеди — 35-му президенту США.

Пеньковский поинтересовался реальностью такого плана. Американцы ответили, что задуманное несложно было бы выполнить технически, но в Лэнгли все-таки сочли рискованным доставлять Пеньковского в Вашингтон, так как даже непродолжительное его отсутствие могло быть замечено и вызвать подозрение в советском посольстве. Поэтому решили перенести его встречу с президентом на время командировки в США.

Агента подбодрили тем, что директор ЦРУ Аллен Даллес знает о нем очень подробно и высоко ценит его секретную миссию.

За два дня до отъезда Пеньковского из Лондона произошло его знакомство с Анной Чизхолм. Ему было сказано, что в промежутках между его командировками за рубеж и приездами в Москву Винна поддерживать связь с разведцентром надо через Анну. Было оговорено, что в сентябре и ноябре 1961 года, но пятницам, в 13.00 Пеньковский будет встречаться с Анной на Арбате у антикварного магазина. Увидев его, Анна должна проследовать за Пеньковским в подъезд одного из домов, находящихся в переулке, прилегающем к Арбату. Такой же порядок встреч был определен на октябрь и декабрь, но уже по субботам, в 16.00, в районе Цветного бульвара. Встречи должны были носить «моментальный» характер передачи друг другу разведывательных материалов.

Во второй приезд в Англию Пеньковский посетил вместе с Винном фабрику «Эдгар Аллен» в г. Шеффилде. При этом он попросил провезти его через г. Лидс, чтобы иметь возможность сфотографировать ракетные площадки, расположенные вблизи шоссейной дороги. Это потребовалось ему для отчета в ГРУ о командировке. Сведения о площадках он получил от английских разведчиков и согласовал с ними вопрос о фотографировании.

Находясь в Лондоне, Винн устроил Пеньковскому, по его просьбе, посещение ночных клубов «Кабаре» и «55-рум». В одном из них Янг познакомился с проституткой и провел ночь в се будуаре.

На последней встрече Пеньковского проинструктировали о направлениях сбора разведывательной информации, посоветовали расширить круг знакомств среди офицеров, являющихся секретоносителями. При этом рекомендовалось почаще советоваться с кураторами из ЦРУ и СИС и не оставлять для себя неясными любые вопросы.

В заключение было обусловлено, что, если будет необходимость в постановке каких-либо других задач, то Винн, который скоро будет в Москве, привезет соответствующее письмо. Вместе с тем Пеньковского предупредили, что Винн не в курсе всех деталей его сотрудничества с разведкой.

Тогда же ему были предложены три тысячи рублей, от которых он отказался. Видимо, боялся везти через границу такую большую по тем временам сумму денег.

После окончания инструктажа Майк отвез Пеньковского на квартиру к молодым дамам известной профессии, с которыми они провели остаток дня.

Возвратившись в первой декаде августа в Москву, Пеньковский продолжил сбор шпионской информации. Для этого он получал в спецбиблиотеке ГРУ и фотографировал документы, пытался собирать представляющую интерес для разведки информацию среди своих знакомых офицеров Советской армии.

Пользуясь своим служебным положением, некоторые документы он отвозил на непродолжительное время домой, быстро их переснимал на фотопленку и сразу же возвращал обратно. Во время одной из фотосъемок он случайно уронил «минокс», повредив механизм перемотки пленки. Надежда на замену аппарата связывалась со скорым приездом Винна в Москву.

В августе, незадолго до этой поездки, Винн был вызван Кингом на встречу. На «остине» Кинга они приехали в безлюдный уголок одного из парков Лондона, где, оставаясь в машине, обсудили ближайшие планы, касающиеся командировки Винна в Советский Союз. Коммерсант рассказал, что намерен посетить французскую выставку в Москве в конце августа. Договорились, что, получив визу, он позвонит Кингу.

Через несколько дней, когда виза была получена, произошла повторная встреча с Кингом в его машине. Разведчик попросил Винна передать Пеньковскому в Москве коробку конфет, подчеркнув, что это не представляет никакой опасности, а конфеты просто подарок.

«Остин» стоял как раз напротив магазина. Винн молча вылез из машины, купил в магазине коробку конфет и вернулся к Юнну, который, рассмеявшись, заметил, что конфеты эти Винн может съесть сам. А вот ту коробку, которую надо передать Пеньковскому, Винн получит в визовом отделе английского посольства у Чизхолма.

Обсуждая дату своего отъезда, Винн сказал, что она запланирована на период между 20—24 августа. Но из Лондона он сначала завезет на машине семью в Цюрих, а затем, уже из Женевы, вылетит в Москву.

Из Цюриха Винн дал телеграмму в ГК по КИМР на имя Пеньковского о своем прилете в Москву 23 августа.

В Шереметьеве его встретил Пеньковский.

Когда приехали в гостиницу, Янг спросил, намеревается ли Винн с кем-либо увидеться. Проверив но своим записям, что 23 августа клуб в английском посольстве открыт, гость ответил, что в 20.00 будет у «общего друга». Услышав утвердительный ответ, Пеньковский вручил ему пакет для передачи английскому дипломату.

Договорились встретиться вновь в 22.00 около памятника А.Н. Островскому у Малого театра.

Придя в визовый отдел, Винн зашел к Чизхолму, который, как и в предыдущий раз в квартире, сделал знак рукой, чтобы Винн хранил молчание, и указал на лежавшие на столе коробку конфет и конверт с фотографиями. Винн взял коробку, конверт и передал Чизхолму пакет от Пеньковского.

Задержавшись на полчаса в клубе, Винн отправился на встречу с Пеньковским.

Вечер они провели в ресторане «Будапешт», где коммерсант отдал коробку конфет и конверт с фотографиями. Пеньковский достал фотографии. На них была изображена Анна Чизхолм с детьми. Внимательно рассмотрев, он вернул фотографии Винну. На следующий день тот возвратил их Чизхолму.

В письме из зарубежного разведцентра указывалось, что в случае необходимости помимо обусловленных еще в Лондоне встреч с Анной Чизхолм у антикварного магазина Пеньковский может найти ее в определенные дни на Арбате или на Цветном бульваре, где она будет гулять с детьми. В этом случае он должен осуществить передачу добытых секретных материалов, упаковав их в коробку из-под конфет, переданную ему Винном, и «подарив» ее ребенку Анны.

Фотография давалась как раз для того, чтобы Янг мог лучше запомнить детей Чизхолм.

Возвращая в визовый отдел фотографию, Вини получил от Чизхолма новый «минокс» и фотопленки к нему, поскольку Пеньковский в своем донесении просил заменить вышедший из строя фотоаппарат. Передача фототехники состоялась при очередной встрече на выставке в «Сокольниках».

Через несколько дней Пеньковский, провожая в аэропорту «Шереметьево» улетавшего в Амстердам Винна, сказал, что, по всей вероятности, приедет в сентябре в Париж на советскую техническую выставку.

Из Амстердама Винн связался с Кингом и сообщил, что Пеньковский намеревается приехать во Францию. Кинг поинтересовался, в какой из гостиниц Амстердама остановился Винн, и просил ожидать его приезда вечером того же дня.

Встреча произошла в ресторане гостиницы «Спиллер». Винну было поручено выехать до открытия выставки в Париж, зарезервировать для себя и Пеньковского гостиницу и встречать все самолеты Аэрофлота, чтобы еще в аэропорту установить контакт с агентом.

Перед поездкой во Францию Пеньковский решил проверить предложенный разведкой способ связи и передать на Цветном бульваре в коробке из-под драже агентурные материалы Анне Чизхолм. Написав письмо и вложив в коробку четыре экспонированные пленки, Пеньковский приехал на бульвар, быстро нашел Анну, которая сидела с детьми на скамейке. Подсев к ним, агент сказал несколько слов детям и дал ее сыну коробку из-под драже. Анна сделала вид, что благодарит его за проявленное внимание, а Пеньковский потрепал мальчика по щеке. В общем, обычная уличная сценка, если не считать, что дядя—шпион, тетя — сотрудница английской разведки, а раскативший на сладкое губу мальчик так и не получил конфет.

Анализируя позже весь процесс передачи, Пеньковский и разведчики пришли к выводу, что контакт носит очень открытый характер, бросается в глаза своей неестественностью, а следовательно, содержит большой элемент риска. В общем, это была не та ситуация, о которой любил говорить директор ЦРУ Аллен Даллес: лучшая конспирация— это отсутствие всякой конспирации.

В Париж Пеньковский прилетел 20 сентября 1961 года. Направляясь в машине с Винном в гостиницу, он поинтересовался, здесь ли его «друзья». Винн ответил утвердительно, пообещав, что они свяжутся с ним в самое ближайшее время.

Оставив Пеньковского в гостинице «Кери», Винн позвонил Кингу и сообщил что Янг — в Париже.

На следующий день Винну позвонил Александр и договорился о встрече с Янгом в холле гостиницы.

Спустившись вниз, Пеньковский увидел Александра, а рядом в баре — Грилье. Обменявшись приветствиями, обсудили вопросы дальнейшей работы и условились встретиться на следующий день у одного из мостов через Сену.

Кинг позвонил Винну в гостиниц утром 25 сентября и попросил разыскать Пеньковского на выставке, привезти вечером к ближайшему к гостинице «Бургон Монтана» мосту через Сену.

В 20.00 Винн высадил Пеньковского в указанном месте и уехал.

На противоположной стороне моста Пеньковского ждали Александр и Майк. Вместе доехали на машине до конспиративной квартиры. Там уже находились Грилье, Ослаф и Раджа.

Провели разбор материалов, которые Пеньковский передал после последней поездки в Лондон. Разведчики выразили удовлетворение содержащейся в них информацией, а также качеством фотосъемки.

Говоря о планах совместной работы на период пребывания Пеньковского в Париже, договорились, что встречаться будут с интервалом в три-четыре дня на этой же конспиративной квартире.

На встречах разведчики должны были подробно ознакомить своего агента с радиоделом и дать ему возможность приобрести уверенные навыки обращения с радиопередатчиком, разработать и согласовать условия связи в Москве с Анной Чизхолм и другие вопросы.

Пеньковскому было сказано, что связь в Париже с ним будет поддерживаться через Винна, который обеспечит московскому гостю и «культурную» программу.

«Культурная» же программа, исключительно по желанию Пеньковского, включала в себя в основном посещение ресторанов, увеселительных заведений, знакомства и общение с дамами полусвета.

Винн, по указанию разведки, содействовал Пеньковскому и в установлении контактов с представителями инофирм, которые офицеру ГРУ были необходимы для отчета в Москве о проделанной за время командировки работе.

Но основная деятельность тайного агента Янга начиналась поздно вечером и заканчивалась под утро. Для этого на одной из немноголюдных улиц Парижа недалеко от центра была снята квартира. Вот как описывает ее Грэвилл Винн в своей книге «Человек из Москвы».

«Прямо из гаража мы поднимались на лифте в нашу комнату площадью восемьсот квадратных футов, где находились магнитофоны, копировальные и пишущие машины, проекционные аппараты и было установлено прямое сообщение с Лондоном и Вашингтоном. Здесь, в условиях полной звукоизоляции, работал легион офицеров разведки, переводчиков, технических экспертов, стенографистов и врачей». В общем — некий аналог лондонского ситуационного центра работы с ценным агентом из Советского Союза.

В один из дней Кинг позвонил Винну, сказав, что хотел бы встретиться в баре гостиницы «Шиллон».

В баре Кинг находился в обществе госпожи Чизхолм и ее супруга. Беседа началась со взаимного представления, хотя с Чизхолм коммерсанту приходилось видеться в Москве. В процессе завязавшегося разговора Кинг, обращаясь к Анне, заметил, что вот господин Винн очень обеспокоен фактом передачи Янгу коробки конфет. Чизхолм засмеялась и с наигранной беззаботностью попросила Винна не волноваться, объяснив, что коробка нужна была для того, чтобы иметь возможность встретиться с Янгом, так как на официальных приемах не всегда удается с ним общаться.

В дальнейшем этой темы не касались, а обсудили вопросы, связанные с выездом Винна на несколько дней по делам фирмы в Белград.

Анна Чизхолм участвовала и в одной из встреч с Пеньковским на конспиративной квартире. Здесь были подробно рассмотрены возможности поддержания связи Анны с Пеньковским в Москве.

Определили, что в декабре 1961 года встречи будут проводиться по субботам в районе Цветного бульвара, а в январе 1962 года — по пятницам в районе Арбата. Время и порядок оставались такими, как обсуждалось на встрече в Лондоне и указывалось в инструктивном письме, переданном Винном.

Грилье также сказал, что параллельно будет обеспечена возможность для встреч Пеньковского с Анной на приемах в английском посольстве и па квартирах дипломатов.

Чизхолм восприняла все как указание, не вдаваясь в многословные обсуждения.

Во время пребывания в Париже Пеньковский был представлен одному из руководителей ЦРУ, который, в частности, поинтересовался возможностью командировки агента в США и сказал, что в этом случае они обязательно увидятся в Америке.

На последней встрече со своим конфидентом Александр и Грилье провели инструктаж, объяснив, что до конца 1961 года Винн в Москву не приедет и связь нужно осуществлять через Анну. Разведчики рекомендовали Пеньковскому поддерживать с Винном активную деловую переписку по линии ГК по КНИР. Также отработали в деталях экстренные способы связи через тайник на Пушкинской улице в доме № 5/6.

Подробно были обсуждены и варианты возможного перехода Пеньковского на нелегальное положение, а также конспиративного ухода за кордон. Для этого предполагалось изготовить несколько фальшивых паспортов на подставные имена и другие документы для перехода границы. Также планировалось прислать Пеньковскому подробные инструкции, необходимые штампы, оружие и иностранную валюту.

Рассматривалось несколько вариантов побега:

— на иностранном судне из одного из портов на Дальнем Востоке;

— на субмарине, которая бы подобрала Пеньковского с лодки в открытом море;

— из Берлина, где можно было бы перейти из Восточного сектора в Западный.

Оказавшись за рубежом, шпион должен был направить письмо или телеграмму по известному ему адресу с указанием своего местопребывания.

Во время встречи агента снабдили 30 фотопленками к фотоаппарату «минокс» и тайнописной копиркой большого размера. Здесь же договорились, что радиопередатчик и приставку к радиоприемнику с преобразователем сигналов азбуки Морзе и цифровые значения будут переданы позже через Джанет (Анну) Чизхолм или Винна.

Расстались после общего застолья.

Утром Винн, который к тому времени уже возвратился из Белграда, заехал в гостиницу и отвез Пеньковского в аэропорт «Орли».

Возвратившись в Лондон, Винн составил по просьбе Кинга финансовый отчет о расходах на Пеньковского в Париже и получил денежную компенсацию. В разговоре с Кингом Винн выразил опасения, что все больше втягивается в проведение мероприятий разведки. Он просил объяснить участие американцев в рабою с Пеньковским, а также цель организации интимных свиданий для него со специально подобранными проститутками, о которых Пеньковский с восторгом рассказывал ему перед отлетом из Парижа.

Кинг успокоил Винна, сказав, что его роль останется прежней и будет сводиться лишь к эпизодическим встречам с Пеньковским.

В середине ноября Кинг позвонил в контору к Винну и предложил приехать в Челси Клойстерс. Там Винна ждали Кинг и его шеф, который в грубой форме спросил, действительно ли у Винна остаются сомнения и опасения относительно оказываемой им помощи. Винн ответил утвердительно, после чего ему был изложен тот же набор аргументов в пользу сотрудничества, к которым шеф прибегал и во время первой беседы. Закончив монолог, он поинтересовался, не собирается ли Винн в Москву. Получив отрицательный ответ, начал настаивать, чтобы коммерсант все-таки нашел предлог побывать в Москве. Винн категорически отказался, сославшись на то, что у него и так были неприятности с партнерами по бизнесу, которым он не мог убедительно объяснить свою поездку в Париж.

После этого активные контакты Винна с английской разведкой возобновились только в декабре 1961 года.

В день прилета из Парижа Пеньковский позвонил в 21.00 по номеру московского телефона, который ему дали Александр и Грилье, дождался третьего сигнала зуммера и повесил трубку, дав понять таким образом абоненту о своем благополучном возвращении.

В Москве, до своего отъезда в ноябре 1961 года в отпуск, Пеньковский провел единственную встречу с Джанет (Анной) Чизхолм в районе Арбата. В подъезде одного из домов он передал ей три экспонированные пленки и записку, в которой ставил в известность о своем предстоящем отдыхе в Кисловодске.

Первая встреча после отпуска произошла на Цветном бульваре во второй декаде декабря. На следующей встрече, которая состоялась 30 декабря также в районе Цветного бульвара, агент получил от Анны письмо из лондонского Центра, в котором содержались поздравления с Новым 1962 годом и высказывались самые теплые пожелания...

Но именно этот предпоследний день уходящего года стал для Пеньковского началом конца его карьеры предателя. При выходе из подъезда он впервые был зафиксирован службой наружного наблюдения КГБ СССР.

К тому времени КГБ было известно, что супруги Чизхолм прибыли в Советский Союз в мае 1960 года в связи с назначением Р. Чизхолма вторым секретарем английского посольства в Москве. Это, так сказать, крыша. Основная должность — кадровый сотрудник английской разведки Сикрет интеллидженс сервис (СИС). Еще в 1954—1955 годах, когда Чизхолм работал в резидентуре СИС Западного Берлина, он попал в поле зрения советской военной контрразведки, так как весьма активно и целенаправленно занимался изучением советских граждан, в том числе военнослужащих. Имелись данные, что помощь в разведработе ему оказывает жена — Анна Чизхолм.

В июне 1955 года Родерик Чизхолм был в срочном порядке отозван из Западного Берлина. Это могло быть вызвано, как полагали в КГБ, провалом другого английского разведчика, который, как и Чизхолм, работал с одной и той же «подставой» органов госбезопасности.

Обоснованно считая, что Р. Чизхолм направлен в СССР для ведения разведывательной работы с позиций посольской резидентуры, одно из контрразведывательных подразделений КГБ незамедлительно взяло его в активное изучение.

В процессе разработки стали поступать данные о его стремлении устанавливать и расширять контакты среди советских граждан, их проверке на лояльность коммунистическому режиму и политической обработке. Наружное наблюдение за Чизхолмом фиксировало неоднократные попытки выявить слежку и уйти от нее. В некоторых случаях, подозрительных на проведение разведывательных операций, вместе с супругом участвовала и Джанет (Анна) Чизхолм.

С учетом имевшейся ранее и полученной вновь информации, контрразведчиками не исключалась возможность проведения Анной Чизхолм самостоятельных операций, в том числе по безличной связи с агентурой. Поэтому периодически за ней осуществлялось наружное наблюдение.

Осенью 1961 года было замечено, что она регулярно посещает в одно и то же время магазины на ул. Арбат.

Одновременно фиксировалась демонстративная активность Р. Чизхолма, которая скорее напоминала отвлекающий маневр для советских контрразведывательных служб.

Анализ всех обстоятельств поведения супругов Чизхолм позволил принять решение об установлении за обоими постоянной слежки, начиная с 25 декабря 1961 года.

Через пять дней, 30 декабря, сотрудник, осуществлявший наружное наблюдение за Анной Чизхолм, отметил, что в 16.10 она вошла в подъезд одного из домов по Мало-Сухаревскому переулку. Спустя 20—30 секунд Чизхолм вышла из подъезда и направилась в сторону Цветного бульвара.

С промежутком еще в 30 секунд из того же подъезда вышел неизвестный мужчина, остановился и в течение непродолжительного промежутка времени смотрел в сторону уходившей Чизхолм, а затем вновь вошел в подъезд. Вскоре неизвестный вышел из подъезда и, проверяясь на предмет выявления возможной слежки, направился в сторону Цветного бульвара. Перейдя бульвар, вошел во двор и был потерян наружной разведкой, так как двор оказался проходным.

В тот же день по описанию сотрудника, работавшего за Анной Чизхолм, был составлен словесный портрет неизвестного и передан в бригады наружного наблюдения.

5 и 12 января 1962 года состоялись еще две встречи Пеньковского с Анной Чизхолм, на которых Янг получил блокноты для шифровки и дешифровки радиосообщений, фотоаппарат «минокс» и пленки к нему, а также письмо из разведцентра. В свою очередь, Пеньковский передал Анне несколько экспонированных пленок с добытыми им секретными материалами.

В письме из лондонского Центра указывалось, что, несмотря на ранее сделанное Пеньковскому предложение стараться передавать экспонированные пленки Анне на дипломатических приемах, а не на улице, разведка считает, что при необходимости и наличии экспонированной пленки он может и впредь передавать их Анне при встречах на улице, поскольку предыдущие передачи прошли успешно.

Хотя в эти дни — 5 и 12 января — наружное наблюдение за А. Чизхолм было достаточно плотным, ей удавалось уходить от слежки и не допустить расшифровки операции по связи с агентом. Судя по всему, свою негативную роль сыграл тот самый человеческий фактор, который мог ослабить внимание разведчиков службы наружного наблюдения. Дело в том, что Анна выходила на связь с источником информации, будучи... беременной, что было явно заметно по ее фигуре. Перед этим она часто заходила в подъезды жилых домов, якобы для того, чтобы поправить бандаж. В некоторой степени это обстоятельство и притупляло бдительность сотрудников службы НН.

19 января А. Чизхолм, заходя, как обычно, в магазины на улице Арбат, дошла до Арбатского переулка и, посмотрев на часы, в 13.00 вошла в подъезд дома № 4. Вслед за ней в подъезд вошел мужчина, по приметам похожий на того, который скрылся от наружного наблюдения 30 декабря. Через небольшой промежуток времени из подъезда с интервалом в 30—40 секунд вышли сначала Чизхолм, а затем неизвестный, который направился в сторону Арбата. Усиленно проверяясь, мужчина в течение получаса ходил по городским улицам, затем вышел на улицу Горького и вошел в здание ГК по КНИР. Под благовидным предлогом, не вызывающим никаких подозрений, сотрудник наружного наблюдения поинтересовался у дежурного на входе личностью только что вошедшего в здание мужчины и выяснил его установочные данные — Олег Владимирович Пеньковский.

После окончания рабочего дня объект наблюдения вышел из Госкомитета и общественным транспортом приехал на набережную Максима Горького, в жилой дом № 36.

Естественно, оба объекта наблюдения были скрытно сфотографированы. По нынешним меркам оперативная фотоаппаратура пятидесятых — начала шестидесятых годов выглядела весьма примитивно. Небольшой по размерам фотоаппарат прятался, в зависимости от времени года, под пальто или пиджак. Объектив маскировался под пуговицу, а спуск затвора осуществлялся с помощью тросика, который скрытно выводился в карман. Выдержка и диафрагма устанавливались заранее в соответствии с погодными условиями съемки. Резкость наводилась (тоже заранее) путем установки объектива на определенное количество метров. Чтобы сделать более-менее качественный снимок, сотрудник наружного наблюдения должен был подойти к объекту съемки на расстояние, соответствующее метражу, установленному на объективе фотоаппарата, повернуться к объекту лицом, так как пуговица-объектив обычно располагалась в районе живота или груди, и, выждав удобный момент, когда наблюдаемый повернется лицом или в профиль, нажать кнопку тросика опущенной в карман рукой. За время наблюдения нужно было скрытно сделать несколько снимков объекта и его связей и при этом не расшифроваться. Иногда фотоаппарат маскировался в сумке или портфеле, что в некоторой степени упрощало процесс фотографирования. И все же снимки, как правило, получались довольно расплывчатые, но вполне пригодные для идентификации объекта фотосъемки. В течение следующею дня именно но этому черно-белому фото, в также фамилии, имени и отчеству, которые удалось узнать разведчику наружки в ГК по КНИР, контрразведка установила личность неизвестною.

Встала задача разобраться, является ли появление Пеньковского в местах, где бывает Анна Чизхолм, случайным, а если нет, то какой характер носят ею контакты с этой женщиной.

Но и Пеньковский был настороже. Выйдя 19 января вслед за А. Чизхолм из подъезда, он заметил машину светлой окраски, которую уже видел 5 января, когда она двигалась с нарушением правил по улице с односторонним движением. Сомнений не было — за А. Чизхолм велась слежка. Необходимо было самому уйти из-под наблюдения и предпринять меры, исключающие возможность провала. Прежде всею — предупредить о своих подозрениях английских разведчиков.

Думая, что ему удалось оторваться от слежки, он принимает решение— прекратить все контакты с А. Чизхолм в условиях города.

По этой же причине он отменяет выход на личную встречу в районе «Балчуга». Этот способ связи был также отработан в Париже и предусматривал, что 21 -го числа каждого месяца в 21.00 Пеньковский должен находиться у гостиницы «Балчуг», где к нему подойдет мужчина и скажет по-английски пароль: «Мистер Алекс, я от двух ваших друзей, которые шлют вам большой-большой привет».

Одна такая встреча уже была проведена 21 октября. Она прошла гладко, и своему связнику Пеньковский передал два номера журнала «Военная мысль», «Наставления по стрельбе артиллерии» и некоторые другие материалы.

Прекратив личные встречи, Пеньковский, тем не менее, начинает нервничать и допускать серьезные ошибки, на которые английская разведка, странным образом, не только не реагировала, но даже поощряла некоторые его действия. Вместо того чтобы воспользоваться одним из резервных видов связи, он принимает весьма рискованное решение вступить в контакт с иностранцами, приезжающими по линии ГК по КНИР, и передать через них сообщение в разведцентр о выявленной слежке.

В 20-х числах января в СССР прибыла делегация англо-американских специалистов бумажной промышленности во главе с господином Кондоном, которая работала в Москве и Ленинграде. Курировал пребывание делегации в СССР Пеньковский.

Возвращаясь с Кондоном из Ленинграда в Москву в одном купе и но некоторым признакам подозревая его в причастности к спецслужбам, Пеньковский обратился к иностранцу с просьбой передать хорошим знакомым в Англии личное письмо. После некоторого колебания тот согласился.

Пеньковский объяснил, что по прибытии в Лондон Кондон должен направить открытку и указать свое местонахождение. Когда же к нему придут друзья Пеньковского, передать им его небольшое послание. Тут же, в купе, он написал письмо в разведцентр, в котором сообщал о прекращении личных контактов с разведчиками в городе из-за того, что выявил за собой слежку.

На другой день Кондон покинул Советский Союз, а спустя месяц, разведка передала по радио для Янга рабочую телеграмму, одобряющую решительность агента в случае с Кондоном.

Впрочем, англичане подстраховались. Несколько позже в инструктивном письме, полученном от Джонстона, указывалось, что Кондон не знает о связях Пеньковского с разведкой, но во избежание повторных контактов будет предпринято все необходимое, чтобы он не появился в Советском Союзе.

Тем временем наружное наблюдение органов безопасности продолжало фиксировать регулярность выходов Анны Чизхолм в район Арбата и Цветного бульвара еще на протяжении полутора-двух месяцев. Но Пеньковский там больше не появлялся.

Параллельно с плотным контролем Анны Чизхолм советскими контрразведчиками велось негласное изучение личности Пеньковского, анализировалась его деятельность в аппарате ГРУ и ГК по КНИР.

Наряду с положительными качествами, такими, как «организаторские способности», «инициативность», «воля», «твердость характера», в служебных характеристиках отмечались негативные черты: «небрежность в исполнении служебных обязанностей», «болезненное самолюбие», «карьеризм», «переоценка своих способностей», «мстительность и моральная нечистоплотность».

Друзья и коллеги подчеркивали, что Пеньковский бывает болтлив, двуличен, может солгать даже по незначительному поводу, однако способен быстро заводить знакомства и сближаться с людьми. Окружение Пеньковского было очень пестро по своему социальному составу: от маршала до продавцов магазинов. Увлечения сводились к посещению ресторанов и, как бы сейчас сказали, гламурным похождениям.

В процессе изучения был выявлен устойчивый интерес офицера ГРУ к информации, в том числе и закрытой, которая не требовалась ему по роду исполняемых им служебных обязанностей. Не осталось незамеченным и то, что, работая с секретной литературой в отдельном помещении, он закрывается на замок.

В конце марта Пеньковский в числе других сотрудников ГК по КНИР получил приглашение на прием к советнику английского посольства Синьору. Там же находились супруги Чизхолм. С Анной Чизхолм во время приема в присутствии гостей Пеньковский не общался, однако вместе с супругой хозяина отлучался на 1—2 минуты в соседнюю комнату. В это же самое время в основном помещении отсутствовала и Анна Чизхолм. Данное обстоятельство не исключало возможности кратковременного контакта между ними. (Как было установлено в ходе следствия, Пеньковский передал на этом приеме своей связной несколько экспонированных пленок, высказал опасения по поводу выявленной слежки, и в связи с этим предложил отказаться от контактов с Анной на улицах Москвы.)

После приема в посольстве, как свидетельствовала наружная разведка, Анна Чизхолм прекратила свои регулярные поездки в район Арбата.

Совокупность полученных сведений еще не давала оснований утверждать, что Пеньковский поддерживает с англичанами преступную связь, но требовала более интенсивной и тщательной проверки, принятия в отношении него некоторых ограничительных мер до внесения полной ясности в характер контактов с А. Чизхолм. Естественно, такая работа должна была проводиться очень осторожно, чтобы не вызвать у объекта наблюдения более серьезных подозрений и не спровоцировать возможный переход на нелегальное положение.

В частности, предусматривалось под благовидным предлогом затруднить его доступ к секретным материалам, сузить круг сотрудников ГК по КНИР, посещающих приемы у иностранцев, отвести Пеньковского от поездок за границу. Оперативная разработка объекта подразумевала проведете в целях его изучения комплекса оперативнотехнических мероприятий, включающих наружное наблюдение, слуховой контроль, аудиовизуальное наблюдение, контроль телефонных разговоров. Важной составляющей была фиксация реакции объекта изучения на предпринимаемые в отношении его персоны действий. Эту работу предполагалось вести с помощью оперативных работников, лично знающих Пеньковского и поддерживающего с ним деловые и дружеские отношения.

Квартира подозреваемого была оборудована техникой слухового контроля, а с противоположного берега Москвы-реки велось визуальное наблюдете с применением телескопической кино-фототехники и приборов ночного видения.

В один из дней пост визуальной разведки докладывал, что во время прихода домой в обеденное время Пеньковский производил на подоконнике какие-то манипуляции, напоминающие фотографирование.

Как было установлено, в этот день он посещал спецбиблиотеку ГРУ и брал секретные сборники, которые вернул только после обеда — во второй половине того же дня.

Для проверки версии о том, что офицер ГРУ производит у себя в квартире перефотографирование секретных документов, сотрудники госбезопасности специально разработали уникальную по тем временам оперативно-техническую операцию. В один из цветочных ящиков, которые располагались на балконе, находившемся над окном квартиры Пеньковского, вмонтировали фотоаппарат. От него был проложен кабель по дну реки Москвы (!) в одну из квартир стоящего на противоположном берегу жилого дома.

Получив в очередной раз сообщение, что Пеньковский направляется из ГРУ на такси домой в обеденное время, сотрудники поста визуального наблюдения, следившие за ним из дома на другом берегу реки, включили систему и... С верхнего балкона выдвинулся цветочный ящик и, опять же по команде чекистов, с помощью спрятанного там фотоаппарата была проведена фотосъемка и самого Пеньковского, и тех материалов, которые он переснимал на подоконнике своим миниатюрным фотоаппаратом «минокс». Именно эти фотографии оперативной съемки позволили выяснить, что сотрудник ГРУ фотографировал секретные документы, полученные в спецбиблиотеке Главного разведывательного управления, и установить точные названия этих книг и брошюр.

Также в один из вечеров слуховой контроль зафиксировал работу в квартире подозреваемого транзисторного приемника, передававшего цифровые сигналы азбукой Морзе. Пост визуального наблюдения одновременно сообщил, что Пеньковский, сидя за столом рядом с транзистором, что-то быстро записывает.

Анализ зафиксированных сигналов азбуки Морзе и имеющихся данных радиоперехвата позволил сделать вывод, что они принадлежат франкфуртскому радиоцентру американской разведки и проводятся для неизвестного агента с октября 1961 года с 00.00 до 00.30. В зависимости от времени года изменяется их частота.

Сомнений в сотрудничестве Пеньковского с иностранной разведкой оставалось все меньше и меньше.

Анализ давал основание сделать вывод, что, прекратив встречаться с А. Чизхолм в городе, он, по всей видимости, мог иметь связь с ней или на приемах, или пользоваться передачей информации через тайник. Хотя посещение посольств Пеньковским ограничивалось, фактов, подозрительных на проведение тайниковых операций, наружное наблюдение не выявило. В связи с этим прорабатывалась версия, что существует еще один неизвестный канал связи, или, если его нет, разведка, практиковавшая личные встречи с Пеньковским, постарается выйти с ним на очередной контакт. Вероятность этого была продиктована тем фактом, что подозреваемый в связях со спецслужбами противника офицер ГРУ накопил большой объем сведений, которые должен был передать в зарубежный разведцентр. В связи с этим важно было предусмотреть и своевременно отреагировать на очередные шаги противника.

Как наиболее вероятный, рассматривался вариант связи через Винна, который имел возможность открыто, не вызывая подозрений, поддерживать с Пеньковским служебные отношения, а значит, мог быть использован английской разведкой. Бели вывод контрразведки был верным, то следовало ожидать скорого прибытия английского коммерсанта в Москву.

Так и случилось. В конце мая из деловой переписки ГК по КНИР была получена информация, что Винн намерен в начале июня побывать в Москве.

Напряженная работа велась и в Англии. В конце 1961 года Винна разыскал Кинг и сообщил ему, что им известно о подготовке Пеньковского к приезду на выставку в Сиэтл (США). Так как прямого воздушного сообщения между СССР с Соединенными Штатами в тот период еще не было, разведчики надеялись, что во время пересадки в Западной Европе Пеньковский может позвонить Винну домой. Поэтому его просили все пасхальные каникулы (время возможной командировки Янга) не отлучаться из дома. Если Пеньковский объявится, то дать ему номера двух телефонов в Нью-Йорке и Сиэтле.

Кинг также попенял Винну, что его поведение да прошлой встрече не понравилось шефу, и тот был взбешен отсутствием у него «британского патриотизма».

К сожалению для англичан, в тот период Пеньковский на связь так и не вышел. Его поездка в США сорвалась.

В конце мая 1962 года Кинг назначил Винну встречу на Челси Клойстерс, предупредив, что она очень важна для всех участвующих сторон. Коммерсант прибыл но указанному адресу и застал там Кинга, его шефа, господина Кауэлла, которого ему представили как дипломата, меняющего в Москве Чизхолма. Сразу переходя к делу, начальник русской секции сказал, что они хотели бы обсудить вопрос о возможной поездке Винна в Москву. Он попытался возразить и отказаться, но разведчик предупреждающе поднял руку и сказал: «Спокойнее, не возбуждайтесь». Кауэлл покинул комнату, и дальнейшая беседа продолжалась втроем.

Начальник Кинга в который раз пытался убедить Винна в необходимости его помощи, расточал комплименты в адрес Пеньковского, называя его патриотом, пытающимся противодействовать советской системе во имя западных демократических ценностей. Но самым весомым «доводом», который сломил сопротивление коммерсанта, оказалось обещание разведки выступить гарантом в получении Винном крупной ссуды в банке. Деньги сделали свое дело. Коммерсант дал согласие, тем более что уже вел переписку с ГК по КНИР об организации передвижной выставки.

Склонив Винна к продолжению сотрудничества, начальник оставил Кинга для дальнейшего инструктажа.

Кинг объяснил, что по прибытии в Москву Винн должен, как и раньше, побывать в визовом отделе у Чизхолма или Кауэлла. Кто-то из них вручит ему банку из-под чистящего порошка «Харпик» и фотографии Кауэлла, которые нужно передать Пеньковскому для заочного знакомства. Винн должен был также рассказать Янгу о Кауэлле и дать этому дипломату самые лестные характеристики, объяснив, что он меняет Чизхолма.

Далее Кинг просил обратить внимание на физическое и моральное состояние агента. Возникали некоторые опасения, связанные с переживаниями Янга по поводу отмены его поездки в США. Винну рекомендовалось объяснить, что это не является чем-то необычным и отнюдь не связано с возможными подозрениями в отношении его контактов с английской разведкой. Необходимо было приободрить Пеньковского, морально и материально поддержать, вселить уверенность в его безопасности и успехе тайной деятельности в интересах спецслужб Англии и США.

В связи с тем, что обмен информацией с Кауэллом будет проходить на приемах, надо было также показать и рассказать о предназначении банки из-под порошка «Харпик». Это будет своеобразный тайник. Банку установят в туалетной комнате особняка, где будут происходить приемы. В неё Пеньковский должен класть разведывательные материалы для зарубежных спецслужб и получать информацию для себя. Это была до гениального простая комбинация, исключавшая малейшие подозрения, связанные с возможными контактами агента с представителями спецслужб. Действительно, в течение официального приема практический каждый его участник хотя бы раз посетит туалет. Но никому и в голову не придет ковыряться в банке с порошком для чистки сантехники. И только двое из присутствующих—Пеньковский и его связник-разведчик — будут знать о главном ее содержании и способе вскрытия тайника.

Получив визу на въезд в СССР, Винн дал знать об этом Кингу, взял у него детские вещи для Пеньковского и 30 июня вылетел через Стокгольм и Копенгаген в Москву.

Из аэропорта Пеньковский отвез Винна в гостиницу «Украина». По дороге выяснилось, что английский визитер собирается вечером посетить посольство. Узнав это, Пеньковский вручил англичанину сверток для передачи «друзьям». Затем условились встретиться примерно в 21.00.

В 20.00 Винн приехал в посольство к Чизхолму. Опасаясь возможных подслушивающих устройств в помещении визового отдела, они общались, как и обычно, молча, посредством обмена записками. Чизхолм, достав банку из-под «Харпика», написал на листке бумаги: «Следите за моими движениями, а потом покажите эти действия Янгу».

После этого он взял банку, вывернул дно и вынул его. В банке был оборудован специальный контейнер для передачи секретной информации — фотопленок или писем.

Чизхолм также вручил Винну фотографии супругов Кауэлл и неизвестного американца (Родися Карлсона), которые нужно было показать Пеньковскому и вернуть Чизхолму.

В этот же вечер, в 21.35, как условились, в номер гостиницы Украина к Винну пришел Пеньковский. Включили на полную громкость радиоприемник и воду в ванной, — классический способ затушить разговор, если номер оборудован подслушивающим устройством. Беседовали вполголоса, попеременно, то в ванной, то в гостиной или спальне.

Винн передал Янгу пакет из посольства, рассказал о предназначении и принципе обращения с контейнером — той самой банкой «Харпик». Затем показал Пеньковскому фотографии Памеллы Кауэлл и ее мужа Гервеза Кауэлла, а также Р. Карлсона — сотрудника американского посольства в Москве.

Выполняя задание разведки, Вили попытался успокоить Пеньковского и развеять его опасения по поводу отмены поездки в США. Иностранец отмстил, что Пеньковский сделал для англичан очень много, что «друзья» будут рады его приезду на Запад. Он также сказал, что будет первым, кто с восторгом примет его в своем доме.

Пеньковский отвечал, что боится разоблачения. Он посвятил Винна в разработанные разведкой планы его побега из Советского Союза, выразив уверенность в реальности их осуществления.

В заключение они обменялись мелким сувенирами (виски, сигареты, икра) и договорились увидеться в ближайшее время.

Третьего июля они встретились в ресторане сада «Эрмитаж».

Разговор носил общий, так сказать, джентльменский характер: о погоде, женщинах, Лондоне, вине и прочих пустяках. Пеньковский держался уверенно. Видимо, подействовали убеждения Винна в полнейшей безопасности агента.

Четвертого июля англичанин посетил визовой отдел, где возвратил фотографии и балку из-под порошка «Харпик» Чизхолму. В записке разведчик поинтересовался тем, как себя чувствует Янг. Винн в ответной записке сообщил, что агент производит хорошее впечатление.

5 июля Пеньковский посетил Винна в гостинице «Украина» и передал ему сувениры для английских разведчиков, которые он купил, истратив небольшую часть присланных ему средств в сумме три тысячи советских рублей — деньги по тем временам большие. Часть денег он оставил Винну на приобретете для жены шубы и оплатил его расходы по пребыванию в Москве.

Впрочем, расчетливая жадность и тут дала о себе знать. В беседе агент высказал недоумение тем, что вместо ожидаемой иностранной валюты, которая очень пригодилась бы ему в случае ухода за границу, англичане прислали рубли, которых он не просил. У сотрудников Главного разведывательного управления была очень высокая по тем временам зарплата.

Помимо денег в переданном Пеньковскому на первой встрече пакете находилось подробное письмо о Кауэллах и Карлсоне, с которыми он должен был познакомиться на одном из приемов, а также о способе срочной связи со своими кураторами через тайник или по радио.

В этом же пакете находились семь открыток с видами Москвы, служивших для условного оповещения о положении агента. Первую открытку Пеньковский отправил на следующий же день по известному ему подставному адресу. Это означало, что он понял суть указаний и предназначение открыток.

Пятого же июля полковник ГРУ и английский гость назначили вечером встречу в ресторане «Пекин». Пеньковский приехал в «Пекин» и зашел в вестибюль. Через некоторое время подъехал Винн и стал прохаживаться около ресторана. Наблюдая за ним из вестибюля, Пеньковский обратил внимание на человека, который, вне всякого сомнения, вел наблюдение за Винном.

Выйдя из двери ресторана, Пеньковский подал Виллу знак рукой. Затем, не говоря ни слова, двинулся по улице, дав понять, что Винн должен следовать за ним. Затем он зашел во двор и сообщил англичанину, что обнаружил за ним слежку. Приятный ужин в ресторане пришлось отменить. Условились встретиться в аэропорту.

Винна встревожило сообщение Пеньковского. Он сам пытался обнаружить слежку, но ничего подозрительного не заметил.

Достаточно спокойно отреагировал на эту ситуацию Чизхолм, которому перепуганный не на шутку Винн рассказал о выявленном наружном наблюдении.

Судя по материалам дела, сотрудники контрразведки заранее узнали о приезде Винна в Москву. Впрочем, это было нетрудно, ведь англичанин приехал совершенно официально. Но сотрудники органов госбезопасности основательно подготовились к приезду гостя из Туманного Альбиона. Номер, куда поселили англичанина, был оборудован подслушивающей техникой, на все время пребывания в Москве за ним устанавливалось наружное наблюдение, которое Пеньковский и выявил у гостиницы «Пекин».

Несмотря на все предпринимаемые объектами наблюдения меры предосторожности (включение на полную громкость радиоприемника и воды в ванной комнате), чекистам удалось расшифровать записи разговоров Винна и Пеньковского в номере гостиницы «Украина». Янг выражал обеспокоенность своей судьбой, а Винн успокаивал его, ссылаясь на помощь «друзей» из английского посольства. Из содержания бесед было ясно, что через три-четыре недели в английском посольстве произойдет замена дипломатов и приедет новый человек, который продолжит работу с Пеньковским (КГБ уже было известно, что Р. Чизхолма меняет Г. Кауэлл — также установленный разведчик).

Служба наружного наблюдения фиксировала посещения Винном посольства в то время, когда там находился Чизхолм. А вечером 5 июля сотрудники наружной разведки доложили о неестественном и подозрительном поведении Пеньковского и Винна у ресторана «Пекин». Оба объекта наблюдения производили впечатление очень напуганных людей.

Теперь сомнений в том, что Пеньковский завербован английской разведкой, не оставалось. Но предстояло точно установить место хранения шпионской экипировки, инструктивных писем, шифрблокнотов, бесцветной копирки, определить объем и содержание переданной на Запад информации и задокументировать все факты, подтверждающие преступную связь офицера военной разведки со спецслужбами противника. Но главное — попытаться провести задержание шпиона с поличным при осуществлении операции по связи с представителями иностранной разведки.

Утром 6 июля Пеньковский приехал для проводов Винна в аэропорт. Подошел к нему не сразу, а только после того, как внимательно осмотрелся и убедился, что англичанин без «сопровождения». Винну бросились в глаза жалкий вид и угнетенное состояние Янга. (Еще более жалким Винн увидел своего подопечного через несколько месяцев, но уже в глазок камеры во внутренней тюрьме Лубянки, когда англичанину разрешили посмотреть на подельника. По мнению следователей, Винн должен был убедиться лично, что находившийся у него на связи агент, тоже арестован.)

Когда сели на скамейку в зале ожидания, англичанин спросил, что все-таки случилось вчера вечером. Пеньковский ответил, что, как ему показалось, он выявил слежку за Винном.

Далее он сказал, что в ГК по КНИР один из ответственных сотрудников выразил недоумение но поводу частых приездов Винна в Советский Союз, которые не имеют никаких практических результатов. В связи с этим Пеньковский попросил Винна пока воздержаться от командировок в Москву.

После этого разговор зашел о том, чем Пеньковский занимался, сотрудничая с американской и английской разведками. Янг рассказал о своей роли в этой большой тайной игре и высказал уверенность, что действовал в интересах сближения позиций Запада и СССР. Несколько раз он возвращался к теме перехода па нелегальное положение и бегства из страны.

Попрощались в зале. На этот раз Пеньковский не пошел провожать гостя к трапу самолета.

Прилетев в Лондон, Винн дважды встречался с Кингом и его шефом. Он подробно рассказал о своем пребывании в Москве, о встречах с Пеньковским, его душевном состоянии, о случае возле ресторана «Пекин». Его попросили подробно начертить схему их движения с Пеньковским, когда он обнаружил слежку, а потом па карте Москвы еще раз показать маршрут следования. Несколько позже ему сообщили, что, по заключению аналитиков, тревога Пеньковского была напрасной, так как КГБ свойственно без повода, так сказать, в дежурном порядке, устанавливать слежку за находящимися в стране иностранцами.

Винн сказал также, что его поездки в Москву были бы теперь нежелательны, так как в Госкомитете высказывают сомнения в их полезности.

Шеф не старался, как это делалось раньше, настаивать па продолжении вояжей.

Уже в середине сентября, узнав, что Винн подготовил две машины для передвижных выставок, позвонил Кинг и поинтересовался, куда он собирается на них ехать.

Винн ответил, что выставки пройдут в Румынии и Венгрии.

Вспомнили о Пеньковском. Кинг сообщил, что у Яши вес в порядке и он по-прежнему работает в ГК по КНИР.

В свою очередь, факт обнаружения слежки за Винном не давал покоя и Пеньковскому. Тщательно анализируя ситуацию, он пытался установить причинно-следственную связь, понять скрытый подтекст этого события.

Если это обычная слежка за иностранцем, то ничего особо страшного в этом нет. Просто при случае нужно будет выяснить, как долго она велась и что стало известно сотрудникам наружного наблюдения о поведении иностранца.

Ситуация осложнялась, если под подозрение попал сам Пеньковский и наружка выявляла все его связи из числа иностранцев. По чисто внешне в его контактах с Винном не было ничего предосудительного. Он общался с ним по долгу службы и с санкции своего руководства.

Это было для него железным алиби. Другое дело, если органами госбезопасности велась глубокая разработка Янга и чекистам стал известен истинный характер его встреч с англичанином. Но тогда почему его не арестовывают...? И еще один вопрос: могла ли выявить служба наружного наблюдения его контакты с супругами Чизхолм?

Вернувшись с аэродрома после проводов Винна, Пеньковский вышел на сотрудника КГБ и сказал, что обнаружил за Винном слежку. Обиженным тоном он выразил недоумение, почему его не поставили в известность и не попросили о помощи, если англичанин действительно представляет оперативный интерес для органов госбезопасности. Сотрудник сказал, что ему об этом ничего не известно и что КГБ время от времени выборочно устанавливает наружное наблюдение за иностранцами. Доверительный тон и дружеское расположение представителя КГБ несколько успокоили Пеньковского, понизили градус его подозрительности.

Учитывая, однако, что он, как свидетельствовало окружение и данные оперативной техники, постоянно находился в нервозном состоянии и мог предпринять попытку перейти на нелегальное положение, были приняты меры, которые сводили бы к минимуму осуществление подобного рода замыслов.

В середине июня Р. Чизхолм, который еще в мае отправил в Англию жену с детьми, выехал из Советского Союза. Некоторая задержка с его отъездом была связана, как считали в КГБ, с приездом в начале июля Винна.

Поддержание связи с Пеньковским теперь возлагалось на новых людей — Кауэлла и Карлсона.

С Карлсоном Пеньковский познакомился в июне на одном из приемов в американском посольстве. Чтобы смягчить настороженность объекта, его не стали отводить от приема в американском посольстве, тем более, что никого из англичан там не было.

Янг без труда узнал своего нового связника по фотографии, которую ему показал Винн. Знакомство состоялось в рамках обычной протокольной встречи. Этот контакт был зафиксирован, но контрразведка не соотнесла его впрямую со шпионской деятельностью Пеньковского. Ведь до сих нор были выявлены его преступные связи только с англичанами, и чекисты не предполагали, что объект их наблюдения является агентом сразу двух разведок.

Не стали препятствовать участию шпиона и в приеме, устроенном 16 августа по случаю пребывания в СССР делегации табачных фирм США. Без «английского присутствия» на этой встрече «присмотр», за Пеньковским также не был плотным. Именно поэтому он смог не только встретиться с Карлсоном, но и обменяться с ним разведывательными материалами. Произошло это в туалетной комнате.

В переданных Пеньковскому Карлсоном материалах находилось инструктивное письмо. В нем говорилось, что в случае отъезда Карлсона из Советского Союза контакт с Янгом продолжит Памела Кауэлл. Па этой же встрече шпион получил фальшивый паспорт со своей фотографией, но на имя Бутова, для перехода, если ситуация будет угрожающей, на нелегальное положение.

Присутствовал Пеньковский и на приеме 5 сентября в связи с приездом делегации Соединенных Штатов во главе с Юдолом. Здесь в рамках протокольных мероприятий его познакомили с Памелой Кауэлл, но он ничего не смог передать ей, так как находился в постоянном окружении коллег из ГК но КНИР, а вариант даже краткого уединения в туалетной комнате был, по понятным причинам, просто невозможен..

Побывав на нескольких приемах и провода успешно операции по связи с американцами, Пеньковский отчасти успокоился и продолжил сбор разведывательных материалов.

В конце июля—начале августа служба слухового контроля продолжала фиксировать прием Пеньковским односторонних радиопередач зарубежного разведцентра.

Пост визуальной разведки, который вел наблюдение за квартирой шпиона, несколько раз замечал, как он выдвигал ящик письменного стола и доставал какие-то предметы из глубины проема.

Через несколько дней с помощью наружной фотокамеры, замаскированной в цветочном ящике, было установлено, что в тайнике, который Пеньковский сам оборудовал в письменном столе, хранятся фотоаппараты «минокс», шифровальные блокноты, записи радиосигналов и другие атрибуты шпионской экипировки. Чтобы воспрепятствовать проведению тайниковых операций и передаче за рубеж шпионских материалов, было принято решение максимально затруднить его связи с разведкой. Реализации этого плана помогла болезнь Пеньковского.

В августе месяце он стал жаловаться окружению на недомогание, связанное с обострившимся кожным заболеванием. (По одной из версий, которую не комментируют пи КГБ, ни ГРУ, сиденье рабочего стула Пеньковского было обработано неким химическим препаратом, вызвавшим аллергическую реакцию на кожных покровах ягодиц.) В поликлинике, куда он обратился за медицинской помощью, ему было настоятельно рекомендовано пройти специальный курс обследования и лечения. Пеньковский воспользовался врачебным советом и лег в госпиталь. Он и сам чувствовал, что нуждается в отдыхе и лечении. Ему и в голову не приходила мысль, что в больничных стенах он будет находиться под постоянным наблюдением. Его «болезнь» чекисты использовали и для негласного осмотра его квартиры, где были найдены некоторые вещественные доказательства шпионской деятельности хозяина жилплощади.

Таким образом, к этому времени в органах государственной безопасности накопилось уже немало материалов о шпионской деятельности Янга. Все они были не только выявлены, но и тщательно задокументированы. Однако с каждым днем возрастали опасения, что шпион может перейти на нелегальное положение и скрыться от наблюдения. О том, что это далеко не беспочвенные подозрения, свидетельствовал следующий факт. Буквально через несколько дней после выписки из госпиталя с помощью оперативно-технических мероприятий было зафиксировано, что Пеньковский поставил свою подпись в соответствующей графе фиктивного паспорта на имя Бутова. Следовательно, он решил воспользоваться этим документом, а сделать это предполагалось лишь в одном случае — переходе на нелегальное положение.

С учетом обострившейся ситуации, 22 октября 1962 года руководство КГБ приняло окончательное решение о негласном задержании Пеньковского.

Конспиративность ареста была обеспечена с помощью сотрудника КГБ, которого хорошо знал шпион. Чекист будто «случайно» встретил Пеньковского у входа в Госкомитет. Они остановились переброситься парой слов у проезжей части, рядом с легковым автомобилем. Вдруг дверь автомашины распахнулась, и из салона кто-то окликнул Пеньковского. Тот наклонился, чтобы увидеть обратившегося к нему человека и... моментально оказался в машине, уже увозившей его в здание на площадь Дзержинского.

Чтобы не вызвать лишних вопросов среди сослуживцев Пеньковского по Госкомитету, была распространена версия, что он повторно лег на обследование в госпиталь. Его ближайшие родственники, по просьбе КГБ, должны были отвечать то же самое на возможные телефонные звонки посторонних лиц.

Сразу после негласного задержания шпиона па его квартире был проведен тщательный обыск и изъяты все предметы и документы, имеющие отношение к сотрудничеству с иностранными разведками.

С первых минут пребывания в КГБ Пеньковский осознал безвыходность своего положения и начал давать чистосердечные показания следователю о своей шпионской деятельности, Он написал покаянное письмо на имя руководства Комитета госбезопасности, прося о возможности искупить вину и оказать помощь органам госбезопасности в разоблачении работавших с ним сотрудников английской и американской разведок.

На основе полученной от Пеньковского информации были разработаны планы захвата с поличным в ходе проведения тайниковой операции американских разведчиков, действовавших под прикрытием посольской резидентуры, а также ареста связника СИС—английского подданного Г. Винна.

На одном из допросов Пеньковский дал показания, что в подъезде дома № 5/6 по Пушкинской улице иностранной разведкой подобрано место для тайника. Контейнер в виде спичечной коробки, обернутый зеленой бумагой (под цвет стен подъезда), прикрепляется к отопительной батарее при помощи проволочки. В полутемном подъезде этот незамысловатый тайник был практически незаметен. Его предполагалось использовать при экстренной связи. Сигналом вызова разведчиков к тайнику для изъятия контейнера служила метка в виде черного круга, которую нужно было поставить па фонарном столбе напротив дома № 35 по Кутузовскому проспекту, со стороны проезжей части, а также условные звонки по двум номерам телефонов.

Для проведения операции по поимке с поличным были проведены необходимые подготовительные мероприятия.

Место тайника было оборудовано сигнализацией, которая срабатывала при изъятии контейнера и подавала тональный сигнал группе захвата. В подсобном помещении обувного магазина, который располагался в соседнем подъезде, была установлена фотовизуальная техника. С ее помощью можно было вести фотосъемку иностранного разведчика при его заходе в подъезд, подходе к тайнику и изъятии контейнера. На Кутузовском проспекте у дома № 35 были оборудованы закрытые посты для наблюдения. Нужно было отфиксировать, что разведчики визуально «сняли» метку, а заодно и выяснить, кто из посольской резидентуры выполнит эту работу. Были поставлены на контроль телефоны сотрудников американского и английского посольств, а сами сотрудники взяты под плотное наружное наблюдение.

Одновременно по дипломатическим каналам, а также на уровне руководителей органов госбезопасности и прокуратур Советского Союза и Венгерской Народной Республики была достигнута договоренность о задержании на территории Венгрии (на основании договора от 15 июля 1958 года между СССР и ВНР об оказании правовой помощи но гражданским, семейным и уголовным делам) подданного Великобритании Г. Винна.

2 ноября в 05.10 сотрудник КГБ, загримированный под Пеньковского, поставил метку на столбе у дома 35 по Кутузовскому проспекту.

В этот же день в 05.20 был заложен тайник в доме № 5/6 по Пушкинской ул.

В 08.50 был дважды набран номер телефона, установленного в квартире помощника военно-воздушного атташе при американском посольстве Дэвисона, и дважды трубка клалась на рычаг. Таким же образом произведены звонки в квартиру офицера безопасности посольства США Монтгомери. Их номера, а также условности звонка (количество сигналов), сотрудникам органов госбезопасности раскрыл Пеньковский.

После этого технической службой КГБ были зафиксированы несколько условных разговоров между Монтгомери и Дэвисоном.

В 09.20 пост наружного наблюдения у дома № 35 отмстил, что мимо столба медленно проехал на своей автомашине помощник военно-воздушного атташе Дэвисон. Остановив машину, он вышел из нее и дважды прошел мимо столба, после чего уехал в посольство.

В 15.15 один из постов наружного наблюдения зафиксировал приезд на автомашине в проезд Художественного театра секретаря посольства США Джермена и секретаря-архивиста Джэкоба. Джермен вошел в магазин «Политическая книга», а Джэкоб, повернув за угол, направился к подъезду дома № 5/6 по Пушкинской улице. Группа захвата, располагавшаяся в стоявшем неподалеку автофургоне, приготовилась к задержанию...

В подъезде все действия Джэкоба по изъятию тайника были зафиксированы на фотопленку. Как только контейнер оказался у него в руках, в подъезд ворвалась группа захвата и задержала иностранца. Здесь же в присутствии понятых были задокументированы его действия и шпионское содержимое тайника.

В отделении милиции, куда доставили Джэкоба после задержания, был составлен акт, который в присутствии сотрудника МИД СССР передали советнику посольства США Дэвису.

Об успешно проведенной операции было сообщено оперативной группе КГБ СССР, выехавшей в Венгерскую Народную Республику.

В тот же день, 2 ноября, венгерские власти задержали Винна в Будапеште, где он находился с передвижной выставкой, и передали его советской стороне.

Буквально с первого допроса Винн признал себя виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 65 УК РСФСР «Шпионаж», и начал давать признательные показания. Однако несколько лет спустя в своей книге «Человек из Москвы» он писал, что в ходе допросов признавал только очевидные факты, представлял себя бизнесменом, а не шпионом, и далеко не сразу понял, что спецслужбы Англии используют его контакты с Пеньковским в разведывательных целях.

В процессе следствия преступная деятельность Пеньковского и Винна была полностью доказана.

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР, рассмотрев в открытом судебном заседании с 7 по 11 мая 1963 года уголовное дело по обвинению Пеньковского и Винна, признала их виновными и приговорила: О.В. Пеньковского — к смертной казни, Г.М. Винна — к восьми годам лишения свободы. Кассационному обжалованию и опротестованию приговор не подлежал.

Президиум Верховного Совета СССР 16 мая 1963 года отклонил ходатайство о помиловании Пеньковского.

16 мая 1963 года Олег Пеньковский был расстрелян, а Гревил Мейнард Винн отправлен во Владимирскую тюрьму. Перед этапом, как и в ходе следствия, ему разрешили встречу с женой, которая присутствовала и на судебном процессе. В период тюремного заключения его дважды привозили в Москву для продолжения допросов и встреч с женой. В 1964 году Винна обменяли на советского разведчика Гордона Лонсдейла (Конон Молодый). Обмен происходил так же, как и в ситуации с Рудольфом Абелем и Фрэнсисом Пауэрсом, на мосту Глинике.

В 1968 году бизнесмен-шпион Винн издал книгу о своей работе на английскую разведку, сотрудничестве с Пеньковским и пребывании в советской тюрьме. Сенсацией стало его заявление о том, что Янг не был расстрелян, а покончил жизнь самоубийством в тюрьме. Другую байку, уже в отношении самого Винна, раскрутили английские газетчики. Получив после освобождения все изъятые у него в ходе следствия советские деньга — сумму довольно внушительную — он попросил купить на них... черной икры. Как человек практичный, Винн смекнул, что в сопровождении чекистов его не будут досматривать советские таможенники, а значит можно вывезти изрядное количество дефицитного продукта. Так шпион временно переквалифицировался в контрабандиста. За это он и получил на родине прозвище «килька», на которую русские так выгодно обменяли свою «шпионскую акулу» — Гордона Лонсдейла. (Похожими прозвищами были удостоены и участники другого шпионского обмена, который состоялся двумя годами ранее, — Рудольф Иванович Абель и американский пилот Пауэрс.)

В соответствии с частным определением суда и заявлением протеста МИД СССР посольствам США и Великобритании, были объявлены персонами нон грата сотрудники американского посольства Родней Карлсон, Хью Монтгомери, Алексис Дэвисон, Вильям Джонс, Ричард Джэкоб и их английские коллега Родерик Чизхолм, Джанет (Анна) Чизхолм, Гервез Кауэлл, Памела Кауэлл, Джон Варлей, Фелесита Стюарт и Айвор Рауселл.

На этом закончилась история шпиона двух разведок Олега Пеньковского.

К сожалению, череда предательств сотрудников ГРУ не закончилась на этом полковнике. В 1961 году был завербован сотрудник этого ведомства Дмитрий Поляков, работавший в США под «крышей» сотрудника Организации объединенных наций. Он сам предложил свои услуги ЦРУ. После США офицер-разведчик направлялся на работу в Бирму, был резидентом ГРУ в Индии, где дослужился до звания генерал-майора. С американцами сотрудничал вплоть до выхода в отставку по состоянию здоровья в 1980 году. Его арестовали в 1986 году и по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР расстреляли 15 марта 1988 года.

Увы, но и это был не последний предатель...

Материал подготовлен совместно с генерал-майором ФСБ РФ А. Кондауровым

Нелегально заброшенный в Одессу американский шпион пришел но известному ему адресу на конспиративную квартиру, что расположилась в коммуналке пятиэтажного дома на Дерибасовской.

Условным стуком он колотится в дверь второго этажа. Через некоторое время ему открывает тетя Песя—видавшая виды одесситка в засаленном переднике, рваном платке и с ночной вазой в руках.

— Скажите, здесь продастся славянский шкаф?—произносит разведчик заранее обусловленный пароль.

Надменно окинув гостя брезгливо-недовольным взглядом, хозяйка из коммуналки произносит отзыв.

—Шкаф продан. Остался только стол с тумбочкой,—и тут же добавляет:—Но если-таки вам нужен резидент ЦРУ, то он живет этажом выше в 26-й квартире. Спросите Хаима Джонсона, его там каждая собака знает. И передайте этому поцу, чтоб сегодня же вернул мне гривенник, который еще третьего дня на трамвай занял. Иначе разгоню всю его резидентуру к чертовой матери, а лично ему так надеру тохес, что всю жизнь на животе спать будет...

Работать с архивными материалами разведки—большое везение. К сожалению, это бывает нечасто. Основная масса документов по вполне понятным причинам еще долгие годы будет носить гриф самой строгой конфиденциальности. Впрочем, иногда бывают и исключения. Но еще большая удача — повстречаться с разведчиками-нелегалами, послушать их рассказы о секретной работе, задать хотя бы несколько вопросов.

Познакомиться с супругами Вартанян, чей стаж нелегальной работы за рубежом насчитывает 43 года, — об этом приходится только мечтать. Мне повезло не только познакомиться, но и прожить один день в семье легендарных советских разведчиков на правах «временно усыновленного журналиста» и узнать не только обитателей этой гостеприимной квартиры, но и послушать их рассказ о работе в нелегальной разведке, посмотреть старые фотографии из их семейного архива.

Кстати, если стаж их разведдеятельности за границей умножить на двоих, да еще и посчитать год за два, как при работе в особых условиях, то он составит аж 172 года. Ну и плюс работа дома, в Москве. Итого... почти 230 лет трудового стажа!!! По-моему, это абсолютный и никем не превзойденный рекорд.

Для начала заочно представлю радушных хозяев, чья жизнь была чуть-чуть приоткрыта 20 декабря 2000 года, в день 80-летнего юбилея Службы внешней разведки, но в значительной степени еще и сейчас проходит под грифом «Совершенно секретно».

Геворк (для друзей — Георгий) Андреевич и Гоар Левоновна Вартанян.

Он родился 17 февраля 1924 года в Ростове-на-Дону в семье директора маслобойного завода Андрея Васильевича Вартаняна. Не без помощи советской разведки отец принимает иранское подданство и в 1930 году вместе с женой Марией Савельевной и четырьмя детьми уезжает из СССР. Главная цель поездки — негласная разведывательная работа.

Первые шесть лет семья живет в Тавризе, затем переезжает в Тегеран. В Иране главу семьи несколько раз арестовывают. Для подозрений хватило тех писем, которые семья получала из СССР. На странички с бытовым содержанием наносился невидимый текст секретного характера. Тайнопись в те годы была незатейливой. Иногда всего-то и нужно было—поднести лист бумаги к огню и прочесть появившиеся коричневые буквы. Но иранская контрразведка сели и контролировала переписку, то не догадывалась о се секретном содержании. Иначе гнить бы почтенному отцу всеми уважаемого семейства в зиндане Тавриза до конца своих дней.

Ну а пока Андрей Васильевич находился под следствием, на явки с советским резидентом выходила Мария Савельевна. А поскольку на Востоке женщина не могла одна появляться на людях, она брала с собой кого-либо из детей, и так уж получалось, что чаще всего это был Геворк. Конечно, поначалу пацан, которому еще не исполнилось и десяти, мало что понимал в тех заумных разговорах, которые вели взрослые, но отлично помнит, как, улучив момент, советский разведчик незаметно подбрасывал ему в карман шифровку из Москвы, незатейливо спрятанную в скорлупу грецкого ореха или другой нехитрый камуфляж. А в дни, когда тюремное начальство разрешало свидания, мать вместе с Геворком передавала мужу свежие газеты и забирала у него старые. Дома она внимательно разглядывала их «на просвет» и таким образом читала тюремные послания. Дело в том, что Андрей Васильевич булавкой прокалывал в газетном тексте нужные буквы, которые складывались в слова, слова — в предложения. Так мальчик постигал азы нелегальной разведки. Что до общего начального образования, то читать он научился еще до школы. В Тавризе три года посещал советскую девятилетку, а когда се закрыли — продолжил обучение в эмигрантской русско-армянской гимназии, где кроме основных предметов зубрил на общих основаниях и Закон Божий.

После освобождения отца за отсутствием состава преступления, семья перебирается в Тегеран, где Андрей Васильевич становится организатором и владельцем крупной кондитерской фабрики, которая вскоре стала известной на всю страну. Значительный финансовый оборот предприятия позволял ему самостоятельно, без помощи из Москвы, финансировать работу своей резидентуры, а в годы Великой Отечественной войны он на собственные средства даже купил танк для Красной армии.

Именно по протекции отца Геворк уже с 16 лет стал осознанно работать на советскую разведку. День 4 февраля 1940 года он запомнил на всю жизнь. Именно тогда состоялась его первая встреча с советским разведчиком, легендарным Иваном Ивановичем Агаянцем.

Иван Иванович Агаянц родился 28 августа 1911 года в городе Гянджа (Азербайджан) в семье учителя. После окончания средней школы и экономического техникума находился на партийной работе. В 1930 г. перебрался в Москву, где его два старших брата работали в ОГПУ. В том же году был зачислен в экономическое управление ОГПУ.

В 1936 году зачислен в органы внешней разведки, а в 1937 году направлен на оперативную работу в парижскую резидентуру под прикрытием сначала сотрудника Торгпредства, а затем заведующего консульским отделам. После падения республиканского режима в Испании принимал участие в операции по нелегальному выводу лидеров Испанской компартии Хосе Диаса и Долорес Ибаррури в Советский Союз.

В 1940 году возвратился в Москву. Был назначен сначала начальником отделения, затем заместителем начальника отдела 1-го управления НКВД СССР. Свободно владел французским, персидским, турецким и испанским языками, достаточно хорошо знал английский и итальянский.

С началом Великой Отечественной войны был назначен резидентом НКГБ в Иране, где проявил свои незаурядные способности в разведывательной работе. Руководил мероприятиями по выявлению и ликвидации нацистской агентурной сети в стране.

После возвращения на родину, непродолжительное время служил в Центральном аппарате, затем вновь был направлен в качестве резидента в Париж, откуда возвратился в 1947 году. В 1948 году находился на руководящей работе во внешней разведке. Был назначен на должность начальника Управления Комитета информации, работал начальником кафедры Школы 101 (разведывательной), а затем—в руководстве Службы активных мероприятий. В 1967 году Агаянц И.И. получил должность заместителя начальника Первого главного управления КГБ СССР (разведка).

Умер в 1968 году. За достигнутые результаты в разведывательной работе генерал-майор Агаянц И.И. награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 2-й степени, двумя орденами Красной Звезды, многими медалями. Почетный сотрудник органов госбезопасности.

По заданию советского разведчика Геворк подобрал семь своих сверстников — армян, лезгин, ассирийцев — и организовал отряд, который с легкой руки Ивана Агаянца стал называться «Легкой кавалерией». На велосипедах, а чаще всего на своих двоих они вели наружное наблюдение за проживавшими в Тегеране сотрудниками германской разведки. Куда ходят, с кем встречаются, в каких учреждениях бывают. Плохо одетые, чумазые подростки, «без дела» шатающиеся по улицам, пристающие к иностранцам с просьбами за гроши купить какую-нибудь безделушку, или назойливо предлагающие почистить обувь, не вызывали опасений у немецких разведчиков. Вот таким незамысловатым образом и выявляла «Легкая кавалерия» фашистскую агентуру — в общей сложности около четырех сотен человек. Более того, им даже удалось вычислили резидента германской разведки в Иране Франца Майера. Это был профессиональный разведчик. Прежде работал в Москве, неплохо говорил по-русски, а на фарси—тараторил почти как иранец. Да и одевался как местный житель. Даже бороду хной красил.

Еще до начала войны фашисты создали в Иране широкоразветвленную агентурную есть, которой и руководила мощная германская резидентура. Тогда в стране насчитывалось около 20 тысяч немцев, которые служили советниками в армии, в государственных органах, на крупных предприятиях, руководили строительством дорог. С этой страной Гитлер связывал большие надежды. После оккупации Кавказа немцы рассчитывали именно через Иран выйти к Персидскому заливу, а затем двинуться па Индию.

Когда в 1941 году на основании 6-й статьи договора между РСФСР и Персией от 1921 года Советский Союз ввел свои войска в Северный Иран, часть местной немецкой агентуры разбежалась, часть была схвачена. Но резиденту Францу Майеру удалось скрыться. Как оказалось, он перешел на нелегальное положение. В грязном могильщике армянского кладбища Тегерана было трудно узнать чистокровного арийца. По «Легкая кавалерия» и здесь нашла немецкого разведчика. Увы, пока Центр согласовывал санкцию на его арест, немецкого резидента повязали англичане, которые в тот момент оказались расторопней советской разведки.

Здесь же, в Иране, Геворк познакомился с сестрой своего друга— разудалой девчушкой по имени Гоар — своей будущей женой. Тогда ему было пятнадцать, ей — тринадцать лет. Она вместе со своими родителями приехала в Тегеран из советского Ленинакана. По-русски говорить не умела, а Геворк, хоть и армянин, не знал армянского. Общались на фарси, что помогало и в дружбе, и в работе. Спустя некоторое время это она, бесстрашная девушка с косичками, три месяца носила в тюрьму передачи своему юному другу, когда Геворк был арестован сотрудниками Таминат — местной тайной полиции. Его взяли по подозрению в соучастии в убийстве одного из фашистских националистов. Заступничество отца, известного предпринимателя, и местной армянской общины открыли перед молодым подпольщиком двери зиндана на свободу.

Тюрьма не сломила юношу, и в 1942 году но заданию советской разведки Геворк попадает... в английскую разведшколу, которая работала в Тегеране под прикрытием радиоклуба. Офицеры секретной службы Ее Величества тайно набирали туда молодых парней разных национальностей, знавших русский язык, для обучения и последующей работы против СССР. И хотя в мае 1942 года был подписан договор о союзе Великобритании и СССР в войне против Германии, англичане прекрасно понимали, что коммунисты, нынешние союзники в борьбе с фашизмом, после окончания войны вновь станут для английской короны врагом номер один. Ведь махровый антикоммунизм, возведенный в Объединенном Королевстве едва ли не в ранг официальной политики, неминуемо возьмет верх над здравым смыслом, и рано или поздно, но идеологические противоречия вспыхнут между двумя странами с новой силой. Вот тогда и понадобятся для деликатных разведывательных поручений на службе Ее Величеству бывшие выходцы из СССР.

Полгода обучали юношу искусству вербовки, шифровальному делу, способам двусторонней связи, умению следить за другими и выявлять наружное наблюдение за собой, проводить тайниковые операции. За эту фундаментальную подготовку наш разведчик до сих нор благодарен английской спецслужбе. Но это была теория. А основы практической оперативной работы он постигал, выполняя конкретные и весьма ответственные поручения резидента советской разведки.

В 1943 году, когда осенью в Тегеране намечалось провести конференцию глав союзных держав, немцы решили устроить покушение на «Большую тройку» — Сталина, Рузвельта и Черчилля. Операция носила кодовое название «Большой прыжок». Заблаговременно немцы нелегально забросили в Тегеран передовую группу из шести разведчиков, которая должна была наладить радиосвязь с Берлином и подготовить условия для высадки основного десанта боевиков во главе со знаменитым диверсантом Отто Скорцени.

Диверсию планировали устроить 30 ноября, в день рождения премьер-министра Черчилля (ему исполнялось 69 лет) во время торжественного приема на высшем уровне в английском посольстве. На территории британского диппредставительства был источник питьевой воды, и по сложному лабиринту подземных каналов можно было незаметно проникнуть в охраняемую зону для закладки мощного фугаса. Пе исключался немцами и вариант похищения президента США Франклина Делано Рузвельта.

Вот эту передовую группу из шести фашистских разведчиков, адрес ее конспиративной квартиры на улице Надери, недалеко от английского и советского посольств, и установила «Легкая кавалерия», руководимая Геворком Вартаняном.

Диверсантов накрыли практически сразу после высадки в местечке Кум, что в 80 километрах от Тегерана. Часть террористов была интернирована, но некоторых перевербовали, и они стали работать под диктовку советской разведки. Однако кто-то из немецких радистов сумел передать в Берлин условный сигнал, что группа раскрыта и действует под контролем противника. Получив удручающую информацию и не имея времени на подготовку новой базы и спецгруппы, фашисты не решились продолжать проваленную еще на старте операцию «Большой прыжок». Так в самом зародыше был сорван план покушения на глав трех союзных держав антигитлеровской коалиции.

Закончилась война. В 1946 году там же, в Тегеране, Гоар и Георгий поженились и еще более пяти лет работали в Иране. В 1951 году им разрешили временно вернуться в Ереван. Вместе с ними на родину приехал и старший брат Геворка. Отец и старшая сестра с мужем возвратились в СССР чуть позже — в 1953 году, а младшая сестра вышла замуж за иранца и осталась за границей.

В Советском Союзе Геворк и Гоар засели за книги. Нужно было восстановить русский язык, пополнить знания по русской-советской литературе, выучить историю СССР и другие предметы, необходимые для поступления в институт иностранных языков. Конечно, учеба в ВУЗе им давалась легко. Геворк даже получил «красный» диплом. Параллельно с учебой они прошли и основательную подготовку к новой загранкомандировке. Тщательно продумывалась легенда прикрытия, готовились новые документы, отрабатывались способы связи с завербованной ранее агентурой, в качестве кандидатов на вербовку в новой стране пребывания выявлялись потенциальные носители секретной информации, интересующей органы советской разведки.

Но в какие края предстояла поездка, с каким заданием, на какой срок — об этом супруги Вартанян не говорят до сих пор. Ближний Восток, Китай, Европа... Известно лишь, что за нелегальную работу в этот период Георгию Андреевичу присвоено звание Героя Советского Союза, а Гоар Левоновна награждена орденом Красного Знамени. Он стал первым советским разведчиком-нелегалом, получившим это высокое звание за работу в мирное время. Конечно, были и другие награды, но именно эти семейная пара разведчиков ценит больше всего.

В 1968 году, в возрасте 44 лет, Георгий Вартанян получил свое первое и единственное звание — полковник. Гоар так и не была аттестована.

Из своей последней загранкомандировки они вернулись на родину осенью 1986 года. Через несколько месяцев Гоар Левоновна вышла на пенсию, Георгий Андреевич продолжал службу до 1992 года. Впрочем, фактически она не закончилась еще и сейчас.

Подходя ранним утром к дому недалеко от проспекта Мира, я думал, что без особого труда узнаю географию негласной работы своих новых знакомых, даже если они об этом не скажут и слова. Ведь все привозят домой какие-то предметы, сувениры, безделушки в память о тех местах, где им приходилось бывать. Боялся другого... Как встретят, насколько будут откровенны, раскованны в общении или, наоборот, — замкнуты, подозрительны, немногословны. Да и не надоем ли я за целый день со своими вопросами людям достаточно почтенного возраста.

Звонок. Дверь открыла миловидная дама и, приветливо улыбнувшись, как-то просто и буднично, словно старому знакомому, сказала:

— Здравствуйте, проходите. Меня зовут Гоар. А вы вовремя, как раз к завтраку.

В коридор из комнаты вышел хозяин — Геворк Андреевич. В его облике европейский шарм прекрасно сочетался с колоритным восточным радушием и гостеприимством.

— Прошу, присаживайтесь, где удобнее, — сказал он, провожая меня в гостиную. И никакой напыщенности, никакого недоверия.

Так начался мой день в семье нелегалов.

В провальные 90-е года не раз приходилось читать и слышать о трудной жизни в нашей стране разведчиков-нелегалов, приехавших домой после долгих лет работы за границей. Им трудно вернуться в привычную для нас жизнь, адаптироваться к новым условиям. Да ведь и страна стала другой, не той, которая их посылала на опасную и трудную работу за кордон. И в этой ситуации они будто бы всеми забыты, прозябают остатки своих дней в неизвестности, на нищенскую пенсию, в жалкой квартирке, один на один со своими болезнями, проблемами и старостью. По самая большая трагедия — крушение коммунистических идеалов, тех самых высоких и светлых идей, в которые они свято верили, которым беззаветно служили и за которые были готовы отдать свою жизнь. Теперь все это не просто осталось в прошлом, а в одночасье рухнуло, было извращено и оболгано. В итоге — неизбывная тоска, одиночество, беспробудное пьянство, тихая смерть и провалившаяся, заросшая быльем, позабытая всеми могила где-нибудь на краю одного из московских кладбищ.

— Да полная ерунда, — прерывает меня Гоар Левоновна. — Это просто чушь, которую и опровергать не стоит. Конечно, вернувшись после долгой командировки из-за границы, трудно привыкать к новой обстановке, знакомым, условиям жизни и быта. В конце восьмидесятых годов одного нашего знакомого, тоже разведчика-нелегала, продавщица в магазине просто обложила матом. Он просил у нес равиоли, показывая на пельмени, а она никак не могла понять, что ему нужно.

— А с вами случались подобные ситуации?

— Сколько угодно. Когда мы окончательно вернулись из загранкомандировки на Родину, началось время горбачевской борьбы с пьянством, — продолжает моя собеседница. — Помните, тогда в магазине каждому покупателю давали только по две бутылки водки, да и то в обмен на пустую посуду. Подаю я продавцу две бутылки, а он мне так это грубо: «Кольца снимай». Я возмутилась, с какой стати я буду снимать свои золотые кольца. Очередь уже волнуется, шумит. А он на меня смотрит, как на идиотку, и свое: «Кольца снимай». Я совсем растерялась. Слава богу, кто-то из очереди мне подсказал, что нужно снимать колечки от пробок, которые остаются на горлышке бутылки...

— Где-нибудь за границей подобная ситуация могла бы привести к расшифровке и провалу...

— Конечно. Но теперь об этом без смеха вспоминать не могу...

— Работая за рубежом, многие наши нелегалы владели крупными фирмами. Ваш отец, тот же Конон Молодый имели очень прибыльное дело. А как разведчикам живется здесь, па обычную зарплату российского служащего или на пенсию?

— Да-а, с зарплатой, не говоря уже о пенсии сотрудника российских спецслужб, трудно смириться... Особенно тем, кто за границей работал «под крышей» преуспевающего бизнесмена, — рассмеялась моя собеседница.—Но нам не привыкать. Все четыре года учебы в институте Геворк проходил в одном пиджаке. И ничего. Сейчас финансовые проблемы сотрудников спецслужб и пенсионеров улучшаются.

— Кстати, прошу прощения за меркантильный и весьма неприличный в наше время вопрос, но все же, какая у вас пенсия?

— Как у полковника внешней разведки, имеющего максимальную выслугу, плюс определенные надбавки. Кроме того, Геворк получает как Герой Советского Союза. В общем, не жалуемся, нам вполне хватает.

— Кто прожил большую и трудную, полную риска жизнь и имел мною денег, знает, что далеко не все определяется толстыми пачками купюр. — Это вступил в разговор Георгий Андреевич. — Абсолютное большинство тех людей, с которыми я работал в разведке, трудились не за деньги. А вот дружба, помощь в трудную минуту—это действительно, дорогого стоит. А еще чувство Родины. Вы не представляете, как это важно для человека, который долгие годы живет за границей. Как бы трудно ни было, но ты знаешь, что за тобой—великая, могучая держава, которая не оставит в беде и всегда тебя поддержит, а если надо, то и защитит. Ради этого сюит жить к работать.

— И о забытых разведчиках — пике явный перебор, — продолжает Гоар Левоновна.—Конечно, далеко не все они рассекречены даже после смерти, но, поверьте, никто из них не забыт. Нам постоянно помогают коллеги из Службы внешней разведки. Мы дружим семьями с другими нашими нелегалами. У нас, например, прекрасные отношения с Джорджем Блейком, мы знали семью Филби, дружили с Коэнами. А недавно были у наших друзей, которые живут в прекрасном пансионате для ветеранов разведки. На обратном пути заехали на Хованское кладбище, к могиле нашей легендарной разведчицы «Патрии». Ее настоящее имя — Африка. Она испанка, в годы Отечественной войны была заброшена в немецкий тыл и воевала в составе знаменитого партизанского отряда Дмитрия Медведева. А после войны более двадцати лет работала за границей разведчиком-нелегалом. На надгробном камне надпись: «Полковник Африка Де Лас Эрас. Почетный сотрудник органов безопасности».

Африка де Лас Эрас (оперативный псевдоним Патрия) родилась 26 апреля 1910 года в городе Тетуан (Испанское Марокко) в семье испанского офицера, направленного в ссылку за оппозиционные настроения.

Получив среднее образование, в начале тридцатых годов она переезжает в Испанию, вступает в коммунистическую партию и принимает участие в восстании горняков в провинции Астурия. После разгрома восстания более года находилась на нелегальном положении.

После франкистского мятежа ушла на фронт, где сражалась в рядах республиканцев. Была делегатом от компартии Испании в правительстве Народного фронта.

С 1937 года сотрудничает с советской разведкой, выполняет секретные задания в различных странах.

В 1939 году нелегально выведена в СССР.

В первые дни Великой Отечественной войны зачислена на действительную службу в органы государственной безопасности Советского Союза. В мае 1942 года закончила курсы спецподготовки радистов и в начале июня заброшена в тыл противника. До апреля 1944 года была радисткой партизанского отряда специального назначения «Победители». За активное участие в партизанском движении награждена орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «Партизану Великой Отечественной войны» I степени.

Летом 1944 года переходит в подразделение советской внешней разведки.

После углубленной специальной подготовки Патрия 22 года работает в странах Европы, затем в одном из государств Латинской Америки. За этот период успешно выполняю ответственные задания по сбору и передаче в Центр важной разведывательной информации.

За достигнутые результаты и проявленные при этом смелость, инициативу, мужество и настойчивость награждена вторым орденом Красной Звезды и второй медалью «За отвагу».

Осенью 1967 года Африка де Лас Эрас возвращается в СССР. Затем трижды выезжала в непродолжительные загранкомандировки для выполнения ответственных и важных заданий.

В марте 1976 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за особые заслуги награждена орденом Ленина.

Африка де Лас Эрас в совершенстве владеет испанским, французским и русским языками.

Умерла 8 марта 1988 года, похоронена в Москве на Хованском кладбище.

— Кстати, могилы наших товарищей по службе всегда ухожены. О них заботятся родственники, друзья и, конечно, наше ведомство, — продолжил хозяин дома. — Многие наши друзья-нелегалы, и я в том числе, еще работаем. Мне приходится бывать в Институте имени Юрия Владимировича Андропова, где встречаюсь со своими коллегами, читаю лекции слушателям, консультирую будущих разведчиков.

— Как вас встретила Родина, когда вы окончательно вернулись из-за границы?

— Золотом осени, улыбками друзей и заботой наших коллег из разведки.

— Когда подлетаешь к Москве, — добавляет Георгий Андреевич, — сердце начинает учащенно биться. Наконец-то дома. Вы не представляете, что значит после долгой работы войти в свою собственную квартиру. Кругом все свое, дорогое и близкое. Родные люди, родные стены, небо, воздух — все наше. Даже недостатки и трудности — и те свои. И уже не нужно ничего опасаться, никаких волнений и переживаний.

— А как разведчики, всю жизнь совершенно искренне верившие в коммунистические идеалы, пережили крушение марксистско-ленинской идеологии?

—Это действительно очень серьезная проблема. Живя за границей долгие годы, разведчик будто со стороны мог наблюдать все плюсы и минусы развития стран социализма. И, честно скажу, у каждого из нас но этому поводу возникало немало острых вопросов. Но в тоже время мы напрямую соприкасались и с проблемами западной демократии, ее цинизмом, бессовестной эксплуатацией чужого труда, а порою — и откровенной лживой демагогией. Может быть, многие из нас были в некотором смысле идеалисты, но мы свято верили в коммунистические идеи, которые были весьма распространены и имели огромное влияние во всем послевоенном мире. Те, кто воевал с фашизмом, прекрасно знали, что именно Союз Советских Социалистических Республик свернул шею гитлеровской Германии. Прибавьте к этому выдающиеся послевоенные достижения нашей страны в покорении космоса, расцвет культуры, науки, экономический и природный потенциал, социальные завоевания в области образования, медицинского обеспечения, я уже не говорю о военной мощи нашей страны. Поверьте мне, многие иностранцы совершенно откровенно завидовали отсутствию в СССР безработицы, незначительной разнице между максимальной и минимальной оплатой труда. Да, в СССР не было богатых, но практически не было и откровенно бедных, существовавших ниже уровня прожиточного минимума.

Обидно другое — основная масса советских людей все-таки не имела возможности жить по-настоящему достойно. Всеобщий промтоварный и продуктовый дефицит унижал человека, выматывали многочасовые стояния в очередях. По мы верили, что это временные трудности. Поэтому многие представители старшего поколения оставались верными идеям коммунизма, хотя прекрасно понимали многие плюсы рыночной экономики. Ведь все нелегалы жили в капиталистических странах. Жаль только, что в начале 90-х годов мы вдруг оказались в каком-то пещерном капитализме и зачастую перенимали у западных демократий не лучшие достижения, а всю ту ржавую накипь — наркоманию, проституцию, культ наживы, сколачивание криминально-мафиозных богатств, ксенофобию, террористические проявления — то есть все то худшее, от чего уже избавились и продолжают активно избавляться все цивилизованные страны. А вот прекрасные идеи братства, равенства, интернационализма, социальных гарантий оказались забытыми.

— Но ведь был и сталинский террор. Одних чекистов репрессировано более двадцати тысяч.

— К счастью, в нашей семье никто не пострадал от репрессий. Но, конечно, нельзя оправдать террор и гибель тысяч ни в чем не повинных людей. Но это было суровое время. Думаю, что проблема репрессий еще не раскрыта и не понята окончательно. Ее надо изучать, но делать это предельно честно и объективно, без политических пристрастий и навешивания ярлыков. И валить всю вину только на Сталина вряд ли стоит. Он три десятка лет возглавлял крупнейшее в мире государство, причем в очень сложные периоды. Вспомните тою же Черчилля, который страшно ненавидел коммунизм. Но, оценивая главу Советского Союза, он отмечал, что Сталин принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой.

Разглядывая интерьер просторной, со вкусом обставленной трехкомнатной квартиры, я пытался понять, где, в каких странах бывали ее хозяева. Понятно, что прекрасная импортная мебель куплена уже здесь — вряд ли нелегал потащит через несколько границ столы, шкафы, кровати и стулья. Впрочем, прецеденты были. Но это скорее исключение из правил. Значит — внимание мелочам.

Ага, негритянская фигурка из черного дерева—наверняка из Африки; резной бронзовый столик—это Турция; вазы, столовое серебро, ковры явно из Ирана. А вот статуэтка пузатого божка с раскосыми тазами, конечно, родом из Китая, а эта искусно вырезанная из дерева фигурка — скорее всего, из Индии. На стене картины (авторские работы) с пейзажами Западной Европы и Армении. Пирамида (позднее выяснилась, что она с секретом — в ней коньяк) наверняка из Египта. Получается, что супруги Вартанян объехали едва ли не весь свет, за исключением Северного и Южною полюсов...

Своими наблюдениями я поделился с хозяевами квартиры.

— В чем-то вы нравы, — загадочно улыбаясь, ответила Гоар Левоновна. — Но да-а-а-леко не во всем. Абсолютное большинство этих вещей — подарки от наших друзей. Пирамида из Армении — подарок на «золотую свадьбу». «Турецкий» столик — из Франции. Картины—действительно—итальянские, французские, голландские, австрийские, русские и армянские. В общем, вещей из тех стран, где мы работали, немного — фактически все заграничные сувениры мы раздарили друзьям.

— Вы сразу получили эту квартиру?

—Когда приезжали на отдых, жили на конспиративных квартирах. После окончательного возвращения домой нас поселили в прекрасной двухкомнатной квартире на Фрунзенской набережной. А весной 1991 года нам дали эту трехкомнатную квартиру. Впрочем, что рассказывать, смотрите сами.

И правда, квартира—просто загляденье. Гостиная, кабинет, спальня... Кухня—это царство хозяйки. Здесь я стал невольным свидетелем таинства выпечки хачапури по особому «нелегальному рецепту».

— Люблю готовить, и по дому стараюсь делать сама все то, что в моих силах, — призналась Гоар Левоновна.

— А когда жили за границей, тоже все сами делали?

— Там домашними делами заниматься особенно не приходилось. Завтрак из полуфабрикатов, обед и ужин обычно в баре или ресторане. Уборкой квартиры занималась домработница. Меня бы не поняли, если б узнали, что я сама вытираю пыль на книжных полках или ношу одежду в прачечную... Ведь нам приходилось встречаться с президентами и главами правительств некоторых государств, принимать у себя министров иностранных дел, руководителей спецслужб, бизнесменов. Вместо работы по дому на мне лежали обязанности по обеспечению двусторонней связи с нашим разведцентром. Это гораздо более хлопотное и ответственное дело, нежели уборка квартиры и приготовление завтраков. Ведь разведчик без надежной связи с центром — пустое место.

А «нелегальные» хачапури — с мясом и сыром — были ну просто пальчики оближешь...

Хотя предварительно мы и договорились ни слова не говорить о профессиональной работе нелегалов, но из этого ничего не получилось. Грешен, но мои вопросы нет-нет, да и касались весьма конфиденциальной сферы деятельности, которая до сих нор носит гриф «Совершенно секретно» и будет раскрыта, как шутили мои собеседники, лет через сто — сто пятьдесят.

— По каким направлениям разведки вы действовали, какую информацию получали? Политическую, военную, экономическую, научно-техническую?

— За сорок с лишним лет работы действовали практически но всем направлениям. Добывали самые разные сведения. И те, что плохо лежали, и те, что хранились за семью печатями. В основном это была информация по странам НАТО. Иногда такие документы стоили, скажу без преувеличения, миллиарды. Ведь в таких случаях наша страна не тратила деньги на новые научно-технические разработки, а получала уже готовые результаты. С помощью этих материалов советская наука делала прорывы на 10—15 лет вперед. То же и в политике, и в военных разработках.

— Задача разведчика-нелегала прежде всего состоит в том, чтобы найти, изучить и завербовать человека, владеющего важной информацией, и с его помощью получать необходимые сведения, переправлять их в Москву. Георгий Андреевич, сколько человек вы завербовали лично?

— Точное количество назвать не смогу, но человек шестьдесят— это точно.

— И Гоар Левоновна тоже участвовала в этих мероприятиях?

— Конечно, но чаще всего на стадии изучения кандидата. Ведь подбор, изучение и вербовка — это долгий процесс, где каждый этап, каждый нюанс продумывается до мелочей. Бывает, что одни сотрудники ищут, или, как мы говорим, подбирают секретоносителей, другие их изучают, вербовочную беседу с этими людьми проводят третьи, а конспиративное сотрудничество осуществляют четвертые. А бывает и наоборот — все делает один человек.

— Чем больше всего из этого оперативного набора действий приходилось заниматься вам?

— Абсолютно всем.

— Па какой основе чаще всего вы вербовали иностранцев и сотрудничали с ними? Деньги, компрометирующие материалы, идейная основа?

— В первые годы, особенно в Иране, практически все вербовки и дальнейшее сотрудничество велось на идейно-политической основе. Сейчас трудно представить, каким огромным авторитетом в мире пользовался Советский Союз и коммунистические идеи. Мы уже говорили об этом. Все хотели помогать в нашей борьбе с фашизмом. И это была самая надежная агентура. Я знаю несколько ситуаций, когда нам активно помогали сначала деды, потом отцы, сыновья и даже внуки. Если хотите — целые агентурные династии. Позднее контакты строились преимущественно на материальной основе, проводились вербовки и «под чужим флагом».

— А это что такое?

— Предположим, кандидат на вербовку, обладающий конфиденциальной информацией, терпеть не мог нашу страну, но рад был сотрудничать, например, с американцами. Вот и помогал этот человек мне, как представителю «американской разведки», добывая для нашей страны секреты первостепенной важности. Иногда вообще обходились без вербовки. В силу прекрасно сложившихся личных отношений человек помогал и даже не интересовался, зачем мне нужны те или иные сведения. Главное — расположить к себе. Кстати, у Гоар был коронный номер. Она знакомилась с женой нужного нам секретоносителя, укрепляла эти отношения. Затем с помощью Гоар в контакт с этой семьей вступал я, знакомился с мужем, завязывались прекрасные теплые отношения и потом мы дружили семьями.

—Сегодня обычная техника, а уж шпионская тем более, может творить чудеса. Сможет ли она заменить агентуру?

— Думаю, что нет. Техника, какой бы уникальной они ни была, просто фиксирует событие. Конечно, она помогает пашей работе, но залезть в сейф, где лежат государственные секреты, может только человек, имеющий к ним доступ.

— Когда вы провели свою последнюю вербовку?

— Буквально за несколько дней до своего окончательного переезда на Родину.

— Георгии Андреевич, вы полгода учились в английской разведшколе. Чья оперативная подготовка лучше, наша или у них?

— Лучше чем у нас, разведчиков нигде не готовят. Даже человека с высшим образованием обучают еще лет пять-шесть. Оп знает язык и страну своей будущей работы так, будто там родился и вырос. Главное — у нас учат думать, анализировать, сопоставлять факты, убеждать и принимать ответственные решения. А в других спецслужбах больше натаскивают разведчика или учат просто покупать нужную информацию.

— А чья разведка лучше, сильнее, квалифицированнее?

— После нашей — английская. Британцы очень внимательно и скрупулезно работают. Могут несколько лет следить за объектом, пока не получат нужные сведения. Очень профессиональны израильтяне. Они действуют по всему миру исходя из принципов — «око за око, зуб за зуб» и «цель оправдывает средства». А вот у американцев все определяют деньги, самоуверенность, если хотите — нахрапистость. Это их часто и подводит.

— Георгий Андреевич, говорят, что вместе с XX веком закончилось время великих личностей в разведке. Это так?

— В разведке всегда будут великие имена. Вопрос лишь в том, сможет ли о них когда-нибудь узнать широкая общественность. Ведь всегда в одной стране имеются политические, военные, экономические и другие секреты, которые будут интересовать другую страну. Внешний фон международных отношений может смягчаться, но тайное противоборство будет вестись до тех пор, пока существуют государства. И всегда у абсолютного числа зарубежных правительств будет неусыпный интерес к России. Сейчас с точки зрения шпионажа Россию изучать гораздо легче, чем 30—40 лет назад. Естественно, что мы должны отвечать тем же. А о великих именах мы сможем узнать, да и то не всегда, через десятки лет из архивных документов спецслужб.

Парадокс в том, что о разведчиках становится известно только в случае их провала. А сколько гениальных разведчиков-нелегалов проработали за границей всю жизнь, но так и не были раскрыты вражеской контрразведкой. Вот об этих людях мы, наверное, не узнаем никогда.

—Для любой страны разведка—очень дорогое удовольствие. А ведь Россия, к глубокому сожалению, проблемная в плане экономики страна. Кто-то может купить футбольную команду «Челси», а миллионы бюджетников и пенсионеров кое-как сводят концы с концами. Не хватает средств на науку, образование, медицину, армию... А на разведку?

—Начнем с того, что разведка—это не просто удовольствие ради удовольствия. Это жесткая необходимость. А для такого государства, как Россия, эта истина справедлива вдвойне. Мы должны знать, какие внешние угрозы, от кого и когда могут исходить. И быть к ним готовым. Помните старую мудрость: кто предупрежден, тот вооружен. .

Вместе с тем наша внешняя разведка никогда не была особенно богатой, тем более по сравнению с ЦРУ. И в то же время она всегда была лучшей в мире. Да, жаль, конечно, что в нашей стране до сих пор нет объединяющей национальной идеи. Но у каждого из нас есть Родина, есть патриотизм—и это главное. Если мы сохраним единство России, сделаем ее экономически могучей, сильной в военном отношении, социально процветающей, то к нам опять потянутся наши бывшие союзные республики. Помяните мое слово.

— Расскажите, как вы узнали о присвоении вам звания Героя Советского Союза?

— Это был ничем не примечательный день. Как обычно, Гоар получила радиограмму из Москвы, небольшую, всего в несколько строк. А мы всегда боялись коротких радиограмм, так как именно в них сообщались какие-нибудь неприятности. Я расшифровываю текст и узнаю, что меня наградили Золотой Звездой героя, а Гоар—орденом Красного Знамени.

—Я наблюдала за тем, как он работал над шифровкой,—говорит Гоар Левоновна.—Вдруг вижу, он буквально в лице изменился. Я даже испугалась — не случилось ли чего. А он, молча, говорить-то на эти темы нельзя — вдруг квартира на «прослушке» — подает мне расшифровку. Я прочла и сама остолбенела от неожиданности. Мы даже и не думали о наградах, да еще таких высоких. На радостях пошли вечером в ресторан, там и отметили это событие, опять же ни слова вслух не говоря о действительном поводе нашего торжества.

— Действительно это был наш общий праздник, — продолжает Геворк Андреевич. — Хотите верьте, хотите — нет, но я до сих пор считаю и абсолютно в этом уверен, что три луча в Звезде Героя — это заслуга Гоар. И только два приходятся на мою долю...

По давней привычке семья Вартанянов просыпается в шесть. Легкий завтрак с чаем или кофе, просмотр информационных телепрограмм и к 9—10 утра на работу «в лес»—так разведчики называют комплекс зданий СВР, расположенный в лесном массиве Ясенево. Туда Георгий Андреевич ездит с огромным удовольствием. Правда, в последнее время это случается все реже и реже. Дает о себе знать возраст.

—Я не представляю, как можно жить без нашей работы,—говорит он и продолжает:—В разведке есть пословица—нелегалы на пенсию не уходят. И это действительно так.

У Гоар Левоновны в это время домашние хлопоты, магазины, покупки... Впрочем, и она не забывает свою профессию — встречается с будущими разведчиками, рассказывает о работе, делится своим богатейшим опытом.

— Сейчас работа семейных пар уже стала правилом, — рассказывает она. — А кто научит женщину жить за границей, вести себя в обществе, устанавливать контакты, заниматься хозяйством в условиях чужой страны, которая для разведчика должна стать родной? Ведь разведчики за границу не в качестве туристов на пару недель приезжают. Я помню, какими важными для нас были даже мелочи. Попробуйте где-нибудь за границей сказать: «Опера Пуччини “Чио-Чио-сан”» и на вас сразу начнут смотреть косо. Только «Госпожа Баттерфляй», и никак иначе.

—Гоар Левоновна, задавать вам такой вопрос—просто бестактно с моей стороны, но простите некий цинизм профессии журналиста... Семья без ребенка — это всегда трагедия. Отсутствие детей в вашей семье — это одно из тяжелейших условий полной риска работы разведчика-нелегала, или...?

— Да что там... вы абсолютно правы, — глаза моей собеседницы вмиг погрустнели, руки напряглись, пальцы сжались в замок. — Один восточный мудрец как-то сказал, что если в жизни женщины не было детского крика, ее жизнь превращается в ад... Хотя в нашей семье детей не было, но, слава богу, моя жизнь не стала адом. Родить и воспитывать детей сначала помешала война, да и в Центре рождение ребенка не поощрялось. Считалось, что нельзя подвергать детей риску. Но мы всегда были окружены малышами, которые рождались, росли, взрослели на наших глазах. Не поверите, но только в России и Армении у нас 14 крестников. Да и за границей немногим меньше. Дома у нас постоянно гостят друзья и родственники со своими ребятишками. Так что скучать не дают. В Маргариточке, дочке нашей племянницы, души не чаем. Они обе под нашим опекунством.

— Бывают ли в вашей нынешней жизни встречи с бывшими противниками?

— Ну, сейчас их противниками назвать уже нельзя. Назовем их лучше так: люди с той стороны. Конечно, бывают. Запомнилась встреча с внучкой Уинстона Черчилля Селией Сандис. Судя по всему, она знала о работе наших спецслужб в Тегеране в 1943 году и слышала историю о предотвращении покушения на «большую тройку», а также нашем участии в этой операции. Она произвела на нас приятное впечатление. В память о встрече мы подарили ей бутылку коньяка «Двин», который очень любил ее дед. Для нее это было приятной неожиданностью, ведь этот коньяк уже давно не выпускается.

В те дни, когда Георгий Андреевич бывает «в лесу», то возвращается домой обычно часов в 16. В 18.00 — ужин. Затем телевизор, книги, кино, театры. Очень часто приходят гости.

— Мы и сами любим бывать у своих знакомых, и у себя друзей принимаем, — говорит Гоар Левоновна. — Раз-два в неделю, а то и чаще, у нас обязательно кто-то бывает. Это запросто. Без всяких предварительных договоренностей. Звонок по телефону, и через час-полтора гости уже на пороге. Посидели, поговорили, чаю попили. Трудно поверить, но мы хоть и пенсионеры, но все время заняты!

Так, за разговорами, незаметно пришло время обеда, на который хозяйка приготовила, как она сама сказала, «самое армянское блюдо — наваристый украинский борщ» и долму — голубцы в виноградных листьях. По особым торжествам в семье Вартанянов готовится хаш — вареный говяжий окорок с чесноком и бульоном, который на стол подают с зеленью и лавашем.

— Вы гурманы?

— Да ист, — улыбаются мои собеседники. — Но мясо, особенно раньше, поесть очень любили. Котлеты, пельмени, отбивные, сациви. На гарнир — макароны, картошка, соус.

— А еще я, как и каждая хозяйка, люблю, чтобы в доме были порядок, чистота, тепло и уют. Чтоб и нам было хорошо, и всем, кто у нас бывает. Одна проблема, у меня уйма времени уходит на телефонные разговоры. То я звоню, то мне звонят. Так и вечер проходит.

Ужинают супруги Вартанян обычно в гостиной, когда можно посмотреть телевизор, не спеша поговорить о прошедшем дне, обсудить планы на завтра. День в семье заканчивается около полуночи. Но нам до вечера было еще далеко, и мы продолжали свой неспешный разговор.

Мне особенно хотелось знать, какой отпечаток наложили па характер моих собеседников многие годы трудной, ответственной и опасной работы. Ведь жить каждый день, опасаясь провала, волноваться и переживать не только за себя, но и за товарищей по нелегальной резидентуре, испытывать стресс длинною в десятки лет... Вынести такое дано не каждому.

— Жизнь разведчика — это постоянное напряжение. Как вы боролись с этим?

— Нас спасало то, что мы работали вдвоем и подбадривали, помогали друг другу. То Гоар мне, то я ей. Конечно, тем, кто работает в одиночку, гораздо тяжелее. А мы вспоминали забавные истории из своей жизни, вместе ходили в театры, кино, рестораны, к знакомым. Но вообще-то тоска но дому, родственникам, друзьям — грудное испытание. Даже письма от самых дорогих людей мы не имели права хранить за границей. Получил, прочитал несколько раз и тут же уничтожь, Поэтому и наш домашний архив не очень богатый. В «лесу» наших материалов гораздо больше. Но они еще практически не рассекречены.

— Георгий Андреевич, скажите, какие усвоенные за десятки лет нелегальной работы в разведке привычки вы «взяли» с собой в мирную жизнь, а что «осталось» за границей?

— Чисто человеческие привычки, какие были, такие и остались. А вот навыки работы разведчика — это другое дело. Например, умение постоянно проверяться по поводу наружного наблюдения. Но зацикливаться нельзя, так ведь можно и чокнуться на этом деле. Зато анализировать поведение, речь, поступки объектов оперативного интереса — это действительно стало привычкой. Приходилось очень много приобретать свойств и черт характера, нужных с точки зрения оперативного интереса к людям. Надо мне познакомиться с заядлым любителем сигар и тенниса, начинаю играть в теннис и курить сигары. Потом, конечно, это уходит. Сейчас иногда ловлю себя на том, что вдруг замечаю человека, который два-три раза попался на глаза в течение непродолжительного времени. За границей я был бы обязан найти причину и объяснение этому, а здесь на такие вещи стараюсь просто не обращать внимания. Так что от привычек, в том числе и профессиональных, избавляться довольно трудно. Дома всегда наступает психологическая разрядка, отдых. Но иногда профессиональные навыки помогают и в обычной жизни...

— Золотое правило разведчика — меньше говорить, больше слушать, — продолжила тему Гоар Левоновна. — Но здесь, дома, мне, как женщине (смеется), было очень легко избавиться от этого. А вот привычка выявлять слежку во время загранкомандировок вошла уже в плоть и кровь. В Иране со многих женщин уличные воришки срывали золотые украшения. Со мной такого не было ни разу. А вот дома, в Армении, я расслабилась, и результат не замедлил сказаться. Какой-то грабитель средь бела дня подскочил сзади, сорвал золотую цепочку и удрал. Как мне было обидно!.. Не цепочку было жалко, а то, что это дома, на родине, произошло...

— Верите ли вы в приметы, как верят в них люди рискованных профессий?

— Абсолютно нет. Ни черные кошки, ни тринадцатое число, ни четное количество цветов в букете нас не смущают. Ведь в каждой стране свои приметы, и ставить свою жизнь в зависимость от каких-то надуманных ситуаций — просто бред. Но знать эти приметы разведчику нужно. Кстати, один друг нагадал мне смерть в 50 лет. Он уже, к моему глубокому сожалению, умер, а мне уже за 80. Но чувствую себя прекрасно и в ящик не собираюсь...

— За долгие годы нелегальной работы за рубежом вас связывали со многими людьми не только оперативные, но и чисто дружеские, личные интересы. А потом вы вдруг исчезали... Что они думают по этому поводу, как вы переживаете разрыв? Ведь привязывает пе место, привязывают люди.

— Это действительно тяжелые для нас ситуации, — рассказывает Гоар Левоновна. — За границей мы оставили очень много друзей. Практически все они, за редчайшим исключением, и не знали о нашей разведывательной работе. У многих мы были на свадьбах, потом становились крестными их детей... Когда покидали страну, то до одних знакомых доводилась правдоподобная легенда нашего исчезновения, с другими мы расставались «по-английски», не прощаясь. Бывали и ситуации на грани провала. Однажды в одной из стран на благотворительном приеме мы увидели наших старых знакомых, которых двадцать два года назад хорошо знали еще по Ирану. Что делать? Ведь сейчас у нас другие имена, другие документы, а сопровождал нас руководитель спецслужбы этой страны. К счастью, они нас не заметили, и нам под благовидным предлогом пришлось быстренько-быстренько уехать.

— И много было таких ситуаций?

— Хватало. Оказывается, Земля на редкость маленькая планета, и люди на ней встречаются очень часто. Однажды в Европе меня узнал мой одноклассник. Пришлось заболтать его, наплести, что я турист и так далее. Другой старый знакомый встретил меня там, где, по его представлениям, я вообще не мог быть. Причем под другими установочными данными, с другой профессией. После моих долгих объяснений он сделал вывод, что я чуть ли не политический эмигрант и скрываюсь от властей. Наверное, сейчас, когда наши имена и работу в разведке частично рассекретили, наши старые друзья в других странах о многом догадались.

— Георгий Андреевич, по-моему, неизменным в вашей жизни нелегала была только ваша жена.

— Это точно. (Громко рассмеявшись.) Вы спросите Гоар, она расскажет вам, как три раза выходила замуж.

— За кого?

— Ну, за меня, конечно!

— ...?

— Первая наша свадьба состоялась 30 июня 1946 года в Тегеране, — улыбаясь начала свой рассказ Гоар Левоновна. — Как и положено, венчались в местной православной церкви.

—А венчавший нас священник был проходимец (вопреки церковному запрету держал несколько такси) и убийца (когда-то в Армении он убил революционера и бежал в Иран), — перебил Георгий Андреевич. — Поэтому мой отец и был против церковного брака.

— Но мой папа все-таки настоял на венчании, и к церкви мы подкатили на роскошных машинах. Так мы женились в первый раз. Вторая свадьба была в Ереване в 1952 году, когда мы приехали в СССР на учебу. Здесь «законный брак» заключили уже в ЗАГСе. А третья состоялась через несколько лет в Европе и тоже в церкви. Нам нужно было подтвердить свою легенду и получить настоящие документы страны пребывания о том, что мы муж и жена. И опять было венчание, поцелуи, обмен кольцами, свидетели, гости, цветы, подарки, торжественный ужин — все, как в первый раз. Но днем рождения нашей семьи мы все же считаем ту, первую нашу свадьбу. (Получается, что в 2011 году семья Вартанянов должна отметить свой 65-летний юбилей (!) По давней традиции — это «железная свадьба» которую уже никто ни в силах разрушить — ни на земле, ни на небе. —Авт.)

— Гоар Левоновна, я думаю, что многие невесты и жены вам бы позавидовали. Три раза жениться по любви на одном и том же человеке и прожить с ним душа в душу так много лет — это просто фантастика!

— Да я и сама себе завидую!!! — хитро прищурившись, гордо ответила моя собеседница.

— А как вы отмечали свои дни рождения за границей, в условиях нелегальной деятельности?

—Наверное, обычному человеку это покажется странным,—рассказывает Геворк Андреевич, — но, работая за границей, каждый наш день рождения мы отмечали... дважды.

— По старому и новому стилю, как мы обычно празднуем Новый год?

— Конечно, нет, — улыбается мой собеседник. — Дважды отмечать новогодний праздник — это сугубо русская традиция, которая в условиях нелегальной работы за рубежом моментально вызовет подозрение, неминуемую расшифровку и провал. Здесь дело в другом. Мы работали под вымышленными именами и биографиями, а значит, и день рождения по легенде у нас приходился совсем на другую дату, которая и была известна широкому кругу наших знакомых. А в их числе, между прочим, были не только высокопоставленные политики, дипломаты, бизнесмены, ученые, но даже и сотрудники зарубежных спецслужб. Обычно это были шумные праздники с большим количеством гостей и долгим застольем. Мы принимали поздравления, нам дарили подарки, но только Гоар и я знали, что это, если можно так выразиться, «липовый» праздник.

— А как же вы отмечали настоящий день рождения?

— Чаще всего вдвоем. Готовили дома небольшой праздничный ужин или выбирались в ресторан, где проводили вечер за бутылкой шампанского.

— При этом поздравляли друг друга и дарили небольшие подарки где-нибудь па улице или в машине,—добавляет Гоар Левоновна.—Сами понимаете, дома или в ресторане мы этого делать не могли. Ведь если бы мы стояли на «прослушке», нас расшифровали бы в мгновение ока.

—Впрочем, иногда мы приглашали на этот праздник самых близких друзей,—вспоминает Георгий Андреевич.—Но даже перед ними приходилось легендировать истинный повод торжества. Однажды, когда праздновали мой настоящий день рождения, я сказал друзьям, что отмечаем дату моего первого знакомства с будущей женой. Все поверили...

—А приходилось ли вам в столь знаменательный для вас день заниматься оперативной работой?

— Конечно. Ведь для всех это был обычный день, и никаких скидок на особенность момента пс было. Так что приходилось и тайниковые операции в этот день проводить, и шифрованные радиограммы принимать, и даже в вербовочных мероприятиях участвовать. А вечером—за стол с чувством выполненного долга. Иногда даже и в Новый год нужно было работать. Для разведчика, а тем более нелегала, праздников не бывает.

— Какой день рождения запомнился больше всего?

— Конечно, 17 февраля 1964 года. Тогда нам повезло — мы оказались дома, в Советском Союзе. Хотя и говорят, что 40-летний юбилей мужчинам отмечать не принято, по мы отпраздновали по полной программе. Гостей собралось немного, но это были самые дорогие и близкие нам люди. Наверное, обычному человеку не понять, как это прекрасно — отмечать праздник у себя на родине, в кругу родственников и самых близких друзей, ни от кого не скрываясь и не конспирируясь... Поверьте, это дорогого стоит. Ведь впереди нас ожидала очередная загранкомандировка.

— Скажите, какие сны сейчас вам снятся?

— Я вообще никаких снов не вижу, — смеется Георгий Андреевич. — Сплю крепко, как младенец. О снах вы спросите Гоар.

— О-о о. Я почти каждое утро начинаю с того, что рассказываю мужу о своих снах. Чаще всего это впечатления прожитого дня, трансформация каких-то ярких событий и образов.

— - А бывают ли сны из той, нелегальной жизни? Ужасы, кошмары, пережитые страхи?

—Конечно, во сне часто возвращаешься в прошлое. Снятся давние друзья, знакомые. Но ужасов нет; в холодном ноту не просыпаюсь.

— По в вещие сны вы верите?

— Как-то однажды, очень давно, я увидела во сне своего отца. Он стоял на полу, а потолок был весь разрушен. Через несколько дней получаем короткую шифровку, что мой папа умер. Мы были тогда в ужасной стране с драконовским полицейским режимом. Выехать невозможно. Я заперлась в своей комнате и два дня не выходила оттуда. Зубами угол подушки закусила, чтоб не реветь белугой — ведь не дай бог, кто услышит, — и только всхлипывала потихоньку... Думала, не переживу, что не смогла проводить отца в последний путь... А туг нужно идти на торжественный прием, изображать радушие, улыбаться. А на душе—мрак, пустота и кошки скребут. Георгию тоже не повезло. На похороны своей матери он опоздал на неделю. Вот с тех пор мои сны сбываются, и почему-то чаще всего — плохие.

— А не хотелось ли вам побывать в тех местах, где вы работали?

— Где работал — нет. Ведь многих людей, кто нам близок и дорог, уже нет в живых. К тому же мы уже столько объездили, столько видели, что, наверное, хватит. А вот в Иране, где прошла юность, хотелось бы побывать. Однако теперь, когда нас хоть и частично, но все же рассекретили, путь в эту страну нам закрыт. Но зато мы объездили почти всю Россию. Это очень здорово. У нас удивительная и прекрасная страна.

В этой необычной и гостеприимной семье я, кажется, мог бы с удовольствием прожить неделю. Но, думаю, и этого времени не хватило, чтобы расспросить Гоар Левоновну и Георгия Андреевича обо всем, что меня интересовало. За окном уже смеркалось, в гостиной, где мы сидели, зажгли свет, и я, чтобы сэкономить время, попросил разрешения у своих новых знакомых провести журналистский «допрос с пристрастием». Как в американской разведке — вопросы, что называется, «в лоб» и, по возможности, короткий и точный ответ.

— Вы крещеные?

— Конечно.

— А верующие?

— Даже не знаю, как ответить... Но в церковь ходим, хотя и не очень часто.

— Сколько языков знаете?

— Русский, армянский, азербайджанский, фарси, английский, ну и еще пару-тройку. В общем, в каждой стране, где работали, приходилось изучать язык.

— На каком говорите дома между собой?

—На русском. Но иногда, когда не можем вспомнить какое-нибудь слово, говорим на том, какой быстрее приходит в голову. А если к нам приезжают из Армении родственники — на армянском. А во время нелегальной работы говорили и думали на титульном языке страны пребывания.

— У непревзойденного подпольщика Ульянова-Ленина было более пятисот конспиративных имен и оперативных кличек. Сколько псевдонимов было у вас?

— Всего два. Анри и Анита, Амир и Амирова. Это значит, что мы нигде не засвечивались, и нас не раскрыла ни одна из контрразведок. А псевдонимы изменили в Центре, когда мы меняли страну пребывания. Степень конспирации была настолько высока, что даже правительственные указы о присвоении мне звания Героя Советского Союза и награждении Гоар орденом Красного Знамени были подготовлены на другие, вымышленные фамилии. Уже позднее, после нашего окончательного возвращения на Родину, эти документы переделали на наши подлинные имена. Тем не менее, соблюдая строжайшую тайну, награды нам вручали ни в Кремле и даже не на Лубянке, а па конспиративной квартире, куда специально приехал председатель КГБ Виктор Михайлович Чебриков.

— Ваши родственники и друзья знали о том, где вы работаете?

— Только самые близкие родственники, мои отец и мать, брат и сестры. Да и то потому, что сами участвовали в этой работе, — говорит Георгий Андреевич. — А остальные — конечно, нет. До них была доведена легенда, что мы дипломаты, работаем в далекой стране, где затруднена переписка, сложные внешнеполитические отношения с Советским Союзом, опасная внутриполитическая обстановка, ну и так далее.

— Как часто за все сорок с лишним лет нелегальной работы вам приходилось приезжать в отпуск на Родину?

—Это зависело от многих обстоятельств и, прежде всего, от напряженности в нашей работе. В основу таких поездок ставился принцип конспирации, нашей собственной безопасности и безопасности тех источников информации, которые были у нас на связи. И, прежде всего, отдых — не в ущерб оперативной работе. Конечно, многое зависело и от политической обстановке в мире и в той стране, где мы работали, а также от конкретных заданий, которые нам приходилось выполнять на тот момент. И все же нам, можно сказать, повезло. За все это время мы раз десять побывали дома.

— Какую страну вы считаете своей родиной?

— Советский Союз, Россию. Ну а наша малая родина — это, конечно, Армения.

— А какой город показался вам самым красивым?

—Я даже не могу сосчитать, сколько прекрасных городов по всему миру, в том числе и столичных, мы видели, — сказала Гоар Левоновна, — но самый красивый и незабываемый — это Ленинград, то есть Санкт-Петербург.

— Любите ли вы водить машину?

— Очень. Я ездила на машине с пятнадцати лет. Наш общий с мужем водительский стаж, наверное, лет сто и даже больше. Ездили по многим странам мира. Но крутить баранку в Москве, с нашими дорогами, отсутствием разметки, наглыми водителями и мздоимцами гаишниками.. . Не приведи господь! Мы даже продали свою «Волгу».

— Георгий Андреевич, звание Героя Советского Союза помогает в обыденной жизни?

— Иногда выручает... Как-то мы опаздывали в аэропорт. Мчимся на машине, нарушая все ограничения по скорости. Останавливает гаишник, хочет нас оштрафовать. Я, конечно, извиняюсь, прошу отпустить, мол, торопимся, лететь надо. А он с издевкой спрашивает: «Вы, что, космонавт?». «Да, — отвечаю я, — космонавт» — и показываю удостоверение Героя. Он приветливо улыбнулся, лихо козырнул и говорит: «Счастливого полета, товарищ космонавт! Но по дорогам нужно ездить, а не летать».

— Ваш любимый крепкий напиток?

— Предпочитаю водку, иногда виски или коньяк. Но пью мало и, что называется, только по необходимости—когда ситуация обязывает и не выпить просто нельзя — официальные приемы, визиты, гости. Бывало, под рюмку коньяка вербовка лучше идет. А вот жена предпочитает сухие вина и натуральный кофе с пенкой.

— Курите?

— Тоже нет. Только иногда, когда сигарета или сигара помогали завязать знакомство или поддержать беседу. На Востоке ради этого приходилось даже курить кальян.

— А любимая игра? Наверное, шахматы?

— Шахматы люблю, но предпочитаю нарды.

—Иногда играем в карты,—добавляет Гоар Левоновна.—Обычно в «рами» или в «дурачка». Но это бывает очень редко.

— И кто же выигрывает?

— Примерно поровну...

— Нет-нет, Георгий чаще побеждает, — смеется моя собеседница.

— Какие телепередачи вам нравятся больше всего?

—Новостные, общественно-политические, любим хорошие кинофильмы. Вот жаль только, назойливая реклама мешает.

— А детективы?

— Конечно, если это не американские боевики, где за две минуты десять трупов. Сотрудник спецслужб должен думать головой. Я, например, стрелял только в тире.

—А вот «мыльные оперы» и дурацкие телеигры на деньги просто раздражают,—добавила Гоар Левоновна.—Неужели людям заняться больше нечем? Деньги нужно не выигрывать, а зарабатывать упорным и честным трудом.

— Спортивные увлечения?

— Большой теннис и плавание. Но, к сожалению, это в прошлом...

— Гоар Левоновна, ваше хобби?

— Раньше любила снимать кино. Жаль, что все мои съемки и фотографии тоже носили гриф секретности. Люблю вязать. Всем ребятишкам наших родственников вязала теплые вещи. Но сейчас уже не вяжу — дети выросли.

— Только мне связала всего один джемпер еще перед первой свадьбой, — улыбается Георгий Андреевич.

— Есть ли у вас дача?

— Нет, и не было.

— Сколько лет вам хотелось бы прожить?

— (Со смехом.) Ну, лет сто двадцать, не меньше. Знаете, как в русских народных сказках: «Они жили долго и счастливо, и умерли в один день».

— И последний вопрос. В чем секрет вашего активного долголетия?

— Главное — не расслабляться, заниматься любимым делом и чувствовать, что ты нужен людям.

Лишь поздний вечер прервал наш разговор. Признаюсь, мне очень не хотелось уходить из этого гостеприимного дома, расставаться с этими удивительными людьми—нелегалами-разведчиками супругами Вартанян...

Увы, жизнь человека не вечна. 10 января 2012 года пришло трагическое известие: на 87 году жизни скончался Геворк Андреевич Вартанян. Он похоронен в Москве на Троекуровском кладбище.

В Комитете госбезопасности идет партсобрание. Секретарь парткома выступает с речью о том, что сейчас гласность, и призывает коллег активно и более критически выносить на обсуждение острые вопросы.

Вдохновленный речью, с места поднимается молодой оперработник лейтенант:

— Товарищи! Наболело уже, не могу больше молчать! До каких пор жена и теща генерала будут использовать служебную оперативную машину для поездок по магазинам?!

На следующий день лейтенанта вызывает к себе генерал:

— Вчера на собрании мне очень понравилось ваше выступление. Я вижу, что вы — бескомпромиссный человек, честная натура. Вы заслужили повышение по службе. Мы решили послать вас в Гондурас, будете нашим негласным сотрудником.

— Но у меня молодая жена, маленький ребенок... В конце концов, я не знаю гондурасского языка.

— Кстати, о языке, товарищ лейтенант... По легенде вы будете глухонемым, поэтому язык вам мы отрежем еще здесь.

Такого в истории российских спецслужб еще не было. В свою бытность директором ФСБ Российской Федерации Николай Патрушев санкционировал ознакомление с материалами одной из самых секретных и долговременных операций органов госбезопасности нашей страны. Она началась, когда председателем КГБ СССР еще был Владимир Семичастный, а завершилась совсем недавно, уже в наше время. Более тридцати лет длилась эта оперативная игра Второго главного управления КГБ СССР (контрразведка) с Центральным разведывательным управлением США по подставе американским спецслужбам дезинформационных материалов о главных направлениях развития ядерного оружия нашего государства и стратегических планах Кремля на случай возникновения глобальной термоядерной войны.

Самым удивительным было то, что руководство ФСБ России разрешило ознакомиться с материалами разработки и даже встретиться и поговорить об этой операции не только с бывшими и нынешними кадровыми сотрудниками российских спецслужб, которые вели дело, но и с непосредственным исполнителем оперативного замысла чекистов. Впрочем, одно ограничение все-таки было. В публикации меня попросили не упоминать настоящее имя, отчество и фамилию этого человека. Поэтому назовем героя нашего очерка Михаилом Моисеевичем Плавиным.

Весной 2001 года в одной из санкт-петербургских конспиративных квартир российских органов госбезопасности собралась на тайный ужин небольшая, но дружная компания. Встретились для того, чтобы отметить очередную годовщину начала контрразведывательной операции и первой встречи Михаила Плавина с сотрудниками американской разведки.

Прежде всего, откупорили сорокалетний коньяк еще советского разлива. Если быть предельно точным, то на этикетке значилась десятилетняя выдержка. Но еще тридцать лет эта бутылка хранилась в укромном месте, накапливая крепость, аромат и благородство.

— Эту бутылку великолепного марочного коньяка мы купили сразу после первого этапа нашей операции, чтобы выпить ее после успешного завершения всей оперативной игры, — сказал полковник ФСБ РФ Юрий Шаров. — Этот день настал. И мы пьем этот достойный напиток, который хранился более трех, нет, уже четырех десятков лет, за наш успех, за победу в трудном поединке с профессионалами из Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки.

Когда-то давно, еще на стадии разработки замысла оперативной игры, на одном из секретных документов появилась строгая резолюция руководителя очень высокого ранга: «Допустить к делу не более двух-трех оперработников». Этого требовала строжайшая конспирация. Конечно, за 32 года круг участвующих в разработке контрразведчиков несколько расширился, но и на сегодняшний день он составил всего... 14 человек. Пятнадцатым стал я. Даже руководители КГБ СССР — ФСБ РФ знали главного исполнителя оперативного замысла Михаила Плавина только по псевдониму.

По старой доброй традиции, молча, не чокаясь, выпили «третий тост» за тех четырех оперработников, которые не дожили до завершения операции. Ну а потом были воспоминания с грифом «совершенно секретно», отдельные нюансы которых не то что записывать на диктофон, но даже слушать не рекомендовалось.

Имена, события, даты... Меня поразила память, острота мысли, аналитический склад ума этих уже немолодых людей из контрразведки. О событиях давно минувших лет они говорили как о дне вчерашнем.

И это были не просто воспоминания. Оценивая события тех лет, они обсуждали их последствия для нынешнего времени, спорили о возможных вариантах действий, хохотали над конфузами и нестыковками с той и другой стороны. Уже нет той страны, в интересах которой они вели эту рискованную оперативную игру, но в сознании этих людей Россия неотделима от Советского Союза. Уже потом понял — они работали не ради идеологических постулатов и догм, хотя, безусловно, идейнополитический компонент не мог не присутствовать в их работе. Главным было другое. Их стране грозила реальная опасность, и поэтому они просто выполняли свой долг но се защите. Мои новые знакомые делали это тогда, делают сейчас и, насколько хватит сил, будут делать в будущем по той простой причине, что времена приходят и уходят, меняется правящая элита, идеология и даже социально-политический и экономический строй, но остается страна, которую они всегда считают своей Родиной. И если имена выдающихся разведчиков, хоть и не часто, но все же становятся достоянием гласности, то контрразведка почти всегда пребывает в историческом забвении. А зря. Ведь работа этих людей не менее трудна и опасна. И так же необходима стране и всем нам.

Шестидесятые—семидесятые годы прошлого столетия были отмечены резким обострением «холодной войны». Причина—Карибский кризис, поставивший вселенную на грань атомного конфликта. В те дни трагедию удалось предотвратить. Но две сверхдержавы еще не пришли в себя от шока 90 дней, которые едва не уничтожили мир, а военно-политический истеблишмент США и СССР вновь стал вырабатывать суперсекретные планы действий на случай новой ядерной угрозы.

У спецслужб обеих стран была иная задача — любыми путями выяснить стратегические замыслы главного противника. Узнать, каков ядерный потенциал, насколько реальна угроза превентивного нападения, смогут ли пусковые ракетные шахты выдержать мощность вражеского атомного шквала, и самое главное—возможен ли ответный удар, так называемый акт возмездия... Разведка США совершала все мыслимое и немыслимое, чтобы добраться до этих сведений и получить объективную и достоверную информацию. Наша контрразведка сосредоточила свои усилия на защите этих, пожалуй, самых секретных в то время материалов. Вместе с тем она делала все возможное, чтобы обмануть противника, ввести его в заблуждение по поводу стратегических замыслов советского политического руководства, а также сведений в отношении тактико-технических и боевых характеристик нашего оружия, его количественных показателей, мест дислокации. Изначально советская позиция в атомном противостоянии была более уязвима. И ядерных боеголовок у нас было меньше, и полетное время до стратегических целей на территории США дольше, и еще много других нюансов, каждый из которых в условиях ядерной войны мог играть решающее значение. Вот поэтому в тугой узел были стянуты интересы и устремления американской разведки и советской контрразведки вокруг главной проблемы—ядерной доктрины СССР в любых ее проявлениях. Именно эти материалы хотели получить американцы и оберегали от постороннего глаза мы.

Обвиняя Советский Союз в намерении первым нажать ядерную кнопку, Соединенные Штаты наращивали свои наступательные вооружения, реально обеспечивая за собой право первенства в проведении ракетно-ядерной атаки.

Это был далеко не первый приступ ядерной истерики американских военных. У США имелся эксклюзивный, к тому же весьма успешный практический опыт, оплаченный тысячами японских жизней,— ядерная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки.

Но в новых исторических условиях у США был другой противник —огромная страна, с могучей армией и флотом, перестроенной на военный лад экономикой и промышленностью, только что одержавшая героическую Победу над фашистской Германией. Но, в отличие от Пентагона, Генштаб Советской армии на тот период не имел в своем арсенале атомного оружия.

Именно поэтому, вдохновленные японским триумфом, Соединенные Штаты Америки уже осенью 1945 года разрабатывают планы атомных бомбардировок своего недавнего союзника по антигитлеровской коалиции — Советского Союза. Вспыхнувший послевоенный рецидив антикоммунизма, обладание оружием, равного которому но разрушительной силе не было ни у кого в мире, и существование социалистического государства, которое воспринималось как угроза интересам мирового господства США, представлялись вполне достаточным основанием для очередного ядерного нашествия.

Исходным пунктом стратегического военного планирования стала доктрина «первого удара» — внезапного и мощного атомного нападения на СССР силами стратегической бомбардировочной авиации. Первоначальные боевые планы образца осени 1945 года предусматривали атомную бомбардировку 20 крупнейших советских городов.

К счастью, эти стратегические разработки американских генералов остались только на бумаге, скрытые от всего мира секретным грифом особой важности. Но им на смену пришли новые военные замыслы. К середине 1948 года Объединенный комитет начальников штабов вооруженных сил США разрабатывает планы под кодовыми названиями «Чериотир» и «Флитвуд». Согласно этим документам, в первый месяц войны с авиабаз в Западном полушарии и Англии предстояло доставить и сбросить 133 атомные бомбы на 70 важнейших советских городов, население которых составляло 28 миллионов человек. Из них около семи миллионов должны были погибнуть в первые дни боевых действий. В отличие от Хиросимы и Нагасаки, для Советского Союза на атомных бомбах не экономили. Над Москвой предполагалось взорвать восемь единиц, над Ленинградом — семь. Армагеддон показался бы лишь бледной тенью по сравнению с этой катастрофой.

С помощью массированных налетов и ядерных бомбардировок планировалось превратить в руины, а то и просто стереть с лица земли правительственные, административные и военные центры управления, крупнейшие промышленные предприятия, систему противовоздушной обороны Советского Союза. И тем самым если не подавить наступательную и оборонительную мощь противника, то существенно ее дезорганизовать и максимально ослабить. В первые дни и недели войны намечалось уничтожить 30—40 процентов промышленного потенциала страны. В отличие от фашистов, американцы не рассчитывали на блицкриг — молниеносную победу. Они учитывали опыт Отечественной войны, который показал, что Советская армия и все население страны даже в самых критических ситуациях разрухи, голода, дезорганизации будут оказывать самое ожесточенное сопротивление даже в абсолютно патовой ситуации.

По прогнозным оценкам, в первые дни авианалетов американцы могли потерять до четверти своих стратегических бомбардировщиков. Не позволяла рассчитывать на молниеносное поражение СССР, даже с учетом массированных атомных авиационных атак, обширная территория страны. Более того, в результате ответных боевых действий не исключалась возможность захвата советскими войсками Северного Средиземноморья и даже Западной Европы, включая оккупацию Испании. Таким образом, война вполне мота приобрести затяжной характер. Поэтому в следующие два года боевых действий американские генералы планировали сбросить на Советский Союз еще две сотни атомных и 250 тысяч тонн обычных авиабомб. Именно этот огненный смерч должен вынудить СССР капитулировать.

С позиций дня сегодняшнею, эти планы иначе как бредом сумасшедшего и назвать нельзя, но шестьдесят лет назад они имели совершенно реальную основу. В США наращивались силы стратегической авиации, вокруг СССР на территории стран-союзников разворачивались военные базы, вырабатывалась политика в отношении побежденного населения Советского Союза. Предполагалось, в частности, уничтожение людей на оккупированных территориях вооруженными силами специально сформированных антикоммунистических режимов «традиционными методами русской гражданской войны». Была определена даже дата начала массированного авиационно-ядерного налета — 1 апреля 1949 года. Но для этого американцам нужно было сформировать подавляющий перевес в силах и средствах, на что требовалось определенное время.

4 апреля 1949 года создается военно-политический блок НАТО, в который входят 12 государств — США, Канада, Исландия, Великобритания, Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Норвегия, Дания, Италия и Португалия. В сентябре того же года в США стало известно о создании в СССР атомного оружия. Ядерной монополии Соединенных Штатов пришел конец, но по количеству атомных бомб страна звездно-полосатого флага имела абсолютное превосходство над своим потенциальным серпасто-молоткастым противником. Американские политики и военные понимали, что такое превосходство не будет долгим. «Ястребы» в Пентагоне не хотели ждать, пока окрепнет ядерный щит Советского Союза, и готовились нанести немедленный атомный удар. С точки зрения национальных интересов Америки, главная ставка делалась на преимущество, связанное с массированным использованием в войне атомного оружия. На тот период ВВС США имели 840 стратегических бомбардировщиков в боевом строю и 1350 в резерве. Запас атомных бомб — свыше 300 единиц.

Весьма характерным способом отреагировали американские генералы и на заявление ТАСС от 25 сентября 1949 года. В нем, в частности, отмечалось: «Советский Союз овладел секретом атомного оружия еще в 1947 году. Что касается тревоги, распространяемой по этому поводу некоторыми иностранными кругами, то для этого нет никаких оснований. Следует сказать, что Советское правительство, несмотря на наличие у него атомного оружия, стоит и намерено стоять в будущем на своей старой позиции безусловного запрещения применения атомного оружия».

Ответный шаг со стороны США — создание плана «Троян» — почти точной копии «Флитвуда», с той лишь разницей, что количество объектов атомных бомбардировок на территории СССР увеличивается до сотни, а дата нападения переносится на 1 января 1950 года.

Обоснованность и оперативно-боевую состоятельность плана «Троян» для начала изучили и проверили в ходе штабных учений.

Итоги всерьез заставили задуматься политиков и основательно остудили боевой пыл военных. Получалось, что план может быть реализован не более, чем на 70 процентов. При этом потери стратегических бомбардировщиков — единственного в то время средства доставки атомных бомб к целям на территории СССР — составят чуть больше половины — всего порядка 55 процентов.

Еще более удручающим стал прогноз результатов вероятных ответных боевых действий Советской армии. Как показал анализ штабной игры, даже массированные атомные бомбардировки не смогут парализовать действия Вооруженных Сил СССР. Своими артиллерийскими обстрелами и авианалетами, мощными ударами танковых клиньев Советская армия сомнет европейских и ближневосточных союзников США, выйдя на берега Атлантического и Индийского океанов. Так, Западная Европа будет полностью оккупирована всего за 20 дней, Британские острова—главный оплот военно-воздушных сил США для нападения на СССР — капитулируют под ударами советской авиации (в том числе и с применением атомных бомб) не позже, чем через два месяца. Дальнейшее затягивание войны будет в интересах противника, поскольку население и армия США просто взбунтуются, не вынеся огромных потерь, тягот и лишений военного времени, резкого падения уровня жизни мирного населения. Таким образом, план осуществления превентивного ядерного удара по СССР был похоронен.

В результате на рубеже 40-х и 50-х годов американская военно-политическая доктрина исходит из двух главных направлений. Первое — создание подавляющего перевеса в вооруженных силах и ядерном потенциале для превентивного нападения и гарантированного уничтожения СССР. Второе направление действий — втянуть противника в изматывающую гонку ядерных вооружений, где американцы изначально имели больший перевес, и параллельно развязать психологическую войну против Советского Союза. Стратегическая задача обоих направлений — ликвидация СССР как государства (а заодно — стран социалистического содружества) и социализма как идейно-политической и экономической системы.

Вот тогда и родился план подготовки коалиционной войны под кодовым названием «Дропшот». Предполагалось, что совместно с США против Советского Союза выступят все страны НАТО. В начале третьей мировой войны Ирландия, Испания, Швейцария, Швеция, Египет, Сирия, Ливия, Ирак, Саудовская Аравия, Йемен, Израиль, Иран, Индия и Пакистан будут стараться придерживаться нейтралитета. Но при угрозе вторжения войск социалистических государств они, рано или поздно, станут американскими союзниками.

Начало боевых действий было намечено на 1 января 1957 года. На первом этапе мировой войны предполагалось уничтожить с помощью массированных ядерных ударов силами стратегической бомбардировочной авиации 85 процентов советской промышленности. На втором этапе в действие вступали объединенные силы войск НАТО и армии государств-союзников общей численностью 20 миллионов человек. Силами 114 дивизий Северо-Атлантического альянса предполагалось разгромить советские войска на европейском театре боевых действий. Еще 50 дивизий должны высадиться на северо-западном побережье Черного моря. Конечная стратегическая задача объединенных сил — оккупация территории СССР и ликвидация партизанского движения.

«Дропшот» стал переломным пунктом в американском военном планировании. В отличие от прежних замыслов, подразумевавших преимущественно боевые действия, на сей раз обосновывалась необходимость широкого проведения психологической войны в мирное время. Среди используемых сил и средств ставка делалась не только на внешнее воздействие (проводимые из-за рубежа акции идеологических диверсий) но и на оппозиционные силы внутри государства-противника. Именно с этого времени в лексикон психологической войны прочно вошел термин «диссиденты» или «инакомыслящие». На Западе их воспринимали как хорошо проплаченную и обеспеченную идеологически «пятую колонну», действующую на территории СССР в интересах свободного демократического мира в период острого морально-психологического противоборства двух систем. В планах «Дрошпот» подчеркивалось: «Психологическая война—чрезвычайно важное оружие для содействия диссидентству и предательству среди советского народа; она подорвет его мораль, будет сеять смятение и создавать дезорганизацию в стране... Широкая психологическая война — одна из важнейших задач Соединенных Штатов. Основная ее цель — прекращение поддержки народами СССР и союзными государствами-сателлитами нынешней системы правления в Советском Союзе».

Боевой аспект коалиционного плана ведения войны не был реализован. Этому помешали два обстоятельства. В 1953 году в СССР было создано термоядерное оружие, а к 1957 году весь мир признал неоспоримые советские успехи в производстве средств доставки сверхмощного оружия к намеченным целям — межконтинентальных баллистических ракет.

Тем не менее в 1955 году национальная лаборатория США в Лос-Аламосе начала работу под шифром Мк.53 по созданию самой мощной термоядерной бомбы. За основу были взяты требования Class С Стратегического командования ВВС США от 1958 года, согласно которым военно-воздушные силы страны нуждались в ядерной бомбе массой порядка пяти тонн.

Благодаря огромным финансовым вливаниям в том же году был создан прототип бомбы. Первое испытание Мк.53 состоялось в июне 1958 года. Затем в рамках операции Hardtack I на полигонах в Тихом океане — атоллах Бикини, Эниветок и Джонстон — были проведены 38 атомных взрыва мощностью от 1,36 килотонн до 8,9 мегатонн. Уже в следующем, 1959 году разработка Мк.53 была успешно завершена, а в 1962-м начался ее серийный выпуск. Свое название—В53 — бомба получила в 1968 году. Носителями страшной смерти стали бомбардировщики В-47 Stratojet, В-52 Stratofortress и В-58 Hustler.

При параметрах серийного образца 3,8 метра в длину и 1,27 метра в диаметре В53 весила чуть более четырех тонн вместе с парашютной системой, а се мощность составляла девять мегатонн. Задача В53 — уничтожение глубоко заложенных (до 250 метров) подземных бункеров и мощных укреплений.

Предполагалось несколько вариантов использования этой самой мощной термоядерной бомбы. Так сброс на парашюте в подрыв при соприкосновении с землей вызывал сильную подвижку земных пластов, уничтожавших глубоко заложенные бункеры.

Подрыв бомбы в воздухе увеличивал площадь поражения наземных сооружений. В этом варианте огненный шар В53 достигал пяти километров в диаметре, уничтожая все живое на площади в 2,6 тысячи квадратных километров. При этом все строения полностью разрушались в радиусе почти 15 километров, а на участке в радиусе 5,7 километра вокруг эпицентра поверхность земли превращалась в ровную выжженную площадку.

В период с 1962 по 1965 год было выпущено порядка 340 единиц различных модификаций В53. На вооружении США эти бомбы находились в течение 35 лет. В 1970-х годах началось их сокращение, и к лету 1987 года в боевом составе ВВС США осталось 25 единиц. Окончательно В53 была снята с вооружения только в 1997 году, однако на хранении в арсеналах США их оставалось еще до полусотни штук. Программа окончательной утилизации В53 началась лишь в конце 2010 года.

Холодным отрезвляющим душем на горячие головы и в США, и в СССР стал Карибский кризис, когда мир впервые столкнулся с реальной угрозой глобальной ядерной войны, способной испепелить едва ли не все живое на земле. В этих условиях значительно возросла роль психологической войны как более дешевого, менее рискованного, хотя и более продолжительного по времени средства добиться победы над Советским Союзом. А поскольку окончательно не списывалась со счетов и возможность боевых действий с использованием ядерного оружия, неимоверно повысилось значение работы спецслужб.

Задача отечественной контрразведки состояла в том, чтобы остудить боевой пыл главного потенциального противника, убедить его в том, что наши шахтные комплексы выдержат первую массированную волну ядерного нападения и ответные меры — «удар возмездия» — будут чудовищны для США по своим разрушительным последствиям. Именно тогда в оперативную лексику отечественных спецслужб прочно вошел термин: «скрытое управляющее воздействие на противника». Иными словами, до потенциального врага нужно было довести такую информацию, которая бы заставила его сделать окончательный и бесповоротный вывод о бесперспективности проведения масштабных или локальных боевых действий против СССР с использованием ядерного оружия.

Тайная борьба велась с переменным успехом.

Весной 1961 года англичане вербуют сотрудника Главного разведывательного управления Генштаба Советской армии полковника Олега Пеньковского и совместно с американцами получают от него за 18 месяцев сотрудничества пять с половиной тысяч кадров фотопленки с материалами о советских межконтинентальных баллистических ракетах, их тактико-технических данных, точности попадания, степени боевой готовности. Но в конце октября 1962 года предатель раскрыт и арестован советской контрразведкой, а после публичного судебного процесса — расстрелян 16 мая 1963 года.

Примерно в то же время советская разведка через своего американского агента Роберта Ли Джонсона получает почти два десятка увесистых сумок с документацией о шифровальных системах США, размещении американских ядерных боеголовок на территории Европы, а также оборонительных планах США и НАТО. Эти материалы подкреплялись информацией о тактическом ядерном вооружении, полученной КГБ от контр-адмирала ФРГ Германа Людке, а также сведениями о секретных разработках управляемой ядерной ракеты от проектировщика Министерства авиации Англии Фрэнка Боссарда, а также других источников в США. Оперативное чутье подсказывало американцам, что в плане получения секретной информации о ракетном потенциале русские на полкорпуса обходят спецслужбы стран НАТО, в том числе и США.

И вдруг 1 апреля 1966 года в посольство США в Дании приходит советский гражданин и приносит схемы отдельных узлов ракеты морского базирования, отснятые на фотопленку в одном из секретных «почтовых ящиков» Ленинграда, уже давно интересующего ЦРУ. И, конечно, день дурака, когда среди советского народа самой популярной становится фраза «Первый апрель — никому не верь», совпал с началом операции по дезинформации сотрудников ЦРУ совершенно случайно. Во всяком случае, со стороны оперработников советской контрразведки не было и намека на злую шутку, ехидный умысел или циничный розыгрыш. Более того, все было очень серьезно.

Но, может быть, это было провидение свыше?

Если даже и так, то американцы не усмотрели в этом какого-либо предостережения.

Николай Богданов, полковник в отставке, кавалер более 20 боевых наград. Он один из тех, кто задумал и стал реализовывать план по подставе сотрудникам ЦРУ шпиона-инициативника из СССР.

—Идея подставы противнику контролируемого нами источника секретных сведений далеко не новая. Американцы знали этот прием и зачастую отказывались от подобных контактов со стороны шпионов-инициативников. Поэтому мы решили сыграть на западном меркантильном прагматизме. Этот план у меня зародился после войны во время службы в оккупационной зоне Германии. Тогда американские разведчики часто бывали на подконтрольной нам территории ГДР и кроме выполнения своих служебных обязанностей практически за бесценок скупали в деревнях продукты питания, а в городах — фарфор, бронзу и прочие изящные безделушки, которые затем втридорога продавали в зоне своей ответственности. Бизнес есть бизнес, даже в условиях сурового послевоенного времени. Тогда я и подумал, а почему бы не представить передачу секретов американцам не как акт «предательства» советского гражданина (именно от таких доброхотов американцы зачастую отмахивались, словно от назойливых мух), а как взаимовыгодную сделку по купле-продаже секретной информации. Некий прообраз рыночных отношений в сфере шпионской деятельности. Нам представлялось, что именно такой подход будет близок меркантильной сущности и деловой хватке американцев.

Однако от замысла до практической реализации оперативного плана лежала дистанция огромного размера. Предстояло выявить объект устремлений американской разведки; определиться в характере дезинформационных материалов, которые без ущерба для страны и ее военно-промышленного потенциала можно передать противнику и которые должны заинтересовать его; отработать безукоризненный способ передачи этих сведений, не вызывающий подозрений у сотрудников ЦРУ. Но самое главное — нужно было найти исполнителя нашего оперативного замысла — того человека, который возьмет на себя ответственность и смелость вступить в непосредственный контакт со спецслужбой противника, заранее зная, что стопроцентный успех не гарантирован, а риск быть раскрытым — чрезвычайно велик. Ведь в тайном поединке спецслужб могло случиться всякое.

Вариант использования кадрового сотрудника был отметен практически сразу. Военная служба, учеба в закрытом ВУЗе или на спецкурсах, работа в органах госбезопасности накладывают свой неизгладимый отпечаток на характер, образ мыслей, манеру поведения и общения человека. Все эти качества не останутся незаметными для противника, заставят его быть более осторожным, недоверчивым, чаще проверять и перепроверять своего конфидента и получаемую с его помощью информацию. А если так, то, во избежание провала, инициативник должен сразу заявить американцам, что он сотрудник органов госбезопасности. Но это порождало десятки нюансов, которые нужно было бы учесть в ходе всей операции, и в конечном итоге могло побудить американцев отказаться от продолжения контакта на начальном этапе просто из-за боязни. Более того, они могли устроить какую-нибудь провокацию с большой шумихой в прессе, имеющей негативный внешнеполитический эффект для Советского Союза. К тому же избранная легенда встреч с американцами (сугубо меркантильный интерес) не соответствовала облику чекиста и не укладывалась в тот поведенческий стереотип, который сложился у сотрудников американских спецслужб в отношении офицеров КГБ СССР. К тому же опыт негласного сотрудничества с полковником ГРУ Пеньковским многому научил американцев с точки зрения оперативного взаимодействия с представителем советских спецслужб.

Значит, нужно было найти человека на стороне, не связанного напрямую с работой органов госбезопасности. Таким человеком оказался Михаил Плавин.

Михаил Моисеевич Плавин родился в 1926 году в Москве. Во время Великой Отечественной войны, когда фашисты подошли к столице Советского Союза, он вместе с родителями эвакуировался в Горький. В последний военный год окончил местную школу военно-воздушных сил, выучил немецкий язык. Однако, по настоящему воевать ему не пришлось. До победного мая 1945 года на своем пикирующем бомбардировщике младший лейтенант Плавин успел сделать лишь несколько боевых вылетов. Затем демобилизация, учеба на юридическом факультете Ленинградского госуниверситета, который он окончил в 1952 году. А потом начались проблемы. Должность, которую он получил, не устраивала пи по интересу, ни но зарплате. Более достойное место он не мог занять, поскольку не был членом партии. Более искушенные в житейских делах друзья объяснили еще одну причину, по которой молодой дипломированный юрист, бывший фронтовик не мог найти должность с приличным заработком. Как горько шутили в ту пору — он оказался «инвалидом пятой графы» — национальной. Пришлось менять специальность и работать фотографом, в том числе нештатным корреспондентом ленинградских отделений ТАСС и АПН.

Когда наше конспиративное застолье было в полном разгаре, и первое смущение и неловкость от встречи с совершенно неизвестными людьми оказались в прошлом, я задал своему новому знакомому несколько интересующих меня вопросов.

— Михаил Моисеевич, как произошло ваше знакомство с сотрудниками КГБ СССР?

— Осенью 1965 года в здании ЛенТАСС ко мне подошли два симпатичных молодых человека, показали документы сотрудников госбезопасности и попросили проехать с ними. Я уже давно работал с иностранными делегациями, знал, что за ними присматривает КГБ, поэтому их просьба меня не удивила. Страха не было. Скорее любопытство. Тем не менее слегка волновался: что, собственно говоря, им от меня нужно?

В черной «Волге» мы подкатили к «Астории». В гостиничном номере ожидали два чекиста, чуть старше меня по возрасту. Познакомились, поговорили о том, о сем, в том числе и обо мне, о моей работе. Разговор был достаточно долгим — вроде обо всем, и ни о чем конкретно. А потом они спросили, не смогу ли я выехать туристом в какую-нибудь западноевропейскую страну и зайти в посольство одного из развитых капиталистических государств.

— Как, вот прямо так сразу и предложили?!

—Ну конечно, не сразу. Во время беседы у меня создалось твердое впечатление, что они знали меня как облупленного. Причем рассказывали такие нюансы из моей биографии, о которых я и сам уже забыл.

Чуть позже я понял, что в ходе беседы они хотели дополнительно изучить меня, проверить кое-какие сведения в отношении моей персоны и биографии, получить более полное впечатление обо мне. При этом разговор не носил форму допроса. Наоборот, был доброжелательным, непринужденным, естественным.

— И какова была ваша реакция?

— Ну, не скажу, что я с солдатской готовностью выскочил из-за стола и завопил: «Разрешите выполнять задание Родины, товарищи чекисты!» Поначалу их просьба вдавила меня в кресло, будто я в самолете на «мертвую петлю» пошел. Собеседники тоже заметили мое смятение и успокоили — ведь ехать нужно не завтра. Впереди несколько месяцев напряженной подготовки. Тут и я вышел из крутого эмоционального «виража», поблагодарил за доверие и согласился. И впрямь, почему бы и Родине не послужить, да и за границей не побывать. В те годы далеко не каждый мог за кордон отправиться, да еще и в капиталистическую страну. А тут, как сейчас говорят, «халява, плиз». Кстати, и вопрос знания языка меня достаточно сильно смущал. Мой немецкий, как мне объяснили, не сильно был нужен, а других языков я не знал.

— Но почему все-таки выбор пал на вас?

— В ту пору и меня очень остро мучил этот вопрос. Но вряд ли я смогу полностью на него ответить даже сейчас. Судя по всему, здесь несколько причин. Прежде всего, мой образовательный уровень — юрфак, фотонавыки, способность к изучению языков, ведь немецкий я знал неплохо. Ну и, конечно, то, что называется школой жизни, — военная юность, опыт работы с иностранцами, особенности характера, здоровье, наконец... А еще я завидовал своим ровесникам, которые лицом к лицу сражались во время войны с фашизмом и совершали подвиги, которые не довелось совершить мне. Знаете, во время войны летчики часто гибли, но и боевых награду них было больше, чему кого бы то ни было. Поэтому на военлетов-фронтовиков всегда смотрели, как на героев. Но главное, пусть это не покажется напыщенным и банальным, несмотря на все проблемы и трудности, я действительно люблю свою Родину — страну, где родился и живу.

Чуть позднее этот же вопрос я задал уже знакомому читателям по очерку «Пятнадцать лет “под колпаком” контрразведки» генералу органов госбезопасности в отставке Евгению Телегуеву — активному разработчику операции и одному из тех двух чекистов, которые встречались с Плавиным в «Астории».

—Мы исходили из той легенды, в которую должен был вжиться наш негласный помощник, — рассказал генерал. — Предварительно нами был изучен не один десяток кандидатов, но остановились на Плавине. Его эрудиция, смелость, аналитический склад ума, самообладание, раскованность в общении с иностранцами и умение адекватно вести себя в стрессовых ситуациях свидетельствовали о том, что он справится с этой сложной и трудной работой. И еще. Мы на сто процентов были уверены, что он не предаст, даже если сотрудники ЦРУ будут оказывать на него жесткое морально-психологическое давление, и не проболтается о связях с сотрудниками органов госбезопасности среди своего ближайшего окружения. Время и наша совместная работа показали, что мы не ошиблись.

—Михаил Моисеевич, — это я опять обращаюсь к Плавину, — а насколько личностные качества того человека, который должен был предстать перед сотрудниками ЦРУ, отвечали вашему собственному характеру, если хотите, вашему истинному «Я»?

—Безусловно, это были во многом схожие личности, иначе я про-сто не смог бы так долго и достоверно играть свою роль, и американцы рано или поздно меня бы раскололи, уловив противоречие между тем, что я есть на самом деле, и тем, что я пытаюсь выдать за свое, то есть сыграть. Но и различия, конечно были. Майкл, как меня назвали цэрэушники, был более меркантильным, циничным, хитрым, прагматичным, если хотите, даже более изворотливым и даже наглым. Этими качествами созданный образ агента-инициативника заметно отличался от меня настоящего. Но ни я, ни Майкл не были предателями и не собирались «съезжать за бугор». Для моего двойника тайный контакт с иностранцами стал результатом стечения различных объективных и субъективных жизненных обстоятельств. У меня тоже были сложные жизненные коллизии, и в этом я был сам собой и практически ничем не отличался от секретного агента, завербованного сотрудниками ЦРУ. Американцам импонировало, что я не какой-то тривиальный изменник, предатель, которому наплевать на интересы своей страны, а деловой человек, который хочет продать имеющийся у него товар и сделать это «не токмо корысти ради», а еще и во имя общих интересов предотвращения ядерной войны и возможных партнерских взаимоотношений между нашими государствами в будущем. Если хотите, у этого человека была своя философия, которая очень близка по духу американцам. На этом и строилась вся оперативная игра.

— Скажите, а кем бы вы хотели стать, не сведи вас судьба с сотрудниками контрразведки?

— Раз уж юриста из меня не получилось, то, наверное, директором ресторана, или, как минимум, шеф-поваром. Уж очень люблю готовить.

В этом мне пришлось убедиться лично во время того памятного конспиративного ужина в Санкт-Петербурге. Михаил Моисеевич сам приготовил картошку, которую, облив фритюром, прямо с кожурой запек в духовке. Он рассказал, что этот кулинарный изыск подавали в нашем посольстве во Франции. Блюдо, что и говорить, пальчики оближешь.

С выбором предприятия, к которому американцы проявляли интерес, особых проблем не было. Свой взгляд чекисты остановили на почтовом ящике № 271 в Ленинграде, где производились артиллерийские и ракетные установки для военно-морского флота страны. Через третьих лиц (чтобы ни у кого не было подозрений) устроили туда на работу Плавина, через некоторое время оформили допуск. По своим функциональным обязанностям он занимался фотосъемкой чертежей, в том числе и совершенно секретных. Будучи человеком коммуникабельным, Михаил за короткий срок познакомился со многими сотрудниками, изучил расположение кабинетов и цехов предприятия, распорядок дня, систему охраны и допуска к секретным работам, тайно сделал несколько «тренировочных» снимков закрытой документации в обход разрешенных правил. Конечно, с формальной точки зрения, он грубо нарушал инструкцию по работе с секретными документами. Если бы кто-то из коллег застал его одного за фотосъемкой секретных бумаг с нарушением установленных правил, крупных неприятностей новому сотруднику было бы не миновать. Но в шпионском ремесле все должно быть по-настоящему. В общем, все и выглядело как взаправду, и делалось на случай детальной проверки со стороны американцев. К тому же «незаконная» деятельность Плавина помогла выявить и устранить некоторые упущения в работе с секретной документацией на этом почтовом ящике, да и на других режимных предприятиях.

Сложнее было определиться с теми сведениями, которые без ущерба для страны надлежало передать иностранцам. Они должны были заинтересовать американских разведчиков, показать значительные оперативные возможности агента по получению важной документации и создать предпосылки для дальнейших контактов. С другой стороны, все эти материалы ни в косм случае не должны нанести ущерб нашим секретным проектам или раскрыть перед американскими специалистами перспективные возможности советских научно-технических разработок в этой области. Решено было остановиться на некоторых схемах общею плана и отдельных узлах наших тактических ракет с дальностью до 800 километров. Весь объем подобранных для передачи в ЦРУ материалов давал весьма хаотичную и пеструю мозаичную картину, которая не складывалась в целостное полотно и не раскрывала действительных секретов нашего вооружения.

Не менее тщательно готовились и сами «оригиналы»—документы с грифом «Совершенно секретно», которые Плавин должен был переснять на фотопленку и в дальнейшем передать негативы сотрудникам американской разведки. Для абсолютного правдоподобия и достоверности на каждую страницу наносились все необходимые подписи, визы и резолюции, ставились соответствующие печати и штампы, номера экземпляров и прочая атрибутика важных деловых документов. Даже сорт бумаги использовался тот, который был в ходу на этом оборонном предприятии.

Но как провезти пленку с отснятыми документами через границу, не провоцируя лишних вопросов со стороны наших пограничников и таможенников? Конечно, им можно было бы дать команду сверху, но тогда вся конспирация могла бы пойти прахом, а рисковать в этом деле, полагаясь на русский «авось» было нельзя. Плавиным был найден весьма легкий, остроумный и безопасный способ, который чуть позднее и американцев привел в изумление.

Тщательно разрабатывалась легенда поведения агента в процессе контактов с сотрудниками зарубежной спецслужбы. Особое внимание уделялось тем мотивам, которые будто бы заставили Плавина обратиться к американцам с предложением продать им секретную информацию. Здесь пошли, что называется, от жизни, — отсутствие жилья и реальной перспективы его получения в ближайшем будущем. Единственный возможный вариант—покупка кооператива, для чего и понадобились деньга, которые инициативник и рассчитывал получить от американской разведки за представленные секретные документы.

Пришлось поломать голову и при выборе страны, в которой с наименьшим риском и максимальной эффективностью можно было бы провести операцию по подставе. Остановились на Дании. Здесь, в Копенгагене, советские спецслужбы еще не проводили острых оперативных мероприятий, а вот американцы «засветились» изрядно. Только что был обнаружен специально проложенный тоннель в сторону посольства СССР, а в датской резидентуре ЦРУ вдруг появились разведчики, владеющие русским языком.

Наконец, 28 марта 1966 года группа советских туристов, в которую был включен Плавин и оперработник Ленинградского управления КГБ, которому предстояло обеспечивать работу агента, а при необходимости — и подстраховать его, выехала из Москвы в Копенгаген.

— Мое включение в группу состоялось успешно, — вспоминает Михаил Моисеевич,—но попотеть пришлось изрядно. Как и все туристы, получил положительную характеристику-рекомендацию на своем предприятии, собрал кучу других документов, прошел собеседование и наконец был включен в группу. Тогда желающих побывать за границей было много, конкурс большой, и брали лучших. Нынешним туристам в это невозможно поверить, но в те годы было именно так.

Проблемы начались за границей. Оказалось, что самое трудное — это незаметно оторваться одному от нашей туристической группы. Соблюдая строгие инструкции, везде ходили вместе, в крайнем случае группами по три-четыре человека, и любая отлучка, а уж тем более опоздание, вызывали вопросы руководителя, недовольство и подозрительность наших некоторых особенно бдительных туристов.

Мы уже говорили, что по странному стечению обстоятельств первый выход Плавина на американских дипломатов состоялся 1 апреля. Но в тот день ему было явно не до смеха. Оторвавшись от группы и доехав на такси до посольства США (адрес, место расположения и способы добраться до него были предварительно проработаны еще в Ленинграде), он с трудом заставил себя пройти несколько ступенек, чтобы подняться на крыльцо и позвонить в дверь. Было два часа пять минут пополудни.

Прежде всего, пришлось долго объяснять принимавшему его дипломату цель визита. Американец никак не мог въехать в проблему, так как плохо знал немецкий язык, а о русском и понятия не имел. Наконец он кое-что понял и пригласил вице-консула, который представился Бобом. У этого с русским было неплохо. К необычному посетителю он проявил искренний интерес и внимательно слушал его, время от времени задавая уточняющие вопросы и делая пометки в своем блокноте. А когда увидел, как Плавин вытащил из своего фотоаппарата кассету, на катушке которой под обычной пленкой были намотаны негативы с секретными чертежами, и вовсе изумился. Остроумно, просто и попробуй найди!

Для посольской резидентуры ЦРУ в Дании приход советского шпиона-ииициативника был неожиданным и радостным сюрпризом. Ну просто подарок судьбы, улыбка Фортуны. Еще бы, такого в Копенгагене никогда не было. К тому же рухнувшая недавно затея с прокладкой тоннеля под советское посольство требовала новых действий, чтобы хоть как-то компенсировать столь очевидный и шумный провал в оперативно-разведывательной работе.

Во время встречи Плавин выдвинул свои финансовые условия, на которых он готов передать эту пленку и другие негативы, хранившиеся в гостинице. Американцы согласились и договорились о следующей встрече через день. Назначили время и место встречи.

Только выйдя из здания посольства США, Михаил понял, какое нервное напряжение он только что испытал. Казалось, он устал и был измотан на пять лет вперед. А его первый визит продолжался всего-то один час и десять минут. Слава богу, в группе почти двухчасовой отлучки одного из туристов ни кто не заметил, и Плавину не пришлось объясняться по поводу того, где он был и что делал.

Второе свидание с американцами, как и было договорено накануне, произошло в автомашине, судя по всему, принадлежавшей посольству США. Кроме Боба в ней участвовал и американец по имени (явно вымышленному) Александр Павлович, практически без акцента говоривший по-русски. Позднее выяснилось, что это был установленный сотрудник ЦРУ Питер Грей. Прежде всего, он отметил, что представленные документы подлинные, но несколько устаревшие. Получив вторую пленку, он стал задавать десятки заранее подготовленных вопросов обо всем, что касалось Плавина, его работы, доступа к секретным сведениям и условиях их передачи американцам. Особо его интересовали мотивы обращения к американским разведчикам. Именно в ходе этой встречи Михаил убедился в том, насколько правильно был выбран повод для его встреч с американцами и глубоко продумана легенда поведения. Здесь же «по-деловому» договорились и о конкретной цене за «секретные» материалы. «Если вы согласитесь сотрудничать с властями США, — подвел итог беседы Александр Павлович, — то станете очень богатым человеком».

Тщательный опрос продолжался и на следующий день на третьей встрече, которая началась у ажурной решетки парка «Тиволи», а закончилась на конспиративной квартире американских спецслужб, куда привезли Михаила.

Между тем сразу после визита Плавина в посольство США советских туристов обложили плотным кольцом наблюдения. Это отметил оперработник, сопровождавший группу. В гостинице на этаже, где они жили, вдруг сменились портье. Появился новый водитель в туристическом автобусе и «хвост» во время всех передвижений советских туристов по городу. Некоторые участники тургруппы заметили, что в их чемоданах кто-то рылся. А комнату, где проживал Плавин, поставили на прослушку. Об этом он узнал во время очередной встречи с американцами. Говоря о впечатлениях от поездки, Михаил пожаловался своим новым друзьям, что получил выговор от руководителя группы за опоздание к ужину. В ответ Александр Павлович сказал, что ему это известно. Но как? Ведь разговор Плавина с руководителем группы происходил в его номере с глазу на глаз, без свидетелей... Американцам о своей догадке Михаил говорить не стал.

Четвертая встреча состоялась в небольшом коттедже, куда американцы привезли советского туриста. Комната, где происходила беседа, была нашпигована какой-то аппаратурой, а ему в достаточно жестком и динамичном темпе задали огромное количество прямых вопросов, которые в большинстве случаев требовали четких и недвусмысленных ответов по принципу «да — нет». Уже потом, в Ленинграде, обсуждая обстоятельства этой встречи с нашими оперработниками, участники операции пришли к общему мнению, что, судя по всему, была проведена бесконтактная проверка Плавина на детекторе лжи. По тембру голоса, частоте дыхания и некоторым другим показателям, которые можно фиксировать в процессе визуального наблюдения, кино- и фотосъемки, американцы, видимо, изучали своего новою конфидента на предмет «врет — не врет». Качественно-количественный и смысловой анализ его ответов и их сопоставление со сведениями, полученными в процессе предыдущих встреч с агентом, а также психологические особенности поведения позволили определить степень «чистосердечности» его ответов. Судя по всему, Плавин успешно прошел этот тяжелейший с точки зрения психической нагрузки экзамен. Для этого даже пришлось «заложить» оперработника, сопровождавшего группу, и рассказать о своих наблюдениях за одним из мужчин — советских туристов, — который «подозрительно» себя ведет, старается «следить» за остальными участниками группы, проявляет явное беспокойство, если кто-то задерживается в городе. Американцы предъявили Плавину фотографии всех мужчин группы с просьбой показать оперработника. Вероятно, эта деталь была одним из звеньев тщательной проверки агента, и нашему туристу ничего не оставалось сделать, как указать па фотографию с изображением чекиста. Американцы подтвердили, что, по их сведениям, именно этот человек и является сотрудником КГБ. Следовательно, его нужно опасаться и вести себя в отношениях с ним крайне осторожно. «Спасибо за добрый совет», — хихикнул про себя Плавин.

Судя по всему, и сам контакт, и его развитие полностью удовлетворяли американцев, и они стали все больше и больше доверять своему конфиденту. На новой встрече, которая состоялась в номере одной из гостиниц Копенгагена, сотрудники ЦРУ, а теперь их было уже трое, провели детальный инструктаж своего агента, снабдили подставными адресами для условных писем. Тут же ему вручили специальный фотообъектив и несколько кассет уникальной высокочувствительной и мелкозернистой фотопленки для подготовки микроточек с секретной информацией, научили их изготавливать и прятать в почтовые открытки, а также извлекать аналогичные микрозакладки из корреспонденции, которая будет приходить на его адрес. Была тщательно отработана целая система условностей для почтовой переписки. Например, если в тексте попадалось слово «Walter», значит, в открытке спрятана микроточка, которую нужно извлечь, проявить и ознакомиться с новым заданием. Слово «Wetter» означало паузу в работе, a «Paul» свидетельствовало об опасности.

На последней, шестой, встрече агенту дали рецепт подготовки химического состава для проявки тайнописи в письмах, которые будут приходить по внутрисоюзному почтовому каналу на имя Плавина. Но перед этим состоялся хрестоматийный вариант вербовки. Его попросили написать расписку о согласии сотрудничать с разведкой США. Как и следовало ожидать, американцы оказались деловыми людьми и оплатили работу своего нового агента, вручив ему 200 рублей советскими дензнаками (в то время такая сумма составляла почти двухмесячный его заработок) и 500 крон на карманные расходы в Дании. Для Михаила это была весьма приличная сумма, поскольку советским туристам разрешалось вывозить с собой за границу для обмена на местную валюту только тридцать рублей. Получение денег также было оформлено соответствующими расписками. В общем, все как у бизнес-партнеров при совершении сделки по купле-продаже. Тут же его заботливо предупредили, чтобы во время турпоездки он «не сорил деньгами», дабы не вызвать подозрений со стороны других туристов и сопровождавшего группу оперативного работника.

— Конечно, мы боялись и за судьбу исполнителя нашего оперативного замысла и за всю операцию в целом, — вспоминает те дни Николай Богданов. — Ведь ЦРУ — опытная и коварная спецслужба. Они могли что-то заподозрить и устроить любую провокацию. К тому же никто не знал, куда они всякий раз увозили Плавина. А в чужой стране, где наши возможности были крайне ограничены, с Плавиным американцы могли сделать все что угодно. Так что права на ошибку у нас не было.

Вопреки всем нашим опасениям, получив фотонегативы и проанализировав их, американцы стали сами как зеницу ока оберегать своего нового агента и, прежде всего, — от сотрудника КГБ, сопровождавшего группу. Для того, чтобы обеспечить Плавину незаметный выход из своего номера поздним вечером на одну из встреч и тайное ночное возвращение, они подсыпали в пищу сотруднику госбезопасности какой-то состав и, что называется, «отключили» его на всю ночь, а заодно тщательно проверили содержимое его чемодана, дорожной сумки, одежды и записи в блокноте. В день отъезда нашей тургруппы американцы решили провести с Плавиным короткую личную встречу прямо па вокзале, и чтобы отвлечь внимание советских туристов и оперработника от своего агента, даже спровоцировали небольшую потасовку с чекистом, подослав к нему какого-то субъекта с явно уголовной внешностью и вызывающим поведением.

Наконец поездка окончилась, и туристическая группа вернулась на Родину. Первый этап оперативной игры был успешно завершен.

—Даже если бы дело закончилось только этим, операцию уже можно было бы считать успешной, — комментирует события тех лет полковник Юрий Шаров. —Давайте подведем первые итоги. За десять дней проведено шесть продолжительных встреч с американцами, в которых приняли участие трое сотрудников ЦРУ, работавших в Дании под дипломатической крышей. Это свидетельствовало об активном использовании американцами этой западноевропейской страны в своих разведывательных интересах против нашего государства. Впервые мы узнали о возможности бесконтактного использования детектора лжи. Были получены крайне важные сведения о возможностях, приемах и методах работы ЦРУ с позиций третьих стран как по отдельным лицам, так и по тургруппам. Наконец, нам стали известны подставные адреса, способы связи на линии разведцентр — агент, новые нюансы работы с микроточками. Но самое главное в том, что мы довели до американцев нашу оперативную дезу по ракетному оружию, заинтересовали их этими сведениями, внедрили Плавина в агентурную сеть ЦРУ, чем создали условия для продолжения и углубления его контактов с американской разведкой.

Но как дальше будут развиваться события?..

Этого не знал никто.

Подчиняясь нерушимым требованиям конспирации, за время своего существования оперативная игра сменила ни одно название: «Аврал», «Спираль», «Искра», наконец, «Штурм» и «Шторм». Не менялись только офицеры контрразведки, ведущие это дело, и исполнитель оперативного замысла. Вернувшись в Ленинград, он отправил открытку на подставной адрес с условным текстом, что все идет нормально. Так начался почтовый роман с ЦРУ. Первый год, как и следовало ожидать, не был отмечен интенсивной перепиской. Видимо, обе стороны анализировали опыт первых встреч, изучали полученные сведения, разрабатывали стратегию и тактику дальнейших контактов, способы проверки.

В ноябре этого же, 1966 года председатель КГБ при СМ СССР Юрий Андропов обратился в ЦК КПСС с предложением о проведении операции по дезинформации противника через возможности Плавина по вопросам разработки и состояния ракетно-ядерного оружия Советского Союза. В те годы даже в оперативной работе КГБ СССР действовал только по согласованию с партийными органами. А по таким серьезным мероприятиям, как дезинформация противника по основным военно-техническим разработкам с выездом исполнителя оперативного замысла за границу и его прямыми контактами с представителями зарубежных спецслужб, требовалась санкция на самом верху. Конечно, в ЦК не докладывали ни имени нашего агента, ни страны, где проводились контакты — ничего, что могло бы даже при случайной утечке информации навести на след Плавина. Во всех документах, которые мне приходилось читать по этой оперативной игре, вместо имен, названий, цифр, дат и прочих важнейших сведений ставились пропуски, а конкретная информация вписывалась от руки, да и то в первые экземпляры.

Специальным постановлением ЦК КПСС (не многие чекистские операции удостаивались такой чести!) было санкционировано продолжение оперативной игры. С этого момента началась подготовка чертежей, схем, текстовых разработок и фотографий для долговременных дезинформационных мероприятий. Меня поразил факт, что успешное проведение операции обеспечивали десятки, а может быть, даже сотни людей. Каждый делал свое дело на каком-то определенном этапе. Но вполне хватило бы пальцев на одной руке, чтобы сосчитать тех офицеров госбезопасности, которые знали всю тактику и стратегию этой уникальной игры, все нюансы и тонкости проводимых мероприятий и сводили воедино труд и усилия многих чекистов.

Тем временем тайное взаимодействие стало набирать обороты. Совместно со своими кураторами из КГБ Плавин готовил микроточки с добытой им «секретной» информацией, заделывал их в открытки и направлял по известным ему адресам (не более одного почтового отправления в каждый адрес) во все концы света. В ответ он получал открытки с такими же микроскопическими вложениями, где ему давались очередные задания, указывались новые адреса. В общем, велась рутинная, но крайне напряженная и кропотливая шпионская деятельность, которая приносила известную пользу и нашей стране, и Комитету госбезопасности.

Вскоре появились ощутимые результаты этой работы. Тщательный анализ адресов, откуда на имя Плавина поступала корреспонденция, их проверка и постановка на почтовый контроль открыток и писем, обнаружение отдельных демаскирующих признаков помогли выявить американского агента, работающего на территории СССР и еще не известного нашей контрразведке. Кажется, американцами была допущена явная ошибка. Один и тот же почтовый адрес они дали двум агентам, фактически подставив своего осведомителя, который вскоре был установлен органами госбезопасности и взят в активную разработку. Впрочем, не исключено, что это могла быть и проверка Плавина. Ведь если бы был арестован второй американский конфидент, пославший письмо на тот же адрес, что и Плавин, значит, последний работает под контролем КГБ... И наоборот.

Но наши контрразведчики предусмотрели этот возможный маневр. Они до поры до времени не стали задерживать американского осведомителя, а лишь держали его работу под плотным наблюдением незаметно для самого объекта изучения.

Наконец, в мае 1968 года в игре наступил качественно новый этап. Проверив Майкла в деле и закрепив оперативный контакт, сотрудники ЦРУ направили ему письмо с тайнописью — скрытым текстом, который становится видимым лишь после его обработки специальным раствором, состав которого известен только их агенту. Обработав письмо, Плавин узнал, что в Русском музее Ленинграда, в зале номер три, где экспонируются старинные иконы, под подоконником первого от входа окна для него будет заложен тайник. Судя по всему, закладку произвел атташе по культуре посольства США Джон Туи, посетивший этот музей. Об этом свидетельствовали сводки наружного наблюдения, которое временно было установлено за американским дипломатом во время его приезда в Ленинград.

На проведение своей первой в жизни тайниковой операции Михаил Моисеевич отправился изрядно волнуясь. Казалось бы, чего проще — подойти к подоконнику и незаметно для окружающих снять прилепленный контейнер. Это было бы легко сделать, если бы американские разведчики более профессионально подошли к мероприятию по выбору места закладки тайника. Например, нашли бы укромное безлюдное местечко. А в Русском музее всегда полно посетителей. С другой стороны, в толпе сотруднику посольской резидентуры ЦРУ было легче контролировать эту операцию и следить за действиями агента, оставаясь незамеченным. Гораздо сложнее было Плавину. Стоя у окна и разглядывая иконы, можно улучить момент, когда все, кто находится в зале, будут рассматривать иконы, а пе глазеть по сторонам. Но как быть с музейными смотрителями, которые следят пе только, и не столько за иконами, сколько за посетителями. Они вполне могли заметить выемку тайника, поднять шум, и тогда—почти гарантированный провал всей операции. Опять же, изымая закладку, агент не должен своим поведением вызвать подозрений у американцев, которые могли наблюдать за ним, затерявшись среди любителей старинных русских икон.

Слава богу, все прошло благополучно. Рассматривая развешенные по стенам музейные экспонаты, Михаил выждал, когда смотрительница вышла из зала, подошел к подоконнику и, загородив его край собственным корпусом от фланирующих по залу посетителей, незаметно вытащил закладку и тут же сунул ее в карман. Через несколько недель после проведения мероприятия по выемке контейнера оперработники сделали фотореконструкцию изъятия тайника. Нужно было понять логику американских разведчиков, выбравших именно это место, определить все плюсы и минусы, определить, может ли оно использоваться еще раз.

Придя домой, Плавин раскрыл контейнер — небольшую алюминиевую трубку—и вытряхнул на стол все его содержимое: подробную инструкцию о дальнейшей работе, четыре шифровальных блокнота и крупную сумму денег. В письме американцы благодарили за работу и обусловили проведете новой тайниковой операции. Теперь заложить контейнер для американских разведчиков с добытой секретной информацией должен был Плавин. Место закладки -— опять музей. На сей раз—«Памятник жилищной архитектуры XVII века», что в Москве, на улице Разина (ныне Варварка), недалеко от Кремля. Условной меткой о закладке контейнера должна быть проведенная мелом небольшая черта, которую агент должен нанести на указанном в инструкции здании в районе Зачатьевского монастыря. Через два дня Плавину надлежало «считать», как говорят разведчики, оставленную американцами метку в обусловленном месте на Житной. Это означало, что сотрудники ЦРУ благополучно изъяли заложенный агентом контейнер.

Уже в который раз контрразведчиками была детально проанализирована ситуация, подобрано большое количество негативов с чертежами элементов ракетной техники и пусковых установок, составлен и зашифрован с помощью недавно полученных из ЦРУ шифрблокнотов подробный шпионский отчет. Все это Михаил Моисеевич лично упаковал в контейнер,—кажется, это была вскрытая и изрядно помятая банка из-под сгущенки. Такие контейнеры разведчики называют «бросовыми». Лежит он себе где-нибудь у обочины дороги, грязный, помятый, иногда даже мерзко пахнущий, и не привлекающий ничьего внимания. И лишь тот, кому он предназначен, знает о его существовании, точном месте нахождения, а главное — чрезвычайно важном содержимом.

Приготовив контейнер и заботливо упаковав в него все необходимые материалы, агент выехал в Москву.

То ли у исполнителя чекистского замысла появился навык оперативной работы, то ли проснулся азарт, но закладку тайника Плавин провел чисто, гладко и даже без особого волнения. Так же спокойно и незаметно для окружающих поставил мелом условную метку. Уже через несколько часов в этот же день метка была считана кем-то из сотрудников американского посольства, который проехал мимо нее на машине с дипломатическими номерами.

Не заставил себя ждать и разведчик-«почтальон». На выемку контейнера приехал атташе американского посольства Рейзер. Прогуливаясь с женой по музею, он несколько раз прошел мимо тайника, пристально изучая ситуацию. Не обнаружив ничего настораживающего, он изъял тайник, даже не подозревая о том, что все его действия тщательно фиксировались советской контрразведкой. Со стороны всю операцию прикрывал сотрудник ЦРУ Шерман. Но и он не заметил ничего подозрительного.

Надо полагать, что окрыленные успехом американцы в этот же день составили подробный отчет о проведении ответственного и довольно рискованного в условиях чужой страны мероприятия и вместе с полученными из тайника документами срочной дипломатической почтой отправили в Лэнгли, в штаб-квартиру ЦРУ.

Вскоре Плавину пришло письмо из Бельгии, расшифровав которое, он узнал, что заложенные им в тайник материалы получили очень высокую оценку американских специалистов. В связи с этим сотрудники ЦРУ выражали ему благодарность и проинформировали об очередной тайниковой операции, которая пройдет в Ленинграде.

Судя по всему, кураторы из ЦРУ теперь полностью доверяли своему агенту, и тайниковые операции, на подготовку которых любая разведка тратит не один год, стали в работе с Плавиным обычным, если не сказать—заурядным явлением. Креативностью американцы не отличались, продолжая использовать бросовые контейнеры. Для этого выбиралось малолюдное место где-нибудь рядом с дорогой и заметным ориентиром. Проезжая на своей машине, кто-либо из американских дипломатов-разведчиков ненадолго останавливался и закладывал контейнер в виде булыжника, куска бетона или толстого обрубка старой ветки. Чуть позднее сюда же приезжал Плавин и забирал контейнер. Иногда дипломаты выбрасывали закладки прямо из окон машины, лишь слегка притормозив у обусловленного места.

Абсолютное доверие к агенту со стороны американских разведчиков, забота о его безопасности, важность получаемых от него сведений и научно-технический прогресс, который в делах шпионских реализуется быстрее, чем где бы то ни было, обусловил новую стадию во взаимоотношениях Плавина и ЦРУ. Однако главную роль играла военно-политическая составляющая международной политики, которая находила свое отражения в тех заданиях, которые получал агент.

К концу 60-х годов основательно изменился характер стратегических ядерных сил как в СССР, так и в США. В Советском Союзе планировалось развертывание тяжелых баллистических ракет наземного базирования и создание ракетных подводных крейсеров. Начиная с 1968 года, в стране на боевое дежурство ежегодно становилось до 200 новых ракет. В США ядерный арсенал — 1054 межконтинентальных баллистических ракет и 656 баллистических ракет подводного базирования — оставался неизменным с 1967 года, хотя продолжало существенно увеличиваться количество носителей с разделяющимися головными частями.

Но политики прекрасно понимали, что гонка ядерных вооружений не может продолжаться бесконечно. Количество боеголовок зашкаливало. Оно перекрыло все мыслимые и немыслимые пределы, а их производство буквально загоняло в тупик экономику обоих государств.

17 ноября 1969 года в Хельсинки начались переговоры между СССР и США по ограничению ядерных запасов. Но чтобы составить адекватный, отвечающий времени и интересам двух государств договор, нужно было во всех нюансах изучить арсенал стратегических вооружений своего противника. Именно этой работой и занималась разведка двух стран. Контрразведка, как и положено, всячески охраняла эти секреты.

Тяжело и долго велись переговоры, часто останавливаясь и заходя в тупик. Встречи продолжались в Хельсинки и Вене аж до мая 1972 года, когда в Москве был наконец подписан Договор по ПРО и Временное соглашение между СССР и США об ограничении стратегических наступательных вооружений. Эти документы ограничивали количество баллистических ракет и пусковых установок обеих сторон на том уровне, на котором они находились в момент подписания Договора. На вооружение могли приниматься новые баллистические ракеты подводного базирования только в количестве, равном устаревшим наземным МБР, подлежащим списанию.

Лично для Плавила это был непростой период. Американцы буквально забрасывали его все новыми и новыми заданиями но поиску секретных сведений в отношении советского ракетного оружия. Напряжете до стилю предела. Сотрудников ЦРУ уже не удовлетворял график обмена информацией на линии разведцентр—агент с помощью тайниковых закладок и почтовых отправлений. Они решили интенсифицировать процесс, сделать его более динамичным и быстрым. Год начала переговоров в Хельсинки ознаменовался тем, что специально для Плавина был выделен радиоканал и организованы постоянные передачи из Франкфуртского радиоцентра американской разведки. Для этого Майкл получил задание от своих кураторов из ЦРУ купить мощный бытовой радиоприемник и теперь в строго определенные дли получал секретные радиограммы с новыми заданиями, информацией о проведении тайниковых операций и, конечно, заработанных им деньгах. Осуществлялась только односторонняя радиосвязь из разведцентра к агенту. Передаваемые в начале каждого сеанса радиосвязи цифры означали: 173 — передается тренировочная радиограмма, 258 — боевая. Уже 5 сентября Плавил принял первую боевую радиошифровку о заложенном для него контейнере в тайнике на Исаакиевском соборе.

Можно поздравить сотрудников посольской резидентуры. Теперь это было во всех отношениях прекрасное для закладки и выемки тайника место, отвечающее всем жестким требованиям конспиративной работы на канале бесконтактной связи разведцентр — агент. Его подобрали в узком проходе при подъеме на колоннаду собора — на мощной металлической балке. Для изъятия закладки нужно было просто проверить, что в двух метрах впереди и сзади никого нет, поднять руку и взять контейнер, который лежал за краем балки и был абсолютно незаметен со стороны. С этим поручением Плавин справился легко и быстро. Но норою шпионская жизнь, полная осторожности, тайн, кропотливой и долгой подготовки к выполнению очередного задания, просто изматывала. И это притом, что ему активно помогали оперработники КГБ СССР, ставшие уже не просто кураторами опасной и рискованной деятельности, а близкими и надежными друзьями. Именно они были тем мозговым центром, который анализировал всю поступающую информацию, продумывал наиболее оптимальные ходы и решения возникающих вопросов, старался предусмотреть все возможные варианты оперативных «проколов» и уберечь от них своего исполнителя оперативного замысла. Но и это еще не все. Нужно было понять ход мыслей и логику поступков своего противника и действовать с упреждением хотя бы на полкорпуса. При этом у сотрудников ЦРУ не должно было возникнуть и тени сомнений по поводу того, что их конфидент действует не один, а в тандеме с одной из лучших спецслужб мира.

Иногда Плавин гипотетически пытался представить себя в образе настоящего шпиона, который работает на собственный страх и риск в интересах разведки другой страны, зная, что за деятельностью предателя может вестись постоянное контрразведывательное наблюдение, и неизвестно, в какую секунду на голову обрушится карающий меч госбезопасности. Можно ли нормально жить, всего боясь, от всех таясь , каждого опасаясь, никому не доверяя? А сколько изворотливости и хитрости нужно проявить, сколько страху натерпеться, воруя по заданию противника секретные материалы, переснимая их на фотопленку, а потом, вздрагивая от каждого постороннего шороха или звонка в дверь, готовить микроточки, заделывая их в почтовые открытки или конверты.

Но и это еще не все. Ведь самое опасное — операция по передаче добытых материалов своему связнику из зарубежного разведцентра. Именно на этом этапе чаше всего «сыпятся» шпионы, когда одним махом контрразведка накрывает с поличным и представителя зарубежных спецслужб, и его тайного осведомителя, и все с таким трудом добытые секретные материалы. Чаще всего иностранца вскоре отпускают, задокументировав его преступные действия, поскольку он работает под дипломатическим прикрытием и у него посольский иммунитет. А вот его конфиденту приходится на собственной шкуре испытать всю тяжесть уголовной ответственности за совершенное предательство. А еще чувство вины. Даже не столько перед страной, интересы которой он предал, а сколько перед своими детьми, родственниками, друзьями и знакомыми за тот позор, который они, абсолютно ни в чем не виновные люди, будут вынуждены делить с ним за его измену в случае провала.

Конечно, ему, Плавину, действующему под профессиональной и чуткой опекой чекистов, было в тысячу раз легче. Но и в данной ситуации напряжение в работе порою доводило до грани срыва, физического и морального истощения. Об этом может свидетельствовать хотя бы календарь проведенных Михаилом Моисеевичем «шпионских» мероприятий только за один 1973 год.

3 и 27 января — получены радиограммы с инструкциями о тайниковой операции и тех материалах, которые агент должен добыть и заложить в контейнер.

29 марта — потратив несколько недель на получение и пересъемку необходимых материалов, Плавин закладывает тайник, обработку которого произвел американский вице-консул Шорер.

3 апреля — получена и расшифрована радиограмма о получении материалов.

28 апреля—радиограмма с инструкцией о проведении тайниковой операции в районе ул. М. Разночинная (Ленинград).

27 мая вице-консул США Рейзер провел закладку тайника (бросок контейнера из машины). В нем было письмо, указывавшее шесть новых мест для тайника, и 4500 рублей. Столько денег Плавин зарабатывал в своем учреждении за полтора года упорного труда.

12 июня—радиограмма с указанием заложить тайник и перечень интересующих американскую разведку секретных материалов.

25 июля—Плавин, подготовив необходимые материалы, заложил тайник, обработку которого провел вице-консул Рейзер.

27 июля—получена радиограмма с подтверждением о получении материалов.

1 сентября — 13 октября — получены несколько радиограмм с детальными инструкциями о проведении операции по моментальному броску в машину, принадлежащую сотрудникам ЦРУ, секретных материалов, в том числе одного из важнейших фрагментов детали пусковой ракетной установки.

11 ноября — Плавиным осуществлен бросок собранных им секретных, в том числе вещественных, материалов в открытое окно движущейся машины. В ней находились второй секретарь посольства США Левитски, за рулем вице-консул Шорер.

Наверное, это была единственная в своем роде операция по связи. Поздно вечером в обусловленном месте агент ждал машину с известными ему номерами у обочины дороги. Она подкатила вплотную к тротуару, Шорер резко притормозил, Плавин просунул в открытое окно увесистый сверток прямо в руки Левитски, и автомобиль рванул вдоль по улице, резко набирая скорость.

14 ноября — на подставной адрес в американский разведцентр Михаил Моисеевич направил шифрованное письмо.

15 ноября — получена радиограмма о получении материалов, брошенных в машину, и выражена благодарность за проведенную работу.

15 декабря — получена радиограмма о закладке очередного тайника для агента.

В общем-то, этот год не был каким-то особенно выдающимся в работе Плавина с американской разведкой. Примерно такой же набор острых оперативных мероприятий происходил и в предыдущие, и в последующие месяцы, с той лишь разницей, что в постперестроечный период, когда рухнул «железный занавес», стали возможны поездки Плавина за границу и личные встречи с сотрудниками ЦРУ на территории третьих стран. По степени риска эти мероприятия не шли ни в какое сравнение с домашней работой агента. Здесь, в Советском Союзе, ему и стены помогали. Случись что, он твердо знал, что помощь придет немедленно. Его спасут в любой, самой критической, ситуации даже ценой провала всей оперативной разработки. За границей все было гораздо сложнее. Конечно, в беде его не оставят. Но там американцы действуют на своем поле, и выбор средств у них практически не ограничен. Тем более, гам они работают практически открыто, не волнуясь за собственную безопасность, а потому и безнаказанно.

Но в данном случае все было иначе. Американцы сами заботились о благополучии и безопасности своего конфидента. И не только за границей, но и на территории СССР, куда Плавин должен был возвращаться после каждой турпоездки, и мог оказаться в поле зрения КГБ. А если так, то нужно соответствующим образом помочь своему информатору, сделать его секретное ремесло абсолютно незаметным, минимизировать все возможные риски, не допустить ни малейших подозрений. Конечно, в этом помогали четкие инструктажи, до мелочей отработанные варианты тайниковых операций и конкретные наставления разведчиков ЦРУ по скрытному сбору секретных сведений и их обработке. И здесь американцы избрали свой излюбленный способ — значительная финансовая поддержка плюс материальнотехническое обеспечение своего агента самым современным шпионским инструментарием.

За время работы с сотрудниками Центрального разведывательного управления США Плавин узнал много такого, о чем даже не догадывался, читая шпионские романы. В реальной жизни все было проще, но более захватывающе, интереснее и ответственнее. Чего стоили тайны шпионского ремесла, которым его обучили американские разведчики в ходе личных встреч и заочных инструктажей! Он, профессиональный фотограф, был удивлен тем, как легко и просто можно изготовить микроточку с помощью подаренного ему американскими разведчиками широкоугольного объектива.

На стол клался лист бумаги с убористо написанным шифрованным текстом. Затем он фотографировался через этот объектив на специальную пленку. После—обычная проявка, и на негативе лист становился темной точкой, раз в 7—10 меньше торцевого среза обычной спички. Ну кто обратит внимание на такую крапинку, даже если ее и увидит!? Тем более, что и выглядит она как мелкий брак на негативе. Наконец, поверхностный эмульсионный слой с изображением этой микроточки отслаивался от твердой основы пленки и заделывался в открытку, которая отправлялась на подставной адрес американской разведки. Отыскать такую микроточку в открытке едва ли возможно, даже заранее зная, что она там есть. Кроме всего прочего, нужно было знать не только конкретное место ее размещения, но и способ маскировки. Микроточка могла заделываться в печатный шрифт, приклеиваться к бумаге и тут же маскироваться рукописным текстом, исполненным шариковой ручкой, помещаться в расслоенный картон и так далее. Примерно такие же послания получал из ЦРУ Плавин, сам извлекал их и прочитывал с помощью обычного фотообъектива.

Более крупные сообщения обесцвечивались и, становясь абсолютно прозрачными и незаметными, заделывались под почтовую марку.

Поразили Михаила и цветные открытки, где значительную часть изображения занимали морские пейзажи или голубое небо. Секрет оказался прост. Симпатическими чернилами по морю и небу наносился невидимый текст, который проявлялся после обработки специальным раствором, состав которого был только у агента. Флаконы с этим составом, порошкообразные химикаты для подготовки проявляющих растворов и невидимые чернила оп получил во время одной из тайниковых операций. Весь этот шпионский набор тайнописи американские разведчики аккуратно и бережно упаковали в специально изготовленный контейнер, имитирующий ничем не приметный увесистый булыжник. Впрочем, иногда к нему приходила почтовая корреспонденция с тайнописью, которая проявлялась... обычной водой. Все эти уловки использовалась для подготовки небольших сообщений на канале двусторонней связи между агентом и разведцентром.

Давая своему источнику ответственные задания по пересъемке важнейших чертежей и документов по ракетной технике и пусковым установкам, американские разведчики обеспечивали его и соответствующей фототехникой. К тому времени малогабаритные аппараты «минокс», которыми пользовался еще Пеньковский, морально устарели и уступили место еще более миниатюрной фототехнике с уникальной оптикой, обладающей огромной разрешающей способностью. Еще больше удивлял внешний вид этой аппаратуры, которая маскировалась под совершенно безобидные бытовые предметы. Так, в январе 1975 года Плавин получил через тайник два фотоаппарата величиной с мизинец в виде... медицинского ингалятора. В то время такими незатейливыми приборами пользовались многие люди в целях профилактики насморка или лечения аллергии. Даже если очень долго крутить в руках этот пластмассовый, цвета слоновой кости, цилиндрик с закругленными краями, вес равно не догадаешься, что держишь великолепную фотокамеру с солидным запасом микропленки и чудо-объективом большой светосилы, которые так необходимы для фотографирования чертежей и машинописных документов.

На первых норах у Плавила возникали невероятной трудности проблемы с приемом радиопередач. Это была действительно кропотливая и трудоемкая работа. В заранее обусловленное время он, запершись один в комнате, настраивался на известную ему радиоволну и быстро-быстро записывал колонки пятизначных цифр, которые монотонно и нудным голосом специально для него передавал в эфир на немецком языке диктор из разведцентра во Франкфурте. Казалось бы, простое дело — слушай и записывай. Но какой напряженной и сложной оказалась эта работа! Мешали советские глушилки, которые забивали эфир, плавающий звук и затухание слышимости до неузнаваемости изменяли звучание знакомых немецких слов, а из-за потери волны зачастую пропадал существенный объем цифровой информации. Иногда он не успевал записывать и половины кодированного сообщения. Тогда несколько дней спустя в строго определенное время он слушал дублирующую передачу, стараясь восполнить имеющиеся пробелы.

В ответ на очередную жалобу своего агента о сложностях работы с радиоприемником американцы специально для него разработали, смонтировали и летом 1983 года передали ему через тайник уникальную радиоэлектронную приставку для ликвидации помех и улучшения качества работы бытового радиоприемника. Теперь Плавин мог осуществлять качественный прием радиопередач и почти всегда записывал всю звучащую для него в эфире цифровую информацию с первого раза. Ну, а для постороннего радиолюбителя, который, блуждая по УКВ-диапазону, мог случайно наткнуться на эту «разведывательную» волну, однообразная передача каких-то чисел не вызывала никакого интереса и была абсолютно непонятна.

После записи радиограммы для Плавина начинался другой этап ответственной и важной работы—расшифровка полученного текста с помощью заранее присланных американскими разведчиками кодовых таблиц и составление ответной шифровки. Для этого он использовал шифрблокноты—действительно небольшие блокноты размером пять на девять сантиметров и толщиной в два миллиметра. Здесь, на тонкой, легко растворимой, но весьма прочной рисовой бумаге, которую при необходимости можно легко съесть без каких-либо последствий для собственного желудка, давался ключ к расшифровке текста. Производя небольшие математические вычисления по только ему известному алгоритму, агент выяснял буквенное значение каждой переданной цифры, составлял буквы в слоги, слоги в слова, слова в предложения. Не зная ключа, расшифровать пятизначные колонки цифр практически невозможно. Это был действительно стойкий шифр с необычайно высокой степенью надежности. Конечно, и шифрблокноты и ключи Плавин на время передавал через своих кураторов криптографам КГБ. Лучшие специалисты-математики службы изучали эти уникальные материалы, выявляли закономерности шифровки и дешифровки, выясняли основные принципы и методологию разработки используемых американской разведкой шифров, определяли их стойкость, перспективные направления криптографической работы спецслужб США. В значительной степени это помогло в работе по дешифровке перехваченных сообщений ЦРУ, направляемых другим, еще не выявленным нашей контрразведкой американским агентам.

Не менее ответственным и важным для Плавина был последний этап работы. С помощью кодировочных таблиц, но форме и содержанию очень похожих на шифрблокноты, он составлял ответное письменное сообщение на подставной зарубежный адрес разведцентра, где докладывал о проделанной им «шпионской» работе. Затем симпатическими чернилами зашифрованная информация наносилась на лист обычной писчей бумаги или открытку, а поверх нее писался от руки незатейливый текст бытового содержания. Таким образом, на получение радиоинформации, ее расшифровку и составление ответа уходило несколько часов кропотливого труда. Но, как показала практика, игра стоила свеч, и все усилия агента были не напрасны.

В оперативной разработке, где ставки столь высоки, а информация просто бесценна, спецслужбы зачастую не брезгуют никакими, даже самыми изощренными и циничными средствами. Поэтому наша контрразведка во главу угла ставила интересы безопасности всех участников игры и в первую очередь Михаила Плавина, как главного и единственного исполнителя оперативного замысла.

— И все же, — обращаюсь я к полковнику ФСБ России Олегу Ковалеву, который вел разработку последние годы,—какова степень риска проводимой операции, и было ли у вас право на ошибку?

— Оперативная игра с любой спецслужбой мира, тем более с такой мощной, активной и агрессивной, как ЦРУ, всегда полна опасностей. Да, сегодня в США не сажают на электрический стул за разведывательную деятельность в пользу другого государства, но схлопотать пожизненное заключение вполне реально. К тому же, мы начинали игру практически в разгар «холодной войны», когда нравы и традиции в борьбе спецслужб были гораздо жестче и агрессивнее. И та, и другая сторона действовала по принципу—«око за око, зуб за зуб». Высылают американцы или англичане несколько представителей нашего дипломатического корпуса, которые, по их мнению, занимаются разведывательной работой, мы отвечаем тем же. В нашей обойме всегда было несколько человек из числа сотрудников посольских резидентур зарубежных стран, о которых мы четко знали, что они ведут противоправную разведывательную работу на территории Советского Союза, действуя под крышей дипломатического иммунитета. Арестовывают за границей нашего агента из числа местных функционеров —мы принимаем адекватные ответные меры. Так что любая угроза нашего оперативного провала очень часто перерастала в конфронтацию на межгосударственном политическом уровне. Именно поэтому даже небольшой прокол был чреват не только физической опасностью для нашего агента, но и большими политическими проблемами — нотами на уровне министерств иностранных дел, громкими политическими угрозами и заявлениями, шумихой в прессе и даже различными санкциями. С Плавиным было еще сложнее. Оп был гражданином СССР, и если бы американцы, заподозрив что-либо, организовали против него какую-нибудь провокацию, это гарантировало бы очень большие и неприятные проблемы. Вот и получается, что у нас не было права на ошибку.

— Чего вы боялись больше всего? Нестандартного хода со стороны ЦРУ, перевербовки Плавина или предательства с его стороны? Ведь в те годы иногда убегали за рубеж даже кадровые советские разведчики...

—В исполнителе нашего оперативного замысла мы были уверены абсолютно и не боялись предательства с его стороны. Это было исключено. Больше всего опасались допустить какой-нибудь оперативный промах, который мог поставить под угрозу и лично Плавина, и всю операцию. Ведь за этим стоял авторитет нашей страны, успех или провал в достижении всего комплекса целей и решения задач по скрытому воздействию на политическое и военное руководство США в наших интересах. Если хотите — в определенной мере от нашего успеха или поражения зависело решение важнейших политических вопросов, в том числе и таких серьезных, как переговоры по ограничению вооружений. Да и Центральное разведывательное управление — сильный и опасный противник. Они тщательно изучали и проверяли Плавина, а также получаемую от него информацию.

Конечно, и нестандартные действия со стороны нашего противника были вполне возможны. Хотя, в отличие от английской, израильской, китайской, французской и даже немецкой разведок американцы действуют более стандартно, если хотите, даже шаблонно. Они совершенно искренне считают, что все продается и все покупается. Эта циничная самоуверенность их порою и подводит. Но не хочу делать глобальных обобщений. При всех условностях и оговорках, ЦРУ — одна из мощнейших, высокопрофессиональных, да к тому же и самая богатая спецслужба мира.

— Но всегда ли американцы доверяли Майклу? Чем вызвана радиограмма из ЦРУ, в которой высказывается неудовлетворенность работой Плавина, а затем и предложение прервать сложившиеся отношения и даже настоятельная просьба уничтожить все документы и предметы, свидетельствующие о его контактах с американской разведкой?

— Сложный вопрос. Давайте по порядку. Действительно, напитав через нашего исполнителя оперативного замысла американцев крайне важной информацией стратегического характера, мы решили взять как бы тайм-аут и несколько раз отправили в ЦРУ довольно вялую информацию. Подумайте сами, если в течение нескольких лет, подчеркиваю — не месяцев, а именно лет, получать от своего источника только сверхсекретные сведения особой важности, то нужно быть идиотом, чтобы не задуматься о том, каким образом он их добывает и до сих пор не расшифровался. Ведь американцы прекрасно знали нашу жесткую систему по охране секретов и огромный риск при их получении. В своих шифрованных сообщениях Плавин объяснял невозможность получать всю требуемую от него секретную информацию ужесточением мер по охране гостайны, что соответствовало реальности. К тому же американцы явно дорожили своим конфидентом и в 1976 году в целях его безопасности предложили прекратить сотрудничество. Их можно понять. Они учитывали не только субъективные, частные проблемы Майкла — физическая усталость, возникающие проблемы с получением секретной информации, но и общую оперативно-политическую обстановку. Именно в то время наша контрразведка выявила несколько американских шпионов, и сотрудники ЦРУ до предела сократили свою разведывательную активность. Они прекрасно понимали, что работа с разоблаченными американскими шпионами дает в руки советской контрразведки много дополнительной информации по формам и методам, а также конкретным приемам и способам работы ЦРУ со своими источниками на территории СССР. А это, в свою очередь, помогает органам госбезопасности Советского Союза выявлять новых иностранных агентов. Чтобы не подвергать Плавина излишнему риску, они даже прекратили передачу для него радиограмм из своего франкфуртского разведцентра.

— Может быть, что-то заподозрили?

— Уверен, что нет. Ведь они продолжали методично перечислять деньги на зарубежный банковский счет Плавила, где к тому времени сумма достигла более 20 тысяч долларов, не считая десятков тысяч рублей, которые они посылали своему агенту с помощью тайниковых операций. Даже по нынешним временам это не самые маленькие деньги, а уж в советские годы с такими доходами Михаил Моисеевич мог бы считаться весьма состоятельным человеком.

С другой стороны, все действия разведки жестко определяются политическими интересами. А с подписанием договора ОСВ-2 те сведения, к которым имел отношение наш источник, в некоторой степени потеряли для американцев свою актуальность.

Напомню, что Договор был подписан в Вене 18 июня 1979 года. Он ограничивал количество МБР наземного базирования, ракет, установленных на подводных лодках (БРПЛ) и баллистических ракет «воздух— земля» (БРВЗ), а также число стратегических бомбардировщиков. Стратегические наступательные вооружения каждой из договаривающихся сторон ограничивались первоначальным общим количеством в 2400 носителей. Все, что превышало этот показатель, подлежало уничтожению. Начиная с 1981 года, предусматривалось дальнейшее сокращение до 2250 носителей. Также запрещалось строительство новых стационарных пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет и их передислокация. Кроме этого вводились запреты на создание новых типов ракет и модернизацию старых, ограничивалось количество боевых блоков в разделяющихся боеголовках.

ОСВ-2 стал надежной основой для ограничения и сокращения стратегических вооружений. Он исходил из принципа равенства и одинаковой безопасности. И в этом есть немалая заслуга советских органов госбезопасности. С помощью доводимой до потенциального противника информации мы старались привести сотрудников американской разведки, а через них — и правящую военно-политическую элиту США, к осознанию проблем, связанных с необходимостью ограничения стратегических наступательных вооружений. Ведь с точки зрения экономического потенциала мы уступали США, и скорейшее прекращение ядерной гонки для нас было куда важнее, чем для американцев. Вот в этом и состояло наше негласное управляющее воздействие на потенциального противника.

Хотя Джимми Картер и подписал Договор, вскоре администрация демократов поняла, что соглашение более выгодно Советскому Союзу, нежели Соединенным Штатам. В сенате США начались проволочки по его ратификации, а ввод советских войск в Афганистан и приход к власти Рональда Рейгана в январе 1981 года окончательно застопорили этот процесс. Тем не менее положения Договора соблюдались американцами почти до середины 1986 года, хотя номинальный срок действия ОСВ-2 ограничивался 31 декабря 1985 года. Неукоснительно соблюдал эти договоренности и Советский Союз. К тому же это соглашение стало своеобразным прологам договора о «Сокращении наступательных вооружений» и о «Запрещении испытаний ядерного оружия». Затем, уже в 2002 году, президенты Владимир Путин и Джордж Буш подписали Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов.

—Давайте от большой политики вернемся к делам контрразведки. Не могу удержаться от меркантильного вопроса. Как распорядился Плавин полученными из ЦРУ деньгами?

— Доллары хранились на его зарубежном счете, а рубли он отдавал нам. Мы составляли соответствующий акт, и заработанные на шпионской деятельности средства шли в доход государства. Естественно, некоторую часть, процентов пять — семь, мы отдавали Михаилу Плавину. Процент, на первый взгляд, небольшой, но этих средств вполне хватило, чтобы выдержать доведенную до американцев легенду и купить кооперативную квартиру, дачу, машину, гараж. Американцы постоянно требовали отчет в том, как он расходует полученные от них гонорары. Ведь жизнь не по средствам бросается в глаза окружающим и является демаскирующим признаком, способным провалить всю работу зарубежного источника. С такими фактами ЦРУ уже сталкивалось. Боялись они и за себя. Именно поэтому и просили своего агента уничтожить все средства шпионской деятельности, чтобы в случае провала нельзя было доказать причастность к этому американской разведки.

— Как еще они его проверяли?

— По-разному. Соотносили полученную от него информацию со сведениями из открытых источников и от других агентов, наверняка сопоставляли с данными, полученными с помощью технических средств сбора информации, в том числе и космической разведки. Проверяли его и с помощью сотрудников посольской резидентуры, туристов и, возможно, агентов из числа граждан СССР, живущих и работающих на территории нашей страны. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что некто (к сожалению, нам так и не удалось установить, кто именно) проверял Плавина по адресному бюро. Скорее всего, это было сделано по инициативе ЦРУ для подтверждения тех сведений, которые Плавин сообщал о себе американским разведчикам. Осуществлялось за ним и контрнаблюдение в ходе тайниковых операций и постановки сигнальных меток. Судя по всему, каких-либо опасений у американцев не возникло, и вскоре была возобновлена целевая работа радиоцентра и практика проведения тайниковых операций.

— Скажите, а как бы повела себя спецслужба, если, не приведи господь, Плавин был бы заподозрен американцами и арестован или, что еще хуже, против него осуществили какую-нибудь провокацию?

— Здесь невероятное количество вариантов, каждый из которых мы должны были предусмотреть и не допустить. В крайнем случае — минимизировать возможный ущерб и при любом раскладе спасти нашего источника, вытащить его из любой, даже самой критической ситуации.

Если бы американцы всерьез заподозрили Плавина и входе проверки получили подтверждающие материалы о его сотрудничестве с КГБ СССР, то прекратили бы с ним всяческие контакты, сняли перечисленные на его счет деньги и детально проанализировали всю поступившую от него информацию. Не думаю, чтобы они отважились на проведение какой-нибудь «акции возмездия» на территории нашей страны. Это чересчур опасное мероприятие, и его невозможно осуществить, не оставив каких-то следов. А международный скандал по этому поводу им явно не нужен. Помог быть и более изощренный способ действий. Они,, например, могли бы чисто внешне продолжать сотрудничество и сделать все для того, чтобы вывести нашего агента за границу, а там прибегнуть к более серьезным акциям возмездия. Понятно, что на территории третьих стран, и, прежде всего, входящих в блок НАТО, сотрудники ЦРУ чувствовали себя абсолютно свободно и могли совершить любую провокацию.

Это же они могли сделать и на более поздних этапах операции, когда Плавин стал выезжать за границу для прямых личных контактов с сотрудниками ЦРУ Здесь от американцев можно было ожидать чего угодно — хоть задержания и ареста под каким-нибудь вымышленным предлогом с последующим громким судебным процессом типа «США против негласного сотрудника КГБ Плавина», хоть имитация несчастного случая со смертельным исходом, хоть перевербовка нашего агента. Конечно, случись что, официально мы бы никогда не признали факт нашего конспиративного сотрудничества с Плавиным, но сделали бы все возможное, чтобы спасти его от любых осложнений и неприятностей. Таковы неписанные правила работы спецслужб. К счастью, нам не пришлось использовать ни одно из форс-мажорных мероприятий.

Кстати, вот еще один пример абсолютного доверия сотрудников ЦРУ своему тайному агенту.

В середине восьмидесятых у Плавина стало пошаливать здоровье, о чем он не преминул сообщить своим заокеанским кураторам. В ответ они переслали ему через тайник необходимые медикаменты, а по радио — инструкцию по курсу лечения. Полученные для агента препараты исследовались нашими специалистами. Ведь в случае подозрений со стороны американцев на предмет двурушничества Плавина они вполне могли под видом лекарств прислать яд, провоцирующий, например, острую сердечную недостаточность, и тем самым избавиться от своего источника, надежно упрятав концы в воду. Но все лекарства оказались безопасными и очень ценными для лечения, что еще раз свидетельствовало о полном доверии ЦРУ к своему конфиденту.

Тем временем взаимоотношения между двумя сверхдержавами переживали взлеты и падения, похолодания и оттепель. В определенной степени сказывалось это и на ходе всей операции. У некоторых руководителей российских спецслужб новой формации проявлялся зуд завершить долговременную операцию либо международным шпионским скандалом с компрометацией американских разведчиков путем их поимки на тайниковой операции и получением очередных наград и званий за успешно реализованное мероприятие, либо прекращением оперативной деятельности и тихим свертыванием всей операции. Были даже конкретные указания закончить игру и прекратить все контакты Плавина с сотрудниками ЦРУ. Но руководители игры — контрразведчики, что называется, от Господа Бога—продолжали свою работу по дезинформации американцев и получению ценных оперативных материалов.

Впрочем, более чем тридцатилетняя оперативная разработка изобиловала ситуациями, в которых можно было умереть... от смеха. В общем, все, как в жизни, — от великого до смешного только шаг.

Однажды американские разведчики проводили тайниковую операцию в Москве, в музейном ансамбле под открытым небом Коломенское. Соблюдая все требования конспирации, они долго подыскивали точку закладки, определяли постоянные и легко узнаваемые ориентиры и укромные малолюдные закоулки. Наконец место было найдено, и контейнер, замаскированный под обычный булыжник, был положен с краю большого сугроба. И надо же было такому случиться, выдался ясный солнечный день начала весны. Секретный булыжник нагрелся, глубоко ушел в ноздреватый мартовский снег, да еще и присыпался сверху рыхлым снежным крошевом. Ночью ударил крепкий мороз, а утром Плавин, чертыхаясь и проклиная сотрудников ЦРУ, всех вместе взятых и каждого по отдельности, долбил найденной неподалеку палкой крепкий наст, пытаясь выковырять контейнер со шпионскими материалами.

Именно места закладки тайников, выбранные американцами, чаще всего доставляли неприятности оперработникам и Плавину. Однажды контейнер был заложен высоко за водосточной трубой, и Михаилу, не отличавшемуся баскетбольным ростом, пришлось собирать по всей округе старые деревянные ящики, чтобы, взгромоздясь на них, изъять тайник. Наверное, со стороны это смотрелось весьма прикольно. Взрослый мужик строит шаткую imp амиду и, словно эквилибрист в цирке, балансирует, стоя на ее вершине, стараясь вытащить из-за трубы шпионский контейнер.

В другом случае американцы не придумали ничего лучше, как спрятать закладку в виде коробки из-под сигарет... между ног грифона, сидящего на Банковском мостике в Ленинграде.

Грифоны—фантастические крылатые существа с орлиной головой и телом льва, с когтистыми лапами и большими крыльями. Они символизируют власть над небом и землей, силу, бдительность и гордыню. От их рева никнут цветы и жухнет трава, а все живое падает замертво. Именно грифон стал атрибутом богини возмездия Немезиды и вращал колесо фортуны. Прародиной грифона историки считают Индию, где этот зверь охранял несметные золотые сокровища.

То ли среди сотрудников ЦРУ оказался некий мистик, проникшийся древними символическими образами, то ли историк, неплохо изучивший древнюю культуру, но явно плохой оперработник. Иначе бы он не выбрал такое, мягко говоря, неадекватное для тайниковой операции место. Хотя как знать... Ведь первоначально грифон символизировал сатану, завлекающего людские души в коварную ловушку. По другой версии грифон — это олицетворение могущества, власти, бдительности, быстроты и силы. Может быть, это и хотели подчеркнуть сотрудники ЦРУ, выбирая точку для закладки тайника?

Однако Плавину, идущему на выемку закладки, было не до античных изысков. Как настоящий шпион, он, прежде всею, исходил из прагматических интересов дела. Главное для него — быстро и незаметно изъять пачку из-под сигарет с секретным вложением. Но в данный момент сделать это было весьма проблематично. Пешеходный Банковский мост через канал Грибоедова—знаменитая ленинградская достопримечательность. Кроме него в Северной столице сохранились лишь два подвесных пешеходных мостика—Львиный и Почтамтский. Сам Банковский мост уже давно и по праву отнесен к произведениям строительного и художественного искусства и считается прекрасным местом для прогулок как у жителей города, так и гостей Ленинграда. К тому же рядом — Казанский собор и здание бывшего Ассигнационного банка. Четыре грифона венчали края моста, где довольно часто толкались туристы, фотографируясь на фоне крылатых чудовищ.

Плавин очень долго выжидал момент, пока вокруг не будет прохожих, затем быстро подошел к грифону и просунул руку глубоко между ног сказочного чудовища, пытаясь достать контейнер. «А чего это та там у него щупаешь?» — удивленно спросил неизвестно откуда взявшийся забулдыга, подозрительно глядя на Михаила. Ошарашенный его неожиданным появлением и «каверзным» вопросом, Плавин промямлил что-то нечленораздельное и, спрятав в карман сигаретную пачку с инструктивным письмом из ЦРУ, поспешил скрыться в ближайшем переулке. А озадаченный мужик еще долго смотрел ему вслед, явно заподозрив его в нетрадиционной сексуальной ориентации.

Но самой кошмарной была другая история. Очередной контейнер —небольшую керамическую трубку—сотрудники ЦРУ спрятали под жестяной подоконник дома, расположенного недалеко от детской площадки. Получив об этом информацию, чекисты выставили скрытый пост наружного наблюдения, ведь контейнер должен был пролежать почти двое суток, прежде чем его мог забрать Плавин.

Казалось, все шло гладко. Закладка была абсолютно незаметна с высоты роста взрослого человека, но... лежала как на ладони для любопытных взоров маленьких детей. Вот тут-то и началась головная бель. Малыши, возившиеся в соседней песочнице, раз пять вытаскивали секретный контейнер, чтобы поиграть с гладкой, не очень тяжелой и такой привлекательной на вид керамической трубкой. А разведчики «наружки» едва не поседели, проявляя недюжинные педагогические способности, чтобы, не вызывая шумного протеста малышей, по-тихому, забирать у них тайник и класть его на прежнее место. Одна из очередных акций по экспроприации шпионской закладки у четырехлетнего пацана вызвала с его стороны яростный отпор и бурную реакцию, сопровождаемую диким ревом и попыткой поколотить этим контейнером и оказавшейся под рукой детской лопаткой «плохого дядю», который непонятно почему решил забрать найденную игрушку. Лишь порция «эскимо» помогла сгладить ситуацию и успокоить малыша. Если бы американцы в этот момент вели скрытое контрнаблюдение за своим тайником, то всей многолетней операции пришел бы конец...

Но, не будем лукавить, случались казусы и с чекистами.

Получив как-то очередную открытку, Плавин осторожно отслоил кусочек лаковой красочной поверхности и вытряхнул на чистый лист лежащей перед ним на столе белой бумаги спрятанную в открытке микроточку. И вдруг, надо же такому случиться, сидевший рядом оперработник чихнул, не успев ни отвернуться, ни прикрыть рот рукой. Естественно, лежащей на бумаге былинки-микроточки как не бывало. Надо было видеть, как Плавин и оперработник, ползая на коленках, часами искали на полу микроточку, тщательно изучая каждый квадратный сантиметр паркета и лежащего на нем ковра. Поиски оказались безрезультатными. Скорее всего, секретная информация завалилась где-то между ворсинками ковра и лежит там до сих пор. Ситуацию спасла дублирующая микроточка с аналогичным содержанием, спрятанная американскими разведчиками в той же открытке.

Конечно, только сейчас, по прошествии нескольких лет, эти факты вызывают почти гомерический хохот у всех участников операции. Но в тог момент, когда происходили эти события, им было не до смеха.

Полностью выдерживая лилию поведения, связанную с «меркантильными наклонностями» исполнителя оперативного замысла, контрразведчики просто обязаны были довести игру до логического конца, чтобы не вызвать никаких подозрений у сотрудников ЦРУ в финале всей операции. Тем более американцы постоянно информировали Плавина о значительной денежной сумме, хранящейся на его счете в одном из американских банков. В Советском Союзе тем временем наступил пост-перестроечный период, люди стали чаще бывать за границей и как-то сразу ощутили превосходство зеленого доллара над уже начинавшим дервенеть рублем. Способствовали этому и послабления в Уголовном кодексе но поводу незаконных валютных операций.

В конце 1990 года Плавин в качестве туриста выезжает в Финляндию и там опускает в почтовый ящик посольства США заранее подготовленное письмо, где обусловил свою личную встречу с сотрудниками американской разведки на территории третьей страны.

На следующий год он выехал в Швецию и посетил посольство США. Здесь его уже ждали. С ним встретился представитель посольства по имени Питер и сотрудник ЦРУ Чарльз Левин. Разведчиков на сей раз интересовали вопросы политической ситуации в стране и, прежде всего, реакция населения на события, связанные с ГКЧП, последствиями «опереточного путча» и отношение россиян к Борису Ельцину. В конце визига были оговорены условия финансовых взаиморасчетов и назначена очередная встреча. Агенту были переданы три тысячи долларов и тысяча шведских крон.

Через год, опять же в Стокгольме, Плавин вновь встретился со своими кураторами из ЦРУ и получил от них еще десять тысяч долларов. Летом 1994 года — очередной контакт в Стокгольме с Питером. На конспиративной встрече в гостинице разведчик вручил ему еще 25 тысяч долларов и 12 тысяч крон.

Осенью следующею года Плавин приезжает в Финляндию, где на явку с ним выходит сотрудник ЦРУ по имени Жанна — тридцатилетняя голубоглазая дама, великолепно знающая русский и немецкий.

Эта встреча стала официальным завершением сотрудничества Плавина с ЦРУ По просьбе Жанны он подписывает на русском и английском языках уведомление о прекращении конспиративных контактов. «Я, Плавин Михаил Моисеевич, уведомлен в том, что Правительство Соединенных Штатов более не несет ответственности за проделанную мною для него (т.е. для правительства США) работу». Окончание секретного сотрудничества отмстили бутылкой финской водки и 25 тысячами долларов, переданными также под расписку теперь уже бывшему секретному агенту ЦРУ.

Как только обе расписки оказалась в руках Жанны, Плавин почувствовал, что все мосты между ним и американской разведкой, действительно сожжены. На его просьбу помочь ему побыстрее оформить «зеленую карту» для многоразовых поездок в США бывший американский конфидент получил вежливый, но твердый отказ. Потом, осознав всю нелепость ситуации, Жанна извинилась и предложила ему оформить документы обычным бюрократическим путем, категорически запретив каким-либо образом ссылаться в официальных инстанциях США на факт его долговременного секретного сотрудничества с ЦРУ. Соблюдая давно установившиеся джентльменские отношения, она сообщила бывшему конфиденту, что в США на его личном счете лежит еще 52 200 долларов, и для их перевода нужно открыть счет в одном из банков Хельсинки. На просьбу Плавина оформить именной вклад Жанна ответила, что теперь это его личные проблемы. На том и расстались.

Два дня Михаил Моисеевич искал в финской столице банк, где мог бы открыть личный счет гражданин России на условиях конфиденциальности. Это оказалось достаточно сложным делом. Наконец финансовые формальности были завершены, и на очередной встрече с Жанной он передал ей все реквизиты банковских счетов. В свою очередь она проинструктировала бывшего агента о том, что специально для него в течение нескольких месяцев еще будут действовать несколько подставных зарубежных почтовых адресов, куда при необходимости можно будет послать письмо или открытку с условным текстом.

Следующий год не принес никаких известий, если не считать двух уведомлений, свидетельствующих о том, что на его счет в хельсинкский банк дополнительно переведены 15 850, а через два месяца еще 16 500 долларов. Сотрудники ЦРУ оказались щедрыми ребятами. Но куда более ценным для Плавина был секретный приказ директора Федеральной службы безопасности России о награждении его знаком «Почетный сотрудник контрразведки». Этого высокого звания Михаил Моисеевич был удостоен «за заслуги но обеспечению государственной безопасности Российской Федерации в ходе оперативной игры против американской разведки по делу контрразведывательной операции «Шторм».

К очередной поездке за границу Плавин готовился особенно тщательно. И немудрено. Ему предстояло снять со своего счета и, практически контрабандой, привезти в Россию несколько десятков тысяч долларов. И дело-то вроде бы не хитрое, но изображать из себя живой сейф, набитый «зеленой» долларовой наличкой, было не очень приятно. К такому количеству денег могли придраться финские таможенники и поинтересоваться, откуда они взялись. Не исключались возможные провокации и со стороны бывших друзей из ЦРУ.

Чтобы расставить все точки над «i>, приехав в Финляндию, Плавин позвонил по известному ему телефону в Швецию и сообщил абоненту о своем приезде. Уже через день к нему в Хельсинки приехала Жанна. Встреча состоялась в номере гостиницы «Марски». Встретились, как старые знакомые. И тут новая неожиданность. Со словами: «Мы ценим вас как человека, который очень много сделал для нашей страны», Жанна вручила несколько ошарашенному Плавину еще 20 тысяч долларов, не обусловленные никакими договоренностями. Это была очередная премия за многолетний тайный труд на благо Соединенных Штатов Америки. При этом дама не забыла отобрать у него соответствующую расписку в получении денег. Здесь же она сообщила, что еще десять тысяч будут переведены на его банковский счет в ближайшее время.

Остаток вечера прошел в непринужденной беседе, а на следующий день слегка изумленный банковский служащий выдал русскому туристу шесть пачек стодолларовых купюр по пять тысяч в каждой упаковке. Вместе с полученным от Жанны гонораром бывший американский агент, а ныне «контрабандист-валютчик поневоле» вез через границу более 50 тысяч баксов. Слава богу, все обошлось благополучно.

—Михаил Моисеевичу профессиональные разведчики знают, что на деньги враждебной спецслужбы большого состояния не наживешь. Почему же по отношению к вам сотрудники ЦРУ проявили такую щедрость?

—Во-первых, это свидетельство их доверия. Во-вторых, они говорили, что предоставляемые мною сведения стоят в тысячи раз дороже. И, наконец, третье—это доказательство того, что нами была избрана правильная линия поведения и легенда осуществления всей операции.

— Извините за некорректный вопрос. Что вы сделали с этими деньгами?

— Как что? По акту сдал их сотрудникам контрразведки. А они должным образом оформили их получение и почти на всю сумму закупили высококлассное компьютерное оборудование, принтеры, сканеры и другую оргтехнику, укомплектовав ею свою службу. Если бы мои кураторы из ЦРУ узнали, на что были истрачены их деньги, наверное, позеленели бы от злости. Кстати, в июле 1998 года мне еще раз пришлось съездить в Финляндию и снять со своего счета последние десять тысяч долларов с набежавшими по вкладу процентами. Но с разведчиками из ЦРУ я больше не встречался.

—И последний вопрос Более тридцати лет назад вы дали согласие сотрудничать с представителями спецслужб одного государства, а завершили операцию уже в совершенно иной стране. И американцы из врагов стали чуть ли не союзниками... Вас это не смущает?

—Конечно, за треть века произошли огромные изменения и в стране, и в мире. Но для меня и для моих друзей в контрразведке не изменилось главное—осталось прежним (извините за несколько напыщенный тон) святое для каждого из нас понятие Родины — той страны, в которой все мы родились, и где живем сейчас. Поверьте, это не ложный пафос и не высокие слова. Это главный смысл моей жизни. А что касается тайной борьбы, то у спецслужб нет постоянных друзей или врагов, но у них всегда есть свои интересы...

Чтобы оценить истинное значение почти тридцати трех лет оперативной игры, обратимся к сухому и лаконичному языку секретных документов ФСБ России.

Вот выдержка из итоговой справки по реализованной оперативной игре.

«В результате проведения контрразведывательной операции выявлено:

— 26 сотрудников Центрального разведывательного управления США, участвовавших в агентурных акциях;

— 36 тайниковых мест для закладки контейнеров, из которых 28 в Санкт-Петербурге (Ленинграде) и 8 в Москве. При этом исполнителем оперативного замысла изъято: в Ленинграде — 10, в Москве — 4 контейнера;

— сотрудниками ЦРУ обработано 7 тайников в Ленинграде, 1 в Москве;

— резидентурами разведки США подобрано 5 мест для выброса контейнеров и одно место для осуществления моментальной передачи крупногабаритного контейнера.

В целях постановки сигнальных (графических) меток об обработке тайников, готовности к приему или передаче информации через тайники, получения радиограмм, подтверждения проходимости передач радиоцентра сотрудниками посольской резидентуры подобраны 33 места в Ленинграде и 4 в Москве.

Для подготовки сведений, интересующих американские спецслужбы, разведкой США через тайники агенту передано 3 вида фотопленок для нанесения тайнописи; 2 фотоаппарата, закамуфлированных под ингаляторы; 2 флакона с жидкостью для проявления тайнописи разведки; 6 шифрблокнотов для зашифровки и расшифровки агентурных сообщений; электронный прибор для преодоления радиопомех в эфире.

От американской разведки получено 38 подставных адресов на территории США, 29 специально подготовленных открыток для нанесения фототайнописи на подставные адреса в Греции, Австрии, Италии, Японии, Швейцарии, Норвегии.

В адрес своего агента американская разведка направила но почтовому каналу 13 писем с фототайнописью и 2 письма с тайнописью, проявляемой в воде.

На подставные адреса американской разведки исполнителем оперативного замысла отправлено 43 открытки с фототайнописью, одна опущена в почтовый ящик посольства США в Хельсинки.

За период с 1966 по 1998 год сотрудниками американской разведки проведено личных встреч с агентом:

— в Бельгии — 6;

— в Швеции — 6;

— в Финляндии — 5;

—в Ленинграде — 1 (моментальная передача в машину габаритного контейнера).

Вознаграждение, полученное исполнителем оперативного замысла за передачу информации и сотрудничество с американскими спецслужбами:

— в процессе личных встреч в Бельгии в 1966 году—2200 рублей;

—во время тайниковых операций—51 300 рублей (в те годы официальный курс доллара составлял 60—80 копеек за один рубль. —Авт.)

— в процессе личных встреч в Стокгольме — 38 000 долларов;

— в процессе личных встреч в Хельсинки — 45 000 долларов;

— через финский банк — 42 000 долларов.

В ходе проведения операции через сотрудников американских спецслужб до политического и военного руководства США были доведены материалы дезинформационного характера о состоянии и перспективах проводимых нашей страной научно-технических и военных разработок в области ракетных вооружений стратегического назначения. Это позволило на длительный период скрыть от США действительный характер проводимых в данной области работ; сковать их разведывательную деятельность по добыванию информации, касающейся особо защищаемой проблемы, а также способствовать заключению с США выгодных для нашей страны международных договоров в области ракетно-ядерного вооружения.

За период сотрудничества с органами государственной безопасности исполнитель оперативного замысла Плавин Михаил Моисеевич, участвующий в контрразведывательной операции, награжден орденом Красной Звезды (июль 1976 года) орденом Трудового Красного Знамени (август 1986 года) знаком «Почетный сотрудник КГБ СССР», грамотой председателя КГБ СССР, неоднократно поощрялся денежными вознаграждениями.

Листая последние страницы этого многотомного дела оперативной игры советской контрразведки с Центральным разведывательным управлением США, я обратил внимание на одну короткую, но, на мой взгляд, весьма показательную и значимую резолюцию, которая подвела итог всей многолетней работе: «Материалы оперативной игры “Шторм” хранить вечно».